Грим

Каюр 2082

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДОЗНАНИЕ

Каждый мертвец, по-видимому, где-то всё ещё жив.

(Фернандо Песоа)

- Представиться? Да зачем тебе? Что за каприз? Ну, если настаиваешь, изволь. - Человечек, похожий на гнома, вынул откуда-то из-под стола несколько пластиковых удостоверений. - Вот это хотя бы: Соловьев Соловей Василискович. Дознаватель первого класса. Бляха номер 1466. Устроит такое? Или: Соловейчик Мурат Алиевич, служба порядка, генерал-майор. У меня их куча, и все неподдельные. - Он их сбросил туда, откуда достал. - Я же не спрашиваю кто ты такой. Сам знаю: Торопецкий Андрей Борисович. Он же Кощей, он же Каюр, он же Грим, Ходя, Тыр, ну и так далее. В первой жизни - Григорьев Иван Михайлович, графоман и сочинитель историй. Год рождения - тысяча девятьсот шестидесятый. В две тысячи тридцать втором - экспериментальная пролонгация в подпольной шарашке Матренин Двор. Потом были еще и еще. Одна из них, вполне легальная, в пятьдесят шестом: убит в стычке с монахами. Месяцем позже - снова убит. На этот раз в драке со своим сослуживцем. В том же году от специальной службы отставлен. Кроме того, в период с пятьдесят шестого по нынешний совершил еще четырнадцать ходок. Из одной из них ты только-только вернулся - и это был явный криминальный трип. Так? Зови меня Мункар, а его Накир, - оборвал биографию следователь. - Есть такие ангелы смерти.

Еще минуту назад никакого Накира в кабинете не было. Он явился неслышно, как и присуще ангелам, которые почти что бесплотны и обитают вдали от мира сего. Только ангел смерти вздымает меч, а руки этого были праздны. Выйдя из-за моей спины, он встал у края стола и уставился на меня в упор с преувеличенной полицейской внимательностью: он откровенно валял дурака.

Мункар же глядел на меня с презрительным превосходством. Так смотрят стражи правопорядка на шпионов и прощелыг в старинном кино. Заурядное заблуждение всякого, причастного тайной полиции: мол, раз уж я кое-что о тебе знаю, значит, ты всецело в моих руках. Спешу разуверить этого и последующих биографов: кто владеет информацией обо мне, тот отнюдь не владеет мной. Более того: информация инфицирована, правда перетасована с правдоподобием, многое мной же выдумано и пущено в оборот, а я и не такого о себе наплету. Атавизм, пережиток профессии. В первой жизни я действительно фантастические рассказы писал.

Во-первых, такого прозвища, как Кощей, у меня никогда не было. Хотя то, что он Кощея упомянул, указывало на определенные обстоятельства. Во-вторых, шарашка во время моего заточения на Силикатном была не вполне подпольной. Я бы не стал доверчиво полагаться на архивы депо. Хотя кое в чем гномоподобный был близок к истине. Я же об этих двоих совсем ничего не знал: идентификаторы на территории Департамента блокируются. Аттестация соловьями и ангелами не в счет.

Накир вновь спрятался за моей спиной. Мункар же всё смотрел, а я всё молчал - не столько тактично, сколько из тактических соображений. Не исключено, полагал я, что тут-то и начинается история моих бедствий.

Дело в том, что визы я не помнил совсем. Я не помнил, как был убит и что моему убийству предшествовало. Целый кусок исчез из памяти, словно выдрали последние страницы последней главы, на которых записано самое интересное. Такого раньше со мной не случалось, и это меня беспокоило. Причина могла быть медицинская либо техническая. Реаниматоры выражали надежду, что все восстановится. Однако пока не восстановилось, эти двое могут вешать на меня все, что им вздумается. И возразить мне им нечего. Разве что сослаться на ретроградную амнезию - мой официальный диагноз моим дознавателям наверняка стал известен раньше, чем мне. Реанимационная комиссия в таких случаях информирует депо раньше, чем пациент покидает продленку.

Более того, умирать я не планировал. Может, был другой план, в который меня не посвятили? Клиенты согласились на отходняк без эскорта. А потом - передумали и взяли меня с собой? Такое случалось, но не со мной. Воспользовались тем, что не было со мной догонщика?

Повестку мне вручил портье нынешним утром. Утро было ртутного цвета, готовился пойти снег. Вызывали меня на десять часов сего дня. Я не ожидал такой срочности. Обычно давали оклематься денек-другой, прежде чем таскать по инстанциям. Я только вечером вернулся из лазарета.

Повода увильнуть от визита в депо у меня не было. Моя машина осталась гнить на краю Хованских болот. Я вызвал такси, хотя испытывал отвращение к этому виду транспорта. Таксист всю дорогу ёрзал и что-то бубнил, не к месту вставляя немецкие слова и целые фразы.

С проспекта он свернул в короткий глухой тупик.

- Подождать? - по-русски спросил он.

- Можешь и не дождаться, - сказал я.

- Дождусь, натюрлих, - обнадежил таксист.

Департамент Демографии занимал все четырнадцать этажей. Разумеется, не всё всесильное ведомство размещалось здесь, слуги его множились, как бактерии в благоприятной среде, и все больше площадей под себя требовали. Это было то отделение, к которому я был приписан, состоял на учете за мои грехи, так что мне здесь приходилось бывать.

- Девятый этаж, - сказал дежурный.

Девятый и десятый занимала демографическая полиция. Открылись двери лифта. Вызвавший его мужчина рассеянно - как показалось - пропустил меня вперед и вошел сам.

Внешность этого человека была прелюбопытная. Такие инаковыглядящие уже практически не встречаются. Рост у него, во-первых, был небольшой, к тому же, он сильно сутулился. А во-вторых - возраст. Его тело выглядело лет на шестьдесят. Причем левая часть лица казалась заметно старее правой, словно присущая человеку асимметрия мозга отразилась в асимметрии его лица. На лбу выделялись несколько продольных морщин, над переносицей - глубокая поперечная. Большой хрящеватый нос нависал над губой, щеки были в красных точках и пятнах, словно истерзанные бритьем. Он мне напомнил гнома из детской сказки.

Подобное старение могло быть вызвано искусственно - ради некой патины, придававшей своеобразный шик тем, кому хватало решимости так себя исказить. А могло быть вызвано органической неполадкой. У меня самого веко немного дергалось.

А может, присущее этому гному коварство, подумал я, исказило его внешний облик? Я был, конечно, знаком с высказываниями доктора Пантелеева - о влиянии внутреннего мира человека на его внешний вид. Ныне каждому очевидно, что с переменой тела не меняется мимика и жестикуляция, пристрастия и привычки, пороки и склонности. Но кроме того сознание фатальным образом деформирует тело в соответствии с собственной сущностью. В прежнее время, когда человек довольствовался той плотью, коей его природа одаривала, это не было столь очевидно. Но сейчас, когда индивидуум сам выбирает себе формы и норовит отхватить попритязательней, он с течением времени замечет, что его наружность изменяется одним присущим ему и только ему образом. Словно тело приноравливалось к уму. Вообще, тема интересная, если ее развить. Идеальное реализует себя в реале в том числе и таким образом. Это явление - когда внешность приобретает черты личности, проявляет себя в материи - мой терапевт называл объективацией.

С Пантелеевым я расстался буквально вчера. А что касается моего спутника, то ему давно пора подумать о перевоплощении.

Вдобавок ко всему его лицо вдруг исказила болезненная и очевидно непроизвольная гримаса. Я поспешно отвел глаза.

Лифт остановился, мы прошли коридором, я - несколько приотстав. У одной из дверей служащий остановился.

- В девятьсот одиннадцатый? - спросил он.

Я кивнул. Он тоже кивнул и распахнул дверь:

- Входи. Посудачим. Есть предмет и предикаты к нему.

Кабинет был выполнен в серых тонах. Почему-то в государственных учреждениях с некоторых пор стал преобладать серый цвет. Часть помещения занимали два стола с соответствующим офисным обеспечением. За тот, что побольше, уселся Мункар. Мне он предложил занять место напротив. Стены были абсолютно голые, если не считать часов и календаря с осенним пейзажем. Часы на восемь минут спешили. Крышу дома напротив устилал снег. Где-то внизу поджидал таксист. Накир, как я уже упоминал, появился позже.

В отличие от соангела, он выглядел обыкновенно, то есть лет на тридцать, без претензий на оригинальность в возрасте и росте, как и все мы, как я. Он предпочел прохаживаться по кабинету, меняя места, не задерживаясь подолгу на одном. Кабинет был чересчур просторный для двоих дознавателей, что как бы подчеркивало демографические проблемы страны, по ведомству которых эти служащие проходили. Так что места для его пробежек было достаточно. Мне он показался не таким суровым, как этот 'Мункар'.

- Итак, Андрей... э-э...? Или просто - Каюр? Это удобно, - сказал Накир. - Псевдоним не расходится с профессиональной деятельностью. Я знал токаря, у него и кличка Токарь была. Итак, дело ? 117 дробь 32.

- Поясняю, - сказал Мункар, взяв в руки тощую папочку. - Под сто семнадцатым номером у нас ты проходишь. А тридцать два - такое по счету дело у нас к тебе.

- Трагедия в трёх трупах, - обозначил мое 'дело' Накир. - Действие первое, оно же последнее.

- И вкратце оно таково. - Мункар раскрыл папку.

- Можно я изложу? - перебил начальство Накир и, не дожидаясь его одобрения, изложил. - Двенадцатого ноября сего две тысячи восемьдесят восьмого вы сопровождали двоих ребят на Хованское болото с целью обеспечить им путешествие в мир иной. Или на вашем сленге, позаимствованном от наркоманов - трип. К несчастью для вашего предприятия по трассе в город возвращался полицейский патруль, он и заметил спрятанную в кустах машину, а чуть позже, спешившись и по гати углубившись в камыши - и трипаков, готовившихся устроить между собой дуэль. У ребяток было в руках по оружию. Ребятки с перепугу открыли огонь. В результате чего тяжко ранен один патрульный сержант и весьма обижен его напарник. Парень стрелял в упор из положения лежа, когда сержант собирался его вязать. Оружие довольно убойное, у сержанта разворочен кишечник, так что тело пришлось пристрелить. Сержанту, можно сказать, до смерти повезло - в ваших понятиях о везении: конкретный трип при исполнении служебных обязанностей, легальный летальный исход за государственный счет. За государство же умереть можно и нужно. Выйдя из лазарета, он дал подробные показания. Его невредимый напарник оказался более скуп на слова, но показания обоих совпадают детально. Этот напарник, преисполнившись негодования, одного стрелка пристрелил, а другого сохранил в целости. Вас, к сожалению, тоже не удалось взять живым. А то привлекли бы по горячим следам, не дожидаясь светлого воскресения.

Мне пришлось возразить:

- Выходит, я и сам лицо пострадавшее. Если полицейские и воры перестреляли друг друга, то я-то при чем?

- Даже если на этот раз ты не успел никого убить, этот гиньоль не сойдет тебе с рук. Потерпевший Павлов, на твою беду, генфень. В данном случае достаточно доказать намерение, - припугнул Мункар. - И докажу. Не такие орехи раскалывал, - усугубил угрозу щелкунчик.

Разумеется, тому, что тело Павлова - естественного происхождения и опекаемо Генофондом, я не поверил. Может, он и не отпетый лазарь, но ходки у него были. Инициации на лице написаны. Наличие смертного опыта глаза выдают.

- Вся мера и мерзость ответственности ляжет на вас, - добавил Накир.

Эти двое, следователь и подследок, прекрасно дополняли друг друга.

Я не сомневался, что нашим скорым и строгим органам состряпать дело о намерении на убийство ничего не стоит. Но с другой стороны, если б хотели привлечь, то давно б привлекли. За мной много чего числится. О чем мне тут же напомнил Мункар.

- А полтора десятка собственных реинсталляций? А ущерб от умерщвлений других лиц? Мы даже не про всех знаем, - признался он. - Ты слишком дорого бюджету обходишься. Надеюсь, что правосудию наконец-то хватит решимости, а государству возможностей, чтоб обеспечить твоей личности несокрушимый носитель. Чтоб не брали тебя ни пуля, ни яд, ни природные катаклизмы. Чтоб сам себя не убил. Например, механизм из сверхпрочного материала - ковырять реголит на обратной стороне луны, пока не рассчитаешься с налогоплательщиками до копеечки. Счет к тебе, как к наиболее продвинутому каюру, особо велик.

- Самые приятные похвалы - незаслуженные, - попытался отпереться я, внутренне сознавая, что заслуживаю с точки зрения закона отнюдь не похвал. - Что касается несокрушимых носителей, то я бы поопасался. А вдруг подобный механизм, да еще во главе со мной, сбесится? Как на него управу найти? Уничтожить вместе с луной?

- Прервемся, - сказал Мункар. - У меня режим. А ты и так на восемь минут опоздал.

- По вашим часам только стрелки забивать, - возразил я.

- Да что время, если смерти нет? - сказал Накир. - С нами позавтракаете?

- Уже вкусил, - сказал я, спиной почувствовав, что приоткрылась дверь.

- Ну что там чашка с чаем? - спросил Мункар, глядя поверх меня.

- Нести? - Голос принадлежал женщине.

Накир бросился помогать, Мункар уставился в бумаги, время тянулось тягостно, озвученное тиканьем торопливых стенных часов.

То, что болотные трупы на меня не повесили - хороший симптом. А могли, учитывая мое беспамятство.

На столе появились чайничек, каких я давно не видел: белый, разрисованный 'под китай', настоящий фарфор. Вазочка для печенья была от другого сервиза. Женщина, что всё это подала, обернулась, взглянула на меня с любопытством и улыбнулась - я это отметил - отдельно и иначе, чем этим двоим. Тщательно продуманными чертами лица она походила на блондинок из фильмов столетней или даже более ранней давности, сексуальней которых, по моему мнению, невозможно вообразить. Только теперь я понял, что и Мункар мне напомнил какого-то стариннейшего актера примерно тех же годов. Эта неявная принадлежность одному прошлому объединяла их - словно в одном допотопном фильме снялись. Платье, что было на ней, представляло собой вариант деповской униформы. Не очень облегало фигуру, но очень подчеркивало.

Накир выставил на стол чашки, их было четыре, собранных с бору по сосенке.

- Тело-то, тело! - наклонился он к моему уху. - Обратил? Что ты ее глазами хаваешь, ты ее горстями хватай! - И показал, как.

Женщина от него отмахнулась. Накир не смутился. Мункар нахмурился. Слишком хороша, чтобы быть натуральной, подумал я. Такое тело не достается случайно - рождением, сочетанием генов, половым отбором, смешением рас. Над таким долго работают: моделируют, придирчиво отбирают линии и черты. У иных пристрастных к себе особ половина текущей жизни уходит на это, чтобы лишь в следующей задуманное воплотить - согласно собственным представлениям о себе и своей привлекательности.

Очевидно, эта особа знала о чарах такое, что прочему женскому полу только предстояло открыть. Словно проникла в тайну женственности дальше других. Словно сама была этой тайной. Ее дух вкупе с опытом прошедших жизней обнаруживал себя в каждой черте, каждом движении. В ее лице и фигуре заключалось такое, что влекло к ней больше, а вернее сказать - иначе, чем к просто красивым женщинам. Не томление плоти, не эротический путч, не рядовой и периодический зуд, который накатывает на любого мужчину. Это отстояло несколько в стороне от конкретного и прямолинейного варианта чувственности, с которым мы обыкновенно сталкиваемся. Это было влечение иного рода. Которое можно утолить только полным слиянием с этаким существом. Наверное, многие годы, а может и все сто, воспитывала, вырабатывала, создавала, выстраивала свою внутреннюю эротическую гармонию - подмечая, заимствуя, воруя, придумывая, примеривая на себя. Собирая по черточке, по штришку. Развивая и умножая дары. И вот душа осияла тело, одухотворила его. То есть, возвращаясь к теории Соломона Аркадьевича: хорошо приношенное тело 'бессознательно' вбирает в себя черты личности. Поистине нет пределов для совершенствования, если жизнь вечна, подумал я.

Дознаватели были не столь впечатлительны. Им она примелькалась. А может, на мне сказывался продолжительный карантин.

- Маньяков, словно магнитом, манит, - говорил между тем Накир, в то время как я пытался избавиться от наваждения. - Со страшной силой, неудержимо почти. У нас восемь нераскрытых убийств этой женщины. Три ее трупа так и не были найдены. Говорят, что при жизни были не менее хороши. Наверное, сексуальная аура вместе с личностью мигрирует из тела в тело, как вы считаете? Пришлось устраивать ее секретаршей, чтоб все время была на виду. Живет на складе улик. Да вы не ерзайте. Может, к табуретке вас приторочить? Как того Одиссея к мачте, чтоб не кинулся на сирен. - Он немного понаблюдал, как женщина наполняет чашки. - Я б и сам кинулся, да не позволяет полицейское целомудрие. Однако двигайте ближе свою табуреточку. Не бойтесь, она не привинчена. Чай будем пить, а то - ничего не евши, ничего не пивши, ничего никому не скажу.

Его словесная живость плохо сочеталась с чеканными чертами лица, холодными в своей арийской надменности. Подвижность, с какой он сновал, меняя места и позы, жестикулировал, сопровождая свои никчемные речи, подошла бы комику немого кино, но не этому телу.

Не то Мункар. Он как уселся на свой стул, так и прилип к нему. Тем не менее, было в его сидении нечто зловещее. В его уродливости - свой смысл. Иногда специально выбирают себе лицо простака или мудреца или сатира. Не обинуясь, напяливают личины, скопированные с известных в прошлом людей. И даже заимствуют черты от различных особей. Люди скрытные пользуются такой возможностью всяко. В профиль - например, Грибоедов, анфас - Наполеон. Или придумывают себе такое, что далеко отстоит от истинных интересов, специфики службы и внутреннего мира самой личности. Иногда это связано с профессией: политик, жулик, шпион. Или как в нашем случае - сотрудник депо.

Резон в этом есть. Мы еще не вполне подстроились под обстоятельства жизни в бесконечно долгом континууме времени, и человек с архетипическими чертами лица подсознательно внушает мысль о его мудрости или свирепости, умственном превосходстве и жизненном опыте, что в профессии дознавателя далеко не лишнее. Не исключено, что Мункар выбрал внешность стареющего сатира сознательно. Теперь, когда я знал его призвание и профессию, к моим первым догадкам в лифте я мог добавить и эту.

Впрочем, я могу и обманываться на его счет. Возможно, душе его кротость присуща и рано или поздно проступит на некрасивом лице. Вы еще моего Джуса не видели.

Дознаватель склонился над бумагами, что-то высматривая. Я перенес внимание на более красивый носитель. Тем более, что женщина обратилась ко мне.

- Они меня Сусанной зовут, зовите и вы, - сказала она. - На самом деле он все наврал про меня. Я тут девушка на побегушках. Обеспечение печеньем, чаем потчеванье. Пиво, сухарики в конце дня. Поддерживаю имидж, привлекаю клиентов к нашему заведению. Возбуждаю, раскручиваю на разговор. - Говоря это, она то и дело взглядывала на меня. - Я здесь с тех самых пор, как ввели мораторий на смертную жизнь. То есть в убойном отделе депо - самая старослужащая.

- Наша святыня, - вставил Накир, - бабушка ППЖ. Плесни и мне, старушка.

- А вам? Покрепче?

Я кивнул. Допрос становился странным, выбивался из ряда других. С чаепитием и такими женщинами меня еще не допрашивали.

- Да, взбодри его. - Мункар отхлебнул из своей голубой чашки. - А то он что-то вялый совсем.

Когда что-то идет странно, надо прислушаться. Сделаться осторожней. Не исключено, что происходящее искажено нечуждым вмешательством.

- Не стесняйтесь, налегайте на наши гостеприимства, налетайте на них, - суетился Накир. - Прошу прощенья, но у нас скудный бюджет. В отличие от бюджета раскрученного каюра, каковым, без сомнения, являетесь вы.

- Пользуетесь спросом на рынке убийств? - тихо спросила Сусанна.

Накир ухмыльнулся.

- Да он последние сорок лет не убийством не промышлял. То солдат, то каюр. Тоже своего рода мономания.

- Не ответите даме, как того требуют вопросы взаимной вежливости? - сказал Мункар, глядя, однако, мимо меня на Сусанну - у нее лилось через край, вокруг моей чашки расползалась лужица.

Будет спрос, буду и я. К своим противозаконным занятиям я относился не столь негативно, считая их чем-то средним меж деятельностью туроператора и психотерапевта с элементами шоу-бизнеса и плутовства.

- Нет, ничего. Вопрос риторический. Можете не отвечать, - сказала Сусанна. - Ах, извините. Всю заварку на вас извела.

Она принялась собирать лужу салфетками.

- Воспользуюсь вашим отводом, - сказал я, - промолчу.

- А зря, - сказал Накир. - Она интересная собеседница. Видите ли, работа у нас требует умственной изощренности. А личная жизнь в одиночестве - умения постоять за себя. Особенно с тех пор как ее оставил восемнадцатый муж. Есть в ней все-таки такое, что мужей и маньяков притягивает. Вас не притягивает? Супружеские соображения не приходят на ум? Кто-нибудь другой, наделенный дерзостью, уже сделал бы ей предложение и ушел от ответственности перед нами - мы своих и сами не обижаем, и в обиду никому не даем.

Что из того, что обделены чадородием? Снабжены вожделением, и то хорошо. Возьмете андроида на воспитание. Нет, вы взгляните: столь ярко выраженная женщина ужель не прельстит? С такими-то характеристиками. Вот только пойдет ли сама? Ведь с другой стороны, хорошее дело браком не назовут.

- Я ценю ваше остроумие как интеллектуальный продукт, - сухо произнес я. - Однако такое я уже неоднократно слышал. Продукт протух, удивляюсь, как вы не заметили.

- Свои шутки не пахнут, - буркнул Мункар, не одобрявший, по-видимому, шутовства.

- Да, действительно, - сказала Сусанна. - Эта шутка стара давно. Без юмора ты краше, дружок.

- И все же я не могу от него совсем отказаться, - сказал Накир. - А вернее, отделаться не могу. И, как говорит мой психоаналитик, нечего психовать. Как же можно без юмора? Вы еще Сусанну не слышали. Ах, нет, не отдам я ее за вас. Ей только хуже с этими мужьями. Не умоляйте и не подмигивайте.

Но я подмигнул. Вопреки своему намерению оставаться неженатым вечно. Ничего не мог с собой поделать: нервное. Мункар к моему ужасу в ответ скорчил такую рожу, что хоть под стол ныряй, гораздо кривее той, что я видел в лифте. У него та же беда, догадался я, только в более запущенной форме. Я так растерялся, что подмигнул еще. Он не заставил ждать с ответной гримасой. Так мы - через стол друг от друга - гримасничали с минуту. Накир за это короткое время в спазмах смеха до икоты дошел, я думал, у него дыхание кончится. Сусанна ('Я вам свеженького заварю!') крупными шагами устремилась к двери.

Прочие телесные недостатки в лазарете мне устранили. Мой куратор сказал, что и это пройдет. Оставалось положиться на это Соломоново утверждение. И действительно, последнюю неделю тик беспокоил реже, так что я даже почти забыл о нем. Вначале же левое веко вообще не открывалось.

Раньше, в первый порубежный период, те или иные физические неполадки случались чаще. Я помню дикие головные боли в одно из своих воскресений. Сладить с ними врачам удалось далеко не сразу. Бывало - к счастью, не со мной - и такое: ступор, обмороки, вспышки агрессивности, светобоязни, внезапная слезливость, неконтролируемое и обильнейшее слюноотделение. Онемение конечностей, дрожание рук. Остановки дыхания, сердца, скачки давления и прочие нарушения гомеостаза. Опухоли, паразитов и не такие уж редкие атавизмы (хвост, шерсть) удаляли еще на пустом теле.

Подобные неполадки случались из-за несовершенства телопроизводства. Труднее обстояло с психическими изъянами, связанными с помехами и потерями трафика, искажениями при приеме, хранении и передаче эмитированной информации. Такие бывали необратимы. Да и соматические расстройства в иных случаях могли быть вызваны подобными дефицитами, не всё в процессе притирки души к телу проходило гладко. Тот же тик, черт бы его побрал.

Впрочем, сейчас с этим обстоит гораздо лучше, чем даже год или два назад.

Не исключено, что и старение, и истерический тик Мункара вызваны не выявленным сразу по воплощении расстройством. В дополнение к предыдущим версиям я присовокупил и эту.

Сусанна вернулась, еще более похорошев.

- Прошу прощения, - сказал Накир, подавив приступ смешливости. - Но вы будто о чем-то своем перемигиваетесь. Словно из совместного трипа вернулись и делитесь впечатлениями прямо при нас. Причем, судя по всему, ваш вояж, товарищ ген... э-э-э... Геннадий Петрович, был не очень удачный.

Мункар, казалось, не обратил на него внимания.

- Ах, разве могут быть трипы совместные, - сказала Сусанна. Из носика чайника опять лилось. Теперь на пол.- Каждому открывается что-то своё.

- Тебе что, ни разу не ассистировали? - спросил Накир.

- Ассистировали. Но ассистент сразу куда-нибудь пропадал. И я оставалась одна, наедине с невыразимым нечто. Я вообще считаю, - продолжала Сусанна, - что так называемый загробный мир у каждого индивидуален. Я его называю Бубль-Гум.

- Как? - переспросил Никир, оставив открытым рот и готовясь вновь покатиться со смеху.

- Бубль-Гум, - не смущаясь его насмешливостью повторила Сусанна. - Душа выходит с последним дыханием, и этот последний выдох образует пространство будущего обитания души - так надувают жевательную резинку. И эта сфера включает всё, чем успел запастить при жизни - исключая недвижимость, разумеется, и прочее материальное вещество. Моё я, существуя как тело, подготавливает почву для существования в ином мире, ну и конечно фонд подсознания в этом участвует. Каждый при этой жизни сам творит свой будущий мир...Он у меня такой... такой... Жаль, что эта тема в этих стенах запретная, а то б я рассказала вам.

- Ничего-ничего, говори, - поощрил ее Накир. - Можно и отпереть, пока чай пьём. Тем более, что тут консультант присутствует. Вот мне, например, избушка на курьих ножках часто встречается. Мол, захожу я в нее, а там... Там - в зависимости от обстоятельств, при которых на тот свет отправился.

Я насторожился. Избушка и мне неоднократно являлась. Этот навязчивый архетип и в моих снах, и в трипах, да и в текстах присутствует. Кстати, мне не нравится термин 'трип'. Предпочитаю: прогулка, променад, выход.

Но этот, Накир... Надо к нему присмотреться, решил я.

- А мне, - сказала Сусанна, - полет - падение - взлет, и невесомые, неземные эротические ощущения. Нет, что вы, чувственное ни в какое сравнение с этим не идет. Словно не только тела, но и души сливаются. Кто такое испытал, тому до лампочки унылое земное соитие. Поэтому не дождетесь от меня никогда.

Для многих расставание с телом сродни оргазму. И вообще, все это как-то связано: секс и смерть. Возможно, подумал я, она свою ауру оттуда заимствовала.

- И кто же счастливчик? - спросил Накир.

- Не знаю. Да и не важно. Я даже боюсь открыть глаза. Да и нет там ничего, чего или кого во мне раньше не было.

- То есть, имя ему - Бубль-Гум. Или, как говорит мой друг Платон: всё вертится вокруг царя своего, - сказал Накир вполне серьезно.

Мункар сказал:

- Этот Бубль-Гум с его глюками - нечаянный и вовсе ненужный всплеск нейронной активности, спровоцированный смертью. Подобно тому, как последние судороги сотрясают тело, перед тем как ему обратиться в труп. Смерть последним касанием активирует группы нейронов, хранящих воспоминания, размещенные в разных отсеках и на разных уровнях памяти, выделяя видения, образуя прощальные мыслеформы, нарезая эгоцентрические круги вокруг вашего я, которые чип принимает и ретранслирует. - Употребив чай, он поубавил суровости, что нередко бывает даже с людьми, облеченными полномочиями, когда обстановка становится менее официальной. А произнося эту тираду, он даже из чашки плеснул, жестикулируя ею. - Угасающее сознание и есть субстрат для подобных видений. Это сродни гипнагогическим галлюцинациям, которые, бывает, и здравому уму являются в просоночном состоянии - перед засыпанием или сразу по пробуждении. И за пределом ничего, кроме этих бесов из бессознательного, нет. Ну скажите на милость, если это интерпретировать как прогулку по элизейским полям, то как может чип обнаружить, а база зафиксировать выход из тела? Она фиксирует деятельность мозга. Значит, ваши глюки, или, как вы их называете, визы - деятельность мозга. Коли есть процесс, значит, есть и процессор, в котором происходит этот процесс, - заключил он и взглядом потребовал от Сусанны еще чаю.

- А еще говорят - но это, конечно, вранье, и эти слухи пущены разработчиками - что визы внедрены в чипы, то есть видения изначально запрограммированы, - сказал Накир. - Вы верите? ('Чепуха. А главное - зачем?' - пробормотал Мункар). А еще совсем наоборот говорят, что делают чипы с фильтрами, но блокировать визы полностью не получается. Они тоньше и юрче любой защиты, и легче проникают в мозг, а затем в базу, чем даже реальность. А еще - могут быть помехи при трафике, они-то и создают иллюзию трипа по воплощении.

- Система трафика, конечно, всё еще не так совершенна, чтобы полностью исключить помехи и потери, - сказал Мункар. - И не только при трансляции и фиксации в базе, но и при инсталляции обратно в мозг. Это еще один аргумент против твоей деятельности, Торопецкий. Против трипов вообще. Не стоит уходить из жизни без крайней необходимости. Прежде нужно строго подумать: ту дай ор нот ту дай?

С английским у него было примерно то же, что у таксиста с немецким. Интересно, дождется ли он меня? Или меня отсюда прямо в подвал уведут?

- Один фантаст написал, - сказал Накир, при этом взглянув на меня, - что тот свет - искусная симуляция, покруче потемкинских деревень. Которая подхватывает ваше издыхающее Я с целью дальнейшего воздаяния. То есть рай, ад - и вправду есть, но искусственно созданные. И попадают туда по заслугам. Подхваченное симуляцией умирающее сознание отправляется по назначению.

Такой рассказ в моей творческой биографии действительно был.

- Однако неотвратимость воздаяния матрицы 'Тот свет' не так уж неотвратима, - продолжал Накир. - Есть лазейки в программе, которыми вы, каюры, искусно пользуетесь, чтоб отмазать ваших клиентов.

- А вы им вообще не даете на тот свет попасть, - сказал я. - Укрываете от правосудия.

- Да, воскрешение этому препятствует, вырывая его обратно сюда. Как вы считаете, патрон, это справедливо?

- Моя интуиция мне подсказывает, что мир сложнее, или если хотите, проще, чем все эти байки о матрицах. Если и есть потустороннее - то это нечто другое. - Он замер и даже закрыл глаза, чтобы полнее представить потустороннее. Чашку поставил на стол. - Небытие - небытие - небытие, - забормотал он, водя руками параллельно столу, - всплеск памяти, - соответствующий всплеск рук, - потом что-нибудь случайное и незначительное: фраза из состоявшегося или подслушанного некогда разговора, или квадрат аккордов из 'Роллинг Стоунз', или скрежет металла, взвизг пилы и опять: небытие - небытие - всплеск: визуальный фрагмент из детства, или фильма - небытие - небытие - опять всплеск и так далее. Если бы я был кинематографистом, я бы изобразил это как черный квадрат экрана, на фоне которого с промежутками в вечность и происходят подобные вспышки. И все это я бы аранжировал тиканьем часиков. И паузы между всплесками все дольше. И однажды остается только черный квадрат и тиканье. А потом и тиканье прекращается. А потом и квадрат исчезает. И уже нет ничего - ни тебя, ни вселенной, ни ее Творца. Вот так, скучая каждый на свой лад, мы и проводим вечность, - резюмировал он.

Этот человек, как оказалось, обладал незаурядным воображением. И артистизмом, я это принял к сведению. Впечатление ему удалось произвести. Мы приуныли перед созданной им перспективой, отметив ее минутой молчания. Особенно меня впечатлил Мик Джаггер с его голосом рассерженного козла. Роллинг Стоунз я с предалекой юности терпеть не могу. Да, это была бы отвратительная вечность.

- Вы и по этой жизни такой же скучный, - сказала, наконец, Сусанна, и я вдруг увидел, что Мункар похож на понурую птицу, склонившую клюв над столешницей, а не на властелина моей судьбы.

- А разве иначе? - сказал он.

- Ах, что вы. Всё с точностью наоборот. Словно секс свыше. Секс, секс, секс, - сказала она с воодушевлением, как будто этим словом заклинала тот свет, ограждая себя от Мункаровых наваждений. - И это такое блаженство, жаль, что туда часто нельзя... то есть вообще нельзя, - поправилась она, опасливо взглянув на Мункара.

Не могу передать, как действовала на меня эта особа - со всеми ее особенностями, со своей консервативной красой.

- У меня по этой части тоже бывало, - сказал Накир. - С гуриями.

- А у вас что-нибудь такое бывало, товарищ ген... э-э... Геннадий Петрович? - спросила Сусанна. Их оговорки казались мне нарочитыми.

- Банька была.

- С гуриями?

- С пауками, - сказал Мункар.

- Экхм... - откашлялся Накир. - Позитивно сидим.

Я еще одну вещь про Мункара понял. Не исключено, решил я, что он принадлежит к числу тех (коих каждый примерно сотый), которые атавистически боятся вхождения в иной мир, чем всякий раз сопровождается умирание мозга. Для которых краткое пребывание в нем - даже под самым квалифицированным присмотром - страшнее всякого почечуя, лепры, чесотки и сочащихся гноем язв - всех тех мучений и неудобств, которыми сопровождается существование в теле бренном, больном. Вот почему это псевдо-Мункар затягивает с собственной эвтаназией и заменой тела, предположил я. Мог бы, в таком случае, прибегнуть к оздоровлению или коррекции, что ли, не говоря уже о ювенильных процедурах - чтоб жить без болей в боку, без неловких движений - чем самому мучиться и других мучить своей изношенной внешностью.

- Вот, мы все высказались, - сказала Сусанна. - А что скажете вы? - обратилась она ко мне.

У науки для обозначения этого много имен. Например, аутоскопия, восприятие собственного тела со стороны. Нарушение пространственной схемы тела. Эйдетизм - когда воображение проецирует тот или иной образ вовне. Не глюки, но что-то сродни. Бывает, что обусловлены сенсорным голодом - отсутствием чувственных восприятий. С этой точки зрения и сновидение можно рассматривать как результат информационного дефицита.

- Говорят, что тренированные ходоки могут растягивать мгновенье смерти. Способны запоминать и интерпретировать так называемые визы. Ну-с? - поторопил Мункар.

- Я взял за правило никому не рассказывать своих снов, - сказал я. - Ибо интимное.

- А главное, они могут настраивать сознание умирающего клиента на выделение любезных ему видений?

Показалось, что в воздухе знаком вопроса завис Нарушитель. Впрочем, свойство его таково, чтобы казаться. Это могло быть предостережением, и настораживало. Что-то в этой беседе было не так. Для меня Нарушитель - словно персонифицированное сомнение. Он возникает, когда обстоятельства подозрительны, когда ситуация с двойным дном. Да и собственные почти сто тридцать лет опыта этой жизни и несколько мгновений пребывания в той изощрили мой разум и интуицию. Но все же мне было пока непонятно, в чем интрига этого собеседования.

- Тот мир и этот пребывают во взаимовраждебности. Если, конечно, слово 'мир' применимо ко всей этой психопатологической продукции. Они боятся и отрицают друг друга, как Страна Советов и капитализм. Была у нас такая Страна Советов, некоторые помнят еще. Были в ней диссиденты и недовольные, как в наше время монахи и завзятые ходоки, - сказал Мункар.

Пусть я иначе, чем рекомендует официальное мнение, истолковываю потустороннее. Пусть обвинят меня хоть в колдовстве и даже предъявят атрибуты моего ведовства и черные книги. Я и сам не уверен, что правильно интерпретирую эти явления. Но знаю одно: книга мертвых очень отличается от книги живых.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ВЫХОД

Многое из относимого нами к смерти происходит уже в умирании, и это междуцарствие иногда бывает доступно нашим взорам и представлениям. Какой бы далекой ни была от нас смерть, мы все же можем ощутить климат, в котором она обитает.

(Эрнст Юнгер)

01 МОНАХИ

Мой первый, хоть и не дальний выход состоялся лет тридцать назад. Я в то время служил в депо и был убит в стычке с монахами, как не соврал Мункар. То есть всё было легально. Разумеется, я и до этого умирал, но из тех ходок мне почти ничего не запомнилось.

- Их шестеро, - передал по связи дежурный. - Два чела и четыре чмо.

- А чмо-то откуда? - проворчал боец Бондаренко. - Монахи, нах...

Монахи в то время представляли собой конгломерат из различных неформальных течений: осколков религиозных конфессий, контркультурных сообществ, тоталитарных сект. Неформалы и нигилисты, левые люди, правые деятели и прочие маргиналы, неплотно сплотившиеся против всеохватывающего влияния и амбиций деятелей ППЖ. Плоть сменить - не платье поменять, смерть такой же дар, как и жизнь - такова была их риторика. Никогда не бывает так, чтобы всех устраивал существующий порядок вещей.

Вначале объектом их справедливых нападок были тела, поставляемые нам на потребу корпорацией 'Модус', монопольно владевшей правом на изготовление тел, к слову сказать, не столь еще совершенных, как сейчас, к которым прочно приклеилось полузабытое слово 'мощи'. Самоназвание этих бригад - 'монахи' - произошло то ли от 'Модус', то ли от 'мощи', и частично от того слова, которое боец Бондаренко не договорил. И оно очень вязалось с принятым среди них всяческим умерщвлением своей и чужой плоти. Тогда это слово лишь начинало приживаться на страницах и мониторах масс-медиа, еще не выпало из первоначальных кавычек, и только гораздо позднее перекочевало в официальные документы и прижилось там.

Кроме того средь монахов было много случайных, то есть безыдейных людей, примкнувших к движению отнюдь не случайно - убежденных лазарей, зашедших в своих потустранствиях так далеко, что внедрение в новую плоть сравнимо было для них с потерянным раем. Весьма подходящей с их точки зрения считалась гибель в бою - ею приоткрывалась виза в благоприятный лэнд - и даже последующее долгосрочное заключение в чмо не останавливало ходоков по иному миру.

Презрительная аббревиатура - чмо - была изначально придумана для того, чтоб подчеркнуть социальную и физическую несостоятельность наказуемого. Сейчас ничего унизительного в этом слове нет. Многие бравируют этим званием. В нашем случае удивительно было не то, что четверо челоморфов примкнули к тергруппе, а то, как они отвязались.

- Они как раз накануне утром сбежали, - пояснил диспетчер.

Дело было, вероятно, так. Выведенные на работу за черту оседлости, они подкупили охрану - сочувствием или деньгами - мол, по магазинам пройтись, запастись кое-чем насущным. Маячки активированы, проследить можно. Их отпустили. Однако, судя по скорости, с какой маячки рванули, едва покинув периметр работ, на воле их поджидал автомобиль. Это сейчас ясно, что действовали по плану, и средство передвижения подогнали сообщники. Ибо осуществить биоатаку в метро вшестером им было гораздо сподручней.

Поначалу охрана тревогу не подняла, понадеявшись на свои, а так же на лошадиные силы полицейских авто. Маячки в соответствующее время отметились на месте теракта, потом, повиляв, выбрались за город и стали уходить на юг.

Вероятность того, что подопечные чмо имели отношение к атаке, напугала вертухаев едва ли не до смерти. И только мысль о том, что смерть от испуга относится к самым неблагоприятным, помешала им умереть. Винясь и волнуясь, они доложили по инстанции. И вот только что пришло сообщение с ПИД-18. Вместо того, чтобы прямо на дороге принять смерть, они отстрелялись по полицейским, бросили автомобиль и ушли в лес.

Наш патруль оказался к месту перестрелки ближе, чем прочие. После акции прошло не более часа. Наша задача состояла в том, чтобы настичь этих акционеров и повязать. Задача преследуемых - принять хорошую смерть.

Они уходили к озеру. Ясно, зачем. Отпетые лазари до сих пор полагают, что место у Мертвого Озера весьма подходяще для выхода. Что место имеет значение, я на себе испытал.

Монахи могли отделиться от челоморфов, передвижение которых отслеживалось, и уходить другими путями. Хотя смысла в этом почти не было. Это продлит преследование не более, чем на пару часов.

- К вам на ПИДе присоединится майор Моравский, - сказал оперативный дежурный. Такое развлечение выпадает не часто. Не хотел его упустить, догадались мы. - У вас найдется лишняя экипировка?

Полного комплекта не было, но отдельные элементы нашлись бы. Автомат, во всяком случае, был.

- Связь у меня есть, - раздался в наушнике голос Каспара, майора Моравского. - Похоже, что я буду на месте раньше вас.

Странно, что он оказался к пункту идентификации ближе, чем мы.

- Челы пробиты по фанку, - продолжал диспетчер. - Это монахи из группы Чацкого: Коркин и Савченко.

- Вооружение? - спросил Каспар. Как старший по званию, он принял инициативу на себя.

- Один полицейский заметил четыре ствола, другой говорит, что пять. Двое других мертвы. Поддержка с воздуха будет.

- Что ваша поддержка с воздуха против поддержки свыше? - раздался в наших наушниках голос отнюдь не дежурного. - Вертихвостка против архангела.

- Что? - не понял диспетчер.

- Ты что, дурак на пульте дежурного? - сказал другой, столь же незнакомый мне голос. - Ты координатор, или ты кто? Я бы таких давил желтым шнурком. Шесть у нас стволов, шесть!

- Ты сам-то кто? - растерялся дежурный. Видимо, не понял еще, что преследуемые обзавелись полицейским радиоснаряжением и теперь свободно общаются с нами на нашей волне. - Какой еще к черту архангел?

- Шестиствольный серафим, - сказал тот из незнакомцев, что первым подал голос. - И даже с подствольниками.

- Знакомая риторика, - сказал Каспар. Мне показалось по его голосу, что он даже обрадовался. - Это ты, Вазелин? Я гляжу, и кликуха не помогла: не влез еще в царство небесное. Что там, в рай-то еще пускают?

- Пускают, - сказал Вазелин. - Но не паскуд.

- А то что-то знакомое слышу: Савченко, Коркин. А потом и про желтый шнурок. Значит, с тобой - Клим?

- А ты-то зачем ввязался, Каспар? - спросил тот, что был, вероятно, Клим. - Они уж наверняка раскинули, кому умереть, а ты им планы ломаешь.

- Без меня группа захвата не полная, - ответил Каспар.

- Служба его такая - рычать и рвать поводок. Мойра, а не майор, - сказал Вазелин.

- Ладно, догоняй. По дороге поговорим. Не меняйте волну, - сказал Коркин, он же Клим.

- Немедленно покиньте волну, - одновременно вмешался диспетчер. Они словно дуэтом скандировали, так что 'волну' и 'волну' слились.

- А вот хрен тебе, - сказал Вазелин.

На дорожном посту мы спешились. Оставили автомобиль у стены, пописанной очередями. Тела еще не убрали. Каспар разговаривал с уцелевшими постовыми. Потом подошел к нам. Если кто не знает или забыл, ПИД - это пункт идентификации дорожный. Сейчас они просто под номерами, чтоб не вводить остроумцев в соблазн. Конкретно этот ныне стал - Ю-18. А еще раньше, до эры идентификаторов, это был пост дорожной автоинспекции.

- Пошли, - скомандовал нам Каспар.

Он к нам недавно пожаловал. Был переведен из соседнего гарнизона.

- Ориентировочки, товарищ майор, зачесть? - сказал дежурный.

- Валяй.

- На запасную перейдем, товарищ майор, или как?

- Да ладно, - сказал Моравский. - Они про себя и так все знают.

- Я поправлю, если соврешь, - сказал Вазелин.

- Значит, за старшего у них этот языкатый. В миру - Василий Савченко. Среди братии - Вазелин. Другой - Константин Коркин, соответственно - Клим, - сказал диспетчер. - Год рождения ....

- Оставь, - сказал Каспар. - Меня интересуют их биографии, начиная с сегодняшнего утра.

Выведение из строя ретрансляторов, коммуникаций и средств жизнеобеспечения сейчас не считается большой бедой. Но тогда подобные акции были еще актуальны, и могли подпортить как трафики, так и послужные списки властям. Ретрансляторы еще не были столь повсеместны, зоны их действий не всегда перекрывали друг друга. Это сейчас они достигли такой компактности, что могут размещаться в подвалах и на крышах зданий, да и чуть ли не на фонарных столбах. А тогда для них возводились спецвышки, стоящие недешево. По мнению монахов, ретрансляторы использовались для тотальной слежки. Тотальной или нет, но использовали. В частности, одно время за мной. И уж тем более - за монахами.

К более серьезным акциям относились биоатаки и массовые заражения, взрывы с большим количеством жертв - чтоб лазареты захлебнулись под наплывом ремонтных тел. Переполненные карантины, очереди к биотелам, загруженные инкубаторы и как следствие некачественный материал, спешка и сбои при перекачке памяти - все это могло дестабилизировать обстановку, но не дискредитировать ППЖ. Было несколько налетов на лазареты. А в идеале эти новые луддиты намеревались (да и не оставили этой затеи сейчас) разработать способ уничтожения всех баз. По долгу службы я заглядывал на их сайты. Обсуждалось разное: вирус, электромагнитный импульс, бомбардировка субатомными частицами, античастицами и т.д. Те, что были в своих воззрениях искренни и фанатичны, считали, что человек, приняв от себе подобных бессмертие, опоганился, продался дьяволу, посягнул на прерогативы Творца. Все средства хороши против бесов - бессмертных, то есть. Или бесконечных, как чаще привыкли они называть своих современников. Наши монахи, которых мы сейчас нагоняли, распространили какой-то зловредный биоматериал, воздействующий на центральную нервную систему и приводящий к параличу. О жертвах еще не сообщалось. Кроме того, они помогли бежать четверым осужденным.

- Это Агапов, Попаданцев, Шаткин и Воронец. В монашестве, соответственно: Ветрогон, Попаданец, Муму и Стальное Очко, - доложил дежурный. - Последний - из депрессивных. Эти мажоры, как только загрузились в автомобиль, сразу отправились к метро 'Воскресенская'.

- Врёшь, - сказал кто-то из челоморфов. Голос его был скрипуч. - Нас ребята сначала по злачным местам провели. Забежали в паб, в пуб. Выпили по рюмашке, по монашкам прошлись. Наш мозг не лишен вожделений, но не имеет возможности их утолить. Лично я - полтора года без баб и без вкусного. А у нас же чувственные запросы, инстинкты. Их ведь никто не отменял.

- А взять брата Муму, так у него всё отняли, - сказал Клим. - Дали тело без органа. Бабу хочешь - а крыть ее нечем. Папа Карло и то милосердней был. А этот сыр-Буратино даже писает сидя.

- Шаткин одно время работал на 'Чупа-Чипс', где им помыкали все. Изготавливал для подобных себе чипы покорности. Хуже этого только публичный дом, а могли б и туда, снабдив соответствующим влагалищем. Так что он особенно зол на нас, - поделился сведениями диспетчер.

- Муму оно и есть Муму, - сказал майор. После чего в эфире на минуту повисло молчание.

Лес, что нас обступал, состоял преимущественно из сосен. Подлесок отсутствовал. Лишь однажды слева возник осиновый молодняк, да пару раз пришлось обойти заросли шиповника. Мы перевалили через заброшенную железнодорожную насыпь, и лес ненадолго стал гуще.

Чмо не приспособлены для быстрого передвижения. И нагнать мы их могли уже через полчаса. Однако спешки особой не было: дальше озера не уйдут.

Где-то постукивал дятел. Воздух был прохладен и свеж. Ноги утопали в хвойном ковре. Тело двигалось легко и упруго и не предчувствовало, что скоро умрет.

Я уж решил, что монахи совсем отказались от общения с нами, но тут снова заговорил Клим.

- Этот мир с воскресениями и непусканием в смерть все больше превращается в произвол Департамента. Нынешний благословенный режим есть дурное бессмертие плюс чмофикация половины страны. И единственный способ из этого состояния хоть ненадолго выбраться - умереть.

- По умирании человек разделяется на добро и зло, и зло умирает, - подхватил Вазелин. - Так происходит очищение и приближение к Богу, брат.

- Вот! К Богу! - воскликнул Клим. - Что ваше жалкое воскресение по сравненью с вознесением в такие верхи? Однако чем-то мы прогневили Бога...

- Бога прогневишь - смерти не даст, - сказал Каспар.

- Вход есть, а выхода нет и не будет... Мы втянуты в дурную карусель//И нам уже не вырваться отсель, - продекламировал боец Бондаренко двустишие собственного сочинения.

- Отставить! - одернул его Каспар. - Соблюдать тишину в эфире!

Однако сам соблюдать ее не собирался. Над монахами же и вовсе не властен был.

- Когда-то Бог и дьявол составляли единое, - продолжал Вазелин. - И создали они свет и твердь, и Землю и человека создали, и стали человеками, чтобы через человека избавиться друг от друга. И в посмертии Божье в человеке отойдет Богу, а дьяволово - дьяволу.

- А вы не отпускаете, - сказал Клим.

- Да я бы всех отпустил - от лазаря до последнего лузера, - сказал майор. - Но это не в моей компетенции. А всё, что в моей - это повязать тебя или тело твое умертвить, если окажешь ожесточенное сопротивление.

- Окажу, не сомневайся. Оставляю за собой право на ответный огонь. Нам за каждого убитого полицейского - бонус на небесах.

- Чем больше смерторождений испытает субъект, тем он любезнее нам, а мы ему. Тем больше у него резонов предпочесть земному небесное. Вот, хоть Муму опять же спроси: он компетентен. Опыта человек исполинского. Прожил одиннадцать жизней. Исколесил оба света. Дважды женился. Трижды безумен был. И отказался от царствия земного из презренья к нему, - сказал Вазелин.

- Слушай, Стальной, - обратился Каспар к лузеру Воронцу. - Тебе ж нельзя в Иное. Тебя ж там черти на вилы подымут, или еще хуже приглючится что-нибудь. Баня с пауками и голыми бабами. Совсем голыми. Без кож.

Стальной, или иначе: Стальное Очко, прозванный так за стойкость в боях, ныне был депрессивный лузер из числа тех серийных самоубийц, что живут в состоянии полусмерти, в постоянном метафизическом ужасе - перед бытием, перед небытием, перед тем, что по ту сторону небытия. Подобные свихи не так уж редки по возвращении из Иного. И бывали, как правило, в тех случаях, когда лазарь осуществлял ходку самостоятельно, неассистированным суицидом. Что им там виделось, передать прямой речью практически невозможно. Считалось, что лазарь словил бэд. Попал не в тот лэнд. И возвратился лузером. Дальнейшее их существование превращалось в прижизненный ад. Несуществование оборачивалось тем же адом, только еще хуже. По большому счету им было все равно, где проводить вечность. Жить страшно и умирать страшно. Лузер и тут и там остается верен своему ужасу. Я знаю, что говорю. Бывал.

Такое в лазаретах и поныне не лечат. В качестве аксиологической коррекции пытаются использовать трипы, но это негласно. Но у лузера все равно навсегда остается панический страх перед жизнью, и еще более панический - перед смертью. Лузера легко распознать. По походке - как будто он все время чего-то боится, и шаг его шаток, не тверд, словно он в любое мгновенье готов скакнуть в сторону. По мечущимся зрачкам, или наоборот остановившимся, направленным внутрь себя, неимоверно напуганного тем, что открылось там. Что именно? О том лучше всех знали лечащие врачи, если лузер или иной горький ходок соглашался на психическую аутопсию. Однако не так страшен черт, как чувство отчаяния. А это чувство не оставляло их никогда.

- Там - баня с пауками. Здесь - банка с пауками. Между баней и банкой невелик выбор. Какая разница, где муки мыкати? - сказал Клим.

- Я баню бы выбрал, просторнее все-таки, - сказал челомут Ветрогон. Тот, что про чувственные запросы нам излагал. - А ты, Очко?

- Я покойник - ты паук. Ты покойник - я паук, - меланхолично заметил лузер Стальное Очко. Речь его лениво лилась. Видимо, находился под химией.

Впереди появился просвет, и уже через пять минут лес кончился. Перед нами открылось пространство, чуть поросшее молодым ковылем. Слева медно блестело озеро с соленой водой. Когда-то рядом стояла грязелечебница. Теперь берег от нее отодвинулся едва ли не на километр, порос, словно коркой, жесткой красноватой травой, а от здания осталась только часть кирпичной кладки, за которой, судя по маячкам, и укрылись преследуемые.

- Ну что, братья-монахи? Сдаваться или прощаться будем? - сказал Каспар. - Ваше напрасное сопротивление может быть истолковано как намеренное и противозаконное умерщвление своей плоти. И послужить достаточным основанием для вашего превращения в чмо. - Он несколько вольно интерпретировал стандартный полицейский шаблон.

- Ну что такое война, когда смерть не имеет значения? - сказал Клим. - Мертвым не больно. Немного щекотно и всё. Ты как, Очко, согласен на летальный исход?

- Исход так исход. Издох так издох, - сказал в своей манере Стальной.

- Наказание имеет значение, - возразил Каспар. - Превратят тебя в нечто еще более чмошное, чем ты есть. Накинут воспитательный срок. Добавят мучений - как физических, так и моральных.

- Вот серпом так серпом. Вот сюрприз так сюрприз. А то мы не знаем, что нам полагается, раз виноватые, - сказал Ветрогон.

- Однако, пора, - сказал Каспар. - Торопецкий!

- Я, - отозвался я.

- Огонь...

Я выпустил по руинам очередь.

- Пули выпущены. Коэффициент летальности равен нулю, - констатировал Клим. - Знаешь, чего он хочет, Ветрогон? - сказал он, явно адресуясь к соратнику, а неявно - к майору Моравскому. - Поменять взаимоотношения между жизнью и мной. Типа, были клиент и шлюха, а стал муж и жена.

- Сдается, все проще, - сказал Ветрогон. - За живых ему премиал полагается. А за мертвых - сухая благодарность от старшего по званию. Да и то если в своей банде обойдется без потерь.

- Думаешь, обойдется? - спросил Клим.

- Думаешь, нет? - отозвался Ветрогон.

- Да простится сим бесам, ибо не ведают, что творят, - сказал Вазелин.

- Ага, вижу, - сказал Клим. - Все заняли боевую позицию. Позишн намба уан... Тот, что прячется справа, уже капрал. Слева - стрелок по нам. Как хоть звали-то вас, пацаны? Тот, что слева, будет у нас Иммортель. А ты, капрал, Незабудкой будь. Пора прервать ваш контракт с правительством. Отчетливо видишь их, брат Вазелин?

- Как царство небесное при конце времен.

- Мочи.

Пуля пробила облегченную амуницию, вошла в спину. Меня ударило о сосну, за которой прятался. Оружие выпало. Все внутри взорвалось огнем. Дыхание перехватило, потом зачастило в преагонии, и я отчетливо понял, что сию минуту умру.

- Во славу Господню заклали тельца, - все еще жили в наушнике голоса.

- Знатный трупец...

- И духман его воспарил, яко дым всесожжения. Что там над озером, братец Муму?

- Летят жмуравли...

- Добавлю еще одного к стае.

Сзади раздался второй выстрел.

02 ВЫХОД

Нежданка, как ей присуще, застала врасплох. Приходилось покидать обжитое тело. Я не был готов к большому космическому путешествию.

Я не сразу понял, что стреляли в спину. Значит, монах остался в тылу, просочившись меж нами, в то же время поддерживая развлекательный разговор.

Смерть - это боязнь перемен. И хотя, необратимых теперь нет, оставались сожаленья о теле, стойле души, да горькое чувство мошенничества, совершенного надо мной. Стрелял, должно быть, Василий 'Вазелин' Савченко. Тело сползло по стволу сосны, легло у подножия.

Клочья дальнего и ближнего прошлого - побед, обид - циркулировали на периферии сознания, занятого восприятием боли. Эта боль была больше, чем Бог - жгучая, с примесью белого, пронзительная, словно фальцет. Мысли переплетались, путались, беспорядочно и противоречиво, теряя начало, не имея конца, пока их окончательно не смешала, а затем и вовсе смела преагональная паника. Дыхание стало прерывистым, то замирало, то открывалось вновь. Тело противилось - в судорогах и коротких вздохах - пытаясь приостановить смерть.

Боль утихла, но совсем не ушла. Предсмертный предметный мир застило, как будто его окутал туман. Мне вдруг представилось, что этот туман и был той самой первичной субстанцией, из которой я когда-то возник. От которой порывом ветра оторвало клочок. И этот мутный серый лоскут после некоторого сгущения и валянья в пыли уплотнился и стал мной.

Придут же такие фантазии в подходящий момент. Туман был сейчас такой промозглый, что мир от холода ходил ходуном - колыхался, во всяком случае. Но колыхание прекратилось, а холод нет, словно тело было обложено льдом для пущей сохранности.

Атмосфера еще более уплотнилась, осязаемо давила на бронхи. Зрение видело только мутный свет, который скорее скрывал, чем проявлял предметы. Дышать стало совсем невозможно - и я прекратил.

Холод схлынул, словно воды сошли. И показалось, что кто-то мимо прошел, не заметив меня или не обратив внимания, только жаром и ужасом обдало. Я, словно джинн из бутылки, стал выпрастываться из тела, ощущая неприятное раздвоение: отчасти еще в теле, отчасти уже вне.

Потом ощущенья исчезли. По мере того, как пустело тело, исчезал даже тот мутный свет, что до этого был. Уже не было ни удушья, ни куриной унизительной слепоты. Мир померк. Все отошло в область неважного: жизнь, с вытекающими из нее последствиями, смерть в том числе. Подступил покой, как и присуще покойному - пограничная пауза, предваряющая иной свет.

Этот новый свет был не менее ярок, чем прежний, привычный.

Или скорее, это было новое зрение. К которому тут же подоспело и зрелище. Я вдруг увидел то, что происходило внизу.

Предметы и люди были отчетливы. Челомуты потешны. Стрельба со смертельным исходом напоминала игру. Да и была ею на самом деле. Дальше смерти не убьют, а смерть - всего лишь увлекательное приключение. Даже те, кто не склонен был испытывать судьбу гибелью, тут, на законных основаниях были готовы ее испытать. В это раз погибать была очередь бойцу Бондаренко. Он был полон чаяний и предвкушений и даже стихи читал. Появление майора спутало эти планы. А моя смерть окончательно убила его надежды на трип, так как увеличивала процент потерь в группе. А это грозило разборками и расторженьем контракта. Ну и потерей страховки, разумеется - и это было самым опасным в нашей войне. Война перестала быть серьёзным занятием, а бой зачастую заканчивался игрой в поддавки. Оно и поныне так, насколько я знаю.

Я видел сверху себя, вернее, свое тело, оно было совсем неподвижно и уже не боролось за жизнь. Его жизненные функции, по всей видимости, уже не контролировались головным мозгом, и организм, как на аварийном управлении, продолжал еще как-то теплиться, поддерживать существование на продолговатом мозге и на спинном, используя последнюю возможность удержать жизнь в режиме бескислородного обмена. Я надеялся, что чип, связующий умирающий мозг с базой, будет работоспособен еще десяток минут, чтоб мои впечатления от аутоскопии не пропали втуне. Чтобы запомнить и другим рассказать, как моя смерть со стороны смотрится.

Накатили и схлынули одна за другой - волна счастья, блаженства, ужаса. А восторг был много более интенсивный и качественный, чем в мою последнюю смерть. Не зря говорят, что способ и место смерти имеет значение. Я издал ликующий вопль, который подоспевший ко мне Бондаренко воспринял как хрип, как мой последний выдох.

Брошенного тела было отчасти жаль. Для него мгновение остановилось. Безусловно, подогнанность, собранность, даже соборность всех частей организма с развитием 'науки плоти' становятся все совершенней. И мое новое тело, надеюсь, доставит мне меньше хлопот с адаптацией, чем то, которое у меня только что отняли. Но с ним нас многое связывало - в частности, боль. Мертвым не больно, сказал, помнится, Вазелин, но я ее и сейчас испытывал. Или скорее сухое жжение - там, где была боль - впрочем, вполне терпимого свойства. Подобные фантомные ощущения иногда бывают после утраты плоти. Словно удалили зуб, а зуд после него остался. Или реверберирующая субстанция (пусть: душа) отзывается послезвучием.

- Люли-люли, пели пули, - декламировал боец Бондаренко. - Баю-баюшки-баю, падай, бля, а то убью.

Сам он, отнюдь не прячась от пуль, подошел к другому покойному. Это тело еще теплилось.

- Вот черт! - выругался боец. Очевидно у него еще оставались надежды на собственный летальный исход.

Я слышал его отчетливо. Вероятно, слух был того же нового свойства, что и глаза.

Судя по отсутствию амуниции, убитым оказался майор Моравский. Это уже вдвое превышало запланированные потери.

С этой высоты выяснилось, что в тылу оставался всего один снайпер-монах, а диспозиция такова. Клим и четверо челомутов засели в кирпичных развалинах и редко, но вовсе не метко постреливали. А Вазелин, вместо того, чтоб сменить позицию и затаиться в овражке, шел прямо на Бондаренко, ища себе легкую смерть. Винтовки при нем не было. Зато был на голове венок из стеблей крапивы, символизируя тернии.

- Солдат, смирно! - орал он. - Отдать честь! Вольно!

Бондаренко, очень рассерженный - за то, что тот ему трип сорвал - выпустил в него весь магазин, длинной очередью перебив ему ноги. И пока тот в болевом шоке корчился и кричал, подошел и скрутил его.

Диспетчер требовал доложить обстановку. Чмо из своей засады делились издевательскими замечаниями. Бойцы молчали. Бондаренко ругался. Вазелин от боли рычал и ругался тож, пока Бондаренко не сорвал с него коммуникатор.

Во время преследования мне так и не удалось войти в визуальный контакт с челомутами. И только сейчас, паря в эмпиреях, я их мог рассмотреть внимательно. Эти четверо, видимо, здорово провинились перед законом. Наказание безобразием было суровым и соответствовало опущению третьей степени. Прежде всего это касалось лиц: они были уродливы, словно карнавальные маски. И разумеется, никак не отражали их индивидуальностей или хотя бы прозвищ. Поэтому, кто из них был Ветрогон, кто Муму, Стальной или Попаданец (который, кстати, так и не подал голос - возможно, речи намеренно был лишен), для меня так и осталось невыясненным. Я их мог идентифицировать только по голосам и манере высказываться. Их тела, разумеется, были скрыты одеждой, но не из стыдливости - они не только не стеснялись своих уродств, но и друг перед другом ими кичились. Считалось, чем сильней чмо изуродован, тем больше он натворил и соответственно, тем этот мачо круче. Среди генженеров попадались творцы с поистине изуверской фантазией, и бывало, давали волю воображению, ставя в тупик само мироздание, изумляя биологов и богов. Впрочем, наши были еще ничего. Хоть и третьей степени.

Они повылезли из укрытий, кривлялись и приплясывали на кирпичных развалинах. Потрясали оружием, дразнили бойцов и постреливали в их сторону.

- Присоединяйтесь! Мы тут припухаем без вас! - орали они, но бойцы хранили молчание, словно вся эта чертовщина и чегеварщина их не касалась.

Только Клим не принимал участия в этих бесчинствах.

- Как там фра Вазелин? - всё беспокоился он.

- Повязали, - ответил ему, наконец, кто-то из наших.

- Слышал, что повязали. Очень мучается?

- Будет жить и отвечать за содеянное.

- Сволочи. Я бы таких вешал на желтых шнурках, - сказал Клим без особых эмоций. - Стреляй, пёс правосудия, все равно живым не получишь. Считай, что я заявление тебе подал. Прошу уволить меня по собственному желанию, а тело предать земле.

- Сейчас, лопату настрою...

- Боюсь, что по истечении сейчас наступит потом, и в этом потом нас больше не будет.

- Сэкономлю боекомплект.

Поле боя не исчезло совсем, но что там происходило, перестало меня интересовать, и может быть, вследствие этого стало выглядеть более тускло.

Реальность пропадала и возникала вновь, мир исчезал и появлялся, но с каждым разом всё менее насыщенный красками, все с меньшей отчетливостью очертаний. Эти схлопывания-сворачивания - я был наслышан - нередко сопровождали процесс перехода. Мир 'хлопает', говорят лазари, перед тем как, поблекший, окончательно расплывется, размажется по горизонту иной среды или провалиться в тартарары. Так хлопает глазами уставший за день разум в попытках удержать утомленным зрением последний клочок реальности, перед тем как забыться сном.

- Умираем, но не сдаемся! - кривлялся где-то внизу Ветрогон.

Один из них, вероятно, Стальное Очко, выпустил очередь по своим, стоявшим кучно, положив всех. Оставшееся в магазине разрядил в себя. Ах, Стальной, лузер ты мой лазоревый, это не лечится наложением рук.

Возможно, что зрелище не совсем соответствовало реальности - новое зрение зачастую искажает и приукрашивает происходящее, а иногда делает нелепым или смешным. Но мне вдруг стало безмерно жаль и монаха, и челоморфов. Оказалось, что и здесь, на безмятежной высоте, я не чужд сочувствия ближнему.

Убитые еще дергались, словно у смерти на подтанцовках. Бойцы собрали оружие, доложили потери. Двое убитых с нашей стороны, и все, кроме Вазелина - с той.

Взаимодействие с реальностью оставалось, но все более ощущалось притяжение мира иного. Бормотание бытия - крики, выстрелы, подзывающие вертолет - еще пробивались оттуда сюда - словно затухающие вибрации. Но уже перетягивало желание заглянуть в иное.

Дуновеньем, движением света, касаньем извне или повинуясь собственному неясному импульсу, я был отброшен от места событий - взлетел, отлетел - примерно такими глаголами можно было обозначить резкое и как будто немотивированное отстранение от того, частью чего я только что был.

Мир иной отошел ко мне, 'открылась виза', а та реальность угасла, свернулась в тусклую точку, но не пропала совсем, а так и осталась висеть бледной звездой, в то время как на более темном фоне проявлялись неопределенные силуэты, узоры, контуры, словно зрение перестраивалось на другие миры.

Мне случалось уже забираться на первый ярус небес. Я не только от лазарей, но и на собственном смертном опыте знал, что с каждой ходкой проникаешь все дальше в неведомый потусвет, с каждой попыткой приоткрывается большая часть мира иного.

То, что случается припомнить впоследствии - те жалкие крохи, застрявшие в базе - дает лишь бледное представление о ландшафте потустороннего. Ибо его явлениям нет соответствий в нашем привычном мире. Где те новые неевклиды, которые представления перевернут? То что не находит в сознании соответствий, остается невидимо для него.

Нельзя описать в старых понятиях небывалое - новые формы и сущности, для которых нет в душе ничего тождественного, нечем поверить их, распознать. Лишь по мере накопления смертного опыта совершенствуются органы восприятия, вырабатываются адекватные соответствия и понятийный аппарат.

Весь этот космос находился в хаотичном движении, словно сон или синема, в непрерывной смене картин, каждая из которых представляла собой эмбрион зрелища и могла б развернуться в отдельный сюжет, если в эту картинку войти. Более того, эти сюжеты можно было - и предлагалось - прожить, ощутить себя персонажем или частью среды, в которой все это происходит или готовится произойти.

Однако новое зрение пользовалось старой избирательностью и не могло одномоментно воспринять более одного варианта. Я мог прожить их все или несколько, но только в последовательности, я мог ступить только в один лэнд. Я пока что не научился пребывать сразу везде, не умел использовать все возможности потусвета - сразу во все двери войти, размазаться по всем сюжетам и направлениям, пространствам и временам. Чтоб незапятнанными глазами открывать и открывать небеса неописанные, заручиться видением во множестве измерений, всеохватностью зрения, когда все в одном, или вернее, когда всё - одно.

Я вдруг ощутил нуминозный трепет, как в присутствии божества. Испуганный, я шарахнулся в одну из возможностей, надеясь найти укрытие, хотя не знал, от кого или от чего. Мне представилось: комната, кровать, тело. Тело вроде бы спит. В какой сюжет эта картина выльется? Во что вырастет сей эмбрион? Чем обернется новое будущее?

03 ЛАЗАРЕТ

Я вдруг понял, что глазами тела на мир смотрю. Пытаюсь, во всяком случае. Пространство предо мной то утопало в дымке, то проявлялось вновь. Картинка подрагивала, расплывалась, покрывалась рябью, колебалась, сминалась, съезжала на сторону. Ее параметры непрерывно менялись: размеры, резкость, контрастность, яркость. Фон. Вместо фона плясали пятна. На пятна накладывались голоса. Мир никак не мог утвердиться, действительность распадалась. Окно накренилось, вот вывалится из стены. Потолок приблизился и накрыл тело. Угол зрения сдвинулся. Мир тронулся и поплыл, продолжая смещаться. Словно глаз вытек и завис под потолком. Зафиксировался в ближнем углу. Камера наблюдения, ее линза, зрачок.

Окно, между прочим, осталось на месте. Хотя видеть его и другие предметы в этом ракурсе казалось весьма необычным. Эта паучья точка зрения еще полностью не установилась. Будто, муха, трепеща в паутине, не обессилела и не издохла еще, сообщая дрожание самому наблюдателю. Обретение геометрии мне давалось с трудом.

Я уже жив? В какой момент моего путешествия мне это привиделось, я никогда не узнаю. То ли я еще где-то витал, то ли уже в новое тело меня воплощали, наполняя старым вином новые мехи.

Вначале вернулись образы. Потом стали всплывать слова и даже целые связки слов. Поначалу с трудом, как если бы они были значительно тяжелее образов. Играть образами было удобней, быстрей, компактней.

Жизнь, воздух, дышать, хорошо, свет. Я, другое, дом, лукоморье, дуб. Бой, больно, монахи, смерть. Всплески прошлого. Инсталляция протекала успешно. Я бы даже притормозил время, которое вдруг возникло и неудержимо рвалось. Но от меня ничего не зависело. Я, конечно, даже не осознавал, что меня воплощают. Процесс загрузки воспринимался как сновидение. Потом кое-что припомнится, как предутренний сон, вместе с ощущеньем, что жив, появится чувство тела, тяжесть его и сожаление, что потерял нечто большее, чем может этот мир мне предложить.

Раньше иль позже, лазарета не минует никто. Маленькое отступление для юниоров.

Очнетесь вы в аньке. Анька - это анимационная, то есть та часть терминала, где лазарю возвращают память и ощущение своего я, где воплощается и приходит в себя претерпевший смерть. Автоматика импринтирует в новый мозг содержимое базы, попутно контролируя психо и мото динамику воскрешаемого. Чтобы далеко не ходить, хранилище новых тел располагается прямо под анькой, в минусовых уровнях. Об инкубаторе биозаготовок я имел самое смутное представление. Где и как свершается этот утробный труд, для меня до сих пор остается тайной. Скорее всего, тоже неподалеку от хранилища. Чтобы далеко не ходить.

Решение об анимации принимается автоматически - как только на личные базы клиента перестает поступать трафик, а текущая конфигурация - обновляться. База дает сигнал на подачу тела в анимационную. Сигнал идет через панель Департамента, и если нет препятствий со стороны закона - лазаря воскрешают. Если же они есть, то лазарь обнаруживает себя в крытке в мутированном теле, в раскаянии и скорби.

Инсталлированного пациента из реанимационного цеха переводят в адаптационный блок, где бывшие усопшие находятся на дочеловечивании, где им выправляют наиболее вопиющие телесные и психические недостатки, восстанавливают дефициты, где они учатся, в конце концов, ходить, говорить и есть манную кашу. Сейчас это называется карантин.

По обретении навыков, достаточных для общения, лазаря переводят в рекреационный корпус с гораздо большей степенью личной свободы, где полным-полно таких же, как он.

Окончательно я пришел в себя в карантине. Без объекта нет субъекта. Я продрал глаза, чтобы окончательно убедиться в том, что я есть. В палате повисли уютные сумерки.

Здорово, тело! - Здорово, дух!

Жить подано.

Мне показалось, что мои новые глаза зорче, краски более насыщены, а очертания предметов отчетливей, чем в старых глазах. И слух, вероятно, тоньше: я слышал, как в коридоре гуляет сквозняк, гоняя по полу клочок бумаги, пытаясь просунуть его под дверь. Прогресс не стоит на месте, в том числе в совершенствовании биотел.

Где-то мягко хлопнули другой дверью, и сквозняк исчез. Кто-то приближался к моей палате.

Мои мысли коснулись самого последнего, что было в той жизни, вернее, меж той и этой - полет над полем, пребывание по ту сторону, краткий миг, вместивший столь многое - парение, провал, образы, возможность растворения в потустороннем, комната, в которой я свое тело нашел - кстати, она совершенно не соответствовала анимационной палате. Всё это продолжало тревожить своей недосказанностью, намеком на что-то истинно вечное, более сущее, чем бесконечные переселения из плоти в плоть. Время влачится за вечностью. Вечность старательно избегает последовательных временных структур.

Если припомнить свой первый трип и сопоставить с этим, то в эту ходку гораздо дальше удалось зайти.

Разбор полетов был прерван доктором.

- Сокольничий, - представился врач. - Доктор вашего тела.

Я кивнул.

Он пощупал пульс, заглянул в зрачок, ущипнул меня за бок, я дернулся.

Итак, продолжим нашу жизнь. Шея вертелась. Покатав голову по подушке, я обнаружил, что бокс не очень просторный, в нем было окно. Сквозь жалюзи едва проникал дневной свет.

В вене торчала питающая организм игла. Ко всему телу присосались датчики. Вероятно, они уже сообщили, куда надо, о неполадках в моей новой башке, в частности, о нарушении схемы тела, в результате чего я путался в движениях, а порою рукой шевельнуть не мог, забыв, где она находится. Кроме того, видеть я мог только то, что располагалось непосредственно перед глазами. Я бы хотел сообщить об этом Сокольничему, но говорить мне еще предстояло учиться. Попытался сесть. Лежите-лежите, сказал врач. Он еще постоял спиной ко мне, лицом к мониторам, потом ушел.

Визиты докторов - Сокольничего и Ирины Ивановны, специалиста по реабилитации души, перемежались моими попытками научить тело сидеть, а потом и вставать. Неизвестно, сколько времени оно пребывало в вегетативном состоянии, пока на радость себе или на пагубу не заполучило меня. С помощью подручных предметов и медперсонала я привил ему эти навыки. Но ноги были еще слабы, а вестибулярный аппарат не разработан, поэтому ходить самостоятельно мы пока не рисковали. Общаться с персоналом по полной я тоже не мог. Приходилось прибегать к жестам, мучиться и мычать, прежде чем я научился говорить связно. И к голосу пришлось привыкать заново. А то иногда казалось, что кто-то другой из меня говорит. Чревещет.

Реакция на реальность не всегда была вполне адекватной. Сыроватое серое вещество то и дело обнаруживало в себе всякие дефициты. Так в результате своеобразной периферической слепоты я какое-то время считал, что обочь меня ничего не было. В последовательности новейших событий я тоже путался и не всегда мог определить, то ли нынче ночь со среды на пятницу, то ли с пятницы на никогда. Что время последовательно течет, а пространство во все стороны простирается я, например, понял лишь сутки спустя. Те или иные дефициты всегда сопутствуют воплощению, но иногда достаются излишки. Так в одно мое давнее воскрешение, еще в пору заточения на Силзаводе, мой новый нос оказался наделен почти что собачьим нюхом. Не знаю, классифицируют ли собаки запахи в эстетическом плане, но в тот раз я понял, что вони в мире гораздо больше, чем амбры.

Так совершались попытки познакомить, а потом и объединить память и плоть.

- Как себя чувствуете? Попробуйте сесть. Встать. Тремор? Мушки в глазах? - говорил доктор тела Сокольничий в свой очередной визит.

Мушек не было, но в глазах, стоило встать, на мгновение потемнело. Колени уже не дрожали и не подкашивались. Я чувствовал себя весьма и весьма ущербным рядом с этим жизнерадостным здоровяком. Таких совершенных биомашин природа не производит естественным половым путем. Явно этот доктор тоже не первое свое тело влачит.

- Ну? Что? В подмышках не жмет?

Я попробовал вежливо улыбнуться этой стандартной докторской шутке. Для того он и шутил, чтоб проверить мою мимику.

- Я распоряжусь, чтоб дали вам ходунки. Будете учиться ходить. Тренируйте тело. Нагружайте его постепенно, не переусердствуйте.

Это значило, что мы перешли к следующей стадии моей реабилитации. Что наиболее вопиющие недостатки устранены, будем делать из меня самостоятельного человека. До этого момента я для него был полуфабрикатом.

От ходунков я отказался. А когда, держась за стену, научился переставлять ноги, то первым делом подковылял к зеркалу. Я уже видел это лицо, его черновой очерк, когда задавал параметры для него. Лицо удлиненное, худощавое. Глаза серые, и даже осмысленные. Голова бритая, но явно, что не блондин. На левом плече татуировка, какую просил. У меня были прикрыты лишь чресла.

Вот, облек себя плотью - платьем теперь облечь. То, во что не был одет, лежало на стуле. Оделся я для первого раза на удивление ловко.

- Ну-ка, поворотитесь, пройдитесь, солдат, - говорил назавтра Сокольничий. - Не штормит? Не заносит на ле-, на пра-? Тело - это телега, которую тащит мозг. Пока что практикуйтесь в ходьбе, совершенствуйте координацию. Потом - спортзал, футбольное поле, корт. Вы не впервые реанимируетесь, на этот раз привыкание легче пройдет. Я послежу вас еще недельку, но с боками проблем не будет. Сегодня начнете есть.

- Ну, что же, - говорил в вою очередь Соломон Аркадьевич Пантелеев. - Вы при теле. Тело при вас. Тело есть продолжение мозга. Человек - биочип мироздания, и это звучит гордо. Можете продолжать жизнь. В этом мире, большущем, бушующем дела нам всем хватит. Лазарь, поди вон! - напутствовал меня терапевт.

Доктор Пантелеев, редко бывая на большой земле, имел не вполне верное представление о мире. Не такой уж он и бушующий. Тем не менее, я с удовольствием ощущал, как мерно плещется пульс, как трудится грудь, как приятно продолжить-начать жить в этом необжитом теле, ощущая поток времени, струящийся сквозь меня. Очень скоро пришел аппетит, а с ним и надобность в естественных отправлениях.

Не менее часто меня навещала Ирина Ивановна, доктор души. Тело - это телега, которая возит мозг, перефразировала она предыдущие докторские определения. Ее интересовали мушки в башке.

- Ну, как погулял, солдатик? Каково быть в неживых?

- Угу, - мычанием отвечал я.

Речи приходилось учиться заново. Тогда еще не было спецпрограмм, облегчающих эту задачу.

- Многие так находят. Всё это, милый солдат, смертный сон, - говорила она. - Инсталляция твоей базовой копии прошла успешно. Твой неповторимый нейронный ансамбль узнан Метабазой, ты идентифицирован по фанку как Торопецкий. Уникальные особенности твоей личности сохранены, с чем поздравляю. Однако некоторая амнезия всегда присутствует. Либо битые байты в процессе трафика и инсталляции, либо ты сам себя немного забыл.

Я неодобрительно мычал.

- Гемодинамика в норме. Попробуем легкий нейроремонт. Взбодрим твой мозг со всеми рецепторами и эффекторами. Вернём тебе прежний, если не лучший дазайн.

Что такое этот дазайн я припомнить не смог. Употребление словечек из разных областей человеческое деятельности считалось необходимым - с тем, чтобы в процессе диалога стимулировать у пациента различные участки мозга.

Раньше восстановление личности проходило более мучительно. Переход бывает слишком резок, пациент надолго зависает в почти что шоковом состоянии. Ступор, всплески эмоций, повышенная агрессивность, перемежающаяся периодами полнейшей апатии, сопровождали возвращение пациента к жизни. Применение буферных программ для облегчения перехода оттуда сюда значительно облегчает адаптацию. Корректирующие программы вводятся непосредственно в мозг в качестве буфера, своего рода фильтра, сглаживающего всплески эмоций. Или наоборот взбадривающего угнетенную нейросистему.

- Ну и помни, - сказала она, завершая визит, - что имя Андрей - это стойкость и мужество. Солдат, сублимируя, может стать генералом. Чего и желаю.

Сокольничий кивал одобрительно: организм надежный.

А однажды выложил передо мной фотографии моего убитого тела. На месте боя, под сосенкой. В морге перед кремацией. Застывшие черты лица, пустые глаза, кровь и трупные пятна. Его даже не помыли, прежде чем отправить в печь.

- Это я вам для того, чтобы берегли тело, - сказал Сокольничий. - Уважайте жизнь.

Я свою первую жизнь прожил в те времена, когда, по словам одного поэта, 'Опричь природного обличья// Иного не было дано'. Природа не считается с нашими эстетическими установками. Делает тело волосатым, откладывает вокруг талии жир впрок. Человек мог подкорректировать кое-что хирургически, мог посредством притираний и ухищрений приостановить увядание, попытаться довести его диетами и тренировками до воображаемого совершенства. Теперь, когда появилась возможность выбирать - самому моделировать прообраз себя будущего или положиться на профессионализм дизайнера - тело совершенно иначе говорит о внутреннем мире человека. О его вкусе и статусе, о его предпочтениях, о том, каким он видит себя со стороны. Выбор редко бывает случайным, обычно к нему подходят с придирчивостью. Заранее осмысливают и одобряют. Габитус, рост, вес. Ширина плеч. Охват талии, бедер. Брюнет или блондинка. Пенис или другое пэ. А тела больные, ожиревшие непоправимо, искалеченные или выработавшие ресурс, вышедшие из повиновения, а иногда и просто из моды при соответствующем разрешении можно и заменить.

Телопроизводители уверяют, что посредством регулярных оздоровлений и наночисток их продукция способна служить не одну сотню лет. В описываемое время они были еще более оптимистичны, утверждая, что биологические ресурсы тела при соответствующем уходе вообще неисчерпаемы, хотя самому старому экземпляру из их продукции тогда едва ли перевалило за три десятка лет. Теоретически же можно было пролонгироваться до бесконечности.

- Тебе надо работать памятью, мнемонически развивать мозг. Осознать себя как свое продолжение. Вороши прошлое, лови свою память с поличным, - говорила Ирина Ивановна.

Она время от времени инспектировала мою память: имена, события, даты, географическая привязка событий, дат. Я, к тому времени освоивший речевой аппарат, отвечал по возможности искренне. Интересно, в какой степени ей известна моя биография? Ведомо ль ей, что я один из старейших людей на земле?

- Что-то, к сожалению, невозвратимо, а что-то в пределах нормальных потерь. У меня тут лежит один, уверяет, что сбежал с луны. Личность зависла. Этого лунного лазаря мы перезагружать будем. Ну-с, кто у нас был президентом в две тысячи двадцать втором году? - продолжала она проверять мою память на всхожесть. - Продолжай вспоминать.

Бывали и некоторые расхождения с действительностью, субъективные искажения, амнезии источника. Но по мере того, как мы продвигались вглубь, вширь, их становилось все меньше. Ко всему прочему, инсталляции встряхивают память, припоминается то, что давно и прочно забыл. Ирина Ивановна побуждала мою ментальную активность до тех пор, пока не уверилась, что информационная смерть мне не грозит.

- Соломон считает, что мозг во многом по-прежнему остается для нас черным ящиком, - сказала как-то Ирина Ивановна. - Я мыслю. Но я не знаю, как. Кажешься себе порой не совсем собою.

- Полагаете, что нас используют втемную?

- Вопрос не ко мне, - спохватилась она. - Я лишь осуществляю реабилитацию. Сглаживаю родовую травму. - И добавила минуту спустя. - Ты мне кажешься чем-то большим, чем просто солдат. Сознание надо поместить в соответствующую среду, тогда от него толк будет. Не хотел бы поменять профессию?

- Стать генералом? - напомнил я ее предыдущее пожелание.

- Жизнь продолжается. Надо себя использовать по максимуму, - сказала она.

Я приписан к лазарету Таинственный Остров. Этот госпиталь самого Господа располагался - и располагается до сих пор - на красивом острове и занимает территорию, равную нескольким городским кварталам. Да и представляет собой, в сущности, небольшой городок. Но тогда он еще строился. До ближайшего берега было километров пятьдесят. Между берегом и островом ходил паром.

В то время было отстроено только два корпуса. Это сейчас лазарет может обслуживать до десяти тысяч лазарей. А тогда вмещал единовременно не более двухсот человек. Где-то среди них находился и майор Моравский.

Идентификаторы на территории лазарета были запрещены - из соображений анонимности. Из тех же соображений пациент мог взять себе псевдоним. Стесняться мне было нечего, и прозвищем я не воспользовался. Я надеялся, что Моравский тоже пребывает здесь под своей фамилией. Если так, то нетрудно будет его найти. Особой нужды общаться с майором у меня не было, но не исключено, что он окажется единственным моим знакомым. Разумеется, в общую зону я мог выйти только после десятидневного интенсивного наблюдения в карантине.

Карантины в то время только начинали вводить. Официального признания 'вирус того света' тогда еще не получил. Но на территориях лазаретов уже бывали случаи локальных психических эпидемий загадочной этимологии. К слову сказать, куратор мой Пантелеев отрицает наличие ВТС до сих пор. Хотя вирусом этот возбудитель особого рода безумия может считаться только в качестве аналога вредоносных сетевых программ.

По выходе из карантина общению пациентов ничего не препятствовало. Запретов на передвижение в пределах лазарета не было никаких. Доколе сами дотопаете, говорил Соломон, поощряя всякую физическую активность. Визиты же на Большую Землю были под строжайшим запретом. Визиты с Большой Земли тоже. Даже следователи депо, даже если им очень хотелось пообщаться с криминальным лазарем, вынуждены были дожидаться его выписки.

Воплощения не обходились, да и сейчас не обходятся без досадных изъянов. У всех бывают проблемы с координацией или с моторикой. У одних это проходит раньше, у других позже. На нашем Острове лазарей с недоделками называют ломаками и не изолируют от прочих, как, по слухам, в лазарете Амурском или в Сосновом Бору. Основные мои проблемы были устранены еще в карантине. А, например, Грибоедова выпустили из изолятора с косоглазием, и ему приходилось носить коррекционные очки. У Манилова же вообще дело к выписке шло, но он еще не умел толком пуговицы на себе застегнуть.

Иногда неловко было наблюдать, как дефективный пациент в сквере или на пляже пытается, непрерывно икая, флиртовать с блондинкой, у которой в свою очередь в животе оглушительно и непрерывно урчит. Врачи бывали довольно циничны. Желающим 'поупражнять своего бонифация' не препятствовали - по медицинским соображениям. Всё, что способствует реабилитации - благо.

Каспара мне искать не пришлось, он меня сам нашел. Мы обменялись общими воспоминаниями, рассмотрели обстоятельства последнего боя и нашей с ним гибели, и так идентифицировали друг друга. Засвидетельствовать нас друг другу мог, конечно, и персонал. Внешность себе майор выбрал блондинистую, спортивную. Я отметил у него легкую хромоту.

Вспомнили мы и убийцу нашего, Вазелина. Вероятно, и сам временно умерщвлен правосудием. Вспомнили его подельников-чмо. Муму, Попаданец, Ветрогон. Каково ширяли соколики, в каких потусторонних нетях? Как нынче выглядят? И как дела у отщепенца Стальное Очко? Где они сейчас, мы, разумеется, не знали, но могли наверняка предположить, что в одном из тюремных лазаретов, чмольном, воплощенные - по судебному решению - в то или иное чмо.

Пропускной режим в чмольном строже стократ чем в рядовом лазарете. Было бы любопытно взглянуть на эти тела, исковерканные генженерами. В реальной жизни с ними сталкиваешься повседневно, но взглянуть на целый мортель пребывающих в анабиозе големов мне на то время еще не пришлось.

В нашем лазарете существует традиция: каждый воскресший должен посадить дерево (у меня целая роща с тех пор). Я взял лопату, Каспар саженцы, и мы отправились в восточную часть сквера, где в этом году производилась посадка. По ошибке или нет Каспар прихватил с собой лишний саженец. Его мы тоже посадили, чтобы не тащить назад.

- Пусть это дерево будет Моравский, а твое, соответственно, Торопецкий, - сказал Каспар. - А это будет дерево Моратор. Ничего?

Я пожал плечами, хотя внутренне содрогнулся. Что-то мрачное, не от мира сего (да и того), что-то безнадежно мортальное слышалось в этом слове. Я не сразу понял, что он Моравский+Торопецкий имел в виду.

- Мы вернемся сюда после обеда, - сказал Каспар.

- После обеда я намерен вздремнуть, - машинально отозвался я, рассеянно отметив, что слово 'обеда' он как-то странно произнес. Через букву э. То ли он прикололся, то ли мне так послышалось, доискиваться я не стал. От ломак с дефектами речи и не такого наслушаешься. Анализируя этот случай впоследствии, я пришел к убеждению, что он сказал 'после бэда'. Если б я задумался над его оговоркой, то мог бы избежать грядущей беды.

В отличие от меня он заметил свою оплошность, и чтобы затереть ее в моей памяти, заговорил про футбол, предложив организовать матч между первым и вторым корпусами.

Он объявил об этом за обедом в столовой. Особого энтузиазма его предложение поначалу не вызвало.

- Массы, видите ли, пассивны. Так что и я пас, - сказал Манилов.

- Пасовать будете из офсайда, - сказал Каспар. - Гарин, а вы?

Гарин был только-только выпущен из карантина, у него еще случались головокружения, однако именно он первым поддержал предложение. И уже на следующий день был оглашен примерный состав команд. Я настоял, чтобы Каспар меня из команды первого корпуса вычеркнул. Сам он ввязался в игру.

За футбольным полем находилась строительная площадка. Там воздвигались новые корпуса, работал подъемный кран.

Зрителей было человек пятнадцать. Наблюдать за состязанием было невозможно без чувства неловкости. Ноги ломак цеплялись за траву и друг за друга. В конце концов, мяч укатился в кусты, и его не нашли. Послали за новым мячом. Воспользовавшись паузой, я ушел.

Время от времени в лекционном зале происходили тематические вечера. Одна из тем имела касательство к дальнейшей моей биографии, поэтому изложу. Тема была 'Мы и менты'. Вела ее Ирина Ивановна.

В мое время - я как-нибудь поясню, что за время я считаю своим - в мое время ментами называли представителей правопорядка, осуществляющих охрану социалистической, а потом уж и хрен знает какой законности. Ирина Ивановна нынешних ментов классифицировала так.

- Во-первых это те персоны, что живут в вашем мозгу - образы ваших знакомых, исторических личностей, литературных персонажей, которые внедрены в ваше сознание культурой. Разумеется, не все они являются ментальными паразитами, а лишь те, кто начинает занимать в вашем сознании неоправданно большое место, пить ваш мозг, всячески эксплуатировать вашу личность в свою пользу и в ущерб вам. Это может быть кто угодно: любимая женщина, друг детства, у которого вы привыкли быть в подчинении, идол культуры, влиятельная историческая личность и даже вымышленный персонаж. Не счесть людей, чьим ментом был популярнейший Шерлок Холмс. Кроме того, персонаж может быть измышлен вами же и жить у вас в чулане или стенном шкафу, то есть в дальнем уголке бессознательного, и лишь время от времени вам досаждать. Вы можете себя чувствовать вполне комфортно в компании ваших ментов, можете испытывать определенные неудобства от их назойливости, но все это не так страшно, пока вы не вступаете с ним в шизофренические отношения. Порой дело доходит до полного отождествления с тем или иным, либо наоборот, до такого антагонизма, что реальный прототип мента может пострадать от вашей агрессии. Но это те, которые на поверхности. Назовем их чужими. С ними вы, по крайней мере, знакомы. Другие же поселяются или прямо рождаются в глубине бессознательного. С этими дело обстоит сложнее. Их надо вытащить из глубины души на поверхность, опознать и тогда уже уничтожить или ассимилировать. Я думаю, каждый имел дело с подобными. Большинству из нас удается с ними справляться.

Более редкой разновидностью, я бы даже сказала, чрезвычайно редкой являются те, кого злостные лазари называют нарушителями. При частых ходках, - продолжала она, - образы ваших посмертных видений становятся настолько ярки, что могут забить реальные образы. Нечто подобное и в дорубежный период случалось с любителями кислот и называлось флэшбэк. Хотя с флэшбэком эти менты имеют весьма отдаленное сходство. Мы называем их помехами. В ходу и другие локальные термины: выходцы, нети, нетыри, и т.п.

Третьей разновидностью является ВТС, вирус того света - не все, правда, относят их к разряду паразитов, хотя в том, что эти явления ментальные, сомнений нет. Несколько лет назад в нашем лазарете была эпидемийка. Один воскресант заразил парочку своих соседей - а те и моих коллег - паническими расстройствами. Пики мы сбили, но избавить пациентов от депрессии не удалось. Так же известен факт вспышки инфекции в пределах лазарета Английский Парк. Там несчастные (хотя кто-то, может быть, сочтет, что наоборот) были поражены эйфорией, что не так сумрачно, как депрессия, но не менее опасно, так как превращает человека в червя. Были еще примеры, но полагаю, достаточно. Таким образом, нам известны две разновидности ВТС: вирус депрессии и вирус эйфории. И тот и другой - с того света. Один обращает ходока в лузера, другой - в овощ, в непрерывного, как говорится, торчка.

- И никакой тебе ломки, мифический вечный кайф, - сказал кто-то какой-то за моей спиной. - Счастлив тот, кто навеет человечеству сон золотой. Многие за этим вирусом ходят, мечтают его словить.

- По чужим, - продолжала Ирина Ивановна, - есть обширная еще дорубежная литература. Кому интересно, можете ею воспользоваться. ВТС не все причисляют к ментам. Остановимся, стало быть, на нарушителях. Кто-нибудь, скажите, с ними уже сталкивался?

Я неоднократно слышал, как пациент Гарин, он же Князь или же Князь Гагарин, похвалялся своим нарушителем. А тут, как пришла возможность на эту тему поговорить, сидел и молчал. Впрочем, Князь был известен своим враньем. На воле он был железнодорожником, во всяком случае, так утверждал. Имя свое скрывал, воспользовавшись правом на анонимность.

- Можно и с помехами жить. И очень даже неплохо, - сказал его приятель Манилов, и поглядел на Гарина.

Князь имел не менее девяти ходок. Наверное, как всегда врал. Иным и пяти хватало, чтобы загреметь в чмольный. Гарин же уверял, что избежать этого ему удается только с помощью нарушителя. Который, продолжал уверять он, прибыл с ним из мира иного. А в другой раз он говорил, что нарушителя эмитирует особым образом настроенный мозг.

- Мозг тоже может таких эмиссаров наслать, - сетовал на это Коробкин, беспокойный и нервный господин с признаками лузера, так что знал, возможно, о чем говорил. - Бывает, не знаешь, куда деваться от них.

О чем, собственно, и говорила Ирина Ивановна.

Версии происхождения нарушителя различались в зависимости от настроения Гарина. В одном он был постоянен: он утверждал, что этот практически симбионт дает о себе знать преимущественно в поворотных пунктах его жизни, накануне судьбоносных событий, то есть обладает способностью к проскопии.

- А по-моему все это несовершенство системы сохранения личности, - вновь попытался вызвать Князя на разговор Манилов. - Искажения трафика под воздействием неизвестного фактора. Что-то прилипает к нему по мере трансляции из тебя в базу.

- По мнению гностиков, древних-предревних, - сказал вдруг Грибоедов, известный молчун, - имеет место следующее обстоятельство. Возвращаясь из Иного в царство материи, опускаясь с небес на землю, на грешную землю с ясных небес, душа подвергается искажению. По мнению брата Арнобия, - он поднял палец, отмечая начало цитаты, - "Когда мы спешно соскальзывали вниз, к людским телам, с космических сфер присоединились к нам вещи, из-за которых мы становимся намного хуже".

Но Гарин и на это не прореагировал, демонстративно углубившись в свой планшет, не менее демонстративно открытый на каком-то порнографическом сайте.

- С теоритическим обоснованием системы 'Мозг - Ретранслятор - База' не все ясно, - продолжал Манилов. - Нам навязывают теорию, будто это сродни телепатии. Что микруха является лишь усилителем мозговой активности, а база посредством этого микрочипа и системы ретрансляторов принимает и запечатлевает то, что излучает мозг. Теория не впервые подстраивается задним числом под практический результат. Пусть так, но это не все объясняет.

- Так ведь практическому применению некоторые непонятки не препятствуют, - сказала пациентка, известная нам под ником Орлова. - Нам ведь не обязательно знать о гравитации, например, (с которой тоже, кстати, не все ясно), чтоб научиться ходить и правильно падать. Не мешает извлекать из нее практический результат. К тому же к вашим услугам имеется множество альтернативных версий - с привлечением квантовой телепортации и колдовства, эвереттизма, коллективного бессознательного, информационого поля, лептонов, липидов, редукции волновой функции и даже некого личного эго, существующего от века в мире ином.

- Если еще есть необходимость в этой гипотезе, - сказал Манилов. - По моему мнению, МРБ-технология является отмирающей. Ее адепты препятствуют придвижению новых теорий.

- И что же придет на смену МРБ? - спросила Орлова.

- Технология извлечения индивидуума непосредственно из иного, - сказал Манилов. Вряд ли он мог предполагать тогда, что через тридцать лет такая попытка будет предпринята. - Не надо всей этой громоздкой системы ретрансляторов, баз, копий баз, копий копий. Вы ведь не первый раз нарушали границу и возвращались. И убедились, что иное - есть, и оно обитаемо. Этот мир отвоевывает у того мира пространство. Делая туда вылазки, прихватывая клочки миров, мы тем самым расширяем поле нашего восприятия. Границы внятного нам бытия расширяются, поле действительности становится больше. Неудивительно, что время от времени наша реальность выхватывает из той нарушителя и помещает сюда.

- Вдоль границы шалят нарушители. Доносятся с того света звонки и другие звуки... - вскочил со своего места Коробкин. - А может, этот авестийский Меног захватывает нас, а не мы его? Распространяя свои некростазы из некромира на наш мир. Который и без того - театр почти что военных действий. И вдруг в него врываются другие актеры и начинают играть. Кроме явных язв еще эти! Жить станет вообще невозможно. Навьи выходцы, нарушая структуру реальности, подобьют этот мир под себя. Эти невидимые мигранты уже не очень и прячутся. Наложение наваждения на реальный мир... - Он внезапно умолк и сел.

Никто не решился ему возразить. Тем более, что понять что-либо из его сбивчивого монолога было практически невозможно.

- Вы, возможно и правы, - сказал после паузы Манилов. - Увиденное в том мире посредством спонтанного ментального моделирования воскресантов появляется в этом мире. Однако опасность захваченности этого мира тем преувеличиваете. Хотя не исключаю возможности взаимодействия обоих миров.

- Может, они сидят прямо средь нас, только невидимы, - сказал очень тихо Коробкин, так что слышать его могли очень немногие. - Ибо понятий о них нет. А с приобретением понятий о них они проявляются и получают существование. Вариант... вариант редукционной версии. Наблюдение приводит к редукции, вызывает к реальности их. Вот только облик...

- Нарушитель может являться в облике кого угодно, - высказался, наконец, Гарин. - Бродяги с уместной репликой, говорящего пса, горящего куста, призрака, черной кошки, поворота судьбы, наворота на вашем интерфейсе. Дух-осведомитель, аналог призрака из готических романов, черт Карамазова, даймон Сократа. И перед судьбоносным для вас событием все эти знаки-намёки-символы активируются.

Вот такими актуальными темами мы и загружали наши еще не замызганные мозги. И однажды - дело было перед выходом Гарина из лазарета - его укусил за ногу черный и доселе не злобный пёс. В первый же день на воле спохватившееся правосудие предъявило нашему Князю обвинение в инициировании собственного убийства. Таким образом, насчет чмольного его опасения, возможно, сбылись. По крайней мере, был предупрежден нарушителем.

Тогда трипы уже были явлением вполне массовым, хотя пик, по мнению аналитиков, еще не наступил. Чтоб вершина этого пика не особенно высоко задралась, и простиралась не столь широко, на эти вылазки был наложен запрет.

Официально посмертные виды интерпретировались как остаточная электрическая активность мозга. Однако откуда бы не исходило запредельное - охотников попутешествовать в потустороннее не убавляется. Россказни лазарей о мирах иных сильно вредят идее физического бессмертия. При нынешней демографии человечество прекратило бы существование, если бы нас не возвращали к жизни. Если бы контролем за смертью и воскрешением не занялась демографическая полиция.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. БОЛОТО

Человек умирает только раз в жизни и потому, не имея опыта, умирает неудачно. Человек не умеет умирать, и смерть его происходит ощупью, в потемках. Но смерть, как и всякая деятельность, требует навыка. Чтобы умереть вполне благополучно, надо знать, как умирать, надо приобрести навык умирания, надо выучиться смерти. А для этого необходимо умирать еще при жизни, под руководством людей опытных, уже умиравших.

Тот, кто сумел умереть при жизни, он не проваливается в преисподнюю, а переходит в иной мир.

(О. Павел Флоренский)

Мункар отодвинул от себя недопитый чай.

- Нуте-с, где мой вопросник? - сказал он. - На чем мы остановились? Ага...Вот. Так зачем тебя занесло на это болото?

- Да, - в той же интонации подхватил Накир. - Опишите нам ваш авантаж, и если можно, в живописных подробностях.

- И отпираться не вздумай, - добавил Мункар. - От тебя до сих пор болотом несет.

Неправда. Все запахи с прежним телом остались.

- Лешачиха вскружила голову? - спросил Накир.

Сусанна хихикнула.

- Выйди, - приказал Мункар.

- Вот еще, - возразила она. - Я тоже послушать хочу.

Разумеется, ничего из нижеследующего я им не рассказал. Я догадывался, что им и так это было известно.

01 'ПЛЕНУМ'

Они позвонили мне в номер и попросили о встрече. Представились как Александр Павлов и Александр Петров. Или, если угодно, Алик и Лесик. Я назначил им встречу внизу.

Обычно переговорами с клиентами занимался Джус, мой администратор, но две недели назад я сам отправил его в лазарет - по его настоятельной и давнишней просьбе. За те тридцать лет, что он провел в этом теле, оно изрядно обрюзгло. Покойный любил поесть.

Идентификатор подтвердил, что они именно те, за кого себя выдавали. И выглядели они так же одинаково, как звучали их имена. Лет на двадцать пять, высокие, светловолосые, с выпирающей мускулатурой - как будто эти ребятки собирались подвизаться на поприще сексуальных услуг, но вдруг передумали и махнули в агенты депо. Они особо и не скрывали того, где служат.

Тем не менее они пытались вести себя как юниоры. Может, этого требовало их задание. Однако глаза, лазейки души, выдавали опытность.

- Мы про вас много хорошего слышали, - сказал один из них, Алик. - А плохого почти ничего.

- Ну, вот еще, - заскромничал я.

А Лесик сказал:

- Нам хотелось бы завтра всё осуществить, не возражаете?

Мне же хотелось противоположного: как можно далее оттянуть, а лучше вообще отменить это сомнительное предприятие. Но я себе возразил: собственно, почему? Нет никаких причин. Работа есть работа. За них сам Гартамонов просил. В конце концов, я не одного чиновника на тот свет спровадил, а некоторых - сопроводил. А эти мачо - те же чиновники, пусть и по ведомству правоохранительных органов. Я оставил сомнения и даже попытался азарт в себе пробудить. Подразнить, подергать за органы - когда еще представится такой случай?

- Зачастую, - сказал я, - люди возвращаются оттуда совсем другими. Склонными к перемене мировоззрений, профессий, мест. Умрешь, например, добропорядочным обывателем, а воскреснешь шлюхой или святым. Если вам нравится ваше нынешнее базовое самоощущение, то я не советовал бы вам никаких ходок.

- Так вы каюр или кюре? - спросил Алик. - Будете нам проповеди читать?

- Это стандартная процедура. Я обязан предупредить.

- Мы в курсе, не беспокойтесь, - сказал Лесик. - А что касается самоощущений, то у нас сейчас как раз экзистенциальный кризис.

- И я не связываюсь с Генофондом, - сказал я.

- Почему? - как бы удивился и даже обиделся Лесик.

- Первый раз потерять тело - это как с девственностью расстаться. И хочется, и колется, и полиция не велит. Да и приятного путешествия не получится: опыт нужен. В случае первой смерти еще никому не удавалось далеко зайти.

- Почему? - Это уже Алик спросил.

Думается, они знали, почему. Но я решил быть терпеливым и объяснил, как будто они и впрямь юниорами были.

При восстановлении вспоминается далеко не все, что с вами там происходит, ибо чип перестает работать, как только умолкает мозг. Однако при частых трипах приобретается навык. Навык - не навык, но этапы, пройденные в предыдущих трипах, проходит ускоренным темпом, и 'зайти' удается гораздо дальше. С каждой ходкой память базы схватывает все больший фрагмент послесмертия. Кроме того, нужен особый настрой. Чтоб уходить дальше и дальше, выносить больше и больше, чтоб адаптироваться к языку, на котором с вами общается потустороннее. Это надо тренировать. А самое главное - закон за убийство генфеня особо строго наказывает. Ибо тело его принадлежит Генофонду. Прозябание в околоземной капсуле покажется раем в сравнении с тем чмо, в которое закатают меня. Хотя горше одиночества на орбите - без тела, без органов восприятия, но с активированным сознанием - ничего, кажется, не может быть. Один день строгого режима в таком качестве покажется вечностью, если не клаустрофил. Говорят, что от дефицита информации такие сюжеты разворачиваются в бодрствующем мозгу, что ни один хвастун или фантаст не выдумает.

Я им все это изложил в двух словах. Опять же, стандартная процедура. Они и без меня все это знали.

- Очень жаль, что вы приняли нас за генфеней. Некоторым опытом мы все же умудрены, - сказал тогда Лесик.

- Вы уверены? Оба?

- Оба, - твердо сказали они, а продолжил уже Лесик один. - Как вы нас убивать будете? И вообще, что вы можете нам предложить?

Я вкратце обрисовал им кое-какие способы пристойной смерти. Холодное оружие, огнестрел, отравление, декапитация, все виды удушения - петлей, водой, наложением рук, вплоть до сливовой косточки и рвотных масс. Квалифицированное вскрытие вен. Падение с высоты - без размозжения головы, с размозжением. Внезапная смерть или долгожданная, длительная или мгновенная. Ситуация: на поединке, в бою, по приговору суда, на пиру, на миру, на любимой женщине, на нелюбимой тож, в собственной или чужой постели, вниз или вверх лицом.

- Ах, убей меня нежно, неважно, чем, - процитировал Алик популярный романс. - Однако я слышал, что есть и более экзотические способы?

- Есть и садомазо-клиенты. Требуют сердце себе вырвать, оскальпировать или оскопить. Но я не откликаюсь на подобные предложения, - сказал я.

- Нам лишь бы трип качественный.

- Качество только святостью гарантируется, да кто в наше время свят? Рай - для тихонь. Однако и для лазаря есть лазейки.

- Итак: как же мы пролезем?

- Многое приходится учитывать: возраст, пол, интеллект, опыт предыдущих ходок, состояние организма. Эмоциональное состояние, физические ощущения и все ваши пять чувств. Холод, боль, тревога, страх, смех, гнев, радость. Все это направляется ситуацией. Поэтому, чтоб не полагаться на случай, время, место и способ умерщвления, антураж, ритуал, словом, все сопутствующие обстоятельства организую я. Семь раз отмерь, один - умри, - заключил я.

Некоторые считают, что качество трипа зависит еще и от расположения звезд, они учитывают влияние луны, солнца, просчитывают гороскоп. Я иногда тоже мог напустить астрологического туману, чтобы придать событию и себе весомости. Но сегодня не стал.

- Толково воду толчет, - сказал Алик. - А если просто соответствующую дурь подобрать, чтобы дух захватывало: таблетку или укольчик, или иное что?

Эту тему я даже обсуждать не стал. Под кайфом попасть в приличный лэнд труднее, чем черту на небеса. Химия, гипноз, инициирование умственных расстройств и даже хирургическое вмешательство в мозг применялись всякими шарлатанами, невежественными энтузиастами-ходоками и экспериментаторами. Однако мало кому потом, по реинсталляции, удалось вернуться к нормальному психическому состоянию.

- Ну и что же мы выберем, Лесь?

- В зависимости от того, какой суммой вас снабдили, - подсказал я.

Они сказали, какой. Не то, чтоб я нуждался в их деньгах, но соглашаться на такие суммы - проявлять неуважение как к себе, так и к заказчику. Может, пожадничали и решили присвоить командировочные? Или, пользуясь властью, привыкли даром всё получать?

- За эти деньги я могу вас только под поезд толкнуть, - сказал я. - Даже две пули на вас не окупятся.

- Вот те на! Протестую! - вскричал Лесик.

- Проще самоходом отправиться на тот свет, чем тратиться на профессионала, - проворчал Алик. - Как говорит мой адвокат, можно и без защиты тот же срок схлопотать, только дешевле.

- Ну, это если судия милостив, - сказал я.

- Гоп-скачком?! Ты подумай своей дикой башкой! - с тем же пылом возразил Лесик, но теперь уже Алику. - Все самоходы попадают в ад и пропадают в нем.

Фатально, но факт. Участь самовольщиков мало чем отличается от участи экстремалов, практикующих прямое воздействие на мозг.

- Кто в геенне не бывал, тот эдема не видал. Суровый Дант не избежал соблазна, - сказал Алик.

- Суровый Дант серьезно пострадал. Вернулся другим. Замкнулся в себе. Даже гвельфы не узнали его. Даже Петрарка его бросила, - начал острить Лесик.

- Можно провернуть какой-нибудь такой проворот, чтоб не выглядело суицидом. Например, заразил себя скоротечной гангреной, а леченье отверг. Откусил себе язык и умер от кровопотери. Или привлечь кого-нибудь третьего - есть такие, что из чистого удовольствия нас убьют. Щелкнут, например, через оптику.

- Кому охота задаром неприятности на себя навлекать.

- А наш прапорщик из хозвзвода, помнишь? Ложился спать с пистолетом во рту, а просыпался без головы.

Они минут пять остроумничали, почти забыв про меня.

Отдавая должное их чувству юмора, я оставался серьезным. И решил быть с ними настолько любезен, насколько смогу. В конце концов, если трип получится неудачным - с моим участием или без него - последствия для меня могут быть печальными. Учитывая заинтересованность такого зубра от правосудия, как Гарт. Мы с ребятками не упоминали его имени. И вообще делали вид, что инициатива полностью исходит от них.

То, что в религиозных конфессиях называется ад, а в наркопритоне - бэд, иногда истолковывают как помехи. Мол, из-за них происходит искажение запредельной реальности, недостаточная восприимчивость, закрытость от определенных вещей. Бэд в этой жизни может обернуться скукой, тоской. Ощущением одиночества, особенно если ты не любитель оставаться один. А может развернуться в настоящий эзотерический триллер - до кровавых мальчиков в глазах. Потусторонний ужас может быть такой, что его не изжить. Среди персонала продлёнок имеет хождение вирусная версия этого сорта маний.

- А то и в Пустоту можно попасть и зависнуть там, - припугнул я, хотя сам в этакое не верил. - Застрять между двумя мирами, то есть как бы окончательно не умерев, а сохранив связь нашей реальностью на уровне бессознательного. И это обстоятельство не дает воскресить лазаря, снимает все попытки его воплощения. О проблеме двойников слышали?

Ребятки покивали, переглянулись и несколько увеличили мой гонорар. Но еще не настолько, чтобы хватило на добротную постановку. Самое большее - имитация уголовной разборки по мотивам старого доброго кино, в естественных декорациях, без привлечения статистов и реквизита.

Они же совсем обнаглели, спросив:

- Разве вы не будете нам ассистировать?

У меня от такой нахальства едва не перехватило дыхание. Они прочли все возражения на моем лице.

- Друг другу будете ассистировать, - выдохнул я. - Или ищите другого кого-нибудь.

- У Данта был провожатый. Этот же отказывается нас сопровождать. Мы тебе платим, эй! - вскричал Алик. - Смотри, сколько тут! На реальный трипак.

Он потряс своей карточкой. Не много ли хотят за свои жалкие деньги? И задание отработать, и трип за казенный счет себе устроить, еще и сэкономить на этом.

- Вот что, мальчики. Я и без вас безбедно живу. Как держатель трипа и руководитель проекта ответственно заявляю: на эти деньги настоящего сеанса не организуешь. Никаких спецэффектов. Даже на балаган с куклами и бутафорскими топорами не хватит. Разве что что-нибудь совсем простенькое, как рок-н-ролл. Какой-нибудь легкий скетч, с кокоткой, но без кокаина, удушение ее чулком. Или дуэль. Хотите дуэль?

Они подумали, переглянулись, потом Алик спросил:

- С какой площадки стартовать будем? Где, я спрашиваю, мы эту дуэль провернем?

- Провернём мы это на Хованском болоте, - сказал я.

- Вот те на! Протестую!

- На хрена нам эта гиньоль? - возмутился Алик, путая гиньоль с гнилью.

Место тихое, тухлое, доступ в него затруднен. Джуса нет, зачищать некому. А тут убоину бросил в трясину - и всё. Сам Харон надежнее не схоронит, подумал я. А вслух сказал:

- Мне этот кусок природы чрезвычайно нравится. Прекрасные стартовые условия. Открывается именно то пространство потустороннего, какое нужно для вас. Ведь всё упирается в два вопроса. Первый: какого качества запредельное? И второй: удастся вам ли сохранить память о нем?

- А ты на что?

- Я обеспечиваю только качество трипа. Закинуть его в базу клиента я не могу.

- То есть как не могу?

Я не маг и не шаман, я всего лишь настройщик. Настроенья настраиваю. Я объяснил.

Там открывается много такого, чему в нашей обыденности и аналогов-то нет. Ватное воображение не способно представить всего. Мыслеформы неописуемо разнообразны. Вернувшись в привычную реальность, воплощенный в новое тело, клиент неспособен восстановить в воображении, ограниченном пусть продвинутыми, но все-таки не достаточными представлениями и понятиями нашего века то, что не бывает вообще. Там геометрия другая. По сути это контрабанда. В нашем мире этого не должно быть. И поэтому посмертный опыт в наших понятиях вразумительно невыразим. Понятийного аппарата не хватает. А иные вообще ничего не помнят и даже не видят. Тренировка нужна. Опыт. Во-первых, чтобы продлить мгновенье. Сделать предсмертье более продолжительным. Выжать из него максимум. Во-вторых, чтобы сделать потустороннюю геометрию хоть немного привычной. Адаптация к потустороннему умножает возможности. Там понятия и органы восприятия совершенно другие. Тех, что привычны для нас, слишком мало. Это все равно, как если бы представления об этом мире мы получали посредством одного осязания.

- А впрочем, еще раз вам говорю, - заключил я. - Вы вернетесь немного другими.

Крайние случаи таких отклонений - в сторону идиотизма или гениальности - бывали редко, но все же бывали. Словно ходоку там придурь привили или вложили в него талант. Будто он там Бога узрел, а уж что ему Бог даровал - гениальность или помешательство - бывало по-разному и зависело от неизвестных причин. А бывало и так, что лазарь терял какую-то часть себя, возвращался с дефицитом, 'не весь'. Некоторые толкователи в таких случаях склонны считать, что ходок прихватывает частичку другой личности. Либо эта другая личность отхватывает и присваивает частичку его.

- У одного моего коллеги - он уже полгода оттуда - непрерывно стоит, - сказал Алик. - Впрочем, это из другой оперы.

База фиксирует последнюю конфигурацию уже с примесью того света: с ужасом или просветлением, дефицитом иль прибылью - с этим последним впечатлением лазарь и приходит в себя. Верней, восстаёт, как истинный Лазарь.

- Все-таки болото как-то не по мне, - сказал Лесик. - Нельзя ли как-то иначе, чтоб не лезть в киселя? К чему нам такой изыск?

Но я не намерен был отступать. Мне нравилась тамошняя тишина и удаленность от полицейских постов. И с реквизитом никаких проблем, грубые реалии, минимум постановочных сцен. В естественных декорациях, что всегда предпочтительней.

- Здесь игра на контрасте, - сказал я. - Представьте: болото, холод собачий, хлябей варево, вонь. Колыхание болотной слизи. Пузыри, как будто кто-то лезет оттуда, время вечернее, жуть. А встав на четвереньки, испытываешь первобытный ужас перед зыбью трясин. Все это усиливает предсмертный трепет, придаёт вашему умиранию неповторимый вкус, терпкий, своеобразный, специфический. А ваше последующее пребывание в небытии, даже довольно серенькое, по контрасту с этими последними ощущениями раем покажется.

- Всякий кулик свое болото хвалит, - сказал Алик.

Я приостановился. Не слишком ли туману нагнал?

- Почему же оно серенькое? - неожиданно возмутился Лесик.

- Вообще качество запредельного видения от личности зависит, - сказал я. - Вы личности?

- Он еще спрашивает!

- Разве что-нибудь в духе болотной твари,- сказал Алик. - Мы гуляем, она внезапно набрасывается и утягивает нас одного за другим в глубину. Как тебе такая предства, Лесь?

- Сам ты тварь...

- А ты ...

Я попытался их успокоить:

- Это очень дорогой перформанс. С привлечением статистов, техники и чудес, плюс спецэффекты. И гарантии нет, что представление пройдет без задоринки. Место хоть изредка, но посещаемое, могут нам помешать. Значит, нужны дополнительные расходы на оцепление. Чем вам дуэль не нравится?

Мне - нравилась. Можно дело представить так, будто они сами поубивали друг друга. И рук не очень придется марать. Во мне до сих пор существует психический барьер, еще с дорубежья. Я удивлялся, с каким спокойствием представители нового поколения убивают тела, будто автомобиль в утиль разбивают. Немного жалко, но не трагично.

- Значит, завтра, раз уж вам так не терпится. Доберетесь рейсовым автобусом, - стал закругляться я. - Автобусом, - повторил я с нажимом, видя недовольство ребят. - Если вы машину у болота оставите, то забрать, скорее всего, не сможете уже никогда. Раньше полутора месяцев вас из лазарета не выпустят. Ждите меня в северо-западной части. Я подойду.

- Почему бы вам нас на своей не довезти?

Я проигнорировал последний вопрос.

Договорились на 17-00. Они скинули мне свои телефонные номера. Их фанки остались в памяти идентификатора. Мы разошлись.

02 БОЛОТО

Я выехал в четвертом часу, рассчитывая прибыть на место за полчаса до ребят. Город кончился, за мостом начиналось раздолье, а вдоль раздолья дорога легла. На пятьдесят пятом километре я свернул на проселочную.

Ночью немного - на пробу - выпало снега. Он клочками еще лежал в колее: со времени снегопада никто в ту сторону не проезжал. Было тихо. Вороний поскок по снегу выглядел, словно шифр заговорщика. Или некая некропись, запечатлевшая то, что только готовилось произойти.

Путь в глубину болота начинался дамбой, выполненной из песка и шлака. На ней за камышами я и оставил автомобиль.

Когда-то здесь велись торфоразработки. Дамба разделяла два разных ареала. Если справа все поросло камышом, за которым вода поблескивала, то слева было менее топко, сосны росли, во мху меж стволов и стеблей торчали гнилые сваи.

Чем дальше вглубь, тем насыпь становилась уже, а растительность по обе стороны принимала однообразный вид с преобладанием камыша и чахлых осин.

Сучья потрескивали. Справа по ходу что-то попискивало. Где-то вверху дятел стучал. Словно руки кикимор торчали сухие сучья, понизу поросшие мхом. Камыш становился гуще и подступал плотней.

Дамбу сменила гать из сгнивших бревен, перешедшая в свою очередь в узенькую тропу, по обе стороны от которой, скрытая камышом, разверзалась топь. Тропа подрагивала под ногами, единственным основанием для нее служили переплетения корневищ да метровый слой дерна, а под ним была та же топь. Я двигался как по ковру, настеленному поверх воды. Что за жизнь таилась под ним в темной воде - без тепла, света? На миг мне сделалось жутко, даже озноб по коже прошел.

И не успели мурашки сойти, как тут же справа я обнаружил движение. Я пригляделся: параллельно тропе, шурша камышами, припадая на ногу и шлепая, словно ластами, по воде, ковылял леший. Он то пропадал, растворяясь в воздухе, то появлялся вновь и особо не настаивал на своей подлинности.

По устоявшемуся обычаю первым должен был заговорить Нарушитель. Однако он всё шлепал своими ластами, пыхтел, откашливался, но молчал. А когда я окликнул его, он вдруг взмахнул руками-лапами и мгновенно ушел под воду, так ничего и не сказал, однако само его появление в такой ситуации служило предостережением.

В самом центре урочища было озеро, подпитываемое ключами, из него вытекал ручей и несколько километров спустя становился речкой, мост через которую я миновал час назад. Тропинка кончалось мостками, нависшими над озерцом, край которых опирался на сваи. Справа перильца были сломаны, ошкуренные жерди обросли плесенью. Эти мостки были более позднего происхождения, нежели гать - для комфортной утиной охоты. Кстати меж свай плавал резиновый селезень, оставшийся, вероятно, с сентября.

Озеро обступали осины, ивы, стояла, как в серебряной чаше, вода, испятнанная опавшей листвой - пейзаж, любезный поэтам и меланхоликам. Будь я не так стар, мудр, то возможно бы и увидал, как снуют над водой тёмные тени, бродят призраки юных дев, закончивших здесь одно из своих существований.

Тут водились окуни, утки. Осень угнала дичь на юг, но рыба, вероятно, осталась.

Над водой торчали черные заострённые бревна и двускатная крыша, словно опущенные крылья птицы. Всё это щедро поросло мхом. На крыше бродячим менестрелем расселся ворон, безмятежная птичка Божья. Он негромко прокаркал, увидев меня. Говорили, что под домом раньше был островок, да растаял.

Относительно этого деревянного замка имелись разные мненья. Считалось, что это когда-то был монастырь с монахами, а после форпост с казаками, потом острог с каторжанами, позднее крепость с разбойниками, а в конце усадьба с безумным барином, который спасался от мира в сердце болот, никого к себе не пускал и сам не ходил никуда из своего ковчега. Часто это затопленное строение так и называли - Ковчег, а иногда - Китеж, в память о граде, что спрятался от непосвященных или врагов, погрузившись в воду. И сейчас в этом ковчеге-китеже другие жильцы - лини да утопленники. И отсюда иначе представлялось болото - словно метафора бытия, развернутая во времени и пространстве. Небо, крытое жестью, проржавело, прогнулось над ним. Было это место не от мира сего. Если где и случаются прорывы мира иного, то здесь.

Чей-то вопль, испорченный расстояньем (а может, и временем) прервал мои медитации. А скорее, это ребятки увидели мою машину и проявили восторг. Я повернул назад.

Над камышом, там, где я оставил машину, вился дымок, едва различимый в воздухе, тронутом сумерками. Потом до меня донесся запах дыма, голоса и собачий лай. Как бы мои клиенты болото не подожгли. Я ускорил шаг.

Ребятки были на месте, попинывали шины моего автомобиля и о чем-то судачили. Мне навстречу выбежал пес, тявкнул разок и вернулся к костру. Присутствие собаки меня удивило. Словно они не умирать собрались, а пса прогулять вышли.

- Собак и другую собственность придется оставить здесь, - сказал я.

- Увязалась за нами, только мы из автобуса вышли, - объяснил Алик. - Собака охотничья и пока ничья, Йориком звать, наверно тоже ищейка.

Пес почесался.

- И что мне делать с этой ищейкой вшей? - спросил я.

Пес, не переставая себя чесать, оскорблено осклабился.

- Будет нам проводником в стране мертвых, - сказал Алик и отвернулся к костру. - Чтоб ты сдохла, зима, - проворчал он, ёжась и подставляя огню бока.

Зима еще не родилась, однако одет он был явно не по сезону, в какой-то полотняный костюмчик цвета и покроя сафари. Словно в Африку собрался, на ловлю львов. Был, правда, под курточкой тоненький свитерок, на ногах старые, едва ли не кирзовые сапоги, каких я уже полвека не видел. Лесик оделся поосновательней.

- Вы прямо с королевской обязательностью: точь-в-точь, - недовольно сказал он, словно я ему помешал мою машину пинать.

Часы показывали ровно пять.

Я оттер его от машины и открыл багажник. Вынул два револьвера.

- Пользоваться умеете?

- А как же, опробовал все системы. Как шутят у нас в шутере: Смит-энд-Вессон, Браун-унд-Браунинг, Сволочь-и-Скот, - быстро сказал Алик.

Лесик только сглотнул слюну, как будто ему не терпелось всеми ими воспользоваться.

- Делаем так. Пройдем по тропе до озера, ознакомимся с местностью. Вам - по револьверу и по фонарю в руки, - я отдал им фонари. Лепажа стволы роковые, как шутят в другом шутере, пока придержал. - Один останется у конца тропы, другой вернется со мной к началу. По моему сигналу - я нажму на клаксон - начинаете двигаться навстречу друг другу. Где сойдетесь, там и стреляйтесь.

- А если разминемся?

- Вправо-влево - вода, кое-где и трясина, так что не разойдетесь, - продолжал я, оставаясь серьезным. - Можно повернуть назад, но это немужественно. Оставшегося, так и быть, я пристрелю, окажу последнюю помощь. Трупы брошу в болото.

- Вот-те на! Протестую! - вскричал Лесик.

- Работа непотная, - сказал Алик.

- Гасите костер, - сказал я.

Некоторое время я возглавлял наш маленький караван, но потом пёс меня потеснил. Он носился вдоль тропы туда и обратно, совал нос в камыши, но углубляться побаивался. Алик время от времени ему посвистывал. У меня вдруг возникла уверенность, что они с этим псом давно знакомы, и более того - большие друзья.

Ребята перебрасывались своими шуточками.

- Вот если тонут в болоте Гитлер и Йорик, ты кого спасать бросишься?

- Гитлер? В такую пору? В этой дыре? Да и вообще, я не понял, что ты этим вопросом спросил

Справа что-то заклокотало, как у циклопа в горле, что-то тихое, тухлое поднялось со дна и разошлось вонью. В нос ударило запахом падали.

- Что ты видел, Лесь?

- Видел мушки в глазах.

- А они тебя видели?

Однако удаль пошла на убыль, по мере того, как темнело, и нас плотней обступал камыш. Они еще поёрничали, пошутили, да и затихли совсем.

Мне вдруг тоже сделалось не по себе. Забытые инстинкты шевельнулись во мне.

Смеркалось всё пуще, над болотом, словно окно в лучший мир, вставала луна, тень с тихим шорохом кралась за мной. Метрах в пяти, приотстав, пыхтел Алик. Он чертыхнулся, ступив мимо тропы, и включил фонарик, я включил свой.

Минут через пять мы вышли к озеру. Оно выглядело еще таинственней и угрюмей: луна, черная вода, тусклые блики. Крыша напоминала корпус морского судна, опрокинутого вверх дном.

- Что за дом на дне? - спросил Алик.

Никто ему не ответил.

Я раздал им оружие.

- Средства связи и идентификации отдайте мне. Стреляйте наверняка. Не надо мучить друг друга.

- Если этот субъект, вернее, объект, раньше меня убьет... - сказал Лесик и замолчал.

Наверное, представил себе, как кусочек свинца вопьется в тело, сомнется о плоть. Трусость - весьма острое ощущение, когда ум в смятении, ноги не держат, а нижняя челюсть, пытаясь соприкоснуться с верхней, не находит зубов. Оба трусили. Да и кто б перед смертью не трусил? Инстинкт.

Однако они с этим справились. Я напоследок взглянул на озеро.

- Ты плавать умеешь? - спросил Лесик за моей спиной.

- Да плевать я хотел! - ответил Алик.

- Тоскливо-то как. То ли выпь кричит, то ли выпить хочется.

- Не слышу...

- Пошарь ушами.

- В каком ухе гудит?

- Это нервы звенят.

- Что будем делать, Лесь?

Я так и не узнал, что. Дальнейшее не отложилось в моей памяти. Но ведь оно было, верно?

03 ПОКАЗАНИЯ

- Ну-ну... - всё подстегивал меня Накир. - Так-таки ничего и не помните?

- Не помню, - почти честно сказал я.

- Странно, - сказал Накир и оглянулся на старшего.

Более, чем. Словно я на болоте провалился в какой-то пустой сон, который в свою очередь тоже куда-то там провалился. Вдобавок это обстоятельство дополнял ряд других странностей. Может быть, из дознавателей удастся что-нибудь вытянуть? Ненавязчиво и незаметно. Исподволь, исподтишка.

- Следствие - та же добыча гелия на обратной стороне луны. И с какого времени у вас началось? - спросил Мункар.

- В какой-то момент уснул в своем номере, а очнулся уже в карантине.

Я решил пролонгировать свою амнезию. Представить как прогрессирующую. Пусть думают, что их домогательства усугубляют мою болезнь.

Лицо Мункара в ответ на моё враньё осталось непроницаемым.

- Вообще-то у нас есть средства заставить вас вспомнить - от элементарного гипноза до новейших озарений в области химии, - сказал он. - Не говоря уже о прямом физическом воздействии на организм, подверженный ощущениям боли.

- Уснул в нумерах, а проснулся другим человеком, - съязвил Накир. - Кстати, не этот ли ретранслятор в тот день монахи взорвали?

Я не воспользовался лазейкой. Младенцу ясно, что взрывать надо сразу несколько, ибо зоны действия ретрансляторов перекрываются. Конфигурация базы меняется параллельно конфигурации мозга. И когда в трансляции трафика возникает сбой, то приём возобновляется несколько запоздалой базой. Факт стыка текущей конфигурации мозга с запоздалой конфигурацией базы у них называется спайкой. Это не страшно. Но нежелательно.

Другое дело, что одну из моих баз могли отключить. И восстановить меня в новом теле именно из этой базы. Зачем? Чтобы скрыть, спрятать от меня выход. Для этого надо обладать огромными полномочиями. Кто подобными обладает? Гарт.

Сознание того, что ты не весь, удручает. Словно ты частично убит. Мне насчет Гартамонова еще в карантине приходило в голову: версия, ничуть не хуже всяческих амнезий. Однако возникает другой вопрос: цель?

- Хотя нет, не годится, - отмёл монахов Накир. - Прочие потерпевшие фигуранты прекрасно всё помнят. Да вот, пожалуйста. У нас все ходы записаны. Можно, шеф? - Он выхватил из папки несколько рукописных листов. - Регламент допроса не предполагает, но я зачту. Дело ? 117 дробь 32, том первый, страница одиннадцатая. Действие третье. Эта якобы бойня состоялась в восемнадцать примерно ноль-ноль. Или чуть раньше. Вот что нам пишет Павлов в своих посмертных записках. 'Это Лесик меня привлек, и я соблазнился. Он давно собирался и меня с собой помышлял, и не таил эту мечту даже от случайных знакомых. Обещал эту вылазку оплатить, а на халяву и преставиться в кайф. Да, я виноват, и поначалу хотел отказаться, но потом понял, что очень хочется четырех вещей: попробовать, зависнуть, вернуться и вам рассказать. Оно бы так, да вот, собака-судьба... С самого утра у меня не заладилось. Не с той ноги встал, сунул не в ту галошу. Однако подумавши, обул сапоги. Да индюк тоже ведь думал, да видать не судьба. Эта судьба (в скобках: собака) за нами от шоссе увязалась, и по пути к болоту Лесик ее приручил. А как говорит мой папаша: мы ответственны за тех, кого приручаем, и тем более - кого родим. Уж не знаю, кому этот пес рожденьем обязан, может, хозяйский, а может бездомный какой, но только этот баскервильский бастард отправился на болото с нами. Волоча за собой волчий хвост жестоких последствий. Если бы точно знать, что такие окажутся эти последствия, обрубил бы ему этот хвост, сделал купаж. И ведь предчувствие было! Я, обычно такой решительный, нерешительно ему говорю: может, бросим собаку, Лесь? А он: мол, друзья его, Боря Доберман и Миша Пинчер, отправляясь в потусветное плавание, непременно с собой собаку берут.

- Дались ему эти собаки, - проворчал Мункар.

- Собаки, между прочим, умеют влиять на луну, а луна в свою очередь - на человечество, - сделал сноску Накир. - Так. Черт. Где это я... '... если бы этот пес не погнался за кошкой. У меня эта кошка в башке не укладывается: откуда взялась? С неба спустилась? Или, кочуя с кочки на кочку, с дальнего болота пришла? Однако эта болотная тварь таки появилась и принялась прохаживаться, держа хвост трубой, из которой валил дым. Провоцируя и подначивая, представляя собой собачий соблазн'.

Он почти декламировал, читал с упоением - словно сам это все сочинял, подбирал слова, выбирал выражения, и в плетении словес достиг высочайшего мастерства. Да и я сам сообразил, что эти издевательские 'показания' сфабрикованы кем-то из следователей. Скорее всего, Накиром: очень уж речевые обороты схожи. Что меня тут же натолкнуло на догадку иного рода: Накир - Алик и есть. Я понял, что с самого начала допроса подсознательно это подозревал и присматривался: глаза, повадки, привычки, словечки, образ мышления, построение фраз. И обоим присуща эта полицейская развязность - что-то вроде мелкого местного хулиганства. Да Алик с Лесиком и не скрывали, что были подставой. Так почему бы этой подставе не быть в штате и не лично провести допрос? Однако пока идентификатор заблокирован, возможности удостовериться в этом не было.

- Ты, братец, опускай про собак, - посоветовал ему Мункар.

- Внимание. Сейчас будет секретно, - сказал Накир. - 'Кроме того - можно немножко правды? Этот Лесик что-то на власть ополчился, в жесткую оппозицию встал...' Так, это

вас не касается... 'свергнуть власть тирании. Или, дождавшись демократии, прийти к власти законным путем. Как говорит... говорит Доберман-Пинчовер...' Так, тут опять

про собак...

Тексту было тесно на лицевой стороне, Накир перевернул на обратную.

'...Если б не эта камышовая кошка, которая кинулась на него. Собака тоже могла бы, как кошка, исподтишка. Но считает, что это нечестно. Баскервиль зарычал, и кошка тут же пустилась бежать. Все встрепенулось во мне. И фибры души, и мышечные фибриллы. Я чуть сам за кошкой не кинулся, да и рванул бы, если б не коп. Странно, я почти не удивился его появлению, только сразу решил, что кошка эта копа была, и сейчас нам всем за нее не поздоровится, который в панике ничего не понял и стал палить. Лесик залёг, а он подскочил и дважды ударил его лежачего. Пасагом по чепени, как говорит мой логопед. Другой мне наперерез бросился, открыв пасть и вопя, словно вурдалак, хлебнувший дурной крови. Я решил, что у него дурные намерения. Вы же знаете, что это за уроды. Он меня ухватил и стал выкручивать руку, хотя надругаться над мной. (Так и написано. Хотите взглянуть?) Уж не знаю, как я иссобачился, но только вырвался и побежал, слыша вослед выстрелы'. Странно, - он повертел листок. - Тут про вас до сих пор ничего нет. А вчера еще было. Может, то был черновик. Я ж присутствовал, когда он писал показания. Как раз передавали 'Хованщину' по MTV.

- Напишет. Вот только руку вправят врачи, - сказал Мункар.

- Так... Тут зачеркнуто, тут многоточие, тут у него тоже сомнения. Понимаете, мы им вшили каждому по детектору лжи, и теперь они, если врут, то запинаются и краснеют. 'Этим выстрелом отрывая душу от тела... с болью расстаться с телом...' В общем, ему типа отвратно. Тошнит, болит, никому не пожелаю - в таком духе. 'А голова уж парит над туловищем, словно точка над i. Гляжу я на это, а сам гадаю: помер иль померещилось? Нет, помер. Я внизу, в длиннополом пальто цвета хаки, в сапогах. Или в галошах? Нет, в сапогах. Голова то отскочит, то прискочит опять. Различные чувства объяли меня: и ужас от происшедшего, и нежная привязанность к своей шкуре. Представьте, что ваше тело убито, а вы - между молотом и наковальней, меж раем и адом, верхом и низом, между небушком и землей. Между волком и собакой, а скорее - меж кошкой и псом... Пес вдруг бросил преследование и задрал голову вверх, на меня. Видя меня парящим, он завопил. Человек для животного непредсказуем и часто ставит собаку в тупик. Не сочтите за сочинительство, но это истинный факт. Тело меж тем рухнуло. Всё вскричало во мне: я с этим телом связан узами родства! Верните душу телу, а тело - общественности! А оно лежит, корчится, кончиться не может никак. Да и позвольте: как же можно не быть? Однако вижу: кранты - словно открыли кран, словно бьет из меня фонтан, среброструйный, сверкающий, увеличивая посмертный восторг раз в сто или даже в тысячу...' Ну, это поэзия, это не надо. Как говорит мой сантехник: если крану кранты, то крути, не крути, а уж ничего из него не выкрутишь. 'Уж коли душа вылетела, то обратно уже не влетит... Ну, тут уже отвлеченности... Зависнув, словно пес в небесах... То ли воет проклятый пес, то ли свистят архангелы... И больше я ничего не знаю, а поэтому - не скажу'.

- Ну, это вы сами придумали. И не очень удачно, - возразил-возмутился я, твердо помня, что никакого пальто на Алике не было.

- Это пока так, предварительные наброски, - сказал Накир. - Однако будем пытаться еще и еще - до достижении достоверности.

- Наняли беллетриста? Или сами измыслили?

- Мыслю, следовательно, я следователь, - сострил Накир.

- Но вы же не можете на основании этой фальшивки предъявить обвинение? - сказал я, запоздало почувствовав, что даю ему повод достроить этот сомнительный силлогизм.

- Следователь, следовательно, могу, - сказал он.

Он веселился. Сусанна - хихикала. И даже у Мункара под носом прорезалась щель.

- Что касается второго летальщика, - сказал Накир, вынув из папки другой листок, - то он не менее красноречив, хотя и более краток. Мы его прижали, он всё юлил, менял показания, все отрицал, потом отрицал отрицаемое, и, в конце концов, выдал нам следующее. 'Я на этом болоте однажды бывал, запомнилось. Там бекасы взлетают по шесть и по двенадцать штук, порциями. А бесы так и кружат и путника водят, вводят в соблазн. И расцветает жизнь, питаясь слабейшими. Алик же утверждал, что накануне, пробегая мимо, видел забежавшего в камыши кабана. Ну я и подумал себе: отчего ж не разогнать кровь, не впрыснуть адреналину. Кстати уж и число ноября совпало с числом вепря. Собрались впопыхах. Очень боялись, как бы кто-нибудь раньше нас кабанчика не завалил. Вооружиться пришлось пистолетами, так как ружья я в чистку сдал. Собаку по пути прихватили. Егеря наняли для сопровождения. Он эту тропу вдоль и поперек исходил. Пришлось ему заплатить'.

- Ну, в общем видно, что сделка имела место, - сказал от себя Накир.

- Было бы место, а мясо нарастет, - добавил Мункар зловеще.

- Далее он подробно и с толком обрисовывает обстановку. 'Болото пыхтело и пузырилось, брызгало. Камыш - словно из воды вольсья торчат. Была луна, давая тени и оживляя этот натюр-вивр. Двигаться приходилось с оглядкой: того и гляди вепрь изорвет, либо витязь изрубит. Там замок его в сердце болот. Много слухов насчет этого замка ходит, но почти все ложные. Пес в поисках истины метался туда-сюда, убегал вперед по тропе и возвращался с лаем. То отставал, то бросался куда-то вбок и душил вальдшнепа. Алик поначалу тоже шмыгал туда-сюда, скакал и праздновал папуаса. Я ему не мешал, только просил соблюдать поведение: не ломать ветвей, не сжигать камыш, мы ж оправдание природы, а не ее палачи. Однако вскоре это мрачное месиво и его вогнало в тоску. Это мокрое место кого хочешь расстроит. Даже проводник приуныл и шёл запинаясь. За ним без запинки следовал я. Так-так-так... Вот. Я в лунном свете... Кстати, я уж запутался: что там у них, луна или день добрый? Я в лунном свете так и не понял, кто первый напал: кабан или я. Только гляжу, он прижимает меня к земле. Я выстрелил. И лишь когда это кабан на бок валиться стал, я догадался, что это не кабан, а коп. Морок глаза застил. А егеря с Аликом еще раньше коп номер два завалил. А меня повязал. Всё'.

- А говорят: сдохла литература, - сказал я. - Но, по крайней мере, у меня алиби. Я к этому времени был уже мертв.

Чуткий ко всякой литературщине, я отметил, что оба 'показания' состряпаны одним человеком. Аликом, скорее всего. То есть, Накиром. Его изящная словесность, не лишенная живости, произвела впечатление даже на меня.

- А вот что капрал Войцеховский пишет, - продолжал Накир. - Очень скупо обстановку обрисовал, миньятюрист. Предложения рубленые, краткие. Этих предложений ровно пять штук. Нет, восемь. 'Там было три негодяя. Негодяй ?2 стрелял в негодяя ?1. Он упал. Я бросился, чтобы помочь. А он в меня выстрелил и убил. Я полетел и видел: как ?2 убил ?3. А рядовой Вайс убил ?2. А потом мне открылось видение девы неземной красы, и я уже не смотрел на землю'.

- Я тут даже не под первым номером, - сказал я. - К тому же взгляд с того света вряд ли к делу пришьешь.

- Рядовой Вайс. Тот самый, которому удалось выйти живым и даже сухим. Описал более обстоятельно. Однако первый лист куда-то делся, а на втором - всего ничего. Итак:

'У нас, полицейских, взаимовыручка. Я бросился ему на выручку, но выручить не успел. Он упал. У него пистолет заело. Пользуясь случаем, заявляю, что нам, полицейским, пистолетов надо хотя бы по два иметь.

Нам, полицейским, убивать никого не рекомендуется. Но и самим умирать запрещено. За утерю тела лишают надбавки за выслугу. Пользуясь случаем, напоминаю, что надо, наконец, регламентировать это положение, подкрепить законодательством, подпереть прецедентами, закрепить инструкцией. Чтобы нам, полицейским, действовать обстоятельно, по обстоятельствам, а не уповать на инстинкт.

Сияла, если можно так выразиться, луна. Кто застрелил оставшихся двух, я бы мог сообщить, но затрудняюсь правописанием. А пользуясь случаем, заявляю, что не обязан давать показаний против себя.

Пса же так и не удалось пристрелить. Он бросился от меня прочь и исчез в объятиях ночи'.

Я не очень поверил в существование полицейских, задействованных в эпизоде, однако сказал.

- Показания противоречивые. Собственно говоря, раз не я убил этих ребят, то какие претензии?

- Надо сказать, что ваши клиенты сделали все, чтоб затемнить ситуацию, - сказал Накир. - Хоть бы один раскаялся. Да и время прошло, даже срок траура по этим трупам истек. Вам надлежит сие просветить, а нам - добиться небесной ясности. Так будет свет?

- Это их пикничок, их и спрашивайте, - сказал я.

- Вот видите, пикничок. Вам забавы, а нам заботы. Знаете, сколько мы с этими показаниями бились? Прямо Кирилл и Мефодий, моравская миссия.

Надеюсь, что я виду не подал. Однако, если они фиксируют мои эмоции, то на слове 'моравская' на самописце наверняка случился скачок. Случайно ли произнёс? Они с Каспаром знакомы? Впрочем, как же им про Каспара не знать? Одна служба. И в моем досье мои встречи и стычки с ним обозначены. В самом начале допроса Мункар упомянул.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ВЫХОД

Если долго смотреть в бездну, то бездна начинает смотреть в тебя.

(Ф. Ницше)

Хотел убить змею печали...

(К. Бальмонт)

01 САМОЛЕТ

- Вставай, пора в путь-дорогу. Счастье мыкати.

Вслед за этим я почувствовал толчок в плечо.

Не исключено, что эти два обстоятельства были гораздо далее разнесены во времени, чем показалось. И возможно, что толчок предшествовал словам Каспара, а не наоборот. Время заглядывает в сновидения лишь для того, чтоб заявить о своем отсутствии. Ибо последовательность сонных событий сновидец выстраивает уже опосля.

- Что-то пикантное снилось? - спросил Каспар. Я сел, продирая глаза. Словно дембель или солдат в отпуску, он повесил на грудь медаль, полученную им от правительства в счет каких-то заслуг. - А я вот не вижу снов, - то ли похвастал, то ли посетовал он.

Самолет отлетал в половине седьмого. Я обычно вставал часом позже, никакого регламента с этим в лазарете не было. Рейс был частный, коммерческий, грузовой, и пилот сказал, что ждать никого не будет. И вообще, ему запрещено перевозить в отсеке людей. Деньги, однако, взял вперед. Я знал, что он время от времени перебрасывал самовольщиков на материк и обратно.

Паром будет только завтра, а задерживаться в лазарете лишний день не хотелось. Выписные документы нам еще вчера выправили.

Молча, не теряя времени на слова, мы собрались. Через полчаса были на летном поле. Каспар подошел к пилоту, а я осмотрел самолет. Это был старенький, видавший виды биплан. Конструкция лёгкая. Погода лётная. Лети.

Мы уселись на какие-то тюки, надежно закрепленные вдоль обоих бортов. Пилот задраил грузовую дверь. Самолет после небольшого разбега взлетел.

- Видишь, как легко отсюда выйти, - сказал Каспар. - И еще легче войти. Этот Мимино тут не единственный. Тебя как воина света это не напрягает? Можно весь лазарет снести к чертовой матери. Со всеми подземными инкубаторами.

Приходилось напрягать связки, перекрывая гул и вибрацию. Но он сегодня что-то разговорчив был.

- Раньше иначе было. И снилось, и любил сущее, - говорил, почти кричал со своего места Каспар, очевидно в продолжение темы, начатой по пробуждении. - А сейчас отвращение и тяжкая злость. Словно я в одно из воплощений не в тот мир попал. И не могу выпутаться из этой сумрачности. Ибо каждое последующее ввергает меня во все более испорченное состояние. Ведь говорят же... - он перевел дух. - Ведь утверждают, что будто бы там мы пребываем в квантовом мире, а воплощение является редукцией квантового состояния - моего, личного - или всей системы моей, называемой вселенной, к классическому. Не исключено, что это совсем не тот мир, из которого я когда-то впервые ушел, а? Как проверить? Поверить чем? Личность по возвращении меняется? Или меняется мир, в который возвращаешься после трипа? Кому претензии предъявлять? Себе? Миру?

'Возможно, весь феномен редукции сводится к реакции духа на плоть..., - подумал, помнится, я. - То есть дух по воскресении отягощается плотью со всеми ее атрибутами - ртами и жопами, болезнями и усталостью, ленью и дискомфортом... приведение к классическому миру с его причинно-следственными связями... упрощенно-привычному... рациональному... - плавало у меня в голове. - Нет, как-нибудь позже...', - решил я, ибо сформулировать мелькнувшую мысль, обратить ее во внятное высказывание именно сейчас, на высоте 2000 метров и скорости 200 км/час, при тряске, грохоте и выкриках Каспара я был не способен. К тому же меня больше интересовала предстоящая встреча с реальным миром - понятным, уютным, классическим - по которому соскучился за прошедшие сорок дней.

- ... и таким образом, моя смерть является причиной моего рождения! - кричал рядом Каспар, еще более напрягая голос. - Вернее, причиной этого мира, в который я снова попал. И из которого могу выбраться, лишь убив себя в нем. Разорвать этот порочный круг...

Он все более возбуждался. Наверное, принял что-нибудь. Я догадывался, что в лазарете он к достижениям химии доступ имел, и после пары колес становился суетливо-болтлив. А принимать он и при мне не стеснялся, хотя, что именно - от меня таил. И тогда версии происхождения мира и своего места в нем становились для него особенно актуальными. Может, вся философия родилась из маковой росинки, как-то отшутился он в ответ на мои упреки.

- Можно себе представить, что время - это движение света. И между девяносто пятым и девяносто шестым днями рожденья прошел не год - свет. И пока пучок света не остыл, пока он не погас, пока этот свет светится, я могу отправиться вдоль него в прошлое и кое-что в нем изменить. И это изменение в свою очередь изменит меня настоящего.

- Черт, мне же сегодня девяносто шесть стукнуло! - спохватился я, невольно вскочив, но самолет тряхнуло, и я снова присел.

- И мне! И мне! - еще громче вскричал Каспар. - Мне кажется, я и проделал это только что. Вернулся в прошлое. Словно стрелочник передвинул стрелки, и время пустилось вспять. Чему подтверждением стойкое ощущение дежа вю. Как будто я его заново проживаю. Как будто конечный результат уже есть.

Он вскочил, ухватившись за перегородку, забегал по грузовой кабине, придерживаясь за борта. Потом опять сел. Казалось, что его возбуждение и биплану передалось, который еще сердитее и неистовее задребезжал.

- Ты принял лишнее, - сказал я.

- Да, чувствую в себе лишнее прошлое. Которое пока что будущее для нас. Я знаю, что дальше будет так же верно, как если бы оно было уже. Мы приземлимся за огородами, на такси доедем до города, прошвырнемся по барам и бабам - развлечения, пиво, женщины. Потом явимся по месту службы, как предписано, через два дня... Ты извини, брат, но я должен что-то предпринять, чтобы исправить ситуацию. Повернуть ее. Ведь не зря же я вернулся по световому лучу.

Он мог предпринять в таком состоянии все, что угодно. Например, десантироваться. Он как раз, не вставая с места, ковырял запоры пассажирской двери.

Я прокричал:

- Послушай, не делай глупостей! Погоди!

Он таки приоткрыл дверь. Наверное, в свое время через нее сбрасывали грузы жителям малых земель или выпрыгивал пожарный десант.

- Нет, брат, и годить нечего! И кстати: я у них на вооружении больше не состою!

Он смял и выбросил в дверь удостоверение и выписные бумаги.

Из динамиков донесся голос пилота:

- Эй, там! Насчет всяких отверстий! Не открывать! Не соваться! Да и вообще держите руки в карманах, бля. А то катапультируюсь, и летите сами, как знаете.

- Как исправить? Слушай сюда. - Каспар подсел вплотную ко мне, приобнял, я поежился. Попытался стряхнуть его руку, но он цепко держал меня за воротник. - Вот ты все по белому ходил. Как невеста - в невинности и неведении. Как шахматный слон, что воли своей не знает. А ведь боженька нас, кроме всего прочего, чем человек славен, свободой выбора одарил. Помнишь Вазелина? Этот клерикальный неформал сейчас в Нагорную каторгу препровожден. Он говорил бывало: черное тоже необходимо для гармонии... Тоже, мол, Божий путь, устланный человечеством.

Я достаточно устилал собой путь человечеству и в ближайшее время рассчитывал на некоторую передышку.

- Все по белому да по белому... - бормотал он. - Все по белому да по белому - а давай прошвырнемся по черному? Сделаем ход конем. Взять и ступить белой ножкой с белой клетки на черную. Погулять по черному полю. Вот лузеры, чей образ жизни на образ смерти похож... Они говорят, что с черного поля возврата в белое нет. Мол, гуд переходит в бэд и никогда не бывает обратно... Вот и проверим, есть ли этот самый возврат. И так ли образ смерти убог, как его малюют.

- Может все-таки сначала по барам... - пробормотал я, еще не понимая, насколько всё у него серьезно.

- Значит, сделаешь выбор недобровольно, - сказал он. - Я его сделаю за тебя. Так что вали все на меня, как скоро пред Судией предстанешь. Я, конечно, имею в виду дознавателя из депо.

Я вновь шевельнул плечом, но его рука только крепче в меня вцепилась, а в шею что-то впилось. Я вскочил, успев оттолкнуть Каспара. Тот лениво окатился в сторону и даже вставать с полу не стал, глядя на меня насмешливо, лениво ожидая последствий.

- Внимание, на борту! - раздалось из динамика. - Кончай раскачивать воздушный корабль, затейники!

Самолет встряхнуло на одной из воздушных ям.

- Что ты принял, Каспар? - спросил я, еле ворочая языком.

- А хрен его знает. Вот, написано: drug. - Последнее слово он произнес в русской транскрипции. - Ну, думаю, давай дружить.

- И что это всё значит?

Но произнести это уже не удалось. Речевой центр оказался заторможен. Ноги подкашивались, я опустился на принайтовленный тюк, отметив, что левой рукой держусь за горло, словно мне душно или вот-вот стошнит.

Дыхание, однако, было.

Каспар встал. Закинулся еще drug'ом.

Я попытался приподняться, но двигаться уже не мог.

- Хватит дергаться, полупокойник. Я тебе 'клемантинку' вколол.

Безумная оная 'клемантинка', по отзывам специалистов, вначале тебя обездвиживала, а потом давала устойчивый параноидальный бред.

- Считай, что тебя уже нет почти, - бормотал Каспар, возясь у двери. - Что умер с этого уровня. Удрал. Удрапал. Ударился в бега.

Я полулежал, привалившись спиной к обшивке, ощущая содрогание самолета хребтом. Слышал гул, голос Каспара, однако пошевелиться не мог, пребывая в полной беспомощности.

Язык вдруг сделался толст, словно сельдь во рту, которая к тому же протухла. И не повиновался мне, хотя вопросы были. Их становилось все больше.

- Не дрейфь, брат. Человеком движет тайная страсть к миру иному. Вместе пойдем, что нам в телесной тесности? Я могу и один, да что-то без друзей скучно. Каюром буду тебе, чичероне по черному. Реальная представа с эскортом, а не гоп-скачок на дурнячка.

- Эй, экстремалы! Вы там живы еще? - подал голос пилот в свои микрофоны. - У меня тут лампочка горит. Что с дверями?

- Не отвлекайся на нас! - отозвался Каспар, хотя пилот его, скорее всего, не слышал. - Меж собой мы разберемся. Покуда эта твоя фанера до Парижу летит.

Между делом и трепом он вскрыл еще одну ампулу и наполнил ее содержимым тот же шприц.

- Я и себе - видал? Внутримышечно. Ради тебя радею... Что движет мной? Коварство? Иль любовь? Да сам не знаю... Я как тот истопник, который вместо того, чтобы подкинуть дров, сам в очаг бросился.... Этим ширевом, брат Торопецкий, открывается виза вниз. Туристическая, по аду - Вергилий, помнишь? И пойдем, и пойдем... Сквозь термы и тернии, сквозь жар обжигающий и шипы... Сбросив одежду и тени плотные, обнажившись от кож... Как тебе пыточка?

Он бросил шприц на пол, наступил на него, как бы показывая, что дело касается только нас двоих и никого третьего в нашем предприятии не предвидится.

- Я тебе говорил про дежа вю? Прошлое, которое вдруг есть настоящее с предвосхищеньем грядущего в общих чертах. Дальше больше и хлеще будет. Вечность, в которой время: прошлое - настоящее - будущее - единой империей... Там чудеса! Там йети бродят! Газонокосильщики с косами стоят! И тишина! Впрочем, сам с минуты на минуту увидишь всё. - Он внезапно сел у левого борта, словно у него подкосились ноги, как это только что было со мной. Однако ни дара речи, ни подвижности он не потерял. Очевидно, drug притормаживал, а то и совсем отменял некоторые фармакологические воздействия 'клемантинки'.

Он немного очухался, а потом сказал:

- Это с моей подачи тебя монах застрелил. Я и сам вслед за тобой бросился - посредством того же снайпера. Так сказать, посмертно последовал за тобой, да разминулись, не нашел я тебя в нетях. Потерял в белом шуме твою волну, да и сам потерялся. Так что этот трип будет повторный. А если надо, будут еще и еще - до последнего сдоха... У нас, брат, туры только туда. Не знаю, как ты обратно выберешься.

Эти всполохи откровений или безумия мне казались предвестием чего-то непоправимого. Гораздо более ужасающего, чем полное небытие. Я едва не сорвался в панику.

- С возрастом расстояния становятся меньше. Греческая философия случилась будто вчера. ... Земля становится слишком мала... Меньше стократ, чем в эпоху праздной античности, - вновь забормотали в нем философические колеса. - А жизнь кончается мягким знаком, так же, как смерть... Тусклое существование в своей пещере... Тело - темница души. Кто это сказал? Платон? Или пилот? Или пилот - это и есть Платон, крепко подсевший на идею о метемпсихозе?

- Двери, сука, закройте, - кстати напомнил о себе пилот.

- Ты на нас не отвлекайся, Платоша. Пилотируй знай. Тебе еще лететь и лететь. А мы выходим. Каждый сам себе самолет. Отныне. Тело тяжкое... - Он ухватил меня подмышки и, кряхтя, потащил к двери. - Тесно жить, покинем клеть//Будем в небо улететь, - бормотал он между делом.

'Хармс', - машинально отметил я.

- Зачеркните нас к чертовой матери. Вычеркните из списка живых. Сменим режим, Андрюша. Царство плоти и похоти - на царство духа. Покидаю без сожаления этот космический комикс. Слышишь грохот? Чуешь запахи? Это, брат, черти тужатся, испражняя жизнь.

Что-то и впрямь громыхнуло справа по курсу. Возможно, там начиналась гроза.

- Не дрейфь, Андрюша! Как сладко умирать! Гоголь! Предсмертное! Николай Васильевич! Единственный реалист среди наших фантастических толстоевских! Последовательнейший реалист!

Моя голова была уже за бортом.

- Лучше нет красоты, чем упасть с высоты! - кричал Каспар. - Это моя любимая смерть!

Внизу громоздились какие-то камни. Такие полеты летальны для тел.

- Шишли! Мышли! Взяли! Вышли!

Он перевалил меня через борт и вывалился вослед, держа меня за одежду.

- Твою мать...ать...ать! - достигли моих ушей последние вопли пилота, хотя по всем законам акустики не могли, не смели достичь.

Каспар крепко прижался ко мне.

02 ВЫХОД

То ли ветер свистел, то ли я или кто-то рядом вопил, сопровождая наше стремительное паденье. Оно внезапно оборвалось, как будто кто-то меня за ворот поймал. Однако звук не исчез, но характер его изменился, он болтался, как камни в пустой башке, резонируя гулом. Мне удалось уловить в этом гуле какой-то ритм, разложить на привычные звуки, составить в слова.

- Так что, считай, прибыли, - наконец, довольно отчетливо разобрал я. - Добро пожаловать в Потусрань.

И впрямь: воняло. Я почему-то очень боялся открыть глаза. Мне казалось, что подо мной выгребная яма или развороченный скотомогильник, ибо запах был столь тошнотворен, что я еле сдерживал рвотный спазм.

- Простецам царство небесное, а нам - вишь что... Словно сей парадиз обретается возле параши.

Голос все еще доходил до меня как через фильтр, но я уже догадался, что он принадлежит Каспару.

- Ты не стесняйся, осматривайся, - ободрил меня он. - Ничего особо ужасного здесь пока еще нет. Стандартный минимум. Позже бонусами доберем.

Меня еще раз встряхнули, поставили ногами в слякоть, и я, наконец, набрался духу открыть глаза. Надо же было выяснить, что за опору под ногами обрел, убедиться в надежности этой опоры, осмотреть себя на наличие повреждений. Да и любопытно было, как мы с Каспаром выглядим в мире ином. Источник миазмов тоже внушал беспокойство.

Пространство вокруг меня не отличалось разнообразием и походило на вспаханное черноземное поле, раскисшее от дождя. Ни деревца, ни даже былинки. Я стоял в этой холодной грязи по щиколотку. Испарения, исходящие от неё, и являлись источником вони. Впрочем, тело или его видимость было цело. Одежда оказалась испачканной и помятой. Кроме того, я был бос.

Каспар тоже был в своем последнем земном обличье и выглядел не лучше, чем я.

Я, конечно же, был наслышан, что обитание в некросреде предполагает кое-какое общенье. Но это был первый трип, когда мне ассистировали. В предыдущих не с кем было поговорить. Да я и не проникал так далеко ни разу. Последняя ходка закончилась неясным мельтешением возможностей. Но здесь, очевидно, вариантов не предполагалось.

- А что... как? Парашют? - спросил я, с досадой отметив, что не вполне волен в выборе слов. Парашют, конечно, возник по созвучию этого слова с парашей. Очень уж резонирует с ним.

- А мы так, без парашюта, своим летом, - сказал Каспар.

Я попытался обуздать беспорядок во мне. С трудом, но сформулировал настоящий вопрос:

- Где я?

- Где мы находимся? Скорее всего, нигде. Впрочем, в данный момент тебя по камням размазывает.

Секунда - свернутый момент времени. Если ее развернуть, может распахнуться вечностью. Здесь, в потусторонности, времени нет. То есть лазарь за мгновение смерти получает столько потусторонних впечатлений, что разобраться с ними, распутать клубок, уходит как раз вечность, если выразить ее в терминальных понятиях. Вполне вероятно, что эта вспышка впечатлений и есть вечность. А может вечность - это некие универсумы существующие параллельно нашему: рай, ад. Впрочем, все это не находит подтверждения в официальных кругах.

- А... а ты?

- И я, и меня.

Пока меня там о камни плющит, виза может сложиться в целый сюжет. Словно мгновение растянулось до бесконечности, а обе формы созерцания - пространство и время - слились в одну.

То ли башка кружилась, то ли черт куражился надо мной, однако мысли мои, описав круг, снова вернулись к парашюту. Но на этот раз от вопроса мне удалось удержаться.

- Я уже мертв? Вышел из тела? То есть... ну да... мертв?

- Вылетел, словно дым в трубу. Словно тобой пёрнули, - подтвердил Каспар. Он даже поморщился от отвращения. - Смерть всмятку - не то, что от пули или ножа.

С зажатым носом у него получилось 'смердь'.

- Да, скверно пахнет, - вынужден был согласиться я.

- Скверна и есть, - отозвался Каспар.

И еще я подумал: возможно, аналогом запаха здесь проявляется фанк.

Чем изощренней вербализация, там дальше автор от истины. Описать ясно и просто потустороннее - задача не из легких. Однако попробую, сколь смогу.

Мир, куда угораздило, была достаточно освещен, чтобы убедиться в его неустроенности. Вероятно, источник того света подстроился к привычному для меня восприятию, ибо свет был точно такой, как на земле в пасмурную пору. Тем не менее, почему-то хотелось от него спрятаться. Однако вокруг было совершенно пусто.

- Феноменальное пространство нашего лэнда изменчиво и текуче, - тут же начал объяснять Каспар тоном заправского (как и обещал) чичероне. - Карты не успевают фиксировать изменения, а топография - подстраиваться под рельеф. Дантовы описания в архив списаны. Проводника в эту область потустороннего не найдешь. Так что туристы и прочие трупперы выкручиваются сами, кто как. Тебе повезло, что у тебя есть психопомп. Ты уж прости за слякоть и запустение: не было времени тебя соборовать. Пришлось наспех ставить приход. Ну что, пошли? - подстегнул меня он.

- Куда я... без организма... пойду? - заартачился я, развоплощенный.

Я не удивлялся тому, что воспринимающий аппарат остался при мне, несмотря на бесплотие. Или не аппарат, но то, что поставляло мне ощущения, включая терморецепцию. Холод пронизывал, я еле сдерживал дрожь.

- Зуб на зуб не попадает, цепляется за губу, - сказал Каспар. - Мы пойдем туда, где горячо. Благо имеется колея, полагаю, она туда и ведет. А чтоб не скучно было, - продолжал он, когда мы по ней двинулись, - можешь сам как-нибудь обставить окрестности. Просто представь себе пляж, юг. Займись терраформингом, что ли.

Я попробовал. Я даже остановиться и некрепко зажмурился. А когда вновь открыл глаза, то увидел, что все мною представленное с удобством разместилось справа в сотне метров от колеи. Солнце светило. Море сияло. Золотой песок манил на него ступить. Я даже согрелся чуть-чуть от одного только этого благословенного вида. До меня донесся гудок парохода, а вскоре и сам белоснежный лайнер нарисовался вдали. Издалека он казался неподвижным, но ветер пошевеливал дым над его трубой, тем же ветром гнало по берегу смятый газетный лист: картинка не была статичной, она жила, море рябило.

Однако если вообразить желаемое труда не составило, то дорого стоило его удержать. Картинка разваливалась, в пейзаж то и дело вторгались посторонние этой идиллии вещи и существа. Всплыл, например, утопленник, вынырнул морж. Я попытался загнать их обратно в глубины, но они упорно выныривали, таща с собой на поверхность всяческий хлам: полосатый матрас, ржавый железный лом, еще моржа и еще утопленника, поросший ракушками корпус рогатой мины и прочие ненужные предметы. Покуда я с ними боролся, правый нижний угол картины загнулся, как если бы отвалилась кнопка, крепившая эту марину к стене. Пока я пришпиливал его на место, дыма из пароходной трубы стало так много, что застило горизонт, заволокло солнце, море накрыла зловещая и даже зловонная тень, и все приобрело первоначальный угрюмый вид. Пароход ткнулся носом в берег - и я увидел, что это была надувная лодка, заклеенная во многих местах, и человек с веслом или шестом, в капюшоне, юркнул под брезентовый навес, прячась от сырости.

- Холодно, - усмехнулся Каспар.

Я престал бороться с помехами, пустив происходящее на самотек.

- Переправа-переправа... Берег левый, берег правый... - Возникли и тут же исчезли оба берега, словно инсценировки мыслей, провоцируемые репликами Каспара. - Нет, нам не туда. Стикс, Харон - это тоже давно устаревшее. Хотя проявляется еще иногда в символах бессознательного. Ты обратил внимание, что картина возникает сразу и в совершенстве, но под твоим взглядом начинает портиться и искажаться? Это ты сам на нее порчу наводишь. Авторствующий субъект роет могилу своему творению.

Человек в капюшоне проворно расковырял лопатой разбухший суглинок и ею же столкнул в яму остатки зрелища. Все опять обрело изначальный минимум. Хотя нет, что-то осталось: утопленники, упокоившиеся в грязи. Остов лодки и торчащее вертикально весло - как памятник моим намерениям.

- Ад - это искаженные намерения, - сказал Каспар. - Обусловленные, если хочешь, несовершенством натуры. А ты думал: из грязи - в князи? Из грязи вышло, в грязь и ушло. Попробуй еще. Ты ж на этом все равно не остановишься.

На этот раз я не стал воображать что-то особенное, а просто вспомнил дом, в котором прожил несколько лет в восьмидесятых годах. Уютный, теплый, с высоким крылечком. Для этого даже не надо было закрывать глаза. Он возник сразу, словно доселе прятался за слепым пятном.

Но едва я сделал шаг, чтобы войти, погреться, как дом с жутким скрипом подал назад, отломив крыльцо.

- Холодно, - опять констатировал Каспар. - Но теплее уже.

Я сошел с колеи в слякоть. Дом еще отодвинулся, теперь от него отвалились сени, крыша съехала набок, да и весь он съежился и в несколько секунд обветшал, превратившись в почерневшую от времени и дождей фольклорную лачугу, крытую корьём, с единственным оконцем из бычьего пузыря.

Я пытался ее поправить. Или хотя бы, что осталось, спасти. Однако избушка опасливо отступила еще, и вдруг шарахнулась от кошки, вылезшей из-под крыльца. И убежала, шлепая по грязи, кривыми курьими лапами, возмущенно квохча.

- Объект в погоне за субъектом. Или наоборот.

Кошка, по всей видимости, когда-то попала под грузовик, но, несмотря на сплющенное тело, развила приличную прыть.

Избушку, подобную этой, я однажды действительно в какой-то новелле изобразил. Да и в детских сказках встречалась. Что касается сплющенных кошек или собак, то я и в реальной жизни таких субъектов встречал, которые не упустит случая вильнуть рулем, чтобы задавить бедное беспечное четвероногое, по оплошности оказавшееся от них неподалеку.

- Я слышал мнение, что в ад сливаются все негативные события, которые с нами произошли. Злобный загробный мир строится из таких материй. Из предательства, малодушия, неправедной выгоды, из всяческих искажений адом, проникающих в нашу жизнь. Хочешь хорошее помыслить или представить, но твое плохое вторгается и искажает сюжет.

- Так это - ад?

- Что ты. Всего лишь бэд.

Я с тоской оглядел пустые опять окрестности. Избушка, за которой дохлая кошка гналась, сгинула в нечистом поле.

- Многое отсюда виднее, - сказал Каспар. - Жизнь, как она кажется. Смерть, как она есть. А хочешь, я тебе свой блазняк покажу?

Да, если там найдется сухое теплое местечко. Или какая-нибудь обувь для посиневших ног. Тем более, что сам горячее место мне обещал.

Не успел я высказать ему свои пожелания, как на месте бывшего поля, куда сбежала избушка, возник и зашелестел ветвями Эдемский сад.

Деревья были самые разнообразные. Преобладали плодово-ягодные. Одни буйно цвели, другие уже плодоносили, причем я усмотрел, что с одного и того же дереве свешивались как недозревшие яблоки так и гроздья спелых рябин. Это немного смутило меня своей неправдоподобностью. Может ли что-либо долговечное состоять из таких химер? Я ожидал, что и сад вот-вот рассыплется и исчезнет.

Каспар же остался доволен своим творением.

- Могу же быть Богом, когда захочу! - вскричал он.

В особенности меня возмутило то, что все яблоки оказались перевязаны ленточками: какое белой, какое красной или голубенькой, а то и георгиевской. Выглядело это кокетливо и слащаво.

'Бред сивой кобылы', - подумал я.

- Пусть кобыла и сивая, но своя, - отозвался на это Каспар немного обидчиво.

Плоды стали исчезать вместе с ленточками, цветы сохнуть и опадать.

- Холодно, - на его же манер прокомментировал я.

Усилием воображения Каспар пытался удержать свое творение от распада, подправляя то здесь, то там. В отличие от меня, кое-что ему удалось. Например, сохранить деревья, хотя и сильно далекими от первоначального веселенького образца.

- Как ни пытаюсь, все сумрачный лес выходит, - сказал Каспар, однако унывать не стал. - Ну, лес, так лес. Войдем.

Этот лес меня чем-то отталкивал. Ноги к нему не шли, вязли в полутрясине, словно кто-то меня за пятки хватал. И мне все казалось, что этот темный лес в себе затаил что-то еще более темное, а в голове настойчиво пульсировало: 'Чем дальше в лес, тем больше мертв!' Каспар уже был у опушки, весело попирал дерн, махал мне рукой, приглашая ступить на твердую почву. Глупо было бы пренебречь таким завидным комфортом ради неясных пока предчувствий. К тому же остаться одному без гида, каковым себя объявил Каспар, мне тоже не улыбалось. Однако попробуй двинуть собой в намеченном направлении, если стеной стоит на пути огромное 'Не хочу!'. Мой гордый одинокий танец - шаг вперед, два шага назад - сопровождался издевательскими комментариями Каспара. Но видимо, шаг вперед был все-таки шире, чем два трусливых попятных, так как я все же приблизился к опушке. Каспар нагнулся, протянул мне свою бесплотную руку, я своей бесплотной крепко ухватился за нее и вскоре уже сидел на сухом пригорке, отирая ноги жесткой бурой травой.

От бывшего эдемского разнообразия осталось четыре вида растительности: сосны, росшие густо, шиповник и два вида травы: зеленая и красно-бурая. Все это напомнило мне живую натуру, коей был обставлен мой предыдущий уход.

Было теплее, чем в поле. И сумрачней. И оставалось опасение, что этот остаточный глюк тоже рассыплется или как-то еще мне навредит.

Мы двигались, как мне думалось, наобум, выбирая менее загроможденное пространство. Никаких троп тут и в помине не было. То и дело густая поросль или поваленная сосна преграждала дорогу. Шиповник, представляя собой тернии, цеплялся за одежду, а ноги спотыкались об обнаженные дождями корни и рыхлые пни. В конце концов мы выбрались на какое-то подобие просеки, и идти стало легче. Однако куда и зачем мы шли, оставалось для меня тайной. Я решил полюбопытствовать, начав издалека.

- Ты зачем нас обоих из самолета выбросил? - спросил я, с отрадой отметив, что язык мне опять послушен, голос тверд, а сам я обретаю самоуверенность. - Для чего этот трип?

- А уж я как рад, - сказал Каспар. - Так рад, что и не выразить.

Я терпеливо повторил вопрос и попросил его не увиливать от ответа, а иначе вот сяду и далее никуда не пойду.

- И то... - согласился он. - Смерть без причины - признак дурачины. Мы ж не дурачины с тобой. Знай, это не мытарства, брат, и не истязание грехов.

- Тогда что?

- Тсс... - Он прижал палец к губам. - Нас непременно подслушивают. - 'Кто?', - кивком вопросил я. - От мертвых душ уши, - сказал он.

Я счел это за очередной образчик его остроумия и уже довольно злобно прошипел:

- Я должен знать, зачем меня с белу свету сосватали.

- Уж так постановщик постановил, - отчетливо раздалось справа, невдалеке.

Я замер. И впрямь: к нашему разговору прислушивались. Но лес был населен пока только голосами. Как я ни всматривался, ни тени, ни промелька, ни шевеленья кустов, ни единой бестелесной бестии лес не выказал. Хотя звуки множились, и не только шорохи, трески, вздохи, но и полноценные голоса. Я напомнил себе, что и сам-то организмом не обременен. Но они могли б, как и я, хотя бы проявить видимость.

Каспар тоже был немного смущен. Я решил воспользоваться его смятеньем и додавить.

- Ну! Отвечай же! Зачем ты меня?

- Зачем, зачем... За этим! - раздался другой голос и подленько захихикал.

- Эй, потерянный! - Этот голос был явно бабий. - У нас нонче саббатея! Придешь?

- Не обращай внимания, - несколько смутился Каспар. - Мертвые тяму не имут. Бормочут незнамо что.

- Сам ты незнамо что! - откликнулось эхом.

Каспар ускорил шаг, как бы в опаске, что мне наболтают лишнее. Я же напротив решительно остановился, едва не ступив ногой в углубление, оставленное чьим-то копытом и заполненное желтоватой водой. Газонокосильщики, йети, которым пугал Каспар в самолете, тут же пришли на ум.

- Ну что же ты? - поторопил он.

- Погоди, - сказал я. - Мы пехота, нам не к спеху. Дай озирнусь.

Мне показалось, что меж стволов йети мелькнул. А в следующее мгновение он появился из-за сосен, уже не таясь, давая себя рассмотреть досконально, в свою очередь и меня рассматривая. Объявились и мертвые с косами, и Машенька, и медведь - словно галлюциногенные бациллы проникли мне в мозг и творили прямо при мне все то, о чем едва только успевал подумать. И вот это ад или бэд явил свой истинный лик - во всех своих загробных подробностях. Словно веко Виево замигнуло в свой мир.

- Тсс... - Кто-то шикнул у самого уха. - Только Гоголю ни гу-гу.

Я вдруг увидел, что лес полон повешенных. Их было без счету. Только справа в пределах видимости висело не менее сотни штук. Налево я и взглянуть боялся. Один совсем рядом со мной повис, но странный какой-то - с куриным яйцом вместо лица, причем делатель деталей не поленился разместить на скорлупе несколько желтых крапинок. Скорлупа же под моим взглядом вдруг пошла трещинами и осыпалась, обнаружив под собой шпионскую тайнопись. 'Никогда не отправляйся в путешествие без веревки', - разобрал я закавыченную цитату, однако источник ее не был указан или же располагался на обратной стороне яйца.

Как оказалось, не имея рта и с перехваченным горлом, яйцелицый оказался способен к членораздельной речи, хоть она ему и давалась с трудом.

- Жизнь от смерти... не убежит, - сказал, например, он, делая длинные паузы после каждого слова, в то время как яйцо его головы пульсировало и разбухало по мере того, как он высказывался - видимо от чудовищного напряжения. 'Попробуй-ка поговори с закрытым ртом, - ещё подумал тогда я. - Всё произнесенное остаётся внутри тебя и давит на оболочку'. Яйцо уже вдвое разбухло против первоначального, а он всё еще силился еще что-то сказать. - Ещё... ещё с тобой... свидимся ... преисподних болот... - произнес он. И лопнул, взорвавшись желтком.

Вслед за ним стали лопаться и прочие трупы, ещё более усугубляя вонь.

- Ну ты даешь! Всех мертвых убил! - сказал Каспар почти с восхищением. - На самом деле этого нет ничего, - продолжал он, вернувшись к интонациям гида и толкователя. - Вообще ничего. Это мы сами под действием информационного голода генерируем этот призрачный универсум, весьма противного свойства, должен сказать. - Я и сам неземной своей головой это понял уже. - Надо выбираться отсюда. Там все у нас будет иначе. И благодать, и истинный свет, и пение, сходное с серафическим. Только надо отсюда выбираться скорей, - повторил Каспар.

Я, более не раздумывая, рванул за ним.

Не расточая слов, не выбирая дороги, где быстрым шагом, а где и вовсе позорной трусцой, я едва поспевал за Каспаром, стараясь только не отставать от его проворной спины. Теперь я видел лишь то, что находилось непосредственно под ногами да неясно воспринималось боковым зрением. Здесь кто-то пронесся незадолго до нас, слон или мамонт или иное огромное существо, и проторил это подобие просеки. Я подумал даже о сбежавшей избушке, но не успел как следует оформить эту сумасшедшую мысль, как Каспар встал, я ткнулся ему в спину и тоже встал, а подняв голову, увидел наше беглое бунгало. Избушка тоже увидела нас и попятилась, с треском свалив сосну.

- Вот куда ты ее загнал, - сказал Каспар. - Ты нас не бойся, старая. Дай войти.

Избушка замерла, словно раздумывая над услышанным. Лапы ее все еще были в грязи. В одну из них намертво впился когтями кошачий труп. Из трубы валил дым. Дверь дернулась и, дребезжа, отворилась. Словно вход в иной мир, подумал я.

Крыльца не было. Однако желание покинуть этот пикник и воспользоваться хоть каким-то убежищем было столь жгучим, что я мгновенно вскарабкался и перевалился через порог. Вслед за мной влез и Каспар.

Внутри было почти что темно. Сквозь единственное мутное оконце едва проникал свет. Я видел лишь лавки по стенам да сами стены, подбитые мхом. Глаза меж тем привыкали к полумраку. Стало видно, что здесь полно всяких кукол - из волос и тряпок, сучьев и корневищ, мха и травы. Они сидели по лавкам, валялись на полу, свешивались с потолка вперемешку с березовыми вениками. Из щели в дальней стене пробивался пар. Оттуда доносилось кряхтенье, поскрипывала половица, что-то звякало и шипело - мне представилось, что там, за дверью, кто-то у печи хлопотал.

Вдруг меня обдало жаром, клуб пара заполнил избушку, а когда он поднялся и распластался по потолку, пред нами встала баба Яга. Как лист перед травой, сплюнул я, досадуя на свой невольный испуг.

- Чур меня, чур! - вскричала она. - Никак опять русским духом пахнет?

Мне стало немного стыдно за мой фанк.

- Не любо - не нюхай, - грубо сказал я.

Она же, всмотревшись в нас, тоже сплюнула.

- Тьфу, напугали, лешие! Тьфу на вас! Чур!

Яга ногой плотнее прихлопнула дверь. Одета она была в лохмотья и выглядела ровно так, как было уже неоднократно описано.

- Извини его старая, - сказал Каспар. - Он и вправду не в духе. Был сердитым убит. - И, чтобы зря не злить ни меня, ни старуху, поспешил обратить всё в шутку. - Какой Тофет не рай, какая сера не амбра... - пропел он едва ли не льстиво.

Однако, удивился я, не подозревая в нем столь изощренной начитанности. Цитата была выдернута из одного английского проповедника.

- Ну, это уже чересчур, - скривилась нечисть. - Какая от вас, жмуров, амбра... Кабы добрая воня, а то сущий смрад.

- Да что ты все чур, да чур, щур, да жмур, - с досадой сказал Каспар. Видимо, напоминание о собственном незавидном состоянии кольнуло его. - Жмуров чураться - в ад не ходить.

Тем не менее, они обнялись.

- Кто такой? - спросила бабка. Её глаза, пронзительные, зеленые, сверлили меня из-за его плеча.

- Свой, - кратко ответил Каспар.

- Свой своему поневоле брат.

Она и мне распростёрла объятья¸ но я предпочёл уклониться от них.

- Чую, будет мне сегодня пожива, - усмехнулась Яга. - А ты, братец, поторопись, - обернулась она к Каспару. - Теперь самый жар от углей.

- Ты погреться хотел. - Каспар распахнул дверь в баню.

Он распахнул, я заглянул, пытаясь всё охватить и запомнить быстрым движением глаз. В этой бане на курьих ножках был какой-то потаённый резон.

Закопченные стены и потолок освещались из-за полуприкрытой заслонки мерцающим очагом, раскаленные угли которого давали свет и сухой жар. Над очагом располагалась каменка, поодаль стояла кадка с водой. Вдоль стены был настелен полок. Пахло березой.

- Лучше нам это сделать сейчас, - обернулся Каспар ко мне.

Пропарить косточки, разогреть плоть? Впрочем, какую плоть? Оболочку, в которую облачен. Однако нет ли в этом какой засады? Достаточно вспомнить, как и благодаря кому я попал в эти скорбные обстоятельства. Несомненно, замыслы против меня были. Я поискал признаки козней и конечно тут же нашел. К стене была прислонена лопата, вещь совершенно необходимая в небылицах о бабе Яге. На такой лопате иванушек в печь подают.

- Садись сюда, - сказала Яга. Я поёжился.

- Прямо на пол?

- Прямо на жопу садись.

- В этом нет ничего мучительного, - сказал Каспар, устраиваясь на лопате. - Не то придется в следующий раз спускаться ниже, а это хуже. Страшней в ады.

- Успокойся, покойный, - подбодрила меня Яга.

- Новое рождение, - бодро сказал Каспар, убирая заслонку с печного Валгаллища, отчего в баньке сразу стало гораздо светлей. - Этакий сиамский союз. - Он подвинулся, давая мне место рядом с собой. - На всю оставшуюся смерть вечные узы.

Биться в тесной печурке огнём? Заодно с полоумным майором? Нет уж, увольте от подобных уз. Я отшатнулся и рванул к выходу. Однако у двери обернулся на Каспаров крик:

- Ты забыл своего ребёнка!

Ребёнка? Он вскочил и швырнул в меня что-то теплое, оно упруго шлепнуло о мою грудь и повисло, вцепившись в меня всеми четырьмя конечностями. Это проворное цепкое существо и впрямь напоминало дитя человеческое, а скорее - одну из отвратительных кукол Яги. Оно принялось тыкаться сморщенным ртом, словно соску или сиську ища. А не найдя, издало пронзительный визг и впилось мне в предплечье крепкими не по-детски зубами. Было больно и щекотно.

Я в ужасе оторвал эту тварь от себя и отбросил прочь, наобум вывалившись из избушки.

- Я еще приду, я другим путём... - Каспар стоял на пороге. - И я буду пеклом! А ты пеплом в нём!

Я вскочил на ноги и бросился наутёк.

Смеркалось. По обе стороны воздымался лес. Сзади трещали кусты: кто-то гнался за мной, Каспар или Яга, или кошка. А может, избушка сама. Они вопили вослед разными голосами. Кроме того, мне показалось, что существ в этом лесу стало гуще, что черным-черно от чертей, что сама Геката, богиня мрака и ужаса, снизошла, чтобы участвовать в этом преследовании.

Я наддал, понимая, что в самый ужас вхожу, попутно перебирая другие возможные способы исхода помимо безоглядного бегства. Я прятался, метался, оборачивался не собой, но продолжал бежать - падая, вставая, снова падая, наступая на себя - ну же, ноженьки...

Тернии рвали тело. Корни цеплялись за ноги. Ветви или лапы чертей хватали и тянули туда-сюда. Не успею подумать о чем-нибудь ужасном, как тут же это нечто обращается в тварь и мчится за мной. Уже почва дрожала от этих несметных полчищ.

Земля сотрясалась от их топота и местами трескалась. Я перепрыгнул через одну, через другую, третью трещины, однако на очередной замешкался, притормозил, и чувствуя, что себя не удержать, ухнул в бездну, последним усилием успев зацепиться за торчащий из земли стебелёк.

Тут же дрожание прекратилось вместе с преследованием. Кто-то навис надо мной, схватил за шкирку - ровно тем же манером, как в начале главы. Я догадался, что это Каспар, еще прежде, чем он сказал:

- Ну же, брат, не упрямься. Вместе мы будем сила. Ничто нас не сомнет!

Однако его предложение вновь повергло меня в непреодолимый ужас.

- Нет-нет-нет! - вскричал я и даже, кажется, руками взмахнул, и стебелёк выпустил.

- Что ж, не смею задерживать, - сказал он. В голосе его я прочитал сожаление. - Айм сорри...

Он разжал руку.

Надо полагать, я тут же умер от удара о твердь. База даже боли не зафиксировала. Однако падение помню, было оно долгим. Ветер свистел в ушах. Вопли звучали. А потом все прекратилось в один момент. Ужас всосал меня, словно перышко.

Это я сейчас понимаю, что происходящее там подстраивается под возможности нашего восприятия. Выстраивает сюжет, который человек способен понять. А что на самом деле там происходит, то откроется лишь по приобретении навыков восприятия, новых глаголов, которыми станет возможно его описать. Может, и сюжетов никаких нет. Вечность разговаривает с нами на доступном нам языке. Мы в том мире младенцы.

Подобно тому, которым Каспар швырнул в меня?

03 ЛАЗАРЕТ

Существенно то, что новая жизнь начинается с того, чем кончается старая. С тех же образов и видений, в том же времени и пространстве внутренних координат. Шва, разделяющего то и это, бытие-до и бытие-после, нет. Вернее, субъекту он не явлен. Изнутри незаметен. Его может выявить только опытный терапевт. Так что непрерывность личности, биографическое единство соблюдается вполне. И даже более качественно и конкретно, чем после обморока или запоя, словно смена тела-носителя происходит во сне. Последние впечатления предшествующего бытия являются первыми этого.

Сдвиг - а тот или иной качественный сдвиг разной степени значимости и интенсивности бывает после каждой ходки - сдвиг осознаешь значительно позже. По качеству и количеству ментальных приобретений и потерь. Если это не бэд. Бэд это не какой-то там дефицит личности. Это полное опустошение внутри нее. Плохиш распознаешь сразу. По панике, по безнадеге. По кошмарам, которым не будет теперь конца. Это тоже сдвиг, только всегда в дурную, безнадежно плохую сторону. А вернее - свих.

Сдвиг необратим, как любой жизненный опыт. Можно забыть бывшее, но сделать его небывшим нельзя. Свих нельзя даже забыть. С дантова круга лузеру уже не сойти. Обращение лазаря в лузера происходит однажды и навсегда. Единственное ему спасение - сон безо всяких видений.

Как всегда в процессе загрузки проявлялись моменты прошлого. Я позже припомнил, что на это раз преобладал негативный ряд. Случаи зависти и злорадства, зазнайства и прочих злодейств, вольных или невольных - трусости, предательства, лжи, жадности, отречений, отказов - а они были, были за долгую-долгую жизнь. Практика реабилитации предписывает внимательнейшее рассмотрение подобных биографически вспышек, терапевты обязательно пытаются выведать у пациента об этих мнемонических флэшах, как только к нему вернется сознание и речь. Я ничего или почти ничего им не рассказал, хотя ввиду моего плачевного душевного состояния они в своих вопросах особо усердствовали. Исповедоваться я буду в другом месте и другому врачу. Хотя бригаду опять возглавлял почтеннейший и уважаемый мной Пантелеев.

Так что думаю, кое-какие нравственные терзания в процессе реинсталляции я испытывал. Тень этих мук осталась в памяти по пробуждении. Но они были ничтожны по сравнению с тем ужасом, что вселил в меня бэд. Словно вся вселенная за мной гналась и была мне враждебна. И в тот момент, когда Каспар разжал руку, я испытал такое чувство потерянности, заброшенности, одиночества, бессмысленности - всё слилось - что мой крик, сопровождавший падение, даже потустороннюю нечисть в ужас привел.

Это последнее впечатление от предыдущей жизни стало первым впечатлением в этой.

Меня оживили - то есть позволили прийти в сознание и открыть глаза - только после продолжительного наблюдения. Двое суток они изучали мою моторику, гемодинамику, томограммы и т. д., сообразив, что дело со мной нечисто. Меня все еще плющило под напором потусторонних существ - до полной потери объема, до бледной тени на плоскости - и это отсутствие вертикальной координаты повергало в панику. Ощущение тела пришло позднее и не обрадовало - тело содрогалось, словно порывалось от меня бежать. Полной идентификации с ним еще не было.

Я опять боялся открыть глаза, хотя веки подрагивали. Слух все еще терзали вопли газонокосильщиков, словно мучились тысячи скорбных душ, состязаясь в стенаниях. Иногда сквозь слуховые галлюцинации прорывались земные голоса, среди них был один женский. Слова далеко не все были мной узнаны.

- Н-да... деграданс... острая паническая реакция...

- Не пошел на контакт с реальностью... аппарат...

- Может, еще поколем?

- Придержи-ка его.

Тело, чьё б оно ни было, ощутило легкий укол и вновь потерялось. И я опять завис над бездной, словно вывалился из кровати, но никуда не упал, ненадолго освободившись от всего того, что между двумя уколами в шею произошло.

Я приходил в себя, и мои страхи тут же набрасывались на меня. Образчики этих дредов живы во мне до сих пор. Самолёты, падения, гарпии, безобразные пляшущие человечки, кровавые иной раз. Какие-то юркие существа - в шерсти, колтунах и репьях - так, наверное, черти выглядят - гнали за мной по обоим обочинам, а я по дороге мчал. Очевидно, это были остатки трипа с Каспаром, альтернативный вариант, ибо обстановка и обстоятельства в точности соответствовали - погоня, сумрачный лес и покойники, и черт знает что черное нависло вместо небес. Однако мчались они молча, что ужасало более, чем если бы они издавали визг. Лес внезапно закончился, и я зашлепал по грязи, увязая и всё более обессиливая, мои же преследователи ступали своими копытцами легко. И я знал, что на этот раз мне не удастся уйти. Они нагнали меня и окружили, группируясь в грязи. Я пытался отбиваться, но сил уже не было. А потом когтистая рука выросла из земли или сформировалась прямо из грязи - она легко рассекла мою грудь и вынула меня из моего тела. Или сплю, например, уткнувшись лицом в подушку, слыша сквозь сон чьи-то всхлипывания, но понимаю, проснувшись, что это скорей чавканье, и не где-то, а рядом, во мне, смачное, до хруста в ушах. И тут осознаю, что это я чавкаю, а вместо подушки - влез головой в чей-то живот, пожирая тёплые внутренности. Волна ужаса и отвращения охватывает меня - к сотворенному мной злодеянию, ведь я, такой порядочный, заурядный, в себе такой мерзости не подозревал. Я отвалился от пожираемого, однако чавканье не прекратилось, и было на это раз точно уж не моё. И, уводя взгляд вдоль матраса, обнаруживаю, что это не матрас, а мерзкое волосатое существо, и что сам я им наполовину съеден, до самого пояса, и новый ужас охватывает меня - но уже в отношении сотворенного со мной. Я соображаю: чтобы спасти остатки себя, надо съесть это существо первым, и вновь погружаю лицо парные потроха. И чем больше меня едят, тем больше и мне хочется. И тут же третья волна паники накрыла меня, самая мощная, иррациональная, когда вдруг понял, что мы оба, пожиратели и пожираемые, превращаемся в нечто единое, чему кроме дерьма и названия-то нет.

События шли такой чередой: пробуждение, укол или иная химическая атака, сон. Иногда удавалось настолько прийти в себя, что заметить: окно, за окном солнце, кусочек небес, но это не давало никакой привязки ко времени и реальности. Сколько дней прошло с тех пор, как меня выбросили из самолета? Неделя? Или месяца полтора? Ночь пугала меня, рассвет вызывал панику. По темным углам прятались темные силы. Я закрывал глаза, но из багровой тьмы на меня пялились другие глаза.

Бред я путал с реальностью. Бесы из бессознательного и вполне себе земной персонал существовали на равных правах. Врачей я принимал за чертей и наоборот, шарахаясь от их - чертей, врачей - терапевтических домогательств.

Вероятно, во время сна ко мне применяли кое-какие корректирующие психопрограммы, стимулирующие положительные эмоции и подавляющие всяческий негатив - от гипноза до клишированных оцифровок ложных энграмм, призванных заменить свои, приобретенные в бэде.

Забанить, забыть, однако замести следы памяти удалось не сразу. Запрещенные зрелища, словно некие некростазы, проникали в реальность, разъедая тонкую ткань универсума, разделяющую Явь и Навь, поту- и посю-стороннее. И бывало, что эта запредельная мерзота - всем кластером, классом - наваливалась так, что я снова терял зыбкую аутентичность, идентификацию с телом, хотя тело уже вполне повиновалось, отзывалось на стимулы: страх, боль.

Постепенно темные силы сдавались. И уже не всякий раз, когда я закрывал глаза, мертвые с косами обступали меня. В конце концов, всю эту нечисть убили врачи, но подавленность, депра осталась. Но иногда, если резко повернуть голову, мелькал на периферии зрения хвост опоздавшего удрать существа, и казалось, что все еще за моей спиной гуляли галлюцинации, бесы и бестии просто старались не попадаться мне на глаза.

- Не знаю, что вы капризничаете. Фиксация прошла успешно, - говорил Соломон Аркадьевич.

Дело, по его мнению, сдвинулось в лучшую сторону. Всплески паники сменились менее пиковым сумраком: депрессией. Сутки становились более упорядоченными: ночь для сна, день для бодрствования. Интенсивное наблюдение, однако, с меня не было снято.

- Ребятки! Ребятки! Мне некогда с вами поодиночке! Все на групповую! - кричал на весь карантин доктор Ильин, поднимая лузеров и ипохондриков на восстановительную терапию. Но проходил мимо моего бокса, даже не заглядывая ко мне.

Со мной занимался Пантелеев индивидуально. Поверяя мою психологическую неполноценность собственной полноценностью.

- Запомни на будущее, солдат. - (На будущее? Будущего не будет). - Для жизни кураж нужен. - (И что делать, когда нет куражу?)

А Ирине Ивановне за дверью сказал:

- Похоже, что он безнадежный...

Все к худшему в этом лучшем из миров. А другие миры - еще хуже. Не волнуйтесь, доктор. Буду вам надежный больной.

Пакеты тестов - на фиксацию, самоидентичность, физиологию и т. п. - я прошел. Лечили меня все той же триадой: Соломон Аркадьевич, Ирина Ивановна и Сокольничий.

Бред образами сменился бредом идей. И если от галлюцинаций я шарахался, то идеями склонен был увлекаться. Идейки были самые разные: о вирусах, о потусвете, о дознавателях из депо - обо всем, что годилось в мои преследователи. Но и эти расстройства скоро подавили врачи, предварительно все о них выведав. Или почти все. Например, о таком преследователе, как Каспар, я умолчал.

Для меня существование того мира было истинно и непреложно. Тот свет был с необходимостью включен в бытие. Я твердо знал, что как только умру, то вновь попаду в бэд. Там сыро, там серо, там сера и смрад, но если умру от руки Каспара - то упаду в бэд еще хуже, он так мне пообещал. Поэтому смерти я боялся больше, чем жизни, а смерти от руки Каспара - пуще всего.

Пантелеев же интерпретировал все это как шизофреническую идею фикс, манию преследования. Это он и лечил. Он считал, что нужно исправить последнюю конфигурацию, искаженную инъекцией наркотического вещества. В наших останках обнаружили безумную 'клемантинку'.

Я не рассказал врачам о том, что Каспар меня выбросил, предварительно обездвижив. Соврал, что не помню. Врачи в этом пункте не особо настаивали на истине: это была обязанность следствия.

В минуты просветления я пытался анализировать свое состояние, насколько мой испорченный разум был способно к мышлению. Часто причины испорченности лежали в биологии мозга. В то время браки в производстве тел случались чаще. Да и в процесс инсталляции, выстраивания конфигурации вкрадывались ошибки и набегали погрешности. Оба случая легко диагностировались, и если не удавалось мозги починить, то замена тела решала проблему. Кстати, о теле: поскольку заранее я себя носителем не обеспечил, мне была предоставленная стандартная модель, то есть без каких-либо индивидуальных признаков. Не блондин и не брюнет, не безобразен и не хорош, не высок, однако же и не низок.

Если дело не в биологии - то в чем? Экзистенциальные причины - потеря смысла, внутренний кризис, стрессы и разочарования - я сам отмёл, так как научился с ними бороться еще в первой жизни.

- Боюсь, Карпенко, что ты подхватил вирус, - сказала Ирина Ивановна во время очередного визита. Карпенко - под этим именем я у них в этот раз проходил.

- А что... Соломон? - Спросил я. Говорил я в то время с заминками, короткими смысловыми блоками, в которые редко умещалось более четырёх слов.

- Соломон Аркадьевич не верит в вирусы.

- И что - теперь?

- Ты уже девятый день в изоляторе. Завтра тебя отсюда переведут под менее интенсивное наблюдение. Рекреация, общение. Через месяц, надеюсь, выпустят. И там - соцработник, следователь, наблюдение, пенсия. Через полгода - новое обследование. Ах, если бы были соответствующие утилиты - радость, эмоции, внимание, сосредоточенность. В том числе программы от вирусов. Откровенно говоря, прежний эмоциональный уровень к тебе вряд ли вернется. В бреду, в панике, - неожиданно доложила она, - ты все от какого-то ребенка открещивался. Все отрывал его от груди и не мог оторвать. Помнишь?

Она добивалась, чтобы я подробно рассказал о последнем трипе. Кое-что я ей выдал, однако большую часть - не знаю, зачем - утаил.

Надолго сосредотачиваться я не мог. Однако предпринял кое-какие внутренние расследования. Во время кратких набегов в свое безумие, я попытался выяснить, что же меня страшит и как мне жить с этим. Вот неполный перечень моих фобий.

Страхи. - Страх преследования. Страх потерять тело. Страх возврата галлюцинаций. Страх жизни. Страх смерти - тот свет меня еще больше жизни страшил. Страх того, что безумие где-то рядом, моими же шагами крадется за мной.

Депрессия, угнетенное состояние, абулия. Витальная тоска, пустооставленность. В жизни ни смысла, ни цели. Мир и люди уродливы. О чувственных удовольствиях я без отвращенья подумать не мог.

Предстоящее существование в качестве лузера со всеми составляющими и сопутствующими. То есть: терапия и наблюдение, отсутствие интересной работы, психическое прозябание, социальные домогательства ретивых служб.

Да и вообще, какой темы мысленно ни коснусь, тут же она оборачивалась скверной и становилась фобией.

К тому времени, как я стал способен к такой интроспекции, глубокие глюки под действием химии и терапии сошли на нет, метастазы ада перестали меня доставать. Однако не факт, что их больше не будет.

Кто-то счастливо умер, кто-то несчастно жив - поневоле позавидуешь тем, кто успел отвязаться от этой жизни до Рубежа.

Однако более всего меня страшил Моравский. Страх пред ним рациональному объяснению не поддавался, что-то непостижимое присутствовало в этом ужасе. Я понимал: Каспар догадывается, что я в изоляторе. И как только меня выпустят, постарается вычислить, под чьей личиной я от него прячусь. И опять депрессировать.

По выходе из карантина меня поселили в первом корпусе, где мне уже приходилось жить.

Пациенты поглядывали на меня со сдержанным любопытством: таково было отношение ко всем новичкам. Я не был для них Торопецким, угодившим в эти коридоры повторно, иначе любопытства с их стороны было бы больше. Гарин, например, даже мне не кивнул, хотя в ту продлёнку мы с ним часто общались.

Дежурная сестра предложила мне один из пустующих номеров около лестницы, но я, увидев, что угловая комната тоже свободна, выпросил ее себе.

Соображения на этот счет были следующие. Во-первых, вместо соседа слева у меня была стена с окном. Во-вторых, окон было два - на юг и на запад, что было существенно с точки зрения безопасности. В-третьих, через четыре номера от моего была комната Гарина, который еще не успел выписаться. Гарину и прочим 'старикам' я мог доверять. В отличие от новичков, среди которых Каспар только и мог затесаться.

На двери комнаты справа висела табличка с ником ее обитателя: Круль.

Полдня я пролежал на кровати, запершись на два оборота, прислушиваясь к голосам и шагам в коридоре, хлопанью дверей. За полчаса до обеда ко мне постучалась медсестра и подала пластиковый стаканчик, в которой болталась пара пилюль.

Столовая была на первом этаже. Как бы то ни было, а питаться надо. Я сделал над собой усилие, чтобы встать, но не пошевелился. Будет подозрительно, сказал я себе, если окажусь затворником. Каспар меня быстро вычислит. Я сел. А еще: как я сам его вычислю, если буду сидеть взаперти? Я встал и побрел к двери. Держась у стены, я спустился. Приходилось все время себя подстегивать.

На раздаче стоял мулат - цветные тела ненадолго входили в моду. Его длинные волосы были сбиты в толстые колтуны. Почему я раньше его не видел? Новенький? Страхи нахлынули на меня, ужасы, дреды. Я вспомнил, что когда-то дредами называли такие вот патлы. Я осторожно покинул столовую и вернулся к себе. Потом успокоился, додумавшись утомленным умом, что Каспар не мог оказаться в кухонной обслуге. Вечером мне удалось поужинать и немного поспать.

Однако к полуночи я проснулся.

Голова была на удивленье свежа, я этим обстоятельством попытался воспользоваться, задумавшись о мотивах Каспара. Я перебрал в памяти всё, что касалось наших с ним отношений. Благодаря недавней инсталляции кое-что я помнил неплохо. Однако ничем, кроме как наркотическим помутнением, объяснить его смертный поступок не мог. Если этот бросок с самолёта - случай спонтанный, явление разовое, то чего ж я боюсь? Но странно, его потусторонняя угроза, что он опять придет за мной, и мы спустимся глубже в бэд, имели для меня больший вес. И этот ужасный ребенок. То, что это всего лишь посмертные глюки, синтетический сон под воздействием 'клемантинки', успокоения не приносило.

Возможно, депо что-нибудь выяснит. Я пожалел о том, что расследование летальных случаев на территории лазарета не ведутся. Пока истечет срок пребывания в госпитале, со мной все что угодно может произойти.

Я заметался по комнате, стараясь по возможности не шуметь. Подпер дверь тумбочкой, чтоб никто не вошел внезапно. Открыл створки обоих окон, чтобы эвакуироваться, если агрессор ворвется в дверь. Под окнами был газон. Я выглянул в одно, потом в другое окно. Ни одного газонокосильщика в пределах видимости.

Движение несколько сняло возбуждение. Я поставил стул на равном расстоянии от обоих окон, сел и стал ждать.

Он знает обо мне больше, чем я о нём, так как имел доступ к моему личному делу. У него преимущество в информированности и какой-то отчаянности. Надо принять превентивные меры. В противном случае он меня рано или поздно настигнет. В очень противном случае снова отправит в бэд.

Я заставил себя вспомнить, что я тоже солдат, то есть промышляю убийством, а ещё я бывший писатель, то есть владею воображением. Владеть воображением и убийством, я считал, тоже было определенным преимуществом в моем положении. Ничего, не в таких засадах сидел, подбадривал я себя. Бойцовские навыки в голове сохранились. Они во мне на бессознательном уровне. Надо только упорно тело тренировать. Вспомнить родное ратное дело и применить. Как бы в компенсацию за психоз тело мне попалось качественное.

Луна ощутимо прибавила в весе с тех пор, как я ее видел последний раз. Что касается фонарей, то они, хвала завхозу, всегда светили исправно.

В левое, торцевое окно была видна крыша электроподстанции. В правом, за деревьями, за футбольным полем - просматривался корпус-два. Несколько окон в нем еще горело. Я подумал, что за одним из них мог вполне находиться Каспар. А скорее всего, погасил свет и тоже меня высматривает. Хотя вовсе не исключено, что он находится гораздо ближе, например, в номере справа, за стенкой, под ником Круль. У администрации не было особых причин нас разводить. Драка? Да с кем не случается. Вот если бы кто-то из нас настоял на этом. Но это означало привлечь к себе внимание.

По пешеходной дорожке неспешно прошла собака. Возле подстанции поблескивал кусок разбитого изолятора. Сукой несытой глядела луна. Футбольный мяч, закатился, оказывается, за скамейку во время памятной мне игры. Собака вернулась и села у меня под окном. Мне сначала было не по себе в ее обществе, но потом я решил, что пусть охраняет.

Однажды скрипнула дверь и по коридору и в сторону лестницы кто-то прошмыгнул. Шаги мне показались слишком легкими и короткими для мужчины. Женщины проживали на третьем.

Я решил, что просижу так всю ночь, не дам застать себя врасплох. Несмотря на то, что мне был рекомендован в качестве лучшего лекарства сон и еще раз сон.

Я несколько раз задрёмывал и, вздрагивая, просыпался, а под утро перебрался на кровать и некрепко уснул. Я ворочался, затевался какой-то сон, снился Каспар в образе мавра. С дредами и звездой во лбу, он бросался на меня и душил. Разбудил меня грохот тумбочки. Медсестра, не достучавшись, налегла нехрупким плечом на дверь и сокрушила преграду. Девушки здесь были решительные, а дверь открывалась внутрь. Я заметил, что на ней появилась табличка: 'Карпенко'.

Выходил в этот день я неохотно, все больше лежал. Лишь однажды после обхода, по настоянию Ирины Ивановны, я выбрался за пределы корпуса. Во время прогулки старался держаться в тени: деревьев, домов. Избегал знакомств, да и вообще - общества. Не все пациенты бывают общительны, особенно на первых порах. Да и в последующие периоды оздоровления многие держатся особняком. Кто-то, пользуясь вынужденным бездельем, штудирует науки, кто-то занимается спортом, кто-то восстановлением тела и памяти. Но боюсь, что даже среди таких я выглядел очень уж подозрительно. Всех обходил стороной, а если кто-то пытался заговорить, отвечал односложно и отходил, а однажды даже шарахнулся.

Несостоявшийся собеседник посмотрел на меня без особого удивления. Это был человек среднего роста, то есть около метра-восьмидесяти, тело имел, как мне показалось, склонное к тучности и обжорству, а лицо состояло сплошь из утрированных кавказских черт. И сильно напоминало известного в прошлом киноартиста. И хоть память у меня была взбодрена инсталляцией, я под влиянием испуга припомнить имя актера сразу не смог. Позже выяснилось, что жил этот человек тоже на втором этаже невдали от меня, за дверью с табличкой 'Джус'. Это к нему и от него по ночам бегали женщины.

Ночь я опять просидел у приоткрытых окон. Во время бдения мне пришло в голову, что мои дневные шараханья могут выглядеть подозрительно в глазах пристального наблюдателя, каковым является, несомненно, Каспар. Поэтому следующий день я провел в напускной беспечности, хотя эта видимость давалась мне с великим трудом. Я даже заставил себя с минуту пообщаться с Джусом. Он высказал негативные впечатления по поводу только что съеденного обеда. Обжора, еще раз подумал я.

Тем же днем до меня дошло, что проявлять чудеса наблюдательности моему преследователю не обязательно. Вычислить понурого можно фармакологически: по роду таблеток, что носит ему медсестра. По поводу строго соблюдения терапевтами врачебных тайн у меня тоже иллюзий не было. Многие из них весьма разговорчивы. Человеку ловкому не составит труда выпытать у них невзначай, под каким псевдонимом скрывается Торпецкий. И даже то, кто скрывается под Торопецким. Выход я видел в одном: вычислить Каспара первым. И первым убить.

Сосед справа оказался столь же мало склонен к общению, сколь и я. Он был тоже из новичков и тоже оправлялся от бэда. На дверной табличке оказался никакой не ник, а его истинная фамилия, довольно редкая, к слову сказать. Поэтому я быстро припомнил, отчего она мне показалась знакомой. Год назад мы с ним встретились в незначительном ДТП. Я решил убедиться, что это тот самый Круль. Состоялась сцена: двое замкнутых, склонных к шизофрении людей пытаются разговориться. Неохотно, но он припомнил это событие. Таким образом, в качестве претендентов на роль Каспара этот лазарь отпал. Дальнейшее общение у нас не заладилось. Разумеется, для него я остался Карпенкой.

Периоды апатии сменялись периодами возбуждения. В такие минуты - а если оно длилось часы, то часы - я тренировал тело, вспоминал-прививал боевые навыки.

Вообще-то перепады настроения характерны для большинства лузеров. Только совсем убитый не выходит из состояния экзистенциальной комы. Но и такого относительно легкого психического недомогания, в коем я тогда пребывал, я и врагу не пожелаю. Наслоение настроений того периода - апатия, эйфория, снова апатия - несомненно присутствует и в моей нынешней конфигурации. Возможно, что от рецидивов мне не избавиться уже никогда.

Помню, было тогда у меня несколько заклинаний, оберегов и недобрых примет. Например, ложась под самое утро спать, надо было перекрестить каждое окно трижды. При этом

мысленно произнести: 'Отсель грозить мы будем шведу //Отсель нам ветры будут дуть'.

Строка со шведами варьировалась в своей глагольной части: грустить, пенять. Вторая оставалась неизменной. Что за ветры я на себя скликал, не знаю. Шведы же, вероятно, порой подменяли чертей.

Иногда накатывали приступы сверхподозрительности, заставлявшей меня истолковывать чужое, даже самое невинное, поведение как недобрый замысел против меня. И я мобилизовал всю свою собранность, чтобы в случае внезапной агрессии мгновенно уйти от удара или выставить блок и свалить злодея ответным ударом.

Я старался держаться подальше о новых лиц, а к старожилам - поближе. Из тех, кого я прежде хорошо знал, на моем этаже проживали Гарин, Манилов, и Полевой. Гарин - его еще не укусила собака - отличался наибольшей общительностью.

Очень скоро он мне уже излагал - почти слово в слово - свою знаменитую версию о нарушителях.

- Возможно, и ваш где-то рядом присутствует. Только вы его пока не видите.

Я скорбно молчал, полагая, что теперь-то уж знаю о нарушителях несравненно больше.

- А он вас зовет, машет, за рукав теребит, готов пойти на контакт. Этой собаке не по себе, - покосился он между прочим на простецкого вида пса, товарища моих ночных бдений.

Пес щелкнул зубами и поскулил. Не только прислушивается к нам, но и принюхивается, и уж не разнюхал ли кое-что? Собаки, благодаря обонянию (и может быть, чему-то еще) знают о нас такое, что неведомо нам самим. А вдруг, осенило меня, он в Карпенке признал Торопецкого? Меня чуть холодный пот не прошиб от вероятности такого разоблачения.

- Вы впервые на воскресении? - спросил в этот момент Гарин.

Пес навострил ухо. Я вынужден был сказать, что нет.

Черты лица моего собеседника Гарина мне вдруг сделались отвратительны. Да и весь мир как-то померк от внезапной смены моего психологического состояния. Я вернулся к себе.

В корпусе-два 'стариков' было тоже с полсотни. Ни с кем из них в прошлую рекреацию я не удосужился познакомиться. Только Лаптева и Назимова я немного знал по их участию в футбольном матче. Да косоглазого Грибоедова, вечно замкнутого на свой планшет. Впрочем, коррекционные очки он через пару дней снял и читал с планшета уже двумя глазами.

К старикам, повторяю, я старался держаться поближе. Однако долго ль они могли, сами того не подозревая, меня оберегать? Ежедневно то один, то другой прощались и покидали лазарет.

Кстати, Гарин как-то сказал:

- У нас так повелось - добрая традиция, можно сказать - перед выпиской заходить, прощаться. На моей памяти - а я здесь уже тридцать четвертый день - только двое на нее наплевали. Смылись за день до парома, тайком. Где они теперь, эти Моравский и Торопецкий?

- Вероятно, подвернулась оказия, они и воспользовались, - предположил я.

- Возможно, возможно, - не секунду задумался Гарин. - Да ну их, оба они какие-то... моравские братья. Как близнецы.

Странно. Я считал, что ничего общего, кроме службы, у меня с Каспаром нет.

- Как старший товарищ, стареющий, можно сказать, дам вам совет: держитесь от подобных типов подальше.

Я поинтересовался, чем вызвана столь негативная оценка.

- Это ж депо... - только и произнес он.

Как ни был Гарин слеп к окружающим, от него не укрылись мои настроения.

- Вам надо больше двигаться, состязаться, с нами бывать. Вялый вы какой-то. Понимаю, скучно: порцион, моцион, опять порцион. Настраивайте настроение по мне.

Или:

- Вам надо успокоиться. Уж очень возбуждены.

Будь он внимательней, он бы сразу во мне потерянного разглядел.

Сам я разговаривал мало. Мне в ту пору с трудом приходилось находить слова.

К концу третьего дня моего пребывания вне изолятора я вычислил в своем корпусе всех новичков, просто перебрав все лица в столовой и отбросив тех, что были знакомы по предыдущему воскрешению. Их оказалось более двадцати. Определить тех, кого поселили во втором корпусе, было сложнее, но я справился. Теперь ночами у меня работа была: припоминать лицо и ник того или иного новичка и анализировать на предмет причастности Каспару.

Гарин как-то зашел попрощаться.

- Прибить бы этого пса, да жалко: блохи по миру пойдут, - сказал он, почесывая укушенное.

Выглядел он удрученным. Возможно, терзали предчувствия. Наутро он отбыл.

Женщин - а их было процентов тридцать - из числа подозреваемых я исключил. Со сменой пола предстояла длительная волокита, тем более лицу, облеченному майорским званием. Да и вряд ли он стал бы так глубоко прятаться. Он мог бы вообще не скрывать от меня свою личность. Однако предвидя, что тело ему может попасться квёлое, с такими изъянами, которые могут ему помешать отправить меня и самому отправиться в ад, он мог удариться в конспирацию. В этом случае ему, конечно, необходим фактор внезапности.

Половину всех новичков составляли ломаки. Наиболее дефективных, которые непосредственной угрозы не представляли, я пока из числа опасных (но не подозреваемых) исключил. Период восстановления порой мог затянуться едва ль не на весь срок пребывания в лазарете. Вон Грибоедов только-только очки снял, а ногу так до сих пор приволакивает. А ему ведь уже выписываться пора.

Из новичков шестеро имели такое же тело, как у меня, то есть стандарт-модель с некоторыми различиями в физиономиях. Хотя, подумал я, Каспар мог и заранее тело себе заказать. И отнюдь не стандартные. Самый нестандартный среди нас Джус. Тот самый, с хорошим кавказским носом, с фактурным лицом. Если б устроить фэйс-фестиваль интересных лиц, то приз был бы непременно его.

И то, что я инстинктивно шарахнулся от него, носатого, когда впервые столкнулся с ним, и его унылость, свойственная всем извлеченным из бэда, всё это подкрепляло мои подозрения. Хотя скоро я понял, что унылый вид он на себя искусственно напускал, а на самом деле был большой балагур, любитель пошутить и покушать.

- Чтоты-чтоты-чтоты! - раздавался в коридоре (или за окном) его голос. Разговорное 'што' или вульгарное 'чо' он презирал, и сочетание 'чт' произносил отчетливо. - Она загадочная женщина, но и я неплохой отгадчик. - Далее в ответ на что-то пикантное следовал взрыв смеха сопровождавших его лиц трёх-четырёх лиц. И уже с лестницы, на излете, доносилось что-нибудь этакое. - Я ж не ангел! У меня же пол!

Надо бы с ним еще раз заговорить, решил я. Но он сам заговорил со мной.

- Не ешьте сегодня лагман, он переперчен, и не берите этой пересоленой курицы, - сказал он. - После соленого пить хочется, а после горького - умереть.

- Иногда действительно хочется умереть, - сказал я, ставя себе на поднос тарелку с лагманом. Пару копченых крылышек я еще ранее прихватил.

- Чтоты-чтоты-чтоты! - вскричал Джус, в то же время делая обеими руками отстраняющий жест и отворачивая лицо, как будто я его сильно удивил, или ослепил великолепием, или обидел. Впрочем, вид, повторяю, он зачастую на себя обиженный напускал. - После такой пищи прямая дорога в бэд.

Я расхохотался, деланно и длинно, и отошел от раздачи, подсев со своим подносом к соседу Крулю. В другой раз я вел себя уже менее принужденно.

Кроме того, что гурман и кулинар, Джус был большой бабник.

- О, это любовь! Умеете это делать? - ухаживал он за какой-нибудь выздоравливающей блондинкой. - Как сказал-написал один взрослый русский писатель, мужчина и женщина - каждый в отдельности - статичны. И лишь вместе, в паре они - движение, действие, акт.

'Розанов?' - Машинально попытался припомнить я.

Надо сказать, что при его неказистой внешности у него отлично всё получалось. Причем с ходу определялся стиль ухаживания и степень энергозатрат. Одной было достаточно мелких знаков внимания, другую приходилось обхаживать и одаривать цитатами взрослых писателей, а третьей хватало лаконичного:

- Давай, да?

Он где-то поймал и поселил в своем номере канарейку. Верней, кенора. Кенор, притерпевшись к неволе, стал петь, а Джус - приглашать женщин послушать.

- Это он мне хвалу воздает, - утверждал владелец певца.

Впрочем, во всём его донжуанстве было много от показухи.

Когда он за кем-нибудь волочился, то нередко имитировал кавказский акцент, считая, что так сексуальней. У Каспара, помнится, тоже подобная имитация хорошо получалась, что усиливало мою подозрительность к Джусу.

Спросить напрямую? Обиняками? Иногда бывали моменты столь острой паники перед ним, что я не мог заставить себя выйти из бокса, боясь с ним встретиться. Тогда я лежал, уставившись в потолок, соображая, как бы отделаться от него похитрее. Строил различные планы. Иногда тот или иной план выглядел вполне осуществимым. Тогда я вскакивал и нарезал круги по палате.

Хитроумие мое дошло до такой степени, что я подумывал о том, чтоб бросить ему на съеденье другого. Тихого моего соседа подставить вместо себя, выдать за Торопецкого. Однако я вовремя спохватился, что это никакое не хитроумие, а бессовестность с моей стороны. Только мое тогдашнее угнетенное психическое состояние может несколько извинить состояние угнетенной морали.

- В человеке должно быть все прекрасно, у меня же прескверно все, - жаловался иногда Джус, напуская на себя унылость. - Хочу быть красивый, как все. Второй раз он мне эту внешность навязывает.

- Кто? - насторожился я.

- А, не знаешь. Это для работы нужно.

- А ты - кем? - проявлял я редкое для меня в то время упорство.

- Старое из-за ожирения пришлось заменить, - пояснил Джус. - Тяжело стало работать. - Но кем - не сказал.

Он вел себя так забавно и бывал так мил, что порой почти рассеивал мои подозрения.

Но однажды - обычно в таких случаях говорится: 'как вдруг'...

В среду мы высаживали деревья. Я пришел один. Увидев Грибоедова, подобрался поближе к нему. Он ковырял землю рядом с теми двумя деревцами, которые мы с Каспаром посадили месяц назад. Через минуту к нам присоединился Джус.

- Знаешь что, - обратился он ко мне, совершенно игнорируя Грибоедова. - А не отужинать ли нам завтра у меня в номере?

- С чего бы? - грубо - от неожиданности - отозвался я.

- Так, ни с чего. Упал на подоконник кусок баранины. Надо ему примененье найти. А то ты что-то меня избегаешь, побаиваешься, что ли. Заодно наши отношения проясним.

- Откуда у вас плита? - Я искал повод, чтоб отказаться.

- Да вот, подобрал как-то кусок нихрома, намотал на карандаш, - объяснял он наличие в своем номере электроплитки.

Двадцать первый век. Веку за полдень. Но что делать, если пожароопасные приборы в боксах запрещены.

- Женщины будут, две. Они пока тоже избегают меня. Кебаб сделаю. Если не давать мужчине жрать, а женщине кушать, то им не до отношений. Ты любишь пряности? Ах, черт...

Переминаясь с ноги на ногу, он наступил на мой саженец и сломал его.

Грибоедов уже выковырял ямку и теперь вложил в нее корневища березки, вместе с грунтом завернутые в какую-то ткань, которая со временем должна была в земле раствориться. Джус бесцеремонно вынул деревце из его лунки и вставил в мою.

- Это волюнтаризм! - возмутился Грибоедов.

- Не говори гадостей, - невозмутимо сказал Джус. - Впрочем, ладно. Пойду принесу.

Он воткнул лопату и отошел. Деревце, разумеется, я тут же вернул Грибоедову. Он в ответ что-то пробормотал.

- Что? - переспросил я.

- Опасный тип, - понизив голос почти что до шёпота, доложил он. - Кажется, из спецназа депо. Знаете, сколько там отморозков? - Я знал. Не много, но есть. - Я вижу, он и вам неприятен. Живете на одном этаже? - посочувствовал он.

Этот псевдо-Грибоедов имел сходство со знаменитым портретом работы Крамского. Только флегматичности в его лице было, пожалуй, больше. Да очки он уже несколько дней, как снял. Но всё ещё приволакивал ногу.

- Давайте завтра вечером или даже пораньше приходите ко мне. А то вы от него не отвяжетесь. Я во втором корпусе, можете даже заночевать. Я очень скоро выписываюсь, а комнату вы оставите за собой. Там у нас литературная секция. Интереснейшая интеллигенция собирается.

- Какое твоё? - сказал подошедший Джус, держа на весу два деревца.

Я взял у него саженец.

Накануне Джус мне напомнил о нашем ужине при свечах. Я сказал, что окончательно еще не решил, однако, как только стало темнеть, крадучись покинул корпус. Пробираясь на цыпочках мимо двери Джуса, я никаких признаков предстоящего шабаша не обнаружил. Ни женский смех, ни чарующие напевы, ни даже запах подгорелой баранины не коснулись моих органов чувств. Мне даже показалось что за дверью темно. И пусто - как может быть пусто только в бескрайнем космосе.

- Сюда! - прошипел Грибоедов, как только я, покрытый мурашками, чуть отошел от подъезда.

Он схватил меня за руку и увлек в кусты.

- Опасно! - шипел он мне в ухо. - Он знает и непременно придет! Я теперь сам в опасности! Я не могу подвергать себя опасности из-за вас. Мне завтра выписываться. А послезавтра - паром. Меня уже ждут на воле. - Слово 'опасно' и производные от него он в полминуты произнес раз десять, чем изрядно меня взвинтил. Я мгновенно потерял голову. - Я вас на стройке укрою, - продолжал шипеть и волочить меня через сквер Грибоедов. - Я сам строитель и там неоднократно бывал. Скучаю, вот и хожу. Познакомился с прорабом. У него в вагончике и спрячетесь эту ночь. А завтра объявите администрации. Впрочем, если это по каким-то причинам для вас неприемлемо, то прораб вам поможет бежать. Вывезет на грузовом пароме. Вас, конечно, найдут по фанку. Но зато вы избавитесь от преследований этого негодяя. Переждёте в походящем подполье, а там...

Если у меня еще оставались сомнения в том, что Джус негодяй и преследователь, то они тут же исчезли.

Футбольное поле мы пересекли бегом. Под идущей на убыль, но всё еще яркой луной. Я всё пытался ускорить рысь, однако этот черт, Грибоедов, подволакивал ногу, приходилось подстраиваться под спотыкливый ритм этого иноходца.

Стройплощадка была огорожена и освещена по периметру. Мы влезли в какую-то щель, обогнули огромную кучу щебня. Мне показалось, что стропы у ближайшего подъемного крана покачиваются и поскрипывают. Я почти ничего не соображал, будучи на грани паники и готов был шарахнуться от любого движения.

Дверь вагончика была не заперта. Мы вошли. Грибоедов открыл жалюзи, и в помещение от лампочки на ближайшем столбе влился свет. Под окном был откидной стол и пара тоже откидывающихся сидений, как в железнодорожном вагоне былых времен. В дальнем углу стоял металлический шкаф. Стены были обшиты пластиком, который кое-где поотстал, обнажив детали каркасных конструкций. К одной из таких конструкций он меня и пристегнул, профессионально защелкнув наручник на моем запястье, а потом на стальном профиле. Я и сообразить ничего не успел, недоуменно дергая руку.

- Спокойно, дядя. Фининспектор пришел, - сказал Грибоедов совершенно другим тоном, твердым и немного насмешливым.

- Финансовый? - тупо спросил я, подергивая цепочку. Впрочем, я уже предвидел ответ.

- Финальный, - сказал лже-Грибоедов. - Бога прогневишь - смерти не даст, как говорит народная мудрость. А еще она говорит: на Бога надейся, а сам не плошай. Мы с тобой тоже не станем плошать. Пока это Господь нас приберет... А при нынешнем разгуле депо Ему и вовсе затруднительно будет.

- Так ты с ним заодно? С этим... - спросил я, сам сознавая, что говорю очевидную глупость. Джус, конечно, в этой истории совсем ни при чем.

- Еще чего. Я в одиночку работаю, - сказал Грибоедов-Каспар.

Будь у меня хотя бы полчаса времени, а в руке что-нибудь увесистое, я бы выломал арматуру из хлипкой стены. Я бы за полчаса весь вагончик разнес на кусочки. Однако ни времени, ни железяки этот бывший Грибоедов мне подсовывать не собирался. Он открыл шкаф и вынул оттуда полупрозрачную пластиковую канистру, под горлышко заполненную содержимым. Двадцать литров, вполне достаточно, чтобы спалить и меня, и вагончик, если это бензин.

- Да, но как тебе тело так быстро спроворили?

- Дурачок, - сказал оборотень. - Да ты присмотрись, это ж статус-стандарт. Такие подсовывают интеллигенции. У тебя стандарт полицейского, уж извини. Я-то о теле заранее позаботился. Чтоб ты меня за Грибоедова принял. Сам Грибоедов давно выписался.

Собственно, большого сходства не требовалось. Предыдущего Грибоедова я почти не знал. Достаточно было приблизительного соответствия протопортрету работы Крамского.

- А очки?

- Да что очки. - На секунду его интеллигентский профиль замер на фоне окна. За окном мне почудилось какое-то движенье. Впрочем, в этой моей последней жизни мне постоянно что-нибудь чудилось. - Можешь сам нацепить любые. Вот нога - это существенно. Хотя могли быть и более трагические изъяны.

- Выходит ты знал, что у тебя с той ходкой ничего не получится? Заранее подготовился ко второй?

- Почему не получится? Кое-что получилось. Ты теперь очень другой. А следующая ходка тебя еще глубже опустит. И не думай, что я на этом остановлюсь. Будет еще и еще, если понадобится. Нас воскресят, возможно, накажут, но рано или поздно я снова тебя найду, чтобы опустить в самое беспросветное лузерство.

Сбросив личину, он внутренне преобразился. Стал энергичен, весел, агрессивен, зол. Словно и не был в аду, и явно находил удовольствие в своем положении. У меня даже мелькнула мысль: уж не за счет ли моего лузерства он так воспарил? Впрочем, это соображение возникло значительно позже.

- Зачем ты со мной так? - спросил я. И уточнил. - С нами.

- Так надо. Для твоего блага. Для нашего, - в свою очередь уточнил он. - Ты даже не представляешь, насколько мы друг с другом повязаны. Если б ты знал истину, брат, и если б ты ее принял так же, как я, без выпендрежа и сомнений, то... Всё склонилось бы пред нами. И Европа, и Азия. И черножопая Африка с Кейптауном на конце. - Он нагнулся над канистрой, свинтил крышку. В канистре оказался и вправду бензин. - Все со временем объясню. Вот только сойдемся поближе. Возможно, после этой ходки скажу. Или прямо там, если не забуду. Ты мне напомни - тебе ж интересно, не мне.

- Душегуб! - машинально сказал я, в тот же миг осознав, насколько это слово оказалось уместно.

- Надо же, сколько сказано за один вяк. Думаешь, ты лузер? Нет. Ты только предисловье к нему. Легкая степень понурости и ничего больше. Маленький маньякально-депрессивный психозик. Ребеночек-то... Я тебе матерого подсажу... Ты еще не знаешь, что значит быть лузером. Вот Стальной знал. А что мы сделали со Стальным Очком? Я бы давно мог нас с тобой укокошить. Но нам нужна обстановочка, постановочные обстоятельства. Самолёт - это то, что надо. Но разве заманишь тебя теперь в самолёт? Спросишь меня, что дальше? На госслужбу тебя уже не возьмут такого унылого. От уныния до порока один шаг, а там порочные не нужны. Меня, похоже, тоже разжалуют, учитывая хулиганство, которое я сейчас сотворю. Квалифицируют как убийство на почве неприязни. Погибнуть для общества, чтобы возродиться в себе самом. Станем равны богам, братья олимпийские наши, - бормотал он. Чиркнул зажигалку, проверив ее исправность. - Нуте-с, начнем кончину... Знаешь, не люблю эту букву. И это слово, что начинается на букву П и кончается так внезапно. - Говоря так, он нацарапал гвоздем на стене какой-то каббалистический знак, похожий на букву Ц.

- Будешь душу мою губить?

- Нет, любить, - ухмыльнулся Грибоедов-Каспар

- Опять что-то вколоть собираешься?

- Обойдемся. Наркотик - чтоб опустить. А ты и так опущенный. Совершим маленькое аутодафе. Осуществим в реале намерение Яги. Зря ты тогда сбежал, сейчас бы уже всё позади было. Главное, чтобы вместе. - Из стального шкафа он вынул еще пару наручников и пристегнулся левой рукой к моей, тоже левой. - Это существенно.

После чего он ногой попытался опрокинуть канистру, поставленную с таким расчетом, чтобы он до нее дотянуться мог, а я нет. Он не учел, что мой статус-стандарт, к которому он пару минут назад отнесся немного презрительно, был наделён большей физической силой, которой я тут же воспользовался. Досадно, конечно, однако и на старуху бывает проруха. Особенно в новых телах. Да и я отвлекал его, с толку сбивал своими расспросами. К тому же у него оставались проблемы с ногой. Однако если у меня обе руки были прикованы - одна к стене, другая к Каспару - то у него правая оказалась свободной. И он без промедления принялся ею орудовать, норовя угодить мне в лицо. Прикрыться мне было нечем, оставалось уворачиваться да работать ногами. Вероятно, мы б до утра молотили друг друга, пока не пришел бы прораб и не избавил бы нас от взаимного избиения. Или пока мы совместными усилиями не развали б вагон.

Вместо прораба явился некто другой.

- Чтоты-чтоты-чтоты! - услышал я знакомый возглас. - Какой кик! - Выполнив традиционный жест изумления-отвращения-восторга, Джус посветил фонариком - на стены, на нас, на канистру, закрыл её крышкой и выбросил в дверь. - Еле угнался за вами. Вы не могли бы для прогулок покрепче выбрать пиздюлей? - вольной цитатой из недобитого мной Грибоедова вопросил он. Мы, тяжело дыша, щурились на свет фонаря. - Я не знаю, что вас так раздражает друг в друге. Но думаю, тот из вас, кто будет мне другом, всё объяснит. Господин Торопецкий... - Он направил луч на меня. - Господин Моравский, он же товарищ майор... - Луч скользнул по Каспару. - У кого из вас ключи от браслетов?

Ярость бурлила во мне. Контролировать эмоции в силу известных причин я не мог. Воспользовавшись замешательством Грибоедова, я ударил его головой в переносицу, он откинулся на стену и сполз на вагонный пол.

Так что дружить Джусу пока что придется со мной.

В ходе дружеских отношений выяснилось, что Джус давно меня вычислил как лузера. Он вообще лузерами интересовался по каким-то своим соображениям. Конечно, он не догадывался, что именно Каспар на меня порчу навёл. Однако понял, что я кого-то боюсь и ожидаю неладного. И что мои негативные ожидания сосредоточены на нем. Заинтригованный, он стал ко мне присматриваться. К тому же он был заинтересован во мне, что выяснилось значительно позже. О нашей драке с Моравским он разузнал через женский персонал госпиталя - руководствуясь правилами утонченного ухаживания и изысканной кулинарии. Не исключено, что он-то и спровоцировал развитие событий, хотя передо мной это начисто отрицал.

Он на несколько дней раньше меня выписался. На прощанье попытался меня подбодрить.

- Жизнь есть невеста Христа, а не шлюха дьявола. И дается она только раз, да и то не всем. Знаешь, скольким было отказано? Мы еще увидимся! Я так думаю!

Истинный Грибоедов выписался за несколько дней до моего появления в корпусе, об этих его сроках Каспар знал, познакомившись с ним еще во время предыдущей продлёнки. Его-то он и взял за образец для себя, будущего, а вернее, выбрал из уже готовых тел, ждущих своей участи в инкубаторе. Тогда как я о своем теле вообще не позаботился, считая, что время будет еще. Каспар успешно и буквальным образом косил под Грибоедова, пару раз показавшись мне в очках, чтобы добавить подлинности. Хотя Грибоедовым его считал я один. Все прочие знали как Иванова.

Каспара препроводили в какую-то крытку. Возможно в ту же, где парился Вазелин и его братия. После реабилитации начнется следствие. Забегая вперед, скажу, что официальной версией станет драка на почве неприязненных отношений, отягощенных наркотиками. Истинная причина столь настойчивого желания меня уничтожить осталась для меня тайной.

Пилота поймали над Азией. Не знаю, в бега ли он тоже ударился или выполнял фрахт. С его слов зачинщиком драки оказался майор. Так, во всяком случае, он рассудил по голосам. Пассажирско-грузовая кабина у него была снабжена акустикой - для внутреннего общения.

Из полиции, как и предсказывал Каспар, меня комиссовали. Из лазарета выперли. Будущее было под вопросом. Лузером я остался. Остался страх перед Каспаром, тем более острый, чем менее он поддавался рациональному объяснению. Ужасы совместного трипа подстегивали его.

Все попытки что-либо выяснить о Каспаре в последующие тридцать лет оказались тщетными.

ГЛАВА ПЯТАЯ. МУНКАР

В конце концов человек смертен, но ты сам пока еще не задет.

(М. Хайдеггер)

Мункар сказал:

- Я одной великой тайной владею, но тебе скажу. Знаешь ли ты, что умершие на самом деле не вполне умерли? Они растворились в нас. Как тела, разъятые природой на клетки, молекулы, атомы, служат материалом для строительства дальнейших растительных или животных существ, так и 'атомы' личности, - шпарил он, как по писаному. - Может, в ком-то частичка Сталина, или Пушкина или еще кого. Мне кажется, что в тебе много от Гитлера. Ну, по крайней мере, атомов сто. То есть, гораздо больше, чем в ком бы то ни было.

- Идея занятная. Знаете, я немного занимался литературой и готов согласиться, что и вы, и сочинители только что заслушанных 'показаний' не без способностей. С частичками, - сказал я.

- Да, я помню один ваш рассказ, - сказал Накир. - Там какие-то гуманоиды для достижения наркотического состояния вместо веществ существами пользуются. А существа такие - подвижные, симпатичные, вроде поросят, только мелкие. Можно самому вырастить, только хлопотно. Проглотил такого - и гуляй по галактикам, пока он не переварится в тебе, а его свойства не прекратятся. Или вы не про то?

Тут я немного опешил. Ничего подобного я не публиковал. Хотя замысел имел место, но я не успел перенести его из головы на другие носители. А позднее идея показалась мне вздорной, и я отказался от этой космической оперы. Алик, или черт его знает, Накир, мог это только из моей головы извлечь. И каким же способом? Базу взломав? Перехватив трафик? Но это запрещено, и более того - невозможно. И это, пожалуй, единственное невозможное, которое еще и юридически запрещено. Они могут сколько угодно анализировать конфигурацию моей базы, но описать в конкретных движениях мысли или даже в скупых биографических фактах - дешифровать, вербализовать - не получится. Так, во всяком случае, утверждают соответствующие науки, я же не настолько учен, чтобы поверить эти утверждения алгеброй, остается верить на слово. Что касается трафика, то согласно принципам квантовой криптографии всякая попытка его перехвата или иного вмешательства уничтожает транслируемую информацию. Не здесь ли разгадка моего беспамятства? Надо это обмозговать. А несостоявшийся сюжет рассказа, о котором и я-то забыл, могли гипнозом или химией из меня вытянуть, а потом опять заставить забыть. Да и как угодно обработать могли.

Жаль, что невозможно войти в чужое сознанье - вот в этого Накира хотя бы. Чтоб соотнести его и мое, сопоставить оба рассудка, в то же время оставаясь собой. И, соответственно, сравнением выяснить, чем его восприятие реальности отличается от моего, чем разнятся наши миры, что у меня или у него не так с башкой. Ну и может быть, взглянуть на себя со стороны чужими глазами.

Ибо возникает ряд вопросов с самоидентификацией.

Откуда мне знать, что я тот же самый, что и до трипа, а не Я-симуляция, наделенная ложной памятью? Или может, в мой новый мозг не все вписано? Или наоборот, добавлено лишнего? А может быть, то, что я в данный момент собой представляю, на самом деле является другой личностью, принимаемой мной за свою?

Впрочем, этакое сомнение вправе возникнуть безо всяких трипов.

Но зачем Создателю это нужно? Чтоб человек все время сомневался в себе. И не очень переживал, будучи смертным: если меня нет и никогда не было, то что же тогда не будет, исчезнет, когда умру? Наделенному ныне бессмертием (пусть и дурным) пришла пора определиться с этим. Эту проблему закрыть.

Конечно, чужой не поможет установить мое тождество. Но хотя бы даст убедиться, что место, которое я занимаю, не пусто. Будет лишним свидетельством в мою пользу. А для более полной достоверности надо на место другого поставить себя. Дать человеку возможность сравнивать себя нынешнего с собой прежним. Надо бы сохранять прежние конфигурации и время от времени подключаться к ним. Я бы так и советовал. Войти в себя прежнего, сорокалетнего, пятнадцатилетним побыть. Сравнить базовые самоощущения. Что-то мне говорит, что подобным сравнением можно убедиться в реальности своего я. В моем непрерывном соответствии мне же.

В конце концов, мы все ностальгируем по прошлому. По светлому бывшему, в которое невозможно вернуться, ибо нельзя упразднить все то, что в меня позже вошло. Мешает разница между конфигурациями.

Хотя мне в последнее время кажется, что существует и более верный способ самоидентификации. Я пока что не сформулировал его для себя достаточно четко. Но еще будет время об этом подумать и поговорить.

- Мы всего лишь пытаемся реконструировать событие, - продолжал Мункар. - Человек - существо пытливое, следопыт. Что открыто говорит о слиянии двух понятий: следователь и пытка. Поэтому не обессудь, если ключ к тебе мы будем подбирать с помощью инструментов. Истина, бывает, прячется в дерьме и болоте. Чтоб ее оттуда извлечь, надо поддеть крючком. Недаром ключ и крючок зачастую имеют форму вопроса. Может, знать-то ее не нужно и вредно. Может, стоит удовольствоваться обманом, нас возвышающим и не ковырять дерьмо. А мы ковыряем, ковыряем, пытаем, во имя Хроноса и Харона, познавая ее во всей наготе и невыгоде, доколе все иксы не откроют свое инкогнито. И если надо - с пристрастием и мордобитием.

- Кто не взыскует, тот не отыскивает, - сказал Накир. - Допустим, что вы действительно что-то запамятовали. Но неужели вам самому не хочется разобраться? Я ведь тоже не особенно доверяю этим издевательским текстам, - сказал Накир.

- Которые ты сам и сочинил, - вставил я и осекся. Ибо чуть было не выдал ему про свои догадки о его с Аликом тождестве.

- А может это Павлов тебя завалил, а не коп? - не обратил внимания он на мою реплику и заминку. - Или Петров всех замочил подчистую? Вы уж извините, но задавать наводящие вопросы - наша обязанность. И если ваши права и наши обязанности входят в конфликт, то давайте поищем консенсус.

- Я в них что-то путаться начинаю, - сказал я. - Павлов - это тот, кто... А Петров - это который... В общем, кого нашли живым, с того и спрашивайте.

- Да никого они не нашли, только трупы, - сказала Сусанна. - Все с огнестрелом, за исключением полицейского, которого загнал в трясину пес. Его и доставать не стали.

- Кого? Пса?

- Копа. И убоину утопили там же.

- Это у вас какая по счету версия? Пятая? - спросил я.

- Было гораздо больше сначала. А эту я сама им подкинула. Сочинять так сочинять. Кстати, вы бы по выходе отсюда не устроили мне променад? С эскортом, разумеется. В зону зет, в запредельный секс с вами...

- Можно и в Z. А можно и в Х, и в Y и на любые другие три буквы. Так что, выйди, - сказал Мункар.

На этот раз она вышла. Однако проходя мимо, нагнулась и шепнула мне в самое ухо:

- Не поддавайтесь. Сопротивляйте себя ему.

Странно как-то она выразилась.

- Может и правда у тебя амнезия, кто тебя знает, - продолжал Мункар. - Мне в твою шкуру не влезть. Нынче все что угодно симулировать научились. Справка от твоих терапевтов прилагается, что придает твоей отмазке видимость правдоподобия.

Порывшись в 'Деле ? 117', он вынул несколько измятый листок и протянул Накиру, а уж тот передал мне. Однако это было не заключение 'терапевтов'.

- Не хочешь вместе с нами докопаться до истины - не надо. Разберемся без тебя. Просто подпиши эту бумагу и всё.

'Я, такой-то ... осознав и раскаявшись... во избежание дальнейших конфликтов... обязуюсь... вся степень ответственности...' и пр. Подписка о прекращении деятельности, отречение от призвания, мне его уже неоднократно подсовывали не менее ушлые инспектора. Очевидно, этот формальный жест входит в утвержденный порядок следствия. Подмахнуть такое можно только с преогромного перепугу. Подписать - значит прямо признать, что эта деятельность все же была. Кроме того, этой подпиской себя по рукам и ногам свяжешь. Каждый шаг шахом покажется.

- Преследовать не будем, закрываем дело прямо сейчас, но в случае рецидивов ответишь сразу за все.

До сих пор против меня не было прямых свидетельств. Перф, постановка выхода в потусвет - занятие укромное, не такое шумное, как шоу-бизнес, хотя элементы театральности в нём тоже присутствуют. Доказать наличие криминала удается далеко не всегда. Покойные, они же заказчики, непременно все отрицают. Ибо претензии автоматически предъявляются и к ним. Зачисткой места события у меня обычно Джус занимается. Я ему иногда помогаю, если, конечно, контрактом не оговаривается сопровождение. По воскрешении меня, как правило, доставляли в депо и допрашивали. Не по поводу моих клиентов - ибо Джус делал так, что увязать их смерть и мою в одно дело было проблематично, а по поводу собственной погибели. Я им рассказывал заранее заготовленную легенду. И даже свидетелями подтверждал.

Я вернул им этот оскорбительный для моей репутации документ неподписанным. Другой дознаватель равнодушно сунул бы его в папку, сочтя формальность исчерпанной. Но эти почему-то обиделись. А Накир сделал такое лицо, будто я ему пощечину закатил.

- Надо же, он отказывается! Он уже привык к этой привычке и не хочет бросать! Что ж, опыт по обмену доверием не удался. Не хотите общаться с нами.

- Для общения нужна общительность, которой нет, - сказал я.

- Ну и что дальше у нас по сценарию? Сцена насилия? Или все-таки сцена согласия? Конфронтация или конформизм? Вы у нас постановщик сцен, вам и решать, - покончил со своей тирадой Накир.

Или все-таки Алик? Его повадки, словечки, его манера себя вести. Конечно, не блокируй система мой узнаватель, я б достоверно его опознал.

Итак, клиенты заказывают перф, постановщик неохотно на него соглашается, после чего оказывается, что он убит, а содержание перфа и трипа от него скрыто. И вдобавок его бывший клиент возникает в качестве дознавателя, отнюдь не смущаясь этим и не очень пытаясь это скрывать.

Впрочем, какая-то иезуитская полицейская логика в этом все же была.

Кроме того, у меня порой возникало чувство, что этот Накир мне знаком как-то еще. Как-то иначе. Более близко? Нет. Скорее, более странно. Как если бы он пытался кое-кому подражать, известному нам обоим. Или наоборот, этот кто-то пытался играть Алика.

- Можно прямо сейчас прийти к согласию, - сказал Мункар. - Можно пойти по пути наибольшего сопротивления и максимального риска быть битым. Безграничные возможности прав человека позволяют как первое, так и второе. В нашем полицейском пространстве - тем более. Человек в отличие от безгласой материи, когда ему больно, кричит. Под скифские народные инструменты, у нас их целый оркестр. Но еще мучительней, когда и кричать не может. Только сопит да глаза пучит. Ибо страдание не выходит с криком, а остается внутри. Можно всяко блокировать голосовое сопровождение. Заклеить рот либо спровоцировать паралич голосовых связок.

- Ибо не устаем делать добро, и хотя выходит пока плохо, твердо верим, что добро победит! - сказал оптимистично Накир.

Я еще не успел освоиться в новом теле настолько, чтобы отключать боль. Что там у них - дыба, остро отточенные инструменты, испанский сапог, гвозди в ладонь - что за орудия своего оркестра они могут ко мне применить? Злоупотреблять подобным добром этих двух следопытов я бы не стал. Вот и женщину свою выпроводили, чтобы кровью не забрызгать ее. Гарт, Гарт, почто ты подставил меня?

Да нет же конечно. Абсурд. Двадцать второй век на носу, а тут такое средневековье. Это они наговаривают на себя. Юмор такой. На самом деле инструменты познания у них самые современные.

- А чтоб загнуться не смог, - продолжал нагнетать юмор Мункар, - подключим тебя к системе искусственного кровообращения. И ты вовек не умрешь, пока мы не позволим. Тебе

самый поганый бэд раем покажется. Может, в навьем мире ты навигатор. Но в мире реальном начальник я. Вот так разрешается спор идеалистической точки зрения с

материалистической. Царства духа и царства ужаса.

И все из-за пустой формальности - подписи на измятом листе? Да они, если надо, сами подпишут, не отличишь.

Он встал, но от этого не стал более грозным. Что значил его незначительный рост против моей новенькой атлетической фигуры? Не знаю, что бы еще он мне ласкового наговорил, но зазвонил телефон. Серый, служебный, многофункциональный, с дисплеем. Я ожидал, что, ответив, он назовет фамилию - и по-моему, у него было такое намерение - но он вовремя спохватился и сказал:

- Да. Я.

- Закройщик снов, визирь пугливой ночи... - мурлыкал Накир популярный в этот сезон романс (Алик, помнится, тоже всё напевал), в то время как Мункар односложно отвечал, а больше молчал в трубку.

Хотелось надеяться, что разговор шел обо мне. И что, наконец, Гартамонов озаботился моей судьбой.

Минут пять прошло в мурлыкании и молчаньи.

- Закройщик звонил, - пояснил Мункар, положив трубку. - Настоящий закройщик. Сказал, что мундир готов. На меня ведь готовой одежды не подберешь. А что касается тебя, то ты мне противен, - обратился ко мне он. - До подташнивания уже дошло. Застрял ты в этом болоте глупо и глубоко. Имей в виду, для тебя отныне начинается новая жизнь. Независимо от того, подписал ты свое отречение или нет. Шалости отошли, как воды иного рождения. Пора в отставку, а то и вовсе в отстой. Надоел ты своей Фортуне, дурак... Кстати, можешь идти.

Он бросил мне через стол красный жетон - пропуск на выход.

- Ну-с, на этой суетливой сюите и закончим базар, - обрадовался Накир. - Да вы к нам заходите, заглядывайте. А что касается всей этой бузы, то это ж формальности. Досье есть - досья нет. - Он взял со стола папочку с моим 'делом' и одним небрежным движением разорвал ее пополам. - Вот. - Он бросил клочки на стол.

Когда я выходил, часы аккуратно отыграли полдень. Я взглянул на свои - они вернули мне восемь минут. Время встало на место, чего нельзя было сказать о моем разуме. Кто заказчик, а кто закройщик - всё смешалось в башке.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ГАРТ

Это период, когда сознание покидает тело, но еще не останавливается мозг. В среднем он длится от двух до пятнадцати минут.

(Тимоти Лири)

Небо было серо-стальное, облеченное в государственные тона. Словно и там, в небесах, разместились офисы Департамента. Через прореху в куполе неба холодно валил снег. Таксист вылез из машины и протирал стекла.

Надо к Бабке. Пусть Лесика мне найдет. И Алика. И информация о Гартамонове мне нужна. О Мункаре тоже бы интересно выяснить, но кроме клички, которой он мне представился, и случайной или неслучайной обмолвки Накира - то ли тов. генерал, то ли Геннадий, мне о нем ничего не известно. Кого искать?

Я забрался в салон. Итак, итожим...

Накир - несомненно, Алик. Тот, что все-таки Павлов, а не Петров. И не очень пытается это скрывать. Словечки, фразочки, характерные для этого разгильдяя. Жесты, позы и то, что в глазах. И ведут себя оба, как один и тот же кретин.

Напрашивается аналогия, что и Лесик - это Мункар. Но здесь другая ситуация. Во-первых, тело: пожилое, пожившее. Не похоже, что только что из лазарета. И поведение не соответствует. И убийство Лесика мне не инкриминировали, значит... Значит, найти надо Лесика.

Джус так и не объявился. Я еще раз набрал его телефон - пусто. Я позвонил Лесику - мне и тут не ответили. Тогда я Алику позвонил. Незнакомый мне голос, настроенный на автоответ, сообщил: 'Он убит. Позвоните через недельку'.

Гартамонов - основной фигурант в этой темной истории. Режиссер этих ряженых в свои и чужие тела. Ему-то зачем затевать все это? Сеанс с ребятками. Странный финал с амнезией. Допрос. К чему весь этот балаган с шутовским дознанием, несерьезным запугиванием, разговорчиками за чаепитием, имитацией следствия? Сусанна зачем? Я досконально знал процедуру допроса. Бывал подвергнут не раз. Обязательные предупреждения, стандартные формулировки. Ваше поведение может быть использовано против вас. Демонстрация видеозаписи. Протокол. А эти двое не потрудились даже минимум формальностей соблюсти. И показания составлены самым абсурдным образом. Да Алик сам и составил, нагородил за всех четырех. Так что Гартамонову нужно? Связать мне руки подпиской? Чтоб повиновался и слушался? Чтоб его карманным каюром стал?

И потом, я вообще не должен был умереть. Насчет эскорта уговора не было.

Алик-Накир. Владеет некоторыми подробностями моей биографии, о которых знать бы ему не положено. Никоим образом, разве что вынув оные непосредственно из моей головы. Химия, развязывая язык, дает поразительные результаты. Хотя и сомнительные иной раз. Знакомый монах под препаратом не только всего себя препарировал, но и лишнего нагородил, причем истина и напраслина так причудливо и правдоподобно сплелись, что наши золушки отделить зерна от плевел полностью так и не смогли. До сих пор нет полной ясности: подвиг он совершил или преступление? Да и он ли совершил вообще?

Наверняка есть еще масса других способов познать ближнего. Неприкосновенность личности, говорят, защищена соответствующими законами. Но если очень нужно, то можно и игнорировать эти юридические изделия. Значит, будем считать, что вторжение - тем или иным методом - было осуществлено. И Накир не обинуясь дал об этом понять. Мол, мы про тебя знаем такое, что ты и сам забыл. Так что это дознание - фарс и дело десятое.

Может, на место происшествия-преступления выехать? Таксист заерзал, словно уловил мою мысль, и она ему пришлась не по душе. Поискать там зацепок, улик. Проселок, конечно же, замело, а болото замерзло. Моя машина конфискована и присвоена правосудием. Таксист поёрзал ещё и сказал:

- Ты может еще не в курсе, но на днях открыли новый бордель на улице Мироздания. Называется 'Лавизонли'. Любители ощущений записываются за двое суток. Персонал поставляет система исполнения наказаний. Самые различные телесные конфигурации. Гурии, гарпии, лорелеи. Волосатые, полосатые, грудей громадьё - всякая плоть. Женщины для танцев, с сиськами на спине. Женщины вообще без спины, с двумя передками. Фантастишь! Отбывают уголовное наказание, искупают вину. Если хочешь, доброшу одним броском, тебе звонят, - без паузы и не меняя интонации сказал таксист.

Да, телефон попискивал.

- С возвращением. - Это был Гарт.

Я немного оторопел, хотя еще минуту назад был возмущён его молчанием. В какой форме выразить ему свое возмущение? Резко, умеренно резко или вообще не выражать?

- Что это было? - наконец, выдавил я. - Провокация? Угроза? Проверка благонадежности?

- Я знаю, что вы пытались со мной связаться, но по некоторым причинам отозваться не мог. - Он помолчал, потом спросил почти что участливо. - Что, дела обстоят только плохо? Или хотя бы отчасти дела обстоят хорошо?

- Хуже всего то, что они обстоят непонятно. Я не должен был умереть. Но умер.

- Разберемся. У меня для вас горсть распрекрасных новостей. Подъезжайте ко мне домой. В тринадцать-тридцать устроит?

Приглашение домой выглядело необычно. Первая наша встреча состоялась у него в кабинете. Месяца полтора назад, то есть накануне того, как начались эти самые необычности. Хотя обычного жизнь каюра не содержит почти.

Он прислал за мной своего человека - то ли шофера, то ли секретаря. В дальнейшем выяснилось, что это был именно секретарь - с типичной для этого рода служащих внешностью. То есть, был незаметен, полностью сливаясь с любой окружающей обстановкой, что бы она ни представляла собой. Несмотря на то, что вестибюль был почти пуст, я заметил его не сразу. Пока он сам не пошевелился и не обнаружил себя. Идеальная фигура, скроенная по стандартным лекалам. Простое мужественное лицо, какие сейчас в ходу. Такими, наверное, агентов штампуют, осуществляющих шпионаж. Существо без наружности. Вероятно, придирчиво выбирал, стараясь максимально себя обезличить. Или кто-то за него решил, каким ему следует быть и как выглядеть.

Многословием он тоже не отличался.

- Станислав Викторович, - назвался он.

Станислав Викторович Полозков, согласно Реестру. Самое смешное, что отчества у нас до сих пор в ходу.

Наши узнаватели мгновенно обнюхали друг друга. После чего он быстренько перешел к делу.

- Пройдемте. Я вас подвезу.

- Не спеши, - сказал я. Игнорировать предложения особы такого ранга, как его босс, я по любому не мог. Но не мог и не покобениться. - Может, я еще откажусь.

- От чего же вы собираетесь отказаться, когда вам и предложения-то не сделали? - спросил он.

- И что это за предложение?

- Не могу знать.

- Тогда стоит ли мне вообще ехать? Зачем?

- Из любопытства.

Аргумент соблазнительный. Только любопытство примиряет меня с реальностью. Жизнь - это желание. Других желаний в жизни, похоже, у меня нет. Что мне делать в этой действительности? Когда все, кого прежде знал и любил, умерли, бессмертие представляется сомнительным предприятием.

- Не такой уж я любопытный, - тем не менее, воспротивился я.

- Однако ехать придется. Посмеете возразить? - спросил он немного насмешливо.

Машину Станислав Викторович вел сам. Как им, молчунам, свойственно, всю дорогу молчал. Я за его спиной уткнулся в планшет. Полистал справочники, чтобы освежить в памяти информацию.

Гартамонов Анатолий (Семенович). Отчество так и дано в скобках. Служба до ППЖ - Министерство внутренних дел, генерал-майор, должность не указана. В этом звании и перешел в вечное качество. Далее: бизнес - большой бизнес - очень большой бизнес. Занятие перспективное: выращивание тел. Следует учесть, что телопроизводство находится в тесной связи с соответствующим сегментом Демографического Департамента, обеспечивающего госзаказ. В том числе с полицией и Службой исполнения наказаний (поставка бедолаг-челомутов), а так же с лазаретами (со всеми их реабилитационными возможностями) и мало ли с чем еще. Олигарх, одним словом, только слова этого в тексте вокабулы я не нашел, да оно нынче и забыто почти. Далее - чиновник в министерстве науки, курировавший биотехнологии, а с позапрошлого года - первый заместитель директора СИН - Службы Исполнения Наказаний, причем не только вернул себе дорубежное звание, но и приумножил его, и ныне - генерал-лейтенант. Насчет того, кому в настоящее время принадлежит фабрикация тел, справочник тактично умалчивает. Я поискал по линии предпринимательской деятельности, но и там о нем ничего не нашел. Мол, из коммерческого звания выбыл, и в справочнике купцов и фабрикантов меня не ищи. Хотя не исключено, что на моем теле где-нибудь под кожей штамп его предприятия стоит.

Другие официальные источники ничего к этому не добавили. Впрочем, неофициальные тоже. Даже мое имя в поисковике встречалось чаще. Хотя его должность - не последняя в пенитенциарных органах. Весьма ответственное лицо. Неудивительно, что интересуется мной.

Вышли мы на автостоянке, на четвёртом уровне. Прошли закоулками и анфиладами, где-то поднялись на этаж, где-то спустились. Наконец мы попали в какой-то серенький коридор. Здание было не особо огромным, этажей в нем было четырнадцать или шестнадцать, и нам нужно было на самый верх. Викторович вызвал лифт, который нас и вознес.

За время лавирования по коридорам нам попалось несколько служащих, практически неотличимых от Викторовича. Подчёркнуто стандартных, имевших слишком общий покрой: фактура, рост, стать. Словно они были подобраны по принципу незаметности. Форма их еще более обезличивала. Даже у тех, что были женского пола, скрадывала всё, чем этот пол прелестен. Мне приходилось бывать в разных учреждениях, но такой стертости черт, как на верхних этажах департамента наказаний, мне ещё не встречалось. Так что Викторович был не одинок в своей одинаковости. Словно одно и то же лицо, примелькавшееся до головокружения. Очевидно, это как-то должно было говорить о вкусах главы сего офиса. Я это принял к сведению.

Что-то неосознанное, похожее беспокойство шевельнулось в душе.

Наконец мы ткнулись в неприметную, сливавшуюся с фоном стены, дверь.

Комнатка была небольшой, но довольно приятной, несмотря на полное отсутствие окон и маниакальную геометричность. Возможно потому, что к монотонной серо-стальной облицовке стен здесь примешивались и другие цвета. На одной даже висел небольшой пейзаж: бледная городская осень.

- Ждите здесь, - сказал секретарь и остался снаружи.

Я огляделся придирчивей.

Строго посередине стоял круглый стол, на котором лоснились блики от люстры. Люстра свешивалась аккуратно над его центром. Да и сам стол не менее геометрически правильно вписывался в квадрат помещения. Стульев было всего два.

- Однако, - только и подумалось мне, когда ожидание затянулось.

Хозяин появился неожиданно и беззвучно. Откуда-то слева, из-за плеча, словно от стены отделился. Однако мне удалось заметить, как сомкнулась за спиной вошедшего дверная щель. Не та, в которую меня впустили. Очевидно, догадался я, что это помещеньице примыкало к кабинету, где отбывало присутствие это ответственное лицо. Настолько ответственное, что даже имя его секретарь избегал произносить всуе.

Как правило, клиенты предпочитали общаться со мной тайком.

- Прошу. - Генерал указал на стул. - Вы не промокли? Льет второй час, - констатировал босс, как будто он, а не я совершил путешествие по промозглой улице.

- Кажется, действительно что-то мокрое моросит.

- Вас не промочило? На завтра уже обещали снег.

Говорил он чрезвычайно отчетливо, темп речи был ниже среднего, а голос его немного скрипел.

- Врут, как обычно, - поддержал разговор я.

- Это мне знакомый синоптик сказал. Он никогда не ошибается. Наверное, потому, что работает не по специальности.

Внешность - самая изменчивая характеристика для идентификации. Однако я по профессиональной привычке в первую очередь обращал внимание на тела. Телу ответственного лица было лет пятнадцать. По талии оно стало уже оплывать, несмотря на возможности медицинской технологии и фармацевтики, а так же на запас прочности тел. А может, хозяин просто не считал нужным следить за своей временной фигурой. Поддерживать в ней тонус, упругость, жизнь. В конце концов, за лишением жизни и обратился он ко мне, скорее всего. Впрочем, он сам - бывший плантатор плоти, и знает о телах больше, чем я.

- Разговор не записывается и не транслируется, - обнадежил меня он. - Кстати, как у вас с юмором?

- Думаю, что неплохо.

- Тогда все последующее не принимайте слишком всерьез. Можете смеяться в особо интересных местах. Похохатывать.

Он и сам хохотнул. Я же вежливо улыбнулся.

- Ну вот, вы уже и смеетесь. Значит, контакт есть. Зовут меня Анатолий, на случай, если не знаете. Гартамонов, многим нравится Гарт, можете и вы - без церемоний. Возможно, позже еще ближе знакомство сведем. Или разойдемся с миром и юмором. Про вас я немного знаю. Еще бы! - неожиданно воодушевился он. - Ведь вы были первыми!

Я мгновенно понял, что он имеет в виду.

Первое время, как только меня рассекретили, я пытался найти соузников по Силзаводу. Я не знал их имен, а видеться нам в период нашего заключения не давали. Было время эйфории, неразберихи - в общем, бардак. В этом бардаке мы и затерялись. Архивы, как водится в таких случаях, оказались утрачены. На мои обращения через Сеть и СМИ никто не откликнулся. Для этого могут быть следующие причины. Либо текущая конфигурация этих личностей не хранит информации о столь давнем прошлом (принудительная или добровольная стерилизация памяти - тогда запретов на это не было, глюки и гличи при несовершенном тогда еще трафике, потери при восстановлении). Либо в этом далеком прошлом за фигурантом такое числится, что лучше жить тихо и позывных не подавать. Сейчас, зная идентификационные данные, можно было, конечно, любого найти, отследив по фанку. Но в то время еще не было базы фанков, и соответственно, идентификации по ним. Со временем к идее найти этих моих современников я охладел. Не исключено, что прочие ветераны безвозвратно мертвы, не дожив до эры принудительного бессмертия. В таком случае могу с большой вероятностью считать себя старейшим жителем на земле.

- Расскажете про эксперимент? - сказал Гартман.

О том, как мне первый раз поменяли тело?

- Предпочитаю удачное сокращение - 'экс', - сказал я. - Уж очень напоминало экспроприацию.

Это событие с превеликой предосторожностью произошло в 2032 году. Меня вызвали в паспортный стол - якобы для сверки данных. И я пришел - красивый, семидесятидвухлетний, хотя сначала, получив повестку, отнес этот визит к разряду необязательных, коими следует пренебречь. Майор Шмелева показалась мне женщиной бестолковой. Она то и дело хваталась за телефон, дважды выбегала из кабинета, как будто ее простейшая деятельность непременно требует суеты. А однажды в кабинет вошел какой-то подтянутый господин, взял со стола, не глядя, пару бумаг, при этом излишне внимательно взглянув на меня и совсем не взглянув на майоршу. После чего Шмелева, свободно вздохнув, выпроводила меня вон.

Я чуть помолчал, подбирая слова, чтобы не сболтнуть лишнего.

- Этот господин непременно объявится позже, - предположил Гарт, заполняя паузу.

- Совершенно верно, - сказал я.

Неделю спустя, вызвав такси (аэропорт, далее - рейс на Ростов), я обнаружил за рулем этого господина. С тех пор я не доверяю такси. Думаю, что под моей фамилией в Ростов полетел другой человек. А Григорьев Иван Михайлович (псевдоним Грим, детская кличка Кощей - зачем-то приврал я) прекратил свое земное существование. Когда меня выпустили из шарашки - с чипом в башке и с подпиской о неразглашении - я был уже Андреем Торопецким.

Тот период я плохо помню, хотя и добросовестно пытался восстановить в памяти. Очевидно, не всегда удавалось находиться в зоне действия тогда еще не повсеместных ретрансляторов.

- Все же вам повезло, - сказал Гарт. - Тех, что были до вас, умертвили.

Да, ради сохранения конфиденциальности. Люди серьезные готовили экс под себя, мы были пущены первыми вместо подопытных крыс. Ранние экземпляры вообще оказывались недолговечными - впадали в кому либо сходили с ума, или были склонны к немедленному суициду. Давала себя знать проблема двойников (доппель-про). Оригинал и его двойник отказывались сосуществовать, даже если их разносили на бесконечные расстояния. Потом оригинал стали уничтожать, что тут же положительно сказалось на результатах. Качественной теории по этой проблеме тогда еще не было. Да и сейчас нет. Практика же утверждает: из двойников выживает только один. Причем оригинал - чаще.

В Силикатном Заводе я провел восемь лет. Это была закрытая территория. У меня было все, кроме свободы и общения с подопытными. Иногда я думаю, что их не существовало вообще. За это время мне несколько раз меняли тело. Для разминки мозгов разрешили писать. И даже издавать написанное - под другим, естественно, псевдонимом. Прежний автор к мрачному удовлетворению немногих поклонников бесследно исчез.

- И что ж вы писали?

- Фантастику, - сказал я.

Литература, худо-бедно, художественная. После Силзавода я фантастику писать перестал. Только правду.

Кстати, принятый сегодня принцип бессмертия был мной изложен в одном из ранних, еще советских, рассказов. Иногда мне кажется, что по этой причине меня и отобрали для экса. Так что это случившееся со мной сальто иммортале я себе собственным воображением наворожил.

Гонорары администрация Силикатного Завода перечисляла на мой счет - словно предвидя, что я таки выйду на волю живым, и деньги мне пригодятся. Кроме того, по выходе мне была назначена небольшая пенсия. Плюс солидная единовременная выплата за все, что претерпел.

Происходящее в шарашке вдруг стало достоянием гласности. В течение последующих двадцати лет тела научились штамповать как кастрюли, а проблема демографии вылезла на первый план. Чтоб остановить вымирание населения, чипы стали вживлять каждому. В упомянутом выше рассказе я их назвал торпедами - по аналогии с капсулой эспераль. А массовое вчипывание - программой продления жизни. 'Торпеда' - не прижилась. ППЖ - осталась. Появилась первая сеть ретрансляторов, первая стационарная база, потом еще несколько баз - дублирующих. А сверху уселась демографическая полиция. Так явилась эра неумирания. Или дурного бессмертия, по выражению одного философа. Или Дурбеса, как ее обозвали иронические монахи.

- А с вами что? - в свою очередь спросил я.

- Я - как и все. Попал под ППЖ. - Он даже руками развел, сожалея о не столь захватывающей биографии. - Ваша жизнь включает четыре эпохи: социалистическую, период разрухи рубежа тысячелетий, когда счет на лимоны шел, что в деньгах, что в жизнях людских, так называемую демократию и настоящее. Вы - единственный в своем роде.

- Единственный? - уточнил я.

- Более никого на всем свете я не нашел.

- Вероятно, их нет, учитывая ваши розыскные возможности.

- Ну, возможности не мои. Но должность позволяет наладить связи с теми структурами, у которых эти возможности есть. У меня же - другие возможности.

Фраза таила предупреждение.

- Государству нужны граждане. Граждане - его капитал, - продолжал Гарт. - Пусть иногда даже в качестве чмо. - Ах, это он о своих возможностях. - Всегда можно надеяться на исправление и возвращение нормального облика. Особенно если впереди бесконечность. Знаете, когда у человека впереди бесконечное количество лет, он непременно успеет побывать и жуликом, и убийцей, и вором, и предателем божества. Рано или поздно в негодяи выбьешься. А из негодяев - снова в приличные люди. Если за все казнить - без надежды на прощение и пощаду - то со временем и службу исполнять будет некому. Однако, я вас пригласил не за этим.

Догадываюсь, что не за этим. Любопытство, которым меня обольщал Викторович, взыграло во мне. Я внутренне насторожился, настроив ухо востро.

- Вы были инженером, литератором, подопытным, пенсионером, солдатом.

- Именно в этой последовательности, - подтвердил я.

- Теперь - каюр.

На это я промолчал.

- В общей сложности года полтора провели в лазарете.

Гораздо больше, опять промолчал я, если учесть, что первым моим лазаретом была шарашка.

- Уверен, вы уже догадались, зачем я вас пригласил. Мне нужен сдвиг.

Иначе говоря - коррекционный трип. Желание, несовместимое с жизнью. Прогуляться по мирам иным. Освежить восприятие. Снять накопившиеся помехи. Мясо сменить.

Он продолжал:

- Нужен безупречный трип. Предприятие будет совместным. Так что близких предупредите. Однако всё должно оставаться в тайне даже от них.

Я крайне редко ассистирую своим клиентам. И только в тех случаях, когда стопроцентно уверен, что не очнусь в образе чмо. И когда я прихожу в себя в карантине в нормальном туловище, испытываю облегчение. Не будет ли подвоха на этот раз?

- Ну что вы? Как можно? - сказал Гарт. - Вы - достояние этой страны. Отказываться же вам не резон. Причин несколько. Первая: вы любите путешествия, а тут вам легальный трип. Вторая: вы приобретаете друга в моем лице. Третья: вас рано или поздно за ваши перфы обратят в челомута опущенного, а я спасу! И наконец, это ваша работа - пусть противозаконная, но щедро оплачиваемая. Ну и, - он словно перемигнулся с отсутствующим Викторовичем, - из любопытства!

Он мог бы просто заставить меня. Рычаги для этого есть. Когда вам система делает предложение, отказываться неразумно, а то и губительно. Я понимал, что в случае несогласия мою деятельность немедленно прекратят, придумают и осуществят наказание, а если с отчаяния отважусь на гоп-скачок, вернут и вновь воплотят в челоморфа, удвоив срок пребывания в этом качестве. Надобно соглашаться. Но не поспешно.

- Это имеет отношение к моему чувству юмора? Предлагаете им воспользоваться уже сейчас? - пока что спросил я.

- Сначала выслушайте. За гонораром и расходами на сеанс дело не станет. Какие угодно декорации, спецэффекты, способы умерщвления. Все актеры страны - ваши. Сценарий на ваш изощренный вкус. Хотите в качестве декораций луну - летим на луну. Потребуется невесомость - выведем ваш театр на орбиту. Да ведь вам и самому интересно будет воплотить ваши самые безумные проекты, максимально проявить ваш талант постановщика и каюра. И все это вполне легально. Или почти. Во всяком случае, от забот и пристального внимания властей я вас огражу.

- Надо подумать, - сказал я, хотя решение было принято едва ли не автоматически.

Гартамонов так и понял. Поэтому не придал значения последней моей реплике, сделав вид, что это так, а парте.

Он сказал:

- Самосовершенствование бесконечно. Но требует обновления - сознания, организма. Вливания свежих сил. С течением времени притупляется восприятие. Усталость, равнодушие, не тот интерес. Отсюда пресыщенность, цинизм и черный юмор. Как вечером мы ложимся спать, так время от времени умирать нужно. Вылазки на тот свет обновляют восприятие. И бывает так, что человек возвращается оттуда созидателем, творцом.

Он прервался на пару секунд, давая возможность и мне высказаться. Но я промолчал.

- Большинство не знает, - продолжал он, - как своим бессмертием, вернее, отсрочкой от смерти, практически бесконечной, распорядиться. Жить, не зная конца - и только? Визы, византии, лэнды - им это действительно ни к чему. Я одобряю запрет на трипы. Они не для всех. А может быть, - вдруг предположил он, - что-то от нашей жизни - хотя бы в качестве фантомного ощущения - присутствует там иногда? И многое из того, чего здесь у нас нет и ни при каких обстоятельствах быть не может, там осуществлено?

- Да какие, помилуйте, византии? - я все же надеялся отвертеться. - Это всего лишь остаточная электрическая активность мозга. Чудеса за пределами чувств не водятся. Их и здесь-то катастрофически не хватает...

- Вот поэтому, друг мой, вот поэтому...

- Все эти острые ощущения, которые мы называем визами - результат предсмертной асфиксии, кислородного голодания мозга.

- Да-да, слышали. Отравление СО2, перевозбуждение гипокампуса, эндорфиновая токсикация, реакция на воплощение - да мало ли у науки причуд. Вот уж не ждал от вас такого ортодоксального мировоззрения. Надеюсь, что вы это не искренне. Осторожничаете?

- Конечно, можно регулировать предсмертное состояние клиента, чем каюры и занимаются. Сознание - функция мозга. Умирающее сознание способно на любой фортель. Просто представьте, что смерть - это стресс, великий эмоциональный всплеск, последний удар по нервам. Куда вектор сей угораздит - зависит от обстоятельств почти покойного, большей частью совершенно случайных. А каюр направляет удар в правильном направлении. С каюром искажений и помех - минимум. Перф активирует определенные нейронные конфигурации, формируя в коре мозга очаг возбуждения. Направляя вектор в этот очаг. Который и соответствует тому, что вы только что как лэнд или как византию обозначили. Ну и кроме того, надо отсечь все негативное. Из подсознания всякая всячина прёт. Черти, ангелы. Фантомные фонтаны. Глубина, устремившаяся на поверхность. То, что чип успевает ухватить и отправить в базу. А далее - дисперсия личности, затухание и рассеяние биополя, электрическая смерть мозга.

- Мы с вами поменялись ролями. Вы пропагандируете официальную точку зрения, что скорее мне пристало. Я же вам вашу же втолковать пытаюсь. Ну да ладно. Не будем сейчас спорить. Тем более, что средь ваших клиентов, а теперь оказывается, и среди каюров, всяких хватает, диапазон широкий, от скептиков до еретиков. Но ведь вы не будете отрицать, что у возвратившихся - определенные ментальные приобретения. Как раньше купец возвращался из Индии с грузом пряностей, так сейчас лазарь возвращается из лэнда с прибылью. Обогащенный новыми впечатлениями, настроениями, возможностями, свойствами, качествами...

- А бывает, что возвращался купец пустым, ограбленным и озлобленным, прогорев, потеряв всё или почти всё, или не возвращался вообще. Такой вот экстремальный туризм: рай, ад.

- Для этого я вас и пригласил, чтоб попасть, куда нужно.

- Поле последствий невозможно предвидеть.

- Но можно направить...

- Неизбежно что-то теряешь. Хорошо если то, от чего хочешь избавиться. Пороки или качества, которые мешают жить. Не дают стать талантливым и великим. Зачистка личности, согласен, дело хорошее. А если не то вычистишь? Мы говорили про купца невезучего. И вы, конечно, знаете про отрицательную послезависимость, которой лузеры поражены.

- Боже, храни от плохой смерти. Я дважды бывал. Вроде все обошлось. Но почти ничего не помню. Так, пара скудных фрагментов: степь, снег...

- Знаете, в реальности потустороннего - я пока ради удобства общения встану на еретическую точку зрения - так вот, в этой потусторонней реальности все очень не так. Вы видите своим новым посмертным зрением автомобиль, а на самом деле за автомобиль вы принимаете нечто другое. То, чего раньше не видели никогда. В нашем сознании нет аналогов явлениям и предметам потустороннего мира. Так, согласно легендам, туземцы принимали первые европейские парусники за китов и в упор не видели корабля, потому что до этого ничего подобного не наблюдали. Их мозг просто не успел выработать соответствующую реакцию на этот визуальный феномен. Нечто подобное происходит и здесь. Каюр должен уметь открыть клиенту глаза. А есть еще боль. Можно отключить болевые центры. Можно химией подавить. Можно выбрать безболезненный способ вашего умерщвления. Но примите во внимание следующее. Страх, боль, предвкушение, сожаление, надежды, блаженство, ужас создают тот неповторимый коктейль, который и определяет те мгновения трипа, который для нас важны. Боле позднее все равно не останется в памяти, в базу не попадет, не отразится на вашем следующем воплощении. А значит бесполезно с точки зрения психической коррекции. Мозг умирает за время от нескольких, до нескольких десятков минут. Но не все минуты идут в дело, в трип, то есть, а только последнее, самое краткое мгновение перед полным угасанием мозга. За это мгновение тренированный лазарь проживает целую жизнь. Со своими сюжетами, истинами и заблуждениями. Ведь там времени нет. Последовательности событий, присущей этому миру, нет, следовательно, тоже. В этом мире прошли секунды. В том мире - жизнь вечность.

- Тут труп, а там - трип, - вставил каламбур Гартамонов.

- Моя задача сделать так, чтоб эти в секунды вы вместили как можно больше позитивного. Каюр играет роль навигатора. Осуществляет декорации и перформанс. Грамотно обставляет уход. Иногда это бывает целый сюжет с привлечением десятков профессиональных актеров, выездом в экзотические места. Серьезный клиент готовился к этому акту месяцами, проходит батареи психологических тестов, позволяющие каюру правильно расставить блоки, открыть нужные тропы. Так что: чтобы путешествие было не только приятным, но и полезным, и уж во всяком случае, не опасным, мне нужна максимальная информация о клиенте. Более полная, чем я имею о вас сейчас.

- Будет вам информация. Будет все, что прикажете. А если возникнут какие-либо проблемы - и не только по нашей теме - милости прошу, обращайтесь. На вашем телефоне есть код доступа к моему секретарю. К сожалению, мне пора. И вот еще что: завтра к вам подойдут двое ребят. Выполните, пожалуйста, то, о чем они попросят. Если опыт с ними удачно пройдет - займетесь моей проблемой. Это будет вашей верительной грамотой.

И пока я осмысливал сказанное, он сделал шаг по направленью к стене, через которую недавно вошел - дверь-невидимка отъехала - однако прежде, чем исчезнуть совсем, он остановился, спросил:

- Вы уже знаете, как я умру? Надеюсь, пристойно?

Викторович вновь усадил меня в свой холеный автомобиль. Я молчал, занятый своими мыслями. Зачем я в это ввязался? Страх обуял? Обаяли величием? Рассыпался перед ним, разглагольствовал. Согласие дал. А попробуй, не согласись.

Эскорт - дело привычное. Я умею, я умру. Тому свидетельством прецеденты, многочисленные на моем пропащем поприще. Со временем серия прецедентов перерастает в привычку, и уже меньше дрожи испытываешь, чем в иное время, отправляясь с чемоданом на вокзал. Высокопоставленные клиенты у меня и раньше бывали, но не главный тюремщик страны. Нет, и не это меня тревожило. А подсознательное ощущение, что меня только что пытались надуть. И возможно надули.

Впрочем, Бог милостив. Да и дьявол бывает мил.

Викторович, не оборачиваясь, испросил:

- Позвольте нарушить ваше молчание?

Я позволил, а он сказал:

- Что касается меня, то я считаю вас шарлатаном. А вашу деятельность - жульнической.

Что ж, порой и я сам бываю того же мнения. Поэтому обижаться не стал.

- Что зрение? Кто зритель? И что фабрикуют на вашей фабрике грез? С помощью каких химических ухищрений? ЛСД или иных кислот?

Пожалуй, я слишком рано счел его немногословным.

- Классика в сравнении со мной не выигрывает, - сказал я.- Каким бы не было хитрым химическое вещество, но я хитрей. Понял? Скорей сродни сновидению, а не химическому воздействию.

- Я, кого на ночь поем, тот и снится. Вот и весь перформанс. - Он произнес последнее слово на французский манер. - Если кролик тушеный в капусте с клюквенной ягодой, то кролик, клюква. Если колбаса, то ингредиенты ее. Причем не те, которые на сопроводиловке обозначены, а те, что в действительности туда попадают. Недавно вот крысу во сне увидал.

- Вот что губит наши тела, - сказал я. - Телопроизводители должны бы протестовать. А что касается меня и твоего босса - взял бы и отговорил его.

- Я пытался. Тем более, что он и сам до недавнего времени был большой скептик в этом вопросе. Право не знаю, что на него нашло. Взял бы отпуск, да заграницу. А то - к жулику.

Я не собирался с ним спорить до посинения, вплоть до метафизического устранения проблемы как таковой.

- Кому и задница - заграница, - сказал я столь же отчетливо, сколь и учтиво. - А чтобы мне неповадно было, надо, чтоб он сам не повадлив был.

Мой же водитель учтивостью пренебрег.

- Вылезай, - не удержался от грубости этот вышколенный слуга.

Мог бы и ближе к подъезду подъехать, его VIP-статус позволял подрулить вплоть. Но я с ним спорить не стал. Вылез на дальней стоянке и направился ко входу в отель, огибая авто, мото и вело под моросящим дождем.

- Значит условились? В половине второго, - повторил Гарт. - Я в это время обедаю.

Было начало двенадцатого.

- Условились, - согласился я.

Он отключился. Надо предварительно переговорить с Ягой. Наверняка у нее что-нибудь есть на Гартамонова. Занятый своими мыслями, я даже не спохватился насчет адреса, который Гартамонов мне не назвал, а я не спросил.

- Фердамте шайсе, - выругался по-немецки таксист. - Значит, бордель отменяется?

На улице Мироздания? Мое воображение отказывалось воспринимать химер, которых он мне описал. По крайней мере в сексуальном плане. Лет тридцать назад Мирозданием называли заброшенный квартал, где находили приют всякие люмпены: лузеры, запрещенные проститутки и лохматые, словно йети, бомжи. Зимой из разорванных коммуникаций валил пар, улицы были завалены рухлядью. Противотуманные фары, противотанковые буфера - без специальных подвесок в тот район лучше было и не соваться. Сейчас его снесли. Проституцию легализовали. А на месте руин воздвигли новое Мироздание - с комплексом все тех же услуг. И остались те же признаки, призраки. И пар валит, и йети бродят. И представительницы профессии пристают. Занимаясь свойственным им делом. Хочешь меня в...ть или убить, красавчик? Хочешь, сама убью?

Простота хуже проституции. Нынче нет ничего криминального в том, если она вам даст - лишь бы не до смерти. Некоторые покупались на двойной, а то и тройной трип: умирание, женщина, плюс кокаин. Забывая (а может наплевав на все) про систему наблюдения, бесстыдно и бесстрастно фиксирующую соития. Убивать и принимать смерть нигде нельзя, но в этом квартале - категорически. Говорят, что на Мироздании депо отрабатывает систему тотального наблюдения. Дает нам к ней притерпеться, прежде чем на всеобщее мироздание распространить. Может поэтому этот проститаун в простисити разросся уже.

Я набрал номер Старухи. Она же Бабка, она же Яга. Сказал, что есть для нее работа, нужно кое-кого найти. И может быть, у нее есть что-нибудь эксклюзивное на Гартамонова?

- Читай. - Она через секунду скинула мне несколько файлов. - Насчет встретиться - в парке на Еловой аллее.

- Когда?

- Я уже здесь.

- В парк, - сказал я водителю. - К южным воротам.

- Шайсе , - повторился таксист и немедленно развернулся. Под носом у встречных, демонстрируя чисто русское презрение к разуму и ПДД.

Одна папка была с фотографиями. Текстовый файл содержал подробную биографию Гартамонова. Я с некоторым удивлением отметил, что в дорубежном периоде за ним числятся такие профессии, как фотограф, учитель физкультуры, прораб. То есть он далеко не смолоду угодил в менты, а по зрелом размышлении, почти что в тридцатилетнем возрасте. Поздно начал карьеру, которая, тем не менее, удалась. Возможно, чья-то дружеская рука тащила его по служебной лестнице. Я мельком проглядел подробный, с датами и служебными выписками, карьерный рост - вплоть до первой реинкарнации - которых, кстати, было еще две. Причины - дефект тела. Ну уж, не поверил я, будучи производителем, мог бы и более совершенные туловища себе подбирать.

А что семья? Остались ли отпрыски? В тексте значилось: по-видимому, связь с родственниками, перевалившими рубеж, не поддерживает. Ну а в наше время брак, по сути, сделался фикцией, годной лишь для того, чтобы обосновать и юридически поддержать имущественные претензии супругов друг к другу, так что обзаводиться такой обузой никто не спешит. Не обзавелся и Анатолий (Семенович).

Образование. Да он у нас просто образец образованности. Педагогическое, милицейское - это в той жизни. В нынешней - естественнонаучное (биолог), плюс в добавление к милицейскому закончил Академию СИН.

Из служебной характеристики: всегда добивается намеченной цели. Решителен. Тверд. Нелицеприятен. Последнее то ли в похвалу, то ли в хулу. Благотворительность, пожертвования, заслуги пред пенитенциарной системой, награды и пр. Фабрикацию тел со дня вступления в должность оставил. Из имущества - то, что доступно всякому: дом, пара машин.

Пристрастия: живопись, литература.

Я рассмотрел фотографии: их было три, после каждого воплощения. Лица были совершенно разного типа, однако, как я уже и раньше на других лицах неоднократно отмечал, им было свойственно нечто, что роднило их, сообщало общие черты. Что говорило в пользу того мнения, что со временем тела приобретают черты хозяина.

Пока я рассматривал фотографии, пришел еще файл: ментовские фото Гартамонова, дорубежное, в мундире и полных регалиях. Следом - Бабкин звонок.

- А что за дело у тебя к нему? - поинтересовалась она.

- Это у него ко мне, - сказал я.

- В чем конкретно корысть? Опять мокруха? Делегировать генерала в мир иной?

- Возможно. Однако твоя информация гроша не стоит. Все это общедоступно и ни от кого не секрет.

- Я знаю, - сказала она. - Но ты погоди, я только начинаю искать, это из правого кармана инфа. Я и в левом пошарю, у тебя еще накопитель вскипит. Да ты хоть знаешь, что в общих списках реинкарнированных его нет? Между прочим, в этом может кто угодно самостоятельно убедиться. И ты в том числе. А раз ты такой лентяй, то за это сообщение я с тебя троекратно сдеру.

Это могло означать только то, что Гартамонов раньше всеобщего ППЖ рубеж пересек. То есть до того, как им наладили строгий учёт. Что он такой же, как я, экспериментальный. Или вообще нелегал. Зачем же он мне соврал, 'что как все'? А впрочем, что иметь в виду под этим как все? Да, как все. Только по отдельному эксклюзивному списку. Для генералов и других особо важных персон. Хорошо бы на этот список взглянуть. Я так вообще ни в каких списках не значусь.

- Да, и кажется твой Моравский нашелся, подал фанк. Восемь минут мы его держали, а потом он опять исчез. Ничего не понимаю: то ли его воскресили и тут же опять дезактивировали, то ли... Нет, не буду строить предположений. Местоположение определить не удалось.

Каспар! Я однако взял себя в руки.

- Почему?

- Чёрт, не знаю. Он под защитой. Поисковик выдаёт около сотни координат, в том числе на лунной поверхности.

Таксист раздвоился, разместив двойника справа. Который обернулся и перед тем, как растаять, сказал:

- Ни хрена себе, а?

Это было уже третье с утра, если не четвертое явление Нарушителя.

Как я впервые им обзавелся, сейчас расскажу.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ВЫХОД

Не знаю, отмечал ли уже кто-либо, что главная характеристика жизни - это отъединенность? Не облекай нас тонкая пленка плоти, мы бы погибли. Человек существует, лишь пока он отделен от своего окружения. Череп - это шлем космического скитальца. Сиди внутри, иначе погибнешь. Смерть - разоблачение, смерть - причащение. Слиться с ландшафтом - дело, может быть, и приятное, однако тут-то и конец нежному эго.

(В. Набоков)

Меня поселили в пансионе 'Бедная Лиза'. Здесь жили люди, так или иначе нуждающиеся в присмотре, имеющие проблемы с социальной адаптацией, с фобиями и психотравмами, словом, такие же малохольные, каким был после трипа с Каспаром я. Многие - отбывшие уголовное наказание, то есть восстановленные из чмо. От гостиницы пансион отличался разве что тем, что был на содержании государства. Здесь был бассейн, спортивные площадки, кафе, столовая, дежурила медсестра, постоянно проживал социальный работник-психолог, к зданию прилегал парк.

Общение с себе подобными я свёл до минимума. Не хочу никого видеть, не хочу ничего хотеть. Сила воли совсем на нуле, туго думается. Словно взял билет в плохое кино, а обратный не выдали. И даже если вернуть билет, из зала не выпустят. Я всё ещё есть, или меня уже нет? Не приведи Господи зависнуть так.

Время тянулось медленно. Словно кто-то его специально тянул. Рвение времени не подстегнул даже визит следователя. Он задал несколько вопросов насчёт наших с Каспаром баталий, дал мне кое-что подписать. Дело они свели к банальной драке. Это меня устраивало. На мои вопросы о Каспаре - где он и что ему светит - ничего определенного не сообщил, ссылаясь на тайну следствия.

Джус, покидая лазарет, оставил мне свой адрес и телефон, но я и не подумал связаться с ним, пассивно влача свое 'негативное существование', как выражался наш пансионный психолог. 'Негативное воображение' - тоже его термин и относился ко всякому представлению о мироздании, отличному от щенячьего.

Этот социальный работник беседовал с каждым из нас дважды в неделю. Бесед со мной у него успело состояться всего три. Он к месту и не к месту вставлял своё 'негативное', а также множество английских словечек, полагая, что это смешно.

Начинал он всегда одинаково:

- Что-то у вас с лицом. Мало в нем смайлу, хе-хе.

Или:

- Что вам угодно из еды и удовольствий? Какие напитки? Кофе для вас негативно, но есть новинка: превосходный витаминизированный грейпфрутовый джус, хо-хо...

Он словно мне напророчил. В тот же день, всего пару часов спустя после последнего 'хо-хо' социальщика в моей комнате появился живой и не грейпфрутовый Джус.

- Чтоты-чтоты-чтоты! - вскричал он вместо приветствия, сопровождая восклицание жестом, словно сраженный моей неземной красой или величием. - Почему не объявился? - почти что кричал он. - Я ж не знаю ни фанка, ни адреса! Ни телефонов твоих, ни почт! Я же хороший адрес тебе дал! Сейчас я по другому живу адресу, не такому хорошему, - немного иным, менее жизнерадостным тоном добавил он.

Галкин Юрий Иванович - под этим именем, согласно идентификатору, он числился в Реестре. Имя банальное. Я даже был несколько разочарован, я думал, у него что-то вроде Мкртчан или Шатиришвили. Разочарован? Значит, было куда. Я-то считал, что нахожусь на последнем уровне разочарованности - жизнью, собой, вообще.

Пребывая в оном унынии, я физически не мог что-то выдумать и соврать, и я сказал, как оно и на самом деле было. Что в нынешнем своем состоянии не склонен к общению. Мол, не троньте меня, отстаньте. Пусть лежу.

- Я знаю, как тебе помочь и помогу, - сказал Джус. - Мы с этим справимся. Тебе нужен коррекционный трип. Вещи можешь не брать. Поехали...

Выйти из дому, куда-то отправиться было для меня великой проблемой. Тем более в место столь отдаленное, как трип. Но Джус напирал очень бойко, как будто выгодного клиента цеплял.

Я сказал, что еще не успел после последнего воплощения уладить свои денежные дела. Коррекция, вероятно, чего-то стоит.

- Стоит, - сказал он. - Но с тебя - ни гроша.

Я не очень верил в исцеление, я даже не был уверен, что это мне нужно, и пошел на поводу у Джуса скорее из-за своей пассивности, чем по желанию - в последнее время их у меня просто не было.

- Да и чего тебе бояться в твоем состоянии? Хуже не может быть, - применил он последний довод.

Избавил от одного трипа, чтобы отправить в другой. Спас от убийцы, чтоб самому меня укокошить. В конце концов, я ему жизнью обязан. Так пусть же возьмет эту жизнь.

Так я оказался в его огромной машине. В таком внедорожнике можно было, пожалуй, жить.

Мой пансион располагался в восточном спальном районе. Через пять минут мы выехали за кольцевую.

- Мы что в другой город едем? - забеспокоился я.

- Нет.

- Но - к выезду?

- Гляди-ка... - Он сбавил скорость.

Впереди, в полукилометре от нас, случилась авария. И вероятно, со смертельным исходом, судя по наличию на месте происшествия демполовской спецмашины.

Дешевенький автомобиль был разбит вдребезги от удара в ажурную металлическую опору неизвестного назначения, которую то ли монтировали, то ли демонтировали: рядом стояла монтажная автовышка. Я успел разглядеть на металле кровь.

- Неприятность, - посочувствовал я.

- Перф, - презрительно фыркнул Джус. - Причем примитивный. Постановочная авария, - пояснил он, увидев, что я не врубился. - Недаром полицай от депо крутится. И машину нашли, какую не жалко. И монтажники кстати, подтвердят неумышленность.

Миновав переезд, мы съехали на грунтовую дорогу и продолжали движение вдоль трехметровой бетонной стены, сверху украшенной витками колючей проволоки. Несмотря на столь внушительные заграждения, это не был режимный объект. Насколько я знал, территория принадлежала мусороперерабатывающему комбинату. За стеной застыла стрела подъемного крана. Виднелась верхушка какой-то башни. Горьким дымом испражнялась труба.

Мы доехали до угла, грунтовка пошла дальше, а мы свернули параллельно восточной стене на еле видимую колею. Проехав метров пятьсот, Джус заглушил мотор.

Перед нами расстилался пустырь, напоминавший бежевую портянку, брошенную в траве. С дальнего краю портянки стоял на трех колесах, а вернее на ободах, строительный бытовой вагончик. Вместо четвертого колеса была подставлена чурка. Рядом с этим ободранным зеленым вагоном рос не менее ободранный и зеленый клен. Слева от вагона была все та же стена, справа - поле дикорастущих подсолнухов, сзади рос и процветал бурьян, а прямо перед вагоном затормозили мы. Кроме того, часть пустыря занимала новенькая цистерна, очевидно, с водой и, очевидно, подогнанная совсем недавно. Нам навстречу выбежали собаки.

- Приехали, - сказал Джус.

Я, с большой неохотой отправляясь в путь, ожидал увидеть офис колдуна, атрибуты его могущества, а увидел убогую конуру и бородатого человека, выходящего его из подсолнухов и подтягивающего замок на штанах. От вида этих жизненных неудобств неохоты прибавилось. Мне захотелось обратно в 'Бедную Лизу'. Я бы даже общество психолога предпочел, чем этих двоих. Блестящий Джусов автомобиль выглядел посланцем другого мира.

- Ты что, отшельник? - спросил я Джуса.

- Чтоты-чтоты-чтоты! - возразил он.

- А это кто? Ассистент?

Волосатый как раз запнулся о кусок проволоки и нагнулся, чтобы распутать ее.

- Каюр.

- А ты тогда кто?

- Ассистент, - сказал Джус.

- Джякус, - сказал волосатый, расстреножившись и подойдя. Именно так и произнес, через 'я'.

Як Яковлевич Устюжанин, выдал его имя идентификатор.

- Тыр... Торопецкий, - почему-то запнулся я.

От Джякуса не укрылась моя заминка, он несколько пристальней посмотрел на меня. Впрочем, это любопытство очень скоро разъяснилось: он сам иногда заикался и, бывало, нес околесицу.

Первые впечатления от личности Джякуса были не очень лестными для него. Его неопрятный вид и плохие манеры не производили благоприятного впечатления. А проблемы с речью были вызваны, как он утверждал, техническими неполадками в правой височной доле.

Его крупное тело, явно рассчитанное на впечатление силы, уже начало оплывать, из чего я заключил, что либо он им давно пользуется, либо собирается его менять, поэтому и забросил заботу о нём. Об его увлечении старыми кинофильмами я узнал в этот же день, так что мне не составило труда догадаться, с какого культурного героя скопировал он свою плоть. Лицо еще хранило черты оригинала, хоть и пряталось за бородой.

- Пы...саблю п..привез? - приступил он к Джусу.

- Нет.

- Па...пачиму?

- Па...таму, - передразнил Джус. - Скажи спасибо, что еду привез. А то б питался собаками.

Он выгрузил из багажника коробки, очевидно, с закупленной в городе едой, отнес в вагончик. Кое-что сложил в холодильник - мне было видно в открытую дверь.

Я слышал мнение, что сознание - лишь поставщик информации для бессознательного. Однако не все, что проходит через органы чувств, непременно осознается. Равнодушный, погруженный в себя, я был тогда не весьма наблюдателен. Тем не менее, мелочи жизни, минуя сознание, так или иначе проникли через мой мозг в базу. И после нескольких встрясок, обусловленными последующими инкарнациями, выплыли на поверхность сейчас. Так что многое из тех событий тридцатилетней давности я ныне помню лучше, чем помнил тогда.

Центром этого микроскопического мироздания был вагончик. Он был почти идентичен тому, в котором едва не состоялось моё сожжение. Позже Джякус мне объяснил, что он специально выбрал такой. Так что поселились мы здесь не из презрения к цивилизации, а из терапевтических соображений.

Войдя внутрь, посетитель сразу же упирался животом в холодильник, который стоял напротив двери и как бы делил помещение на две части. Половину левой занимала кровать, формально напоминавшее пластиковое солдатское ложе, какими с недавних пор стали оборудовать и наши казармы. Только эта была просторней. К стене был присобачен средней величины монитор, на котором мой предполагаемый душевный целитель просматривал свои фильмы (иногда до восьми в день). В правой части вагончика стояла широкая деревянная лавка и стол - видимо, здесь потреблялась снедь. На лавке лежало аккуратно сложенное новенькое одеяло и свежайшие постельные принадлежности.

- Жить будешь здесь, - сказал мне Джякус, мотнув головой вправо. - Тыр, - иронически произнес он и добавил, - Карпенко.

Джус, очевидно, жил в автомобиле.

- Но... мне надо быть дома, - вяло возразил я.

- А что у тебя дома? Тараканы не кормлены?

- Наблюдение... Соцработник... - сопротивлялся я.

- Неб... не беспокойся, здесь он тебя не найдет.

- Пусть думает, что ты из дому ушел, - добавил Джус.

- Какой-то он полуспущенный, этот Тыр, - резюмировал Джякус, сообщая догонщику итоги знакомства со мной. - Д...думаю, что ты прав, надо его переубедить.

Меня? Переубедить?

- Чтоты-чтоты-чтоты! Он сказал: переубить, - уточнил Джус ремарку маэстро.

Быть иль не быть? Убийственный вопрос.

За пару дней я свел более близкое знакомство как с Джякусом, так и с местностью, выбранной им для 'последних дней' - так называл Джус эти действительно последние летние дни, предшествующие визе. Звучало щемяще грустно. Я никогда не вернусь в это тело, не взгляну этими глазами на мир. Смерть вырвет из мира живых это тело и бросит червям. Грудь порастет травой. Подмышками мыши поселятся. В прорванную телесную оболочку набьются жуки. И я впадал в депрессию.

Как я узнал, ранее здесь проживали двое бомжей, Вася и Витя, Власов и Батюшкин, и вагончик был арендован Джусом всего неделю назад - специально, чтоб трипануть. Аренда кончалась 10-го сентября.

Бомжи щедро усеяли поле бытовым мусором. Весь этот трэш был вынесен прочь за отдельную плату теми же Васей и Витей. Пластик, бумага, тряпье, даже плевки - всё было изгнано, кроме собак. Они носились, нося население в шерсти, лаяли и ластились.

- Их наши хозяева на гуляш выращивают, - сказал по этому поводу не чуждый кулинарии Джус.

События собачьей жизни отмечались широко и с размахом. Новости обсуждались на всю окрестность. У собак другие новости, нежели у людей. И понятия о приличиях. Так пёс Шарман без тени стыдливости покрывал сучку Шавку, не позаботившись прикрыться кустарником. Обычное собачье дело. Как говорится: Гав!

Больше своры собак досаждали мухи. В конце августа в подобных местах их всегда бывает особенно много.

Бомжи любовно именовали свое убежище 'Яром', Джус - презрительно - 'Ямой'. Соответственно, арендные выплаты, запрошенные Витей и Васей от предложенных Джусом отличались в разы.

На вагончике углем головешки было аккуратно выведено: 'Это нелегко, ибо нелепо. Но возможно, ибо хочу'. И ещё: 'Красота - страшная шлюха. Эта шлюха погубит мир'. Всё это представляло, по-видимому, перифразы религиозных мыслителей прошлого.

Посреди площадки, которую Джус называл портянкой, лежал валун, весь в прожилках и пролежнях. Джус его окрестил Горячим Камнем. Своей плоской поверхностью он напоминал древний жертвенник.

За вагончиком рос какой-то особенный, горбатый бурьян, словно луг пытливой козы, поросший вопросами. Он занимал всю северную часть пространства - вплоть до, собственно, ямы, которую и имел в виду Джус, давая имена окрестным вещам. Бомжи почему-то считали, что этот овраг - искусственного и очень давнего происхождения.

- В.. времен раннего неолита, - сказал Джякус. - Раньше там добывали камень, а потом - камень о камень - огонь.

В доказательство шлепал ладонью по Горячму Каменю, который действительно уже через пару часов после восхода солнца бывал довольно горяч. Будь я сам времен неолита, я бы посвятил этот камень любимому божеству и назначил его местом для жертвоприношений. Джякус любил возлежать на нем.

Что представляло собой Заовражье, я так и не узнал.

Поскольку уборной не было, то за малой надобностью приходилось отправляться в бурьян, за большой - в подсолнухи. Подсолнухи уже созрели и почти все оказались выклеваны воробьями.

Стена была тоже в рисунках и надписях. Рожицы - две забавные и одна злобная, геометрические фигуры, следы подошв, два человеческих контура в полный рост - там, где геометры приперли друг друга к стене и обвели мелом, а меж ними сползала в траву со стены моя тень. Я сам, словно тень Аида, стоял перед стеной, глядя на эти субтитры судьбы, сплошь нецензурные, в числе которых - лаконичное соглашение на аренду вагончика: 'Договор до 10 (десятого) и жалованье как надлежит'.

По стене из недр предприятия спускался электрический кабель, арендованный у электриков тоже ориентировочно до десятого. Заводской бетонный забор сомнений и вопросов не вызывал, в отличие от ближнего Заовражья и дальних стран за полем подсолнухов.

Жить под забором мне не приходилось еще.

- Привыкай, Ходя, - сказал Джякус.

Так к моим многочисленным псевдонимам прибился еще один.

Этот Джякус оказался со странностями. У него, например, бывали вспышки гневливости, и он мог ни с того ни с сего наброситься с руганью. А еще он путал кино и действительность, и однажды сказал:

- Наверно этот Шурик дохлый уже. Интересно, где сейчас эта машина времени?

Я-то знал, что он имеет в виду. Этот фильм, ныне надежно забытый, я в свое время раза четыре смотрел. Помнится, сами авторы сочли свою выдумку столь нереальной, что предпочли объявить сном.

А в тот же день я услышал от него следующее:

- В последнюю ходку я наблюдал казнь короля Англии. Кстати, никаких мушкетёров под эшафотом не было. Надо бы к Иван-Васильичу заглянуть.

От всего этого исходил дешевый душок шарлатанства. Потом-то я понял, что он не просто валял дурака, а следовал своим представлениям, согласно которым особой разницы между вымыслом и реальным событием нет.

Как лазо (то есть лазарь отпетый) он был убежден, что там (он тыкал большим пальцем себе за спину, словно имел там мощный надежный тыл), в мире ином, вымысел и реальность, галлюцинации и иллюзии существуют на равных правах. И более того, могут влиять на происходящее в этом мире и даже являться кое-кому в образах и намеках.

Про намёки я и от Гарина слышал. До меня уже дошли слухи, что его прижало депо.

Говорил он кратко, такими вот сомнительными сентенциями:

- Всё относительно. Надо относительность эту в свою сторону нам обернуть.

Или:

- Человек есть мера всем вещам - существованию существующих и несуществованию несуществующих.

Испустив истину, надолго умолкал. Может это и значит нечто значительное, а может, не значит вообще ни черта. Доискиваться смысла у меня и сейчас желания нет. Да и поди разберись, где кончается Протагор и начинается Джякус.

Этот кладезь премудрости дополняло, например, такое:

- Что ты представляешь собой, Ходя? Индивидуацию. Редукцию вечной и всеобъемлющей сущности Торопецкого к конкретному и конечному Торопецкому-прим. Ты, Ходя, лишь вариант, одна из возможностей твоего бесконечного - в смысле возможностей - я.

Бывая в совсем уж мизантропических настроениях, он полагал, что индивидуальность - это всего лишь убогое месиво из прошлого и настоящего, из надежд, эмоций и переживаний, рваных мыслей, стимулов и забот. И лучшее, что мы можем сделать, отойдя в мир иной - ...

... - уйти в окончательный расколбес, растворившись, как соль в воде или как вонь в воздухе.

На тот момент я с ним был согласен. Человек энергичный устремлён в будущее. Прошлоядный питается воспоминаниями. Я совершенно потерял интерес к себе. Я бы предпочел опочить в нирване.

На более продолжительные речи он раскручивался крайне редко. Но мог подолгу бормотать нечто нечленораздельное, часто запальчиво, не обращая внимания на моё присутствие.

- Этот бормот у него вроде задушевной беседы. Это он с нарушителем разговаривает, - объяснил Джус.

- Что ж это ангел хранитель ли? - спросил я.

- Чтоты-чтоты-чтоты! Ни единой черточки. Скорее черт за левым плечом.

Таким образом, мнение Джуса о нарушителях было прямо противоположно гаринскому.

Сам он относился к Джякусу с некоторым презрением, но сомнению его высказывания не подвергал.

- Мог бы славы и почестей для себя добиться. Да таланты мешают жить, - сетовал он.

Уже двое суток прошло, а Джякус для моего исцеления палец о палец не ударил. А если ударил (как добавил бы какой-нибудь остроумец), то не попал. Я уже начал подозревать, что эти двое, Джякус и Джус - шарлатаны широкого профиля. Правда, их целей в отношеньи меня пока не угадывал. Ну а Каспар, он-то какие цели преследовал? Какая-то загадочная заинтересованность во мне просматривается у этих персон.

Однако депрессия мало-помалу начала отступать. Терапия общением делала своё дело. Холерик Джякус, флегматик Джус да сангвинические собаки разбавляли мою меланхолию.

На контакт я по-прежнему шёл неохотно. Особенно, если задавали вопросы, на которые я не любил отвечать.

- Сколько тебе лет, Ходя? Из каких краев родом? Какими профессиями владел? - пытался меня активировать Джякус.

- Лет мне вообще нет, - сказал я. - Этому телу всего около двух месяцев.

- А как насчет прочего?

- Может, обойдемся без этого?

- Может быть. Я из любезности, а не из любознательности спросил. И где ты псевдоним такой подцепил - То-ро-пецкий?

- А ты? Почему тебя Джякус зовут? - спросил его я.

- Страх перед расколбесом, перед потерей индивидуальности - это своего рода агорафобия. В повседневной жизни ментально проявляется как боязнь широко и непредвзято мыслить, - сказал Джякус и замолчал.

- А какое это имеет отношение к твоему погонялу?

- Никакого.

- А зачем сказал?

- А зачем спросил?

Я тогда у Джуса поинтересовался.

- Не знаю, - сказал тот. - Когда я с ним познакомился, он уже был такой.

Джякус оказался ровесником тысячелетия. То есть родился в двухтысячном году. Он еще из пеленок не выполз, когда я уже знаменитым был. Что ж, у меня были учителя и моложе.

О человечестве он отзывался большей частью презрительно. Джус считал, что ему самому не помешала бы психокоррекция. Исправить конфигурацию, карму сменить. А то уж больно мизантропичен.

- Выходит, напрасны труды Творца? - спрашивал Джус.

- Труды туды, труды сюды... Творенью не впервой предавать Творца. Таково простисвойство всякой материи - от дерьма до элементарных нечестивых частиц. Атом есть элементарное существо... - Далее он 'упадал в бормот', из которого ничего связного невозможно было извлечь.

- Фонтан среброструйный, - презрительно говорил Джус и отходил пожевать. Холодильник у него в машине был свой. Впрочем, он никому не препятствовал в него заглядывать.

Если что-то можно выразить прямо, то к чему параболы, аллегории, недомолвки, околичности, эзопояз? Долгое общение с типами, подобными Джякусу, утомляет и развращает ум. Возникает тоска по ясности. И чем человек пытливей, тем эта тоска острей. Я в ту пору не очень пытлив бывал, но тоски мне хватало.

- Понять его можно только внезапно, - сказал мне на это Джус. - А размышлять над его высказываниями - только время терять.

- Но ты-то его понял?

- Иногда кажется, да. А иногда - что он сам ничего не понимает.

Порой Джякус бывал более внятен.

- Прошлое переходит в разряд ментального и продолжает существовать, - как-то сказал он. - Можно его заново пережить. Там, - он привычно ткнул большим пальцем себе за спину, где, по его мнению, географически располагался тот свет, да и вообще все существенно важное. - Там - у тебя тоже база. Причем всегда активированная и настроенная на тебя. Считай, что это твоя неуничтожимая сущность. Твоя личность - делегат твоей сущности, одна из её ипостасей, её представитель в мире сем. Производных от неё личностей много. Сущность - сумма всех твоих ипостасей. Личности - те же личинки, которые она откладывает по всему мультиверсу. Умер - вернулся к своей сущности, отошел к себе.

- У тебя есть основания так утверждать? - спросил я. Сам я никаких предпосылок для подобных выводов не находил. А раз так, то зачем умножать сущности без необходимости?

- Есть! - сказал Джякус. - Я так хочу!

Только-то. Я предпочел бы более достоверное знание.

Разумеется, не все его перлы мне запомнились. Да и в качестве примеров здесь аукнулись только те, что как-то откликнутся в дальнейшем.

Ныне снисходительно смотрю на себя того, девяностолетнего.

Джус состоял догонщиком при маэстро. К самому Джякусу он относился без пиетета и даже полупрезрительно. Возможно, потому что тот своим предприятием ни для себя, ни для Джуса материальных благ не стяжал. Кроме добивания, или догонки, то есть убийства каюра вдогонку клиенту (а часто и клиента, если каюр по какой-то причине не хотел руки марать) в обязанности Джуса входило следующее: первые контакты с заказчиком, люстрация его личности, если требовалось - составление договоров. После проработки сценария - отыскание и доставка реквизитов и орудий убийств, а так же зачистка события, то есть легализация смерти, маскировка под неумышленность. А в случае преследования со стороны властей - отмазка подрядчика и заказчика и приемлемое заключение по результатам следствия посредством связей, взяток, посулов, юридических ухищрений и если надо - угроз. Кроме того - кормление хозяина, а теперь и меня.

Он был тоже своего рода талант.

Джякуса он называл чуркой либо тунгусом, либо чалдоном каторжным. Сам же рекомендовался как русский кавказской внешности, причем эту самую внешность Джякус ему уже второй раз навязывал.

Джякус со своим ассистентом тоже не церемонился и даже иногда поколачивал. Джуса не удручала его драчливость, видимо такая система отношений его устраивала.

И лишь однажды случилось так, что Джус первый напал. Гнев попутал.

Джякус по обыкновению лежал в своей половине, уставившись на экран. По частым возгласам и похрюкиванию я понял, что фильм ему по душе. Там пили пиво, вино, крали девушку, чтобы жениться на ней. Я его лет семьдесят не смотрел и сейчас вспомнил. Это подняло мне настроение.

У краденой красавицы там был родственник, Джабраил. Джус только что приехал из города и зашел доложить, что из поручений исполнено, а что нет, и пусть сам себе ищет саблю, потому что...

- Чтоты-чтоты-чтоты! - вскричал он. - Себя как в зеркале я вижу! Ну-ка, ну-к...

Он вырвал у Джякуса пульт и немного перемотал фильм назад.

- Это что? Кто? Так вот с кого ты меня скопировал!

Я никогда не видел Джуса таким взволнованным. Волнение быстро перешло в ярость, он покраснел и надулся, чтобы ярче выразить свой гнев. Как бы стрессу с ним не стряслось, подумал я, а он уж и рот открыл, чтоб закричать, и ногу поднял, чтобы ею затопать...

- Неплохо по-моему, - сказал Джякус. - Ты и твое туловище...

Он не договорил. Джякус бросился на него. Я, применив полицейскую выучку, еле их расцепил и развел по углам.

Эта сцена неожиданно благотворно подействовала на меня. Я впервые был в таком приподнятом настроении. Адреналину мне не хватает, вот что. Впрочем, я подозревал, что небывалый подъем обернется еще большей депрессией. Так оно и случилось, его достало всего на пару часов.

Я заметил, что Джякус, влипший, как муха в повидло, в видео, предпочитал фильмы прошлого века. Те, что были созданы при его жизни, не интересовали его ни в малейшей степени. Попутно у меня сложилось впечатление, что он имеет смутное, а порой и фантастическое представление об отображенной на экране эпохе. События второй мировой войны у него мешались с событьями первой. Лениниана, которую с упоеньем смотрел, имела отношение ко всем революциям мира. А Чарли Чаплина с усиками он принимал за немецкое немое кино. Удивительное невежество для ровесника тысячелетия. Может у него лакуны в образовании? Или в мозгах?

Кино он чаще называл на американский манер - мува. А иногда - с ударением на последнем слоге, что напоминало детски-косноязычное 'мура'. В последнем случае добавлял что-либо вроде этого: 'Сутенерам и проституткам тоже нужно свое кино'.

- Смотри, как он негодяйствует! Берите пример! Уподобляйтесь! Станиславского ему третьей степени! А этот? - вопрошал он в другой раз. - Еле выдавливает из себя Гамлета. Хочешь понять человека, Ходя - копируй его движения, жесты, мимику, манеры, речь,- комментировал он. - Сейчас кино не то. Актеров нет, сплошная графика. Можешь включить трехмерность, задействовать обоняние, осязание, вкус или напрямую подключить свой мозг к источнику приключений. А игры нет. Изучай режиссуру, Тыр.

- Зачем? - зачем-то спрашивал я.

- Надо, Ходя, надо. Вот, взгляни. Он уходит, тень сухой ветки падает ему на спину, и тело на секунду кажется наискось рассеченным мечом. От плеча до поясницы. У зрителя создается впечатление обреченности главного героя, что накладывает свой оттенок на прочтение его судьбы.

Он еще бормотал что-то о ракурсах, дискурсах и т.д., а я содрогался от пересечения предчувствий собственной нелегкой судьбы и сабли, которой он настойчиво добивался от Джуса.

- Мува, Ходя, мува, - заключал Джякус свой кинематографический экскурс.

Долго выдерживать все эти мувис я не мог и уходил.

- Уникум! Антик! - вырывались из вагончика вопли Джякуса по поводу происходящего на экране.

- Видеоидиот! - презрительно отзывался Джус, дразнивший на Портянке собак.

Он считал, что кино - это всего лишь придуривающиеся актеры. Сказочки для невзрослых. А эти бесконечные античные фильмы - к тому же еще архаизм. Дни напролёт смотреть эту ху... , ах, эти художественные фильмы - как у него только бельмо не вылезет?

- Тут клиент наклевывается, - подступал бывало он к Джякусу. - Очень хороший клиент. Включайся в работу.

- Не славянское это дело - работать, - отмахивался тот. - Некроманы пусть сами выкручиваются или другого найдут. Взяли моду шастать туда-сюда. И что им неймется, что там потеряли? То ли дело у нас. Воробышки трепыхаются. Вороны воркуют. Голуби сизокрылые друг другу головки клюют.

Разумеется, лежанием повседневное поведение Джякуса не ограничивалось. Кроме того, он медитировал, разговаривал по телефону, принимал пищу, отлучался в подсолнухи, изрекал перлы, кормил собак, лежал на Горячем Камне, бормотал, разговаривал с нарушителем, делился планами на мое будущее, дразнил Джуса, поучал меня, дважды надолго исчезал (один раз на Джусовой машине), а как-то залез по кабелю на территорию завода, а вернулся совсем с другой стороны.

Иногда задавал вопросы, типа:

- Откуда я взялся? Ведь проще не быть, чем быть. Тогда и умирая, мы движемся от простого к сложному?

Что давало представление о ходе его мыслей.

Его интересовала моя аутокатастрофа.

В том мире можно войти сразу во всё, во все пространства и времена, во все мыслимые положения и ситуации. Посредством деиндивидуации, добавлял он, или - в присущих ему терминах - расколбеса. А в этом мире выбора нет, только один путь. Моё состояние он трактовал как чрезмерную индивидуацию. Считал, что мои чувства не изливаются на внешний мир, а во мне замкнуты. И мир не входит в меня, и я к нему равнодушен или боюсь. Это и есть депра.

Он несколько раз пытался меня расспрашивать о последнем трипе. И в конце концов - зачем упираться? - я ему рассказал.

- Совсем дохлая смерть, - сокрушенно прокомментировал он. - Ты воспринял ситуацию как провал, вот и начал проваливаться. Упал в новый полет. Надо было перехватить инициативу и возглавить бардак. Впрочем, для того тебя и накачали дурью, чтобы ты ничего не посмел, оставался в ведомых.

- Что же это за персонажи были: Яга, изба, кошка?

- Все эти виртуальные выкрутасы имеют под собой подоплеку. Мы тот свет воспринимаем в классических понятиях. Ибо неклассическое в голове не укладывается. На самом деле за фасадом классического происходит нечто совсем иное, за бабой Ягой стоит совсем другое событие, явленное тебе в форме Яги. Может, то, что нам кажется ужасом - юмор у них. - Он хохотнул, как будто и впрямь только что отведал потусветного юмора. - Возможно это визуализации образов и понятий. Как, например, там может выглядеть милосердие, благодать, непорочность или порок? Представь, что тот мир - жизнь в подобных понятиях, которые обрели образы. Где все зримо, явно... Можно в многоглавом чудище узнать себя.

- А это существо, которым запустил в меня Каспар?

Такое впечатление, что оно до сих пор сидит во мне.

- Думаешь, вирус? Можно и так сказать. Встроился в твою личность, словно в геном, не меняя фанка.

- А что, может и поменять?

Джякус оставил это вопрос без ответа. Сказав вместо этого:

- А ты хотел сразу в рай? В игольное ушко? Как говорила актриса Раневская, что я могу поделать, если у меня такая толстая жопа.

Слово жоп - жизненный опыт - тогда еще не было изобретено. Но Джякус его уже предчувствовал.

Мне иногда казалось, что депрессняк отступал. И зачем тогда трип? Я всё ещё трусил.

- Надо, Ходя, надо, - обычной присказкой отвечал Джякус. - Против ада - только противоадие. Иногда для восстановления личности надобно умереть. Выйти за пределы действительности. Считай, что это обыкновенная эвтаназия. Щенячьей жизнерадостности мы тебе не вернем, но поможем изменить твою жизнь к лучшему.

Ходя - вероятно, от слова ходок. А иногда - Ходя-Ходя. Никаким ходоком я тогда еще не был: мои вынужденные трипы не в счет. Но кличка была дана с расчетом на будущее. На вырост, если так можно сказать.

Скоро проявилась и личная заинтересованность во мне моих новых друзей. Я как-то спросил:

- Что же ему, Каспару, от меня нужно?

- Да чёрт его знает. Может, он просто псих. С ним ты сам как-нибудь разберёшься. После того, как сделаем тебя каюром.

- Каюром? Меня? Почему именно?

Я был мало что удивлен. Я был изумлен, у меня лицо вытянулось.

- У тебя потенциал. Джус еще в лазарете это в тебе подметил. И людей убивать ты приучен. Я же должен его к кому-то пристроить, прежде чем уйти из профессии.

- И куда ты уходишь?

- В кино. Надоел мне театр одного актёра.

Театр одного убийства, следовало бы сказать. Этот человек будет меня удивлять, пока моё лицо не вытянется в лошадиную морду. Однако о том, что он в корень достал депо, и ему почти уже выписали путёвку в чмольный, он мне тогда не сказал.

- Но ты не сомневайся, мы с тобой еще встретимся, - обнадежил он. - Не пройдет и полвека.

- А это обязательно - становиться каюром? - в тот же день спросил я у Джуса, как только ассимилировал эту мысль.

- Альтернатива такова: либо остаешься лузером, либо делаешься каюром. Тебе еще повезло. У других лузеров и такого выбора нет.

- И по каким же признакам ты определил, что у меня дар? Я вот его в себе не вижу.

- Ах, да мало кто видит. Ты полицейский или страховой брокер - выбрал профессию случайно - а дар у тебя художника или конструктора тяжелых машин. А может у тебя талант поэта или Шерлока Холмса. Если б ты не опустился в лузерство, я б в тебе этот дар и не заметил. Так что наличие отрицательного опыта - необходимое условие для каюра.

- Но не достаточное?

- Есть еще симптомы. Глюки именно того свойства (я ознакомился с историей болезни). Есть признаки нарушителя, словно кто-то участвует в твоей судьбе. Впрочем, это настолько неопределенно, что рано эту тему затрагивать.

- Знаки, символы? - Я припомнил версию Гарина. - Что-то не видно их.

- Вполне возможно, что и не видно. И я, наблюдая за тобой, ошибся в них, истолковал неправильно. А насчет дара не обольщайся. Дар зачастую - латентная форма психического расстройства. Это твое бедствие или богатство, можно отнестись к нему и эдак, и так. Джякуса взять... Кстати, он тоже в бэде бывал. И вообще, я гения на говно не меняю. Так что придется тебе гением стать.

Десятое минуло, а я был всё ещё жив. Джус нервничал. Бомжевая жизнь ему опостылела, тем более что надвигались дожди. И уже на стене появилась претензия, что вот уж и сроки вам вышли, а вы... Других следов писателей обнаружено не было, только пропала одна из собак да кто-то помочился на колесо Джусова джипа.

- Терпения нет. А нетерпения - сколько угодно. Не прикажете ль долго жить? - торопил события Джус, теребя Джякуса.

Он, наконец-то, добыл саблю. Это была боевая шашка, 'чапаевская', с потемневшим клинком, с эфесом, обмотанным изолентой, без дужки и без ножен. Он эту шашку всюду таскал с собой, чистил её, холил, точил, рубил ею бурьян и подсолнухи. Руку набивает, холодея, наблюдал за ним издали я.

Джякус был его рукой недоволен.

- Это ж сабля! Что ты ее, держишь, как сухую соплю? - кричал он, оседлав бел-горюч алатырь - не тот ли алтарь, на котором меня зарежут?

Я их напрямую спросил: как меня умерщвлять будут? Этой саблей станут рубить? Я предпочел бы что-то не столь кровавое и болезненное. И вообще, лучше внезапно и наверняка. Телесные муки оттягивают на себя душевные, отвечал мне на это Джус.

А пока велел заучить легенду, которую я должен буду представить в депо.

- Ты якобы возьмешь в прокате машину, уже взял, на ней и слетишь с трассы, местечко я присмотрел. Это недалеко от твоей богадельни. Будут расспрашивать о деталях - ничего не выдумывай и зря не ври. Упирай на то, что долгое время был без таблеток, и отсюда - плохо с башкой.

Я кстати вспомнил аварию - постановочную, по мнению Джуса - когда он вёз меня сюда, похитив из 'Бедной Лизы'.

Как он зачистит Джякуса - мне не сказал. Да и не мое это дело. Дальше мы пойдем каждый своим путем. У нас даже лазареты разные.

Я сидел, привалившись спиной к Горячему Камню, закрыв глаза и подставив солнцу лицо. Настроение сегодня было лучше обычного. Неподалеку Джус рубил бурьян, оттачивая удар, у него уже получалось по-казацки лихо. 'А ну-ка шашки подвысь. Мы все в боях родились', - напевал он песню из кинофильма.

Я почувствовал сзади движение.

- Как настроение? - спросил Джякус.

По шуршанию и покряхтыванию я понял, что он по своему обыкновенью взобрался на камень и лег.

- Пока терпимо. Но скоро опустится, - сказал я. - Не верю я, что это можно трипом убрать.

- И правильно, что не веришь. Убрать нельзя.

- То есть? Ты ж говорил....

- Убрать нельзя, как нельзя бывшее сделать небывшим. Но поправить можно наложением благоприятных энграмм. А предварительно - сделать тебе расколбес, рассредоточить и собрать вновь.

Это он опять о деиндивидуации. К этому времени я уже немного разобрался с ней. И даже сходные понятия подобрал, такие как гиперурания, экстасис, атман. Или менее вразумительные: клубок возможностей, пучок вероятностей, сплетение сюжетов, одновременность и всеохватность, беспредельновечное всеодно. Да и термин Джякуса - расколбес - уже прижился во мне. В этом слове слышался и раскол, и разлука, и глаголы колбаситься и беситься. И оно отлично передавало его разгильдяйское отношение к этому способу небытия. Эго теряется, растворяется во всеобщем. И это огорчительно, как любая потеря собственности. Но освобождение из плена индивидуального сопровождается недостижимым в реальной жизни блаженством - восторгом, экстазом - и облегчением, как будто избавляешься от груза ответственности, которую зря на себя взвалил, наряду с предчувствием безграничной свободы и всевозможности - того сорта могущества, когда можешь все. Эта потеря собственного я сочетается с обретением всего мира, вселенной во всех ее проявлениях. А мое бывшее, такое протяженное и подвижное прошлое в сравнении с этим - не более, чем монумент, застывший момент времени.

Потерять себя и приобрести всё. Однако в глубине души я понимал, что всё это - навьи чары, пустые обещания, обман. И поэтому ну его к монахам, этот его расколбес.

- Там всегда совпадает с везде, - продолжал Джякус. - А музыку можно не только слушать, но и нюхать, смотреть.

Джус перестал махать шашкой, вынул из кармана небольшой брусок и стал править её.

- Всё же как посредством перфа настроиться на хороший лэнд? Как это происходит вообще? - спросил я.

- Как? Так же, как сновидения обуславливаются событиями дня и ментальным здоровьем или нездоровьем сновидца. Каюр готовит смертное сновидение. Перф - это метафора события потустороннего, того, что предстоит, краткая выжимка, анонс, абрис. Метафора предваряет метаморфозу.

Я почувствовал, что он коснулся моей головы.

- Тебе может выпасть любой случайный лэнд, как повезёт. Каюр же влияет на распределение вероятностей, подготавливая соответствующую почву для старта. - Он сжал мне виски. - Входит в эмоциональный резонанс с клиентом и... И всё!

Я вдруг мгновенно это понял. Одновременно с моей головой случилось что-то такое, отчего от шеи в голову и вниз вдоль позвоночника тело пронзила острая боль, как будто меня молнией прошило от макушки до кобчика.

- Больно, бля! - вскричал я и всплеснул руками, но он уже убрал свои и как ни в чем ни бывало продолжил:

- Весь мир - театр, а люди в нём - шекспиры. Будешь сам себе пьесы писать, не стесняясь заимствовать. В том числе из мира иного...

Показалось, что ноги у меня отнялись, однако боль прошла, а вместо этого возникло странное, но приятное ощущение, словно меня ощупывало множество мелких рук. Было щекотно.

- ...благо ты умер уже, - завершил свою фразу Джякус.

Я не поверил. Наш кровавый катарсис уже начался? Я ужаснулся, несмотря на то, что это уже привычное приключение - смерть - почти стало для меня обыденностью. Рука судорожно сжалась, я ее судорожно разжал. Стало понятно, а вслед за этим сразу обидно, что вот так внезапно, что вот... Что эти убийцы... Ужаснуло в первую очередь то, что произошло всё как-то обыденно, не по-станиславски. У Каспара и то было больше нагнетания и преформанса. Что-то во мне лопнуло, и я воспарил.

Подсолнуховое поле оказалось не таким уж огромным. Завод занимал площадь раза в три больше. Два его корпуса располагались параллельно друг другу, третий - со стороны торцов. Кроме того было множество мелких зданий. Наш вагончик выглядел детской игрушкой. И маленький-маленький Джякус и рядом с ним Джус, и тело, моё, бездыханное. Пришлось немного сбросить высоту, чтоб посмотреть, что они там готовят.

Джякус стянул через голову рубаху и опустился на четвереньки, вытянув шею параллельно земле. В то же время он продолжал что-то бубнить, умудряясь в таком положении даже жестикулировать. Наверное, перепирался со своим нарушителем. Всё остальное в природе замерло. Даже птицы замолкли. Даже собаки попрятались. Джус обеими руками вцепился в эфес.

- Чтоты-чтоты-чтоты! - вскричал он не своим, очень тонким голосом и взмахнул шашкой над склоненной головой Джякуса.

Меня отнесло прочь волной отвращения. К рубке голов я еще не привык. Однако теребило и беспокойство: хватит ли у него умения, сил, достаточно ли остёр и тяжёл клинок - больше всего я боялся остаться один, без эскорта.

Однако уже в следующее мгновение я ощутил рядом с собой присутствие Джякуса.

- Следуй за мной, - сказал он.

Как за ним следовать, если он оставался для меня невидим? Я и себя-то ни одним из органов чувств не воспринимал. Свет, облака, земля - всё это было зримо. Тем не менее, я тронулся и поплыл, пытаясь ориентироваться на чувство присутствия.

Словно для того, чтобы облегчить мне задачу, где-то впереди, по курсу следования, раздались звуки музыки, фортепьянное бряцанье, нехитрый ресторанный мотив, и он становился всё громче. Мы пронеслись через череду облаков, выстроенных анфиладой, и очутились перед необычным архитектурным сооружением, похожим на нагромождение кучевых облаков, выполненных в различных оттенках серого.

Мы влились в вестибюль и огляделись.

- Квартет Анны Карениной, - сказал Джус. - Камерный. - Его силуэт начал понемногу проявляться, он завис над роялем.

Вряд ли это квартет камерный, подумал я. Раньше такие играли в ресторанах. А еще - в кинотеатрах перед началом фильма, пока зрители осаждали буфет.

Поспели вишни в саду у дяди Вани. Фортепьяно, бас, скрипочка и электрогитара. Квартет наяривал.

- Я не очень люблю такое, - сказал я.

- Что ж, - сказал Джякус, похожий на тень. - Кто платит, тот и заказывает музыку.

И тут же вестибюль стал наполняться новыми звуками, новые музыканты материализовались прямо из воздуха, вылезали из дверей и зеркал, а прямо в воздухе повисли бубенцы, много, более полусотни.

Оркестр с бубенцами стал присоединяться к концертирующему квартету, сначала по одному, а потом по двое и группами, меняя характер музыки, усложняя репертуар. В нём уже не было ничего кабацкого.

Музыка была непривычная, но мало-помалу захватила меня. Я не мог бы сказать в точности, на чем, собственно, основывается моя уверенность, но уверенность была твердая - в том, что это играют мне и обо мне. Хотя представления по мере развития темы возникали различные и с моей персоной, казалось бы, никак не были связаны.

Во внезапных скрипичных всплесках, в сполохах медных, в отсутствии очертаний - тех, что задает мелодия, ритм, - вернее так: в немыслимом напряжении обрести очертания, форму, вопреки природе своей стихии, в сладострастном саморазрушении, в пожирании всяческих форм, мне чудилось некое изменчивое божество, а может - событие, что непременно случится, а может и случалось не раз, как уверяли звуки, на которые тревожно, словно на дурное предчувствие, что-то эхом откликалось в душе. Это был огонь. Очищающий, но безусловно опасный, почти наверняка смертельный, хотя был момент, когда мне показалось, что я мог бы, как саламандра, жить в нем. В стремительном развитии темы, в ускорении темпа, чувствовался некий предел, стремящийся, говоря алгеброй, к бесконечности, и казалось, что если сделать темп еще стремительней, максимально уплотнив звуки, будет взрыв. Возможно, это был тот огонь, что выжигает нас изнутри, утверждая истину: мы играем с огнем, который внутри нас. Виртуозным образом музыкантам удалось передать все качества пламени, как меняется его цвет: голубой - оранжевый - красный - белый; последовательность осязательных ощущений: холодно - тепло - горячо - нестерпимо; россыпи искр, опадавших пеплом; сизый, всеудушающий дым; треск и гул пламени, пожирающего топливо, поглощающего воздух, нагнетаемый ветром: ветер, как бы пытаясь накинуть узду, лишь расшевеливал пламя, придавая огню подвижность, порывы огня следовали за порывами ветра. Инструменты в согласии между собой имитировали разгул стихии, и лишь саксофон пытался насмешничать, словно видел в огне что-то забавное: весело - очень весело - весело, как только возможно - еще веселей. -

Но вот гул огня отошел в сторону, пламя не угасло, нет, оно продолжало существовать, но стало невидимым, как невидим мир, находящийся за горизонтом или за спиной. В дрожащем адажио, предваряющем новую тему, угадывались признаки иной стихии, легкость, бесплотность подвижной среды, ее вездесущность. Тонкое звучание струнных подчеркивало ее прозрачность, призрачность, а привязка мотива к теме огня - ее зависимость от освещенности и температур. Это был воздух, радужная оболочка земли, в котором можно парить, стремительно его рассекать или висеть паутинкой без опоры о твердь. Порхающие звуки флейты то опускались до самой земли, то взмывали высоко в поднебесье, замирая в разреженных атмосферных слоях так, что становилось трудно дышать. Однажды пахнуло благоухающим облаком, но облако, обманув, медленно проплыло мимо. Вместо этого - немного приторно - зазвенели бубенчики, завибрировали в воздухе, позлащенном, подслащенном цветочной пыльцой, щекочущем обоняние, лелеющем бабочек, жесткокрылых жуков и стрекоз. Но что-то случилось в верхних слоях, изменившее радиус сфер, опустились, сгустились тучи, звуки, окатив эоловой октавой, замерли, когда вдруг грянула медь, словно молния расколола оркестр надвое, и теперь два оркестра, играя внахлест, бранились с кошачьим визгом, словно ветер выл, брал на испуг, пытался взять силой.

И вдруг бас-кларнет, пока что дремавший, рявкнул так, что растерявшийся слушатель, потерявший опору, должен был испытать внезапный испуг, сорвавшись с лесов, на которых висел, в кратком полете устремленный к плоскости, где встречались воздух и твердь - наиболее надежное агрегатное состояние, дно воздушного океана, сухопутная среда обитания, где развертывается большая часть жизненных драм. В этом месте поверхность оказалась плотно взятой в бетон - многотонный монотонный ритм о том свидетельствовал. Но уже совсем рядом, на расстоянии короткой фортепьянной пробежки, обнаруживалась обнаженная почва, из которой произрастали растения, разбрасывали семена, где копошились черви и кропотливые муравьи. Сопрановая рулада, скользнув по земле змеей, скрылась в кустах и там замерла, забившись под пень. Эта часть была более оформлена мелодически, сменой ритмов, темпов и тем подчеркивая многообразие рельефа, разнообразие земных форм. Гитарные риффы передавали клокотанье огня в центре земли, а один альтист, артист оркестра, виртуозным соло показал, как она вертится. Однако земля, обладая тяготеньем, не давала разгуляться музыкальной фантазии, и тема постепенно вновь обрела первоначальную монотонность в напрасных попытках оторваться от земли.

Было... было сухо во рту, но быстро нашлась тропа, и кто-то знакомый - простенький детский мотив был тесно с ним связан - следовал этой тропой, влекомый жаждой, шел, ускоряя шаг, пока не услышал плеск: это была вода - та, что омывает, облегает плотно, стоит, течет и камень точит. Оркестр всем составом сошел на воду, закачался, поплыл - нет, все это, конечно, сымитировали звуки, но это был голос воды, волны воды, круги на воде - там, где камнем канет любое дурное намерение. Я слушал, дивясь тому, как верно одни те же инструменты могут передавать состояние различных стихий, воды, в частности, ее снег, дождь, лед, застывшие глыбы льда, приливы и ливни. Звуки, скользнув по свинцовой глади, стали вдруг задыхаться, хватать воздух, тонуть, слабея, замирая колебаниями, затухающими в глубине, куда не проникал тусклый заоблачный свет. Где-то на дне - как тема темной воды - шевельнулся утопленник, вспугнув населяющих воду рыб, пустил пузыри, всколыхнул устилающий дно ил. И вдруг расцвело, вспыхнуло голубым и зеленым, засверкало, заискрилось, ахнуло и рассыпалось звоном на все лады, словно колокол раскололся на колокольчики - это солнце, сорвав с себя облако, высветило воду до дна. Тени упали на воду от прибрежных стволов и крон, и, глядя со дна, странно было видеть утопленнику эти стволы, неверные, зыбкие, в призрачном неевклидовом преломлении, что бывает, как известно из оптики, в результате аберрации световых лучей. Поверхность озера стала столь чистой и неподвижной, что стоило б нарезать из нее зеркал. Колокольчики продолжали звенеть, все пятьдесят четыре, но звуки уплотнились, сгустились, стали короче, глуше, словно с головой поглотила меня вода, но не чувствовалось удушья, как если бы выросли жабры или были всегда, только не знал. Вздохнули скорбные скрипки - горше всех плакала первая, итоговой кодой подведя черту.

Я, разъятый на атомы, с трудом собрал себя воедино. Возможно, не без помощи Джякуса, тень его присутствия еще ощущалось, потом растаяла, исчезла совсем.

Мы с ним расстались более чем на тридцать лет.

Я очнулся в лазарете с твёрдой уверенностью в том, что приобрёл нечто важное, что-то познал. Словно в меня загрузили драйвер, и я получил доступ к чему-то важному. Что собственно я приобрел? Что познал? На осознание этого уйдут годы.

В лазарете мне даже не очень-то удивились. За июнь-сентябрь я попал сюда уже в третий раз. Но если в предыдущее воплощение я был перед миром робок, то ныне он выглядел жалко и жал в плечах.

Впрочем, градус эйфории в течение пары дней снизился до нормального, а однажды в конце аллеи я повстречал Грибоедова. Я замер под влиянием противоположных стимулов: броситься к нему или от него, однако тело его вдруг вспыхнуло и обратилось в дым, хлопья сажи и пепел развеяло ветром, а я весь остаток дня пребывал в смятении, привыкая к мысли, что придется теперь с этим жить. Это было первым отчетливым проявлением Нарушителя.

С Джякусом, повторюсь, мы с тех пор очень долго не виделись. Вероятно, он подвизался в новом теле на новом поприще, и возможно был на слуху под каким-то другим именем. Возможно, и впрямь ушел из реальной жизни в кино. Джус, кажется, что-то знал, но от ответов на мои вопросы уклонялся. Конечно, я мог бы его найти, воспользовавшись услугами поисковых фирм, но зачем, раз человек не хочет со мной встречаться. Претензий у меня к нему не было.

Тело Джякуса его ассистент определил на территорию завода, где ему, якобы, чем-то отрезало голову. Сам Джус проживал в отеле 'Антей'. Он и мне там снял апартамент. С тех пор, вот уже тридцать лет, этот отель является моей основной резиденцией. Правда, в силу каких-то загадочных причин его переименовали в 'Пленум'.

Все могло бы сложиться иначе, если б Джус оказался приписан к другому лазарету. Не я, но лузер под моим именем. Не 'Пленум', но 'Бедная Лиза'.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ФЕИ И ГРАЦИИ

Но в наши беспокойны годы

Покойникам покоя нет.

(А. Пушкин)

Таксист заерзал. Видимо, опять собирался начать разговор.

- В парк, - повторил я.

- В парк, так в парк. - Он резко затормозил, чуть не промахнув поворот в нужную улицу. - Ты начальник, я солдат.

Езды до парка оставалось минут семь, и таксист решил во что бы то ни стало успеть высказаться.

- Я вот недавно на Альте попал... На сайте 'Скачай меня!'... Гитлер, Адольф. Знаешь, кто это? Был такой военачальник лет сто назад. Или больше, не знаю. Там и другие военные были - Карл какой-то, Наполеон, Тамерлан, випы всякие. Но на этого Гитлера самый большой спрос. И портрет прилагается. Пижонские усики. Волосики наискосок. Взгляд открытый, доверчивый. Уши беспечно оттопырены. У людей сторожких прижаты они. Предъявляешь свой фанк и скачиваешь. Или подключаешься прямо он-лайн. Я прикинул: вроде не дорого, и хронологически ближе, чем этот Карл. Были разные варианты: тот, что помягче - Гитлер-Лайт, что побезумней - Гитлер-Капут. Но я сдуру на самый радикальный запал - Хайль-Гитлер. Скачал, подключился - дак такое в моей башке началось! Во-первых, марши, Хорст Вессель, Дойчлянд Дойчлянд юбер аллес, ну и так далее. И главное, хоть все это по-немецки - Ди Фане хох ди Райхен фест гешлоссен - почти всё понимаю. Эту виртуальную персону - Хайль-Гитлер - мейкеры выполнили на пике его побед. Смоделировали, взяв за основу тот период его жизни, когда уже вся Европа пала под ним. И он только готовил втихую кампанию против нас. Там только победы были, поражения ни одного. Эйфория. Величие. Предчувствие новых побед. Туфта, конечно. Вряд ли в реале он был такой. Те, кто над ним работали, обобщили свои представления о нем. Но все равно впечатляет. И в историческом плане вполне познавательно. Только одно плохо - до сих пор он сидит у меня в башке. Вернее, его остаточное присутствие во мне. Бывает, проснешься средь ночи - тишина, только часы в темноте тикают. Думаешь: Барбаросса, Москау, Дранг нах-нах. До тех пор, пока не спохватишься: что это я? Иудеев ненавидеть стал. Хотя поди пойми, кто сейчас эллин, кто иудей. Некоторые за раскосой внешностью саксонский менталитет таят. Гитлер давно капут, а вот на тебе... Иногда мне кажется, что пока сплю, он бродит где-то со шмайссером. Как бы снова не натворил чего. Наяву-то я его более-менее контролирую, правда, напрягает меня этот контроль.

У меня в свое время был рассказ 'Конструкт 'Наташа Ростова'. Один персонаж тоже подобно таксисту вкачал себе в голову виртуальную персону, вип. Или - в терминологии моего текста - информационный конструкт. Но не Гитлера, а Наполеона. По сюжету существовал вполне легальный рынок подобных услуг. И император развернулся в этой глупой башке так, что персонаж и не рад ему сделался. Стал царем в его голове, подчинив своим планам и прихотям исходную личность. А единственным противоядием от Наполеона была Наташа Ростова. Причем рынок был организован таким образом, что Наполеон стоил, например, десять дензнаков, а Наташа - сто пятьдесят. Не исключено, что авторы проекта в Альтернете воспользовались моей идеей. Жизнь копирует литературу иногда до буквальности, о чем еще Набоков предупреждал. Так что господам писателям в своих произведениях надо быть оптимистичней, или, по крайней мере, осторожней, чтоб жизнь копировала только хорошее, а не как у нас.

- Попробуй к маршалу Жукову подключиться, - искренне посоветовал я.

- Жуков? Кто такой?

- Тоже военный. Но без усов. Нанес Гитлеру ряд поражений. Может, и из твоей головы его выбьет.

- Думаешь, поможет?

- А что? Может, этот Гитлер подобен вирусу, а Жуков антивирусом тебе будет.

- Да-а, они такую битву развяжут, а поле битвы - моя башка. Нет, уж лучше я его сам постепенно вытесню, - пообещал себе таксист и предположил. - Наверно, из-за побочных явлений и запретили эти зловредные випы. Они и утекли в Альтернет.

Я и сам регулярно пользовался Альтернетом. С тех пор, как ввели цензуру, запрещенное не исчезло, а ушло по-тихому в параллельную сеть.

- Секретные серверы. Спайки с легальной Сетью. Посредством серии ссылок выходишь на спайку, покупаешь пароль, - бормотал таксист, просвещая меня попутно. - Реальный бизнес на виртуальном мире... Ахтунг! Ах, чтоб тебя! Доннерветтер! - взревел он, едва не боднув тронувшийся со стоянки седан, сам же за разговором его проворонив. - Стоп-машина. Дальше продолжай движение без меня. - Он остановил машину, максимально близко подобравшись к воротам в парк. - Я подожду?

Я вылез. Вошел в парк.

Слева возник силуэт Нарушителя. Он двигался краем аллеи, не отбрасывая тени, не оставляя следов на свежем снегу.

- Не нравится мне этот таксист, - сказал он. - Что ты с ним собираешься делать?

- А что-то надо? - сказал я.

- При нынешних ценах на информацию трудно удержаться от любознательности. И от того, чтоб ее кому-то не слить.

- Думаешь, любопытствует?

- Интересное у тебя приключение. Может закончиться катастрофой для тебя или для мира.

Проглянуло солнце, сообщая о том, что весь снег на сегодня выпал.

- Что иногда одно и то же, - закруглил свою мысль Нарушитель.

Парк повеселел. Заискрились ели, зарябили тени от них. Было не холодно. По Цельсию - минус пять. Зиму я, кстати, люблю. Даже в минус тридцать.

Человечьих следов на аллее не было - только птичьи почерки. Либо с тех пор, как Бабка прошла, их снегом засыпало, либо она вообще в другие ворота вошла. Возможно, силуэт, отдаленный настолько, что выглядел не больше любой из ворон, которых было вблизи в изобилии, принадлежал ей. Я себе попенял, что не подъехал с другой стороны, ибо сближаться нам с ней придется минут десять. Или все двадцать, ибо эта особа и не подумала двинуться мне навстречу.

Нарушитель отдалился, но совсем не исчез. Ошивался неподалеку, оживляя пейзаж.

По мере сближения пропорции от первоначальной вороньей величины выросли до размеров знакомой мне интересной девицы, а от вороньего в ней осталось только черного цвета волосы да того же - пальто, на воротник которых эти волосы ниспадали прядями-перьями. Голова ее была непокрыта. На плечах лежал прилипчивый снег. Платочек или косынку она сняла, как только прошел снегопад, и теперь, полускомкав, вертела в руке, жестикулируя в такт тому, что говорила.

- Нет-нет! Это любопытно! - первое, что услышал я, но вряд ли это относилось не ко мне.

Внешне она не изменилась с тех пор, как мы виделись в последний раз. Да и вообще принадлежала к тем немногим, что довольным своей внешностью. Мигрируя из тела в тело, она ничего не меняла в лице, сохраняя подобие тех черт, которыми ее наделили родители.

Я на ее месте тоже ничего не стал бы менять: черты были весьма приятны, хотя глаза в данный момент закрывали очки. Но не от солнца и снега, который блистал так, что я тут же вспомнил, что время сейчас за полдень, так что, пожалуй, к Гартамонову вовремя не успеть

Очки были со встроенной офисной функцией. Чем занимались ее глаза, в какие пялились мониторы, с кем были в визуальной связи? Может, просматривали документы, а может, за кем-то шпионили - другими глазами, одной из её агентш. А скорее всего, осуществляли визуальный контакт с какой-то из них, догадался я, подойдя ближе.

- Прельстить - значит привлечь. Колебания - матерь мытарств, - говорила Бабка в пространство. - Пора бы тебе, милочка, в свои восемьдесят четыре развязнее быть. Так что подбери свои сиротливые сопли и приступай. Усыпи его разум, разбуди страсть. Полномочия - все твои. Образ действий - вплоть до коитуса. Будь раскованной и нахальной, как предпоследняя проститутка. Предпоследняя - потому что последняя - я. И я очень его хочу. У меня тут тоже клиент, - закончила она инструктаж. - Пока.

- Новенькая? - догадался я. - По Гарту работает?

- Ах, нет. У меня и без тебя забот хватает. Продаем информацию, покупаем информацию. Скрытое наблюдение, расследования, политический и промышленный шпионаж, шантаж. Агентство 'Феи и грации' к вашим услугам, - автоматически отбарабанила она свой рекламный буклет.

А так же соблазнения, совращения, провокации, дезинформация, компромат - мог бы добавить я, однако только сказал:

- Шантаж - грязное дело.

- Не грязнее твоих мокрух, - ответила шантажистка. - Да и что - мораль? Мы же не демографичны. Что нам, негодным для материнства, с этой моралью делать?

Я все же надеялся, что хоть какие-то остатки этики у этих женщин сохранились. И меня не кинут, и лишнего не соврут.

Мне уже приходилось с этими феями дело иметь. Я даже помнил некоторые агентурные данные этих граций. В частности имена, схожие с кличками самых пропащих шлюх, что имели хождение по улице Мироздания: Пакля, Рюха, Лапша, Гутя, Растяпа, Тёмная и т. п. В этот притон информации стекалось все, что достойно внимания. Кем бы ни был вербуемый информатор или потенциальный объект, шансов соскочить с крючка у него не было. И в данном случае неважно, что от него хотят. В любом случае эти разведчицы и развратницы своего добьются. Соблазнение делом и словом, телом и деньгами. Обольщения и угрозы, подкупы и шантаж. Самая необоримая оборона рухнет, рассыплется в прах. Пронырливые, бесстыжие, хлопотливые, настойчивые, хваткие, настырные, ласковые. Накинутся резво и ревностно роем мясных мух. Вцепятся, как натасканные на оленя суки. Вопьются, словно пиявки. Совратят, растлят, соблазнят, запугают, запутают. Не оставят в покое и на минуту, теребя, дразня, провоцируя. Оплетут паутиной, смоченной липкой слюной, и жертва, барахтаясь, только больше запутывается в их сетях. И уже из недвижного и беспомощного кокона высосут своими хоботками все, что им требуется.

- У тебя в штате всё девки одни? - спросил я.

- И совсем не одни. Они со мной. А что касается половой принадлежности, то нынче каждый волен выбирать себе тело в соответствии с собственными капризами. Хотя в работе для меня, конечно, предпочтительней люди с женским типом психики.

- Что значит - конечно? - переспросил я немного обиженно.

- Девки пронырливей. И любопытней - прирожденные сплетницы. Вспомни картинки из своей первой жизни: старушки на скамейках, кумушки, склонные все подмечать. Любопытство к интимному - у женщин эта страсть в подсознании. И плюс к этому, многие из моих в свое время на Мироздании промышляли. Из подобных, кстати, лучшие добытчицы информации получаются. Переориентировать девочек с продажной любви на высокооплачиваемое любопытство, дать им новую жизнь - чем не благодеяние?

- Чтоб на развалинах разврата информационную империю соорудить, - добавил я в перечень ее благих дел.

- Чем, нам, старушкам заполнить досуг? - сказала империалистка. - Раньше престарелые дамы детективы пописывали да почитывали. А теперь мы в реале спай-стори творим. То есть используем страсть старушек к детективным историям. Сами себе и Марпл, и Агаты Кристи. Экшн, саспенс, хоррор, детектив с элементами триллера, да и лав-стори от случая к случаю. Так кого ты там потерял? - перешла к делу Яга.

- Что там о Моравском?

- Более ничего.

- Тогда вот что, - сказал я. - Мне нужно найти одного человека.

- Найдем! Это моя профессия! Даром не дам, но и дорого не возьму. Дай-ка мне Тёмную! - велела она виртуальному секретарю. - Тёма, прикинь, это клиент. - На том конце связи Тёмная через офис-протез Бабки всмотрелась в мое лицо. - Ему надо найти одно существо.

- Два! - неожиданно для себя спохватился я. Алик-Накир вдруг тоже стал мне интересен. Куда, например, направился после допроса? Или все еще, не выходя из Депо, над моим 'делом' корпит?

- Два, - повторила за мной Яга. - Параметры?

Я скинул на ее узнаватель фанки этих ребят. Она переправила их Тёме.

- Имена?

Я назвал те, которыми они мне были представлены.

- В первую очередь - Лесик, - попросил я. - То есть, Петров.

- Тёма, слышала? Прощупай прямо сейчас. С максимальной дотошностью. То есть, где он, с кем и чем занимается. Какая под ним женщина, какая под ней кровать, и что за соперник под кроватью прячется. Тёма - мой лучший поисковик, - сказала она, отключив свой вирт-кабинет. - Я ее только самым важным клиентам сдаю.

- Ко мне в лазарет слухи дошли, что твой бордель разогнали, - сказал я. - А бандершу пытались пустить по рукам.

- Если ты имеешь в виду офис на Беляева, то его больше нет. Депо совсем оборзело. Если раньше обменивались информацией бит на бит, то теперь требуют сливать им все, что ни добудем. Ну я и объявила им голодовку: перестала кормить. А они нас разогнали. Так что офис теперь всегда со мной. Но я даже им благодарна за это. Контору прикрыли, бизнес - нет. Выяснилось, что виртуально работать удобней. Мы стали неуловимей и неуязвимей для них. Если хотели держать нас на поводке, то не надо было им этого делать.

При всем при том мы с этими паровозиками продолжаем плотно сотрудничать. Обмениваемся информацией, но уже на моих условиях. А официально нас больше нет.

Действительно, на кой чёрт им офис? Вся информация многократно продублирована и рассредоточена по сейфам и серверам. Оборудование - по карманам и автомобилям.

- А что у тебя? - спросила она. - Я гляжу, ты в миноре?

- Я в ужасе.

- Ужас - это, скорее, мажор.

- Я всё насчёт Гартамонова.

- Работаем. Однако материал ценный. В смысле, дорогой. Во-первых, мне это обойдется не даром. Придется за него несколько гиг слить. Во вторых, девчонкам гонорары за героизм. Ну и очень нужны денежные средства.

- Слово средства предполагает цель.

- Цель одна: расширение бизнеса. В перспективе - грации без границ. А кто мы без гроша? Грации нон грата.

- Ты и так настоящая империалистка, - польстил я.

- Да какая империалистка? Так, пастушка, клиентов пасу. Мир нашпигован шпионами. Мы, простодушные пастушки, пытаемся не отстать. Берем от жизни всего понемногу: деньгами, инфой.

- Знание - сила, - продолжал я поддерживать разговор.

- Инфа - тяжкая ноша. Иные сведения сводят с ума. Баллада об информации, если я начну ее излагать, будет весьма драматична. Ага... Пошел душок о твоего Петрова... Запеленговали. Павлов пока не чипится... Иногда даже страшно становится, столько всего знаю. Вот во что может вылиться любовь к сплетням.

- Тогда тебе наоборот, завязывать надо.

- Иногда тоже так думаю. Обменять банк данных на банк баксов, открыть спай-шоп в другом полушарии или детективы писать. Надо же как-то провести бесконечность. Но скучно ведь. И потом: продай я сразу всю информацию, она обесценится. Тот же Гарт...

- Подписываюсь на весь блок новостей по этой теме, - перебил я.

- Если сольешь какой-нибудь интересный матерьяльчик - скидку сделаю.

- Какого рода матерьяльчик тебя интересует?

- Всяческая необычка. Например: зачем тебе знать о нём.

Я подумал: стоит ли? И не раздавал ли каких обещаний, препятствующих некоторой огласке? Вроде нет, Гарт сам советовал близких предупредить. В конце концов, друзей и близких у меня не так много. Просил о перфе не раскрывать? Но и я не просил меня убивать. И потом я - в порядке самозащиты. А он - неизвестно зачем. И я рассказал. Не все конечно.

- А на перфе тебя кинули? Было? - спросила Яга.

- Откуда знаешь?

- Слышала от любезных людей.

Наверняка у неё и на меня инфа есть, и мной приторговывает. Взглянуть бы на это своё в доску досье - вот где правда во всех подробностях. Не то, что в депо.

- Торгуете тайной исповеди? - сказал я.

- Будьте со мной искренни - истиной к вам вернусь. Что-то происходит вокруг Гартамонова - кое-где, кое-как. Интересные факты выстраиваются, события случаются, складываются обстоятельства. Мне этот чиновник начинает не нравиться. В общем, репа пошла пятнами. А тут ещё ты. Так что с удовольствием примем твои свидетельства - к нашему сведению. В конце концов, рыночные отношения никто не отменял. А что такое эр-о? Взаимовыгодное вымогательство. Значит так: информация ищется, скину на твой ящик. Подберём документы, свидетельства, систематизируем тщательно и щепетильно... Пришло от Тёмы. Петров. В данный момент в радиусе действия сто четырнадцатого ретранслятора. Это в северной части города. Кто у нас там ближе всех к северу? Пакля? Пусть определит адресно. Павлов... В лазарете.

- Что значит в лазарете? - не поверил я.

- Восстанавливается, очевидно.

- Не может быть!

- Я всего лишь смиренная приемница информации. Не искажать же факты в угоду тебе.

А как же Накир? И потом, мне же показания Алика зачитывали. Хотя, что показания - фальшивка, фарс.

- Такова была картина печали, - сказала Бабка. - Попробуем картину радости изобразить. Тёма, что у тебя от Пакли? Улица Ивана Ефремова, 27. Он сейчас там. Квартира тридцать вторая, первый этаж. Что, перф поставишь ему?

- Как получится, - зря не медля, начал прощаться я. - Деньги с кошелька заберёшь. Еще увидимся.

- Может, увидимся. А может, не увидимся никогда.

- Никогда - это слишком долго, - бодро сказал я.

Она вернулась в свой виртуальный офис. А я пустился стезей Тезея, подхватив брошенную Ариадной нить.

Итак, Ефремова, 27. Дом был девятиэтажный. Я решил, что мне нужен второй подъезд.

- Он не опасен, дизер ферфлюхтер герр? Дать тебе шокер? - спросил таксист.

Я взял.

Двери оказались не заперты, так что стучать я не стал. Квартирка была однокомнатная, в два окна. Я ее охватил одним взглядом. Лесик выставлял на стол закуску. Кроме него присутствовал знакомый мне пёс. И кактусы, кактусы, кактусы. На подоконниках, полках, полу. На единственном столе, на одном из всего двух стульев. На другом расположился кот. Йорик поднял голову и насторожился. Кот не обратил на опасного гостя никакого внимания.

- С новым телом! - идентифицировал меня Лесик, не сочтя нужным изображать удивление. Сам он оставался при своем. - Да здравствует оно во веки веков! Да здравствуют наши здравоохранительные органы! Нынешний внешний вид вам идет. Я так и знал, что искать меня будете.

- Поэтому и скрывался?

- Вот те на! Протестую! С чего бы мне скрываться от вас? Я и сам под подпиской. Из-за мертвого копа, убитого мной.

- Почему телефон молчит?

- Так это был одноразовый номер. Действительный только на момент нашей сделки. Которая, кстати, не по моей вине, сорвалась, в то время как деньги проплачены. Выбросил я телефон. Я вот тут обедать собрался. Садитесь. - Он смахнул со стула кота. - Тело есть, тело ест, тело будет есть.

- Я уже дважды позавтракал. И второй раз тоже за казенный счет.

- Ну, тогда я, если не возражаете, перекушу.

Он вскрыл пластиковую коробку с готовым обедом и ухватил двумя пальцами кусочек мяса. Кот и пес придвинулись ближе, причем Йорик оказался от меня на расстоянии в полпрыжка, загородив собой Лесика.

- Нам надо сговориться, как со следователями себя вести, - сказал я, делая вид, что верю ему. - Где Алик?

- Алик? Алика еще не собрали.

- Тебе что, не зачитывали его показания?

- Не-ет...

- Либо он их еще до болота сочинил, либо их сочинил этот следак. Тот, что Накиром представился. А тебе такой Гартамонов Анатолий Семенович знаком?

- Ну кто же про него не слышал.

- А лично не знаком?

- Ну, вы даете! Кто он, и кто я.

- Знаешь, у меня в голове изрядная лакуна. Вот дошли мы до озера, отдал я вам револьверы, а дальше не помню. Думается, кто-то трафик срубил. Расскажи мне, что далее было. По порядку. По-честному. Не ту туфту, что ты дознавателям всучил.

- Да, - согласился Лесик. - Нам надо действовать заодно. Слушайте.

Наверняка у него в квартире прослушка. И он знает об этом. Жизнь агента прозрачна. Знает, но не предупредил. Значит, опять врать будет.

Он с минуту поразмышлял, однако не нашелся, что соврать, и изложил то, что я уже слышал от Накира. Что ж, я хотя бы убедился, что Лесик с этой версией тоже знаком.

- Нас замели. На мне коп мертвый. Таскали. Заставляли письменно излагать.

- И кто допрашивал?

- Показал документы на имя Саламандра Самойлова. А другой, весёлый такой, назвался Кассандром, прикинь? Не допрос, а обсос и комедия дель арте.

- А собаку кто приручил?

- Это собака Алика. Вот из карантина выйдет, заберёт.

- Если это ваша собака, то зачем с собой её взяли? Собирались забрать в трип? Или никакого трипа не предполагалось, по крайней мере, для одного из вас?

- Ну... Наверно с собой. Вот Алик объявится, у него и спросите.

- Я давно живу. И считал до этого, что у меня не мозг, а детектор лжи. Только тот, кто живет столько же и так же натаскан на противоречиях, может меня ввести в заблуждение. Как же вам удаётся за нос меня водить?

- Ну...

- Насколько плотно сотрудничаешь с Гартамоновым? С депо? Какова истинная цель этой затеи с трипом? Если стесняешься при прослушке, давай выйдем на воздух. Хотя что толку. Чип с передатчиком наверняка у тебя где-то под кожу вшит.

- Эй-эй? Ты чего взбеленился? Разве я тебя как-то подвел? Выгородил тебя полностью. Все на себя взял. И копа, и организацию этого похода на болото.

- Ворон ворону глаз не выклюет.

Я достал шокер.

- Делаем так. Я сейчас вырубаю твою живность. Потом тебя. И увожу в безопасное место, где отправляю в такой бэд, из которого ты уже никогда не выберешься. Будешь лузером коротать вечность.

Угроза бэдом. Это серьезно.

- Животных не тронь, - сказал Лесик. - Ты их насмерть убьёшь на хрен.

Кот между тем снова вскочил на стул и ворочался, устраиваясь поудобней.

Я сделал шаг, Лесик попятился, попытался сесть - сначала на кота, потом на кактус.

- Что было после отключки? - наступал я. - Куда подевался трафик? Что за подстава за всем этим кроется? Какие дела у вас с Гартом? Кто такой Накир? Уж очень он на Алика смахивает, но явно не он, ибо тот еще в лазарете! Кто - Мункар?

- Хорошо, - сказал Лесик. Такое впечатление, словно он получил разрешение свыше. - Я тебя убил. Зачем? Было задание. От кого? Ты прав, от Гарта. Кстати, мы сейчас едем к нему, он заждался.

- Что затевает Гарт конкретно против меня? Зачем я ему нужен?

- У него и спросишь.

- Я еще подумаю, ехать ли мне к нему или на дно залечь.

- Что ж, думай. Собаку не тронь, а? И кота, - снова замолвил он за своих любимцев.

- Прежде чем к Гарту, ты поедешь со мной в одно место, где подробнее поговорим, без свидетелей, - сказал я, подступая к нему с шокером.

Я был полон решимости. В голове промелькнул план ближайших действий. Вырубить, выволочь, загрузить в такси. Но был сужден другой сюжет. Шокер, во-первых, не сработал. Тогда я с голыми руками бросился на их всех, собака бросилась на меня, мы втроем сцепились в один клубок, рвя и рыча.

- Постой-постой, вир махен дас цузаммен!

Мне удалось обернуться к двери. Из прихожей появился таксист.

- Ну что, написал прошение о пощаде? - спросил он.

- Пса вырубай! - крикнул я, увидев у него глушилку.

Но вместо того, чтоб вырубить пса, он меня вырубил.

В такси я частично очнулся. Попытался заговорить.

- Может, совсем его отрубить, чтоб не болтал? - спросил таксист.

- Да, пожалуйста, - согласился Лесик.

- Ты не сердись, - сказал водитель. - Уж такая такса в нашем такси.

И вырубил меня повторно.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ГАЛЕРЕЯ

Мертвецы недурные смесители, это, по крайности, точно.

(В. Набоков)

- Вы крадете мои сокровища! - вскричал мне навстречу Гарт. - Время мое бесценно! И хоть ныне они несметны, впредь, однако, не сметь!

Голова у меня немного гудела, приходилось долго искать слова. Найти их никак не удавалось. Тем не менее, я что-то протестующе промычал.

- Вздор! - возразил моему мычанию Гарт. - Хронокрад! Я вам на какое время назначил?

На нем был очень строгий костюм, как будто он собирался делать нежелательные визиты. Или принимать просителей¸ которым требовалось отказать.

- Извини, пришлось тебя дезактивировать, - сказал Вадим.

- Прш... прщщ..., - прошипел я. Мне понадобилось время, чтобы справиться с речью. - В послу...шании... не искушён.

- Где уж вам... - немного смягчился он. - Где уж вам к обеду поспеть, коль добирались таким окольным путем.

'Доберемся, дай срок', - сказал в моей голове Нарушитель зловеще.

- Однако все дороги ведут ко мне, - продолжал Гарт. - Во всяком случае, ваши.

Я с ним спорить не стал, тем более, что так покамест и было. Осмотрелся, стараясь не особо вертеть башкой.

Комната оказалась размером с банкетный зал. Середина ее была совершенно пуста, словно накануне освободили место для танцев. Мебель простаивала вдоль стен. На заднем плане шевелился Викторович, собирая с продолговатого стола обеденные останки. Приборы были выставлены в расчете на двух персон. Второй комплект остался нетронут. Одна из персон, к обеду не явилась: очевидно, я.

- Так что обед простыл, но вам подадут свежий, - сказал Гартамонов. - В наказание за опоздание будете обедать один. Или Викторовича посадите напротив себя.

- Меня уже в Департаменте накормили, - сказал я. - Так что благодарю.

- И у меня поел, - сказал Лесик, хотя, насколько мне помнится, там всё съестное было по стенам размазано. - Если я больше не нужен, шеф, то пусть Вадик меня домой отвезет. У меня там тоже суп стынет.

- А я так не обедал вообще, - сказал таксист, Вадик.

- Вот видите, вы и нашим сотрудникам обеденный перерыв испортили. Езжайте, ребята, обедайте, - отпустил опричников Гарт.

- Они вашими сотрудниками не представились, - сказал я. - Кстати, того, что назвался Аликом, очень хотелось бы повидать. - Петров? Павлов? У меня в голове опять всё перепуталось.

- Сделаю все возможное. И зря вы обратились к этой болтушке Ягинской. Эти маты-хари вам наплетут. Я бы и сам все рассказал чистосердечно.

- Для начала спровоцировав наезд Департамента? - спросил я.

- Если б я захотел спровоцировать, то действовал бы более простецким и эффективным образом.

- Чем объясняется тот факт, что я умер? И почему не помню конца эпизода?

Но он, казалось, не обратил на мои вопросы внимания.

- Я вас сейчас оставлю, у меня на это время другим людям назначено, - сказал он. - Я ведь служу, продвигаюсь по служебной лестнице. Сами виноваты, надо было ехать ко мне сразу после звонка, отобедали бы без обид. А сейчас мне пора. Вы можете, конечно, тоже уйти. Вы не задержаны, а мой дом - не тюрьма. Но уверен, что у вас накопились вопросы. Я догадываюсь, какие. И даже знаю ответы на них. К вашим услугам буду не ранее, чем через два часа. Обговорим, обнегодуем. А пока вас Викторович развлечет. Подаст меню. Доставит заказанное. Не пренебрегайте вином: оно у меня отменное. Советую скоротать это время в моей студии: это поможет вам адаптироваться, создаст подходящее настроение для наших бесед. Викторович, проводите гостя в студию и будьте при нем. Вы же развлекитесь пока. Полистайте мои коллажи. Всмотритесь в полотна: они не совсем бездарны. Есть забавные, от мрачных мыслей вас отвлекут. Ну да сами увидите. Думаю, мы будем друзьями.

- В другой раз, - всё еще мрачно сказал я.

- Что ж, до другого раза.

Он отбыл.

- Пройдемте, - сказал секретарь.

Возможно, что во вверенном Гартамонову ведомстве и царил идеальный порядок, но в его живописи был, безусловно, бардак. Нет, в помещении было чисто: вымыто, выметено, сор вынесен из углов, а картины располагались в соответствующих местах - по стенам и стендам. Наброски, выполненные на бумаге, разноформатными кипами лежали на просторных столах. Картоны крепились к вертикальным стойкам - так, чтоб их можно было листать.

То есть внешне все выглядело вполне пристойно - как в вернисаже. И тем не менее, впечатление беспорядка и даже разнузданности не оставляло. По крайней мере, на первых порах. Сумасшествие было в голове рисовальщика.

Словно здесь маньяк или людоед погулял, подумалось мне, пролиставшему пачку рисунков, изображавших части человеческих тел. Однако подобие этих органов человеческим было весьма приблизительным, вернее, они были намеренно искажены приданием животных или мифических или даже растительных черт. К иному лицу лепился поросячий нос, рука имела признаки кошачьей или драконьей лапы, а одну из голов украшал петушиный гребень, причем несколько вариантов этого гребня я нашел на другом листе. Несоединенные в организм, оторванные от тел, эти органы выглядели, словно детали трансформеров. Ничего забавного в этих набросках я не нашел.

- Странное хобби, - сказал я.

- Что вы имеете в виду? - спросил Викторович.

- Всю эту живопись, что же еще? Анатомический театр, если угодно.

- Это не живопись. И тем более не театр. Это комплектующие для челомутов. Хотя хобби, конечно. Но не сказать, что странное. В нашей системе дебатируется вопрос об ужесточении наказаний. Предполагается наказание безобразием сделать еще более невыносимым для субъекта. Особенно - за самовольный летальный исход или содействие оному. - Здесь он на секунду склонил голову, как бы отмечая мою причастность последней статье. - Так что все эти наработки в скором времени могут оказаться востребованы.

Я вспомнил разглагольствования таксиста Вадима о борделе с гарпиями и химерами. Неужели, пока я в лазарете был, завелось и такое?

- Такое впечатление, что я в лазарете не сорок дней, а сорок лет провел, - сказал я. - Столько всего нового. Похоже, придется проститься с профессией. Не хотел бы я иметь в качестве наказание такое туловище или лицо.

- Не отчаивайтесь. У босса есть планы на ваш счет.

У Бога, вероятно, тоже были. Да махнул на меня рукой Бог.

- А именно? - спросил я.

- Вам понравятся, - обнадежил Викторович.

- Имейте в виду оба, в живописи я не силен. Конечно, приходилось нанимать рисовальщиков, чтоб расписать декорации.

- Мне поручено вас развлекать - я развлекаю. Не более того, - сухо сказал Викторович, заподозрив, наверное, колкость в моих словах, которой не было - Я вас покину на пару минут.

Он еще раз кивнул и быстренько удалился, словно опасаясь наговорить лишнего. А я вернулся к картинкам.

У меня не было никакого сомнения в том, что все они выполнены вручную. Хотя свое место в студии занимал монитор с присущим ему железом и соответствующей графической софт-начинкой, и может быть даже такой, какой еще и на рынке-то нет.

Часть студии занимали полотна, где предметом авторского внимания были всяческие человечки, выполненные в полный рост. Изображения были, конечно, голыми, ибо целью автора было пофантазировать на тему всяких телесных уродств, а не прикрывать их одеждой. Многие из них (а некоторые и совсем) не были антропоморфны, и даже в качестве чмо выглядели экстравагантно. Девушка на курьих ножках и с рыбьей башкой, отчего казалось, что она в косынке (и к тому же циклоп). Баба Яга с хвостом в виде метлы, а метла - с фаллическим черенком, торчащим спереди в полной готовности. Или афишная тумба, анахроничная, цилиндрическая, с конической нашлепкой сверху и даже не без афиш, но что-то в ее 'фигуре' или 'афише' твердо указывало на то, что она живая и даже мыслящая. Так что слово 'чмо' или 'человечки' можно было заменить выражением 'мыслящие формы'. Причем казалось, что целью живописца было наибольшее разнообразие этих форм.

В упорстве художнику нельзя было отказать. Варианты и вариации соперничали в разнообразии. Например, задавшись целью изобразить такую необходимую деталь чморганизма, как стопа, причем чтобы в ней непременно присутствовали утиная перепончатость, петушиная шпора и пальцы человечьей ноги, чмо-дизайнер выполнил на бумаге восемнадцать набросков, так и этак тасуя эти три атрибута в различных ракурсах и пропорциях. Я тут же обнаружил эту ногу (или, может быть, лапу) у одного из персонажей, приделанную к туловищу таким образом, чтоб ею в то же время можно было пользоваться как рукой. Доносить, например, ложку до рта или протягивать для знакомств.

Пока все эти организмы оставались на холстах или картонах, выглядели они уродливо, но безобидно. Содрогало другое. Неужели это всерьез, то есть с намерением осуществить? До сих пор хвостатость или, например, трехрукость, курья нога или приапическая метла были законодательно запрещены, ибо нарушали природное чувство ориентации собственного тела в пространстве. Ведь рано или поздно срок заключения у наказуемого таким злом истекал, и человек возвращался в нормальное тело. Однако приобретенное ощущение, например, хвоста фантомно продолжало существовать и всячески мешало жить - не только выполнять движения, но и сидеть. Поэтому энтузиастам из ведомства наказаний было предписано ограничить полеты фантазий. А тут - вона какой разгул.

И куда все это девать, если, конечно, и впрямь задумали воплотить? Ну ладно, некоторые чмо, то есть функциональные формы еще можно как-то использовать. Тумба, например, могла бы украсить сквер или театральный подъезд. Яга с метлой - тематический парк. Но ведь их было множество. Даже подумалось, что дизайнер намеревается превратить всю материю, до которой сможет дотянуться его кисть, в мыслящую. Что ж, достойная цель. Материя - союзник сознания. У меня был рассказ, в нем мир, в отличие от реального, нашего, был фантастически перенаселен. Преступность зашкаливала, в местах лишения свободы находилось четверть взрослого населения. Чтобы как-то решить проблему с колониями, разгрузить пенитенциарный бюджет, заключенных стали попросту уничтожать, скопировав предварительно их сознание на четырехтетрабайтовый жесткий диск. Диск помещался в сверхпрочный контейнер размером с кирпич и с подобием USB-ввода. Чтобы миллиарды 'кирпичей' не валялись зря, из них стали строить здания - те же тюрьмы, а потом и жилые дома. Представляете, в стенах вашей комнаты, где вы спите или едите, томятся тысячи угнетенных душ. Я не люблю слишком мрачных финалов. Поэтому по окончании срока соответствующий кирпич отыскивали где-нибудь в Барнауле, личность з/к перекачивалась из него в новое тело, и бывший кирпич, то есть преступник, и закон, то есть его служители, расходились, взаимно довольные друг другом. Освободившееся пространство на диске занимал другой бедолага.

Присмотревшись тщательней, я обнаружил, что многие созданья определенно кого-то напоминали. Что были у них прототипы, реальные люди. Персонажи заслуженные, исторические. И даже ставшие символами своих эпох. Так один из символов очень явно намекал на дядюшку Джо в изображении наемного империалистического юмориста. К главе нашей некогда бывшей советской державы было приделано бабье туловище. Усы, натянутые, словно струны, стремились вперед и параллельно друг дружке - словно его за эти усы куда-то вели - евреи, масоны, империалисты или какой-то иной, находящийся за пределами полотна доппельгенгер - а вместе с ним и всю нашу родную страну с покорно поджатой Камчаткой. Это нас опускать ведут, догадался я.

Постепенно мне открывались и другие, знакомых еще с юности, лица. С фигурами, разумеется. Бедный Пушкин! У него баки так загибались, что казались крылами: вот-вот голова оторвется от туловища и взлетит. А композитор Мусоргский! Его тучное туловище было списано со снеговика, а щеки настолько обвисли, что с шеей срослись. С писателя Гоголя была бесцеремонно содрана кожа, мышцы разобраны на волокна, как в анатомическом атласе, ничем не прикрытый кишечник казался живым. Я не стал задерживаться возле этого ню. Всех персонажей было около сотни - в ассортименте и разнообразии. За каких-то четверть часа десятка два бывших кумиров я нашел и осмотрел. Угрюмый Маяковский с лицом, точно яйцо всмятку, растекшимся по холсту. Толстой, толстожопый, сиятельный. Менделеев, в химическом браке с натуральным ослом, что, вероятно, порадовало бы его зятя, Блока. Найти приют уму в таком теле, томиться в нем, быть приговоренным к высшей мере подобного остроумия... Однако я, в отличие от поэта, Дмитрию Ивановичу унижения не желал. Все это выглядело достаточно отвратительно. Словно создатель этих живописных пасквилей был на них серьезно сердит. Интересно, за что? За какие грехи сие правосудие?

Я подумал, что и автора-юмориста кто-нибудь еще пуще может посмертно окарикатурить. На всякого пародиста найдется свой пародист, еще более радикальный, чтобы предъявить не менее сердитые рисунки на потеху потомкам. Надо бы всем юмористам такое учитывать. Сатирики более прочих не терпят сатир над собой, в особенности, если сатира задириста. И зачастую насмешники оказываются еще смешней, чем 'надсмехаемые'.

Я на секунду забыл, что определенной, раз и навсегда данной формы у нашего пародиста нет. Как пародировать? И смерти нет. И с потомками напряжёнка.

Я так увлекся созерцанием этих химер, что когда Викторович подал планшет с меню, я долго рассеянно смотрел на него, не находя ожидаемых уродцев, их конечностей, ртов, глаз.

- Вина? - напомнил секретарь, когда я все же сделал заказ: ничего специально изысканного, фуршетный стол.

- На твое усмотрение, - сказал я. - Однако просьба: если хочешь меня убить этим вином, то пусть это безболезненно будет. А то знаю я вас с хозяином. Подадите во здравие, а выйдет за упокой, - сказал я, припомнив им инцидент на болоте.

- Я вам белого принесу. К рулету с креветками.

Он принес. Отхлебнув белого, прихватив с собой бутылку, бокал, я вновь вернулся к химерам. Итак: Пушкин, Мусоргский, Лев Толстой. Прочие бренды. Я задержался у дяди Джо.

- За что его так? - спросил я Викторовича, указав глазами на полотно. Назвать этот пасквиль Сталиным не поворачивался язык.

- Кого именно? Горького?

Ну конечно! Как я сразу не заметил! Этот шарж действительно совмещал сразу двух персонажей! То есть, два в одном! Словно ему в лицо плеснули другим лицом. И второе лицо - писатель Алексей Максимович Горький! Когда-то всемирно известный, а ныне всем миром забытый, и по-моему - совершенно зря. Так это не страну, это литературу ведут!

Я учился в простой советской школе, портрет Горького в классе литературы висел. Я даже как-то перефразировал его известное изречение: мол, человек - это звучит горько, в классе смеялись, а много позже я обнаружил этот перифраз у писателя Вен. Ерофеева, гениального, между прочим. Который пришел к такому же мнению о человеке независимо от меня. Может быть, это совпадение с чужой гениальностью и подвигло меня заняться писательством.

У оголенного Гоголя в то же время были черты Блока. Толстой был ко всему прочему Достоевский. Пушкин с крылышками кого-то еще с собой совмещал. Бунтовщик Пугачев и милейший Иван Тургенев. Петр Первый и еще Толстой, Алексей. Еще один крылатый персонаж, полупегас или кентавр, был мной не узнан, но находил определенное соответствие ослоподобному Менделееву.

Если Горький со Сталиным еще как-то сочетались эпохой и личным знакомством, Гоголь с Блоком склонностью к поэзии и меланхолии, то некоторые персонажи были совершенно друг другу противоположны. Например, Чехов и Троцкий, с одним пенсне на двоих. Как бы ни было все это смешно или ужасно, но автору удалось добиться убедительного сходства с тем и с другим, соединить в одном лице двух столь разных людей, две столь различные гениальности, когда сквозь черты одного субъекта проступали черты другого, и в то же время один другого не заслонял. Скорее чеховость дополняла троцкость, и наоборот.

- В чем смысл всего этого полиморфического смешения, кроме грубого надругательства над личностями, многие из которых ныне неизвестны совсем? - так или примерно так я спросил Викторовича.

- Не могу знать, - кратко ответил Викторович, но я был уверен в том, что какие-то мнения на сей счет у него все-таки были.

Имелись и более абстрактные, но не менее изощренные хитросплетения и химеры. Паук, например, и муха - то есть еда и ее едок. Лебедь, рак и щука. Ангел и червь. Ангел и черт - в особенности этот чертанг пробуждал подсознательное беспокойство. Я даже догадывался, почему. Уснешь ангелом, а проснешься чертом. Умрешь собой, а воскреснешь чмо. Подобные кафкианские превращения составляли наиболее актуальный страх современного человека, страх уже успевший проникнуть в подсознание и засесть в нем. Возможно, что намерением Гартамонова было сделать этот страх еще более острым. Цель? Добиться максимальной покорности соотечественников. Если это соображение как-то должно было подвести меня к беседе с Гартом, о чем тот прямо и заявил, то я был готов. Впрочем, вру, не был.

Гартамонов распрощался со мной на два часа, а между тем за окнами уже темнело. Да и я с этими уродцами не то что соскучился, но как-то меланхоличней стал. И поскольку Викторович ничего более развлекательного мне предложить не мог, то стал проситься домой.

- Как хотите, - сказал Викторович. - Препятствовать не буду. Только до города восемнадцать километров, а я вас не повезу. И машины не дам, не уполномочен. Можете, конечно, заказать Вадика или другое такси.

Обещание Гартамонова ответить на мои вопросы удерживало меня от поспешного бегства. Но я упрямо решил доказать, что и мое время чего-то стоит. Да и хотелось подразнить Викторовича.

- Свяжись с хозяином, - присоветовал я, - пусть уполномочит

- Не велел беспокоить по таким пустякам, - стоял на своем клеврет.

Я подошел к двери и потянул ее на себя, прежде чем сообразил, что это не та дверь, в которую мы вошли.

- Туда пока что нельзя, - подскочил Викторович, подперев ее сначала ногой, а потом и плечом.

Ну да, конечно. Та дверь должна открываться наружу.

- Да брось ты...

- Прошу прощенья, забыл запереть, - упорствовал Викторович, оттирая меня от двери. - Не надо настаивать, мне влетит, - почти умолял он, что было новым в его интонациях. - Вам позже покажут.

За этой дверью было уже темно. Однако в электрическом свете, проникшем в щель, мне удалось рассмотреть несколько неподвижных фигур: очевидно, ваяния. Статуи, бюсты, а близко к двери на подвижном штативе торчала взлохмаченная бородатая голова. Мне показалось, что борода шевельнулась на сквозняке. Я вспомнил Голову профессора Доуэля, популярный рассказ, читанный в детстве. Собственные волосы шевельнулись в ответ. Мажордом-держиморда, воспользовавшись моим замешательством, захлопнул дверь и дважды повернул ключ.

Все чудесное чудесно только на первых порах. Тоже касается и ужасного. Гартамоновские художества потеряли эффект новизны, и я уже безо всяких эмоций смотрел на развесистые полотна, украшавшие стену с запретной дверью, в которую нас не пустили. На гнусного гнома, чье сложное телосложение включало в себя черты щелкунчика и клыкастого пса. На сиамского гермафродита со слипшимися разнополыми телесами, причем бабьи одновременно представляли собой виолончель. Мужская ипостась ловко и даже форсисто наигрывала, возбуждая смычком женственную. Музицирование осуществлялось на фоне разваливающихся готических замков и заводских корпусов, символизировавших рухнувшее мироздание. На соседней картине был сад, в нем каждое дерево имело человеческие черты, и эти древолюди то ли что-то не могли поделить, то ли просто так ссорились: изломы рук да взлохмаченные ветром шевелюры крон создавали легкий агрессивный настрой.

Я вернулся к гермафродиту. Этот Гартамонов, безусловно, псих.

- Я долго думал, как эту неслиянную пару соединить, - внезапно раздался за моей спиной его голос с присущей ему скрипучей отчетливостью. - Получается, что не иначе, как передками.

Если он хотел застать меня врасплох, подкравшись сзади, то это ему не удалось. Я слышал какое-то сопение за спиной, но принял за остаточное присутствие Нарушителя.

- Полагаете, что это всё остроумно? - обернулся к нему я.

- А вам не смешно?

- Чудно. Причудливо. Своеобразно. Но я сторонник правдоподобия, - сказал я, чувствуя, что соврал, ибо сам работал в свое время в жанре фантастики.

- Искусство истины дороже, - произнес он.

- Долго ждать себя заставляете, - пробормотал я, смущенный собственной категоричностью в вопросах правдоподобия.

- На то вам и пожаловано долголетие, - сказал он.

Пока я решал, откланяться или остаться, он продолжал.

- Вижу, все еще негодуете. Я не в обиде. Нам следует друг другу понравиться. Обещаю для этого все усилия приложить.

- Поговорить по душам, по ушам проехать? - сказал я.

- Стасик! Еще вина. А то наш гость все еще хмур. Сердится самым сердечным образом.

- Чего вы на самом деле от меня хотите? И вправду кор-трип?

- Вот! Этот вопрос развернутого ответа требует. Знаете, я художник. Карандашами рисую. Маслом пишу. Компьютерной графикой не пренебрегаю. И, может быть, мне необходим этот трип в первую очередь для вдохновения. Откроете мне визу, где еще не рожденные твари живут. А то что-то у меня вдохновение поиссякло.

- Чушь, - сказал я. - Это проще делается. Горсть психотропов - и твари изо всех щелей попрут.

- От химического брака и химеры химические рождаются.

- Честно говоря, за химические я их и счел. Тогда как искусство - это алхимия, - зачем-то сказал я, хотя до сих пор подобное псевдо-глубокомыслие было мне чуждо.

- Да, не все удалось. Не знаю, что с этим гномом делать, уж больно сердит. Боюсь, измену готовит. А что касается психотропов, то тут вы хватили. Я ими не пользуюсь. Считаю, что западло. Что позволительно всякому быдлу... Не забывайте, кто я.

- Кто вы?

- Хороший вопрос. Отвечу, раз уж сам его спровоцировал. Насчет ППЖ я вас действительно в заблуждение ввел: я несколько раньше себя продлил. Я бы подробнее вам рассказал, да уже сам кое-что подзабывать стал, а летописей не веду. Я даже рад, что вы мне не поверили, иначе как верить вам? Нельзя доверять доверчивым.

- То есть вы обессмертились задолго до ППЖ?

- Не так уж задолго. Но продленка тогда еще не была повсеместной, только для избранных. Вот я себя и избрал. Тогда же и о вас попутно узнал, счастливый вы человек. Мало кто из писателей обретает бессмертие.

- Я им не очень-то дорожу, - сказал я, не обращая внимания на иронию, заключенной в его последней фразе. - Все мои умерли: родные, друзья. Зачем оно мне одному? Не могу же я их из небытия обратно на этот свет вытянуть.

- Да, действительно. Ни соратников, ни родных. Смерть близких - расплата нам за долгую жизнь. Если б мы умерли раньше - стали б расплатой им. Однако что мы знаем о смерти? Только то, что умирают другие. О том, смертен ли я, мне ничего неизвестно. Может, ваш мир устроен таким образом, что вы в нем никогда не умрете. И все ваши попытки из него уйти ни к чему не приведут. По крайней мере, до тех пор, пока Ему, - он задрал подбородок и закатил глаза, - не надоест с вами возиться. Может по этой причине вас и выбрали в ту шарашку. Да! Вас ухватили как автора сюжета о том варианте бессмертия, который и воплотил Силзавод. Руководствуясь, возможно, вашей идеей. Там не было ваших поклонников? А может и более того: этот ваш мир вами и держится. И с вашей смертью тоже умрет. Совершит этакий аутокалипсис.

Вместе со мной рухнет и мир? Из-за долбаного негодяя, из-за меня?

- Так что в случае, если я умру и никогда не воскресну, не огорчайтесь. В моем мире, параллельном вашему, вполне возможно, что умерли вы. Ладно, это реплика в сторону, - продолжал интересный мой собеседник. - Вернемся к насущному. Вы не задавали себе вопрос, почему изо всех каюров именно вы столь удачливы? Почему вас ни разу по-настоящему не упекли, не деформировали, тогда как деятельность прочих каюров пресекалась?

- Я удачами и участью коллег не очень интересовался. В профсоюзе не состоял, в семинарах по обмену опытом не участвовал.

- Вы, мой дорогой каюр, лицо в некоторой степени неприкосновенное. Есть негласное указание в вашу деятельность не вмешиваться. По крайней, до тех пор, пока она не примет угрожающий для демографии характер. Пока что было терпимо.

И власть имущим, и отребью мы одинаково нужны. Должен кто-то и нобилитет обслуживать. Я всегда считал, что щадят меня только поэтому.

- Изо всех каюров вы самый известный. Легендарный почти, - продолжал он. - И уж кем, казалось бы, как не вами система должна бы в первую очередь озаботиться?

Я это вполне понимал. И никак свою деятельность не афишировал. На что мне этакая легендарность? Я предпочел бы остаться незамеченным и неизвестным, а все контакты через Джуса осуществлять. Кстати, где он?

- Так знайте, это я вас все время отмазывал, - сказал Гартамонов. - Используя сегмент системы которым руковожу. Каюрство не должно быть массовым, в этом я убежденный демографист. Но и пренебрегать исследованием проблемы преступно. Если бы средневековые медики не крали трупы, чтобы поупражняться на них, далеко бы ушла медицина? Кому-то должно быть позволено красть.

- Вы что, следили за мной? - возмутился я вместо благодарности к благодетелю. - Отслеживали передвижения? Действия? Мысли? И с каких пор?

- Не постоянно, - сказал Гарт. - Лишь время от времени. Так, чтоб вы совсем не пропали. Руководствуясь, конечно, благом всего человечества. Демографии ради. Кстати, прослушки нет, иначе и я бы с вами не разговаривал так откровенно и остроумно.

Он и в прошлую нашу встречу об этом предупреждал. Что невольно заставляет предполагать совершенно обратное. Сидит где-нибудь за стеной верный Вадим и прислушивается, кое-что записывая стенографически.

- На что только не пойдешь ради такого блага, - сказал я. - Демографии ради можно все базы стереть.

- Иные нужно стирать безо всякого сожаления. Маньяков неисправимых, которые с возрастом становятся только изощренней в злодействах своих. Аутистов, дебилов, лузеров. Склонных к насилию, жестокости, злодействам, просто глупых и неспособных совсем ни к чему. Субъектов с необратимыми погрешностями, накапливающимися по мере миграции из тела в тело. Монахов неисправимых и убежденных лазарей - впрочем, эти сами уйдут. Надо работать над качеством человека. И наконец, наказание смертью нужно вернуть в законодательство, коль уж пожизненное заключение нынче обратилось в синоним заключения бесконечного. Как меру пока исключительную, а там видно будет. Я как главный в пенитенциарной области это вам с полной ответственностью заявляю.

- Но...

- И чтоб боялись, - разошелся он. - Без страха смерти человеку тоже нельзя. Без этого страха он превращается в ленивое апатичное существо. Необходимо встряхнуть биологически слабеющее человечество, изнуренное сексом, неспособное на репродукцию. И этой встряской будет смерть. Пусть страх смерти существует хотя бы в потенции. Пусть всякий знает, что у правительства достанет воли смертное наказание применить. Все в наших руках.

- Что нам стоит рай построить. Нарисуем - будет смерть...

Мне показалось, что Гарт на долю секунды смешался. Словно эта невинная реплика его озадачила. Виду, конечно, он не подал, но в глазах чиновника пенетрационного ведомства вспыхнула и погасла злая искра.

- В исключительных, повторяю, случаях. Смерть перестала быть чем-то чтимым и непостижимым. Убить стало очень легко. Зная, что убиваешь не насмерть. Так ведь, каюр? А умереть и того проще и слаще. Надо эту практику прекращать. И вместо нее вводить новую: убивать реально, раз и навсегда. И уж во всяком случае, жить принудительно никого заставлять не будем. Тело есть дар природы. Возвратить природе ее дар есть право всякого.

- А как предполагаете наладить воспроизводство населения? Народ практически прекратил размножение. Уже слово народ не применимо к нам, ибо не нарождаемся. Репродуктивные функции практически прекращены. Даже без ваших смертных мер это грозит исчезновением человечества. Пусть по дюжине в год казнить будете. Это как испарение черной дыры. Вроде незаметное, но приводящее к полному исчезновению.

- Да, воспроизводство будем налаживать.

- Появились успехи? В пробирках зашевелилась жизнь? В клонированных телах обнаружили начатки разума?

- Увы, не зашевелилась и не нашли.

- Удалось, наконец, развести двойников?

- И это пока что в прожекции. Без надежды на положительный результат в обозримом будущем.

- Так как все же налаживать будете?

Он помолчал, прошелся туда-сюда, заложив руки за спину, и остановился передо мной, взглянув, как мне показалось, строго.

- Даже странно, что вы не догадываетесь, - сказал он.

Я добросовестно попытался. Он намекал, что его картины как-то могут способствовать пониманию. Однако, что в них такого способствующего, в этих уродах, кроме их уродств?

- А должен? - спросил я.

- Если уж вас мои художества не надоумили, то в собственном творчестве покопайтесь. У вас столько сюжетов про эксперименты с внутренними мирами. Вы прямо фантомат идей.

'Натворят, а потом не помнют', - сказал вдруг в моей голове Нарушитель.

Что вы оба хотите от памяти 120-летнего? Башка - словно Авгиева конюшня. Надо бы её почистить, выбросить из нее лишнее. А еще возможные искажения и потери при трафике накладываются, плюс качество запечатлевающей аппаратуры. Аналогичные проблемы (потери, качество) при внедрении в свеженькие мозги, да и сами мозги - с возможными мини-дефектами. В сумме имеем то, что имеем. Накапливаемые погрешности, как справедливо только что заметил Гарт.

- Саша плюс Маша... Ну? - напомнил он.

Ну да, конечно же, как же! Романтическая история. Там двое влюбленных от полноты чувств решают поселиться в компьютере. Единым, так сказать, файлом, суммировав его и ее сознания в одно, общее. Учитывая время написания - 1980-й, рассказ выглядел достаточно перспективно. Тогда еще компьютеры, особенно у нас, были в диковинку. Идея прокатила, рассказ даже был отмечен какой-то студенческой премией.

Однако более ста лет миновало. Неудивительно, что забыл. Для обозначения новой компьютерной сущности, полученной от слияния двух умов, я употребил какое-то английское словечко. Бленд? Микс? Может быть, фьюжн?

- Микс, - сказал Гарт. - Оставим его, пока не набредем на более подходящий термин. Ну? Вот представьте, что есть личность А и есть личность Б. А нам надо АБ получить? Что нужно для этого?

- Мы их женим! Марьяж! Или нет, суммируем!

- Вот именно.

Создание новой личности путем интеграции двух личностей! То есть берем болванку и внедряем в нее от А и от Б. В принципе, налицо аналогия с половым размножением, отчего термин 'марьяж' оказался уместен вполне. Только здесь разнополость не имеет значения, ибо размножаемся ментально.

То есть, как не имеет? Получится некий внутренний гармафродит с памятью как о мужских, так и о женских вожделениях и оргазмах. А впрочем, может кому-то и понравится стать им. Древние считали такое существо совершенным. Или завершенным, во всяком случае. В 'Саше и Маше' заморачиваться подобной проблемой мне и в голову не пришло. Мне тут же пришел на ум гартамоновский гермафродит и прочие персонажи (в частности, Толстоевский) с двойной подоплекой. Вот что он имел в виду, когда намекал.

Болванкой может быть база или пустые мозги в новых боках. Полученный в результате субъект наследует от обоих ментальностей, меняя фанк.

- И получилось? - едва не возликовал я.

Гартамонову подошло бы чмо Фаустофеля: этот инженер душ, тел почти соблазнил меня.

- Нет, - тут же разочаровал меня он.

- Жаль. Однако можно подробнее?

- А чего тут подробничать? Мы вводили в один носитель информацию с двух баз. Ничего, кроме шизофрении, не вышло. В этих мозгах либо существовали обе личности параллельно, с обоими исходными фанками. То есть получался этакий конгломерат: типа Маркс-Энгельс, Ильф-Петров или Летка-Енка какая-нибудь. Хотя допускаю, что и такой сиамский симбиоз - явление по-своему интересное и может кого-то заинтересовать. Либо же один фанк ассимилировал другой без малейшего собственного изменения. И мы опять упирались в доппель-про. Механическое смешивание невозможно. Симбиотики нежизнеспособны. Нужно так сказать химическое супружество. Алхимический брак, как говорили средневековые естествоиспытатели. А браки свершаются на небесах. В нашем случае - там. То есть, говоря официальным языком - в умирающих мозгах. В ваших терминах - в пространстве потустороннего.

- И какие будут брачные предложения?

- Ну, во-первых, надо туда отправиться.

- Без проблем. В этом рука набита.

- Ну а там - выполнить микс. То предсмертное, что происходит в субъекте А, должно смешаться с предсмертным субъекта Б. Понимаю, звучит несколько дико.

- Ничего, продолжайте.

- Субъект А, получив соответствующий настрой - посредством, например, перфа - находит там субъекта Б и идет на сближение. Либо вливается в Б, либо его в себя вбирает. Надо иметь в виду: А не то что захватывает Б, а скорее проникается его сущностью, копирует, что ли, ничего от него не отнимая. И не убавляя от себя. И та и другая сущность остаются сами собой. Плюс получаем новую ментальную сущность с новой волной, или там фанком - микс (А + Б). Два родителя и дитя! А?

- И у вас, конечно, для этого микса подготовлена база. Но как его оттуда извлечь? Как выманить и запечатлеть? Как спровоцировать заставить его эмитировать трафик?

- Зачем заставлять? Вас ведь же никто не заставляет. Уж коли есть сущность, она не может не эмитировать.

- Но что там, в потусторонней реальности, является носителем, или скорее держателем, этого микса? Какие мозги?

- Весь процесс можно интерпретировать как приведение А и Б в запутанное состояние с последующей редукцией (декогеренцией) в состояние классическое. Некая квантовая система на основе одного или сразу обоих субъектов, возможно, и будет носителем свежеиспеченного суммарного субъекта АБ. Да впрочем, неважно, что послужит реактором для синтеза. Для наших целей нужен только чип-передатчик, чип-усилитель, всё равно, А или Б. Нам важно, чтобы смешанные, смикшированные, объединенные сознания выдавали трафик нового фанка. И чтобы этот трафик могла распознать и запечатлеть база АБ. Собственно, микс - интерференция двух когерентных эмиссий, содержащий суммарную информацию от обеих источников. Вероятно, не полную. Но достаточную для образования новой личности.

- Не полную?

- Этого я не могу знать. Насколько полно субъект АБ вберет в себя от обоих 'родителей', может установить только кропотливейшая экспертиза. Посудите: смешивание должно происходить мгновенно. За короткое время жизни в потустороннем А и Б должны успеть не только мгновенно смешаться, но и быть переданными и запечатленными в базе. То есть база должна сделать моментальный слепок конфигурации микса, а не как в текущем приеме трафика - по мере его поступления. Вероятней всего, значительные части личностей А и Б будут потеряны. Но и того, что останется будет достаточно для рождения и развития новой личности в самостоятельный, исполненный планов субъект.

- Дело чертовски теоретическое. В сущности, виза - это последние предсмертные построения в мозгу. Как могут выстроиться в умирающем мозгу связи с посторонней, и тоже умирающей, личностью?

- Может, следует все-таки допустить, что потустороннее - есть. И сознания там могут объединяться в какие угодно конфигурации. Только успевай вызволять их оттуда да подставлять бока. Не исключено, что любое сознание есть микширование различных свойств различных сознаний. Может быть, умирая, мы разбираемы, растаскиваемы по другим сознаниям, носителям. Как тело, умерев, распадается на элементы и растаскивается червями и птицами, корнями деревьев¸ свойствами почв. Для того, чтоб послужить элементами конструкций для новых тел. Так и в ментальном плане. А что? Разве вы не чувствуете своего дальнего родства с Пушкиным? Может некая его частичка досталась вам? И может быть, микромикс при каждой ходке туда происходит. Вечно мы что-то цепляем там, возвращаясь оттуда, прихватываем частички чужих сущностей. Отчего лазарет и называют иногда карантином...

'Не меня ли имеет в виду?' - сказал Нарушитель.

Они там, в пенитенциарных, не теряют времени зря. Вот и Мункар не далее, как сегодня утром, об этом.

- Генетическое конструирование тел мы освоили. Полагаю, что микс - тоже своего рода конструирование, аналогичное генетическому, - продолжал Гарт.

- Новое - хорошо убитое старое, - сказал я.

- Вместо ген и хромосом - некие ментальные 'клетки', элементы, частицы, наборы качеств и свойств, ингредиенты будущей личности. Можно посредством их задать программу выращивания того разума, который наиболее актуален в настоящее время.

Или угоден правительству, додумал я. Несмотря на иронию, я был заинтересован. Немного удручало то обстоятельство, что этого мизантропа к идее миксов подтолкнула идея вернуть смерть. То есть смерть в этом случая оказалась причиной рождения. До сих пор было наоборот.

- Думаете, это будет работать? - спросил я.

- Уже работает. Идею, как знаете, я позаимствовал и развил. Теорию на Викторовиче обкатал. А на вас, извините, сюжет, - сухо сказал он, отвернувшись. - Микс уже существует, и скроен он наполовину из вас.

Вероятно, подсознательно я к подобному заявлению уже был готов. Да и сознательно (хоть и невольно) несколько раз в процессе беседы примерял на себя роль ментальной химеры, как мы в иных случаях примеряем на себя ту или иную идею, прежде чем утвердить ее в своей голове. Я и сейчас попытался вообразить, каково существовать этому Накиру с житейским опытом другого лица. С моим, то есть, опытом. Со всеми моими интимностями и секретами. Черт бы его побрал.

- Честно говоря, какой-нибудь пакости, вроде этой, я от вас ожидал.

- Но с уверенностью не знали? А то я, видя вашу сдержанность, даже подумал, что утечка произошла. Надеюсь, вы понимаете, что это пока что секретно? Не надо преждевременно будоражить умы, возбуждая эту возможность. Да и как изложить это миру? Люди ученые могут за невежду принять. Информационное размножение? Кто он, скажут, такой? Даже если я им вас и его продемонстрирую - вот, он, мол, тут как тут, джаст мэррид - все равно, поди докажи, что вы не подстава. Так что надеюсь на вашу скромность и неразглашение. Иначе всем нам полный каюк. Поминай как звали и звание.

- Кстати, что со званием?

- Генерал-полковник... Присвоили только на днях. Вы мне действительно нужны как специалист в целом ряде вопросов. Значит...

- Постойте, дай угадаю. Значит, родителем номер два Алик был...

- Павлов, - поправил Гарт. - Ваш теперь побратим.

- А химера - Накир. Или, скорее, метис. Хотя и химер, думаю, можно кроить.

- Что еще за Накир?

- Так его мне представили.

- Его пока еще никак не зовут, насколько я знаю. Да, надо ему гражданские документы выправить. Не возражаете, если он вашу фамилию возьмет?

- Возражаю, - сказал я, хотя фамилия, что носил, была не моя. - А что с Аликом?

- Он в лазарете. Не в вашем, в другом. Что-то у него не заладилось с организмом, цефалические рефлексы не все. Стали делать искусственную вентиляцию - вылезла мозговая грыжа с кровоизлиянием в средний мозг. Тело пришлось убить, а ремонтно-воспитательные работы начать по новой. Повторное слияние духа с плотью успешно прошло. С ним сейчас все хорошо. Кланяется.

- И почему именно я?

- Вы ж легче легкого, а мы тяжелы на подъем. Да и кому, как не вам: первородство обязывает. Вы были первым в ППЖ, и в миксах будете первым. Хотя не скрою: вы мне в первую очередь как каюр нужны.

- Что ж вы со мной - втемную?

- А что мне было делать? Подойти и попросить вежливо: одолжите нам вашу жизнь?

- Значит, это Лесик нас обоих прикончил?

- Петров, - уточнил Гарт. - Выступил в качестве догонщика. Без вашего, стало быть, согласия. Но вы бы не согласились, так ведь?

- А трафик заблокировали почему? Все равно ведь собирались меня посвятить.

- Ну, вы могли бы нервничать на первых порах. Я вас решил сначала удостоверить. С Накиром пресловутым свести. Понаблюдать. Нет, трафик не рубили, просто отключили одну из баз, с которой вас потом восстанавливали.

Таким образом, одна из моих догадок оказалась верной.

Сейчас, когда я воплощен, все копии моих баз выстроены в соответствии с моей текущей конфигурацией. Так что и на них утерянного эпизода с болотом нет, пропал безвозвратно.

- Припоминаю сюжет - ваш, не отпирайтесь - об инопланетных растениях, что вдыхали отходы дыхания других существ, а выдыхали амброзию, вещество, обеспечивающее бессмертие. Благословенны растения, благословенна планета с ее жителями под сенью их!

Да, я что-то и писал насчет этого, но не столь выспренне.

- Человечеству пришлось потужиться над программой продления жизни, под страхом смерти смерть поправ. ППЖ - великий, эпохальный макросдвиг в истории цивилизации. Однако это не отменило проблемы выживания человечества. Эволюция посредством смены поколений, похоже, себя изжила. А вместе с тем и накопление негативного генетического груза прекращено, который взваливали на нас тсячелетиями: болезни, мутации, депрессии, прочие сдвиги. Неумирание - один из способов поддержания демографии на критическом уровне. Нам предлагают покончить с бренным существованием, отказаться от белковых носителей, превратиться в электронный субъект. Можно, видимо, базу активировать таким образом, чтобы она стала размышлять, бояться, получать сенсорные удовольствия. Но увольте. Существовать в таком качестве даже неприлично как-то. И вот - микширование. Это же второй макросдвиг! Новая демографическая революция! Глупо надеяться, что генфени нарожают народу нам. Эти вырожденцы ни на что не способны. Генетическая программа человечества исчерпала себя. Генные модели разные, но дают одинаковый результат. Воли к жизни в них нет, куражу! Поэтому волевые прививки нужны - оттуда. И как это сообразуется с творчеством - художник, например, воплощается в своём искусстве, передаёт посредством его часть себя другим. Микширование - то же, только буквальней. Мы с вами передок демографии, извините за каламбур. Может быть, это Божие провидение? Может быть, таковы планы Космоса относительно нас? Достижения жизни на этом не прекращаются не останавливаются. В скобках замечу, что есть предпосылки для третьего сдвига, но об этом рано пока еще говорить. Конечно, на этом пути много трудностей. Но и радости есть. Могут любовники соединиться - как Саша и Маша, сделать обоих одним огнем, а? Или черти волосатые с пернатыми ангелами. Какой космический коитус! Или сотрудники, как ваши коллеги братья Стругацкие. В едином теле - единый дух. Пусть марьяж фантастику производит, а эти занимаются порознь чем-то другим. Можете собственных миксов настряпать сколько угодно. Хорошего человека должно быть много. Можете сразу с двумя слиться, будете един в трех лицах, или триедин в одном. Можно микс с сознанием животного осуществить, и тогда узнаем, правду ли говорят, что лиса хитрожопая, а заяц трус. Все это надо осуществлять и немедленно. Хотя мы и вечны, но столетия на размышление у нас нет. Как бы не сорвали лавры раньше нас. Вдруг кто-то другой допрёт и посмеет. Какой-нибудь Господь Иванович Колобков или еще кто.

Я почувствовал, что мы вплотную подошли к истинной цели нашего перфа.

- Да, - сказал Гартамонов. - Цель - конечно же, микс. Наконец, когда вы посвящены, я могу это вам объявить без околичностей.

- У нас всё по-взрослому? - спросил я. - Не хотелось бы, чтоб вы продолжали держать меня возле себя в дураках.

- Дать вам честное слово? Могу. Хотя вы и сами должны понимать, что мне далеко не все равно, с кем спариться. Все осознанно и серьезно. Вряд ли найдется во всем человечестве более продвинутый проводник, чем вы.

Я бы мог назвать ему не менее продвинутого - Джякуса, да тот отошел от дел. Хотя может быть еще и назову. И призову - режиссер-постановщик, все-таки. Правда, в балете. Я понял, что соглашусь на предложение Гартамонова - из одного только любопытства.

- Да и вы, вооруженный дружбой со мной, можете достичь большего. Особенно в свете того, что я вам изложил, - продолжал он.

- Да, а где мой директор? - спросил я. - Импрессарио, помощник, догонщик, сорежиссер? На звонки не отзывается, и сам не выходит на связь.

- Может быть, ему просто захотелось побыть одному? - предположил Гарт.

- Я без него, как без рук. Верните мне его. Иначе сеанс не состоится.

- Мы его у вас не похищали. Но, конечно, найдем и, конечно, уговорим его вернуться к вам. - Он остановился перед одной из своих картин: девушкой на курьих ножках. - Эти часы не честны со мной, крадут по минуте от часу.

Тут я впервые обратил внимание, что картина представляет собой закамуфлированный циферблат. Часы показывали 19:44. Я машинально взглянул на свои: семь пятьдесят две. То есть подводили их восемь часов назад. Где я был, что я делал в полдень?

Гарт, вероятно, давал понять, что разговор окончен. Мы одновременно развернулись и направились к двери.

- Или может быть, станете жить здесь? - спросил он, когда мы переместились в зал, который тогда еще показался мне танцевальным. - Нет? Вадим, подкатывай свою потаксушку, - сказал он в телефонную трубку. - Довезешь нашего теперь уже друга до его отеля. По счетчику я заплачу, - пошутил, вероятно, он.

- Кстати... Что у вас в запертом зале? - спросил я.

- Обязательно покажу в свое время. Вот закрепим контракт. Много любопытного вам предстоит узнать, друг мой.

Он сдал меня с рук на руки Вадиму. Странно, но на таксиста я зла не держал.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ЗАМОК

Быть чем-то одним неизбежно означает не быть всем другим, и смутное ощущение этой истины навело людей на мысль о том, что не быть - это больше, чем быть чем-то, что в известном смысле это означает быть всем.

(Борхес)

Я, как и всякий пытливый мой современник, иногда спохватывался и задавался вопросом: да жив ли тот первоначальный субъект во мне? Может быть, сокровенная герметическая цепочка оборвана, моя нынешняя индивидуальность сфальсифицирована, и новый, всё возрождающийся я (или тот, кто выдает себя за меня) - это всегда другое лицо? Время течёт себе и течёт, и никому из нас не суждено войти в него дважды?

Так кто я, Грим Восемнадцатый? Насколько идентичен Гриму Первому, написавшему ряд новелл и романов? Тому, что был умерщвлен вивисекторами в Кукурузных Полянах?

Человек меняется со скоростью поглощаемой им информации. Между Восемнадцатым и Первым минуло полвека. Вот на всю эту информацию мы и различны. Ну а внутренние ощущения? Что объединяет нас, Восемнадцатого, кому шарашка лишь эпизод, и Первого - для которого этим эпизодом существование и закончилось?

После каждой реинсталляции мне казалось: пролонгация состоялась, самоидентификация налицо. Я не вел дневников, но время от времени фиксировал события своей жизни на различных носителях: прятал в своем ящике, отдавал на хранение надежным серверам. Еще будучи пленником Силзавода, я оставлял биографические метки в своих рассказах, которые и сами по себе такими метками для меня являлись. Я тайком от своих терапевтов сверял их с теми, что оставались во мне, и различий не находил. Тщательная интроспекция не выявляла значительных дефицитов, провалов и искажений. Помню все предыдущее и предшествующее.

Терапевты в свою очередь рядом тестирований каждый раз подтверждали сохранение идентичности. Мол, моя предсмертная конфигурация соответствует вновь обретенной. А равно и внутренний мир.

Но самый верный критерий, утверждали они - моя личная волновая функция, присущий мне с рождения фанк. Раз фанк по воплощении тот же, значит и преемственность моей личности налицо. Это настолько общеизвестно, что даже обсуждению не подлежит. Хотя я бы все-таки пообсуждал. Но может быть, позже.

Однако более всего этого меня убеждало другое.

Одна судьба не выпадает дважды. Разным людям, я имею в виду. Безличная шопенгауэровская воля, проявляясь во мне, приобретает именно мой характер. И как бы я ни пытался сойти с предназначенного пути, всё равно возвращаюсь в русло судьбы. Проецируя события и чаяния моего первого прошлого на ось времени, в конце которой сейчас нахожусь, я вижу себя тем, кем, смутно догадывался, буду, несмотря на все преграды людей и обстоятельств, да и личный скепсис тоже.

Например, в силу склонности к сочинительству всяческой небывальщины я в своё время фантастом стал. Причем, к некоторому моему изумлению кое-какие прогнозы стали реальностью, а главное, я стал частью, можно даже сказать, персонажем - и не из последних - собственного вымысла. В то же время профессия писателя мне казалась не вполне мужественной, и судьба, пусть и не в первой жизни, но подбросила мне возможность проявить себя в ином качестве. Я поступил в спасатели - подразделение, подчиненное министерству по чрезвычайным ситуациям и позднее реорганизованное в демографический департамент. Точнее, в приданный ей антитеррористический отдел. И не моя вина в том, что особой храбрости бойцам с террором теперь не требуется: дальше смерти не убьют, а смерть - явление временное. Как с ней ни заигрывай, ни флиртуй - всю жизнь будешь живой. Однако меня, как всё живое и мыслящее, всегда тревожило: что - там? И вот обстоятельства в лице Джуса и Джякуса обернулись так, что я овладел наиболее соответствующей этому интересу профессией. Хотя ныне в силу некоторых причин параллельно вернулся к первой.

Таким образом, кроме общей памяти, конфигурации и фанка существует и четвертое доказательство: направленье судьбы. И оно мне кажется наиболее убедительным.

Я неоднократно подлавливал судьбу на том, что тот или иной мой сюжетный ход, персонаж или ситуация воплощались в жизни, причем негативное - чаще. Или как лайт-вариант этого - придуманную мной тему или эпизод, который я не успел или поленился оформить вербально, я находил готовым у позднейшего автора, причем возможность заимствования была исключена.

То есть, не только я брал у жизни, но и она у меня.

Например, сумасшествие одного из моих персонажей обернулась сходной проблемой у одного из моих друзей. А заигрывания с суицидом другого персонажа - в реальные самоубийства. Со мной стало опасно дело иметь, и я приучил себя к одиночеству. И перестал писать о смертях, начал - о воскресениях.

Идеи обитают на небесах. Но стремятся - через нас посредством нас - к воплощению.

В лазарете наряду с прочими мозговыми разминками нам рекомендовали почаще предаваться воспоминаниям. Желательно перед сном, что я послушно осуществлял. Благо припасы памяти позволяли. Побродить по прошлому погулять. Лишний раз убедиться, что мне есть куда вернуться.

Вот и сейчас: сон не шел. Это была моя первая ночь на воле после сорокадневного карантина. Надо было чем-то занять бодрствующий разум. Ну-к, подайте карету прошлого.

На этот раз мои мысли обратились к порубежной эпохе. Это время, знаменательное для цивилизации, значимо и для меня. И, пожалуй, более, чем для кого бы то ни было. Оно для меня всегда актуально. Счастье - на время. Время - на ветер. Кукурузные Поляны - навсегда.

Эти Поляны первоначально существовали как небольшое сельцо в сотню дворов с повсеместным в то время артельным укладом. Жители культивировали кукурузу, нетрадиционный для этих довольно высоких широт продукт. Каким-то образом колхозному председателю удавалось отстаивать свою самостоятельность пред сельхозотделом обкома и на этом кукурузном поприще процветать. А когда при Никите Хрущеве посевы царицы полей стали навязывать повсеместно, колхоз странным образом оказался убыточным - возможно из-за нежелания председателя следовать именно генеральной линии. Вместо этого он затеял небольшой кирпичный завод. И опять предприятие процветало более тридцати лет.

Однако в период перестрелки - в смысле переведения экономических стрелок страны под откос, да и в прямом смысле тоже - уже при другом председателе обанкротился и завод. Площади сдали в аренду - под склады для всяческого сомнительного товара, под ангары для контрабандных и ворованных автомашин, под цеха контрафактной продукции. Дети, а скорее внуки кукурузы недолго мыкались не у дел. Мирные жители обратились в мерзких вояк, обзавелись волынами и соответствующим менталитетом, обложили дельцов данью и опять - недолго, но процветали.

Потом и такого сорта предприимчивости пришел конец. Теперь уже не только промышленность, но и жилая часть села пришла в запустение. Жители - те, что остались живы и не схватили срок - пустились в бега. Власти долго не знали, что с этой пустующей территорией делать. И тут - вивисекторы подвернулись. Землю и строения на ней отдали им в пользование.

Поселок по периметру обнесли рядами колючки - чтобы с воли никто не проник - вооружили охрану, поставили КПП. Опустевшие хижины поселян заняли приезжие люди. Бетонный забор вокруг завода подремонтировали. Эта зона внутри зоны имела особо строгий режим. Территория стала числиться по пенитенциарному ведомству как шарашка 'Матренин Двор'. Для ведомств попроще и для рядовых граждан осталось привычное - Силикатный Завод.

И пока Силиконовая Долина и иже с нею бились над силиконовым разумом, Силикатный Завод пошел своим путем. Я отдаю должное фантазии вивисекторов. Однако должен заметить, что мои вариации на эту тему были опубликованы на много лет раньше. Там и проблема двойников нашла свое отражение, о которой они не спохватились, пока не умертвили, наверное, рать бомжей, добиваясь единства естества и сознания. В то время, промежуточные носители - базы - находились еще в разработке. Перегрузка личности производилась, что называется, из мозга в мозг. Это не сигареты прикуривать одну от другой. Выстроить конфигурацию мозга, идентичную пространственной конфигурации мозга клиента, или, если угодно, донора, создав соответствующие нейронные связи - на это уходило несколько дней. К тому же возникла проблема - то, что позже обозначили как доппель-про. Поначалу ее интерпретировали как несовместимость - аналогично тому, как организм отторгает трансплантированный орган. Возникали споры: тело отторгает личность или наоборот? Кто, если разобраться, реципиент? И что является аналогом иммунной системы? К единому мнению они не пришли. Позже оба оказались ошибочными.

Учреждение это было довольно таки разгильдяйское. Оборудование заржавелое, репликаторы от пинка заводятся. Кое-кто из персонала бывал пьян или влюблен, что для славянина зачастую одно и то же.

Сколько подопытных через их руки прошло? И только ль мужчины? Наверное, были средь нас и Терешковы, если счесть за Гагарина, в крайнем случае, за Титова - меня. Вот свезло, так свезло. А ведь были и стрелки с белками, как ни цинично это звучит.

Хочется верить, что вивисекторы моих сайенс-фикшн не читали. И что я никаким боком к их пособникам не принадлежу. И даже косвенно не виновен в гибели этих несчастных. Тем не менее, я впервые тогда обратил внимание на то, что жизнь двинулась в предугаданном мной направлении. Хоть и независимо от меня.

К тому времени, как я в их лапы попал, систему перезагрузки кое-как, но отладили. Я впервые был не в своем мозгу. Ощущения от этой первой моей инсталляции и поныне при мне. Синапсы, вспухшие, словно груши. Нейроны, деформированные электричеством. Миелиновые оболочки, съеденные перекислой средой. Я вряд ли выделял себя из окружающего мира.

Организмы тоже были далеки от нынешнего совершенства. Не знаю, что использовалось в качестве акселератора роста, но тела состаривались едва ль не быстрее, чем вырастали.

Жил я недолго. Сколько - мне не сказали. Может, вовсе не жил.

Прежде чем мое вновь приобретенное, но стремительно дряхлеющее тело перестало существовать, меня опять перегрузили.

В этот раз от мира и от себя остались более осмысленные впечатления. Хотя тоже далекие от нормальных. Тускло, расплывчато, неконкретно. Как плохая копия хорошего фильма с открытым концом. Но с надлежащей надеждой на будущее.

Я всегда был убежден, что человек достигнет бессмертия. Иначе зачем ему разум дан? И вот - достиг, и даже при моей жизни.

В связи с этим возникает новый вопрос. А как же теперь загробная жизнь? Будем мы в ней участвовать? Или вечно скитаться, как Агасфер, по эту сторону бытия? - Надо двигаться дальше. Богом стать. Давай, берись за это дело, грант гарантирую, говорил Гартамонов, почему-то грассируя.

Впрочем, в последний абзац уже сунуло нос сновидение.

Мы живем, прожигая за жизнью жизнь, а успевшие нет. Это несправедливо. Впрочем, слово успевшие не всякий поймет. Монахи так называют усопших - тех, что умерли, что успели до рубежа.

Вот и сон в руку: богами стать... Боже, химер храни.

Утром мелькнула мысль: а может вселенных столько, сколько в ней обитает душ? И одна из них предназначена для меня, для моей полной реализации, тогда как во всех прочих вселенных, например, в твоей - я всего лишь пешка, сопутствующее существо?

Или вот у этого коридорного, у администратора за стойкой, у того вон прохожего (похожего на чмо) в его мире главная роль ему предназначена, а в этом моем мире он всего лишь статист.

Не только я, но и значительная часть человечества идет по пути, придуманному мной. Это еще раз убеждает меня в том, что я - есть, и этот мир - мой.

Я еще раз убедился, что я - это я, вот и мания величия та же. Бог, если Он есть, несомненно исповедует солипсизм.

Возвратившись в отель, я наткнулся в вестибюле на Джуса. Штука в том в том, что я его сразу узнал. Визуально, безо всякого идентификатора. Этот самый что ни на есть Джус выглядел помолодевшим лет на тридцать. Таким, каким я его по первой встрече запомнил. Вот только помят немного. Как будто только что из какой-то передряги выбрался

- Что с твоей внешностью? - спросил, подойдя, я.

Он на секунду задержал ответ. Но узнав, сказал:

- Ничего. - И отвел глаза.

- Вижу, что ничего. Хотя, когда я видел это тело в последний раз, оно было изрядно дыряво.

- Не это. А и-ден-тичное этому, - раздельно произнес он.

- Я же лично устроил тебе кончину. - Я придвинул соседнее кресло поближе. - Ну, что?

- Черт бы его побрал, - сказал Джус. Не иначе, как памятуя незабвенного Джякуса.

- Как он? - спросил я. - Всё пляшет и попрошайничает?

- Ставит балет. Хованщину.

- Насколько я знаю, Хованщина - опера.

- А у него - балэт.

Иногда у Джуса прорывался чудный восточный выговор. Что ж, бытие в таком теле определяет сознание.

- Панымаишь... - Тут он спохватился, что не с женщинами флиртует, и оставил акцент. - Понимаешь, он эскиз подменил. Подделал, можно сказать, моё завещание.

Бывает и так, что тело, любовно спроектированное из приятных черт, по возвращении кажется отвратительным. Последствия сдвига не всегда предсказуемы. А последействия таковы: либо свыкнуться, либо свихнуться. Либо поспешить избавиться от него. Джусу тем более не позавидуешь. Третий раз обретает этот дизайн.

- Раньше выживали либо сильные, либо умные, либо подлые. Мы какие с тобой, а? - изнывал Джус.

- И чем он это все объяснил?

- Говорит, что давно подменил, что сам про это забыл. Он всегда говорил, что мне это тело очень идет. Перспективное лицо, говорил. Фигура. Гордый профиль, сказал. Женщины тянутся. Тут он не соврал, но выразить не могу, как надоели мне эти противные диспропорции. Это тело мне душу всю покалечило. Еще сказал, пока ты на меня работаешь, будешь таким. Что, я все еще на него работаю?

- Тебе видней.

- Я когда очнулся, сначала подумал, что и не умирал. Что мне это всё приснилось: как ты меня застрелил, как я в трипе витал. Даже прибор прибалдел - завибрировал, замигал - не хотел меня констатировать в таком виде.

Да, прилипчивая личина. История повторяется - как факт или как фарс. Должен сказать, что я его тоже в другом облике не представлял. И видеть его не хотел в другом облике.

- И что теперь? - спросил я.

- Да что с ним поделаешь? Что ни поделать - всё поделом. Не могу ж я в суд подать на приятеля. Морду набить - прячется. Да хоть бы в глаза ему посмотреть - на контакт не идет. Общаемся через ящики. Найди мне его, а? Я б его сам Яге заказал, да денег нет.

- Куда же они подевались?

Он только руками развел: мол, запамятовал. Пьянка - это маленькая смерть. Попытка хотя бы на время избавиться от себя, опостылевшего.

- Поэтому и на звонки не отвечал?

- Стыдно было. И кто эту улицу Проституции Мирозданием окрестил?

Мне б никогда не пришло в голову его в этом гетто искать. Раньше он подобными низкопробными похождениями не увлекался. Хотя его можно понять: на душе фурор и в уму смятенье. От одиночества и обиды на Джякуса поддался отчаянию. Или очарованию тамошних шлюх?

- Да какое там очарование, - сказал он. - Ты бы видел новый бордель.

- 'Лавизонли'? Ноги длинные, от ушей, а уши на заднице?

- Да ты что? Нормальные. Не вполне, конечно, нормальные. Но и не то, чтобы ненормальные, - путался он. - Просто у них нормы другие. Ты мне путевку в смерть еще одну выпиши. Убей меня снова, а?

- Сейчас не до этого. Ты мне нужен живой.

- Что уже заказ поступил?

- Расскажу непременно.

- Ну тогда кушать давай. Кушать очень хочу. А то подсел на консервы...

По мере того, как насыщался, он оживлялся и веселел, вместе с чувством голода избавляясь от чувства вины.

Я ему сказал о предложении Гарта.

- Чтоты-чтоты-чтоты! - едва ль не вскричал он. - Связываться с ним?!

Четверть часа спустя меж переменой блюд я рассказал про болото, про отсечку памяти. Но про миксы - ни слова пока.

- Крыша мира поехала, - сказал он. - Разве мы кровельщики миру сему? - И отказался еще решительней.

Раз отказал сходу, значит, позже скорей всего согласится. И действительно, подумавши и покушав еще, он сказал:

- А вообще любопытно конечно. Да и работать он нам все равно не даст.

С сожалением оглядел опустевший стол.

- Жизнь длинна, а счастье коротко. Если б я не был такой хороший, жизнь была бы совсем плоха.

Пощурился на официанта, вытер губы салфеткой, повернулся ко мне:

- Заплати, а?

- Ну-с, когда поедем принимать предложение? - спросил Джус четверть часа спустя.

Я связался с Викторовичем и заказал наутро такси. На восемь.

- Что ты? - возмутился Джус. - На десять. Не люблю вставать затемно.

В десять мы и спустились к подъезду, где нас принял Вадим.

Зимняя земная жизнь начиналась сразу же от подъезда. Бледное солнце в облачном абажуре, изветшавший купол небес. Разинутые рты порталов и арок, коих здесь в изобилии. Деревья вырядились в белокурые парики, фонари - в пушистые шапочки. Еще недавно октябрь пылал, но вот зима, одев белый передник, раскрасила все по-своему.

Вот, пожалуйста: так приторно никогда не писал. Специально не буду вычеркивать, чтобы позже вернуться к вопросу о самоидентификации.

Предыдущее путешествие туда я проделал в беспамятстве. Поэтому на этот раз приглядывался. Въезд на эту корпоративную трассу был по пропускам. То есть, требовалась идентификация.

Удивительно, но некоторые детали пути мне казались знакомыми. Вернее их сочетания, ибо по отдельности они встречаются тут и там. Березовая роща меж двух сосновых массивов. А сразу за ней - просторная плешь, за которой торчали только макушки: местность резко уходила вниз, словно земля кренилась. Неужели я в бессознательном состоянии смог все это запечатлеть? Но я тут же сообразил, что эти воспоминания более, чем столетней давности. Ну да, в то время дорога была грунтовая, и мы по ней на велосипедах, а потом на мотоциклах гоняли. Лес за сто лет стал гуще и толще - заказник. Только от дороги подалее отступил. А вот двуглавый холм - мы с него спускались на лыжах. А здесь был деревянный мост через овраг - его еще в девяностых засыпали, место выровняли. Вероятно, летом подобных примет отыскалось бы больше, однако под снегом многое осталось неузнанным. Всё это меня немного растрогало. Ничего удивительного: ностальгические настроения - явление частое в лазарете и первое время после него. А тут еще со знакомой местностью подфартило. Я и не заметил, как провел в пути тридцать минут.

Ворота поднялись и опустились за нами.

- Стоп-машина, - сказал Вадим. - Приехали.

Остановился он у подъезда. Правее располагался гараж, а может быть, вертолетный ангар. Мы вышли.

- Так это ты моего друга вчера вырубил? - спросил, придерживая дверцу машины, Джус. - Я тебе, знаешь ли, морду набью.

- Ихь гролле нихьт, - кротко сказал Вадим. - Набейте. Я на вас не сержусь.

Джус иногда как бы опекал меня. Почти что отечески. Особенно, когда чувствовал себя провинившимся. Иногда это выглядело слишком демонстративно.

Гарт вновь собирался на выход. Он уже накинул пальто.

- Это и есть тот самый догонщик? - спросил он, не без изумления разглядывая нелепого Джуса.

- Что вас во мне не устраивает? - начал было хамить Джус, но я не дал ему развернуться.

- Он самый, - сказал я. - Да, он.

- Будет дерзить, велю сделать из него секс-бомбу и сдать в публичный дом, - весело пригрозил Гарт. Он был в хорошем расположении духа.

- Только что оттуда, - сказал Джус. - А впрочем, воля ваша. Вам сверху видней, нам же снизу щекотней.

- Юрий Иванович. Или, как он предпочитает, Джус, - представил я, наконец, своего строптивого напарника.

- Урфин? Джюс? - спросил Гарт, и мне показалось, что он повеселел ещё.

Он кивнул Вадиму и уехал, делегировав заботы о нас Викторовичу.

Викторович отлучился на пять минут - наверное, шкафы запирал - и лишь потом занялся нами. Он отвел нам апартаменты на втором этаже.

Убранство комнаты почти в точь соответствовало моему номеру в 'Пленуме'. Если Викторович специально так расстарался, то, конечно же, не из желания угодить, а чтоб дать понять: смотри, мы и это о тебе знаем.

- Это твоя светлица, - сказал мажордом.

Коль есть светлица, то и темница есть? - подумал я. Но не спросил.

Уж не знаю, из каких соображений, но кто-то прислонил к одной из стен живописное полотно, изображавшее, очевидно, Страшный Суд. Размеры в метрах составляли примерно четыре на два с половиной, то есть от пола до потолка. Что касается сюжета, то куда там Иерониму Босху со своей жалкой мазней. Голландцу явно воображения не хватило.

Центр картины занимала виселица, а в ней болтался двуглавый монстр, повешенный за одну из голов. Другая в ужасе втянута в плечи. Правый глаз крепко зажмурен. Однако левый тайком посматривает на товарку. У головы в петле глаза преувеличенно выпучены, в одном из них, раздутом в четверть лица, застряло зрелище - ее вторая, не повешенная голова, но не все детали отражения и зрелища совпадали. Неприщуренный глаз, например, был без зрачка, в ухе живой башки висела медвежья серьга и кроме того, эта голова злорадствовала. В этот глаз со смещенным зрелищем попал и верхний угол картины, с которого скатывался Сизиф поперед своего камня.

Часть сюжетов я уже видел в других вариациях в галерее. Иные тоже были так или иначе вчера упомянуты. Например, механизм, производивший горнорудные разработки - наверное, тот, которым мне вчера Мункар пригрозил. Если это было продемонстрировано мне в качестве устрашения, то именно в этом качестве впечатления не произвело. Даже несмотря на то, что одну из сцен явно содрали с моей давней галлюцинации. Это были два сопряженных во взаимопожирании субъекта. Но поскольку на этот раз я находился во здравии, то и воспринял этот запечатленный глюк без содрогания.

Я не сразу заметил слабое мерцание в центре картины. Мерцала какая-то запятая - то ль головастый червь, то ли многократно увеличенный сперматозоид, однако уже в следующую секунду до меня дошло, что это был человеческий головной мозг вкупе со спинным, как его принято изображать в анатомических атласах. Он был бы не виден на фоне произведенных им галлюцинаций, затерялся бы среди них, если бы не его пульсация. Мерцал он не просто так, а со значением. Работал, значит. Мыслил и созидал, творил. Что именно он созидал, ответ лежал на поверхности картины. Весь этот жутковатый мир, напоминавший сумеречное сознание лузера, был его эманацией.

Я когда-то предъявлял вниманию публики подобный сюжет. Возможно, поэтому идею картины понял быстро и правильно. В моём рассказе мозг без органов восприятия, выведенный в капсуле на орбиту Земли, снабженный неиссякаемым в ближайшей перспективе питанием, в силу дефицита информации начинает галлюцинировать - эманировать, творить, создавать - свою собственную вселенную, черпая материал из самого себя, для себя. Отчасти это мог быть, как вчера выразилась Сусанна, Бубль-Гум. Или мир как воля и представление, как предполагал то ли Беркли, то ли Шопенгауэр. Не знаю, как насчет воли, но представления есть и причудливые.

- Когда он обязанностями занимается, успевая столько живописать? - спросил я, отворачиваясь от полотна.

- Так это чмо рисовали, - сказал Викторович. - Из подведомственных учреждений. А он только тему дал.

Я не стал искать в этой картине никаких аллегорий. Мне хватило минуты, чтобы преисполниться к ней отвращения. Да и вообще вся эта мазня напоминала сумрак лузера. Возможно таковыми и были работавшие над ней чмо. Я распорядился картину убрать.

- Ее восемнадцать человек расписывало! - вступился за шедевр Викторович. - Три маньяка, монахи, каюр из Кемерово!

Про человека из Кемерово я что-то слышал. Групповые перфы в заброшенных шахтах устраивал.

- Это он Сизифа изобразил. А этот угол, - Викторович пнул нижний левый угол картины, - девушки из Мироздания вчетвером расписывали.

Я невольно скосил глаза влево. Там были изображены четыре фигуры, изрядно наказанные теми формами, в которые были воплощены. В общем, я понял, откуда таксист Вадим своих фантастических шлюх почерпнул.

Впечатляло. И может быть вдохновляло. Во всяком случае, настраивало и навевало. Но я настоял на своем.

- Это триптих: 'Преступление. Суд. Наказание'. Третья его часть. Может, вместо этой вам первую или вторую внести? - не унимался Викторович.

То, что чмо сами себе в назидание оформляют раскрывают такие темы - тоже род наказания, а может быть и раскаянья - как знать? Как обозначить назвать все это искусство? Тюрьм-арт, чмо-арт, чмарт?

Мне так же пришло в голову, что если понадобятся декорации, то есть кому их расписать. Придворные холстомеры в подведомственных учреждениях, как я только что убедился, были великие мастера. А может и сам клиент участие примет, раз уж он такой живописец. Так что Босх и его ничтожный триптих могут катиться к чёртовой матери.

Викторович в одиночку - я и не подумал ему помочь - вынес 'Наказание' в коридор.

Джусу Гарт не понравился.

- Как будем убивать клиента? - спросил я, когда Викторович нас покинул

- Предлагаю в говне утопить, - сказал Джус.

- Пока топить будешь, сам нахлебаешься, - возразил я.

- Тогда я его задушу. Медленно.

Я был почти уверен, что наши спальни прослушиваются, и знаками дал Джусу об этом понять.

- А пусть, - сказал Джус. - Будут любезнее в другой раз.

Наши комнаты располагались со стороны фасада, из окон открывался вид во двор, далее - на забор, лес и дорогу. Был виден так же кусочек ворот, в которые мы только что въехали. И поскольку наши с Джусом апартаменты были смежные, то вид из его окна полностью соответствовал моему. Только ворота были видны полностью. Я это отметил на тот случай, если придется за въезжающими понаблюдать.

- И когда валить будем? - спросил Джус.

Валить... Раньше бытовало выражение - валить за бугор. Аналогия полная. Хотя Джус, конечно, употребил это слово в мокрушном значении.

- Про когда он, по-моему, еще не говорил, - сказал я.

День мы прошлялись по усадьбе замку, знакомясь с ним. Викторович нам не мешал и даже способствовал, только некоторые двери оказались предусмотрительно заперты. Включая и ту, в которую меня не пустили вчера.

Галерея не произвела на Джуса столь яркого впечатления, как на меня. Почти никого из исторических личностей, послуживших прототипами коллажей, он не знал.

- Это способ исправить демографическую ситуацию, - намекнул я. - Миксы, объединение двух личностей без ущерба для исходных.

- Вот уж не думал, что тебе понравится эта дрисня, - сказал он, либо не слыша меня, либо сочтя моё замечание одобрительным.

Я не стал продолжать разговор. Да и мое, уже не столь изумленное зрение, привыкло и не так эмоционально реагировало на весь этот арт. И я мог с большим вниманием рассмотреть то, что от меня ускользнуло вчера.

Тут Викторович появился, выйдя из той самой запретной двери, захлопнул и подёргал ее. Потом вернулся и подергал ещё.

Ужинали в банкетном зале за тем самым столом, к которому я вчера опоздал. Мы с Джусом, Гарт да Вадим. Викторович подавал.

Ему явно был нужен помощник. В качестве прислуги за всё он решительно не успевал, а сегодня был к тому же рассеян. Раньше одного обслуживал, а сейчас прибавились мы. Возможно, поэтому он обнёс Вадима вином.

- Я люблю тебя, Викторович, - обиделся тот, - еще меньше, чем Гитлера.

- Чтоты-чтоты-чтоты! - с притворным испугом сказал Джус. Он подвинул свой бокал Вадиму. - Я не буду. Зарок дал. Хочешь - возьми.

И принялся подозрительно ковырять еду. Это был простенький антрекот из говяжьей вырезки с картофелем и яйцом. Он был несколько суховат, но никто не обратил на это внимания.

- Что вы перед закуской заискиваете? Хватайте, хавайте, - подбодрил его Викторович.

Жаргон в устах этого вышколенного до английского лоска слуги меня немного смутил. Не Накир же, в конце концов, не Алик. Последний раз я слышал эти два слова рядом от одного из них. Не далее как вчера, в связи с сексуальной Сусанной.

У Джуса это тоже каким-то образом проассоциировалось с сексом.

- К такому антрекоту худощавые брюнетки хороши. У вас как тут вообще с этим?

Похоть и чревоугодие в его понятиях стояли рядом.

- Оставим секс шлюхам и быдлу! - резко пресек его остроумие Гарт. - Пусть занимаются своей любовью, а мы своей!

Однако. Я и не догадывался, что он такой яростный антисексуал. Джус тоже опешил. Не донес мясо до рта.

- Что так? - озадаченно спросил он, опустив вилку.

- В конце концов, не только половыми путями бродит любовь. Животное размножение исчерпало себя, - сказал Гарт уже вполне умеренным тоном. - Да может и к лучшему. Чем далее человек от животного, тем более он человек.

- Если женщины перестанут рожать, откуда мы браться будем? - с некоторым испугом спросил Джус. - Ну мы-то ладно. А как же новые люди? Дети?

- Ну что - дети? Плоды полового размножения. Орут, жрут, срут - изведут, пока вырастут. А тут мы получаем готовый взрослый продукт. В некоторых случаях гениальный. Что нам мешает каждому миксу от гения немного привнесть?

Высокомерие оставляло генерала, а дистанция между ним и нами сокращалась, когда он заводился на любимую тему.

- Речь идет о выходе на новый демографический уровень. Я днем тебе намекал, - сказал я Джусу. - Кроме того, ты видел аллегорические изображения. На самом деле таинство происходит за пределами этого мира. Космический коитус ...

Я в двух словах изложил ему то, что сам еще сутки назад отрицал.

- Да и как можно поддерживать уровень демографии, если от впрыска до отпрыска проходит почти год? - продолжал Гарт. - Будем плодиться интеллектуально. Всё лучше, чем размножаться до изнеможения половым путём, изнуряя себя.

- Вы это всерьез? Оба? - с истинным испугом вскричал Джус. Он бросил вилку, вглядываясь подозрительно то в одно, то в другое лицо, надеясь найти в них признаки дурацкого розыгрыша.

- Первые опыты уже есть, - сказал я.

- И этот сиамский симбиоз жизнеспособен? И этот ублюдок себя человеком будет считать?

- Ты же считаешь себя человеком. Хотя тебя даже телом в последний раз обнесли, - сказал я, обиженный за Накира.

Я был пристрастен: ведь Накир частично являлся мной. Кстати, надо настоять на немедленной очной ставке. Вчерашняя наша встреча не в счет, вчера я принимал его за другого. Я старался не смотреть на возбуждённого моей последней репликой Джуса.

- Скоро виртуалов в натуралы запишут! - не унимался расист. - Карать будут, если сотрёшь!

На этом приколы сиамских мудрецов для него не закончились. Я был вынужден заступиться за свое второе я. Тем более, что все углубились в антрекоты - для них эта тема не была чем-то из ряду вон.

- Это все равно, что рождение нового человека двумя родителями, - объяснял, почти уговаривал Джуса я. - Например девяносто процентов от тебя и десять - от кого-то другого. И уже получается другая личность, как если бы в тебя были привнесены новые гены. Рождение не биологическое, а ментальное.

Я заранее знал, что Джус, как с ним обычно бывало, воспримет новую идею в штыки, а потом согласится и даже увлечется ею.

- Кроме демографии, - говорил я, - тут еще масса сопутствующих приобретений: большие возможности для проникновения в иное, корректировка лузеров и других испорченных личностей, получение почти двойников в обход доппель-про.

Не говоря уже о извлечении всяких тайн. Вот где спецслужбы-то разгуляются. Но про это я умолчал: сам допрёт. Наш циничный век и не такое санкционирует. Совесть спит. Понятие чести значительно скорректировано. Вера, Надежда, Любовь промышляют на Мироздании.

-Я понял, - сказал Джус. - Особенно насчет иного. Удобное место - что ты! - размножаться, перемножаться, бесплотно трахаться. Но возникают вопросы. Например, кто папенька, а кто маменька - в случае однополых сомножителей? Алименты с кого? И это новое ... гмм... психосоматическое существо... кто в нем субъект, кто объект? Ладно. Шутки немножко в сторону. Уже многие знают об этом?

- Помимо нас - всего пятеро, - сказал Гарт.

- А если слухи пойдут?

- Ухи отрежем, - бодро сказал Вадим.

Джус, взявшийся было снова за нож, отложил его в сторону.

- Нет, это уж слишком, - сказал он. Изо всех присутствующих только я догадался, что это относилось к антрекоту. Очевидно, этот продукт у него, как, впрочем, и у меня, моментально проассоциировался с уже отрезанным ухом. - Знаете, ужин гораздо пристойней, когда я сам готовлю. И мне вкусно, и еда довольна, что я ее ем.

- Могу себе представить, что вы там приготовите, - парировал Викторович.

- Могу себе представить, что вы там себе можете, - репарировал Джус.

- Тише, господа! У меня в своре не ссориться! - прикрикнул на них Гартамонов.

Вадим внимательно замер, вперив в шефа учтивые зрачки, хотя именно его генеральский гнев никак не коснулся.

- Да, давайте жрать дружно, - сказал он примирительно, возвращаясь к еде.

- Спасибо. Всё было очень весело, - сказал Джус, решительно вставая из-за стола.

После ужина я спросил Гарта о дате предстоящего трипа.

- Об этом я с вашего позволения сообщу позже. Я еще не принял решения. Есть обстоятельства, которые я не могу игнорировать.

- Если ему нужен микс, то может быть, лэнд не принципиально важен, - предположил Джус, когда мы остались одни.

- Ну, нет, важен, - сказал я. Чего доброго без нас обойдутся, а выходить из дела я уже не хотел. Во всяком случае, необходимо быть в курсе. Вслух, опасаясь прослушивания, я этого не сказал. - Особенно важен. Если оба будут опущены в бэд, то что же за микс получится?

'Хотя... чисто из любопытства...', - подумал я.

Идею запредельного микса, как и всё новое, небывалое, Джус на первых порах воспринял скептически.

Утром он выглядел удрученным, со мной почти не разговаривал, лишь вяло переругивался с Викторовичем. И этим добился только того, что Викторович отнесся к нему ещё более подозрительно и даже стал опасаться за хозяйское серебро.

- Надеюсь всё же, что этот покляпый Джус человек честный, - слышал я, как он говорил Вадиму.

- Честный, но в пределах разумного, - буркнул Джус, как и я, слышавший этот их разговор. - Что такое 'покляпый', босс?

Обедали мы без Гарта.

- Терпкий вкус у этого сыра, - продолжал придираться Джус.

- Это что, комплимент? - тут же нахохлился Викторович.

- Сыр и в самом деле хорош и не нуждается в комплиментах, - заступился я, ибо Джус становился несносен. Уж очень долго тема миксов овладевала его умом.

- Все равно. Обед какой-то неубедительный.

- Не сквернит в уста, а сквернит из уст, - ответил на это Викторович поговоркой.

Было ясно, что он свой обед в обиду не даст. Тогда Джус прицепился к собаке.

- Мопсик... Кис-кис... Весьма соблазнительная собака, - подозвал он хозяйского спаниеля, чтобы скормить ему свои порции. - Хотите, приготовлю ее?

Умный пёс обиженно отошел, не приняв ни крошки из его рук. Я подумал, может, этот спаниель действительно мопсом успел побывать? И овчаркой, и кем-то еще. Может быть, подумал я далее, и домашних любимцев в этом доме снабжают чипами? И не исключено, что этому псу лет пятьдесят, и в таком случае, по уму он вполне б мог сравняться, например, с Джусом, который во всё пребыванье у Гарта вёл себя невыносимо глупо?

Джус и в Викторовиче углядел примесь пёсьего.

- Давай и этого пса тоже задушим, - сказал он, когда мы удалились к себе после обеда. - Отправим на перевоспитание в ад.

Викторович весь день стоически подавлял аффект к 'покляпому' Джусу, а к вечеру он прорвался гнойным нарывом. Ужин он подавал, имея пластырь на шее. Возможно поэтому - потому что ненависть вышла с гноем - он враждебное отношение сменил на прохладное.

- Живот пучит, словно позавтракал пузырями, - пожаловался Джус еще сутки спустя. - Надо разобраться с их кухней.

Викторович ничего не сказал, только скривил лицо, отчего оно сделалось вдруг добрее.

Позже я заглянул в хозблок. Там ворчал и хозяйничал Джус. Всю первую половину дня он там передвигал столы, чистил утварь, а к обеду явил нам свои яства. Это были всё те же заурядные антрекоты, и хоть на скорую руку, но приготовленные так, что ни в какое сравненье не шли с теми подошвами, которыми нас угощал Викторович.

- Ешьте, господа, ешьте, - потчевал Джус. - А то обед обидится и уйдет.

После обеда Викторович стал любезнее. А к ужину они с Джусом нашли таки общий язык и почти что сдружились на почве кулинарии. Во всяком случае, я слышал, как они вместе обсуждали меню и делились рецептами. А то и пускались в экзистенциализм.

- Будущее за техно-жизнью, - говорил Викторович. - Синтетические тела практичней и долговечней. Тело - лишь средство для достижения целей разума.

- Нет. Не хочу быть денатуралом, - отвечал Джус. - В синтеле кушать нельзя. Я кушать люблю.

В окно било солнце. Я выглянул: снег, белокурое облако, невесомые небеса. Сверкала блестками новенькая зима. Подмывало, как в детстве, сбежать из дому.

Черные тени испестрили сад. Глаза уже отвыкли от подобных контрастов. За эти дни я не успел, как следует, осмотреться. Но теперь, раз уж придется здесь часто бывать, а может и жить, я решил наверстать упущенное. Пока снегу немного, обойти территорию.

Гараж, конечно, оказался заперт. За ним я обнаружил беседку с куцей, словно шляпа не впору, крышей. Над крышей раскинул толстые ветви клен, под кленом ютилась скамейка со сломанной спинкой. Рядом торчал черенок вмерзшей в землю лопаты.

Сразу бросалось в глаза, что садом не занимались. Кусты были не стрижены, сухие ветви не вырезаны, а те, что сломало ветром, так и остались неубранными. Даже листья не потрудились сгрести, слой осени был только-только прикрыт тонким слоем зимы. Возможно, хозяин, опасаясь любопытных глаз, старался обойтись минимумом прислуги. Викторович, Вадик-шофер да Алик с Лесиком на подхвате.

По периметру ограды из толстого пластика, имитирующего дощатый забор, были расставлены фонари. За забором рос почти что девственный лес, скрывавший наших соседей. Участки располагались на приличном расстоянии друг от друга, что удорожало, видимо, подземные коммуникации, зато было очень удобно для темных дел.

А дальше за домом начинался парк, место еще более дикое. Оттуда доносилось воронье карканье.

Стоял небольшой мороз, снег поскрипывал. У забора горбилась куча хворосту. Из-под снега торчало быльё. По пути мне попалась ржавая бочка, вкопанная в землю на треть. Вода в ней давно обратилась в лёд.

Чем более я удалялся, тем в менее ухоженное пространство вступал. Сосны, совсем уж дикий кустарник, вроде шиповника, разрушенные деревянные и кирпичные постройки, дырявый навес - бесхозная территория, прихваченная Гартамоновым на всякий случай. Вот и столбики сохранились от бывшей ограды, на одном из них болталась калитка. Забор, ограждавший прихваченное, выглядел более свежим. Центром этой территории являлся старый-престарый дом.

Дом был в один этаж, но с мезонином, а мезонин с балконом. Балкон подпирали колонны, которые сами нуждались в подпорках. Окна, конечно, все были выбиты, но дверь цела. В петлях висел ржавый замок, запертый навсегда, ибо ключ утерян.

С левого боку, словно флюс, примостилась пристройка. С другого лепилась кочегарка. Дом изменил геометрию, но, тем не менее, облик его являл что-то знакомое. На крыше лежал снег, а под ним проглядывала старинная красная черепица.

Красный Дом! Ну как же: часть моего лучшего прошлого! Однако, как это прошлое потускнело, поблекло, вылиняло! Это была крайняя точка, до которой мы добирались на велосипедах. На мотоциклах уезжали дальше, но в байкерскую пору дом нам стал не интересен. Он тогда уже пустовал, и был без стекол. Но в том доме рамы были деревянные, а здесь - пластик. Вероятно, за то время, что мы не виделись, он успел обрести и вновь потерять хозяев. Вероятно, у Гарта есть планы на его счет. Но руки еще не дошли.

Дом влачил старомодное существование, не обращая внимания на смену эпох и хозяев. Небольшая империя. Правда, без подданных. Экспонат почти что музейный, памятник старины. Словно из детектива прошлых времен - древних, далеких. Калитка, через которую лет двести назад удалился убийца дворецкого, так и осталась распахнута. Здесь мы любили разыгрывать сцены из прочитанных книг. Или, как я сказал бы сейчас, ставить перфы.

За домом виднелись развалины флигеля, а далее - новый забор, уже гартамоновский. К нему вплотную подступали сосновые полчища. Я обошел вокруг дома, прежде чем войти внутрь. Кроме замка мне ничто не препятствовало. Я его сковырнул, подобрав стальной заржавелый прут. Со скрипом, от которого с деревьев вспорхнули птицы, дверь подалась

Запустение было еще большим, чем в наши дни. Хотя последние из хозяев приложили к обустройству кое-какие усилия. Во-первых, провели водяное отопление с батареями, сваренными из трёхдюймовых труб, а раньше были печи, так называемые, голландки. Большую комнату разделили на две перегородкой из гипсокартона, ныне проломленной в трёх местах. Тем не менее, штукатурка с потолка осыпалась, торчала сбитая крест накрест дранка, почти все полы были сорваны, гнилые лаги с рядами ржавых гвоздей лежали параллельно друг другу. Ну и конечно, мусор: тряпьё, ржавьё, стекло, пластик.

Наверх, в мезонин, вела лестница. Половины ступеней в ней не было, но совершить восхождение было возможно. Я совершил.

В мезонине более ощутимо гулял ветер, и собственно, не стоило бы сюда подниматься, но у меня была цель.

Я ступил на балкон - с некоторой опаской и с задержкой, зацепившись плечом за торчащую дверную петлю. Наружная стена мезонина была не оштукатурена, а выложена декоративным кирпичом. Вернее, кирпичом, который некогда считался декоративным. С тех пор здесь в этом отношении ничего не изменилось, хотя поверхность, конечно, подверглась разрухе, косметическому ремонту и снова разрухе, но я без труда нашел нужную мне пару кирпичей. Надо было поковырять меж ними ножом. Пришлось скалывать и края кирпичей, ибо пальцы теперь были гораздо толще тех давних, первых моих, детских.

После некоторого сопения и повторных ковыряний ножом я выудил из моего тайничка то, что искал. Это было монета. Тогда, сотню лет назад, я и рассмотреть-то её не успел, спрятав в щель от друзей. Мне до сих пор стыдно за этот поступок. Я, в общем-то, был неплохим товарищем, но что тогда случилось со мной, до сих пор понять не могу. Во всяком случае, это послужило прививкой от более мерзких поступков, которыми меня позже искушала судьба. Я так и оставил эту денежку там. А вскоре мы повзрослели.

Конечно, тогда я решил, что она золотая. Однако это была 'одна деньга' 1749 года, медная. Тем не менее, я сунул её в карман.

Кроме того, я обнаружил в мезонине старые валенки.

Валенки я решил почистить снегом и уже заканчивал процедуру, как вдруг со стороны нашей усадьбы прогремел выстрел, встряхнув пространство, вспорхнув ворон, да признаться, я и сам встрепенулся, но тут же понял, что это Викторович, наш комендант, по пернатым палит. Не любит он ворон и сорок. Я, прихватив валенки - Викторовичу на пыжи - двинулся в обратный путь.

Пока меня не было, Джус вылепил снеговика. Снеговик чем-то напоминал Джуса. Поставил, значит, себе в саду памятник. У меня даже мысль мелькнула, использовать это чучело в перфе. Вместо Джуса. Вместе с Джусом. Куклы, копии... Тут я отвлекся на второй выстрел и увидел у самой ограды Викторовича с дымящимся двуствольным ружьём. Однако мысль насчет кукол, копий, снеговиков и, возможно, чмо я велел себе запомнить и в дальнейшем развить.

Дунул холодный ветер, пробрал насквозь. Солнце спряталось, тени мгновенно зарылись в снег. Я вернулся в дом.

Никого не встретив, поднялся к себе. Вынул монетку и потер о валенок. Она тускло блеснула. Давненько я не держал в руках ничего медного. Не знаю почему, но с прикосновением к этому кусочку детства всё преобразилось в душе. Стало волшебней, во всяком случае. В таком настроении я провел остаток дня, стараясь никому его не выказывать.

Кстати, насчет охраны. Гарт вполне бы мог содержать для этой цели небольшой батальон, я так и полагал, отправляясь с Джусом сюда, что периметр будет напичкан охранниками, однако ни внутри, ни за оградой ни одного гвардейца не обнаружил.

Викторович как-то сказал: пёс охраняет. Я сначала счёл это за шутку, но потом подумал, что в мозг этого спаниеля и впрямь могут быть внедрены сторожевые программы, реагирующие на нарушение территории, или хотя бы утилиты, утончающие слух, нюх и дающие ему необыкновенные преимущества по части шестых чувств.

Вероятней всего замок снабжён узнавателем с зоной действия по периметру, который улавливает и идентифицирует фанки. В случае проникновения незнакомца этот интеллектуальный бодигард бьёт тревогу и выстраивает защиту. Я слышал, что из последних разработок по этой части особым успехом пользуется 'паутинка', чрезвычайно прочная и липкая сеть, срабатывающая при несанкционированном проникновении на объект. В обычном виде она может быть замаскирована под сосновую шишку или сучок, или быть элементом ограды. Активированная - разворачивается и набрасывается на незваного гостя, в считанные секунды превращая его в туго спеленатый кокон.

Кроме того мне приходили в голову различные типы ловушек, растяжек, рвов, с применением высоковольтного электричества, лазера, лучей инженера Гарина, живого огня и концентрированных кислот. Это имело бы и символическое значение - занавес, изоляция, несоединенность замкнутого мира замка с внешним миром, большой землёй. И хотя я мог выйти отсюда вполне легально в любой момент, у меня на миг возникло ощущение, что ворота ведут в один привычный знакомый (но лучший ли?) мир, тогда как все другие пути-дороги в иные миры этими ловушками-запретами-паутинами отсечены. Приходится из бесконечного множества возможных миров выбирать самый доступный.

Вероятно, были наружные и внутренние видеокамеры. Без спецаппаратуры их обнаружить почти невозможно. Они могли скрываться в самых неожиданных местах. Выплевывая вишневую косточку, нельзя было ручаться за то, что это не жучок. Однако я выявил один такой, замаскированный под пуговицу на каком-то старинном портрете.

- Это нас отслеживать? - спросил я по этому поводу Гарта. - Или дружественные структуры с их помощью отслеживают вас?

- Уху - ухово, а оку - оково. Не обращайте внимания, - посоветовал он.

Мы с Джусом не всё у Гарта торчали. Отлучались в город вместе либо же порознь, хотя особой надобности в этих поездках у меня не было. Нам был придан Вадик и его 'поезжайка', как обозначил Викторович его автомобиль. Джусу я выдал аванс на удовлетворение животных потребностей.

- Ограничивать вас в передвижениях не имеет смысла, - сказал Гарт. - Если захотите выйти - выйдете через тот свет и карантин. Отбирать телефоны тоже. Остается положиться на ваше слово. Отдаться на милость вашей скромности.

- Мы обязаны хранить тайну? - спросил Джус.

- Ну да. Вы же каюры. А я клиент. Не понимаю, почему вы для меня должны сделать исключение и все всем разболтать. Нарушение профессиональной этики.

К тому же в его власти было сотворить с нами любое чмо. Это приходилось учитывать. А дружба с ним - поблажка на будущее.

Как-то позвонила Бабка и сообщила, что Алик вышел из лазарета. Мол, если нужно, я отслежу. Я полагал, что Алик и сам сюда в скором времени явится, поэтому не стал обременять себя дополнительными расходами.

В тот же день Гарт сказал, что завтра у нас будет Накир.

- Для общения в более непринужденной обстановке. Дружеской, а не как в прошлый раз. Мешать не буду. И - ради Общего Дела - будьте к нему приязненны.

Что я ожидал от встречи с Накиром? И что собой представлял этот сапиенс? Фикцию, фуфло, фальшь? Или конгениальное существо, брата двоюродного?

Помнится, что тогда, во время дознания, я не мог отделаться от непроизвольной приязни к нему, несмотря на то, что он острил беспардонно на мой счет, и даже на то, что я за Алика его принимал, к которому, настоящему, испытывал лишь снисходительную антипатию. Теперь понятно, что я подсознательно ощущал наше с Накиром родство.

Впрочем, это родство еще доказать требуется. Не исключено, что они эти обдельники мне просто пудрят мозги.

Я не то что б ждал его с нетерпением, но краем сознания имел в виду. Наконец Гарт сказал:

- Он тебя в библиотеке ждет.

Или они? Если учесть, что это помесь меня с Аликом. Про Алика он мне ничего не сообщил.

Для меня с самого детства библиотеки были наиболее любопытной составляющей универсума. Мне нравился их запах. Я мог часами простаивать у стеллажей. Летом были другие забавы, но вот зимой - полумрак, в руках толстый потрепанный том, а за окном вьюга бессильно бесится.

Поднимаясь наверх, я припомнил другую библиотеку, в одном забытом сибирском селе, куда мы ездили строить коровник. Крупнотелого однорукого библиотекаря в красной рубахе, производившего одновременное впечатление жертвы и палача. Одни говорили, что он пил беспардонно, другие, что всю библиотеку он сам написал. И это совокупное впечатление - книг, недочетвертованного жертвопалача, их автора и библиотекаря в одном лице - является одним из сопутствующих фантомчиков каждый раз, когда слово библиотека мне приходит на ум.

Синхронно с этим видением я распахнул дверь. Накир стоял у полок, развернув растрепанный зеленый том. Мой определитель никак не прореагировал. Но визуально это был он, мой дознаватель, представленный мне как ангел смерти Накир. Да есть ли у него другое имя?

Я поздоровался. Он ответил. Прошло почти две недели с тех пор, как мы виделись в последний раз.

- Помнишь ее? - спросил он, показывая книгу.

И преотлично. Совсем недавно я сам её самозабвенно листал. Когда-то, в самой первой и самой интересной жизни, у меня тоже такая книга была. До дыр, до одури зачитанный том. И страниц не хватало.

Нахлынула ностальгия, она часто накатывала в лазарете и сразу после него. Вероятно, это связано с тем, что при воплощении ворошится прошлое. Несомненно, это обстоятельство было Накиру известно, если он действительно имел со мной что-то общее. Не исключено, что и он то же самое чувство испытывал.

Я рассердился на себя за то, что дал слабину. Поэтому мой вопрос прозвучал, наверно, немного грубо:

- Чем еще докажешь свою идентичность? Мы ведь для этого? Что в нас еще общего?

- Сейчас скажу. - Он секунду подумал. - Раз уж мы начали с книг, то вот: наше самое первое посещение библиотеки состоялось в шестилетнем возрасте. Я только что прочел про Волшебника Изумрудного Города, и мне загорелось еще. Про библиотеки я был наслышан.

'Это он от моего имени якает!' - промелькнуло у меня в голове.

- Уступая моему нытью, - продолжал он, - отец согласился меня отвести. Путь лежал через парк, сугробы были ростом с меня и выше, меж ними вилась тропинка. Мороз - градусов за тридцать. Библиотекарша по этому поводу набросилась на отца: мол, ребёнка! В такой мороз! Он оправдывался. Я же кинулся к полке внизу, сразу заметив Урфина Джюса.

- Как эта библиотека выглядела?

- Одноэтажное деревянное здание, позднее его снесли, а библиотеку переселили в дом культуры.

- Как звали библиотекаршу?

- Кира Алексеевна.

- Александровна, - поправил я. Существенно, что он оговорился именно так. Я и сам ее иногда как Алексеевну вспоминал.

За окном поднималась метель.

- Во что мы в детстве играли? - продолжал инспектировать я.

- Чику помнишь?

Помню. В метрах двух-трёх от забора выкапывалась ямка, 'котёл', игроки бросали в неё по монетке и били о забор медными пятаками с таким расчетом, чтоб отрикошетило в ямку. Позже я узнал, что в других компаниях эту игру называли пристенок. А у нас - чика.

- А как-то пьяненький участковый выгреб с кона все деньги, а в котёл нассал. Да ещё и родителям сообщил, что играем на деньги, после чего тебе месяц на кино не давали, - сказал Накир.

Чика, бабки, лапта... Пожалуй, мы были последним поколением, кто ещё в такое играл. А теперь с той стороной универсума игры ведем.

- Не на деньги, на судьбу играете! - говорил участковый, застегивая и подтягивая форменные штаны.

- А помнишь ли, - спросил я, - как однажды зимой я на озере провалился, было не глубоко, но я никак ногу никак не мог выдернуть, конёк цеплялся за лёд?

- Нет, - уныло качнул головой он после целой минуты раздумий.

Я тоже не помнил. Вернее, соврал, решив его испытать. Хотелось верить ему, но всё же тень сомнения оставалась, и я всё ещё находился в этой тени. Тень не исчезла, но стала светлее, после того, как он не дал мне соврать.

Он смотрел на меня в ожидании новых вопросов. Нет, определенно мне этот тип нравился. В глазах его было искреннее любопытство. Но каким я сам себя вижу его глазами? Это ж я сам, я-в-нём, от себя самого ожидаю вопросов! Под маской плоти - мой информационный двойник, и он знает обо мне всё! В том числе то, чего бы не следовало.

- Твой фанк уже внесли в Реестр? - спросил я.

- Иначе говоря: зафиксирован ли я как новое мыслящее существо, которое не подлежит умиранию? Дело пока негласное. Я все еще засекречен. Из-за застенчивости перед общественным мнением, полагаю, - сказал он.

Я тайком, чтоб не травмировать, узнавателем 'запомнил' его.

- И... и как мне тебя называть?

- Меня еще никак не назвали. Зови, как звал.

Мы продолжили наши увлекательные ретроспекции. Кое-что он припоминал скорее, чем я, и помнил лучше. Но чаще наоборот. Очевидно, механизмы извлечения памяти у нас отличались. Должны были отличаться. Некоторые события мы помнили и понимали по-разному. Нужно учесть, что личность Алика накладывала на него свой отпечаток и влияла на интеллект. Кстати, он тоже должен был подойти, сообщил Накир. Да что-то задерживается.

Алика я недолюбливал. Может, и он меня тоже. А Накир? Кто ему ближе? Как мы уживаемся в нём?

Я спросил: эта местность, дорога к ней - не кажется ли ему знакомой?

- Конечно. Я здесь неоднократно бывал в качестве Алика, - сказал он. - А что?

- А раньше? В моём качестве? Я тут за усадьбой обнаружил заброшенный дом.

- Да, им владел какой-то юрист. То ли адвокат, то ли нотариус, не помню уже. Всё взлёта цен ждал, да так и не дождался, отдал нам, - он так и сказал, 'нам', - почти за бесценок.

- Это же Красный Дом! - сказал я. - Ну?

- Да помню я Красный. Отлично помню. Только это разве он?

Мне стало ясно, что у него предыдущее воспоминание об этом доме, моё, вытеснено более поздним, Аликовым. В его сознании тот Красный Дом 'перенесен' в другое место.

- А помнишь, как Генка Босой медный крест под полом нашёл, и мы весь Дом перерыли в поисках клада? - спросил он.

Мне тут же пришла на ум затыренная мною деньга. Стало немного стыдно.

- Так и будем воспоминаниями обмениваться? - спросил я. - Или нет промеж нас проблем?

В первое мгновение он растерялся. От резкости моего тона, от внезапного перехода к неприятной теме. Но мне и нужно было задать этот вопрос врасплох.

- Я не мог тебе там открыться, - сухо сказал он.

- Это у нас продолжение дознания?

- Скорее экзамен на соответствие. И на это раз экзаменатор - ты. Предполагается, что я знаю всё, что тебе ведомо - до болотного трипа, по крайней мере. Хотя чтобы досконально сравнить, целая жизнь потребуется. Но я думаю, ты уже понял, что общего в нас много. И если ты под следствием - то и я под следствием. Ты под колпаком - я под колпаком. Может, я каюр не такой хороший как ты. Может вообще не каюр. Случая испытать себя пока не было. У меня нет нарушителя.

Но все мои знания, все мои навыки, конечно, при нём. Вероятно, он может сносно справлять своё, верней, моё ремесло и даже иметь результаты. Я решил, если до перфа дойдет, привлечь его как помощника. Тогда же и выясню, на что он горазд.

- Показания от имени Алика-Лесика ты сочинил? - спросил я.

- Да, я, - сказал он. - А от имени копов - конструкт из сети. Я лишь слегка подкорректировал.

Вероятно, скоро триллеры и детективные истории будут компьютеры сочинять, подумал я. Что дало повод вернуться к библиотеке.

До Силзавода у меня была порядочная, около двух тысяч томов. Куда разбежались после? Том за томом утопали в никуда. Прочие вещи были бесшумно расхищены. Квартиру риэлтеры реализовали с подачи того же Силикатного: деньги-то нужны на исследования. Можно сказать, что на меня и потрачены. Хотя были, конечно, и более богатые и, во всяком случае, добровольные жертвователи. С тех пор я больше не обзаводился собственностью. В вечность нельзя с вещами, я так считал. А оказалось, не только с вещами, но и с усадьбами теперь можно.

Я взял с полки томик Пушкина. Письма, год издания - 1954. Том восьмой из полного собрания сочинений. У меня было такое же. Я открыл наугад. 'Буря, кажется, успокоилась; осмеливаюсь выглянуть из моего гнезда. Милый мой Торопецкий, у меня до тебя просьба...' Я проморгался: чёрт, Туманский, конечно. Откуда тут быть Торопецкому?

- А вот был такой Каспар Моравский. Помнишь его? - спросил я.

- Есть у меня соображения на этот счет, - сказал он. - Пока не окончательные. Видишь ли, Алик тоже не все знает. Но он не знает и того, что знаем я и ты. Поэтому эта загадка его не мучает. А нас с тобой мучает. Мучает ведь?

- Да. Ты мне расскажи, что знаешь, а уж вместе мы...

- Ты мне определенно симпатичен, - перебил он. - Но симпатичен и Алик, которому я обязан не менее, чем тебе. А по его понятиям, я должен про Каспара молчать.

- Детский вопрос: кого ты больше любишь, папу или маму? - сказал я.

- Вот именно. Если быть откровенным, я пока не решил.

Значит, Алик знает кое-что про Каспара? Это новость. Такое признание уже многого стоит. Если знает Алик, знает и Гарт - вряд ли без санкции генерала Накир о Каспаре обмолвился.

Накир, чтобы смягчить последнюю реплику, включил позитив.

- А помнишь, - спросил он, - как ты в восьмом классе кибера перепрограммировал, и он вместо того, чтобы экзамен по биологии принимать, начал принимать химию? Троих провалил, прежде чем начальство врубилось.

Я был в затруднении. Никаких киберов в качестве экзаменаторов у нас не было. Даже первый компьютер - 'Электроника' - я увидел только в середине восьмидесятых.

- Я помню, - раздался голос за моей спиной.

Я обернулся. Увлеченные воспоминаниями, мы и не заметили, как средь нас очутился третий. Он стоял на пороге, держась за ручку двери. Высокий, статный, с усами. Идентификатор мне подсказал, что это Павлов.

Мы помолчали, глядя на него - во всяком случае, я - почти с неприязнью.

- Ну, как вы? - появилась из-за его плеча Сусанна. Казалось, она искренне мне обрадовалась как доброму знакомому. - А мы - только что. На нас напал ураган, нападал снег. Мы сами чуть не попадали. И почему нельзя парковаться ближе?

- Да какой ураган - так, метелица, - сказал Алик. - Ты, радость моя, погуляй пока.

- Я только поздороваться забежала, - ещё раз улыбнулась Сусанна и исчезла.

- Ну, так ты и есть наш пресловутый гибрид? - обратился Алик к Накиру. Меня он 'узнал', а что касается Накира, то его фанк, повторяю, не фиксировался. - Могли бы тебе обличье интереснее подобрать.

Если Алик и был заинтригован встречей с этим полусобой, то виду не подал. Держался он со своей обычной развязностью.

- Тебя не спросили, - буркнул Накир.

- Тут я промашку дал, не позаботился. Честно говоря, не верил, что ты получишься. Ну-ка, скажи, как я зову про себя Полозкова?

- Помазок, - сказал Накир.

- Точно, - ухмыльнулся Алик, возможно, Викторовичу, который, конечно, теперь узнает об этом прозвище. - А ту девчонку, ради которой я киберу мозги вынес?

- Не вороши этого, не томи свою душу во мне, - шутовски, в стиле Алика, взмолился Накир. - А впрочем, Галей.

- А где у Гали была ее знаменитая родинка?

Накир опять оживился, он столь же охотно пустился в воспоминания с Аликом, как минуту назад со мной. Я еще от умиления не отошёл. Тем не менее, прислушивался со вниманием, одновременно пытаясь усвоить, или хотя бы поставить себе ряд вопросов, такие, как: насколько органично нейронный клубок Торопецкого вплетается в нейронную сеть Павлова? Мы в Накире - психически независимы, или сознание двоится в нем? А если зависимы, то как? Враждебны или дружны? И кто захватчик, кто добыча? Кто в нем превалирует, то есть более эготичен - Алик? Я?

- А как звали нашего пса, помнишь?

- Не-а. Забыл. Дедушка Маразм, знаешь ли.

- Маразм? У меня два раза маразм был. Но породу хоть помнишь?

Это ж опыт двух жизней, в сумме лет двести, я думаю. Наши конфигурации переплелись. Всегда ли он различает, где моё, где Аликово?

- Породу... Да, вспомнил: ризеншнауцер, Шварц.

- Ну что ж, можно сказать, что мы бегло друг друга удостоверили, - сказал Алик.

- Да, ты моя полноправная половина, - согласился Накир.

- Что ж, будем дружить. Как говорил мой повар-француз: пуркуа бы не па? Присоединяйся к нашей дружбе, каюр, - предложил Алик. - Мы ведь теперь повязаны, мы ж с тобой родственники через него. - Он кивнул на Накира: небрежно, пренебрежительно почти. - У меня тут мысль возникла на днях: а что если все базы между собой связать, объединить всё человечество в одно мегасознание? И разумеется, этот сверхразум как-нибудь активировать. Представляешь, что можно замутить при такой соборности? Сколько всего можно объять этой сферой сверхразума? Индивидуальная база, например, твоя или моя, будет всего лишь нейрон этого супермозга.

- И кто в этой метабазе главным будет? - спросил я. Я не стал ему говорить, что такое не только приходило мне в голову, но даже было опубликовано в бытность мою в Силикатном.

- Думаю, что лобные доли, - сказал он. - А точнее - неокортекс. Я непременно тебя в эти доли возьму. Часть баз составят нам мозжечок, ответственный за рефлексы, где плотность нейронов так велика. Часть пустим на строительство ретикулярной формации, мозолистого тела и прочих структур. Лузеры - отравленные, убитые клетки.

- Кстати о лузерах, - сказал я. Что долго так в лазарете торчал?

- Ну, не по своей прихоти, - уклонился Алик. - А тебя, - он обернулся к Накиру, - здесь вытаскивали и воплощали?

Ну конечно! Наверняка у Гартамонова свой лазарет! Иначе как обеспечить секретность того же Накира, не говоря уже о предстоящих нам воплощениях? Я решил, что сегодня же поговорю с ним насчет этого.

- А помнишь твое томление по девчонке из 8-го В? - спросил Накир, который никак не хотел останавливаться

Он же знает всю мою подноготную! Самое сокровенное, камерное! Впору покраснеть и насупиться. Этак недалече до личных обид.

- Давай не будем про это, - сказал я.

Томление имело место. Однако в силу различных причин я предпочел бы про это забыть. И забыл, кажется.

Никак не могу привыкнуть, что я не один. Что меня, если можно так выразиться, уже двое. Вот только Алик на нем повис и мешает ему оставаться всецело мной. В сущности, Накир - это я с плюсом. Если Алика можно плюсом назвать. Скорее, с придурью.

- Выкладывай! Выкладывай про него всё! - вскричал Алик.

- Или твою кражу из учительской, в которой ты так и не был никогда уличен? - Он обращался к Алику, и на этот раз в нем злорадствовал я.

- А вот это точно не нужно! - запротестовал тот.

- Или как с Быдлосом, оба пьяные, прохожих грабили на Цветном?

Меня категорически не устраивал такой мезальянс. Я бы, конечно, предпочел Эйнштейна к себе подмешать. Или, в крайнем случае, братьев Стругацких. И почему затесался меж нами именно этот авантюрист? Привнес свой жуткий житейский опыт с кражами и разбоем. Как бы и меня не наградил своей подлостью.

- Обнаглел этот лошак, - сказал Алик с досадой. - Наше былое себе в голову вбил и возомнил равноправие. Ты всего лишь жалкий плагиат, понял?

Служба в привилегированном учреждении сделала его высокомерным. Однако и Накир состоял из тех же причуд. С примесью моих, впрочем.

- Имей в виду, я еще не всё про тебя высказал, - пригрозил он.

Ощутимо повеяло холодком.

- Если помнишь, четыре года назад, в Киеве... - начал Алик.

- Не стоит это копать. О себя уколешься, - хладнокровно пресёк Накир.

- А в прошлом году, когда взяли ...

- Осторожно. Там тоже ты.

Эмоциогенная ситуация усугублялась. Я бы мог ее разрядить, развести противников по углам, а потом подумал, пусть, интересное приключение получается, может, в запале что-нибудь важное сообщат.

Однако этот борей, переходящий в бурю, пресек Джус. Он вошел и сказал:

- Кончайте дискуссию. Пол, дураки, пятого. Обед стынет.

Я заметил, что к обедам в этом доме относились с почтением. Вот и Джус перенял хозяйскую рачительность насчет кормления и даже в качестве превзошел. Тем не менее, я был немного сердит на него. Такую ссору сорвал.

- Да, и чья там женщина бродит? - спросил он. - Или ничья?

Далее произошел обед, который, несмотря на присутствие новых лиц и в особенности Сусанны, мне не особо запомнился.

Разумеется, такую тему, как собственное убийство, я не мог обойти. Я весь вечер искал случая отбить от стаи и зажать где-нибудь в уголке Алика или Накира. Наконец, один из них, Алик, дал себя ухватить за рукав и припереть к стене в коридоре.

- Расскажи-ка мне, друг любезный, - сказал я, - как вы меня убивали.

- Обыкновенно. - Он вежливо высвободил руку и пригладил рукав. - Всадили по пуле в тело и бросили в воду.

- А трип, микс? Каким образом это происходило?

- Мы как раз обсуждаем. Мы обсуждаем, как удобнее вписать эту информацию в твой мозг. Ведь лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, тем более от такого трепача, как я, не так ли? А еще лучше - самому пережить.

- И когда состоится кино? - спросил я.

- Пишем сценарий, - сказал он.

Большего ни от него, ни от Накира, я добиться не смог. Я обратился к Гарту, сказав, что опыт микса мне крайне необходим. Для сценария.

- Потом, братец, потом, - отмахнулся он. Последнее время он был чрезвычайно занят, и даже за столом стал реже бывать.

На мой вопрос относительно лазарета сначала выразил недовольство, потом велел Викторовичу мое любопытство удовлетворить.

Однако в подвал, в инкубатор, куда мне хотелось больше всего, Помазок меня не пустил.

- Еще заразу какую-нибудь занесешь, - сказал он. - Я и сам туда редко заглядываю.

Что касается повивальных машин (как он назвал восстановительную аппаратуру), то она была аналогична той, что на Острове. Только анька была миниатюрней, на двенадцать персон. Я обратил внимание на ряд горшков, стоявших в нише над дверью в анимационную. Оказалось, что это урны с прахами предыдущих тел.

- Чьих тел? - спросил я.

- Хозяина, - ответил Викторович.

Всего горшков было пять. Значит, не менее пяти ходок. И тут врал.

Моё расположение к Накиру сильно поколебалось, когда однажды я услышал (случайно), как он говорил Алику:

- Монету... Золотую... Затырил и утаил от друзей.

Я замер, прислушался. Это он на меня наговаривает? Если он о той самой, что ныне при мне, так она медная. Чего доброго, этот Накир захочет проверить, до сих пор ли она в тайничке. Тогда непременно обнаружит следы недавнего вскрытия. Но он тут же успокоил меня.

- А где спрятал - не помню. Хоть ты меня убей

- Ценная вещь? - спросил Алик.

- Ценная конечно. Раритет. Но не в этом дело. Он ведь и нас кинуть может. Он же с детства такой.

Вот гад, возмутился я. Он не мог не знать, каких душевных мук мне это потом стоило. Было такое чувство, будто меня предали. Однако на Алика этот случай из прошлого впечатления не произвел.

- А ты сам - в универе - помнишь? Ну, хорошо, не ты - я...

И он, прильнув к уху Накира, едва ль не всхлипывая от распиравшего его смеха, напомнил ему:

- Через окно... Масальский на шухере... А куда их потом? Продать проблема - такой размер...

Их собственные подленькие припоминания и сопутствующее хихиканье я слушать не стал.

Позже Накир так же естественно и простодушно - разумеется, наедине - мне доложил, что Алик стучит. Ты, мол, будь с ним поосторожней. Он привёл три-четыре примера. Я его выслушал почти брезгливо.

И кстати, что у него с совестью? Чья она, Алика или моя? Я, как мне с моей совестью свойственно, тут же отнесся к этой этической проблеме всерьез. Не исключено, подумал я, что двуличность Накира вполне искренняя. Что таково свойство этих двуумных натур. Однако что ожидать от него поминутно? Сегодня он мне симпатичен, а завтра подл. Как выстраивать с ним отношения? Нет, надо крепко подумать, прежде чем штамповать этих ублюдков. Во мне одном-то всего понамешано, а тут - два.

Я ему в шутку сказал:

- Может нам с тобой вернуться к старой профессии? Романы писать? Будешь прорабатывать отрицательные характеры, у тебя получится.

- Романы? Вряд ли, - сказал он. - Это твой невроз. Не надо его мне навязывать.

А в один прекрасный день они оба - Алик, Накир - исчезли.

Я спросил, Гарт ответил: у них есть другие обязанности помимо того, чтоб нам тут мозолить глаза.

Пока я удивлялся Накиру, Джус выстраивал отношения с Сусанной.

- Девушка с такой геометрией... такая красивость..., - при каждом удобном случае ласкался он. - Будь я львом-людоедом, я бы вас в первую очередь съел.

Мой зам по куртуазности и кулинарии времени зря не терял.

- Ну что вы, - отвечала Сусанна, - красивость - это просто учтивость по отношению к вам. Многие обходятся так, без учтивости, не могут или не хотят. Кстати, что с вашей учтивостью, никак не пойму?

Время от времени в замке появлялся Лесик.

- Как собака? - не мог не побеспокоиться я. Помнится, во время схватки мне пришлось ее слегка придушить.

- Собака? Ушла к другому, - сказал он.

Однако, пора было представить заказчику варианты. Сколько у нас времени на подготовку, я не знал. Я решил, наконец, добиться от Гарта ясности с датой большой прогулки.

- Когда изволите совершить путешествие? - спросил я его.

- Конец мая - начало июня. К этому времени закончу дела.

- Зачем же вы меня так рано прибрали к рукам?

- Чтоб был на виду, - сказал Гарт. - Чтоб не отвлекался на другие проекты и...

- Ах, и меня возьмите. Будет марьяж со мной, - сказала Сусанна.

- ... и на похождения, - заключил Гарт.

Эта Сусанна с присущим ей телом всё более пленяла меня. Не знаю, сравнивал ли кто-либо до меня плоть с этажеркой, где разместились похоти человеческие: чресла - чрево - чело. Но эти бесы любезны и мне, и ныне превалировал нижний бес.

Эта генно-модифицированная женщина (ГМЖ) в точности соответствовала моему идеалу. Я думаю, что Накир, зная мой тип, не случайно именно это тело привел тогда на дознание. Однако кроме тела, было в ней что-то еще. Возможно, наши фанки оказались близки по частоте и амплитуде.

Как-то она проговорилась, что в первой жизни была дурнушкой. Я всегда подозревал, что дурнушки более сведущи в чарах. Идентификатор раскрыл ее имя: Ирина Фёдоровна Сусанина. Не из тех ли Сусаниных, чей отдаленный предок ляхов в болото завел? Есть на этот счет опера, 'Жизнь за царя'. И кто тогда царь? Гарт? А болото? Хованское? И почему Гартамонов с его враждебностью к сексуальному (вероятно, заказывая свое тело, велел выставить любовную страсть на минимум или вообще убрать), все-таки ввел ее в свой дом?

Я не исключал того, что она по его настоянию шпионит за мной. Что не помешало нам немедленно впасть в блуд, заняться этой формой любви к сущему. Безусловно, я совершил бы и предложенный ею микс. Я этому браку не враг.

Я был уверен, что дом полон подглядывающих устройств, ее это беспокоило меньше, но все же, поразмышляв и прикинув, мы решили, что укромней всего нам будет в библиотеке, по крайней мере, там можно укрыться меж рядами книг. Чтобы лишь гулливеры да жюливерны независтливо пялились со стеллажей. И чтоб сверху падал том Розанова, раскрываясь на динамической фразе.

Так ненадолго я обрел почти что гармонию, общей площадкой объединив две страсти во мне: к женщине и литературе.

- Была у нас быль без вас, а теперь сказка начнется, - ворчал Викторович.

- Отпирайте етажи, будут нынче кутежи, - забавлялся Накир, словно подслушал меня насчет этажерки.

Имя ее библейское (вернее, прозвище) добавляло пикантности. Кстати, я и не думал, что Гарт библиофил. Хотя, может, это с его стороны просто вложение денег. Старинные бумажные книги нынче в большой цене.

Я ошалевал лишь в ее присутствии, но стоило нам разойтись, как и очарование блекло. Это было удобно. Поиграл - поставил на полку. А с этажерки другого беса достал.

Джус, угождая Сусанне, превзошел себя в угощеньях. Всякие всячества не сходили у нас со стола. На меня же глядел враждебно. И не оставлял попыток хитростью и холуйством добиться от нее любезностей. Я даже стал опасаться, не предаст ли он меня из-за этого в решающий момент. И сделал заметку на будущее: при очередной его инкарнации надо б и его аппетиты на минимум вывести. Чтоб установили влечение на уровне лет пятидесяти - когда бес не так теребит, и уже умудрен, и не прельстить обманом. Организовать через Джякуса, однажды он уже смог.

Ужинали мы, как правило, впятером. Гарт, Викторович, мы с Джусом и Сусанна. Иногда присоединялся Вадим. Но он большей частью находился в разъездах.

Беда с этим Вадимом. Я однажды по какой-то надобности заглянул к нему в комнату, но его не застал. Голос его звучал в коридоре: он о чем-то спорил со своим непосредственным начальником, Викторовичем, и я присел его подождать.

На столе лежала тетрадь в клеенчатом переплете, уже одно это возбудило мое любопытство, ибо тетрадями, да и вообще бумагой мало кто в наше время пользуется. Я раскрыл ее. Выхватил несколько фраз.

'По внешности не сориентируешься. Вопрос крови абсурден. Нужны новые - несомненно, ментальные - критерии для определения расовой принадлежности. А пока уместна презумпция: всяк виновен и считается чмо, пока чудом не докажет обратное... Кто не дожил, кому еще интересно жить, тот и после смерти будет существовать', - ликовал Гитлер в его голове.

Я бегло просмотрел рекомендации по новому мироустройству.

Классическими телами будут представлены только деятели Департамента, рыцари Долга. Разве что воинов несколько модифицировать, добавив несокрушимости. Вольные граждане, принадлежа сфере услуг, будут облечены в чмо. Включая меня, подумал я с очевидным опасением за свою судьбу.

Причем, ввиду необратимого разделения труда и все более узкой специализации актуально создание наиболее адекватных профессии модификаций. Ариэлям - крылья, ихтиандрам и водолазам - жабры с ластами, парикмахерам - руки-ножницы, рабочим сборочного конвейера - пальцы-гайковерты, официантов и продавцов этот находчивый компрачикос предлагал штамповать с несмываемыми улыбками на лице. Представителей интеллектуальных профессий наделять максимально большими мозгами, если придется, то и в ущерб прочему туловищу. Предусмотрев возможность объединения в авральных случаях группы сотрудников или даже всего офиса в общую сеть. Это уже напоминало супермозг, упомянутый Аликом. Впрочем, я был в самом начале тетради, возможно дальше и о сверхразуме будет.

Можно их и по цвету сделать различными. Пусть офисные работники будут с зеленоватой кожей. Физики - синенькие, лирики, включая литераторов и сценаристов - лимонно-желтые. Сельхозпроизводители - черноземного цвета, рабочие - всех оттенков коричневого в зависимости от тягот труда.

Впрочем, не всё у нашего утописта было узко специализировано. Отдельным профессиям и прослойкам дозволялось быть широкого профиля. Проститутки, например, могли бы и другие услуги оказывать. Снять головную боль, прочесть небольшую лекцию, не говоря уже о таких присущих профессии ремеслах, как оздоровительный либо эротический массаж. Он и название им изобрёл - мультитутки.

Вероятней всего, про новый бордель на Мироздании Вадик в тот раз врал. Но эта мечта у него на полном серьёзе. И ведь не боится старинной истины, неоднократно продемонстрированной историей и литературой, да и тем же кино: тот, кто высунется со своей нетрадиционной мечтой - от мечты и погибнет.

'Внешность чмо оказывает существенное влияние на его личность. Бытие определяет сознание, так? Если будешь влачить крокодилий хвост, то и чувствовать будешь себя отчасти рептилией'.

А еще этим хвостом можно драться, добавляет инженер ниже.

'Власти над миром невозможно достичь без образцовой дисциплинированности. Поэтому придется ввести не только смерть (Tod), но и Schmerz (скорбь)'.

Слово Schmerz имеет и другие значения. Например, боль. Что с Вадимом не все в порядке, я догадался неделей ранее, но и предположить не мог, что он во властелины метит. Однако, эта запись тому свидетельством. Налицо, как немцами говорится - unbedingter Vorsatz, прямой умысел. Я представил себе Вадима во главе мировой империи, в окружении мультитуток с сиськами на спине. Наделенных сегментом власти, уполномоченных к управлению. Тихий немецкий ужас.

Похоже, что Гитлер, в его башке далеко зашел. Захватил новые территории, овладел лобными долями, контролирует неокортекс. Вплотную приблизился к гипоталамусу. Даже у меня по мере прочтения стал вертеться в башке немецкий романс - Ах, ду либер Августин.

Вошел Вадим. Увидел раскрытую тетрадь, но не рассердился. Молча взял ее у меня и бросил в ящик стола.

- Тоже фантастику пишешь? - спросил я.

Он и тут промолчал.

Счастье не всем дано, но уж кому дано, у того не отнимется. Вадим объявил Сусанну белокурой бестией и стал поклоняться ей. И даже считал, что она притягивает удачу, оттягивая ее от других. Сусанна от такой чести не знала куда деваться.

Себя он называл то Зарёй, то самим Заратустрой.

- Ты, Вадя, закончишь в зеленой комнате. Ешь лучше сёмужку, - увещевала она, подливая ему грибного соусу.

Но Вадим капризничал и вылезал из-за стола:

- Честь имею отойти ко сну.

Сам же не спал. Результатом бессонной ночи явилось письмо, однако Гитлер схитрил, или иной черт его за руку дернул, но вместо письма он отослал ей черновик. Где было на полях, например, следующее: Раз раз проба пера. Рисунок мультитутки тем же пером и безысходное заключение: Можно убиться об эту блядь!

Однако вернемся к сценариям. А то уже и Вадим подстёгивал: 'Арбайтен, ребята, арбайтен'.

У меня к этому времени набралось несколько обкатанных штучек: Гибель Чапаева, Казнь Людовика Шестнадцатого, Отравление Сократа, Каменный Гость. Кроме того: Врачебная Ошибка, Несчастный Случай, Молния в Полночь, И Ты, Брут. А так же: Китайская Шкатулка, Египетские Ночи, Гладиатор. Вдобавок к этому: Астронавты в Астрале, Миссия на Марс, Через Вселенную. И наконец: сюжет по мотивам старинного фильма, где главного героя сперва похищают, а потом оглушают выхлопной трубой. Благо Джус отлично подходил на роль одного из персонажей.

Я предложил их на выбор Гарту, тем более, что декорации и реквизит уже были готовы, где-то хранились, о чем должен был ведать Джус. Но Гарт решительно отверг все варианты, даже не вдаваясь в детали того или иного перфа.

- Я вправе рассчитывать на что-либо эксклюзивное, - резонно и немного сердито заметил он. Не стоит, мол, забывать, кто авансирует авантюру.

Когда-то в ходу был термин - эффект спускового крючка - когда посредством подсовывания субъекту виртуальных событий - фильмов, игр - снимали у него внутреннее напряжение. Еще раньше это были религиозные радения, музыкальные представления, спортивные зрелища да всяческие протестные движения. Перф выполняет то же самое с последующей переориентацией внутренней энергии в русло, необходимое для катарсиса. Подход строго индивидуален. Хотя в данном случае я нужен скорее не как каюр, а в качестве материала для микса.

Приходилось это учитывать. Ничего подобного мне ставить еще не приходилось. Участвовать - да, если Гарт и его сообщники мне не врут. Поэтому мне был крайне необходим опыт последнего трипа.

Добавить в меня этот фрагмент технически невозможно. Даже если где-то сохранилась база с моей полной неусеченной конфигурацией. Ничего не стоит ее воплотить, предварительно умертвив меня нынешнего. Но тогда другой фрагмент моего прошлого - от болота до текущего момента останется для меня тайной, и опять новый 'я' будет мучим неведением.

- Я дал задание Павлову, - сказал Гартамонов. - И этому... Накиру. Окажут вам соответствующее содействие.

В кои-то веки он сегодня никуда не спешил. Воспользовавшись этим, я спросил его про Красный Дом, давно ли и на каких условиях он владеет им?

Как давно, он не помнит, но, кажется, пару лет. Прикупил по случаю, но толком еще не обследовал: недосуг, да и не любопытен по части развалин и всякой ржавчины. Жилым является лишь этот дом - много ли двум-трем персонажам надо?

Он и сам то и дело проявлял любопытство. Вопросы его имели характер практический.

- Нельзя ли оттуда исследовать чей-либо внутренний мир? Прослушать, посредством рассмотрения и анализа мыслеформ, излучаемых личностью? Как вариант дешифрования чужого сознания. Повлиять на кого-нибудь с целью принятия нужных решений? Внушить, перепрограммировать, зомбировать в конце концов? Если есть какой-нибудь Вий того света, что видит детали этого, то надо связаться с ним.

К подобным темам я был настроен скептически. Нельзя сказать, что мне самому подобное не приходило в голову. Да и прочие клиенты интересовались. Разочаровывать его я не стал. Может он, посредством микса со мной хочет найти ответы на эти вопросы? И, что не видно мне, ему откроется?

Ясно, что цель этого предприятия - присвоить информацию, которой владею я. Как присвоил ее Накир. Я был в сомнении. Надо ли отдавать свое я другому? Зачем мне это новое мы? Однако любопытство было сильней. Ладно, там видно будет. Может, как-нибудь извернусь и от этого марьяжа уйду. Я все-таки более опытный ходок, чем мой клиент, Гарт, и теперь врасплох меня не возьмешь. А без меня никакого мы не будет.

- Или оставить там маячок, метку, видеоглаз? Нарушитель - что он? Как его можно использовать практически? Можно ли оттуда заглянуть в будущее? Есть ли такая оптика, позволяющая заглядывать в завтрашний день? А узнать правду о прошлом? - продолжал свои вопросы Гарт.

Я даже подумал, что при таком обилии вопросов мы могли бы взять за основу сценария диалоги Платона - 'Пир' или еще что-нибудь. С привлечением интересных собеседников, которые разовьют эти темы и возможно дадут ответ. Тут мне в голову пришел Джякус, который, помнится, косноязычно, но упорно, эти темы муссировал. Да и для моральной поддержки привлечь его было бы целесообразно. На случай козней против меня еще один союзник не помешает. Заручиться его согласием не составит труда. Бесспорно, он заинтересуется темой миксов.

Я сказал о нем Гарту.

- Кто такой?

- Мой учитель. Не исключено, что он ответит на некоторые ваши вопросы.

- Почему я его не знаю?

- Он лет тридцать, как отошел от дел. Впрочем, вы о нем наверняка в другом качестве слышали. Это знаменитый балетный постановщик (я назвал сценическое имя Джякуса).

- Чем меньше людей знает о нашем проекте, тем лучше, - сказал Грат. - Зачем нам привлекать кого-то со стороны?

- Поставить смерть - это порой целый спектакль, с антуражем, актерами, музыкантами, танцовщицами. Он нам будет очень полезен. У него можно будет разжиться реквизитом. И таким образом уменьшить цену церемонии.

- Себестоимость такого события не имеет значения.

- И если потребуются подтанцовки...

- Он надежен? Впрочем, я сам наведу о нем справки, - сказал Гарт.

- У него в апреле сезон кончается, - сказал Джус, когда я ему намекнул о возможном участии Джякуса.

Через пару дней Гарт сказал:

- Я навел справки о вашем учителе. Я подумаю. И... и что вы скажете, если темой перфа будет Тайная Вечеря?

Назначив на роль Спасителя, конечно, себя? Однако ж у него амбиции!

Я как раз сегодня хотел предложить Пир. Но не вполне платоновский, а скорее на русский лад, с бабой Ягой во главе стола, Горынычем и Кощеем. С излияниями, обнимками, клятвами, уважениями, дракой и примирением. Музыкальное сопровождение: классический Чайковский или старый добрый фольклорный эмбиент. Декорации расписать под избушку бабы Яги.

- Знаете, мне нравится, - сказал Гарт. - Это сгодится как вариант на будущее. Но на это раз все же хотелось бы Вечерю. Евхаристия, но без пьянки. Преломление хлебов, но не хребтов. Вечеря, но без креста. Пусть меня прямо во время трапезы укокошат. Музыка, безусловно, классическая. Однако Чайковского замените Мусоргским.

- Что ж, вы заказываете музыку...

- И все остальное. Да! - воодушевился он. - Соберем за одним столом персонажей русской истории! Бренды России! Вы будете моими апостолами: загримируетесь соответственно: Ленин, Иоанн Грозный, Пушкин, Сталин, Толстой...

- Я б сюда еще Гитлера воткнул, - сказал я, - без него история России не полная. Благо и Вадик совсем уже в роль вошел.

- Гитлер? - Он секунду подумал. - Что ж, пусть. Надо набрать двенадцать персонажей. Соответственно эти двенадцать ролей между вами распределить. Гарик - Гитлер. Викторович - Ломоносов или царь Пётр. А еще у нас есть вы, а у вас - ваш кавказский догонщик, да еще балетмейстер в перспективе. И этот, так называемый... да, Накир. Кроме того - Петров, Павлов...

- Собака Павлова, - не удержался я.

- Не хватит наших - рассмотрим с вами актеров со стороны. А впрочем, есть у меня... - Он не договорил.

Он вынул блокнот и начал что-то быстро писать.

- Вот вам полный перечень персонажей. Чтоб все у меня на вечере были. Подготовьте примерный кастинг.

Он протянул листок. Персонажей было более, чем двенадцать. Из иностранцев только Гитлер и Наполеон.

Я подумал: почему нет? Гитлер? Да он почти наш. Как и Наполеон. Ни одно истинно русское сознание без них не обходится. Слишком значимы для нашей самоидентификации. Да и забавно получится.

- Ты думаешь, это забавно - потешаться над родной российской историей? - спросил Джус, когда я ему это все изложил.

- Чепуха! - сказал я. - От истории не убудет. История смеется последней. Ты думаешь можно переиначить то, что у Бога в скрижалях записано?

Итак, вариант выбран: Тайная Вечеря. Неожиданно для себя я увлекся.

Я приступил к деталям, оставляя место для импровизации. Площадка: допустим, сад. Оборудование и реквизиты. Состав участников. Вместо актеров и декораций или наряду с ними могут быть трехмерные голограммы. Кино, слайды, музыка. Голографический театр, балет. Затевать помирушки так уж с размахом. Правда я не стал напоминать Гартамонову про орбиту да про Луну.

- Задник я сам распишу, - сказал он. - Хочется умереть в своих декорациях.

Работа над сценарием продвигалась своим чередом. Отпраздновали Новый Год. Настроение было, как в детстве, с предчувствиями.

Вадим все больше превращался в Гитлера. К концу января его расизм немного оформился и занял четыре страницы тетради. Все мало-мальски мыслящее он разбил на четыре группы.

В первую входили лазари, то есть испытавшие смерть и восстановленные в лазаретах; ортодоксы-гэфэ, ценные с точки зрения демографии; а так же випы, или в моей терминологии - конструкты (ну этот искусственный 'разум' он из-за своего Гитлера в первую группу включил, решил я).

Вторую группу составляли пока что гипотетические миксы.

Третью - чмо как в био, так и в синти-телах, навороченные трансформеры (навёртыши) для производства различных работ, а так же безмозглые роботы (техносапиенсы) и прочие чудеса гомотехники.

В четвертую входили болванки, подвергнутые воспитанию и обучению, неудачному, впрочем - попытки дать ментальное развитие искусственному телу, без натального периода и периода детства до сих пор не увенчались успехом; зомби (те же болванки, но со встроенным 'поручением') и лузеры. Сюда же вошли девианты, маньяки и психи - так называемые консервы, что хранились в неактивированном виде на базах, но могли пригодиться для темных дел, самые оголтелые и неисправимые, коррекция которых невозможна пока. А так же фанки, полученные в результате неудачных экспериментов.

'Пятнадцать пацанов на валын мертвеца! - как говорит мой шеф в минуты смятения'.

У меня профессиональная память на всякие литературные перифразы. Что-то подобное я уже слышал. Или читал. Нет, слышал. Остается припомнить, где. У меня было смутное предчувствие, что эта фраза имеет косвенное отношение к моей судьбе. Волына, синоним ствола, к тридцатым годам трансформировалась в валын - от слова валить, наверное. Весь вечер я ломал голову над этой фразой, в деталях разобрал период своей биографии двадцатых-тридцатых годов, однако ответ, как часто бывает, пришел только наутро.

Выспавшись, я припомнил, как незадолго до Рубежа на Силзавод заглянул один из его кураторов, некто Гартман. Фамилия распространенная, особенно среди немецких философов. Я был, как обычно, заперт в своей палате. Но сквозь дверь слышал: разговоры, переполох. Потом дверь открылась, и вошел он. Внешность его я сейчас припомнить не смог. Столько всего минуло.

Вот тогда-то он и произнес эту фразу, которая нынче приписывается Гартамонову. Только мне она немного иначе запомнилась. Семнадцать мертвецов на валын пацана - так как-то.

Гартамонов, Гартман - случайное ли созвучие?

Я развернул планшет и нашел дорубежное фото Гартамонова. Похож на того посетителя? Не похож? Трудно сказать. У меня в то время была плохая память на лица.

Так не Гартамонов ли, клиент мой нынешний, шарашку курировал от МВД? А если так, то он обо мне заранее знал, а отнюдь не случайно, как мне, доверчивому, утверждал. И человек в шляпе - с его санкции. И мое помещение в Силзавод.

Я наговорил эти мои догадки Яге на телефон. Она тут же подтвердила моё предположение насчет Гартамонова как куратора. И сказала, что на днях скинет самое важное. Кстати, и о Каспаре: он где-то здесь, в городе. Временами открывается и опять исчезает, так что даже направление не отследишь.

Я пробежался по комнате. Подошел к окну. Вернулся к кровати. Сел.

Итак:

Там был Гартамонов - и здесь Гартамонов.

Там использовал меня втемную. - А здесь?

Ничего себе силлогизм.

Февраль, в первой декаде случилась оттепель. Генерал укатил с инспекцией, прихватив Сусанну, так что в доме остались мы с Джусом да Викторович, который тут же напился пьян. Внешне это на нем почти не отразилось, только глаза запали, да взор устремился внутрь.

Этого словно ждала Бабка Ягинская. Не успел Викторович пропустить пятую, как от нее поступил сигнал. Яга шифровала свои каналы связи, однако я оделся и вышел в сад для пущей конфиденциальности. Кстати, способ шифровки был описан в моей ранней н/ф, когда при отзыве абонента ему первым делом посылался и устанавливался на телефон шифратор. В нашей реальности это занимает секунду, после этого можно поверять друг другу любые тайны. Однако если б кто-то перехватил наш разговор, то в лучшем случае слушал бы тишину.

- Твой Гартман - отнюдь не Гартамонов, - сказала она. - Но подожди вздыхать с облегчением. Тут все так перепутано.

- Тогда кто же он?

- Был в ваше время такой Коровин Владимир Константинович. Он же Вавака, личность известная в определенных кругах. Так вот, Гартамонов курировал проект Матренин Двор от МВД, тут твоя догадка верна. Этим и объясняется то обстоятельство, что тебя так нежно пасут. А Коровин - вкладывался, и тоже курировал, но уже от себя лично. Тоже рассчитывал на реинкарнацию. И своего дождался. В общем, когда до этого дело дошло, он стал Гартамоновым. А сам генерал якобы не прошел. И базу его уничтожили как базу Ваваки. Мол, нечего таким делать в светлом будущем.

Ну конечно. Я вспомнил. Тряхнул стариной и вытряхнул: Вавака, опекал незаконный бизнес, кажется. Это мне было известно из криминальной хроники. Память, несмотря на свои кочевья по био- и синти-носителям не подвела. Так значит, это он меня тогда навестил в качестве Гартмана. Чтобы лично убедиться, что я жизнеспособен. Я как раз приходил в себя после последнего воплощения.

- Откуда такие убойные сведения? - спросил я, оправившись от изумления.

- Из глубокого подполья передают.

Мне монахи пришли на ум. Она и с ними сотрудничает?

- Ты уверена, что базу генерала уничтожили?

- Процентов на девяносто, - сказала она. - Могли, конечно, снять копию. Но думаю, Коровин проследил, чтоб тщательно все подчистили. Все возможности у него для этого были. Единственно ради прикола мог сохранить экземпляр.

- Теперь понятно, откуда у него появился перспективный бизнес.

- Это у тебя от былого только думы остались, а он капиталы все перевел. Я пока не знаю, что за интерес у него к тебе. Но несомненно одно: ты в фокусе. Захочешь поделиться со мной - звони. Пока. Информация для тебя собрана, упакована, сейчас прибудет на твой ящик.

И она прибыла.

Я тут же открыл фотографию Ваваки дорубежного образца. Здесь ему было за пятьдесят. Лицо широкое, круглое. На таком вполне уместен толстый славянский нос. Глаза серые, внимательные. Небольшая родинка над губой. Вполне возможен в качестве Гартмана.

Образование - юридическое. Несложный послужной список: устроился по специальности в строительную компанию, где, постепенно прибрав бразды, изменил стратегию предприятия в нелегальную сторону.

Криминальная деятельность вполне традиционная для того времени: дань со строительных компаний, посредничество в госзаказах (распил, откат). Насчет более экзотичных занятий, как то: торговля оружием и наркотиками, крышевание проституции, кражи и грабежи сведений нет. Приписывают несколько убийств и участие в ОПГ 'Опаньки!', но бездоказательно. Был знаком с Гартамоновым, истинным генералом от МВД, и более того - дружен. Возможно, это знакомство и повлияло на доказательную базу по мокрым делам.

- А вот кусок - просто прелесть, - сказал планшет голосом Бабки. - Ты просто обязан за него хорошо раскошелиться. Будучи студентом юрфака, сканировал за небольшие деньги мозги желающим, якобы с целью сохранения и дальнейшего - когда-нибудь - воскрешения.

Техники сканирования, конечно, в то время еще не было. Хотя н/ф рассказы на тему появились задолго до. В том числе один - мой.

Год 2040: вполне легальная, за несколько месяцев до огласки (и через восемь лет наблюдения за мной), инкарнация в один день с Гартамоновым. Присвоение себе биографии генерала и его фамилии. А потом - Рубеж, ажиотаж, эйфория, неразбериха с юридическим определением личности, с паспортизацией и учетом, что дало возможность Ваваке тщательно замести следы.

Здесь было на целые сутки увлекательного чтения. Кроме того, основные сведения были снабжены массой ссылок, пройтись по которым заняло бы еще несколько вечеров. Слухи, не обеспеченные фактами, непроверенное враньё были собраны в отдельную папку.

И кроме того - склонен к живописи. И даже несколько собственных поделок (и подделок) удалось продать. Что косвенно подтверждало идентичности Ваваки с нынешним Гартамоновым.

Средь журналистов у него было свое прозвище: Профессор Натюрморти, удачно сочетавшее принадлежность живописи и убийству.

По мере того, как день убывал, Викторович надирался всё основательнее. Его расспросить, что ли, пока пьян? Два-три слова сможет связать? Однако поразмыслив, я решил, что пока светиться не стоит. Я просидел в своей комнате за планшетом до глубокой ночи.

Однажды за дверью послышался невнятный шорох. Скрип, как будто кто-то подкрался к моей двери. Поскребся в нее или мне показалось? Джус - может, у него тоже новости для меня? Завтра надо непременно с ним поделиться своими. Викторович? Может, пронюхал про них - перехват работает, защита взломана - и теперь хочет принять меры, чтоб новости не пошли по свету гулять? Впрочем, вечером был настолько пьян, что, общаясь с хозяином, кроме несложных личардовых фраз - да, я, всё в порядке, слушаюсь - ничего в телефон произнести не мог.

Я в свою очередь подкрался к двери: тихо. Открыл: никого. Вернулся в кровать.

Что делать теперь? Отказаться от сотрудничества с Гартом, пробормотав неуклюжие извинения? Слишком много мы с Джусом знаем, превратит в челомутов, к Бабке не ходи. Продолжать делать вид?

Отступать некуда. За нами Лета. Хотя некоторые считают, что Стикс.

В коридоре стукнуло, будто что-то уронили на ногу или на кошку, ибо раздался визг. Я решительно, уже не крадучись, выскочил в коридор и замер, ошеломленный: мне показалось, что в конце коридора Пушкин мелькнул, повернув к лестнице. Я, конечно, кинулся вслед - любой бы на моем месте кинулся - но никакого Пушкина, разумеется, не настиг. Внизу горел ночной свет, и было абсолютно тихо.

Я ворочался, не мог уснуть. Гартамонов, Вавака 'Гартман' Коровин. Да еще Пушкин перед глазами - в кургузом сюртучке, с растрепанными бакенбардами. 'Это я с Олениной расцарапался', - объяснил он. Спал или не спал, а на следующий день вслед за ужасной правдой о моем клиенте последовало еще одно событие. Касающееся других, не менее сокровенных тайн этого дома.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ЗЕЛЕНАЯ КОМНАТА

Мы 'оттуда' приходим, но и постоянно какая-то нас часть живет 'там': точно там ведутся нам послужные списки, - вообще есть о нас какая-то переписка, мысль, надзор, когда мы ходим и делаем свои дела здесь, в нижнем этаже вселенной.

(В. Розанов, из письма В. Брюсову, 20.10.1901)

Всю ночь меня преследовали звуковые галлюцинации. Шорохи, скрипы, дыхание, сопение, чавканье. Неразборчивое бормотанье. Шлепки босых и не босых ног. Словно где-то рядом происходила интенсивная психическая активность.

А перед самым рассветом я встрепенулся от звонка Бабки.

- Каспар объявился, - доложила она.

- Где?

- Да уж не у вас ли? Его фанк рядом с твоим. Твоему подфунивает.

Я спустился вниз и понял, что не все звуки мне снились. Кое-какие доносились до меня из реальности, проникая сквозь сон, двери и этажи. Об этом свидетельствовали выпотрошенные холодильники, разворованный буфет, незнакомые запахи, клочки мусора и даже кучка дерьма. Впрочем, дерьмо было оставлено псом. Наверное, он кого-то здорово перетрусил. Я мгновенно вспомнил глюкоподобного Пушкина.

Похмельный Викторович, дыша этилом, бродил меж куч и тихо стонал. Бледный, как если бы был призраком или при смерти.

- Что все это значит? - в растерянности спросил я.

- Ты по пьяне разбой учинил? - более сердито спросил Джус, трепетно относившийся к запасам еды.

Но личарда только рукой махнул и ушел за половой щеткой. У меня немного отлегло от сердца, едва я догадался списать звуки, Пушкина и разбой на разгулявшегося на всю ночь Викторовича.

Джус злился. Мне же надо было улучить полчаса и рассказать ему о Ваваке. Я улучил, выманив его в сад.

- Он здорово наследил на этой земле. Надо было избавиться от преследований и наездов. Сменить внешность и документы. Да и возраст-вор давал о себе знать. И тогда он начал искать выходы на Силикатный Завод, но какого труда это стоило! Какие суммы были вложены! Какие величины вовлечены! - Я словно сыпал строками беллетризованной биографии. - Ведь пришлось кое-кого отодвинуть.

- Каким образом?

- До ППЖ он сотрудничал с милицейским чином, с истинным Гартамоновым, который его прикрывал. Через него и устроил себе реинкарнацию. И вместе с ним. Только по воскрешении завладел его документами. А сам типа 'умер', неудачная получилась реинкарнация. Тогда как на самом деле был умерщвлен милиционер, - резюмировал я. - Более того, он даже Викторовича сумел протащить вместо одного министра.

Реакция Джуса была однозначной: как можно быстрее отсюда валить. А пока Гартамонов-Коровин нас ловить будет, придумаем, что-нибудь.

Мы решили подняться к себе, чтобы собрать вещи. Потом - в гараж, где кроме Вадимовой 'поезжайки' парковалось, как правило, еще пара машин. Не на трех же они уехали.

Мы, экипированные, уже спускались по лестнице, как вдруг Джус замер и сделал мне знак: тихо. Я тоже застыл. И услышал прямо под нами явственное бормотанье. Голоса были странные, один какой-то кошачий и вероятно визгливый, если б ему дать волю. Другой - хриплый, с рычащими переборами. Это напоминало разговор кошки с собакой. Впрочем, собеседники изо всех сил пытались говорить как можно тише.

- Это что ж за пытка такая. При нынешнем-то изобилии... - промяукал один.

- Тело есть скверна... - рыкнул псигласый. - И все же приятно эту скверну кормить. Есть в плотской жизни свои прелести.

- Тсссс...

Голоса смолкли, видимо, сообразив, что к ним прислушиваются. Тогда, уже не таясь, мы бросились вниз, но не успели достичь крайней ступеньки, как из-под лестницы выскочили и скрылись в открытой двери галереи две нелепейшие фигуры. Одну я не успел разглядеть. В другой узнал своего Пушкина.

Мы конечно догадались, что это челоморфы. Откуда они - вопрос не стоял. Слишком много дверей в этом доме были от нас заперты. Видимо, хмельной Викторович одну из них забыл замкнуть.

Джус пошел ловить Викторовича (который в свою очередь ловил чмо), чтобы вытащить или отнять у него ключи от гаражных дверей. А я вышел во двор: может, их удастся взломать.

Вчера таяло, а за ночь дорожки схватились ледяной коркой. Дверь гаража оказалась не заперта. Что это у Викторовича, день открытых дверей?

Посреди гаража тупой мордой к воротам стоял бронированный армейский джип. За ним пряталось что-то более мелкое, штатское, пять или шесть машин, одна - гоночных очертаний, однако я решил, что для нашего с Джусом побега джип как раз подойдет. Когда-то я неплохо с таким управлялся. Я подошел, открыл дверцу и тут же отпрянул: внутри уже кто-то был. Что-то возилось там, на сиденье водителя, косматое, толстое неуклюжее, кто-то еще готовился к бегству помимо нас. Да без ключа не смог или не успел завести. Я испугался. От неожиданности. Я чуть не огрел его баллонным ключом. Однако тут же сообразил, что это приятель тех двух организмов, что пировали под лестницей.

Узкий лоб, косматые брови, из-под которых внимательно и спокойно на меня смотрели маленькие круглые глаза. Волос на голове было много и все встрепаны. Лицо - в поперечных и продольных морщинах, словно составленное из паззлов. Одет челомут был по-зимнему: в куртку, армейские утепленные штаны и военные же ботинки. Вероятно, тут же в гараже подобрал. Все это было ему велико, ибо был он, насколько мог я судить, примерно метров полутора. Чмо. Чел меньше обычного.

Забытый иррациональный страх окатил меня даже секундой ранее, чем узнаватель прореагировал: Каспар!

- Догадываюсь, ты Торопецкий, - сказал он. И я еще более испугался. Оцепенел, у меня едва не отнялись ноги. - С таким ужасом на меня еще никто не смотрел.

Однако вид его был столь несуразен - жалок и слаб - что в следующее мгновенье я разразился хохотом. И потом, после длительного приступа истерического удушающего смеха, ужас ушел.

Видимо ему было известно, что я в замке гощу.

- Сколько лет, - сказал я. - Что же, накинешься?

- Не сейчас, - сказал он.

Голос у него был нормальный и даже приятный - этакий бархатный баритон. Однако нынешняя комплекция не давала ему никаких шансов в единоборстве со мной. К тому ж я заметил, что вместо левой руки у него была птичья, или вернее, куриная лапка. Понятно, почему он долго не мог завестись.

Мне вдруг стало безумно жалко его - до спазм, до стесненья в груди. Странно. Я давно ничего подобного ни к одному существу не испытывал. Господи, воля Твоя! Ну почему Ты даешь этому негодяю власть так издеваться над подобьем Твоим? Нет, надо этого Ваваку Коровина укоротить.

Панический ужас, истерический смех, жалось, словно заноза в груди. Ничего себе гамма чувств за какие-то пять минут.

Где он был последние тридцать лет? Что с ним было? Я не мог не поинтересоваться, не расспросить. Вначале нехотя, потом всё оживленнее он мне вкратце поведал следующее.

По эпизоду в самолете признали виновным его. Он был лишен майорства, попал под арест. Однако, учитывая его безупречную службу и ловкость в определенных делах, Депо продолжало его использовать, но уже не как майора, естественно. Он не оставлял попыток найти меня, но Депо держало его на коротком поводке, что провоцировало инциденты, фактически он перманентно попадал под арест. Однако еще не был серьёзно наказан, еще не докатился до чмо. Гарт приметил его и использовал в своих целях. А потом, к чему-то придравшись, обратил его в челомута и определил у себя. Мотивируя тем, что в общих местах отбывания наказания его содержать нельзя: слишком много знает и о делах депо, и о Гарте конкретно. Очевидно, Каспар был ему нужен в единоличное пользование, и он присвоил его - так выходит. А теперь и меня хочет присвоить? Каспару он сообщил, что насчет него принято решение об аннигиляции, и Гарт его прячет чисто из милости, вот так.

- А чего ты от меня добивался? - спросил я.

- Я тебе чуть погодя растолкую, - сказал он.

Каспар, как и его соседи по кунсткамере, был снабжен чипом с отсечкой. Полагаю - и Каспар полагал так же - чтоб труднее было его засечь. Время от времени чип активировали для синхронизации с базой.

- Видишь ли, ему доставляли удовольствие беседы со мной.

Вот зачем ему сделали такой выразительный голос.

Джус, однако, не шел. Я начинал беспокоиться. Но и любопытство я не мог игнорировать. Когда еще представится случай закрыть тему и прекратить это затянувшееся преследование?

- Кто ж ты такой? - спросил я. - Откуда взялся на мою бедную голову и чем я виноват перед тобой?

- Кто я такой? У меня много ночей ушло, чтобы это понять. А почему именно ты - так ведь я частично идентичен тебе.

- Неужели микс?

- Вроде того. Только тот второй во мне - вроде вируса.

Каспар долго, по капле, с пространными отступлениями и паузами излагал мне то, что ниже уложилось в несколько строк.

Он случайно возник. Как и все мы рождаемся, в общем-то, совершенно случайно. Помимо своей воли бываем призваны к бытию. В одно из моих умерщвлений на пустой базе-болванке была обнаружена посторонняя конфигурация. То есть, это должен быть я, но фанк был от моего отличен. Это заметил один из служащих, но делиться открытием ни с кем не стал. Внедрил эту конфигурацию в тело. Так появился Каспар. Он назвал его так по аналогии с известным некогда лузером Каспаром Гаузером. Некоторое время он его наблюдал и воспитывал. А потом подопечный сбежал. Пропажу тела из инкубатора, конечно же, обнаружили, но Каспаров восприемник не раскололся.

- Но почему же за полстолетия ППЖ таких случаев - спонтанных марьяжей, я имею в виду - больше не наблюдалось? - спросил я.

- Наблюдалось, у Гартамонова есть сводка. Сколько фигурантов в списке, он мне не сказал.

- Вирус того света? - догадался я. - Значит, заражение ВТС есть разновидность микса?

- Какая-то часть - несомненно. И потом, что и кого считать вирусом. Вот залетел кто-то там от тебя, тоже умерший - каплей твоей памяти, частью индивидуальности, интеллекта. И вот, пожалуйста. - Монстр куриной лапкой ткнул себя в грудь. - Так может, вирус - ты?

Я кажется понял цель его преследований, его жгучее желание сгореть сообща. Ему требовалась коррекция.

Минуту спустя он сам заговорил об этом и эту мысль подтвердил. Попытки микса со мной были предприняты ради того, чтобы выровнять положение. Вирус нейтрализовать или действие его ослабить.

- Ты бы мог поделиться со мной этими сведениями, - сказал я. - Но пожадничал, и вот результат: пришлось с генералом делиться и превращаться в чмо. Так кто же, все-таки, этот второй?

Это было существенно. Может он - негодяй или лузер, или вообще паук.

- Знаешь, как в силлогизме: обе посылки должны иметь общую часть. Субъекты микса должны быть повязаны между собой - общим понятием, темой, интересом, настроением. Должно быть общее поле. Только на основе этого общего возможен микс.

'Что у меня общего с Аликом? - мысленно возмутился я. - Да я с ним на одном поле...'

- Что у тебя общего с тем существом, с котором вы смешались во мне? - одновременно спросил он. Я может и обнаружил бы что-то общее, если бы знал, с кем. - Я думаю, самое интересное, что в этом мире есть - это характеры, - продолжал он. - Уникальность, самобытность, неповторимость каждого. Отсюда фанк. Микс дает новый характер. Может получиться гремучая смесь.

- Ну-ну, - подбодрил я. - Колись, кто этот другой. Какой-нибудь пироман или пожарный?

Я сам содрогнулся от этой догадки, ибо пироман-пожарный фигурировал в одном из моих романов и был тот еще изувер. Кстати, тоже майор. Но Каспар вместо ответа опять увел разговор в сторону.

- Любопытно было бы рассмотреть нас с тобой с точки зрения двойников, копий, разлома, распада, раздвоения личности, а так же с точки зрения микса. Мораторский, Тороморский, - бормотал он, в то же время прислушиваясь. - Жаль, что времени нет, нас с минуты на минуту найдут. Но хозяин любит порассуждать об этом.

- Кстати, то, что он замышляет - с твоей подачи? Идея с миксами - твоя? Он знает, что ты мой микс? - торопливо спросил я.

- Боюсь, он тебя далеко не во все свои планы посвятил. Там в Кунсткамере мастера на всякие идеи.

Я понял, что он о запертой комнате говорит. Оттуда и сбежал, видимо.

- И много вас там?

- Достаточно. Как бы тебе самому там не оказаться.

- Что же делать?

- Боюсь, бежать нам бессмысленно.

- Зачем же бежал?

- Я просто погулять хотел.

Я услышал, как поднялись и опустились ворота ограды, во двор въехал автомобиль.

- Надо объединить наши усилия. - Он торопился. - Вдвоем что-нибудь придумаем.

В следующее мгновенье в дверь ворвались Викторович и собака. А с противоположной стороны вылезли из машины Вадик и Гарт.

Каспара увели. Его даже отрубать не стали, сам шел, колченого, вразвалочку. Я следовал метрах в трех позади и не собирался отступать до тех пор, пока не получу исчерпывающих объяснений. Поднимаясь на крыльцо, Каспар оглянулся на меня и сказал:

- Служи! Бери пример с Викторовича. Ведь тоже с ничтожества начинал, а гляди как возрос!

За что получил от Помазка толчок в спину.

Мы вошли в дом, прошли через мизантропическую галерею, Викторович отпер запретную дверь. На это раз я был проворней и успел в нее проскользнуть. Вот что открылось моему изумленному зрению.

Помещение за дверью было размером с наш обеденный зал. Только какое-то безуглое, почти что овальное. В нем было полно расставленных в произвольных позах, недвижных, но думается, все же живых организмов - подобно музею восковых фигур или складу скульптур.

Большинство было в том же карикатурном виде, что и Каспар, то есть, стопроцентные и несомненные чмо. Некоторые имели шаржированные черты известных в прошлом - по крайней мере, мне - личностей, словно они сошли с картин в предыдущем зале. Как, например, композитор Мусоргский. Другие напоминали существ мифических: Горыныча, бабу Ягу и прочую небывальщину. Иногда черты тех и других объединялись в одном. Несколько тел было вполне нормальных. Эти, одетые по моде тридцатых годов, стояли отдельной группой, напоминая немую сцену из 'Ревизора'.

Несомненно, под одеждой фигуры были облечены в сетчатые либо нитяные корсеты, какие используют в медицине и телопроизводстве, в лазаретах, а чаще всего в местах заключения для укрощения буйствующих челомутов. При нажатии на пульт в руках надзирателя такой смирительный корсет сковывает тело, не давая ему двигаться, а заодно и упасть, если вдобавок отключается и сознание бедолаги.

Всего здесь было около полусотни фигур. Фоном для этих форм были убранные зеленью стены. Пушкина нигде не было видно, из чего я заключил, что он пока что в бегах.

Викторович подтолкнул Каспара к стене и поднял пульт. Прежде чем замереть подобно прочим, Каспар успел принять непринужденную позу.

Тут же был затерявшийся среди чмо Джус. Он сидел, прислонившись к стене и свесив на грудь голову. Очевидно, отрубленный электронной дубинкой Викторовича.

Я попытался привести его в чувство. Потрясенный лавиной информации, я даже не мог с надлежащей яростью прореагировать на плачевное состояние моего друга. Он тем временем приходил в себя. Когда ж я собрался устроить Викторовичу разнос, его и Гартамонова в помещении уже не было.

- Я, как папа Карло над буратинами, над этими чмо тружусь!

Голос Гарта звенел в галерее. Викторович виновато оправдывался, причем на устаревшем сленге, что вернуло меня к представлению о Гарте как о Ваваке.

- Да что я, в натуре, как пёс какой...

Дверей за собой они не заперли. К чему? Все равно мы уже в курсе.

Официально генетическое моделирование все еще под запретом. Однако если есть свой лазарет, то почему б и не заиметь личный чмольный? Тайно от всех. И даже такие экзотические экземпляры в нем завести, как Черномор или Живая Голова из поэмы Пушкина.

Считая отсутствовавшего поэта, всех челомутов я насчитал сорок девять. Не хватало кого-то одного для круглого счета. Интересно, кого?

- Оказывается, этот пьянчуга, - сказал, придя в себя, Джус, - вчера поздно вечером к ним поболтать зашел. Активировал троих собеседников. И то ли уснул, то ли оплошал как-то иначе. Только они его самого дезактивировали и разбежались, конечно. К тому же не кормлены были, пока он бухал. А он только наутро, очнувшись и протрезвев, спохватился.

- Это он тебе так сказал?

- Частично. Но больше я сам догадался.

Я, наконец, внимательно осмотрел помещение, выглядевшее живописно. Было, во-первых, много зелени, вьющейся по выступам и барельефам, украшавшим стены, замыкавшиеся в овал. Из-под зелени выглядывали фигурки зверьков и леших, черепа, скелеты, атрибуты алхимии и ведовства, проступали стволы и корни деревьев, порой похожие на куриную лапу, как будто избушка из моих трипов и снов пыталась войти. Очевидно, это и была та самая Зеленая Комната (ЗК), о которой то и дело упоминал кто-либо из туземцев. Надо отдать справедливость - выглядело волшебно. Автоматическая подпитка, замаскированная под элементы конструкции, подвала к корням органику и минералы. Кое-где распустились цветы.

Свод был набран из темно-зеленых чешуек, более крупных по краям и уменьшавшихся к центру, создавая иллюзию купола. Зал имел овальную форму. С четырех сторон, в вершинах овала, располагались ложные окна. Одно представляло собой зеркало. В ближайшее фальш-окно заглядывал месяц рогат.

Одна из разновидностей безобразного - безобразное исполнение. Можно прекрасно изобразить отвратительное, а можно скверно - прекрасное. Эти безобразные существа были выполнены превосходно.

Искаженные, искореженные, уродливые, словно тролли; горбатые злые гномы; тощие и двухметровые, как дон Кихот или Кощей. С хвостом, как у рептилии, с хвостом, как у кота, с жабьей мордой или личиком херувима; с копытами, рогами и свиным пятаком; человек-цветок, человек-червяк; обезьяна; застывший Каспар с птичьей лапкой; руки-ножницы из Вадимовых грёз; трехглавый Горыныч, весь в буграх и бородавках; баба Яга, с открытым ртом, как бывает в задумчивости; борода профессора Доуэля на штативе и прочие образцы безумия. К счастью, наиболее вопиющие уродства были скрыты одеждой. Впрочем, были и вполне нормальные, как я уже говорил. А если всю эту биомассу активировать? То-то будет переполох. Я спросил себя, ибо больше некого, если эти растения, вьющиеся по стенам, существа безотходные, то кто за челомутами убирает дерьмо? Ведь они бывают, как показала ночь, очень прожорливы. Неужели Викторович справляется? Впрочем, вероятно параллельно предусмотрено и внутривенное питание, а иначе как быть?

Я остановился перед Менделеевым - тем самым, эскиз которого, где он сопряжен в марьяже с ослом, находится в галерее. Это издевательское изделие примерно соответствовало своему живописному изображению, то есть было с хвостом, копытом, и ушами осла. Только здесь этот химик был - по Вадиму - синий. Сколько себя помню, всегда находились желающие извратить прошлое, опустить гения, нагадить в руки ему. Подобная смердяковщина мне претит. Я решил, что так просто это Ваваке с рук не сойдет. Это была уже вторая причина, чтобы по-своему - как именно, я пока что не знал - разобраться с ним. Мне уже не хотелось бежать из замка сломя голову. Да, я сыграю с ним, но по своим правилам.

Джус осматривал паноптикум с другого краю и почему-то кряхтел.

Гарт вернулся через полчаса - один, без Викторовича. Приветливый, переодевшийся, посвежевший. И возможно, позавтракавший тем, что осталось в разоренной кухне.

- Здравствуйте, человечки! - поприветствовал он свои изделия. - Если ты с человечками по-человечески, то и человечки к тебе со всей душой. - Он небрежно потрепал ближайшего по щеке.

Я осторожно дотронулся до Менделеева - и тут же отдернул руку: он мне показался холоднее льда. Во всяком случае, не соответствовал температуре живого тела.

- Здесь не все еще снабжены биотелами, - сказал Гарт. - Это муляж. Я называю его Серко, что значит Серебряное Копытце.

Не все присутствующие фигуры были воплощены в белок, а из тех, что были - не все оказались загружены, многие оставались пустыми, ждали, возможно, меня. Не знаю почему, но я почувствовал некоторое разочарование, хотя еще минуту назад негодовал против генных экспериментов

- Эти уже разумны, - комментировал Гарт, обходя ряды и группы. - Этот - лучший мой живописец. - Он ткнул пальцем в одного из горбатых. - Этот - собеседник толковый. - Кажется, в качестве собеседника был мяукающий субъект из-под лестницы. - Пустые болванки. - Он небрежно кивнул на группу фигур. - Бунтовщик, - обронил он, проходя мимо Каспара.

Что касается их истинной принадлежности, то наверняка все они - осужденные из подвластных Гарту учреждений.

Я спросил:

- Кто они были в реале? Почему они чмо?

- Это люди из моего прошлого окружения. - Он указал на группу нормальных, стоявших особняком. Впрочем, нормальность их тоже была относительна, ибо выглядели они, как в доброе старое время, то есть не без природных недостатков и даже уродств. Нынешние тела чересчур правильные, за редким исключением, вроде Мункара. - Это Гоша Донских, наш лучший сыскарь и мой личный друг. - Гоша был слегка лопоух. - А это мой зам. - Заместитель был горбонос и чересчур волосат. - Когда он умер, я места себе не находил. Сорок восемь чтецов сорок восемь часов читали над ним псалтирь.

Мне показалось, что его глаза и впрямь влажно блеснули.

- Водитель. Секретарша, - знакомил далее он. Секретарша была прелестна. - Это просто бойцы, что жертвами пали в борьбе роковой. Все они выращены из исходного биоматериала. Их могло быть гораздо больше, догадайся я раньше забирать материал у своих людей.

- Какой смысл? - спросил я.

- Я вот припомнил вашу фразу: зачем бессмертие, если наши друзья мертвы? Новые как-то не заводятся, да и не хочу я их, новых. Так хоть тела сохранить. Не сомневаюсь, вам бы тоже хотелось своих с того света вытащить.

Разумеется. Если они сами не прочь.

- Ведь вам приходилось иметь дело с монахами? - продолжал он. - Вам, как борцу с их ересью, знакомы ее постулаты? Монахи утверждают - а вдруг они правы - что личность есть эмиссар сознания, продукт и инструмент для его деятельности в мире сем. И я даже склоняюсь к тому, что там действительно существует нечто по отношению ко мне базовое, и я являюсь лишь частью его, присущим ему свойством. Сознание, выделяющее меня из себя и делегирующее в этот мир как личность, как эманацию. Или - если в терминах квантовой физики - редуцируемое в классическое состояние, чтобы иметь возможность существовать в этом классическом же, безусловно классическом мире. В терминах контрразведки, сознание - Центр, а личность - его шпион и агент. Но не просто соглядатай и созерцатель, а и творец, который своими творческими достижениями обогащает базовое сознание, поставляет материал для строительства его мира и заставляет гордится собой. И может быть существует род соревнования между сознаниями, формирующими каждый свой, отличный от соперника, мир. Знаете, я уверен, я убежден, что ваши монахи правы. Вот вы, знатный ходок, неужели не чувствовали ни разу где-то вблизи чьего-то обнадеживающего присутствия?

Чувствовал! Еще как чувствовал! Это общее место каждого трипа, это само собой. Такое при каждой ходке бывало, даже когда вслед за Каспаром спускался в ад. По первости это пугает, вызывает почти священный трепет, что обычно бывает в присутствии божества. Потом привыкаешь, как привыкаешь к присутствию любого начальства и уже не отвлекаешься на него от своих дел. Вероятно, те, кто сумел дальше проникнуть, знают больше об этом присутствующем. Но я не знал.

Представление о загробном существовании, как ничто иное, влияет на наше существование здесь. У христиан - свое, у буддистов - свое. У современного человека их множество. От множественности параллельных эвереттовских миров до множества земных миров в существующей бесконечной вселенной.

Сознание - Центр, личность - его агент? Это, конечно, слишком, но не особенно противоречит значительной части моего рассудка. И тысячелетнее православие в генах сидит, не дает погрузиться в отчаяние. И еще более, чем тысячелетнее, язычество, когда с духами умерших общались и обращались запросто. Так что меня скорее в обратном убеждать надо - что умираем без остатка, без надежды, совсем-совсем.

Индивидуация как редукция волновой функции? Такая идея взаимоотношений 'сознание-личность' для меня не нова, да и для Гарта, думаю, тоже, она постоянно дискутируется, например, в интернете, да где только не. Сформирован круг поклонников этой идеи, и даже лидер средь них какой-никакой есть. Кажется, тот самый Манилов, с которым я когда-то в лазарете реабилитацию проходил.

Все это стоит где-то рядом с косноязычными намеками Джякуса. Однако ни Джякусу, ни Манилову я в свое время не внял.

- Как-то не по-копеган... некопенганг... - заикнулся я. 'Не по-копенгагенски', хотел сказать, но он понял. - Минуточку, - продолжал я уже без заминок. - Давайте утрясем. Совершенно напрасно вы эту идею к монахам пришили. Среди них каких только не бродит идей, лишь бы противоречили существующему варианту бессмертия. От религиозных ересиархов-фанатиков до непризнанных гениев от науки и онтологии, которым не повезло с академическим признанием. Для кого-то нейроны - носители его личной драгоценнейшей информации, кто-то считает мозг посредником и едва ль не паразитом, и поэтому его надо убить. Смерть как благость, как вытаскивание в иной, лучший мир. Смерть есть высшая справедливость, ибо благость сия не минует никого. Что память в том или ином варианте продолжает существовать после смерти, что там есть носитель духа умерших - охотно могу допустить.

Монахи и уголовники, братия и братва. Вот оно как обернулось-то. С распальцовками и понятиями войти в двадцать второй век?

- Миксы - этому подтверждение, - азартно продолжал Гарт. - Взять так называемого Накира. Мы оттуда извлекли то, чего здесь никогда не было. Мы нащупали этот микс и вытащили его на голую базу. Почему бы не вытащить с того света личность покойного? Задача - ее там обнаружить, найти. Нужен хороший ходок.

Или заклинания. А также столоверчение, некромантия, камлание, Чичиков.

- А если он не пойдет? - спросил я.

- Вытащим, - сказал Гарт. - Может, иные только того и ждут. Кто-то дело всей жизни не успел завершить, кто-то просто женщин не долюбил. Кто-то мечтает взять реванш или кого-то убить - полно таких. Кому-то надо что-то поправить, к лучшему изменить. Надо вынудить такого себя проявить. Соблазнить для этой жизни. Возмутить, обидеть, заинтересовать. Заставить выделиться в белом шуме. Довести, например, до Бориса, что Светка ему, мертвому, с Виктором изменяет. Итак, он выделяется на сплошном фоне, тут его каюр - хвать. Совершает микс, который и фиксируется на базе. В общем, пока - микс. А там видно будет.

Собственно, он сам являл собой образец микса: Гартамонов + Вавака. Я пока продолжу его Гартамоновым называть, хотя Коровиным вернее будет.

- Вот тут-то вы мне и нужны, - продолжал микс. - Я не настолько ловок. И понял, что, Накир, к сожалению, не наследовал ваш дар. Представьте, что тело - действительная, а душа - мнимая часть микрокосма. Но вот наше тело мрёт, - он так и сказал, - и мы целиком переходим в мнимое поле, в бестелесное. И в нем, без тела, без органов, обитает душа. Это поле - неисчерпаемый резерв бытия. Там вся тусовка - Пушкин, Наполеон. Мы просто извлекаем его издалека и размещаем поближе.

Джус переводил с Гарта на меня и обратно изумленный взгляд, но пока что помалкивал. Его вид охладил меня. В самом деле, что за сказки про чудо-юдоль?

- При условии, конечно, что это мнимое поле - есть, - сказал я. - И потом, вы забыли про вирусы.

- Для этого есть карантин, санитарный кордон.

- А могут и не только вирусы хлынуть, а совсем неведомо что. И вообще, могут быть непредвиденные последствия.

- Попробуем одного. А вдруг пойдет? Воскресить свое былое окружение: родных, друзей, единомышленников, врагов, любовниц! Вернуть их в мир очевидностей, в Евклидов мир! Воздвигнуть - дружины! Хоры!

Уж на что я бывший фантаст, но такое! Хотя попытки воскресить прошлое неоднократно предпринимал. Разумеется, на бумаге.

А если еще, как он вообразил, из них миксов настряпать? Это же армия преданнейших тебе солдат.

- Чтоты-чтоты-чтоты! - воскликнул Джус.

- На этом, пожалуй, поставим сегодня точку, - сказал Гарт.

Но точка обернулась незапланированной запятой. И он, безо всякого понукания с моей стороны еще полчаса с энтузиазмом рассуждал о том, как по отношению к предкам это будет нравственно и учтиво. Странно для такого пунктуалиста, хранителя времени. Не иначе был очень заинтересован во мне.

Я вспомнил мнение Мункара о послесмертии, скептическое, но от этого не менее убедительное. Человек умер, а эхо осталось. Сидит там бедное чье-то эго, эхо - в беспросветности, безысходности. Так что вытащить его оттуда - нравственно и этично, и это есть наш единственный и непременный долг.

А может, мы там не просто продолжаем существовать, но и действовать (по-своему, конечно) в поле коллективного бессознательного. Но вот вынутый с того света, давно умерший, но воскрешенный - вспомнит ли потустороннее?

- В конце концов, это наш долг. Общее Дело. Знаете, только жгучее желание сохранить любимых заставит толково решить вопрос воскресения. Любовь и сострадание спасет мир. Представьте, Пушкин, чье тело давно рассредоточилось по телу земли...

Тут распахнулась дверь, и затравленный Викторовичем Пушкин влетел в Зеленую Комнату. Хотя затравленным выглядел скорей уж Викторович, красный, одышливый, потный, следовавший за ним.

- Как хотите, но я науку на уши поставлю, но своего добьюсь. Этот мир не имеет значения без умерших. Либо будет по-моему, либо не будет никак. Или найдут мой хладный труп, или найдут труп этого хладного мира, - заключил Гарт. - Я вас более не задерживаю.

Мы с Джусом немедленно удалились. У дверей я оглянулся: беглец, взятый в корсет, уже окаменел, как памятник покойному Пушкину.

Кстати, какие дела у Ваваки с Каспаром? Забыл спросить.

- Ишь, какой инженер, - только и сказал Джус, как только мы остались одни. Нам обоим нужно было время, чтоб разобраться со всем этим безумием.

- Вряд ли он сам занимается генженерией, - сказал я. - Скорее всего, использует подвластный ему аппарат.

Теперь, когда рядом не было Гарта, а был скептический уравновешенный Джус, идея об извлечении, восстании во плоти успевших, стала казаться мне еще более фантастической. Причем из разряда фэнтези, а не твёрдой НФ. Я даже недоумевал, как ему удалось обмануть мое чувство юмора.

Затем мои мысли обратились к Вадиму. Я подумал, что подобное могло возникнуть только в такой же сумасшедшей башке. Возможно, в Вадимовой и возникло, а Гарт у него заимствовал. Как привык заимствовать и присваивать чужое: деньги, бизнес, биографию и властные полномочия, людей, идеи, тела.

Я рассказал Джусу, о своей встрече с Каспаром. Тот самый безумный майор, который, в вагончике - помнишь? - пытался меня поджечь.

Джус быстро увязал в уме Каспара и Гарта, вернее, столь разную заинтересованность во мне двух столь разных персон.

- А может, эти миксы не со всеми случаются? Не всякому дано производителем быть? Тебе дано, вот он тебя и захомутал, - предположил он.

В тот же день, или скорее, вечер, я спросил Гартамонова о Каспаре.

- Это он вам подал идею о миксах?

- Надоумил, не буду скрывать.

- И об извлечениях?

- Предложил один авангардный ученый, но и Моравский в курсе. Миксы - эмпирически подтвердились. Теперь мы должны подтвердить и эту идею.

- То есть, цель нашего трипа - уже не микс, а извлечение?

- Нет, микс. Ну и извлечение. Потом.

Теперь он частенько зазывал меня в Зеленую Комнату. Наши маниловские вечера обрели регулярность. Я, кстати, фамилию Манилова однажды упомянул при нем. Гарт никак не прореагировал: либо не был знаком с ним, либо тот Манилов находился в лазарете под ником, и его настоящее имя было другое.

- Я люблю здесь бывать. Бывайте и вы со мной. Вам надо проникнуться духом грядущего.

Что это было за дух, я очень скоро узнал.

- Раньше наказывали смертью. Мы будем наказывать смехом. Подвергать осмеянию. Казнить унижением. Страшный суд обратим в Смешной. Мы будем внедрять их в тела с разной степенью неудобств. Например, с негнущимся коленом. Или с копытом. Или с петушиным гребнем на голове. В оперении и с переменой пола. Каждому своё, своеобразное.

Всё в наших руках. Золотые ослы и прочие чудесные метаморфозы. Конструкторы телесных свойств, мы можем кого угодно превратить в кого или что угодно. Приделать хвост или плавник - например, генеральному прокурору. Вам не приходилось общаться с ним? Или нет, я из него макрожопого микроцефала сделаю. И чтоб голова прямо к жопе крепилась. Или представьте себе казанову проказливого или крутого гангстера. Он большой город в страхе держал или даже страну, а мы его - в туловище с яйцами до колен, которые не только танцевать, но и ходить мешают. И чтоб их ему то и дело дверью прищемляли - как нечаянно, так и нарочно. И чтоб пенис был похож на вопросительный знак - есть такой пенитенциарный юмор. Плюс к этому похотливый зуд и физическая невозможность его удовлетворения. А как только это мутант и мудак начинает привыкать к своему положению, его еще в более неудобное положение ставить. Опускать ниже и ниже. В чмо таких очертаний, чтоб шарахался от зеркал. Чтоб от собственной тени приходил в неописуемый ужас.

Здесь наказанием и не пахло. Это было похоже на месть - порку прокуроров, соперников и конкурентов. Всё странное немного страшно. Я поёжился.

- Жестко, я бы даже сказал жестоко.

- И меня такая возможность касается, - успокоил он, - если в чем провинюсь. Да и не только меня - самого праведного. Я вам больше скажу: чмо - этот так, насмешка. Будем и ментальное уродство практиковать. Измененное состояние сознания наряду с измененным состоянием организма. Гений с примесью идиота - каково? И чтоб знал, что идиот. Но был в то же время гений. Будете поставлять содержимое, а я - формы.

'Не все умрем, но все изменимся, - писал в то же время Вадим в своей клеенчатой антиутопии. - Кто был ничем, тот станет всем, а тот, кто был в том мире кумир, во чмо обратится'.

Еще один Всевышний, усмехался и негодовал я. Очевидно, совместная командировка не прошла для обоих даром, выровняла их умственные настроения, подогнала их друг к другу. Я с некоторой опаской ждал подобного и от Сусанны, но она на этот счет помалкивала пока. Да нет, не женское это дело, успокаивал я себя. Как говорил дорубежный классик Артур Кларк, женщина и наука - страшно разные вещи. Из командировки она вернулась вместе с Гартом и Вадиком. Но мне на какое-то время стало не до нее.

'А не рыпайся! Не наследи! Раз наследил в истории - будь готов, что из тебя чмо сделают. Пушкина извлечь и на самом деле высечь! - Порка обидчиков у Ваваки дополнялась у Вадима поркой авторитетов. - А какие возможности для познания! Зажимаешь яйца в тиски, и спорные эпизоды истории двадцатого века становятся бесспорными. С кем мне хотелось бы пообщаться? С Лениным, что ли? Если это станет возможно, что б мне такое у него спросить?'

- Представляете, - говорил Вавака, вторя своему водителю и слуге, - мое личное чмо Пушкина! Оды мне будет слагать! Композиторы, живописцы, политические деятели, и всем - чипы покорности! У кого-то в коллекции Матисс, Сезанн, а у меня этот Сезанн у параши жить будет. Иосифа Сталина на цепь посажу. А из секретарши Егора Сергеича одну сплошную манду сделаю. И не дам этой манде утоления.

- Кто такой Егор Сергеевич? - не удержался я от вопроса.

- Это... такой... Мы с ним как-то не договорили. Всех воскрешу и Аз воздам. Они у меня получат. Также коммерческой составляющей не стоит пренебрегать - торговля душами, продажа их счастливым потомкам, поклонникам и фанатам - и ради миксов с ними, и так. В качестве сувениров, декоративных челомутантов, говорящих, мыслящих, но типа добрых домашних псов. Будет свой Гитлер-мопс. Можно коллекции собирать. Можно разбавлять другими личностями. Савонарола плюс королева Виктория, эксклюзивный экземпляр. Можно объединять в одно чмо устоявшиеся тандемы: Маркс-Энгельс, Кукрыниксы там, Ильф-Петров. Или конструировать новые: гибрид Пушкина и Черчилля, например. Или коллажи из трех и более лиц. Например, чмо Ильич: Чайковский, Ленин плюс Брежнев, вы жили при нем. Да и не только: пусть кто угодно может слиться со своим любимым вождем. Вот у меня Вадик почти уже объединился с Гитлером. Что еще? Памятники воздвигнем на улицах и площадях, снабженные их разумом. Какой простор для фантазий! А создание новых гениальных личностей на основе гениев прошлого! Не угодно ли, например, от Платона произойти? Можно хоть легион платоников наплодить - и никакого кровосмешенья. А для пущей гениальности - привнесть от Себя. Будет родство ментальное, по духу, а не по телу. Родней, чем сын моего тела, которое умерло полвека назад. - Про его детей мне Яга что-то не сообщила, мельком подумал я. Кажется, не роднится, если дети живы вообще. - Можно на вашей основе настряпать накиров с примесью кого угодно, всех героев земли Русской - от Чичикова до Чапая.

'А нет ли у вас мертвых душ?' - ожил в моей голове упомянутый Чичиков.

- А такие сокровища, как таланты, дар, гений умерших! Воскресить великих - мыслителей, деятелей, негодяев - и подмять их под себя, взяв власть над их жизнью, смертью, болью, унижением. Над их бессмертием. Над по сю и потусторонностью. Представьте только: Цезарь, Калигула, Наполеон! Такие люди подо мной ходят! Как поведет себя бывший великий вождь, попав под пяту более могущественного?

А вдруг так: воскресишь такого калигулу, а он - парой ходов - сам встанет во главе империи? Нет, вряд ли. Скорее всего, все эти тираны и ученые, мыслители и мучители в новых продвинутых условиях окажутся совершенно неподходящими. Ибо каждый хорош только для своего времени. А ныне будет выглядеть глупо. Пушкин в ситуации двадцать первого века будет смешон. Сталин - бессилен. Какой-нибудь Троцкий выродится в тип брюзжащего проходимца.

'Для начала возьмем всех и каждого под полный контроль. Пусть чип одновременно с трафиком и партизанскую работу ведет. Отслеживать передвижения, контакты, использовать его для прослушивания мы и сейчас можем. Надо его снабдить дополнительными возможностями. Видеть окружающее глазами носителя и транслировать, куда надо. Манипулировать через чип сознанием и поведением объекта. Анализировать энцефалограммы и трафики. Влезать в память, скачивать информацию. Переводить ее в вербальную плоскость. В дальнейшем и взлом базы освоим. Внедрение в нее нужных элементов, блоков, энграмм. Имплантация памяти, закачка некого вируса счастья, быть может', - писал Вадим.

- Вверенный мне аппарат справится с этой обязанностью, - обнадеживал генерал.

И уж было мне не понять, где Вавака, а где Вадим, кто из них генератор идей, Гарт? Или Гарт заразился безумием от Вадима, который в свою очередь от конструкта этот недуг подхватил? Может, наряду с вирусом того света, ВТС, и вирус виртуального мира уже есть? И кто-то специально распространяет через интернет такое безумие. Эту психическую эпидемию надо как-то гасить.

Впрочем, случались подобные эпидемии в истории человечества и ранее. Примеров тьма, даже приводить не буду. Хотя отчего же не привести? Например, как один фантаст распространил идею, ее подхватили шарлатаны и жулики, потом СМИ. Потом она нашла и вполне убежденных сторонников. Все ученые поначалу скептически усмехались, а потом глядь - уж и не все. Меня же задолго до массового психоза изолировали, заперли в боксе в шарашке Матренин Двор. Вплоть до сего дня я этот психоз со своей новеллой не связывал. Но сейчас подозрения есть.

Я не то, чтоб категорически против такого вида бессмертия, но и не особенно ему рад.

Однако как мне быть с расходившимся генералом? Похерить безумные планы этого мародёра? Стать сообщником? Присвоить его игру?

Солнце с каждым полднем забиралось все выше. С небольшим плюсом по Цельсию побеждала весна. В конце марта снег сошел. Викторович вызвал бригаду уборщиков, и они сгребли и вывезли выпроставшийся из-под снега мусор. Стала пробиваться трава, набухали почки. Хотя еще всего можно было ожидать. Помню, как-то в середине апреля все дороги завьюжило. В наших краях зима горазда на поздние происки.

В этих обновившихся декорациях в нашем замке и появился Джякус. Его привез Лесик. Вадим к этому времени совсем спятил и сделался невыездным.

Узнаватель идентифицировал некоего Устюжанина, однако я не сразу вспомнил, кто это такой. Я и раньше-то редко связывал Джякуса с этой фамилией.

Тело его выглядело элегантно - элитно, гламурно и как-то еще - как сейчас выглядят деятели театра.

- Торопецкий? - полувопросительно сказал он. Меня он не то чтобы забыл, но давно перестал интересоваться.

- Он самый, - сказал я.

- Что собой представляет наш меценат? - спросил он.

- О, это большой начальник! Чтоты-чтоты какой! - сказал Джус. С Джусом они обнялись.

За то время, что мы не виделись, косноязычие его выправилось, и хоть его поприщем был балет, а не драма, говорил он хорошо поставленным актерским драматическим баритоном, как правило, громогласно, и вообще сверх меры актерствовал.

Джус тут же попенял Джякусу насчет недавней подмены тела. Тот не стал отрицать своей причастности к этому забавному, как он считал, розыгрышу. Причем сказал:

- Скажи спасибо, что в женщину не превратил.

Всю эту неделю я готовился к Тайной Вечере, Джякус входил в курс дела, Гарт упорядочивал дела на службе, а однажды сказал:

- Завтра вернутся Павлов и... и Накир. - Он всегда запинался на этом имени. - Ознакомят тебя с твоим последним трипом.

- Каким образом? - спросил я.

- Сам не знаю пока. Но не зря ж они работали над этим столько времени.

Реакция Джякуса на девственное размножение, как он тут же окрестил миксы, была умеренной. Извлечения он тоже воспринял, как нечто вполне естественное. Ибо и сам когда-то развивал эту тему и сейчас не удивился тому, что кого-то, наконец, пробило заняться этой безумной затеей всерьёз. Так что вся эта антинаучная фантастика большого впечатления на него не произвела.

Вот только он не был уверен, что там ждут - не дождутся, когда мы их вызволим из небытия.

- А кому-то и деиндивидуация предпочтительней, матрица стерта, и теперь его не соберешь.

Расколбес и Атман. Любимая тема Джякуса в те еще времена. И вообще, мол, люди веками вырабатывали духовные практики, добивались несуществования ни в каких ипостасях.

На это ему холодно возразил не кто иной, как Накир.

- Глупость и трусость, - кратко сказал он. - Не быть проще, чем быть.

- Пока зверь не стал человеком, и посредством разума не выделил, не отделил себя от природы, пока был частью ее - он познавал ее изнутри в чистом и бескорыстном созерцании, был счастлив и из этого состоянии безиндивидуации переходил после смерти в сходное, - говорил Джякус своим поставленным баритоном. - Так и нам: приятно вернуться домой после странствий и приключений, после жизни и воздушных мытарств - в абсолютное небытие, туда, восвояси.

- Если не выделял себя из окружающей среды, и не предполагал о своей смертности, то получается, что и не жил. Лобные доли мозга ответственны за индивидуацию. Что поэтически выражено через библейское древо познания. Хочешь возвратиться в исходное бессознательное? Для этого надо стать дурачком. Демонтировать префронтальную кору неокортекса, отказаться от дифференциации я/не-я, стать сразу всем и одновременно ничем. Что-то ты сам не спешишь размазаться по всему сущему, - упрекал Накир.

- Я бы, может, размазался, да депо не велит. Привычка жить долго превращает существование в прижизненный ад. Мафусаилом быть не всем по плечу, а иммортелем вообще швах, - возражал Джякус. - Многие просто забиты жизнью, им не на что жить вечно, и умереть не дают. Вынуждены воровать или заниматься всяческой проституцией. Или лузеры, чья жизнь - не жизнь, а вечные судороги. За что им такие муки? Словно грешен сразу за всех. Словно не жизнь, а наказание отбывает. Впрочем, тебя я понимаю. Гимн индивидуации и должен произнести такой вот поэт, индивидуированный искусственно. Этакий чокнутый морганатический организм, комби.

- Я из тебя зомби сделаю, - сказал атлетический Накир, прижав к стене изящного Джякуса.

Я тоже разглядел в последней фразе обидную аббревиатуру.

Однако любопытно, как Алик и Накир справились с моим трипом. Я прикинул: скорее всего, смоделировали ситуацию, состряпали вип-конструкт и дадут мне в него окунуться посредством колпака Глиттера.

Так оно и оказалось в конце концов.

Колпаком Глиттера я никогда не пользовался. Я вообще считаю подключение к чужому ментальному продукту глупостью. Тем не менее, существуют и такие индивиды, которые моделируют своё ментальное поле и размещают свой конфигурационный конструкт в Альтернете для бесплатного подключения или скачивания. Позволяют проникать в себя и даже навязывают. Обычно это душевный стриптиз или дешевый эксгибиционизм. Но не без последствий для пользователя.

Не все, во-первых, психически адекватные. Я даже считаю, что все - не. Во-вторых, многие действуют с определенной целью. Распространяют свое влияние. Пытаются расположить к себе. Влюбить. Втюхать какую-нибудь идею или товар. Да и мало ли чем тебя ни напичкают. Поэтому заниматься этим без вреда для собственной личности нельзя. Можно подхватить чужой менталитет, как своего рода ментальный вирус. Все эти образы, симулякры, выработанные не тобой, могут повлиять на твою личность и иметь последствия. До такой степени, что перестаешь быть собой. Гартамонова взять - этот так перепашет!

Поэтому я до сей поры избегал колпаков.

На Вадима взглянуть: Гитлер все большие территории отвоевывал в его башке, а сам он все более терял от себя истинного. Моим шуточным предложением насчет конструкта маршала Жукова он очевидно не воспользовался. Видимо пребывание Гитлера в нем (а это - в терминах Гарта - механический микс) стало для него необходимостью. Гарт давно отстранил его от работы, он все реже занимал место за нашим столом, а однажды совсем исчез. Хотя мы догадывались, где он находится.

Кстати и колпак, к которому он пристрастился, он именовал Колпаком Гитлера.

Примерно в эти дни он записал:

'Самое ценное - это время. Куски бытия. Фрагменты существования. Мы его вместо монеты чеканить будем. Мы будем им награждать и воздавать'.

Имея протез вместо мозгов, воплотить эту теорию в жизнь он был вряд ли способен. Однако теперь-то я знал, что его тетрадью не только я интересуюсь.

Колпак выглядел вполне невинно, внешне похожий на вязанную лыжную шапочку. Вообще рекламировались колпаки всяких фасонов. Ушанка, шляпа, сомбреро, шляпка с перьями, мотоциклетный шлем, парик. Их можно заказать через Альтернет. Зрительные центры, если нужно, блокировались или перестраивались таким образом, что клиент не обращал внимания, не видел окружающего, оно заменялось виртуальным миром. Натягиваешь шапчонку, активируешь конструкт и окунаешься в имитацию, выпадая из реального мира.

Я попросил, чтобы меня оставили наедине с моими будущими переживаниями. Или точнее, с прошлыми. Алик и Накир вышли.

Было опасение, что ребятки привнесли что-то свое, чего в действительности и в трипе не было. Однако, отступать было поздно. К тому ж любопытно.

Я засек время: 21:14. Натянул колпак. Активировал, подключившись, таким образом, к конструкту, моделирующему болотный фрагмент.

Мир расплылся, как если бы я внезапно был поражен близорукостью, а потом и полной слепотой, ибо померкло все.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ВЫХОД

Вот это, как я считаю, и есть самое главное: не грубая мука телесной смерти, но ни с чем не сравнимая пронзительность мистического мыслительного маневра, потребного для перехода из одного бытия в другое. И знаешь, сынок, это дело нехитрое.

(В. Набоков)

01 ВЫХОД

- Ты плавать умеешь? - раздался в темноте голос Лесика.

- Да плевать я хотел! - отозвался Алик.

Рядом как будто пес поскуливал. Далеко в стороне что-то ухнуло.

- Тоскливо-то как. То ли выпь кричит, то ли выпить хочется.

- Не слышу...

- Пошарь ушами.

- В каком ухе гудит?

- Это нервы звенят.

Недолго мне осталось терпеть этих оболтусов. Пуля в голову вышибает дурь.

- Это сколько же стеклотары надо, если это болото по бутылкам разлить?

Тьму порезал луч фонаря. Я наконец-то обрел зрение. Луна, черная вода, тусклые блики. Крыша - словно лодка вверх дном.

- Что будем делать, Лесь?

Я обернулся.

- Берега не сильно кисельные. Видишь, даже кусты растут. Будем охотиться на кабана, как бы этому кабану ни было горько, - сказал Лесик.

Кусты затрещали. Как будто и впрямь через них ломился вепрь. Пес встрепенулся, однако на шум не бросился, сделал круг и прижался к Алику.

- Ктой! Сто идет? Пиф!Паф! О-ё-ёй! - дурачились мои клиенты.

Рукотворное несовершенно, у природы или божества получается куда как непринужденней. Кое-что выглядело немного не так, как мне запомнилось. Озеро, например, было меньше, вдоль его берегов преобладали кусты, Алик оказался в длиннополом пальто и фетровой шляпе, а луна висела правее и выше. Кто-то из нас - я или этот Накир, на чьей памяти был основан конструкт - что-то запамятовал да напутал, позднейшие наложения исказили первоначальное впечатление. К тому же трудно сказать, как это химерическое существо, я имею в виду Накира, вообще воспринимает мир, а тем более воспоминает то, что произошло, в сущности, не с ним, а с личностями, его составляющими.

Ощущение некоторого раздвоения скоро прошло, сознание адаптировалось, скорректировало разночтения. Однако иного рода двойственность сохранялась, полностью переселиться в реконструкцию я не мог. Часть меня оставалась вовне и продолжала воспринимать подсунутый мне материал критически, с учетом того опыта, которого я набрался с тех пор.

Собака подбежала ко мне. Я от нее шарахнулся, но она всего лишь потерлась о мою ногу. Казалось странным, что она настроена ко мне дружелюбно, тогда как, помнится, на квартире у Лесика мы с ней жестоко подрались. Это все из-за того, что в моем представлении схватка с собакой предшествует реконструированной реальности - вот оно что! - едва не вскричал я. Значит, симуляция предполагает определенную свободу действий! Вряд ли я бы шарахнулся от нее в реальном болоте. Тогда еще нашей с ней драки не было. Это придавало ситуации дополнительную достоверность.

Я-симуляция и я-реальный существовали параллельно. Как двойники. Испытать - хоть и суррогатно - состояние двойничества, еще один способ обойти доппель-про, мелькнуло у меня в голове. Параллельно припомнилось жуткое и таинственное ощущение во время моего памятного диалога с Накиром.

- Однако начнем наше жестокое представление. В конце которого директор труппы и его труп будут брошены в воду, - сказал Алик.

- А как же дуэль? - напомнил Лесик.

- Ах да, дуэль.

Мне еще не доводилось наблюдать таких смачных пощечин.

- Вот те на! Сны мои ясные! Охмырел?

- Не понял? Для дураков еще дубль.

На это раз Лесик от удара ушел и нанес свой.

Решили сами разыграть представление, подумалось мне. Пусть. Лишь бы не схватились всерьез. Времени на экспромты у меня не было.

- Нет, я с тобой стреляться не буду. Дуэль - пережиток прошлого. И потом, это дело чести, а чести у тебя нет...

- Знаешь, давай лучше его убьем.

Самосохранение - атавизм. Я научился справляться с паникой. Но уж очень внезапно их револьверы оказались направлены на меня. Вероломно, я бы сказал. Тут же загремели выстрелы.

Боль была поставлена, то есть, оцифрована и подана мне, достоверно. Я захрипел, захлебнулся кровью и стал валиться в кусты. Впрочем, при всей достоверности выглядело всё чересчур глянцево, ярко, преувеличено, включая ощущение боли. В следующее мгновенье я увидел свое тело со стороны, словно отошел чуточку, не мешая ему умирать.

- Надо его обшарить. Пошевеливайся, пошехонь, - сказал Алик.

Они вынули из карманов всё, что могло удостоверить мою личность. Потом взяли меня за ноги и поволокли к берегу. В мокрое ступать им не хотелось, поэтому они просто раскачали и бросили тело в воду сколь могли далеко.

- Вот и все. Раки с рыбами утилизируют труп.

Через мгновение я и сам обнаружил себя в воде, на глубине около метра.

Водоросли, мелкие организмы. Луна в этом месте просвечивала до дна. Впрочем, мне, пост-телесному, источники света были не так нужны. Я даже мог видеть и слышать то, что происходило на берегу.

- Береги собаку, - говорил Алик. - Сохрани ее для меня. Пусть, пока не вернусь, у тебя побудет.

- Залезай на мостки, - сказал Лесик. - И вались прямо в воду. Чего я буду тебя таскать?

- Все-таки как-то не по себе.

- Бывает. Тело новое, еще лучше, выдадут. И никакой гимнастики по утрам, потянулся и всё.

Решили использовать меня как эскорт, догадался я. Интересно, с одобрения ли начальства?

Алик в своем огромном пальто встал у края мостков, спиной к выстрелу. Пока тело валилось в воду, Лесик в него еще две пули успел всадить, словно мстя за пощечину.

В воду Алик свалился с треском и всплеском, как если бы взорвался небольшой снаряд. Боюсь, не обошлось без приколов со стороны разработчиков. Я видел, как он опускался на дно, причем шляпа, удивительное дело, осталась на нем. Дно содрогнулось, накренилось, и я, то ли движеньем воды, то ли иной силой влеком, заскользил в глубину, в то же время с любопытством оглядываясь. Зрение мне было даровано таково, что видел все: от многолетних щук до комариных личинок. Одна из щук скользнула мимо меня, упруго толкнув волной.

Меня несло к середине озера. Я то катился, то волочился по дну до тех пор, пока не уперся в ряд вертикальных бревен. Я понял, что это частокол, ограждавший дом, и, цепляясь за осклизлые брёвна, встал. В ограде совсем рядом оказался пролом, выполненный как раз под мои параметры, мне даже шею сгибать не пришлось, чтобы войти.

Дом был срублен из бревен потолще, стекол в окнах не было, но горел свет. Сверху вдоль стен, кое-где доставая дна, свешивались стебли: на чердаке, очевидно, поселилась колония водорослей. Судя по тому, что крыша оставалась над водой, глубина здесь была метра три.

В ближнем ко мне торце был дверной проем. Оттуда выглянула рыбья морда и тут же спряталась, словно готовя подвох. Однако, невзирая на морду, я решил войти и вошел. Внутри оказалось даже просторнее, чем снаружи, хотя и считается, что такое есть парадокс. Моё внешнее я отметило, что зал - чтоб не фантазировать лишнего - был содран с гартамоновского, где мы частенько обедали, только мебель была почти вся вынесена, остался только наш обеденный стол. Я вдруг почувствовал голод - зачем, к чему? Прикол постановщика?

Алик уже был тут. Я его сразу узнал, несмотря на то, что он по дороге сюда сильно преобразился. Обернулся - ни много ни мало - щукой метров пяти. Однако то что, щука - именно Алик, я знал окончательно твердо, как это бывает во сне или по выходе в запредельное. Хотя общих черт с привычным мне Аликом не было ни одной. Говорить, будучи рыбой, Алик, щука, не мог, но не мог и без присущей ему иронии. Поэтому он всячески извивался, топорщил плавник, закатывал глаз и облизывался, как будто тоже был голоден не менее моего.

Он разинул зубастую пасть. Я кинулся прочь, но не попал в двери. Я сделал еще бросок, но двери опять сдвинулись. Они уворачивались от меня, сигая влево и вправо, а однажды - на потолок, наконец, им надоело играть со мной, и они захлопнулись. Дом меня не выпускал. Я заперт в нем вместе с Аликом. Лоно, бля. Я уже знал ретроспективно, что сейчас состоится микс. Чем окажется этот дом? Горном? Тиглем? Съёжится и смешает нас в фарш?

Алик вильнул хвостом и приблизился. Я в свою очередь открыл рот.

Не знаю, кто кого проглотил, он ли меня, я ли его, но внезапно я ощутил где-то в себе - предположительно в голове - чьё-то присутствие. С некоторым ужасом осознав, что этот другой-посторонний не оставит меня уже никогда.

02 ПОЛУФИНАЛ

В реальном времени всё это заняло приблизительно двадцать минут.

Нет, не всё можно впускать в себя. Подавляющее большинство информационных контентов, включая книги, фильмы, новостные сенсации и все абсолютно конструкты, этого не заслуживают. Теперь это суррогатное событие будет жить во мне, не уступая в достоверности ничему, что когда-либо в самом деле происходило со мной. Станет частью меня, войдет во все базы и никуда никогда не прейдет.

Я спросил:

- Надеюсь, вы не слишком приврали?

- Воля твоя, - сказал Алик, - хочешь верь, хочешь нет. Как говорил мой повар: потчевать можно, неволить грех. Как этот смык тебе, то есть Накиру запомнился, так мы его и воспроизвели. Так ведь, дружище?

Накир кивнул.

Я оценил новое для меня обозначение микса. Значит, это теперь называется смык. Учитывая то, что состоялся он против моей воли - я был похищен, убит, - то уместнее было бы: гоп со смыком.

- А мне можно взглянуть? - Джус протянул руку за колпаком.

- Если хозяин не против, - сказал Алик.

- Я в таком колпаке танцевал Видение Розы, - сказал Джякус. - Колпак был подключен к випу Нижинского.

- Кто такой? - спросил Алик.

Я не слышал, что ответил Накир, но они оба расхохотались.

- Я потом неделю впечатления из себя выковыривал, - сказал Джякус.

Я вообще-то слышал, что каждый воспринимает один и тот же конструкт по-своему. Содержимое випа накладывается на индивидуальную историю, на жизненный опыт клиента. Для одного в псевдо-Нижинском важны его отношения с балетом, для другого - с Дягилевым.

Кроме того, випы могут меняться. Они по ссылкам и тегам находят в Интернете все, что касается собственного прообраза, и включают в себя. В том числе, полные собрания сочинений, если это конструкт кого-либо из Толстых. Таким образом, представляя собой род саморазвивающейся структуры.

Мне было интересно, как Джус воспримет симуляцию моего трипа, поэтому я разрешил. Позже он мне сказал, что стреляли в него не из пистолета, а из орудий, и не было никакой щуки, а был слон.

- Я уверен, что это со мной уже было, - в некоторой растерянности добавил он.

Что ж, повторяю, что конструкт предлагает каждому пользователю свою историю. А если жизнь бесконечна, то ситуации обязательно когда-нибудь повторяются. Это лучшее, на мой взгляд, объяснение такого феномена, как дежа вю.

Эту же мысль отчасти буквально, отчасти по-своему сформулировал и Вадим.

'Если жизнь бесконечна, то ситуации повторяются. Дранг нах остен. Барбаросса. Москва. Прохоровка. Капут'.

На этом, собственно, и заканчивалась поваренная книга антихриста. После чего он вступил с рукописью в рукопашную. Останки тетради, где еще оставалось много пустых страниц, я прибрал себе.

Что касается повторяемости в бесконечности, то я тут полностью согласен с этим теперь уже окончательно сумасшедшим. И мог бы, кстати, упомянуть мои похищения таксистами, одним из которых как раз и был этот Вадим.

Вадим, как я уже говорил или собирался сказать, был облачен в корсет и заточен в зеленую комнату. Выпав, таким образом, из Общего Дела на время, а может, и навсегда.

- Наша Могучая Кучка понесла кое-какие утраты, - сказал по этому поводу Гарт, что послужило поводом для следующего умозаключения. - Я бы уподобил наше небольшое общество мозгу, где каждый играет свою роль, отведенную ему для Общего Дела. Я - роль префронтальной коры, Викторович символизирует зрительные бугры, Джякус и Джус - мозжечки и желудочки. В лице Вадима мы имеем, к сожалению, умершие клетки. Впрочем, мы еще попробуем его восстановить.

- Сусанна, вероятно, секс или вечную женственность, - сказал я, - что, возможно, одно и то же.

- Либидо, - уточнила Сусанна, - а ты - мортидо. Поэтому нас влечет друг к другу.

- Павлов - обонятельный мозг, - продолжил Гарт.

Джус - желудок нашей соборности. А общий нам обоим Накир - двуличие и шизофрению, мысленно завершил я эту спецификацию.

- Вонючая Кучка, - резюмировал, подтвердив свое призвание Алик, однако он произнес это так тихо, что было слышно не каждому. Возможно обидевшись на то, что его даже не подумали упомянуть в качестве автора этой (впрочем, неоригинальной) метафоры, хотя последний ее аспект восходит еще к вождю пролетариата. Я уже упоминал о способности Гартамонова присваивать чужие идеи.

Тем не менее этот продукт в лице Ваваки постулировал следующее.

Потустороннее - мегабаза. При такой предпосылке базы и ретрансляторы окажутся не нужны. Зная фанк, можно будет любого оттуда извлечь и внедрить непосредственно в мозг, минуя хранилище. Не менее заманчиво - извлекать успевших и воплощать в мясе. Человек всемогущ. Через потустороннее может сделаться вездесущим, путешествуя во времени и пространстве через некромир. Может время от времени уходить туда и возвращаться, обогащенный бесценным опытом потустороннего. Совершать туда экскурсии, как они совершаются сейчас, но уже несравненно более продолжительные. Существовать параллельно. Сотрудничать. Жить в материи и вне ее.

Гарт все чаще поднимал эту тему. Но я заметил, что прочие члены Кучки, сиречь Обдела, уклонялись от обсуждения. В немногочисленных репликах сквозила ирония. Хотя и не рисковали насмехаться в открытую. Ибо что касается чмонизации, то это вполне было генералу по силам:

- Часть обратим в генетические трансформеры. То есть чмо с полезными функциями. Например, рис выращивать или чай собирать. Или на конвейере работать без ключа и отвертки. - Он почти дословно цитировал Вадика. - В качестве оплаты за труд - время. Отличился - живи с 3-го по 11-е. Если за это время отличился еще - далее пролонгируем. Если не смог - изволь в клетку, а то и в банку или иной аналог Кунсткамеры. А для убедительности в эту клетку или банку можно иногда пауков запускать. У Кощея смерть на конце иглы была. А игла в яйце, а яйцо в утке. В новом обществе смерть вот где у нас будет. - Он сжал кулак и показал его мне. Потом почему-то превратил его в кукиш и показал уже Викторовичу.

Монахи когда еще предупреждали всеобщей чмонизации, и вот - не прошло и полвека. Я фантаст, но не фашист. И такое мне не по душе. А еще: я удивился пустоте этого человека, охотно засасывающей в себя всё. Монахов, Вадима и Алика, Каспара и даже Манилова, с которым лично, возможно, даже не был знаком. Метафора божества как пустоты, засасывающей... вмещающей... Нет, не досуг здесь развивать эту мысль. Гарт сдал дела, и время ускорилось.

К его претензиям на божественное всемогущество я впервые отнесся всерьёз. Власть над жизнью и смертью людей, над репродукцией человеков более не казались мне сомнительной перспективой. Осуществить это ему было вполне по силам. Возможности, как я убедился, есть. Превратить мир в глобальную карикатуру? Такое зло является разновидностью нездоровья

Обозначились и другие резоны.

Опасность вирусной атаки на сущее с конкретными сбоями в бытии и перспективой глобальной катастрофы. Вирусная атака подразумевает эпидемию депрессии, то есть, всеобщий мировой бэд. Бэд претворить в жизнь, распространить на страну, на планету.

Или монашье стремление к смерти с перспективой перехода всего сущего в небытие, а с монахами он близок, кажется.

Плюс элементарное сострадание к з/к из Зеленой Комнаты. И в конце концов, свою шкуру спасти.

Кроме того, я не исключал наличие у Гарта неведомых мне, еще более опасных целей. Пока он мне просто мозги пудрит. Не стоит всерьез принимать все то, что он мне наговорил. С чего б ему быть со мной окончательно откровенным?

Стать Богом - не для людей, для себя. Делать все, что хочу - в мировом масштабе. Переделать мир по-своему, и даже по своему подобию - буквально, вполне: заселить своими миксами - чем не стимул для такого, как он?

- Да что Богом - самим дьяволом, - отвечал на моё невысказанное Гартамонов. - У Бога убойная сила не та. Будешь моим архангелом, правой рукой. Сядешь одесную. Ошуюю - Стасика посажу. Будем вершить и Страшный Суд, и наказание.

Я просто обязан предотвратить это глобальное надругательство. Но как? Превратить Гартамонова в лузера? Воплотить в чмо? При воплощении без Викторовича не обойтись, а положиться я мог только на Джякуса да на Джуса. Проще всего - довести до общественности. Но это значит, дать идеям о миксах ход, поселить соблазн во всём человечестве. С истинным Гартамоновым Ваваку смарьяжить? Тем более, что он, там у себя в запредельности, только и ждет того, чтоб поквитаться. Не придется искать его в белом шуме, сам проявит себя, найдет. Впрочем, это уже из области фантазий того же Ваваки.

Сбежать - предать всё то, что мне до сих пор дорого: память о прошлом, друзей, Пушкина. Я, скорее всего, персонаж отрицательный. Но одно о себе знаю твердо: никогда никого не предавал. Да и найдут. Да и не в моих правилах отлынивать от убийств. Убить, но так, чтоб больше претендовать не повадно было.

Итак, кого мы имеем для Вечери. Я, Джус, Викторович, Накир, Алик, Лесик, Сусанна, Джякус. Даже если Вадика посадить за болвана, то нужно еще троих апостолов до двенадцати. Я предложил привлечь чмо из Кунсткамеры.

- Я и сам Моравского хотел задействовать, - сказал он.

- Если захотите задействовать что-то еще, то лучше сейчас предупредите, чтоб не пришлось потом в спешке кроить и кромсать сценарий, - сказал я. - Исповедаться-причаститься, напутственный молебен, реквием?

От таинств и реквиема он отмахнулся. Знает ли он, что я про него знаю?

Этот текст я пока спрячу до времени. Он в первую очередь нужен мне самому.

Во-первых, будет биографической меткой: чтобы после нового воплощения было чем поверить себя.

Во-вторых, хватит с меня интриг и хованщин, живу при третьем режиме, надобно дать миру покой. Даже если чмизация не пройдет - а уж я постараюсь, чтоб не прошла - общество все равно не готово к размножению миксами. Необходима дискуссия. Пусть эта повесть, когда дойдет до читателей, будет первым поводом для нее.

Сама повесть, не отрицаю, со странностями. Но ведь и наше нынешнее казалось фантастикой еще полжизни назад. Кому-то, возможно, покажется, что она перегружена непонятками, символами. Примите во внимание присутствие Нарушителя, часто он меня под руку толкал.

Я прожил не самую скверную первую жизнь. Во второй и третьей бывало всякое: Силзавод, убожества и убийства. И вот, получилось так, что этот последний кусок (от 'болота' и до сих пор) был мне дан для написания этой книги.

Кстати, я согласен с Сусанной, что мы своим настоящим готовим основу и координаты для последующего мира. И я своими новеллами подготовил элементы грядущих событий и выстроил декорации¸ в которых развивался этот сюжет. И в свою очередь этот, мною запечатленный, станет материалом для будущего сюжета. Одного боюсь, что подобно 'Хованщине', повесть моя останется не дописанной. Если же так и случится, то постараюсь, чтоб ее дописал кто-то другой.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. АКТИВАЦИЯ

В одной из множества ненаписанных мной новелл происходит следующее. Одного перспективного ученого - биолога и энтузиаста - угораздило поделиться своим сознанием с обезьяной. То есть стимулировать человеческое мышление в ее неприхотливом мозгу, создав и вписав в него программу, провоцирующую этот процесс. А за основу взял собственный рассудочный алгоритм (тогда вовсю шли споры, алгоритмизируется сознание или нет).

Первым впечатлением новорожденного обезьяньего разума от мира сего был беспредельный ужас - перед его суетностью и печалью, непостижимостью и заботой, а более всего пред тем, что все умрем. А следом - унылое недоумение: раз так, то зачем вообще этот разум дан?

К тому же неодобрение соплеменников к разуму выражалось в непрерывном третировании оступившегося. И здорового альфа-самца в скором времени согнули в омегу.

Стадо всегда затрет даже самого выдающегося. А чтобы не затерло - ему надо возглавить толпу. И что-то делать с этой толпой, направлять ее интерес и интенции.

Во второй части рассказа обезьяна собиралась вернуть ученому долг, то есть поделиться с ним собственной конфигурацией. Не знаю, что из этого получилось бы. Не додумал пока.

Я, бывало, и не такие фабулы загибал. Однако жаль, что именно эта идея не была претворена в текст: этой небольшой небылицей я б открыл прецедент. Я не только миксы имею в виду.

Утверждаю категорически: хороший вымысел рано или поздно сбывается. Если жить достаточно долго и тем более, если жить всегда. Что-то воплощается целокупно, что-то фрагментами, по частям. Например, черт явившийся Карамазову, я уверен, частично сбывается в Торопецком. А этнические архетипы - баба Яга, Горыныч, Кощей - находят воплощение в исторических деятелях.

Рано или поздно всё равно ничего не будет. А прежде чем ничего не будет, всё может быть. Учитывая профетическую силу моих новелл, и в частности этой, постараюсь подать счастливый финал.

Возможно, тут сказывается влияние прочитанного на умы. Я знал одного англичанина, который прочтя 'Братьев Карамазовых', стал панически бояться русских. Заявляя при каждом удобном случае, что такие книги, авторы, расы не имеют права на существование. Такой вот трусовато-литературный расизм.

Кстати, товарищ генерал, о расизме. Я сравнил бы общественное устройство с могучим дубом. На верхних ветвях этого дремучего древа с удобством расположились гэфэ, ниже их - прочие челы, еще ниже - чмо и наконец - я, микс, покуда единственный и бесправный. Мой фанк до сих пор не включен в Реестр, что вызывает огромные неудобства. Без идентификации нынче даже проститутка не даст, не говоря уже о свободе передвижения, доступе к информационным ресурсами и прочим правам. Пустота в душе, как будто от Господа отлучили. Невозможность быть как-то названным, обозначенным, идентифицированным провоцирует комплекс неполноценности. Чувств нет, а то бы расчувствовался. Слов нет, а то бы сказал. Так что прошу Вас, товарищ генерал-майор, разрешить это недоразумение как можно скорее.

Кто я, спрашивается, такой? Да кто я, собственно, ни такой. С биографией у меня проблемы. У иных ее нет. У меня же их - две. Одна - стотридцатилетнего, умудрённого (впрочем, я думал, что он более умудрён), а второму отроду сорок два годика, отрок ещё. Знаете, каково быть сразу двумя? То порой что-то вибрирует во мне при общении с Торопецким. Родственные струны дрожат в унисон. А иногда наоборот, с Павловым, а к Торопецкому я совершенно глух. И тогда я воспринимаю присутствие во мне Торопецкого как нечто инородное, как чье-то вторжение. Такое вот раздвоение личности. Весь мир двоится меж вами нами двумя. Одна система чувств и две реакции, две оценки того или иного события. Тезис - антитезис - синтез. И в зависимости от того, кто превалирует в данный конкретный момент и принимается то или иное решение.

Вот и в этом событии, перфе. Мой Торопецкий вроде бы за себя. В то же время другое мое я - Алик - думает совершенно противоположное и готов служить вам и только вам. Никак не могу отдать предпочтение тому или другому, разобраться с ними, пронумеровать этих двоих, кто из них первый, а кто второй. Непрерывная путаница. Как в постели с блондинкой и одновременно с брюнеткой, мечешься меж ними двумя. А от этого, между прочим, зависит судьба этого шоу. В чью пользу закончится эксперимент.

Вы требуете докладывать о текущих делах - докладываю.

Гартамонов сказал: будешь приглядывать за Торопецким, кто его знает лучше тебя? Да я и сам не могу упустить предстоящего перфа. Соблазнительное событие для такого любознательного ротозея, каков я.

Явные планы Гартамонова на это перф не особо секретны: создать микс с Тропецким и произвести на свет существо, подобное мне. Мне против этого возразить нечего. Я, наоборот, за. Будет мне единомышленник, товарищ в борьбе за права.

В то же время для меня, а равно и для Павлова, вернувшихся из командировки, стало новостью идея отыскания и извлечения мертвых душ из некрокосмоса. Я это расцениваю как начало безумия, а в безумии человек с возможностями ген.-полковника многое способен наворотить. Это в лучшем случае.

А если он окажется прав, и это возможно, то достигнув успехов желаемого, непременно захочет подчистить за собой. И тогда участь всех, кто принимал участие в эксперименте, окажется плачевной. Кроме его миксов, конечно. Они составят армию его единомышленников. А всех прочих ждет либо Кунсткамера (она же Зеленая Комната, я потом о ней подробней скажу), либо - расколбес и аннигиляция, невозвращение, почивание в базе (как в бозе), вечное пребывание в ней. В его власти обеспечить невоскрешение, изъятие из реестра, а то и уничтожение баз - во всяком случае, тех, до которых сможет дотянуться.

Поэтому Торопецкий вынужден (и я на него надеюсь) что-то предпринять против этого. Ведь он не дурак, догадался.

Если быть откровенным - а я был, буду и есть - то при ассистированной визе необходимости в перфе нет. Каюр самолично выводит клиента в благоприятный лэнд.

Если же клиент осуществляет выход один, то да, нужно максимально подготовить его к путешествию, чтоб ненароком не угодил в ад. Указать направление. Придать инерцию. Тут нужен каюр или его заместитель. Раньше просто бросали в могилу дохлого пса.

Так что в нашем конкретном случае перф - чистая профанация. Однако приготовления были обставлены с величайшей тщательностью. Каждой детали было придано мнимое значение. Ну и позабавился же Торопецкий на Гартамоновский счет. Тут соединилась в нем страсть к сочинительству и убийству.

Отчасти будучи Торопецким, с уверенностью могу предположить, что он решил воспрепятствовать генеральским замыслам. С такими единомышленниками, как Джякус, Джус, как Бабка Ягинская с ее информационной поддержкой, шансы его весьма высоки. Что касается меня, то - поскольку мы с ним конгениальны - часть моих симпатий тоже на его стороне. Я бы на его месте постарался нейтрализовать Гартамонова, завладеть его возможностями и встать во главе предприятия.

Вопреки предвкушениям, шоу оказалось не очень затратным. Я думал, что для такой персоны, как Гарт, будет устроено настоящее светопреставление. Роскошный образ смерти с величественной панорамой, имитирующей, например, Бородинскую битву или иное побоище, с применением гаубиц и мортир, холодного штыкового оружия и живого огня. Или иное красивое кровопролитье, гибель в бою. По древним поверьям такие клиенты попадают в рай. По христианским - тоже смерть почетная и богоугодная. Мой Торопецкий так и сделал бы. Но очевидно, реальный после своего мистического раздвоения в своей каюрской эволюции дальше ушел. Так что, боюсь, мне его мыслей и действий с достаточной доскональностью не понять. Возможно, что это Павлов тормозит процесс моего дальнейшего совершенствования. Ведь с кем поведешься, от того и наберешься. Думаю, что Павлов в свою очередь духовно возрос в сравнении с тем Аликом, что служит у вас лейтенантом на побегушках.

Убийство предполагалось осуществить в саду. В естественных декорациях - березки, костры, жаровни, цветочки, качели - с добавлением средневековой утвари и боярских бород. Эти детали доставил Джякус, урвав от 'Хованщины'. Кроме того, есть у него балет 'Ленин в Октябре' и уже поимел колоссальный успех. Оттуда были привнесен броневик и человек с ружьем.

Ну и разумеется, апостолы, ибо Тайная Вечеря - как без них? Апостолами предполагалось нарядить нас всех, а если двенадцать не наберем, то добавить кое-кого из Кунсткамеры.

Як Устюжанин как музорг предложил для озвучки несколько тем. Трембиты, литавры, бурундийские барабаны - заказчик одну за другой отверг, отдав предпочтение 'Картинкам с выставки'.

Неделя осталась до назначенного срока, а с декорациями и репетициями Торопецкий не торопился. На вопросы Гартамонова отвечал, что все идет по плану. Однако ничего у него не шло. У меня было стойкое впечатление, что он плотно занят чем-то другим, и на подготовку у него времени не остается.

Чем же? В подготовке перфа я принимал самое непосредственное участие. Где словом, где делом - в частности, на меня он спихнул все дела с реквизитом. Некоторые фрагменты сценария были придуманы мной. Так что в этом вопросе я был осведомлен. Однако меня не оставляло предчувствие, что он готовит что-то еще, помимо меня, тайком. Я как его ипостась порой его очень хорошо чувствовал.

Я не сразу сумел подключиться к системе видеонаблюдения. А когда мне это, наконец, удалось, до развязки осталось двое суток. Вот тут и случилась - вопреки ожиданиям - неожиданность.

В то безумное утро я был у себя. Планшет просигналил, монитор открылся картинкой Кунсткамеры. Датчик системы видеонаблюдения среагировал на движение, одновременно включился свет, но я никого посторонних в помещении не обнаружил. Однако две, по крайней мере, фигуры шевелились. Я к ним присмотрелся: это оказались Вадим и Яга. Было это еще до завтрака.

Просоночную расслабуху с меня как рукой сняло. Я вскочил в изумлении и чуть было не завопил. К Вадиму у меня претензий не было, но Яга! Как ей удалось себя в движение привести, если она была всего лишь болванкой?!

Товарищ генерал Геннадий Петрович! Если вы вхожи в Гартамоновский замок, если Гартамонов бывал с вами настолько любезен, что давал заглянуть в свою Кунсткамеру, то должны помнить этих забавных и беспробудных фигур числом около полусотни. Многие из них имитируют черты как реальных исторических лиц, так и вымышленных персонажей. Некоторые наделены сознанием, но не активированы, прочие представляют собой пустые болванки подобные тем, что спят себе летаргическим сном в инкубаторах. Так вот, забегая вперед, скажу: некоторые из этих болванок оказались тоже оживлены и даже вразумлены, если можно так высказаться. Вначале я никак не мог понять, каким образом Торопецкому удалось активировать эти, в сущности, ментальные трупы и втянуть в это шоу. Догадка пришла позже, но вам, мой генерал, я прямо сейчас сообщу, чтоб вы могли выстраивать свое представление о происходящем по мере прочтения этой записки.

Вам, конечно, известно, что некоторой популярностью в альтернативной Сети пользуются так называемые вип-конструкты. Как правило, это симуляции действительно очень важных персон, а с другой стороны слово 'вип' виртуального персонажа и обозначает. Если кратко, то випы - ролевые программы, имитирующие внутренние миры тех или иных персон. Фрагмент личности Торопецкого - помните? - который мы по распоряжению Гартамонова для него реконструировали, того же рода конструкт.

Так вот, Торопецкому удалось с помощью колпаков Глиттера подключить челомутов к конструктам. Вопреки здравому смеху, смысл в этом все-таки есть.

До сего сумбурного утра они пребывали в заблокированном состоянии. И вот только что кем-то оказались оживлены. Но кем?

Мне сразу пришло в голову, что к этому причастен Вадим.

Незадолго до этого ему пришлось покинуть наше общество. Он совсем свихнулся на почве фашизма, бормотал несуразное, обмирал, забросил свои обязанности, на вопросы не отвечал и начинал подвывать, если задумывался. Гитлер его совершенно поработил, превратив в микс похлеще даже, чем я. Викторович его в Кунсткамеру и определил, одев в смирительную рубашку, иначе говоря, корбез (корсет безопасности).

В отличие от чмо, его чип не имел прерывателя, так что отрубить его можно было только обычным методом, то есть импульсной дубинкой. Ну как, допустим, вас или меня. Кстати, вопрос, есть ли прерыватель в моем чипе?

Со временем то, что осталось от Вадима, очухалось. В руках его оказался пульт. Сейчас припоминаю, что Викторович, да и сам Гартамонов, частенько оставляли его в Кунсткамере, чтоб не таскать с собой. Остатков рассудка Вадима вполне хватило, чтобы им воспользоваться. Я думаю, без определенных намерений. Просто попалась в руки игрушка, решил поиграть, нечаянно оживив бабу Ягу.

Я наехал на фигуру Вадима, тщательно ее рассмотрел. Ни в руках, ни в карманах его одежды пульта не было видно.

Он с безумным видом метался по залу, то выкрикивая, то вполголоса бормоча: 'Панцирдивизион... Ди ерсте Колонне марширт... Аллес капут...' То начинал вдруг маршировать, причем с асинхронной отмашкой рук. В другое время этот комический расцвайдрай меня бы развеселил, но не на этот раз. Наоборот, я ужаснулся.

- Чур меня, чур! Опять русским духом пахнет! - вскричала Яга, одетая по-цыгански. Колпак на ее голове был выполнен в виде банданы.

Буквально сказано было немного иначе, ибо некоторые буквы она не проговаривала, к тому же выпалено было торопливо, но я понял именно так.

Двигалась она столь же стремительно, как и говорила. И как в разговоре выпускала некоторые буквы, так и в движении пропускала некоторые шаги. Например, пыталась дважды подряд шагнуть правой ногой. Руки её мотались не в такт ходьбе, а как попало, развинченно. Не понимаю, как ей удавалось устоять на ногах? А головой она вертела так, словно пыталась от нее избавиться.

Допускаю, что ощущение кое-какой разумности, чего-то лишнего в голове, оказалось ей не по нраву. Конечно, об истинной разумности речи и быть не может. Для краткости обозначим это и подобные ей существа - чмо плюс конструкт - ЧК. Хотя в какой степени оно может считаться существом, не знаю. Однако, как у всякой сложной, не замкнутой на себя системы, Яга имела на входе органы чувств - уши, глаза - воспринимающие всякие раздражители и сигналы, а на выходе изо рта - речь.

Первое время я полагал, что чмо-конструкты не выделяют себя из окружающего мира, что у них нет своего я. Однако дальнейшее развитие событий поколебало это предубеждение. По крайней мере, мне пришлось убедиться, что в эти ЧК заложены функции самообучения и совершенствования. В том числе походки, речи, узнавания, адаптации к окружающей среде, поведения в обществе.

К этому времени начали проявлять активность и другие, оживленные Вадимом (предположительно им) фигуры. Я заметил, что одни вели себя более самостоятельно, другие менее. В числе адаптированных был один из людей, выращенных из спецбиофонда Гартамонова. Кажется, генерал его электриком называл. Он сошел со своего места и разминал тело, задевая другие фигуры своей группы. Однако отойти в сторону ума пока не хватало. При этом он бормотал неразборчиво, но ритмично, очевидно вел счет приседаниям.

Я взял его лицо крупным планом и внимательно рассмотрел. Нет, ничего осмысленного и в этом лице не было. Глаза под козырьком бейсболки были безнадежно пусты. Щеки и лоб - в прыщах и пупырышках, очевидно, с обменом веществ что-то не то.

Он уронил слюну и принялся разминать талию.

Между тем и прочие русские народные наваждения проявляли подвижность. В их числе - шедевр генетического моделирования о трех головах, выращенный сиамским методом. Две головы сидели на плечах, словно боровики, прочно, третья же, на длинной и тонкой шее, расположенная меж ними, безвольно упадала на грудь. Насколько я помню, это был не первый вариант Горыныча - так называл это чмо Гартамонов. Вариант неудачный, однако первые два или три оказались еще менее жизнеспособны. Короткие толстые ножки. Короткие толстые ручки. Массивный хвост. Головы, те, что покрепче - круглые, небольшие. Безвольная - яйцеподобна, но тоже невелика. На таком массивном туловище вполне могло разместиться таких голов до дюжины штук. Впрочем, он и так напоминал пень, поросший опятами. Я бы и живописнее вам его описал, но оно вам надо?

Наделенный такой нелепостью, будучи разблокирован, он не смог твердо стоять и тут же рухнул, как только корбез ослабил тиски. Он лежал, беспомощно шевелясь, шеи тянули каждая в свою сторону, и мне даже на мгновение показалось, что эти три его головы сейчас разорвут тело. На головы были нахлобучены клетчатые кепки. Колпаки.

Рты исторгали звуки, которые пытались сложиться в слова. Очевидно, стремление к общению - наиболее первичная страсть. Пообщаться, обменяться банальностями. Я убавил звук. Трикефал засучил конечностями, но подняться не смог.

Наряду с возгласами Яги и бормотанием Вадима, уханьем и мычаньем Горыныча, сопеньем и пыхтеньем, которые издавал биоматерал, занимаясь разминкой, я уловил фрагменты связной речи. По отрывочным фразам, которые мне удалось уловить, я понял, что речь идет о происходящем в кунсткамере. Кому-то, как и мне, удивительным показалось, что болваны разгуливают и пыхтят.

- Сколько их?.. Двоих только вижу. Один вроде чел, из обслуги... А из моего угла вообще ни черта...

Я не сразу понял, кто говорит. Голоса принадлежали по крайней мере троим. Пошарив курсором по помещению, поиграв ракурсами, мне удалось установить их. Это были Моравский, Пушкин (он же монах 'Вазелин' Савченко) и ? 11-й, идентифицировать которого ни мне, ни Павлову пока что не удалось. Как раз те, что недавно сбежали, воспользовавшись ротозейством Викторовича. Говорят, они тут набедокурили. Сейчас все они были зафиксированы, взяты в корсет.

Тут в Кунсткамере раздался такой вопль, что наверняка проник за ее стены. Я еще приглушил звук, опасаясь, что могут услышать за моей дверью. Напоминаю, что мой планшет подключен к системе видеонаблюдения нелегально.

- Яга. Горыныч шевелится. Вроде, брателло... Но как они... Я кажется догадываюсь, что к чему...

Громкость, повторяю, я убрал почти на ноль. Да и качество акустики оставляло желать лучшего. Поэтому мне не сразу удалось идентифицировать голоса. Кроме того, этим троим было, конечно, известно о видеонаблюдении и прослушке, поэтому разговор велся на пониженных тонах, то и дело сползая до шепота. Однако я понял, что одному из них, Пушкину, удается вертеть башкой.

- Должен быть пульт... снять блокировку... Эй, Гитлер, друг!

Однако Гитлер-Вадим не обратил на оклик никакого внимания.

Трудно было позавидовать этим троим, находившимся в полном сознании и полной же неподвижности. К тому же Пушкин, как я определенно знал, был наказан за побег почесухой. При невозможности удовлетворить зуд, это сводило с ума.

Новый вопль, еще мощнее, чем первый, заставил застыть даже тех, кто не был скован корсетом. Кричал Кощей. Он в третий раз возопил, потом схватился руками за голову и бессвязно забормотал: 'Бабушка! Бабушка... Вот, тебе, бабушка, и Юрьев день...'

Сегодня был день Егория Вешнего. Но он - откуда узнал?

Прервать этот поток сознания никто не спешил, все ожидали нового вопля. Пока действие замерло на немой сцене, я решил отыскать Гартамонова. Наверняка вся компания уже в курсе, сейчас ворвется в Кунсткамеру, и упускать такое событие было нельзя. Отключив планшет, я поспешил вниз.

Спускаясь по лестнице, я увидел, как Гартамонов крупными шагами несся по направлению к галерее. Его обогнал Викторович, на ходу вынимая ключи.

- И найдите мне Торопецкого! - распорядился ген.-пол.

Но он и сам объявился, они с Сусанной присоединились к нам в галерее. За ними поспешали Джякус и Джус. Джус по пути уронил какой-то стенд, но Гарт даже не обратил на это внимания. Он жестом остановил ретивого Викторовича, который уже поворачивал ключ, и велел обнажить стекло. Викторович коснулся ширм, створки разъехались, открыв стеклянную стену - такими оборудованы следственные кабинеты в Депо. Готов поспорить, Торопецкий не знал про это усовершенствование. На лице его проглянула озабоченность, но он тут же вернул ему предыдущее выражение.

Наблюдать сквозь стену было удобнее, чем через монитор.

Кощей, которого я оставил еле воспрянувшим, сейчас был вполне бодр. Вадим, заложив руку за поясницу, другую к боку прижав, покачивался с пятки на носок перед неподвижной фигурой, напоминавший Гоголя, одновременно гоголевский персонаж и в то же время Адольфа Гитлера. На этом псевдо-Адольфе был куцый штатский мундир непонятного класса и ведомства. Я когда-то изучал мундиры разных эпох, но теперь путаю.

Горыныч распростерся шевелящейся грудой. Пушкин вертел башкой. Каспар и Одиннадцатый замерли в неудобных позах. Еще две фигуры подавали признаки жизни, пытались встать. Остальные оставались статичны.

Меж ними носилась Яга. Движения ее членов стали более согласованы, язык проворен и внятен.

- Чую, будет мне сегодня пожива! - зловеще шипела она.

Задетый ею муляж Мусоргского со стуком упал на пол, к нему тут же подскочил электрик и ударил ногой. Однако наткнувшись на твердое, заскулил.

- Так его, внучек, - одобрила баба Яга, демонстрируя осмысленную реакцию на происходящее.

Я был изумлен. Неужели инсталляция на белковый носитель, способствует индивидуации випа?

- Кто их активировал? - шепотом спросил я у ближайшего ко мне, Джуса.

- Не знаю. Должно быть, у Вадима оказался пульт.

- А Вадима - кто?

У Гарта были те же вопросы.

- Кто - это - такие? - раздельно и немного бессвязно заговорил он. - Как Яга оказалась разумной? И другие - как? Болванки! Одушевил! И брателло! Вы в курсе, что происходит? - строго обратился он к Торопецкому.

Торопелло только плечами пожал. Я бы на его месте пожал тоже. Однако если кто-то и был в курсе, так это он.

К постановке перфа 'Тайная Вечеря' на каком-то этапе предполагалось привлечь чмо - в качестве статистов, не более. Так что каюр под присмотром Викторовича или самого Гарта одно время частенько бывал в Кунсткамере. Однако буквально на днях Гарт отказался от этой затеи. После этого Торопецкого в ЗК практически не допускали. Из этого следует, что генерал ему не вполне доверял.

- Кто-то в эти болванки чьи-то базы внедрил, - предположила Сусанна.

Дура! Это категорически невозможно, учитывая доппель-про! В этот самый момент меня и осенило насчет конструктов. Прочие пока не догадывались. За исключением того, кто их инсталлировал. Таковым мог быть только Торопецкий. Ай да сукин сын!

Мысли носятся в воздухе, но если не ухватишь сейчас, то завтра ухватишь ее за другое место или не ухватишь совсем. Возьмись я за эту записку завтра, а не теперь, она была бы написана совершенно иначе. Ах, жить надо так (пока не забыл), будто всё мироздание выстроено ради вас.

Персонажи меж тем продолжали жить и реагировать на окружающее. Почему бы и нет? Первое удивление у меня прошло. Их глаза видели, уши слышали, и все это как-то соотносилось с тем, что было у них в головах. Вероятно, параллельно этому шла корректировка конфигураций по обратной связи через колпаки.

Яга, наткнувшись на Кощея, сперва отпрянула, выкрикнула своё: 'Чур!', но тут же заинтересовалась им. Оглядела его внимательно, приближаясь к нему и отпрядывая, нагибаясь, обходя кругом, потом быстро дотронулась до его плеча. Он, доселе стоявший болваном, дёрнулся и - я уверен: испуганно - отшатнулся.

- Ага! - сказала Яга. - Мы где-то уже встречались.

- Хочу! Хочу! - кричал Кощей.

- Какое редкое уродство! - сказала Яга.

- Ты о его шнобеле? - развязно спросил внучек.

- Я о его бессмертности, - сказала Яга. - Я тебя на себе женю, - обратилась она к Кощею.

Раздался длительный вопль ужаса.

- Тили-тили-тесто, жених и невеста, - дразнил его внучек, а он всё вопил - как пропащий, как проклятый, словно Вечный Жид, которому осталось жить хер да маленько, словно будучи бессмертным, смертным стал.

Внучек зажал уши и отошел к Горынычу, кружа возле него, время от времени нанося ему удары ногой.

- Так его, внучек! - одобряла Яга, отойдя от Кощея.

- Ой, он его повредит, - сказала Сусанна. Она была в джинсах и сиреневой блузке. Вы же знаете, я неравнодушен к ней.

- А то и убьёт... Чтоты-чтоты-чтоты! - сказали Джякус и Джус.

Викторович с ключами вновь бросился к двери, но генерал его удержал.

Внучек, уверившись в том, что сам Горыныч не встанет, попытался его приподнять. Но тот был слишком массивен, а мышцы брателло не настолько налиты силой, чтобы ворочать пассивную массу весом в сто двадцать, как минимум, килограммов.

- Да почешите мне спину, язычники! - рычал фра Вазелин.

- Вот, взгляните, - сказал Викторович, сунув под нос генералу айдент.

Я тоже взглянул через чьё-то плечо. В заданном радиусе идентификации - сто метров - обозначилось присутствие десяти персон. Гартамонов, Полозков, Торопецкий, Галкин (Джус), Устюжанин, Сусанина (тут уместно еще раз напомнить о необходимости включения моего фанка в реестр, я ж не животное), а так же тех, кто был за стеклом: Вадим Градобоев, Моравский, Савченко (Вазелин) и какой-то Котляр. Незнаком мне был только последний, из чего я заключил, что это и есть номер одиннадцатый.

Я быстренько перебрал память Павлова и Торопецкого насчет этой фамилии. Из всех Котляров, которых удалось быстро припомнить, наибольший интерес представлял один, Иван Тимофеевич, один из вивисекторв Силзавода. Он - здесь? И под своей фамилией? Вероятность такого оборота была ничтожна. Однако, как вскоре выяснилось, оказалось именно так.

- Кто-нибудь остановит этот падёж? - тихо спросила Сусанна, взглянув, между прочим, на Торопецкого.

Пока мы отвлекались на идентификатор, свалился еще один, в куцем мундирчике. Это говорило о том, что разблокировка корсетов продолжается. Рядом с этим лже-Гитлером вертелся Вадим. Он вытянулся в струнку и сделал зиг.

Внучек переместился к свежеупавшему и пнул его. Потом взял за воротник, перехватил подмышки и, кряхтя, поставил на ноги. Придержал его с полминуты, пока тот не обрел собственную координацию.

Двое, оба в полицейской форме, давно шевелившиеся рядышком на полу, встали на ноги без посторонней помощи. Шевельнулось предчувствие по поводу их.

В болтовню подвижных болванов ввинтился голос Моравского.

- Что они делают, Вазелин?

- Шевелятся. Эй, вы, если сейчас же не примените пульт, я так или иначе освобожусь и вас на кусочки порежу.

С него станется. С этим Савченко мне приходилось сталкиваться. Беспристрастный стрелок, чемпион по черной атлетике, извините за выкрутас. Он меня однажды убил.

- Кого засунули в эти болванки? - продолжал допытываться Моравский. - Что у тебя видно, Котляр?

- Может, не всё у них зафиксировалось, - сказал пискляво Котляр, Номер Одиннадцатый. - У нас в шарашке бывало такое.

Котляр! Иван Тимофеевич, самый что ни на есть! Тот, что в Силзаводе мучил меня. Удивляюсь, как Гартамонову удалось заполучить его в личное пользование.

Интересно, что каждый из этих троих - Моравский, Савченко и Котляр - так или иначе причастен ко мне. С каждым у меня свои счеты.

Конструкт в образе Гитлера меня позабавил. Позабавьтесь и вы. Мне доставляло определенное удовольствие открывать в этом ч/к знакомые мне приметы. Едва у него наладилась речь, как он начал бормотать. И бормотал следующее: 'Могучая Кучка... Куча мала... ла-ла-ла...', не подозревая, насколько это ла-ла очень скоро сделается актуальным.

Позже его речь стала более упорядоченной.

- Что? Что происходит? Я воплощен. Виза... Не помню. Это Зеленая Комната. Мой разум отказывается меня понимать.

Он ходил по одной прямой, жестикулировал, хватался в раздумье за голову, то ускоряя, то вновь замедляя шаг. Останавливался, снова порывался вперед, как от толчка. А перед тем как развернуться, подозрительно по-волчьи оглядывался.

Его наружность, конечно, нисколько не напоминала нынешнего Гартамонова. Но ведь черт его знает, какая у него изначально была. Видно, тому, кто это затеял, пришлось выбирать из того, что есть, и он предпочел Гитлера. Что же меня заставило заподозрить в нем генерала? Ниже увидите. Сам Гартамонов себя в этом болване пока что не узнавал.

Бедняга полагал - то есть випу так было положено полагать - что преф уже состоялся, и он определен в свою же Кунсткамеру.

- Ублюдки. Выродки. Челоморфные организмы, - бормотал псевдо-Гарт, стараясь держаться подальше от своих же чмо, справедливо 'опасаясь' возмездия. - Надо не подавать... Виду не подавать. А если узнают? Что вы сморите на меня так? - сказал он, исподлобья взглядывая на Вадима, который присматривался.

- У вас есть лицензия на это лицо? - спросил Вадим, разрываясь между подозрительностью и благоговением.

- Лицензия на лицо... цо... - выдавил из себя вопрошаемый и замолк. Словно сломался на полуслове. Замер с открытым ротом. Извините, ртом.

Внучек подскочил, чтобы пнуть, но сообразив на ходу, что тот не упал, а всего лишь оцепенел, влепил ему оплеуху. От чего тот завелся опять:

- ... цо... Как же! Законопослушен. Смиренен. Свят. И налоги уплачены. Ничего против .. не имею... не смею иметь... - Он в таком законопослушном духе говорил почти минуту. Но потом в нем опять что-то заело. - Я... я... я..., - запнулся он, замер и замолчал.

Я уже не сомневался, что эти ч/к - дело рук Торопецкого. Возможно, он хотел их использовать в предстоящей Вечере, да не пришлось. Они взяли и ожили на несколько дней ранее. Однако кто ему конструкты собрал? Дело дорогостоящее, кропотливое. Впрочем, насчет одного, а верней даже двух, у меня уже было предчувствие. Эти двое, облаченные в полицейское, как раз, если можно так выразиться, пришли в себя.

- Сорвешь колпак - дурачком станешь, - сказал первый.

У второго головной убор был набекрень.

- Ты хочешь сказать...

- Я очень хочу сказать!

- Ты очень хочешь сказать, что ... Как этот? - Второй указал на скованного корбезом Ваза, который, словно безумный, вертел башкой.

- Ради всего святого, почешите меня, - взмолился Ваз.

- Если так можно выразиться подойдите сюда, - велел ему первый.

- Подойдите сюда, если можно так выразиться, - эхом отозвался второй, поглубже нахлобучивая фуражку полицейского образца.

- Я заблокирован, я не могу, - сказал Вазелин. - Найдите пульт.

- Нам, полицейским этого не положено. Пользуясь случаем, заявляю: вы задержаны, ваше поведение может быть использовано против вас.

Знаете, я их узнал. Мой литературный раб, помните? Тот, чьи показания от лица Вайса и Войцеховского я зачитывал. Жил как призрак в сети, и вот теперь переведен в ощутимое состояние. Я же и навел Торопецкого на этот конструкт. Он даже не стал перестраивать их на другой слог. Хотя там есть опция 'Авторский стиль' - от Кирши Данилова до, простите, меня.

Примечательно, что он внедрил этот вип сразу в два тела. Они и внешне были схожи, как две капли воды. Один, когда падал, немного испачкал мундир и разбил лицо, по этим признакам я их и различал. Для удобства их так и обозначим: Воцеховский и Вайс, раз уж эти имена нам с вами знакомы.

Они подошли к Вазу, один стал чесать ему спину, другой зашел спереди и два раза ударил его по лицу. Я скривился, будто это мне прилетело. Примите в расчет, что Вазелин Савченко был в образе - хоть пародийном, но - Пушкина!

Я вот думаю, что из таких чмо-конструктов можно наделать образцовых слуг или солдат. И не факт, что они навсегда бездушевные. Может, со временем они разовьются до такой степени, что у них свои индивидуальные фанки появятся. Они и сейчас уже проявляют своеобразие. Вайс, например, более сердоболен. А Войцеховский, перед тем, как бить по лицу, хмурится и сердито сопит. Я был бы рад, если бы и Котляру наваляли.

Всех действующих лиц, как околпаченных, так и обездвиженных, включая Вадика и считая Горыныча за три троих, было сейчас тринадцать. Я почему-то решил, что теперь весь виртуальный вертеп в сборе. И не ошибся: до самого финала больше никто не оживал.

- Стасик! - кричал-вопил персонаж, похожий на Гитлера, ментальный двойник Гартамонова, вернее, его конструкт. Назовём его Г., для краткости и чтоб не путаться. - Стасик! Нап... нап... нап...

Вероятно, на помощь звал, ибо над ним всей телесной массой всё ещё нависал Внучек.

Я невольно покосился на Викторовича. Он дернул ногой, но совладал с порывом рвануться к двери. Я тоже дернулся, как бы непроизвольно, а на самом деле произвольно вполне, единственно для того, чтобы проверить реакцию Гартамонова. Лицо которого, истинного, а не Г., вдруг сделалось кислым.

Какие страсти без мордастей? Колпаком этому Г. служил паричок с косой челкой, вероятно, приклеенный, а то бы давно слетел.

- Это произвол! - вскричал Г., тряся башкой, словно пытаясь отделаться от пощечины. - Оставьте меня! Оставьте меня! Оставьте меня! Я невиновен! Я невиновен! У меня алиби алиби алиби есть! - Очевидно, в конструкт был привнесен комплекс вины, так как тема наказания его беспокоила. - Как вы смеете без суда и расследования? Я, может, ни в чем не виноват. Я требую судебного разбирательства!

Я обратил внимание - это очень важно, обратите и вы - что после оплеухи он заговорил так, словно его подменили. Или подмесили, подселили к нему кого-то еще. У него даже голос слегка изменился, был сипловат и скорее тенор, чем баритон, а теперь баритон, точно.

Сразу скажу, так и было - почему бы и нет? Если даже со мной такое возможно. Вот только оставаться в одной ипостаси он почему-то долго не мог и, выпалив несколько фраз, ломался и замирал. И переключался с одной личности на другую от оплеухи, у меня же не так.

Вот и сейчас: замер, подставив не левую щеку, но все лицо, и тут же вновь был оживлен расходившимся лоботрясом. Но уже в предыдущем качестве:

- Клянусь Господом всемогущим, я тоже могу! Бог создал человека, а я - челомута! Воскрешение, суд, тайное - явным. Беру на себя Его функции.

Теперь-то Гартамонов точно себя узнал.

- Это что, интрига? Игра? - сказал он.

- Хулиганство! - сказала Сусанна.

- Сколько мы здесь уже топчемся? - сказал Торопецкий

- Этот Горыныч живописен весьма, - сказал Джякус.

- Чтоты-чтоты-чтоты! - сказал Джус.

Я промолчал.

Горыныч за стеной неуклюже, но неуклонно пытался встать.

- Ползи сюда, протоплазма! - велела Баба Яга.

- Может войти и вырубить их? - предложил Викторович.

- Нет-нет, это любопытно! - вскричала Яга.

- Подождем, что будет дальше, - сказал Гарт.

Любопытно было не только мне и Яге, но и всем нам, даже самым недовольным и недоверчивым.

Яга стремительно исследовала зеленую комнату, включая стены, растения и фигуры, в то же время не выпуская из виду оживших персон, с которыми, кстати, не церемонилась и всё более забирала над ними верх. Внучек, во всяком случае, полностью подчинился ей.

- Слышал, увалень? - подстегнул он Горыныча. - Ползи, тебе говорят.

- Мужик ты, лапотник, деревенщина, - вдруг произнесла одна из голов Горыныча, без интонаций, голосом тусклым, как из-под земли, но и без явных дефектов.

- Я тебе шеи поперекручиваю, - пригрозил Внучек трехглавому, но что-то в облике сосредоточившегося Горыныча его насторожило, и он, впустую описав круг, отступил под защиту Яги.

Кощей всё более наливался ужасом, бормоча свои несуразицы:

- Бесконечность... прахом и пухом... Что теперь будет? Ничего не будет? Или всё будет, а я - нет? Вопрос!

- Нишкни и слушай, - сказала Яга. - Здесь вопросы задаю я. Бесконешность, оно конешно, но и мной не надобно пренебрегать. Внучек, венчай. А в свадебное путешествие мы по тому свету пойдем, пешими.

Внучек выполнил кое-какие непристойные манипуляции.

Вадим стоял поодаль, демонстративно отстранившись от происходящего. Этносфера, в которую он попал, тяготила его нордический нрав. Раскачиваясь с пятки на носок и напевая какую-то оперу, он лишь с подозрением присматривался к одиозной внешности Г. И каждый раз, как тому прилетало, вяло взмахивал правой рукой, как бы отвечая на хайль.

- Ну, ты теперь мой, - удовлетворенно заявила супруга сутулая, вызвав у Кощея новый вопль такой силы и безысходности, что Вадим сорвался с места и забегал кругами, бормоча что-то вроде доннерветтер, руссише швайн, презирая эти русские разборки с вечностью.

Возникший слиянием двух персон, поневоле вынужденный мыслить в категориях миксов, я и венчание Кощея (Бессмертного!) со страшной, как смерть, Ягой воспринял как брачный союз смерти и бесконечности.

Г. уже минуты две стоял, замерев. Его черепушку опять заклинило.

- Дай-ка ему, Иванушка, - велела Яга своему заплечному. - Бьемся, бьемся, а не добьемся никак.

- Это можно, - с готовностью отозвался внучек. - Не такие орехи раскалывал.

Генерал поморщился, словно влетело ему (точно, как я - от удара по Пушкину).

- Ну и кидалово! - вскричал Г., на это раз баритоном. - Чего уставились семеро на одного? Напомню, раз такие растабары пошли. Кто пожертвовал на судоустройство в этом городе миллионы? Кто отгрохал Дворец Правосудия, разбил в тюремном дворе клумбы и Нескучный Сад? Надо пожертвования отрабатывать, господа! Я победил зло в этом городе. Я прибрал это зло к рукам и сделал его удобоприятнее. Я финансировал Матренин Двор, благодаря которому вы вообще живы! Кто бы вы были без меня, господа?

Жить - это значит действовать. Совершать поступки, получать за них сроки и ордена. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Хотя это возможно роковая ошибка всей такой жизни.

- Вавака!- вскричал внучек. - Так это ж Вавака! Да будет славен Вавака во веки веков!

Наш Гартамонов иронически хмыкнул, поочередно всех нас, столпившихся у витрины, внимательно осмотрел, причем на Торопецком и мне задержался подолее.

- Кушнер! - узнал его Г. - Что ж ты, Кушнер, руки свои распустил? Я ж всегда с тобой по-хорошему. А ты вон как нехорошо.

Выражение, приданное его лицу, оставалось на протяжении всего этого неизменным. Оно и сейчас не выразило удивления. Как еще прежде предположил я, определенные реакции на внешние раздражения у конструктов присутствуют. В частности здесь что произошло? Г. визуально узнал Кушнера. Правильно соотнес с его образом, встроенным в его софт. И соответственно отреагировал.

Аналогичная реакция имела место и в башке Кушнера. Следует ли считать эти существа разумными? Вот вопрос!

Последнее усилие было роковым для Г.

- За давностью лет и недостоверностью сведений... За сроком давности... лет прошло... Наговаривают на меня самое худшее... - Он позаикался еще с полминуты и умолк.

Догадываюсь, что изрядно запутал вас. Действительно, трудно сосредоточиться на происходящем, когда личина не всегда соответствует личности, а иногда под одной скрываются две или три. И зачем понадобился этот нейробардак? Загрузить три разных конструкта в одного Горыныча. Разделить Гитлера на тело и разум, причем Г. предоставить тушку, а Вадьке - безумие (впрочем, здесь подыграли их превосходительства - сам генерал и случай). Разнести моего 'полицейского' на две башки. Совершенно обратным образом в Г. помимо вип-генерала еще какого-то сомнительного Ваваку внедрить - микс, чисто по моему образцу. И этот Вавака - переключается от оплеухи! Нет, у меня не так.

На мгновение все смешалось в башке: Пушкин и Кушнер, Каспар и Котляр, Гартамонов и Г., Павлов с Петровым, эти двое во мне: тот же Павлов и Торопецкий.

Я знал, что попытки загрузить в одну голову с разных баз предпринимались, но к значимым результатам не привели. Видно, в силу того, что этот Вавака и псевдо-Гарт были конструктами, а не полноценными личностями, обладающими фанком, регистрацией и душой, совместить их было значительно проще. Проявляли они себя, как уже ясно из предыдущего, попеременно, однако теперь выяснилось, что они не только знали о существовании друг друга, но и могли вести примитивный внутренний диалог, переходящий в межличностные разборки и передел среды обитания - префронтальной коры, если она у них есть.

На это раз его активировала старуха, ибо Кушнер уже не посмел.

- Торчит, словно флешка в башке, - заговорил Г., переключившись на тенор. - Иногда принимает меня за себя и такое врет. Врать, Коровин, нехорошо, а воровать плохо. Ты у меня биографию с метриками украл. С выслугой и заслугами. Обидно, да. В голову влез. Надо бы зачистку произвести, что ли....

Не так ли и в любой голове идет непрерывная борьба за первенство (или за актуализацию, если поймете, о чем я) между я-интеллектуальным, я-чувственным, я-агрессивным, подвижническим, эгоистическим, умиротворенным, альтруистическим, делятся куски мозга, нейронные блоки, поле влияния, рычаги управления личностью? Человек человеку - ад, а уж двое в одной башке...

Я, чтоб не умножать сущности, пока что решил, что Коровин - это Вавака и есть. Дальнейшее подтвердило эту догадку.

Заинтересованный происходящим вдвойне, я и вниманье удвоил. Однако тут некстати заверещал Кощей, шарахнувшись от Горыныча, приняв его, видимо, за свою смерть. Перекрыв, а потом и прервав диалог Гарта с Коровиным, возражения на его внутренние реплики, неслышные нам.

- Это Гартамонов! - по-кошачьи взвизгнул Котляр.

- Генерал-полковник? - спросил Моравский.

- Генерал-майор!

- Как ты узнал?

- Я б его в любом обличье узнал. Он, сука, Матрёну курировал.

Ныне, достигнув максимального звания в его должности, курирует места не столь отдаленные.

- За восемьдесят лет сделал карьеру от стукача до генерал-полковника, - сказал Котляр.

Я быстро прикинул: мой Торопецкий, значит, лет на двадцать его старше. Алик же во внуки да в правнуки им годится. Только конфликта поколений в бедной моей голове не хватало.

Г., сбитый с толку Кощеем, молчал. Подлетевшая Яга новым касанием вернула его к жизни. Как наиболее экстремальный конструкт она все более захватывала инициативу, присваивая и права.

Не дай Бог бабой битым быть, бессмысленной и беспощадной! Я был уверен: этот искусственный организм способен страдать. Телу-то больно, независимо от того, кто или что воспринимает эту боль. Я решил, что если издевательства будут продолжаться, я сделаю все возможное, чтобы их прекратить. Даже если придется напасть на Викторовича и отнять ключи.

Однако напрасно я предавался сочувствию. От удара его, конечно, качнуло, но этого крена как раз хватило на короткий замах. Ответный тычок был несильный, и Яга упала скорей от неожиданности.

Я еще раз убедился, что чмо-конструкт - не просто органчик плюс организм, а система, способная к обучению. Мозг их стремительно совершенствовался, уплотняя нейронную сеть. В таком случае, в каких мерзавцев могут вырасти эти Кушнер, псевдо-Гарт или Яга! Из-за одной сотой такой возможности необходимо эту Кунсткамеру запретить.

Яга, кряхтя, пыталась подняться. Кушнер помог ей встать.

- Вздорная ты старуха, - сказал Г., баритон. - Я тебя сотворил под одну свою знакомую бабку. Приготовил твое туловище для нее. Если бы внешность отражала характер, то она бы выглядела именно так. - Я так думаю, что он Старуху-Ягинскую имел в виду. - Господин Моравский! Господа Савченко и Котляр! Что новенького, друзья мои, по нашей с вами затее? Я ничего не упустил, пока в трипе витал? Теперь мы не только в одной команде, но и в одной Кунсткамере. И уверяю вас, выхода отсюда нет. Разве что тот, кто нас с вами переиграл, явит свою милость.

Он обошел поочередно всех оживленных. Вадиму предложил обменяться телами. Войцеховскому с Вайсом руки пожал. Горыныча потрепал по каждой главе. Кощею сочувственно покивал и что-то шепнул на ухо.

- Что за бесов вселили в вас. Такой материал испортили, - сказал он.

Судя по реакции, не все его вниманием остались довольны. Да и Г., храбрясь, их заметно побаивался. Хотел бы я, будучи Торопецким, оказаться среди своих персонажей, попасть в руки к тварям своим? Очутиться среди своих изделий? Вряд ли. Всякие среди них. И даже у самого положительного найдутся претензии к автору. Да я и сам не вполне доволен своим творцом.

- И все ж отдайте должное, господа, такого никому еще не удавалось. А Горыныч - это ж находка! Знаете, господа, творить надо так, как никто, кроме вас, не сумеет, и то, до чего никто не додумается. А не пользоваться штампами да шаблонами. Я теперь точно знаю, что для ваянья и живописи рожден, таково было начертанье судьбы. Да вот обстоятельства с направления сбили.

Ах, тов. генерал, как я его понимаю. Если прёшь поперёк судьбы, изменяешь своему гению, то такое вот Г. получается. И потом: его страсть все равно прорвалась, но в каких уродливых формах!

- Обрету бессмертие в живописи, а вы во мне, - продолжал бормотать Г., но уже не так бойко. - Это будет моим воздаянием. Местью иль милостью - как решу. И это лучшее воздаяние, ибо все прочие - смерть.

- Уа-а-а! - заверещал Кощей.

Кстати, знаю одного автора, который не только творческое, но и истинное бессмертие обрёл. И ни тому, ни другому не рад, кажется.

- Да заткнётся он, наконец? - прорычал Вазелин.

- Нет-нет! Это любопытно! - сказала Яга.

- Живописная месть... уж я вас изображу... уж я вас так попишу... оставлю... в веках... ославлю...

И снова умолк, к сожалению.

Тут со всех сторон посыпались обвинения. Я не успел фиксировать заявителей. Обвиняли в следующем. - В злоупотреблении властью (Котляр). В генетическом моделировании (З. Горыныч). В содержании чмольного (Вазелин и Каспар). В присвоении каких-то метрик и чьих-то заслуг (Г., тенором). В избиеньи Яги (Яга). В нарушение закона о содержании чмо. В организации Матрёшки. В живописи. В принуждении к живописи. В криминальной деятельности. В убийствах, похищениях, кражах, захвате чужого имущества. В хитроумии. В сумасшествии. В связях с монахами. В незаконной коммерческой деятельности по изготовлению тел. В национал-социализме. В мечтательности. В глобальных планах по переустройству мира и переделе влияния. В мстительности и зависти. В тоталитаризме. В злоупотреблении злом. В создании марьяжных личностей. В попытке извлечения с того света умерших, то есть некромантии. В нарушении законов. В нарушении законов природы. И даже Викторович, сей покорный с виду слуга, мне показалось, что-то буркнул себе под нос насчет своих холуйских обид.

И все это вперемешку с воплями Каспара и Вазелина (Да найдите же пульт! Да кто-нибудь, почешите ж меня!).

Я вроде как обязан генералу существованием. Но с другой стороны (как Торопецкий) обижен на него за вероломство с болотным миксом. Да и у Алика обиды на него есть. Так что я тоже чуть было не присоединился к обвинителям.

- Но ведь это неправда, не правда ли? - сказала Сусанна.

- Нет, это любопытно... - пробормотал Гарт.

- Более, чем, - сказал Торопецкий.

- Особенно, насчет некромантии, - сказал Джякус.

- Как хотите, а я этому не верю, - сказала Сусанна.

- Живопись имеет место, - сказал Джус. - Так может - и всё прочее есть?

- Насчет хитроумия... кхм..., - откашлялся Викторович.

Я промолчал.

Сусанна - опять она - сказала:

- Но ведь этого не может быть!

- Присоединяйся к нам, Гартамоша! - громко сказал Каспар. - Без тебя бестиарий не полный!

- Дурак! Сколько раз тебе говорить? - сказала левая Горынычева голова.

- А я сколько раз тебе говорила? - сказала правая, будучи, очевидно, женского полу.

- П...п..п...- затрясла собой средняя, но дальше у этой заики дело не пошло.

В отчаянии она сорвала с себя колпак и поникла. Или с нее сорвали - руками общего туловища. Смотря по тому, какая глава в этот момент главенствовала. Лишенная связи с конструктом, который сидел в сети, она безвольно свесилась и бессмысленно улыбалась.

Разительное отличие от Вадимовой ситуации! У того Гитлер всё более заявлял о своем присутствии. То есть, в результате какой-то остаточной инсталляции возникла прогрессирующая саморазвивающаяся система, вытеснившая первоначальную личность почти полностью. А Горынычева опустевшая голова (средняя) только гугукала да пускала слюни.

- Вот видишь к чему приводит расколпачивание, - сказал Войцеховский Вайсу

Оставшиеся головы переглянулись.

- О-о-о! - простонал Кощей

Вадим сделал маленький зиг.

- Да будет славен Вавака во веки веков! - вскричал Кушнер.

Такие дела. Представляете, каково мне было наблюдать это смешанное (и порядком смешное) общество. При моей-то смешливости.

Чем изощренней вербализация, там дальше автор от истины. Возможности непосредственного восприятия шире вербальных. При переводе действительности в словесность не обойтись без потерь (до 90%). Тем более при такой стремительности, с какой действие развивалось у нас.

- Ну, какие будут репрессии? - подстегнула Яга.

Отдайте его нам в опустевшую голову, сказали Горынычи. Зафиксировать и зудом снабдить, сказал Ваз. Пусть будет памятник нерукотворный, добавил он от лица Пушкина. Сделать из него чмо на полусогнутых, сказал переменчивый Кушнер, пускай шестерит. И да будет славен Вавака во веки веков, на всякий случай добавил он. Пусть он на мне женится (Яга). И вернет мне мое лицо (Вадим). Отказать ему в живописи. И в фашизме, сказали Войцеховский и Вайс. Запытать его до смерти, сказал кто-то.

Не скажу, что бы мне это понравилось. Во-первых, почему за вожделенья души должно тело расплачиваться? Во-вторых: какое отношение мучимое тело имеет к программе конструкта? Да и сама программа как искупит грехи оригинала? Тем более, телом, которое вообще ни при чем? Программа как козел отпущения - это что-то новое в пенитенциарном творчестве.

Впрочем, к кому это относилось? К Гартамонову, к Г.? К карикатурному Гитлеру, которого он тоже представлял своим лицом?

Отрастить ему хвост или другое неудобство или непотребство, продолжали мучители. Закатать на двенадцать земных лет лунной каторги. Предлагали, к слову сказать, информационную изоляцию, а так же другие меры и методы - от наказания смехом до черного сглазу.

- Но позвольте... позвольте ж представиться... Гы... Гы... Гы... - сказал в свое оправдание Г.

- Представиться? Да на кой ты нам? - перебила Яга. - Нам и так про тебя все известно. Гартамонов. Он же Вавака, он же Гартман, Коровин, Гарт. С годом рождения затрудняюсь, да это нам и неважно.

- Но ...

- За всё содеянное нужно платить, а у тебя неуплочено, - сказала Яга.

Только Кощей, кажется, ничего не произнес в адрес обвиняемого, хотя и бормотал что-то себе под нос, я только 'зеркало-коверкало' смог разобрать. Он стоял у зеркального фальш-окна, как бы обращавшего взор наблюдателя не за предел помещения, а внутрь его.

И возможно, это зеркало заметило первым, как начинали вдруг оживать: Голова, Черномор, Горилла, Каспар, Ваз - да и все прочие, как чмо, так и пустые болванки. Многие падали. Болванки оставались лежать, шевеля конечностями, чмо пытались вставать с разной степенью неуклюжести, все это отвлекло внимание присяжных от Г., и только вопль кровожадной старухи вернул действие в русло.

- Бейте его!

И Яга, обратившаяся в ягуара, первой бросилась на Ваваку сего.

Неспособное помыслить действует слепо. Все прочие слепо накинулись на него.

- Кажется, вспыхнули беспорядки... - пробормотал Викторович.

- А ты б хотел, чтобы порядки вспыхнули? - сказала Сусанна. Голос ее звенел.

Викторович бросился открывать. На это раз генерал ему не препятствовал.

- Третье действие переходит в действительность, и вмешательства не миновать, - сказал Джякус, который, я думаю, тоже о чем-то догадывался, а возможно, и был посвящен. Как и Джус, впрочем.

Сусанна, оттолкнув Викторовича, ворвалась в Кунсткамеру первой. Вслед за ней ворвалась собака, потом Викторович, а потом уже мы все.

Ворваться-то мы ворвались, однако вырвались далеко не все.

Торопецкий, Гартамонов и Джус решительно вклинились в толпу, и я тут же потерял их из виду. Викторович обогнул кучу-малу, часто и внимательно озираясь, взгляд его шарил по полу, и я понял, что он ищет пульт.

Потасовка. Рычанье и вопли. Месиво тел. Мелькали: спина Торопецкого, чья-то разверстая пасть, куриная лапка, опрокинутое лицо генерала.

Какое-то безумие (видимо, заразительное) овладело и мной. Я схватил за ворот ближайшее тело и стал трясти. Потом бросил его и ввинтился в толпу. Меня тут же отбросило, ударило о стену - словно мной в пристенок сыграли - и снова отрикошетило в кучу-малу, в этот кипящий страстью котёл.

Дальше не помню. А когда очнулся от упоения и забытья - застыли в последней немой сцене: герои Гоголя и големы, творенья доктора Моро и доктора Франкенштейна, Урфин Джюс и его деревянная солдатня. Словно архангел здесь побывал и поубивал всех. Действующая десница Господня, как сказал бы Ваз, а может быть, и сказал. Среди них трое, застывшие уже навсегда: генерал Гартамонов, бывший капрал Торопецкий, и Каспар Моравский, майор. И повсюду клочки одежд и волос, сорванные головные уборы, и кровь, кровь...

Знаете, я хоть и понимаю, что все это не окончательно, однако не могу отделаться от мурашек и печальных чувств.

Да, главного не сказал: пульт вывалился из рук Кощея, на которого никто и подумать не мог. Если, конечно, верить Викторовичу. Он этот пульт, мол, подобрал и им воспользовался для немой сцены. Сам Кощей был обнаружен под зеркалом, в которое он бросился, пытаясь эвакуироваться из этого бардака. С искривленным лицом, носом, свернутым на сторону - такое случилось 'коверкало'.

Мы, выжившие, были почти что контужены произошедшим, пережив все стадии изумления: от легкого потрясения до сотрясения мозга, от сотрясенья мозга до землетрясенья, от землетрясенья до потрясения основ. Так что первое время даже внятно общаться между собой не могли. А пока что прибрали останки, замели следы.

Однако вот что.

Я думаю, что Торопецкий в пору своей лояльности и доверия со стороны Гартамонова сумел заменить головные уборы болванов на колпаки Глиттера, внешне им соответствовавшие. Банданы, кепочки, парики. Я думаю, он хотел всех наделить колпаками, да не успел, был выпровожен. Пришлось довольствоваться теми, что есть. Удался ли его план или нет, судить трудно. Тем более, мы даже не знаем, каким он был задуман, план.

Я вначале предполагал, что в качестве катализатора послужил Вадим. Тоже, возможно, вторично обработанный под другим колпаком. Пульт Торопецкий как-то ухитрился ему передать. Воспользовался он пультом, не осознавая, что делал. Если бы осознавал, эффект был бы куда более замечательный.

Однако, чем больше думаю, тем больше склоняюсь к другой версии. И версия такова: под телом Кощея скрывался вип Торопецкого! Который, видимо, и привел в движение сначала Ягу и компанию, а потом и всех остальных. Сейчас, когда все дезактивированы и колпаки сорваны - поди, докажи!

Викторович уничтожил все видеозаписи. Так что единственное свидетельство всему - эти своевременные записки. Есть небольшая надежда на то, что в Альтеренете сохранились конструкты, задействованные в этом спектакле, причем в их последней конфигурации. В таком случае, их можно привлечь в качестве свидетелей в беспристрастном суде.

Не могу отделаться от предчувствия, что у Торопецкого есть описание предыдущих событий. Интересно, что он настряпал, поставив нас на перо?

Резюме относительно личности Гартамонова предлагаю вам сделать самостоятельно. Я-то для себя сделал уже. И пришел к неожиданному для вас и нелестному тоже для вас выводу. Пока что вы единственный читатель моего опуса. Но как знать, как знать. Не придется ль его довести до общественности? Замалчивать правду нехорошо, при том, что всем интересно. И как бы нас после этого не разжаловали в полковники, а из полковников - в дураки. Или вы полагаете, что я так останусь никем, вне Реестра? Нет, так мы с вами меня не переубедим.

Теперь, когда записка состряпана и скоро будет подшита в 'Дело' (? 1 - под ним у нас Гартамонов проходит), меня гложет сомнение: а не подло ли я поступил? И если да, то как мне быть после этого? А может, не быть? Сейчас мы с вами в смятении, события слишком свежи и подвижны, поэтому с выводами повременим. Время пройдет, утрясется всё, успокоится и не будет так мельтешить. Однако уже уверен, что этот мой мемуар будет для вас последним.

Прощай, мое поприще! Ни за что не возьму больше в руки перо! Как говорил мой повар-поляк: какая гадость эта ваша поваренная книга. Или, немцами говоря: ключ мудрости не на страницах книг. Но много услужливой добродетели с пальцами-писаками и твердым седалищем. Так ответьте ж и вы добродетелью, тов. генерал. Ваш - до сих пор без имени - покорный слуга.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1. ВЫХОД

Я выбрался из кучи-малы и огляделся. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась равнина. Помню, что наст прогнулся, нас вывалило и смешало со сворой собак, которые сплелись в рычащий клубок, как только что мы в Зеленой Комнате.

Вокруг и впрямь было зелено, будто внезапно сменился сезон, как бывает только во сне или же в трипе. Лишь далеко позади поблескивала на солнце белая полоса, словно снег или соль. Всё колыхалось, мир еще не обрел устойчивость.

Прямо передо мной стояли ворота. Поодаль крутили шеями и удивлялись всему Гарт и Каспар. Одеты мы были во всё то, в чем прибыли с того (теперь уж 'с того') света. Футболка на мне была разодрана до пупа, в нее в последний момент вцепился Котляр, надеясь, что мы и его прихватим. Наверное, и сейчас еще рук не может разжать на моем трупе, бывший мой угнетатель.

На мокрое дело было снаряжено трое: Кушнер, Войцеховский и Вайс. Джус их должен быть контролировать. Полагаю, они справились, раз уж мы здесь.

Стартовать пришлось на несколько дней раньше. Довести проект до совершенства я не успел. Поэтому имеем ту картину мира, какую имеем. Интересно, но и опасно то, что сюжет вообще может выйти из-под контроля.

Собачий клубок уплотнился, оторвался от земли и завертелся еще стремительней вокруг воображаемой вертикальной оси, обернувшись - а я все гадал, где же он - Нарушителем. Он по пёсьи встряхнулся, однако шерсть так и осталась на нем в виде длиннополой собачьей дохи, не лишенной хвостов, да даже и морд. Не исключено, что ее и блохи одолевали. Сам он лицом походил на Котляра, каким я его помнил по Силзаводу, он и руки-то заложил за спину, как, бывало, подкрадывался ко мне, пряча шприц, этот Котляр.

- И не говори, что не предупреждал, - сказал он мне.

- Как будем выкручиваться? - спросил я.

- Мы уже где? Там? - перебил Гарт.

- Каждый послан в этот тот мир со своей целью. Тебя-то Он с какой целью послал? - сказал Нарушитель.

- Я совсем не о том спросил, - сказал Гарт.

- Тут, там... Сейчас всё так плотно встало. Между жизнью и смертью муха не прошмыгнет.

- Как мы будем смешиваться? Мне очень любопытно, как ... Кстати, не пора ли начать?

Он обращался с вопросами не ко мне, а к Нарушителю, сразу приняв его за начальника, равного себе или выше. За кого же? За диавола? Шерсть, морды. Кстати: копыто. Одна нога Нарушителя была вполне по-человечьи обута в сапог. Другая заканчивалась серебряным копытцем. Я не сразу обратил на это внимание, хотя оно блестело вовсю.

- Боюсь, что твой предыдущий вопрос правомерен, - сказал бесоногий. - Ты действительно не совсем там.

- Что же делать?

Все-таки Гарт закончил тем же вопросом, что и я.

Разумеется, о миксе, марьяже не могло быть и речи, я это еще на том свете решил, полагаясь отчасти на Нарушителя, как почти во всем по эту сторону бытия. Наличие такого даймона, поводыря, если хотите, и отличает каюра от простого бессмертного.

- Попробуем достучаться до небес, - сказал он.

- Каким образом? - спросил я. - Как это достучаться? - одновременно спросил Гарт.

- Берем пятак и, потерев, чтоб блестело, запускаем им в небеса. Или трижды ударив им во Врата Покоя. Да вот и они.

Я сразу, как прибыли, обратил на них внимание, а Каспар даже пощупал и обошел кругом. Это сооружение возвышалось над почвой совсем одиноко, не привязанное ни к чему, как триумфальная арка. Только было совсем не помпезное и имело створки ворот, закрытые наглухо.

Мне не надо было объяснять, что это и есть П-покой. Я это интуитивно почувствовал - да, кажется, и всегда знал. Слева, справа от Врат Покоя да и позади простилалась все та же тундра, но они были входом в иной мир, вернее туда, где никаких миров вообще нет.

- Предлагаю положиться на старые навыки с элементом случайности. Сыграем в чику, - сказал Нарушитель.

- Ставка? - спросил я.

- Направленье судьбы. Здесь других ставок нет. - Он вынул из-за спины сжатые кулаки. - В какой руке? - спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь из нас троих.

Я хотел указать на левую, но меня опередил Гартамонов, впрочем, тоже выбрав левый кулак. Нарушитель разжал ладонь, на ней, рыжея, лежал какой-то металл, овальной, как мне сначала почудилось, формы. Но это оказалась деньга 1749 года, вполне себе круглая, хоть и с неровными краями, та самая или идентичная той, которую я вынул из тайничка в Красном Доме.

Нарушитель бросил ее мне, вроде даже бы подмигнув:

- Ты первый.

Деньга в результате какой-то алхимии из медной сделалась золотой. И увесистой - то есть в качестве биты самое то.

Он повторил процедуру, угадывал опять Гарт - видимо это почему-то казалось ему важным - на это раз действительно выпало нечто овальное - бляха ? 1466. Эту биту Нарушитель отдал Гарту. Каспару же бросил его медаль, ту самую, что была на нем в наше с ним совместное путешествие. Каспар своей лапкой куриной ловко подхватил её на лету.

Нарушитель, немного прихрамывая, отмерил три метра от Врат и вдавил в почву копытце, оставив в ней ямку - котёл. Выиграть можно было двояко: либо попасть в него битой, либо положить свою биту рядом с битой одного, а затем и другого партнера на расстоянии пяди. Идеальный вариант - накрыть биту битой, это и есть собственно 'чика'. Это было интересней и продлевало игру. Но поскольку я бил первый, то приходилось целить в котел.

Ворота были деревянные, струганые, но не крашеные, с дубовой фактурой разводами. Я ударил битой о Врата Покоя, она, отскочив, упала мимо котла, хотя и близко к его краю. Иногда правилами разрешалось трижды подуть на нее, с тем, чтобы уронить в котел, и я хотел заявить об этом. Но не успел, так как в то же мгновенье сам очутился внутри котла.

Был он вместимостью со стакан, какими, бывало, глушили портвейн в тысяча девятьсот восьмидесятых годах (сто лет уже, Господи!), а по форме напоминал копытце. Мне случалось во время собственных потустранствий попадать в стесненные обстоятельства и занимать пространства даже меньше этого. Поэтому я особо не удивился. Занимало другое.

Что есть котел? - Куш! Приобретение, богатство. Выигрыш! Разумеется, для того, кто попал. Я же в него попал в самом прямом смысле. Теперь мне стало окончательно ясно, что не я контролирую этот трип. И как теперь истолковывать это попадание, я не знал. Но попытался доискаться истинной подоплеки этого символа - тут у нас все параболы да намёки, Кощей, - привести его символическое значение к реалу. Ясно одно: тому, кто попал, что-то добавится или от него отнимется, изменив направленье судьбы.

Тут ударила о Врата бита Гарта, и он незамедлительно присоединился ко мне, сопровожденный репликой насмешливого Нарушителя:

- Ты этой бляхой муху убил.

- Не попал, - сказал Гарт, подымаясь на ноги и отряхиваясь.

Теперь следовало ожидать либо биты Каспара, либо его самого.

Раздался стук, в котел упала медаль, легшая кверху аверсом. Мы заблаговременно вжались в стены норы, и она не задела нас.

Я вдруг ощутил некоторое беспокойство, вроде неловкости от того, что, возможно, штаны не застегнуты, и одновременно унылое детское предчувствие, что будто бы нашалил, и сейчас влетит. Мой со-копытник тоже тревожен стал.

Вверху на какое-то время воцарилась прозрачная тишина. И в ней - скрип, как будто подались створки ворот. Ветром дунуло, занесло в копытце сор, а вместе с ним и Каспар свалился, хорошо - не на головы. На нем от ужаса лица не было. Если можно назвать эту морду лицом.

Небо закрыла тень, послышалось небесное громыханье, словно надвигалась гроза. И мне показалось, что все эти звуки - шелест травы, скрипящие створки и гром сложились в осмысленную фразу. И даже с вопросительной интонацией. Звуки повторились, но уже в другой комбинации, и теперь я разобрал:

- На судьбы играете?

- Его я предупреждал, - сказал Нарушитель, причем 'его', на котором он сделал упор, явно относилось ко мне. Были приметы, были.

Гарт совсем съёжился, ноги не держали его, и он опустился на край медали. Я ощутил трепет, вроде тех, что уже неоднократно во время трипов испытывал. Только гораздо острее и я бы сказал интенсивней.

И тут сверху в копытце хлынуло, заполнив в одно мгновение весь объем. Я почувствовал, что растворяюсь в этой едкой и химически активной среде, словно соль в алхимической колбе, и эта щелочь ли, кислота ль разъедает меня, съедает с меня всё лишнее. И в то же время была уверенность, что нет, весь не исчезну, что-то останется, и то, что от меня останется - много ль, ничтожно ль - не пребудет во веки веков.

2. ЭПИЛОГ

Привожу эту визу в изложении заключенного. Мой почтовик получил этот текст от з/к 117 'Каюр'. Подвернулся, видно, случай запрячь собак @@. И теперь он меня всё подстегивает, подвигает завершить триптих. Позаботиться об эпилоге. Полагаю, что он и создал меня для того, чтобы не очень разнились стили. Пока только эпилог, но уже близко время, когда программы, созданные на той же базе, что я, будут романы писать. Не хуже самого Торопецкого, который и послужил моим прообразом. Хотя не в таком качестве, как Каспар или Накир.

Оригинальный текст с описанием предыдущих событий уже появился в Сети. Я в том тексте, кстати, не упомянут. Так что я, считайте, что вымысел. Но это не значит, что вымысел то, что я только что написал и еще напишу. События же, изложенные Накиром в его 'Записке', частично могу подтвердить как невольный свидетель, будучи временно воплощен в тело Кощея.

Я посчитал: всего ипостасей Торопецкого было шесть. - Торопецкий истинный, дорубежный. Второй - послерубежный со всеми его последовательными воплощениями. Одновременно на этом древе (генеалогическом) повис Каспар, ухватившись за побочную ветвь. А еще Накир. Подозреваю, что каким-то образом сюда относится и Нарушитель. И последняя ипостась - вип-конструкт Кощей, то есть я. Кроме того, могут быть мои копии. 'Я начинаю подозревать, - таким замечанием Торопецкий сопроводил мне свой последний текст, - что в этом мире никого, кроме меня, нет'.

Мир (и мы) все дальше от исходного образца. И чем далее, тем примитивнее суррогаты. Вероятно, то же касается текстов, составивших эту трилогию: текст Торопецкого, докладная Накира, мой эпилог. А может и тетралогию. Не исключено, что где-то есть Записки Моравского.

В одном из моих романов есть второстепенный сюжетный ход. У человека, изолированного от реального мира, лишенного зрения, слуха - всех чувств, многократно возрастают творческие способности, вплоть до проскопии. Это его свойство используют всякие нехорошие люди для своих сугубо меркантильных задач.

Не так ли возникла Вселенная? Может она не что иное, как порождение замкнутого в своем одиночестве существа? Которое в силу дефицита информации галлюцинирует наш сюжет? Эмитирует мир, вселенную.

Итак, эпилог. Встроенный в меня поисковик ограничен виртуальным миром. Вот что мне удалось.

Як Устюжанин (Джякус) занят балетной деятельностью.

Генерал Гартамонов по воскресении воплощен в чмо и от должности отрешен. Об отставке он не жалеет, кардинально поменяв смысл жизни и целиком погрузившись в живопись. Неожиданно обрел поклонника в лице Джякуса. Расписывает ему декорации.

Станислав Викторович Полозков остался при нем. Организовывает его выставки и сайд-проекты.

Джус отбывает наказание теперь в облике настоящего ч.м.о.

Моравский выслан на периферию империи, проходит службу в 32-м пограничном полку и уже капрал.

Накир по одним сведениям включен в Реестр, он теперь Соловьев, взят на службу в Депо. Согласно другим источникам, от регистрации неожиданно отказался, что дало ему возможность удачно скрываться от преследования властей. Судя по тому, что его Записка попала в Сеть, верней второе.

Ягинская расширила свою информационную империю за счет новых филиалов и шлюх.

Генерал-майор Громов назначен и.о. начальника службы исполнения наказаний, предвкушает соответствующее должности звание.

Сусанна по-прежнему работает у него секретарем.

Алик и Лесик: скорее всего, заняты привычной деятельностью.

Вадим, подвергнутый экзорцизму группой католиков, прозябает в пансионе 'Бедная Лиза'. Пока что процедура изгнания беса ему не особенно помогла. Вся надежда на кор-трип и Торопецкого.

Сам Торопецкий отбывает наказание в инфоизоляторе. Его сознание помещено в биомассу (в обиходе - 'студень'), снабжено питанием, и присоединено отдельной блок-капсулой к пенитенциарному орбитальному комплексу 'Матросская Тишина'. У з/к 117 'Каюр' нет органов чувств, но сознание бодрствует.

Особняк опечатали. Кунсткамеру расформировали. С чмо-конструктов сорвали колпаки и обездвижили. О Савченко и Котляре в доступном мне инфопространстве сведений нет.

Картины отдали Гарту, но они ему ныне противны.

Микса Гарта и Торопецкого не случилось. В открытых интернет-источниках о миксах вообще ни слова. Стало быть, засекретили, схоронили до поры. Запечатали рты участникам. Подождем дальнейшего развития этих идей. Если они действительно имели место. Если все, что описано в каноническом тексте, правда, а не результат сюжетофрении замкнутого на себя существа.

В таком случае, ловко обставили.

Как бы то ни было, имеем финал, где стоит копытце, а в нем водица, где расколбес-врата, а за ними - полный покой иже зело добро есть...

Конец

Content

Грим
Каюр 2082