Грим

Никита Никуда

Один был полковник, потомок Ордынцевых и Одинцовых. Другой - поручик, из вольноопределяющихся. Третий - штабс-капитан артдивизиона. С ними сестра милосердия и военврач. Был и шестой, матрос, личность темная. Пути их различны, но пока еще различимы. След седьмого теряется в неизвестности.

Кстати: тезис, пока не забыл. - Если мчаться быстрее скорости света, то смерть тебя не догонит. А если спрятаться от нее в себя - она тебя не найдет. Я на этом тезисе не настаиваю. Мы ведь знаем, что смерть - самое несомненное изо всего, что есть. Никуда от нее не денешься под свинцовыми небесами необходимости, а воскресения нет. Но действие в самом начале. И возможно, в дальнейшем прояснится эта спорная мысль. А может, и нет.

Какой-то поезд без предварительного объявления - и объяснения, зачем это нужно - прибыл на первый путь. Бродячий пес бросился под стальные колеса, но убить себя не успел.

Фантастичность фабулы превышает всякое благоразумие. И временами похожа на сон комендора Антипова, который раньше кондуктором был.

Значит так. - Заручиться презумпцией полноценности и вменяемости. Брать из жизни не всё, что плохо валяется. Трупы второй свежести не подавать

Пес вдруг поднял голову и завыл, как воют только собаки - в мучительном поиске слова. Быстро прошел дождь, словно некий небесный бог метил свою территорию.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Улица Семихвостова, если взглянуть на нее сверху, напоминает спящего мужчину, раскинувшего руки на пересечении ее переулочком, с головой, лежащей на месте кольцевой трамвайной развязки, где, собственно, улица и берет начало, а на выезде из города - раздваивается: правая штанина уводит к кладбищу, левая - куда-то еще. Меж штанин расположена асфальтированная площадка с бывшей водонапорной башней (также называемой Пороховой), ныне переоборудованной в пост автоинспекции.

Этот мужчина уже лет сто так лежит, поэтому не исключено, что он уже мертв. Да и пост пустовал, как правило.

Про самого Семихвостова нам почти ничего не известно, кроме того, что был меценат, разрабатывал медные копи и принципиально не пил: относил себя к секте хлыстов-флагеллантов - поэтому. А во время эксов 1908 года, волной прокатившихся по губернии, добровольно вынул и выложил перед налетчиками семьдесят тысяч рублей. Впрочем, улица, возможно, названа не в его честь, а в память племянника, который эту экспроприацию организовал. Деньги окольным путем ушли в Женеву, а племянник лет через десять очень выдвинулся, несмотря на оставшуюся от флагеллантов фамилию. - Кто не знает: семихвостка - это особая плеть.

Словно паразиты ползали по Семихвостову люди, гусеницей скользил вдоль позвоночника зеленый трамвай, а день был солнечный, чистый, небо - лазурное, словно боженька вышел прогуляться в синих трусах. По местным метеоусловиям - очень даже погожий день. Воскресный.

Наиболее заметное скопление паразитов наблюдалось в нижнем участке улицы, на выезде из города - одноэтажной сплошь. Эта улица без прикрас выглядела немного запущенной. Дома, довольно просторные, с полуподвалами, выстроены были, наверное, еще при монархии: состоятельными мещанами - на доходы от различных видов деятельности, и чиновными служащими - на взятки и мзду. Хотя от того времени остались лишь стены из красного кирпича, а некогда тесовые крыши заменил современный кровельный материал. Ни магазинов, ни даже ларьков на этом отрезке не наблюдалось. Эта улица без улик походила на сотни других.

Палисадников не было, так что с тротуара, встав на цыпочки, можно было заглянуть в окно, но во двор - только через двухметровый дощатый забор.

Проезжая часть и тротуары с обеих сторон были заасфальтированы, а из голой земли торчали пни тополей, да пробивались стебли майской крапивы.

У забора стоял автобус ПАЗ, несколько легковых машин и грузовик с опущенными бортами, к воротам был прислонен деревянный крест, что невольно наводило на мысль о покойнике.

Да так оно и было, в конце концов.

- Что, в сущности, человек? Та ж обезьяна, которой Бог привил свою хромосому, да дьявол две, - говорил человек в черной шляпе, с толстым носом и усами под ним, обращаясь к группе скорбящих - сотрудников, собутыльников и друзей покойного, очевидцев жизни его.

Человек не выделялся из этой среды ни шляпой, ни щетиной, многие были в подобных шляпах, словно в трауре по товарищу, и не всем удалось побриться с утра. Впрочем, стояла отдельно на параллельном тротуаре другая группа людей, выглядевших более подобающе и прилично.

На проезжей части вертел головой чей-то дед, выбирая, к какой группе приблизиться.

- Долаешься ты, Бухтатый, - сказал на это другой приятель покойного, в точно такой же шляпе, с оспинами на носу, с признаками прискорбия на тусклом лице. - Прознает Бог через клевретов своих. Там как раз сейчас поп кадит.

- А что, поп? Я же не отрицаю Бога в принципе. Я только сказал, что от дьявола пьянство и пороки все, кои преобладают. От Бога - любовь, а где ты ее видал? Лично я своей только в крайних случаях пользуюсь.

- Зато сколько песен на этот сюжет, - сказал третий, столяр, по-видимому, поскольку в нагрудном кармане имел стамеску и складной метр. Его желтые, с пьяной поволокой глаза напоминали преданный и одновременно недоверчивый собачий взгляд. - Крутится-вертится шар голубой...

Певец, он же танцор, пьяно, но плавно крутнулся под собственное исполнение, раскинув руки и правой чуть не сшибив старика, который, опираясь на палку, только что подковылял.

- Неподходящие к ситуации шуточки, - сказал дед вибрирующим тенорком, щурясь от ясного дня.

- Покойный и сам посмеяться любил, - возразил на это столяр. - Бывало, все надо мной подшучивал. Мотня, говорит, Дай Огня. Это еще с тех пор, как я правошланговым при пожарной части служил. Мелочь, конечно, но характеризует усопшего.

- Из таких мелочей и складывается индивидуальность.

- И что на него нашло? - сказал дед. - Ничего не пел, а тут запел альтом. Сроду не пил, а тут запил. Замкнулся в себе, на работу перестал ходить. Пьет и поет. А то плачет.

- Водка убивает стереотип поведения. Особенно если до этого человек непьющий был. А что плачет, так тоже понятно. Новые привычки даются с трудом.

- И стереотип, и организм. Если резко начать пить, то надолго ли тебя хватит?

- Это вопрос культуры и грамотности.

- Что такое всеобщая грамотность при всеохватывающем бескультурье? То же невежество, - сказал Бухтатый и рассеянно оглядел окружающих. Народу все прибывало, к скорбящим присоединялись любопытствующие, были все те же лица, знакомые много лет. Одинаковые, словно покойники, подумал он. Рефлексы почти отсутствуют. Рефлексии вообще нет. Картинка на миг замерла, такое с Бухтатым бывало, когда его застигала задумчивость. Время остановились, движение тоже, только зеленый трамвайчик прополз в обратном уже направлении, да какой-то пес с перекошенной мордой за кошкой мчал.

Дед окликнул собаку. Пес резко сменил аллюр и направление движенья. Небрежной трусцой подбежав к хозяину, уселся у его ног.

- Давно ли, дед, собаку завел? - спросил столяр, Мотня. - Для защиты?

- Для нападения! - огрызнулся дед. - Место, Привет!

- Покойный-то ничего, прибранный, - сказал тусклолицый. - Пиджак, туфли. Галстук взашей его. Только соседи волнуются: сам крякнул или мокряк? Про паяльник слыхали? Вот-вот... Того и гляди погибнешь при загадочных обстоятельствах. Во сне не кричишь, дед?

- Кричи - не кричи, а возраст критический, - заметил Бухтатый.

- Кому какие часы установлены, - сказал владелец собаки. - Вот ты пока что молод в сравненьи со мной, а может в твоих-то как раз последний песок сыплется.

- Тьфу на тебя, - отошел от него Бухтатый.

Калитка с подковой, прибитой на счастье, была распахнута. Входили и выходили люди. Вышел священник и, ни на кого не взглянув, проследовал к своей машине. Вслед за ним показалась женщина лет 30-и, встала на тротуар. Медленно обвела взглядом улицу, как бы кого-то отыскивая или оценивая количество и качество публики. Остановилась. Повертелась. Дала себя узнать.

- Это Маринка? Не узнал ее в трауре, - сказал тусклолицый.

- Баба его, - подтвердил дед, бывший в курсе некоторых обстоятельств покойного. - Нет, девка она ничего, непьющая. А как сам-то Антоха запил, к кому-то другому перебралась.

- С брандмайором живет, - растолковал Мотня. - Я, как бывший член пожарной команды, могу засвидетельствовать. Ничего, моложавый мужик. - Он плавно повел рукой в воздухе, словно хотел описать наружность пожарного, но описал только дугу.

- Мотня-Дай-Огня, - поддразнил его приятель, Бухтатый, кругом засмеялись, но тот не заметил подначки, как обезьяна не замечает, что работает на потеху публике.

- Может, ушла, - продолжал он. - А может, сам выпроводил. Баба быстро надоедает. А водка нет.

Маринка, произведя впечатление, вернулась во двор. И без того невелик, он частично был занят баней и дощатой пристройкой к ней. Черемуха раскинулась у крыльца. За домом зарастал разнотравьем небольшой, сотки в три, огород, в котором посажено ничего не было: то ли хозяину недосуг, то ли не собирался длить жизнь, питаясь ее плодами. На кольях, вбитых зачем-то в землю, еще с того лета висели кастрюли, банки и черный от сажи горшок. Высокий и плотный, без щелочки, дощатый забор ограждал этот двор от соседнего. За ним во всю силу своих легких орало радио. Передавало сведения о погоде:

- ...Вихри враждебные... ветер порывистый... с перерывами в пять-десять секунд. И последнее: возможно, это будет для вас сюрпризом, но независимые от метеоцентра источники предсказывают подземный толчок с эпицентром в районе Собачьих болот. Существенных сдвигов земной коры не предвидится. Синоптики, к сожалению, отмалчиваются на этот счет, но что-то же насторожило сейсмограф. Последний толчок восьмилетней давности им тоже удалось замолчать. Мы же по мере поступления свежих сведений будем держать вас в курсе. Оставайтесь на нашей волне.

Женщины, стоявшие у крыльца, прислушались. Некоторые машинально осенили себя крестом. Однако более чем толчки, их интересовало другое.

- Я его у магазина встречаю на днях: сумрачный, - говорила соседка. - И глаза пустые-пустые, словно знает про то, что уже мертв. А еще сон мне свой сказывал: мол, мертвые теребят его которую ночь, а чего хотят - не говорят. А один так уцепился, что еле вырвался от него. А утром глядь - а рукав-то оторванный. Говорит и смотрит на меня пристально. Так же дед мой пристально накануне смотрел. Его тоже, перед тем, как случилось, стали окликать мертвые.

- Это бывает. Еще не мертв, но уже снится.

- Я думала, разжалобить хочет, перед тем как деньги на водку просить. Ты, говорю, принеси, я тебе рукав пришью. И на пиво ему протягиваю. А он что-то нахмурился пуще и денег не взял. И рукав не принес.

- Говорят, он не сам умер, а помогли ему. Мол, ожоги у него на руке, как от паяльника.

- С какой стати кому-то его паять? - возразила Маринка. - Он из дому-то все вынес. Что с него взять?

- Будто и не слышала про казну?

- Я с ним четырнадцать месяцев прожила и твердо знаю: никакой такой казны нет. А если и есть, то не знал он про нее, ясно?

- Выходит, напрасно пытали.

- Никто его не пытал.

- А рука?

- Рука... Ну, не знаю...

- А нашлась бы казна, то и тебе б причиталось.

- Причиталось и причиталось. Что теперь причитать.

Маринка, оставив женщин при их версии, поднялась на крыльцо. Вошла в дом, где посреди горницы на табуретках стоял гроб. У стены в изголовье покойного, словно подруги под руку - в лентах, цветах - пестрели венки.

Покойный был для мертвого молод еще: тридцать два года по метрике. Несмотря на тяжелый запой, вид он имел не истощенный, лицо - белое, бледное чуть, хотя уже и лишенное человеческого очарования. И сосредоточено было оно на какой-то проблеме, сконцентрировано в одну мысль.

Лицо не изменило выражения, когда гроб подхватили четверо, утвердили на плечах, понесли. Оркестра не было, но многоваттный динамик на одной из машин откашлялся и взыграл, оглашая окрестности медленной медной музыкой. Звуки шопеновской колыбельной поползли вдоль улицы.

Гроб. Венки. Вой. Провожающие. Автобус. Эти несколько минорных минут были наиболее наполнены скорбью.

В доме осталось несколько женщин готовить помин. Воробьи, напуганные скопленьем, вернулись, чтобы продолжить в мажоре минорную тему.

Но вот еще что: когда гроб заколачивали, перед тем как в могилу его опустить, покойный то ли всхлипнул, то ли всхрапнул, но никто этого не заметил, кроме столяра. Но поскольку последний был несколько пьян, то и не был вполне уверен, что ему не почудилось, да и гвозди гнулись. Да и поминальную вечеринку не хотелось откладывать. Так что об этом обстоятельстве он предпочел умолчать.

Кладбище - Селиверстово - располагалось за городом, километрах в трех. Памятники и кресты с шоссе различались отчетливо, что же касается маленькой глупой речушки, отделявшей погост от Белого бора, то о ней можно было только догадываться, настолько укромно она текла, а бывало и так, что русло ее высыхало. Почему бор назван был Белым, сейчас трудно судить. Говорят, что прятались в нем местные жители от колчаковской мобилизации, а потом и колчаковцы - от РККА. А дезертир Спиридонов, партизан и паразит, скрывался в нем и охальничал вплоть до подведения итогов гражданской войны. И может быть, партизаны и призраки прошлого гуляют до сих пор еще в этом лесу, но днем они прячутся, а ночью воочью не очень видны.

Привет, приют.

Лунный серп, словно немой вопрос, завис над бором. Ни звука, ни ветра, ни птицы ночной. Звезды замерли в невесомости. Замер мир, как перед Событием. Даже деревья замерли, замедлив рост.

Тревожно как-то на душе. Трепетно. Тени темного прошлого, черная начинка ночи обступали погост.

Кресты: шестиконечные - православные; католические - трефовым фертом; памятники - с датами жизни земной. Ряды, улицы, кварталы, где окопались покойники, где их уже не достанут кесари со своими податями, государства с гражданским долгом, моралисты с императивами, убийцы с пистолетами и петлей.

Воздух, казалось, сгущался над кладбищем, тенями полнился, стал плотней и черней относительно менее темных фрагментов пространства. Что-то роится, вертится - первые признаки чертовщины? Призраки в параллельных мирах? Миры в параллельных параметрах? Много чего приходит в голову по этому поводу. Это могло бы в ужас привести созерцателя - если бы это место в столь поздний час нашло своего созерцателя - особенно, если б он вспомнил про обещанный синоптиками подземный толчок.

Земля, так и есть, вздрогнула. Послышался гул. Пошатнулся крест на свежей могиле - иль померещилось? Пошатнулся еще. Бугорок шевельнулся, и по мере того как мерещилось: упавший крест, колыханье земли, и оттуда - рука? - холодом пробирало живое, созерцателю пришлось бы заклеить себе скотчем рот, чтобы не закричать. И крест, словно еще один знак вопроса, кренился над могилой.

Толчок повторился, на этот раз менее сильный, но вполне достаточный для того, чтобы вытряхнуть новопреставленного из земных недр.

Он поднялся на ноги, встряхнулся коротко: с плеч опала земля. Пиджак оказался расстегнут, брюки немного коротковаты, за которые тут же он ухватился и, поскуливая от нетерпения, отвернулся к соседней оградке, где и устроился со своей струей. И по мере того, как иссякала струя, стон превращался в невнятный напев. Крутится, вертится...

Отряхиваясь и отхаркиваясь, покойный тщательно ощупал себя. Отряхнулся более основательно. Землю вытряхнул из-за шиворота, из рукавов. Уши поковырял, высморкался. Поправил галстук, выбившийся из-под воротничка. И напевая - про шар голубой - двинулся в сторону ворот, ловко лавируя в темноте меж памятников и крестов. Выйдя за ограду, остановился, словно поджидая кого-то.

Ждать пришлось, очевидно, дольше, чем он рассчитывал. Но особого нетерпения в нем не было, он всё напевал, созерцая звездную сыпь. Его подбежала понюхать какая-то собака, но тут же отпрянула в ужасе. И с подвываньем умчалась прочь, когда вдоль ограды кладбища, со стороны Белого бора показались шестеро.

Ночью не очевидно, кто друг, а кто враг. Но Антон, в отличие от пса, не обеспокоился.

Показавшиеся шли гуськом друг за другом, но, не доходя поджидавшего их Антона, остановились и перегруппировались: двое взвалили на себя третьего, который, как видно, не мог передвигаться самостоятельно, и вдобавок глухо стонал. Четвертый имел в руке саквояж, руки еще двоих оставались свободными.

Антон оборвал песню, едва шествие к нему приблизилось.

- Заждался, Орфей? - спросил один из вновь прибывших, наиболее высокий из них. Голос его был сух, словно несмазанный, рвался, скрипел, но понять его реплику было возможно.

Прочие только откашливались и отплевывались.

- Все, что ли? - спросил Антон.

- Остальных не смогли поднять, - просипел высокий. - Прикопали обратно.

- А с этим что? Поколотили покойники?

- Ничего, донесем.

- Пошли, - сказал Антон, и они двинулись в сторону города.

На них были черные балахоны, капюшоны скрывали головы, так что не разглядеть лиц. Да и луна, находясь в первой четверти и порой хоронясь за облако, не давала достаточно света, а идущие прикрывали лица, едва она выглядывала, словно в прятки играли с ней. Хотя от кого им лица таить? Не от кого. Разве что друг от друга. Ночное шоссе было пустынно. Кладбище, покинутое покойным, скрылось во тьме. Горели фонари на улице Семихвостова, да и те вдруг погасли.

- Час, - сказал Антон.

- Что?

- Фонари у нас в час гасят.

Антон шел впереди, но был не то что за главного - скорее за проводника. То есть главенствовал лишь на данном этапе. По его частым оглядкам чувствовалось, что

ему не по себе, хотя он и старался не подавать вида.

Спустя полчаса они миновали башню. Многие окна еще горели, мигали синхронно синим, словно обитатели неспящих домов смотрели один и тот же телеканал. Возле одного из особняков провожатый встал.

- Гол, - сказал он.

- Го-о-ол! - донесся голос из открытой форточки.

Дом был схож со всеми соседними, однако имел широкий, низкий карниз, нависавший над окнами, словно взгляд исподлобья. Хозяйский пес, бряцая цепью, придвинулся к воротам. Осторожно, чтобы не разбудить окрестности, взбрехнул, но не оскорбительно и не зло. Исключительно для проформы, блюдя хозяйское добро и собачью честь.

- Здесь самогоном торгуют, - сказал провожатый и прислушался. Но было такое впечатление, что прислушивается он к себе. - Странно, - продолжал он. - Выпить мне неохота. И грыжа совсем прошла. Хоть танцуй.

Двое переложили недужного на своих плечах поудобнее. Тот стонал все настырнее, и один из носильщиков грубо ткнул его локтем в бок. Тронулись, но не стали углубляться далее по этой сутулой улице, а остановились у дома, из которого всего полсуток назад проводили покойного - не в последний, как оказалось, путь.

Неэкономно - во всех окнах - горел свет. И во дворе над крыльцом сияла лампочка. У калитки были слышны голоса.

- Человек, в сущности, та ж обезьяна, - говорил Бухтатый, имевший скептическое мнение о человечестве. - Не более, чем эпизод зоологии. Такой же элемент эволюции, как и все. Хотя с другой стороны, именно в человеке могло состояться примирение противоречий между обезьяной и вечностью.

- Обезьяны без противоречий живут. Какие могут быть у обезьян противоречия? Они ж недоразвитые до нас, - возражал ему столяр. - У меня твои выкладки в голове не укладываются.

- Я бы тебе, Мотя, сказал, и когда-нибудь, наверное, скажу, но только тебе, и то лишь потому, что ты на обезьяну похож.

- Человек отличается от обезьяны величием души, а не формой плоти, - обиделся на сравненье Мотнев. - И обезьяна в собутыльники не годится, а я - вполне. Ну, какое царство духа у обезьян?

- Да и у людей тоже. А насчет собутыльников мне и с обезьянами приходилось, и даже неоднократно. Хотя в качестве собеседника - что обезьяна, что ты.

- Человек произошел от обезьяны и превзошел ее, - упрямо гнул Мотня свое мнение.

Бухтатому надоели утомительные повторы.

- От обезьяны ничего существенного не произошло, - окончательно резюмировал он. - И обезьяной быть значительно лучше: всякие мысли не мешают жить. Я тебе обязательно... но потом... Твой природный ум, не испорченный эрудицией...

- Не знаешь - так и скажи.

- Я ж не гений, - сказал Бухтатый примирительно. - Хотя талант за собой признаю.

Он повернулся и довольно уверенно побрел в сторону центра по Семихвостова, преодолевая сутулость улицы и встречный ветер, который вдруг налетел.

- Вселенная! - вскричал Мотнев, голову воздев в небеса, которыми стремительно овладевала облачность. - Сколько ж ты, сука, тайн хранишь!

Выразив свое восхищение мирозданием, он вернулся в дом.

Что-то кралось вдоль забора, какая-то тень. Привет! Соседский пес, в отличие от кладбищенского, недоумения и враждебности не проявил.

Семеро вышли из тени, проникли во двор. Скрипнула калитка, Антон первый вошел. Черемуха, шутя, ухватила его за рукав. Майский жук ударил в плечо. Отцепив ветвь, он взошел на крыльцо. Шестеро проследовали за ним в сени.

Тук-тук. Кто тут?

- Милиция, - сказал возвращенец. - Отоприте оперу.

Звякнула щеколда. Мнимый мент вошел первым. Не ждали?

Столяр по обыкновению был пьян. Возможно, поэтому возвращенью покойного удивился не до смерти. И хоть руками махал, что на живом языке жестов означало крайнюю степень ужаса, обморока с ним не стряслось. Но уместное недоумение отразилось на его лице.

- Тю! - вскричал он. - Антон! Тю! - что означало, наверное, 'свят, свят, свят', 'изыди, нечистый' и прочие восклицания, чем открещиваются от покойников и других нежелательных явлений с того на этот свет. Видимо, был он не настолько верующим, чтоб осениться при этом крестом. - Я...я думал, мы тебя потеряли, - несколько опомнился он. - Мы уж решили, что ты надежно и надолго опочил... Безвозвратно могилой взят. Ножички точеные! Ты что, не умер? А закопали кого?

- Это называется: воскресение во плоти, - сказал вошедший. Он затолкал столяра в дом, зашел сам. Шестеро в своих балахонах остались за дверью. - Согласен, ситуация чрезвычайная. Но не чересчур. Тихо ты.

- Ты...ты...Кто эти люди в сенях? - перешел на шепот Мотнёв. - Да и люди ли?

- Мои не отпущенные грехи.

- Грехи...грехи, я их знаю, их семь. Гордыня, жадность, обжорство, распутство, - торопливо перечислил он, загибая при этом пальцы. - Ну, и другие: уныние, зависть, гнев. А восьмой, - он опустил шепот на самый предел восприятия, - восьмой образ греха есть дом смерти. А у тебя их шесть всего?

- А я на что? Я и есть самый смертный согласно табелю о грехах. Более смертный, чем смерть. Чем дом смерти, который ты, поскольку и есть восьмой среди нас. Да не трясись ты так. Шучу. Это не грехи. И уж точно, что не милиция. И не группа захвата, а труппа театра миниатюр. Поживут в подвале пока.

- Артисты?

- Да. Миниатюр. Популярный шутливый жанр.

- Так ты не помер? Так ты пошутил?

- Не вели казнить, - сказал Антон. - Нынче так редко получается удачно пошутить.

- Докажи, ежели жив.

- Держи. - Он протянул руку. Столяр с опаской пожал ее. - Я, Мотя, меньше чем за Отечество, умереть не готов, - сказал Антон, когда Мотя удостоверился.

- А мне еще показалось, когда тебя в гроб заколачивал, будто бы вздохнул или возрыдал ты. Это ж я тебя упаковывал. А как взыграли погребальные погремушки - музыка, то, сё - тоже было всплакнул. Жалко ведь провожать товарища.

- А что ж не довел до общественности?

- Думал, почудилось. Да я тебя на два гвоздя и забил-то всего.

- Ладно, Мотня-Дай-Огня. Организуй пока стол на семь-восемь персон, я сейчас.

Он вышел в сени. Пришельцы были на месте, даже поз не сменили, в которых, войдя, замерли несколько минут назад. Лиц они не показывали. Один все еще висел на плечах, как пьяный или больной. Балахоны источали стойкую вонь.

- Давайте пока что вниз, ребята, - сказал Антон, поморщившись на этот их запах.

Вход в полуподвальную комнату вел из сеней. Нужно было спуститься на десяток ступеней в проем, огражденный перилами. Там было небольшое пространство вроде прихожей, дверь. За дверью - просторное помещение без внутренних перегородок, в шесть небольших окон. Стены выполняли роль фундамента для верхней жилой части, вдоль них были проброшены трубы отопления, имелась раковина, вода. Мебель кое-какая наличествовала, так что можно было сносно существовать, если смахнуть с нее пыль.

- Располагайтесь, - сказал Антон.

- Слава теплу и свету, - сказал тот из пришельцев, что на кладбище заговорил с ним первым, но теперь уже менее прогорклым голосом. - Обогреемся, отдохнем...

- Сейчас стол нам накроют. Есть, наверное, хотите?

- Хотим, но не можем пока.

- Ну, как можете и хотите. Импотенты... - хмыкнул Антон. - Стукните по трубе, если что.

Он поднялся наверх.

- А я тут дом решил постеречь эту ночь от набегов. До полуночи перли, пока водка не кончилась. Наколбасить вам огурцов? Парниковые. Куры есть, - хлопотал хлебосольный Мотнев.

- Колбась. Только они не поднимутся. Сыты, мол. Черт, эти туфли мне невтерпеж, - сказал Антон, присаживаясь и освобождаясь от обуви.

- Первый раз слышу, чтоб туфли жали жмуру.

- Ты, Мотя, не умничай. Я не умер, я замер на время. Ты еще не знаешь, каков я умерший. - Опустевшая обувь осталась под стулом. Хозяин встал и прошелся по комнате, разминая отекшие ноги. - Носки протер, пока дошел. Или дырявые на меня надели?

- Не я обряжал. А мы уж прямиком записали тебя в рай. Уж больно ты вид имел неодушевленный. Ни дыханья, ни сердцебиенья не было.

- Да какой там рай, Мотя. Пародия на парадиз. А главное денег в их парадизе нет. Только орлы и решки. На орлы чего хочешь можно приобрести. А на решки - только от плетей откупиться можно. Так что и не парадиз это вовсе, а как бы вместе: и рай, и ад.

- Страшно там? В сравненьи со здешним существованием?

- Одинаково. Все равно, что поменять Аид на Гадес. Не так страшно, как смешно. - Он покрутил стопой. - Очнулся - ни зги. Глухо, как в танке. Ты в танке не был? А я танкист. Однако сразу допёр, где я. Поворочался туда-сюда: гроб комфортабельный. Понял, что помер. Но не паникую. Только ссать хочу, как из пушки. Крышку толкнул - не колышется. Ну, думаю, утрамбовали меня от души. И холодно: два метра все-таки от поверхности. Но покуда толкался, вспотел. Хорошо, стамеску нашел, ты, наверное, из кармана в гроб ее выронил, когда убивался по мне, с ее помощью и расковырял крышку. Однако, если бы не подземный толчок, ни за что б мне не выбраться. А тут - словно вытолкнуло из земли вон.

- А эти? Откуда? Тоже вытряхнуло?

- Ну да. В непосредственной последовательности за мной. Да ты не расстраивайся, шучу. Я их по дороге нагнал. Шофер с 'КамАЗа' ссадил на окраине. Попросились переночевать. Деваться-то им в этот час некуда. А то и поживут пускай неделю-другую за отдельную плату. У них к местным жителям вопросы есть.

- А чего в балахонах-то?

- Маньяки, наверное.

- И пахнут землей.

- Совет тебе с того света: лишних вопросов не задавай.

Он еще прошелся по комнате, то напевая про шар голубой, то бормоча: И я умру, и в третий день восстану, и как сплавляют по реке плоты...

- Стихи? Ты ж раньше не знал этого.

- Я много чего теперь знаю, Мотнёв. - Антон потянулся от полноты чувств, от избытка радости. - Дай, думаю, явлюсь, бабу обрадую. Как с зимовья вернулся. Водочка, телевизор, баба. И другие блага цивилизации.

- Где ты бабу увидал?

- Про бабу я так. Была?

- Наведывалась. И телевизора нет. И водочки. Всё взахлёб выпили. Осталось на два раза икнуть. Надо б усилить порцию. Чтоб закрепить это событие.

- Денег, говорю, нет. Только решки.

- Заначку, может быть, приберег?

- Осталось где-то на черный день. На твое, Мотя, счастье не успел ею воспользоваться.

Минуту спустя в сапоге, стоявшем у изголовья кровати, действительно бала найдена початая бутылка водки. Разлили ее на два стакана. Чокнулись.

- С возвращеньицем.

Мотнёв немедленно выпил, Антон же отставил стакан.

- Нет, что-то водка мне не идет.

- А может, к лучшему, - жизнерадостно сказал Мотнёв. - Может, самое время отказаться от этой потребности. Я б и сам отказался, да нельзя мне без этого. Трудное детство, тяжелое место жительства. Уж приму этот грех на грудь.

- Ты пей. А я за тобой закусывать буду, - сказал Антон, разлучая курицу с ее ногой.

- Язва у меня от этих яств. От куриц этих, хотя и считается, что диетические. Так что я много не ем. И мало не пью.

- А у меня и грыжа, и язва прошла.

Внизу по трубе - несколько раз, с паузами в пару секунд - стукнули.

- Паяльник просят, - как-то сразу догадался Антон. - Где у меня паяльник?

Мотнев поперхнулся. Но сказал, пересилив спазм:

- В тумбочке. Где раньше телевизор стоял. Все твои прижизненные принадлежности в целости. Слышь, - продолжал он, когда Антон, вернувшись из подвала, вновь устроился за столом, - тут болтают про тебя всякое. Будто и умер ты вовсе не сам. Мол, пытали тебя паяльником, а ты не выдержал и скончался. И рукав оторвали тебе покойники.

- Хоть ты-то, Мотнёв, не болтай. Этими версиями только старух до глубоких обмороков доводить. Это я после литра спирта летаргически спал. Так что все это нетрезвое недоразумение. А еще, если хочешь знать, Мотнёв, чтобы вовсе не умереть, надо заранее прикинуться мертвым. А рукав - за черемуху зацепил. Ты пей.

Мотнёв - на этот раз с деланной неохотой, словно туземный царек, которого насильно спаивают враги престола - принял нетронутый Антоном стакан, двухсотграммовый, шестнадцатигранный.

- С возвращеньицем, - повторил он предыдущий тост.

- Дерзать надо, Мотя. Дерзать, - говорил Антон, налегая на курицу. - Жил - дрожал, умирал - дрожал, на кой же хрен тебя Бог рожал?

- Да...Если бы трезвость посмела, если б нетрезвость могла, - сказал Мотнев. Граммы, помноженные на градусы, делали его речь всё менее внятной. - А я уж думал, вышел ты к финишу, занял там теплое место и для меня. Я и телеграмму дяде твоему отбил. Но он не успел, видимо.

- Дяде? Да, развеселое воскресеньице. А туда, Мотя, даже самый последний успеет. А хорошо смеется тот, кто умирает последний.

Дом напротив проснулся, открыл глаза. Час уже был шестой, светало. Солнце, взломав темницу, взбиралось на горизонт.

- Так что ты про телеграмму? - спросил Антон.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Телеграмма, полученная мной суток трое назад, привела бы в восторг филологию. Семиотика вкупе с семантикой долго грызли бы карандаши, добиваясь ясности. Телеграмма ввергала в скорбь, будила воображение, в тупик ставила и меня, и всех, кому я ее показал. Но только не телеграфистку города Съёмска, которая приняла подписанный неким Мотнёвым бланк. Впрочем, если оплачено, почему б и не принять, пожав плечами для очистки совести.

'Умер в запое запое запое племянник Антон рукав отхватили покойники нах паяльник находится зпт в тумбочке им ими и пытан тчк король не узнал на монете свой профиль чеканщик казнен тчк с вас 400 ибо доски мои за гроб по гроб жизни Мотнев'

Тройной запой указывал на продолжительность мероприятия и, как хотите, звучал, словно запев. Или бодрый рефрен, отчего и глаголу умер как-то не верилось. Фраза про короля явно выхвачена из другого текста и с паяльниками и покойниками не сочеталась смыслом никак.

Странно, как вообще телеграмма меня нашла в столь краткие сроки, ибо в адресе значилось некое Тамбовское обло, хотя город был вписан относительно верно: На-Дону-Ростов. Однако вместо Геннадия, каковым я считался с рожденья, адресовано было Евгению. Возможно, одну в Тамбов отправили, применив к подателю, по гроб жизни Мотневу, специальный тариф. Фамилия, впрочем, была моя, то есть Петров, но в Ростове вкупе с Тамбовом - сколько таких?

И вот - рыжий пес бежал краем платформы, поезд же замедлял ход. Я хмуро оценил движение вагона относительно пса и относительно берега, на который через минуту мне предстояло сойти. Склонность моя к наблюдательности, привычка выводить умозаключения из незначительных фактов зачастую удручают меня. Насколько всё относительно в этом мире, размышлял я. А ещё и встречающие сновали - относительно перрона, меня и друг друга. С крон, словно с трона, турнуло стаю ворон, демонический вид которых нагонял уныние. Как хаотично всё. Что ни возьми за точку отсчета в своем движении по миру, все равно окажешься в дураках.

Я вытряхнул эти мысли. Пес убежал в начало состава. Поезд замер после непродолжительных судорог, дернувшись напоследок так, словно ему переломили хребет.

Еще полчаса назад я не знал, что сойду именно здесь. Да и сейчас не был вполне в этом уверен. Билет взят был до Съёмска, бывшего конечной станцией.

Имея сорок лет за плечами, я научился не поддаваться внезапным импульсам, оставляя время на размышление. Иной внутренний советчик, притаившийся на уровне третьего или четвертого я, может намеренно ввести в заблуждение. Бывает, что морочат внутренние голоса. Я еще поразмышлял минут пять, зная, что поезд стоит здесь долго. Неосознанная тревога, возможно, ложная, не оставляла меня. Покуда рок принимает решение - как на это решение повлиять?

Маневровый тепловоз, мордой напоминая индейца в боевой раскраске, выгуливал вагоны по второму пути. В другом окне был виден зеленый дырявый забор, обшитые досками строения того же цвета: пакгаузы, склады, депо. Здание вокзала мы проехали.

Если я останусь и продолжу путь, то еще засветло буду на месте. Вот именно: засветло. А надо бы тихо, втайне от всех. Но не хотелось подвергать себя дополнительным приключениям, покинув комфортабельное купе.

Я все-таки подхватил сумку, встал. Кивнул плюшевому медвежонку, забытому какой-то мамашей и ее малышом. Проходя вдоль вагона, убедился, что он почти пуст. Пассажиры с саквояжами ссаживались на перрон. Следующая станция и была конечной. Тех, кто всегда следует до конца, не бывает много. Однако, чтобы заглянуть за грань, надо к ней хотя бы приблизиться. Я сошел.

Пес, ошалевший от удачной охоты - такого зверя удалось затравить - встал поодаль, высматривая себе новых врагов. Выглядел он забавно в своем ложном величии. Я ему улыбнулся, изъявляя готовность дружить, но он взъерошил шерсть и молча показал клыки, однако с места не двинулся. Ну и псина. Наверное, псих. Смотрит косо, укусит вот-вот. Нервы, однако, у него крепкие. Я отступил, погасив улыбку, принятую им за оскал. Животные не любят, когда над ними смеются. Тем более, когда угрожающе скалятся им.

Вокзальное радио потребовало тишины и огласило отбытие. Пассажиров, оставшихся от поезда, разобрали встречающие.

Внутренний интерьер вокзала остался нетронутым с тех пор, как я был здесь последний раз. Те же гнутые сиденья в маленьком зале ожидания, то же их количество, так же они пусты. Те же копии живописи в позолоченных рамах на полстены: Рожь золотая, Утро в сосновом бору, даже Ленин в Шушенском. Прогнав воспоминания, пережитки прошлого, я прошел его сквозь и вышел на привокзальную площадь. Наружный вид здания и вовсе пришел в негодность. Зеленая краска облупилась, доски отстали, но ремонтировать его никто не собирался, поскольку рядом возводилось новое, кирпичное, предполагавшее два этажа. Строителей не было видно. Может быть, понедельники у них нерабочие.

Сквер, павильоны, закусочные. Привокзальный хлам. В одном из киосков мне подогрели хот-дог. Я купил областных газет, чтобы быть в курсе местных событий, одну за другой их прочел. И отправился бродить по городу, убивая время до сумерек, а как только свет иссяк, вышел на пересечение Линейной и того же Ленина, где сориентировался.

Улица Линейная - в моем городе тоже такая была - начиналась в километре от перекрестка складами Агропромснаба и заканчивалась мыловарней примерно на таком же расстоянии отсюда. В центре преобладали стандартные пятиэтажки, теряя в росте ближе к концу, а дома на окраине едва не сливались с землей, из которой росли. Безупречный ранжир шеренги портило здание мыловаренного завода с двускатной крышей, напоминавшее дебила в пилотке, который вечно путает, где право, где лево, забывает свое место и всегда нарушает строй. Я миновал его кирпичные стены, пустырь, занятый под свалку строительного мусора и вступил в лес.

Дорога вильнула было влево, но тут же спохватилась, выровнялась. Свалка, мыловарня да и весь городок нескоро, но скрылись из глаз. Сосны шумели - пока приветливо. Сгущались сумерки. Терялись тени. Я отошел километра на полтора, когда меня догнал порожний лесовоз. Остановился.

- До Съёмска, - сказал я в распахнутую дверцу.

- Садись.

Мне всегда казалось, что слово Съёмск для непривычного слуха должно быть лишенным смысла. Язык, спотыкающийся о твердый знак, встряхивать, как на ухабе. Мне-то ничего, я привык. В Съёмске во время оно собирались искатели приключений. Снимались на пушной промысел. Золото мыли с невеликим, правда, успехом. Позже проходу не было от искателей руд. База их здесь была. Последний надежный форт.

Шоссе петляло в соответствии с рельефом: влево, вправо, вверх, вниз, а сзади громыхала телега, вцепившаяся в хвост КамАЗа, словно грохочущий кусок тьмы. В кабине попахивало отработанным топливом, но я к этому скоро привык.

Водитель не проявлял любопытства к моей персоне, да и сам на мои попытки его разговорить предпочел большей частью отмалчиваться.

Подхваченный порожним попутным фрахтом, я некоторое время любознательно пялился по сторонам, но свирепый серп луны напрасно боролся с тьмой, обозначая лишь силуэты: справа - железнодорожная насыпь с редкими будочками и переездами, слева - леса сплошная стена.

Волей-неволей пришлось вернуться к собственным темам. Телеграмма, паяльник, покойники...

Зная жизнь и себя, я предполагал, что непременно ввяжусь. Если бы человек мог по своей воле менять характер, то мог бы несколько жизней прожить в теченье одной. Я прихватил пистолет и выехал поездом, так как в самолет с пистолетом не влезть, даже имея с собой удостоверение милицейского подполковника. Надо было разобраться с этим паяльником, и разберусь: быстро, толково, качественно.

Кое-какие события и без телеграммы предчувствовались. Перед этим тоска объявилась, объяла меня, что я счел за сезонные ощущения. Меня и раньше настигала хандра, нападающая на здоровых мужчин в расцвете их возраста. А тут и почтальон подоспел.

Влечет, порой, в родные места, словно в утробу. Некий зов вернуться велит. Не в этом ли суть вечного возвращения, которое так нравилось грекам? Мне же эта спорная теория видится немного иначе.

Представьте себе пьесу, в начале которой довольно многолюдно, но в каждом акте кого-либо умертвляют, или умирают сами, или кончают самоубийством. Главная задача зрителя, если таковой существует, угадать, чьей смертью закончится данный акт. Повторное представление почти во всем повторяет первое - за исключением последовательности смертей. Странно: несмотря на то, что по ходу действия выбывают не те персонажи, диалоги почти не меняются. Реплика Франца, вышедшего из игры, переходит к Фридриху, и т.д. Напоминает нам нас, не так ли? Судьбе в сущности все равно, кто произнесет те или иные слова, совершит тот или иной подвиг или злодеяние, сработает то или иное произведение искусства. Человек интересен судьбе постфактум его земного существования, по факту его поступка, и даже более того - поступок важнее. 'Фауст' должен был появиться в пятом акте, он и появляется в пятом, несмотря на то, что жизнерадостный юноша Гете, которому по всем статьям он был поручен (и им исполнен в предыдущем представлении) уже два акта, как мертв. 'Фауста' создает совершенно другой Иоганн, которому прочили карьеру естественника. Так что подвиг или преступление, которое мне предстоит совершить, кто-то иной уже совершил. Но от меня оно еще скрыто. Все может закончиться гибелью или любовью.

Насколько проще тем же собакам существовать, не зная, что смертны. Такое знание не делает нашу жизнь блаженней. Не облагается благодатью, не доставляет удовольствия такое положенье вещей.

Слова, слова и снова слова. А дальше следует только точка, за которой ничего уже больше нет.

Поезда, перроны, перегоны. Поезд летел, мчал навстречу восток. Воображение, обгоняя движенье, рисовало следующее: рукав, паяльник, покойники. Однако дальше этого оно не шло. Да и какая фантазия способна из этого что-либо сотворить?

Я задремал. Мне приснился сон, очень короткий. Будто лежу я в чистом поле на узкой-узкой тропе. Надо мной шумит рожь золотая, но будто бы не гектары полей расстилались вокруг, а квадратные километры времени. Ноги мои чем-то надежно скованы, а может, их со мной нет. Но руки при мне, так как чувствую, кто-то тянет меня за рукав. Глаза закрыты, но вижу сквозь веки, паря над собой, знакомую мне собаку и собственный - труп? Вот-вот она стянет с меня пиджак и вцепится в печень. Я попытался закричать на нее, но язык не повиновался, словно гортань была плотно забита ватой. Вместо этого я услышал бодрый дудочный наигрыш. И пес вдруг бросил трепать мой рукав и лизнул мне лицо, от чего и прервался сон. Пес спугнул сновиденье, словно сон был кошкой. Но я успел услышать, сказанное почти что шепотом: 'Это я лишь дунул разок. Инструмент свой опробовал'.

Мы подъезжали к переезду. Свет фонаря, ударивший в лицо, и был причиной собачьей ласки. Если б не этот фонарь, пес, чего доброго, меня бы загрыз. И лежать мне на той тропе - с перекошенным лицом, с перекушенным горлом. В последнее время мне часто сопутствуют псы.

Огни города уже были видны и приближались с неумолимостью. В животе на мгновение стало холодно, как будто приключения уже начались. И возникло вдруг ощущение, что случилось что-то непоправимое, пока я спал. Словно я был переброшен в другой сюжет, или кто-то подменил фабулу, и нет теперь никакой возможности вернуться в свою.

Кладбище, башня ГАИ, улица Семихвостова. Бубны окон. Этот город из карточных домиков был мне незнаком, хотя все приметы его совпадали с теми, что хранились во мне. И зазвенело глухо в душе, засурдиненной струной откликнулось. Чуть не доезжая до нужного дома, я высадился.

В доме горел свет. Калитка была не заперта. Подкова на ней. Я вошел. Человек, стоявший на кухне ко мне спиной, обернулся. Я саквояж от изумления выронил.

Антошка! Живой!?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Мотнев уснул, утомленный выпитым.

Антон подошел к зеркалу, всмотрелся в себя. Он отметил, что лицо его приняло какое-то сосредоточенное выражение, доселе ему несвойственное. Он попытался поправить его, сделать таким, каким оно ему нравилось в незапамятные дозапойные времена, погримасничал, меняя мину. Но оно упорно возвращалось к исходной сосредоточенности. В ней и застыло, словно маска мыслителя. Что ж, сколько времени не следил за собой.

Зато бледнокожесть, присущая мертвым, прошла, уступив место цвету, близко к телесному.

Волосы, их посмертный рост. Он потрогал небритость, мыча мотив, разгладил ладонью мышцы лица. Поправил галстук, нравясь себе во всем воскресном. Вот только очень измят и испачкан почвой, в глине, в гнили, а так ничего. Однако чувство беспорядочности и беспокойства не покидало его.

Мотнев заворочался на диване и испустил стон.

- Если друг оказался вдрызг... - промычал Антон вопреки и назло собственной хмурости, и от песни, от ясного утра ли, настроение его поднялось. Неистово насвистывая, он прошел по комнатам. Вернулся к зеркалу, повеселел еще. Нет, цвет лица определенно меняется к лучшему.

Он вздрогнул, почувствовав, что кто-то дернул его за рукав. Оглянулся - один из вновь прибывших. В полковничьей походной форме - то ли царского, то ли колчаковского образца, которая основательно истлела. Погоны на нем были - с двумя продольными полосами, но читать устаревшие знаки различия Антон не умел, так что и сам не мог взять в толк, почему решил, что этот человек - полковник. Тем более, что и лицо этого пришельца было полностью скрыто длинной, спутанной бородой, волосы из-под фуражки свисали не менее густо и путано, падали ниже плеч, да и весь его облик почти ничего военного, кроме сомнительных знаков различия, не являл. Правда шашка офицерская болталась на поясе, но на нее Антон обратил внимание гораздо позже, когда мнение о военном звании белогвардейца уже созрело в уме.

- Вам нельзя в таком виде людям казаться, - испугался Антон. Вот проснется Мотня, вот-вот кто-нибудь еще явится, а тут - такое. Да не один - полный подвал.

- А мы не кажемся, мы есть. - Голос пришельца еще поскрипывал, словно органчик в гортани давал сбой.

- Все равно нельзя, - сказал Антон, глядя ему в бороду. - Вам надо тихо сидеть. Что вы скачете, как полоумные клоуны?

- Что же делать прикажете? Если Орфей не спускается в ад, ад поднимается к Орфею.

- Рукав-то пусти. Один вы мне уже оторвали.

- Нам продукты понадобятся, - сказал полковник. - Это вам на расходы. - Он протянул ему пару золотых монет.

- Что я с этим рыжьём делать буду? - Антон впервые держал такие монеты в руках - старинные десятирублевки, с профилем последнего императора, с двуглавым орлом.

- Продадите как лом, а лучше коллекционерам, если захотите выгоду соблюсти. Других у нас все равно нет. Да и у вас, видимо, тоже, так что берите. А это кто? - Он обратил внимание на Мотню. - Пьян мертвецки или мертвец?

- Пьян. Но мертвецки, раз уж вам так нравится это слово.

- И, кроме того, нужны кое-какие предметы первой необходимости. Да помыться с дороги, побриться, постирать носки, ногти постричь. Вот полюбопытствуйте. - Он протянул бумагу с перечнем необходимого.

- Сейчас с ятями никто не пишет, - сказал Антон, просматривая список. - Яти надо изъять. Бритва, ножницы, шприцы, перевязочный материал, витамины А, В, С... Где ж я вам витамины возьму? И шприцы? Здесь не притон.

- Соберите пока то, что у вас близко лежит.

- Маникюрный набор, х-м... Косметика...Одежная щетка, стамеска, желтая глина, гипс. Нитки, иголки.

Напротив паяльника стоял крестик. Есть, стало быть, паяльник у них.

Полковник ушел, а Антон собрал то, что смог отыскать по кладовым и комодам, и уже готов был снести все это вниз, как что-то вдруг щелкнуло в электрощите, словно кто-то выстрелил в электричество. Погас свет. Да он уже и не нужен был: светало вовсю.

Однако в подвале, куда спустился Антон, было еще сумеречно. И словно затхлость или зловоние мешало дышать.

Пятеро обступили стол, на котором - в припадке, с пеной у рта - бился шестой: тот самый недужный, которого от самого кладбища на плечах несли. Четверо удерживали его конечности, пятый, видимо, доктор отделял от его груди металлическую пластинку. Антон решил почему-то, что пострадавший - артиллерист. Ассистенты принялись ритмично сгибать-разгибать конечности потерпевшего в локтях и коленях.

- Ушу занимаетесь? - полюбопытствовал Антон.

- Вуду, - сказал некто в матросском тельнике. - А ты подумал: драматические актеры дурачатся? Да ему ж патологоанатома надо, ёрики. Насильно жив не будешь. У него уже улитки в ушных раковинах завелись. Не стоит он сожженного электричества.

- Что с ним, все-таки? - спросил Антон.

- Недержание жизни, - сказал матрос. - Вышел, было, на тропу войны, да в засаду попал. Док сейчас приготовит припарки.

Балахоны грязной грудой валялись в углу. От них, вероятнее всего, и исходило зловоние. Да и тела были немыты столько лет. Да и трупы все-таки.

Кроме давешнего полковника и матроса в бушлате был человек в сюртуке, похожий на доктора. Был еще один военный. Одна из присутствующих оказалась женщиной - как тень тонка, почти бесплотна - в казачьих штанах с лампасами, в гимнастерке того же покроя, что и на полковнике. Все, кроме матроса и второго военного, меньше заросших, чем прочие, выглядели ужасно старыми. Женщина - лет на 65.

Артиллерист вздрогнул, забился в судорогах. Тело его трясло, ноги дергались, как в предсмертной агонии, только он, похоже, наоборот, оживал. Хлопья пены с лица сползли на стол, со стола - на пол.

- Трясет, как с перепою. Того и гляди - пена из вен. - Этот матрос, худой, но ходячий, казалось, был совсем лишен сострадания. - А то еще перед боем, бывает, так же трясет. А вам, милейший, - обратился он к доктору, - трупы бы врачевать. Смотритель смерти.

- Метод Гальвани никуда не годится, - сказал доктор, отвечая, видимо, на ранее поставленный кем-то вопрос и не обращая внимания на матроса. - Хотя некто Биша гильотинированных гальванизировал, безголовых, можно сказать, оживлял. Правда, ненадолго. Но у нас не совсем покойный, все-таки. Не очень испорченный, но и не первой свежести. В данном случае мы использовали электрошок, - обратился доктор к Антону. - Запускали сердечный ритм. Вы уж простите за электричество, что-то, очевидно, выгорело. Это поправимо?

Антон кивнул, с интересом наблюдая, как оживает покойник. Тот полежал расслабленно, пока из него улетучивалось электричество.

- Раз очухался - оклемается, - сказал доктор, настроенный оптимистически. - Подымайтесь, голубчик, невзирая на боль. Боль - это свойство всего живущего. Одно из качеств жизни. Болит - значит, живы пока. Смелее. Помогите ему, поручик. Надо быть смелым, чтобы сметь жить.

Но недужный - напряжением воли в тысячу вольт - сам поднял тело в вертикальное положение. Сел, спустил ноги с края стола.

- К...к...к... - Слово трепетало на его языке, но не могло сорваться. Видно, буквы и звуки, из которых складывается членораздельная речь, давались ему с трудом.

- Что там этот вояка вякает? - сказал матрос, отирая поднятой с полу пыльной тряпкой бурое, словно в потеках грима, лицо - в пятнах, разводах и полосах, словно это лицо высекли. После чего оно стало выглядеть заметно лучше. То есть, менее плохо, а не вполне хорошо.

- Половина седьмого, - сказал поручик и объяснил присутствующим. - Он спрашивает, который час. Заикается после контузии.

Выглядели пришельцы, как уже отметил Антон, словно актеры, загримированные зловеще - для съемок фильмы о гражданской войне, и режиссер-самодур велел им выглядеть именно так, согласно своим представлениям об эпохе. Кровь, сухожилия, мышцы. Волос и кость. Кожа темная, медная, с прозеленью, какая, наверное, бывает у мумий. У артиллериста - там, где она лопнула, на скуле - просвечивала кость. Глаз его вздулся и страшно пульсировал - словно нарыв, или словно газы в глазу пытались выйти наружу. Через череп шел извилистый шрам. Челюсть была сдвинута, отчего нижние зубы оказались немного левее. Лицо съехало на сторону.

Кроме того, все отличались небритостью. Даже женщина имела легкий пушок, стараясь прятать лицо. Полковник же был наиболее волосат.

Реквизит на них тоже местами истлел, свисая с тел. Под столом было свалено вооружение: парабеллум, наган, маузер, что-то еще.

- Вид у вас какой-то нездешний, - сказал Антон.

- Что ж вы хотите, голубчик? - откликнулся доктор, заглядывая в свой саквояж. - Пролежать столько лет в земле и не испортиться? Но заметьте, что нам, в отличие от окончательно умерших, удалось сохранить хотя бы большую часть плоти. Были бы кости, а мясо нарастет. Воскресение - это вам не утренняя побудка, - продолжал он, вынимая шприц и наполняя его мутной жидкостью из бутыли.

- Что ж, давайте знакомиться, что ль? - предложил Антон, чувствуя себя в этой среде неуютно. Но это предложение квартиранты проигнорировали. - Что-то не разгорается у нас разговор, - сказал Антон минуту спустя.

- Дайте нам хотя бы в себя прийти. А вы? Как вы себя чувствуете? - спросил доктор, как, вероятно, свойственно всем докторам. Он что-то вколол себе в ногу, найдя прореху в штанах. - Это виталин. Отлично встряхивает организм и запускает обмен веществ.

- Язва более не беспокоит. И грыжа прошла, - поделился своими открытиями Антон. - Вот только водки пить не могу. И все время жрать хочется.

- Нам тоже пища понадобится. И в чрезвычайных количествах. Сообразите нам к обеду что-нибудь калорийное. Сейчас нам пока еще рановато: слюна горчит, пищеварительные тракты забиты землей. Необходимо прочистить кишечник. Cacare, - медицинской латынью пояснил врач. - Так что внесите в свой список слабительное. Кстати, как насчет клозета у нас?

Туалет в подвальной комнате был. Антон показал, как им пользоваться.

- Давайте и вам вколю внутримышечно, - предложил доктор. - Совершенно необходимо для кровообращения и самочувствия. Запускает, как я вам уже говорил, жизненные процессы, а так же стимулирует высшую нервную деятельность. Может, тогда перестанете дуться на нас.

Антон подумал и подставил плечо. Странно, но боли от иглы не было. Только жар разлился по телу, когда доктор ввел свое зелье. Агония? Нет. Но словно огонь. И не долее, чем на минуту.

- Ну, ступайте, голубчик, - выпроваживая, напутствовал его доктор. - Позаботьтесь об остальном. Углеводы, жиры, белки. А так же кальций и прочие минералы. И баньку бы нам к вечеру. Сообразите?

- И папирос, - попросила дама.

- Что у вас мухи мучаются? Убейте их, - сказал Антон. Мухи, испуганные и притихшие, жались в верхнем углу окна, побаиваясь постояльцев. - И не высовывайтесь, сидите тихо, голос из подвала не подавать. Приобретайте нормальный вид, прахи.

Поднимаясь наверх, он опять напевал. А войдя в зал, насвистывал 'Утро в Финляндии'.

Он растолкал Мотнёва. Тот, после суточного перепоя, был желт, словно угощался не водкой, а лимонным сиропом.

- Антоха! Тю! - вновь замахал руками спросонья он. Но, что-то припомнив, прекратил жестикуляцию. - Я уж думаю, приснилось мне, что ты возвратился. - Он сел. - Ну и денек выпал. Напился с большой, можно сказать, буквы. Так ты помер, иль мне померещилось? Никак в голове этот факт не укладывается. Словно бы наваждение, а не ты. Дай, я тебя пожму. Вроде не призрак, твердый. Еще вроде был кто-то с тобой?

- А вот все прочее тебе померещилось.

- Уж не чертей ли оттуда привел?

- Если верить в чертей, Мотнёв, то они бывают.

- Не помню, как лёг. Отрубило - словно ударило что-то в голову. Луна, что ли, полная? Или поленом кто? У меня при полной луне бывают внезапные отключки, если нормально принять.

- Луна, Мотя, в первой четверти. Ты вот что. Народ скоро повалит опять, как только узнает, что я вернулся. В доме - шаром покати. Вот, разменяй у торгашей на базаре, да водки купи. Поменяй эту вещицу на деньги, а деньги - на корм и пойло. Подойдешь там к Сысоеву, он тебе за нее рублей даст.

- Ясно, как днем. Банкет, он банкнот требует.

- Мне нельзя самому высовываться, это ж только народ смущать. Старухи и так в страхе от твоих россказней. Надо постепенно дать к себе привыкнуть.

- Уж не клад ли из-под земли вынул? - Спросил Мотнев, рассматривая императора.

- Да, ты еще почивал, почесываясь, а я уже клад отыскал. Не знаю, Мотя. Как-то эта монета сама проникла в карман. Машину наймешь, доставишь закупленное. Витаминов в аптеке купи. И перевязочный материал: бинты, лейкопластырь, вату. Шприцы. Ты как?

- Вполне. Левое полушарие уже протрезвело, - сказал Мотнёв. И рванулся к воротам, словно бросился забивать гол.

Любопытствующие стали прибывать сразу после его ухода. Видно раззвонил по дороге встречным. Часа через полтора дом ломился от незваных гостей.

Одни заглядывали на минуту-другую и, засвидетельствовав, что покойный жив, шли по своим делам далее. Другие оставались в ожидании Мотнёва с выпивкой.

- Мы уж думали, окончательно опочил. Не достало у парки шерсти, или из чего они там нить прядут. Вот и умер.

- Очнулся - и не пойму: разморило? Иль умер я? - в тридесятый раз пересказывал им Антон. - Только вижу: дело дохлое, место тухлое. Но догадываюсь, да и весь опыт жизни подсказывает, что крепко выпил и круто влип. И не помню, как очутился, и где - не пойму, в гробу или в утробе? Распалась связь времен. Но ничего, прилежно лежу. Хотя лежать в нем тоскливо и муторно.

- Полежи-ка... - сострадали слушатели, сотрясаемые похмельем. - В такие дали выпал билет. Хорошо - не кремировали,

- Да... Как во мраке в этом мирке, - продолжал Антон. - Мрак - я не отсутствие света имею в виду, а ... В общем, жуткое состояние. Но выбираться меж тем надо. А тут еще по нужде приспичило. А прямо в могиле ссать - совестно. Я крышку толкнул - плотно земля надо мной лежит. Давай стамеской гроб ковырять. Мотне спасибо: не доски - гнильё. Только очень уж глубоко упокоился. И так, и этак стремлюсь. Бьюсь, словно рыба, в этом гробу. Вдруг - словно голос слышу: воскресенье, вставай. Всех, кто внизу, свистать наверх. И как тряханет. Если б не тряхнуло, не выбрался.

- Кто умен или хотя бы находчив, из любой ситуации выпутается, - одобряли присутствующие. И вопросы подкидывали. - Бог или ад есть? Свет, тоннель и прочие предсмертные виды? Сколько держат в чистилище? Продолжительный у них карантин? Есть ли черт за чертой оседлости, или зря говорят?

Антон отвечал по мере возможности, поглядывая на часы, что висели над тумбочкой. Виновник торжества действительно виновато выглядел. Мотнёва не было, вопросы сыпались, задаваемые, как это ощущали и сами интересующиеся, исключительно из учтивости. Как это принято в культурном обществе, пока не кликнут к столу.

Наконец появился долгожданный Мотнёв. Сообщил, бормоча и захлебываясь, что Сысоева не сыскал, обменял сразу на водку, что ломовой заломил за доставку, но зато куры... Цены - смешные, центнер почти взял. Да рому купил Бухтатому. А то от водки он нигилистом делается. Да вот Мохова подобрал. Повидать тебя хочет.

- Ты про артистов пока помалкивай, - шепнул Антон. - А то напьются и приставать станут: спой да спой. Пусть отдохнут с дороги.

- Эти-то? Ничего, пусть живут. Подвал у тебя просторный. Есть где укрыться от дождя и милиции.

Эти же - этажом ниже - сидели похвально тихо. Соблюдали конспирацию и наверх не высовывались. Часть продуктов Антон, улучив мгновенье, спустил в подвал.

- А мне Мотнев сообщил, - говорил Мохов, лесничий. - Хорошая, думаю, новость. Интересная. Заехал с ним в регистрацию состояний, твой паспорт забрал. А то без паспорта на работу как? Сотрудник, им говорю, дисциплинированный. Работает с большим удовольствием. Так что настраивай будильник на будни - и с утра на работу. Пока что на бензопилу, а там, ебэжэ, егерем опять назначу. Окончательно завязал?

- Категорически, - подтвердил воскресший.

- В такой стране, как Россия, чтобы чего-то достичь, достаточно бросить пить, - сказал Мохов. - А что напал на меня тогда в коридоре и наговорил лишнего, так то давно прощено и забыто. Дело прошлое.

- Не начальник, а драчевый напильник, - сказал Мотня.

- Батрачество в достоинство возвели, - ворчал в дальнем углу безработный Бухтатый явно назло Мохову. - Устроился на работу и рад, как собака, нашедшая себе хозяина.

- В отечестве не без пророка, - сказал Мохов насмешливо.

- Пророк в своем отечестве есть посмешище. Но не могу молчать. Так и тянет порой промочить горло и проучить человечество. Да душат, бляди, крики души, - заводился Бухтатый. - Раньше мужчина воевал, охотился, разбойничал, гонял караваны и суда за шелком и перцем. Осуществлял государственное устройство. Честь имел. А теперь его, словно раба, работать заставили. Осуществлять производство. Не могу я жить в гармонии с подобными обстоятельствами. Обслуживать этот абсурдный мир.

- Один возделывает свое поле в поте лица, другой воздерживается от этого, - развел человечество на два лагеря человек с побитым ветрянкой носом и тусклым лицом.

- Обезьяны вы все. Только вы ради покорности передом кланяетесь, а обезьяна задом.

- Сам-то в обезьяннике сколько суток повел? - не обиделся тусклолицый.

- У меня, помилуй-милиция, только за правду двадцать четыре привода. А я же не всегда бываю прав, - сказал Бухтатый, отхлебнув рому. - Я ж не идеал.

- Вот из обезьянника - насколь сквозь решетку видно - твое мнение и произошло.

- Лучше бы бандитов ловили, чем меня. А что касается моего мнения, то ничего, кроме глупостей, из обезьяны не произошло, - возразил Бухтатый. - Вот и вся эволюция. Даже прямохождения не приобрели. А может, - предположил этот человек, сам довольно далекий от совершенства, - нас разводят, как мы свиней, но с насмешливой целью? Представляете, как Он веселится, читая наши книги, просматривая блокбастеры, глядя на наши драчки и случки.

- Вроде у нас рому не Карибский бассейн, - сказал Михеев, поглядывавший все это время брезгливо. - Как можно спиться в нашей стране, ничего, кроме рому, не пия?

- Потому что ром крепок, а я слаб, - ответил Бухтатый. - Зря ты, Лазарь подземный, ожил. Сварганил себе проблему. С покойниками спокойней. Загробная часть человечества лучше, чем мы. Все в равной мере устроены, делить нечего. Земля же слугами дьявола полнится. Черти и черви могильные не так страшны, как тот же Мотня. Уж лучше пауки и покойники.

- Может, рождаясь в этот мир, мы тоже бежим от какого-то ужаса, - тихо сказал Антон.

Вероятно, он бы что-то еще добавил к сказанному, если б кто-то заинтересовался, но Мотнев спросил совершенно иное: будут ли женщины. Надоело, мол, всё пить да пить. И в ту же минуту, словно по его хотенью, перед окнами притормозил грузовик, и из кабины вышла как раз женщина.

- Твоя, - сообщил Мотнёв и забеспокоился.

Антон выглянул. Он уже разворачивался, грузовик, принадлежавший, судя по окраске кабины, пожарной части. Машина встала поперек тротуара, изготовившись сдать задом во двор. Общество насторожилось. Тучами задернуло день.

Маринка, все еще в трауре, покинула поле зренья. Наверное, в калитку вошла - чтобы ворота открыть. Со двора донесся ее голос - озабочено-хлопотливый, и вдруг взмыл, взвился, взлетел - с бранью на нетрезвого гостя, выглянувшего на крыльцо. Тот, взятый врасплох ее дискантом, минуя стадию ступора, моментально скатился с крыльца, чтобы придержать створки.

- Задом, задом сдавайте, - хлопотал услужливый гость. - Если вас задом не затруднит.

- За вещами явились, - догадался Мотнев. - И Красный Петух с ней.

Он отпрянул от окна, словно его обдало пламенем. Сильнейшая озабоченность отразилась на его лице. Он метнулся по комнате, что-то чуя испорченной печенью, нехорошее для себя.

- Прячься ко мне подмышку, - предложил Бухтатый.

- Спрячешься от него...

- Мотня-Дай-Огня, - поддразнил Бухтатый.

- Допечешь ты меня, придурок, - огрызнулся Мотнев.

- Погодите, я сейчас им сюрприз сделаю, - сказал Антон.

Машина пятилась. Маринка, сигналя левой рукой, распоряжалась маневром и не обратила внимания на привидение, возникшее на крыльце. Но вдруг замерла, глядя на мужа с ужасом.

Грузовик пятился во двор, Маринка пятилась на грузовик, и все бы могло закончиться гораздо траурней, если бы не пожарник. Правильно оценив ситуацию, он вовремя ударил по тормозам. Но все-таки ее задело бортом, откинутым для погрузки мебели. Женщина растянулась в пыли.

Пожарный выпрыгнул из кабины, но Маринка успела подняться самостоятельно, прежде чем он приблизиться к ней.

- Ты куда прёшь? - взвилась она на сожителя.

- А ты куда пятишься?

- А я смотрю, кто так храбро хозяйничает у меня во дворе? - сказал Антон. - Черти или менты? А это моя краля во всей красе. И Красный Петух с ней. Вот значит, как вы обо мне скорбите. Я - владелец подворья, - представился он пожарному.

Маринка, избежав наезда, теперь всецело отдалась ужасу, лицезрея покойного. Хватая ртом и руками воздух, она отступала вдоль левого борта, выбирая меж обмороком и истерикой. Лицо ее было бело, и казалось, что это ее глаза, удивительно яркие, бросали на кожу бледные блики.

Пожарный, с красным голым лицом без бровей, замер, остолбенев и распахнув рот, словно застигнутый мечтой.

- Я вижу, вы прекрасно огорчены, - сказал Антон, которого забавляла истерическая перспектива.

- Ты ж сказала, - пробормотал, наконец, пожарный, - что схоронили вчера. - Маринка молчала. - Так может, не его? Или не по тому адресу грузовик подан?

- Ты разберись сначала с мужьями, - сказал Антон. - Я ж у нее не единственный, а было еще пять.

- Пять?!

- П-п...- Маринка снова попятилась не слове пять.

- Она у меня, кстати, тоже третья по счету женщина. Сейчас все сбегутся добро делить.

- Этот серийный семьянин в его обстоятельствах чрезвычайно речист, - взял себя в руки пожарный.

- Ты как же...жи... вой? Поминки... помню...

- Это я тебя на верность проверял.

- Так ведь схоронили ... гроб... поминки... денег одиннадцать тысяч.... - бормотала Маринка. - Сколько выпито со вчерашнего по настоящее. Сколько выплакано. И все зря?

- Всё, - подтвердил Антон. - Как видишь, живой и даже женатый. Или ты развод взяла? Придержи ее, огнегаситель, а то снова грохнется - родным лицом о крыльцо.

- Вот, пьяная морда... - сказала Маринка. Жизнь входила в привычную колею, где она чувствовала себя устойчивей. - Уже остаканился.

- Напрасно ты меня пьяной мордой. Я уже целую вечность не пью.

- То умрет, то воскреснет, - пробормотал пожарный. - То вдова, то снова замужняя.

- Прошу простить, - сказал Антон. - Обстоятельства не состоялись. Напрасны грёзы в ваших глазах. Имущество мое остается при мне.

- Сволочь, - сказала Маринка.

- Ну, воскрес, - сказал Антон. - Не бесноваться же по этому поводу. Ты, пожарный, следи за ней пристальней. Честь девичья - все равно, что ничья.

- Др-рянь, - прорычала Маринка. Рыжие пряди выбились из-под платка. - Жена или вдова, но я имею свои права на имущество.

- Права - не права, а проваливай. Прошла пора приязни. Все что тебе причиталось - я округлил до нуля. А то ружье я не пропил еще. И стреляю без промаха - егерь все-таки. Вот погоди, дай соберусь с дурью.

- Да ну вас обоих. Егеря, покойники. Мужья с ружьями, - сказал пожарный с ударениями на я.

- Телевизор хотя бы верни, - сказала супруга.

- С телевизором я поссорился. Выгнал его.

Гости любопытствовали, но не вмешивались. Переглядывались на крыльце и в сенях, не спускаясь во двор, кто со смехом, кто с сочувствием к красивой женщине. Антону же, несмотря на моральное преимущество, было немного не по себе. Если бы кто-нибудь присмотрелся к нему внимательно, то обнаружил бы ту же сосредоточенность в его лице, что была у него в гробу. Представление исчерпало себя.

- Хотите - кутите с нами, хотите - пойдите прочь, - сказал Антон. - А лучше проваливайте. Буду счастлив подальше от вас. Мне еще народ поить надо, да интервью давать телевидению. Отдохнуть - путь с того света неблизкий, а завтра на работу с утра, лес валить на кордон, на четверо суток без цивилизации. Это вам за беспокойство. - Он бросил им золотой, который пожарный ловко поймал на лету. Раскрыл ладонь: решка. - Тут тебе и телевизор, тут тебе и лалов полная длань. Снесите к Сысоеву, у него женщинам и дуракам скидка.

Он, а за ним и свита, вошли в дом.

Прихватив еще снеди, Антон спустился в подвал.

Пришельцы брились, чистились, стриглись, действуя при этом проворно и без суеты. Выглядели они уже значительно лучше, наливались силой плечи и плети рук. Куры были съедены, и, как с одобрением отметил Антон, начался обмен веществ, кожа у иных порозовела от кровообращения. Темнота частично сошла с лиц, медный цвет перешел в медовый, лишь кое-где прозелень задержалась пятнами. Только артиллерист был еще не вполне собран, но и не безнадежен уже. Хоть и с трудом, но передвигался без посторонней помощи. Женщина значительно помолодела. Курила, следя за кольцами дыма.

- Во имя плоти, принесите еще еды, - сказала она. - И что-либо из платья - прикрыть её, бренную.

- Курей навалом, а насчет белья - вряд ли.

- Хотя бы для дамы, - сказал доктор.

- Соберу, что смогу. А где тот, что матрос?

- Упражняется в испражнении, - сказала дама.

- Вы бы помещение проветрили. А то мухи, и дух от вас тухлый.

Он открыл форточки, отчего дышать сразу стало вольготней. Мухи вылетели. Зато множество их вилось наверху меж пирующими.

- Мы - паразиты на теле Господнем, - говорил Бухтатый. - Надоел кто-нибудь, зудит - хлопнул. И невдомек потерпевшему, сам умер или умертвил кто.

- Врешь ты про тело Господне, - возражал Мотня.

- Как знать, - сказал Бухтатый. - Двусмысленны и шатки изреченья, / Словесность не приносит облегченья. Шекспир, английский шут. Жаль, среди нас джентльменов нет, - посетовал он.

В углу пьяно спорили, выбирая застольную. Кто-то, не став дожидаться, уже что-то пел. Но по мере того, как присутствующие напивались и принимались петь, Антон всё более мрачнел и становился всё озабоченней. И смотрел на гостей почти с ненавистью, как на врагов на временно оккупированной территории.

Да и братья во хмелю распустились совсем. Каждый вел себя в соответствии с выпитым, раскрепостившись настолько, насколько позволяла абстинентная обстановка. Один, с рожей творожного цвета, непрерывно блевал во дворе. Другой, бухой, словно обухом, мучительно долго ползком переваливал через порог. Мотнев держался крепче других.

Вокальная часть застолья превратилась в невнятный вой. Из подстолья доносился прерывистый храп.

Наконец, гости угасли, начали выпроваживаться. Те друзья, что были не вдрызг, вынесли тех, что были. Последним ушел Мотнев. Но перед этим Бухтатый, расположившийся под столом, был им вынут из аута и вытолкан из дому, а потом и со двора. Аутист еще долго оглашал улицу.

Погостили, попакостили... Антон наспех убрал после гостей и занялся баней.

Они склонились над картой, расстеленной на столе трехверсткой. Река, лес, перелески, болото. Сеть троп.

- К.. к... к... - совал в нее палец контуженный, но не договорил, подняв на Антона голову. Полковник обернулся, загородив от него спиной стол.

- Что вы уставились на меня хором? Сели на шею да еще скрытничаете? - возмутился Антон. - Выметайтесь отсюда к чертовой матери. Чего, ваше благородие, щуришься? Фельдмаршал федеральных войск.

- Поняли, синяки? Новопреставленный представитель общественности хочет знать, за каким чертом вы вылезли из-под земли, - сказал матрос. - К тому же, он наш акушер некоторым образом, и сотрупник, как ни крути.

- Не судите нас строго, Антоша, - сказал примирительно врач. - Рассудительно подумав, вы согласитесь, что раздражаться не стоит. Мы еще сами с мыслями не собрались, в себя не пришли. Вернувшись из мест не столь отдаленных, трудно остаться уравновешенным. Вероятно, вы на себе почувствовали, как меняется характер человека при переходе из одной среды в другую. Травма рождения...

- Повитуха контузила, - вставил матрос.

- Не все, как говорится, воскреснем, но все изменимся. Многие возвращаются возмущенными, а иные возвращаться вообще не хотят.

- Всему свое время, Орфей, - сказал полковник. - Вы еще не вполне отряхнули прах предыдущего. Вами движут надежды, обиды, злость. Как отряхнете, так мы вас посвятим. Тем более, что частично вы уже обо всем догадываетесь.

В баню с ними Антон не пошел. Дама тоже мылась одна, дождавшись очереди.

Они переоблачились в то, что приготовил для них Антон: рубашки и рубища, недоношенные пиджаки, драный спортивный костюм - то, что недосуг было выбросить. Совсем безодежных не было. Артиллерист закутался в одеяло. Матрос, стриженный наголо, накинул на себя простыню, развесив во дворе постиранные лохмотья. Для дамы нашлись вполне еще годные джинсы и полосатая майка. Моряк хотел, было, прибрать этот тельник себе, но уступил, сказав:

- Пусть мы будем одеты, как чмо, но наши женщины должны быть прекрасны.

Антон отметил, что дама стала вполне хорошенькая, и выглядела даже моложе его. Брюнетка. Патлы остригла коротко. На пальцах - пара колец.

- Уж не тебя ль так пылко я люблю, - напевал ей матрос, когда собрались ужинать. Она игнорировала. - Что вы такие хмурые, как жмуры?

Калитка стукнула во дворе. В сенях послышался шорох, как если бы кто-то шарил во тьме, нащупывая ручку двери, которая минуту спустя распахнулась. И не успел Антон подосадовать на того, кого черт принес, как вошел некто нежданный.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

- Что вы накинулись? Я вам кем-нибудь довожусь?

Он отстранился, но я, невзирая на холодность, стиснул его еще крепче. Вопрос племянника меня не смутил. Не узнал. Какие-то редкие родственники, которых почти не видел досель. Так мне и надо. Давно не наведывался.

Дверь, что вела из прихожей в зал, была полураспахнута, я увидел накрытый стол. И людей, что сидели за ним, жадно жующих. Но я глянул на них лишь мельком, вскользь, а потом, пока родственника в объятия заключал, мысленно восстановил картинку. Шестеро, одна из них дама. Выглядят очень уж незавидно, в живописных отрепьях, словно бомжи. Один, одетый в одеяло, был то ли пьян совсем, то ли плох. Комната полна злого сивушного духа.

- Кто они? - спросил я, пока мы терлись друг о друга носами.

- Послушайте...- Он еще отдвинулся. - Да постой ты... - Он высвободился из моих рук и уставился на меня с озабоченностью. - Да ты сам-то кто?

- Я твой дядя по матери. Двоюродный.

- Да ну? - с притворным изумлением произнес он.

- Вот телеграмма.

Я предъявил в доказательство текст. Он пробежал его и скомкал листок, чтобы выбросить, но я перехватил. Кое-что мне хотелось бы разъяснить.

- Кстати, доски были гнилые, - сказал он и добавил. - Дядь Жень.

- Ген, - поправил я. - Так кто эти люди?

- Так, земляки, - ответил племянник. - Подвал у меня снимают со вчерашнего.

- Геологи? - Почему-то слово земляки у меня с геологами ассоциируется.

- Да. Ищут каких-то руд. Вчера только вышли из лесу.

Я заглянул в зал. Лица заторможенные, замороженные даже, словно у дохлых рыб. Какая-то инерция в лицах. Разбитость, распятость, несобранность. Но невзрачными не назовешь, выразительность есть. Я помахал им рукой. Закивали. Один, в накинутой простыне - после бани, наверное - тоже махнул в ответ. Только закутанный в одеяло был то ли слеп, то ли мертв - не откликнулся.

- Перекусишь с дороги? - проявил племянник первое гостеприимство.

Что-то шевельнулось в душе, похожее на испуг. Поднялось из глубин некое беспокойство. Словно я здесь уже был и все это видел. Быть-то был, и проживал даже. Но смятение вызывали скорее геологи. Я стряхнул дежа вю, но неловкость осталась. Не хотелось мне присоединяться к этим бледным выходцам.

- Я рад, что с телеграммой ошиблись, - сказал я. - Рад, что ты жив. Тут они просчитались.

- Кто - они?

Я не знал. Следствие лишь предстояло.

- Баня еще не остыла? - спросил я.

Не при геологах же, вызывающих дрожь, начинать дознание.

- Ну а теперь на вопросы ответь, - сказал я, когда мы выбрались отдышаться в предбанник. - Кто решил, что ты умер? Кто телеграмму отбил?

Он изложил мне версию об ошибочном захоронении. Скупо, но образно: мол, помню, что помер, но не помню как. Про гроб, про стамеску, про трус земной. Я всякого насмотрелся, еще более был наслышан, но оживших покойников не приходилось встречать. А теперь один из них приходится мне родственником.

- Сочетание причин, - пожал плечами Антон. - Стечение обстоятельств

Мне и в обстоятельствах приходилось бывать, но с такими не сталкивался. Однако без веры в черта не бывает чудес. А в чертей я не верю.

- А что же врачи? Что написано в их заключении?

- Delirium Tremors.

- Это у них делириум. - С ними я тоже разберусь, решил я про себя. - А это откуда? - Я указал на его запястье, где, паяльник, упомянутый в телеграмме, оставил след.

- Это я степень опьянения проверял.

- Паяльником?

- Сигаретой. Бывает, находит блажь.

- А что про рукав?

- Кошку ловил под черемухой. Черемуха во дворе растет. Видел?

Неоткровенно себя ведет. Недоговаривает. Чую хребтом, там, где у доисторической твари гребень был - что-то таит. Под мухой иль под черемухой, паяльником или горючей слезой - не очень-то убедительно втирает он мне эти версии.

- Что-то нечисто в этой истории. Чеканщик какой-то. Король... Будем выяснять, хочешь ты или нет, - сказал я, настроенный строго. - Поживу пока у тебя, примешь?

- С радостью, - сказал он, которая, однако, никак не отразилась на его лице.

Давно не бывал я в родных краях. Племянник и соплеменники очень интересовали меня. И эти. Геологи, что из лесу - почему они здесь? Надо бы документы проверить: что за народ. Буду рад, если следствие завершится ничем, то есть, ко всеобщему удовольствию. Но: внутренний голос - тот, что в поезде, дежа вю, дрожь. Хребет мой по-прежнему что-то предчувствовал.

- А вообще, как там? - спросил я. Я не стал уточнять, но он понял.

- Пусто. Я думал, в природе не бывает таких пустот.

- Я уверен, что они наведаются - дом обыскать.

- Да кто - они? Врагов у меня нет, только друзья и знакомые. Откуда взял ты все это?

- Умозаключил.

- Да зачем и кому это нужно? - вновь задал он свой вопрос.

Тогда я изложил ему следующее.

Прадед его, а мой дед, по лесам шлялся. На ощупь все тайные тропы знал. Контрабандой промышлял - за кордон и обратно. Мобилизовал его колчаковский казачий взвод в качестве проводника, велели к границе вывести. Это было в мае двадцатого, уже после расстрела Верховного. А дня за два до этого достигли города слухи, что пробирается к границе обоз с царской казной. Ну, царской, не царской, а деньги у адмирала водились.

Действительно, была при казаках телега, в телеге какие-то ящики, прикрытые рогожей, были офицеры вида пехотного, в американских балахонах на случай затяжного дождя. Дед, конечно, поломался для виду, потом согласился, но указал своим подельникам место, где засаду устроить.

Я думаю, будучи человеком сообразительным лет двадцати пяти, Никита, дед, догадался, что в ящиках золото, и его догадливость не укрылась от сопровождающих. Тогда понял он, что, пожалуй, живым его к жене не отпустят.

Казаки их по дороге кинули. Как впоследствии утверждал, находясь в Харбине, один есаул, забрели они в такие дебри, где с лошадьми не могли пройти. Дед направил конных в объезд, мол, с золотом в объезд нельзя, шныряют и красные, и вольные удальцы, показал на офицерской полевой карте, где встретиться. Жизнь - копейка, а казна - много пудов. Ящики пехотные офицеры понесли на себе.

Только в условленное место пехотинцы не вышли. Запланированная засада удалась. Вот только казны, перебив оставшееся сопровождение, дедовы сподвижники не нашли. Так, мелочь какую-то в золотых монетах.

Дед утверждал, что казны никакой не было, а если и была, то увели казаки. Ему поверили и не поверили. Впоследствии тот же есаул, вспоминая в Харбине, утверждал, что полевая касса была. Но с другой стороны, как мог дед утаить от подельников несколько пудов золота?

Тогда же дед сам вывез убитых, чтобы захоронить на кладбище. Вину, видимо, чувствовал. Но на кладбище не позволили. Где-то во поле закопал.

В городе про засаду, конечно, узнали. Слухи и враки до сей поры, думаю, ходят.

- Такие легенды живут веками, а?

- Да, я слышал, но не в подробностях. Прямо роман приколов и приключений, - сказал Антон. - Тут у нас накануне перестройки второй секретарь обкома с партийной кассой пропал.

- Это уже другая легенда, - сказал я.

- Зато достоверная. А нам в приданое - одни преданья. А еще приезжий из Санкт-Петербурга - основал у себя в мансарде масонскую ложу и, собрав взносы, исчез.

После признаний харбинского есаула в эмигрантской газете за деда взялось НКВД. Взялось, да не выпустило.

Иногда эту легенду толковали иначе: известно было, что есаул состоял в боевой организации 'Смерч' ('Смерть чекистам'). И его газетное сообщение вполне могло быть провокацией с его стороны. Но чекисты поверили именно этой, более приятной версии.

- Мы это золото еще пацанами очень искали. Разумеется, не нашли. Но зато я теперь знаю, где не надо искать. Если там килограммов 80, - предположил я, - то в пересчете по современному курсу в доллары - сколько их будет?

- Тысяч пятьсот, - прикинул Антон.

Однако. Владеет курсом валют.

- Нюхом чую, кто-то заинтересован в нашем с тобой наследстве. Какая-то возня возле тебя. Мне нужна точка опоры на товарища или родню. Значит так, поступим мы следующим образом: сами инициируем инцидент. Ты, раз уж руководству пообещал, отправляйся с утра в эти Волчьи Выселки. Негоже огорчать начальство. Как можно шире объяви об этом.

- Да все уже знают.

- А я буду ожидать развития событий по месту жительства. Я ж специально и приехал затемно, чтобы внимания не привлекать.

- Засада?

- Точно. Капкан на этих крыс.

- Да пока я в запое был да в гробу лежал, - возразил он, - дом на пятнадцать раз могли перерыть.

- Ну, все-таки люди сновали, собутыльники, провожающие и скорбящие. Незаметно не сделаешь. Только геологи меня беспокоят. При них гости не сунутся. Нельзя ли их отсюда выпроводить?

- Да их и не видел никто. Только что из подвала вылезли. Отсыпались весь день.

- Вчера, говоришь, из лесу?

- Да. Из глубинки. Из самых глубин.

- Накажи им, пусть еще сутки тихо сидят.

- Пустое это все. Однако на Выселки все равно надо.

Скептичен. Пассивен. Ладно, хоть так. Когда мы вернулись - эти уже убрались.

Перебирая в памяти впечатления перед сном, я все более убеждался, что существует между этими всеми событиями скрытая взаимосвязь. Казна, Антон, стигматы на нем и его псевдо-кончина - в запое в запое в запое - и телеграмма, поданная почтальоном как раз тогда, когда я в унынии пребывал, в тоскливом омуте, на самом почто что дне. Причиной ее - тоскливости, хандры, омута - вероятно, и была казна (круг событий замкнулся), мысль о которой едва ль не с младенчества обитала в глубине души, между верхним и нижним дном, поднимаясь время от времени, и опять всплыла накануне этих событий, словно вновь заболел забытый зуб. Я может, всю жизнь, от себя самого втайне, лениво ее лелеял. Эта мечта таилась в душе меж фибрами, словно флюс, словно филия, идея фикс. И по мере того, как все больше прибывало прошлого, все меньше оставалось будущего, чтобы ее осуществить. Фиксация на детстве? Согласен с диагнозом. Спасибо вам, терапевт.

Еще раз: Антон, летаргический случай, стигматы, рукав, запой. Может, тоже впал в меланхолию? Расплачиваемся хандрой и унынием за дедовский грех? Засада, казна. Сочетание обстоятельств мистическое. Я был почти убежден - не доводами логики, нет - но внутренним нюхом, что события взаимосвязаны. И взаимозависимы, может быть. Последнее не окинуть умом, ибо предполагает влияние событий А и Б друг на друга. И если прямую во времени зависимость еще можно было проследить, то обратная разумному толкованию не поддавалась. В самом деле: как это событие (засада, казна) случившееся в начале прошлого века, могло определяться Антоном, мной из века нынешнего (опять засада)? Что кроется за этим, за тем, и кроется ли что-нибудь за тем, что за этим кроется? Да нет, пустое всё.

Кроется, крутится, вертится. Прощай, здравый смысл. Я от тебя устал.

Как бы то ни было, прошлый день прожит. Будущий наступит вот-вот. Черные ночные мысли улеглись одна за другой. Расползлись по своим закоулкам и как-то устроились. Но прилипчивый мотивчик - про шар голубой - неуемный, неумный, который наигрывал в голове наемный тапер, долго не мог уняться. Откуда-то ж взялся в башке этот напев, популярный в начале века. Сверчок, озвучивая ночь, вторил ему, и я даже подумал, не им ли предложены начальные такты, первые ноты взяты?

Эти... Словно холодом повеяло из подвала, потянуло стужей - я туже закутался в одеяло - но вместо того, чтобы поддаться новому поводу для размышлений, уснул.

Утро застало меня неспящим. В окно вместе с прохладой вливался бледный пока еще свет, приглушенный листвой соседского тополя. Когда-то и в нашем дворе рос такой же, сейчас ему было бы лет, как и мне, но - спилили, расправившись с никому ненужным сентиментальным воспоминанием. От него в этот час, бывало, падала тень, принимавшая живые формы на полу, стене. Скучающий зайчик прятался в этих формах. По улице, как правило, дребезжал трамвай, грудь каникулярного юноши переполнял восторги, слетались воробьи на утреннюю перекличку. Мой день едва начат и чего только ни сулит.

Тополь при ветре терся об ограду, скрипел, можно было по скрипу судить о скорости ветра. И вся жизнь моя была впереди, а сзади ничего не было.

Тонкий, словно соломинка, луч, уперся в подушку. Обстановка и обстоятельства позволяли длить и длить сон, ибо с утра, да и весь день дел у меня никаких не было.

Сквозь это утро просвечивали контуры других утр. Тишина, безмятежность. Шелковистый шорох штор. На мгновенье меня охватил полный покой, словно умер я или в утробу вернулся. Я в этом доме жил, рос. Здесь моё стойбище. Стойло моих коров. Чрево, из которого куда-то зачем-то вышел. Со стен щурились пращуры, но деда Никиты средь них не было. А еще есть сравненье: утроба - троянский конь. Мы покидаем ее, уходя в этот мир, неся ему гибель.

Никак не припомнить то время, когда покидал этот город и дом с чувством стыда перед оставленниками, и вот вернулся - с чувством вины. Мечты и действительность не совпадают. Потом горько от этого. Но желанье прошлого не оставит меня, пока не перестану что либо понимать в этой жизни.

Вопли будильника застали меня врасплох и встряхнули. Прочь эти мысли. Будучи ментом, я полагал, что сантименты из себя вытравил. Инфантильные дремотные образы отступили. Ритм сердца все учащался, словно вода, капая из-под крана, намеревалась превратится в струю. День набирал темп.

Я слышал, как Антон собирался. Скрипели половицы, доносилось покашливанье, холодильник урчал. Скулила дверь на звонких петлях. Некоторое время он был неслышен. Спускался, вероятно, к жильцам, а минут через десять зашел ко мне.

- Я их предупредил, чтоб не высовывались, - сказал он. - Продукты у них есть, а вообще - отсыпаться будут. Так что тоже без нужды их не тревожь.

Я принял к сведенью. Мне и самому не хотелось завязывать отношения с этими, внушавшими безотчетные чувства - неприязнь, антипатию, отвращение, брезгливость даже, словно они были заразные. Во всяком случае не сегодня. Присмотреться к ним издали, прежде, чем знакомство сводить.

- Возьми мой мобильник, - сказал я. - Звони.

Он отправился, когда уже вполне рассвело. Звякнул замок, хлопнула калитка. Голос его донесся - о чем-то с кем-то неотчетливо перемолвился. Закрыл ставни с улицы, как, вероятно, делал всегда, уходя из дому надолго. Окна, что выходили во двор, оставались открыты. Спешить мне некуда было, но я встал.

Иной стратег на моем месте тактикой бы пренебрег, но я никогда не брезговал мелочами. Тем боле в делах ответственных, как предстоящий налет. Идея о налетчиках в свете дня выглядела немного призрачной. Мой внутренний голос, что вынудил меня бросить вагон и тревожил ночью, отчего-то затих. Многое зависит от того, полночной или полдневной мерой поверять мир. Но я не мог уже отменить собственное решение, как река, получив исток, не может перестать течь. Внутренний упрямый Фома заставил продолжить начатое. Дело возбуждено, и теперь процесс не остановить. От данной самому себе установки я не мог просто так отказаться лишь потому, что потенциальная жертва налета, то есть Антон, вероятность его отрицает.

Первым делом я достал пистолет, проверил обойму, надеясь, конечно, что до вооруженного столкновения не дойдет. Я отметил, что соблазна поиграть пистолетом, погонять тоску, у меня уже не было. Свои вещи я перенес из кухни в спальню, чтоб не бросались в глаза. Нашел кусок бельевой веревки, порезал на части, наделал петель на случай, если понадобится очень срочно вязать незваных. Все дверцы шкафов, комодов, выдвижные ящики запер на ключ, где это оказалось возможным, или сделал так, чтобы клиентам пришлось повозиться, отпирая их. Это займет у них время и отвлечет внимание. Ночник, стоявший у дивана в зале, я развернул так, чтоб свет падал от двери вглубь комнаты, то есть на налетчика, а не на меня. Чтобы его включить, надо было, протянув руку из-за двери, дотянуться до выключателя. Оттуда же можно было подать верхний свет. Здесь, в зале, за ставнями, почти незаметен день.

Как там эти? Подпольщики под половицей не подавали признаков жизни. Одна из половиц на кухне поскрипывала. Не забыть и не ступить на нее, когда до дела дойдет.

Да и самому поупражняться в безмолвии, сказал себе я, заметив, что бормочу.

Я, раз уж оказался на кухне, открыл холодильник и обнаружил, что полки его забиты курятиной. Тушки были рассечены надвое, каждое полутельце упаковано в целлофан. Очевидно, готовы к употреблению.

Я употребил. Потом, найдя кипу газет - все сплошь апрельские - улегся на кровать, на которой провел ночь. Надо было как-то время убить.

Печать неброская. Бледный офсет. 'Общее мнение'. Учредитель - мэрия города. Я пролистал. И тут же насторожился: посторонние звуки вторглись в безмолвие. Словно кто-то стучал деликатно по дереву, наверное, в дверь. Часы оглушительно тикали. Я подошел и прислушался. Тук-тук. Тик-так. Дыханья за дверью не было, лишь отчетливо урчал чей-то живот. Черти похмельные. Я мысленно чертыхнул чертей. Они исчезли.

Возвращаясь через кухню, я заметил на стене радио. Покрутил регулятор громкости. Радио потрещало и стало вещать.

Были еще газеты: 'Пожарное Дело' и 'Пожарное Депо', просто 'Депо', просто 'Гудок' и старейшая в городе 'Гудок Ильича'. Средь кипы газет мне попалась записка из местного драмтеатра. - Высылаем вам вашу черную шляпу. И требование вернуть взамен номерок.

Радио объявило погоду на завтра, но ветрено или ведрено мне не удалось разобрать.

Реклама птицефабрики в одной из газет. - Куры из первых рук. Калорийные. Обаятельные. Видимо, те, что я ел. И еще. - Крутые яйца для крутых парней.

Я отложил газету на то время, пока эта рекламная информация усваивалась во мне, как вдруг понял, что сообщение о крушении поезда, переданное по радио, имеет отношенье ко мне. Ибо поезд, о котором вещало радио, был тот, на котором я не приехал вчера. Есть жертвы. Дело взято под контроль. Я вышел на кухню и добавил динамику громкости. Есть жертвы, повторило радио, в их числе машинист, и я почему-то подумал, что с гибелью машиниста и мой будущее пущено на самотек.

Я вернулся в кровать, схватил кипу железнодорожных газет и перелистал, хотя ясное дело: в этих газетах месячной давности ничего о случившейся катастрофе быть не могло. Ибо нельзя ж, в самом деле, при свете дня всерьез принимать то, что лезет в голову ночью. О взаимообразной зависимости неких событий, например. Предстоящие майские крушения поездов не имеют права влиять на апрельских наборщиков.

Трудоустройство: птицефабрике требуются потрошители. Объявления. Криминальная хроника: криминальных событий в городе нет. Какие-то статьи на целый подвал, заглядывать в которые мне было скучно.

Письма читателей. По поводу крыс, которых во множестве развела птицефабрика, и которым тесно в пределах курятника и они постепенно переселяются в город, пугая детей. Уже плотно заняли северные коммуникации.

На первой странице в четверть листа красовался фотопортрет какого-то мужчины. Черты лица не были мне знакомы. Подпись внизу гласила... Что было написано, я не успел разобрать. Строки помутнели, поплыли, расползлись. Буквы съежились. Почувствовав томление, я уснул. Но портрет, странное дело, все еще стоял перед глазами, однако не оставался статичным, черты его высохли, сморщились, щеки обросли бородой. Он подмигивал виевым веком. Что за чудо эта газета, подумал я. Не иначе, черт у них в учредителях. Однако теперь черты обрели с кем-то схожесть. Кто бы это мог быть? Я тутошний дудошник, сказал мне мой дед, на нем вдруг оказалась красная шапка, и тут я понял, что вновь лежу на тропе, ворот мне теребит давешний пес, а в воздухе порхают звуки флейты, то взмывая вверх, то опадая вновь, на самое дно оркестровой ямы. Оркестра не было, впрочем, но я слышал сквозь флейту, сквозь сон, как в дверь торкались похмельные алкаши - на звуки флейты, на халяву нахалы-нахлебники - стучали в ставни, но я не мог встать, чтобы взглянуть на них в щель, не лишив себя безмятежности, с которой расстаться не было ни охоты, ни сил. Вновь, как недавно утром, пришло в голову сравнение с лоном, но теперь это было лоно сна. - Это я в четверть силы сыграл, сказал дед мой Никита, носивший прозвище Никуда, которого я никогда не видел живым, да и во сне никогда не видел, была желто-коричневая фотография, да и та делась. Я очнулся, все еще держа в руке газетный лист с портретом, под которым теперь было написано: заслуженный железнодорожный работник, машинист пассажирского поезда, ФИО.

Вновь жалобы горожан. Теперь по поводу бездомных собак, оккупировавших окраины. Невозможно выйти из города, совершить пикник. Сорок шесть укушений за прошедшие уикенды. Не выпускают на лед реки, набрасываются на лыжников. Нападают на скот и портят сельхозинвентарь. Скоро жители пойдут за подснежниками - как быть?

Собак в городе и раньше было достаточно. Но не было столько крыс.

У каждого свои способы быть довольным или недовольным собой.

Я однажды, а точнее, совсем недавно понял, что в жизни надо выбирать что-то главное. То, к чему предназначен, что послужило бы оправданием твоему существованию. Что дает цель - за пределами этой жизни. К чему следует отнестись серьезно. Все прочее - социальное положение, деньги, мнения - общепринятые и общепонятные, брак, круг - интересов и удовольствий, радиус которого равен руке - вытянуть, чтобы хапнуть - лишь сопутствующий эпифеномен, как привык характеризовать один мой знакомый толстяк всяческие побочные случаи. Но это именно то, что роднит меня с человечеством, объединяет с общественностью, соотносит с социумом, определяет по принадлежности. Характеризует мое я, как часть этого мира. Но не определяет индивидуальности, не выделяет из. И не делает меня человеком.

Часть человека принадлежит роду, часть - космосу, куда мысленно вознесясь, ощущаю себя ничтожным. И поэтому я высоты боюсь. Но не той, что под, а что над.

Я, наверное, выполнил общественный договор с человечеством. Или разорвал? Не в этом суть. Суть в том, что со вторым, с космосом у меня проблемы. Не открыл я в себе эту часть, застряв между прошлым и прочим, - тем, что только готовится произойти, чему названия пока нет. И поэтому я зачастую не тот, за кого себя выдаю. И посему моя жизнь - непрерывная конспирация и подвиг разведчика.

Поделиться этой проблемой не с кем. Ответят смехом, в лучшем случае - словами участья. Постараются не понять, с высот моей гордыни совлечь и высечь. Изложить на бумаге - отдать на волю ветров. Войти таким образом во вселенную, архив нашей памяти, где, вероятно, память о будущем, пока что не бывшем, еще свежа. Добраться до матрицы, где хранится слепок моей души.

Благодарю за внимание. Может, на сей раз кто-то поймет и ответит молчанием.

День все более склонялся к вечеру. По крайней мере, время за газетами, за дремотой убил.

В подвале что-то грохнуло об пол, донеслись, приглушенные перекрытием, возбужденные голоса, словно кто-то пытался затеять скандал или что-то делить. Но тут же все смолкло, буяна уняли. Я потянулся и перевернулся на бок, вместе с позой тему сменив.

Странно, что эти подпольщики возникли из ниоткуда так вовремя. Вчера или позавчера, то есть как нельзя более кстати. Вновь накатили предчувствия, вновь стала просматриваться интимная связь между этими событиями: казна, псевдосмерть, эти. Надо было расспросить с пристрастием, где он их подобрал. Сами набрели на Антона? Тогда это еще подозрительней. Доходяги и оборванцы, словно вернулись из геологической глубинки, не успев переменить одежды и набрать вес. Ищут руду? Или полевую кассу? Слухами о халяве Россия полнится. Может, взяли племянника в оборот? Что-то он относительно их уклончив. Не отвечает по существу. Завтра проверить у них бумаги.

Я еще дважды смеживал вежды, и так и не понял про день - сам он прошел, или был прожит?

Стемнело. Отужинал ветчиной. Куры, помнится, имели приторный привкус, и употреблять их повторно я не стал.

В одиннадцатом часу зазвонил телефон. Антон, как договаривались. Я сообразил, что телефонную проверку могут устроить и налетчики. И насторожатся, если номер занят. - Давай так, сказал он, я все равно буду звонить, но трубку ты не снимай. Длинные гудки - я пойму: все в порядке. Короткие - гости. Так что, услышав их приближение, трубку сними. А может мне лучше подъехать и затаиться поблизости? - Не надо. За домом наверняка следят, вновь я входил в роль. - Это невозможно, сказал он, без того, чтобы не обратить на себя внимание. На нашей улице все друг друга знают. - А может тот, кто это затеял, всю вашу улицу заселил своими людьми? Соседей завербовал? А может, соседи все и затеяли? - Ладно, сказал он. В случае чего, я за двадцать минут доберусь. Здесь УАЗ постоянно дежурит. Двадцать - продержишься? - Да, сказал я. Он отключился.

Оставалось теперь только ждать, пялясь в те окна, что не были забраны ставнями. Хотя вряд ли войдут с той стороны - окна выходили на усадьбы соседей. Мне виден был свет в их домах, фонари на соседней улице. Месяц глядел мусульманином. Метался маятник. Радио транслировало нечто классическое, навевающее, как если бы кто-то умер в Москве. Эти внизу - словно бы тоже умерли. Я прикрутил радио.

Нагрянут, вероятней всего, за час-другой до рассвета. Когда у спящего в поисках подходящего сновиденья, начинают метаться зрачки. Когда спящему ни до налетчиков, ни до прочих вторжений извне дела нет. Сообразив таким образом, я позволил себе расслабиться. Сел за стол. Оперся о локоть. Закрыл глаза.

Комфортабельная засада. Ночь, борясь с дремотой, взбадривала себя отдаленным лаем собак. Пребывая между сном и бдительностью, я клюнул пару раз носом, едва не разбив его о поверхность стола. Я спохватился, но успел услышать, как взвилась флейта, сорвавшись на визг. Однако ты никудышный дудошник, подумал я. - Это я вполсилы дудел, сказал дед. Телефон вновь разразился трелью. Проверка. Чья? Антона или налетчиков? Телефон замолкал и трезвонил вновь. Я не подходил.

Началось, как я и предполагал, перед самым рассветом. Я к тому времени расстался с полдневной беспечностью и, руководствуясь полночными мерками, их ожидал. Скрипнуло крыльцо. Дернулась дверь. Послышался металлический звук, краткий, словно тире: это замок, тронутый ключом, щелкнул.

Я ступил в зал, снял телефонную трубку и накрыл подушкой. Вернулся на исходную позицию - за косяк своей спаленки - прямо напротив входной двери.

За моей спиной было окно. Войдя с фонарем, он может увидеть в стекле мое отражение. Я торопливо прикрыл его шторой и встал за косяк, взведя пистолет.

Дважды скрипнула первая дверь: открывшись и закрывшись. Я представил, как он крадется в сенях вдоль стены, нащупывая в темноте вторую. А может, уже и фонарик зажег.

Так и есть. Он медленно открыл дверь, и луч света ударил в оконную штору. Я затаил дыхание. Свойственное мне спокойствие вернулось ко мне.

Он ступил через порог, скрипнула половица, луч фонаря обшарил кухню, затем метнулся влево, в зал. Расположение комнат как будто ему знакомо. Значит, знакомый гость, значит, бывал.

Невысок, судя по силуэту. Но и щуплым не выглядит. Налетчик вошел в зал. Я дал ему время, чтобы освоиться с обстановкой. Нервы свои унять. А то кинется с испугу с ножом, с пистолетом или что он там припас именно для моего случая.

По перемещению света и теней я догадался, что фонарь гуляет по стенам. Наконец улеглась пляска теней, послышался треск. Он положил, догадался я, фонарик на стол и в статическом свете луча что-то взламывает. Треснуло, скрипнуло, засвербело. Самое время, решил я, пока он романтически увлечен рассматриванием содержимого.

По нескрипучей половице я прокрался через кухню и заглянул в зал. Злоумышленник стоял ко мне спиной, а обе его руки были погружены в недра шкафа, куда и был направлен луч фонаря. Медлить не следовало. Чуткими уголовными нервами он в любую секунду может почувствовать мое присутствие.

- Стоять! - заорал я, выпрыгивая на середину комнаты. Какое слово орать, не имело значения. Главное - громко и грозно. Он все равно в первые секунды не способен вникнуть в его смысл. Он вздрогнул так, что чуть не уронил на себя шкаф.

- Руки! Подними! За голову! - отрывисто скомандовал я.

Он вспомнил, где голова, где руки и выполнил мои требования

Я его быстро скрутил, руки связал загодя заготовленной петлей. Охлопал. Развернул. Баба!

- Шла мимо, дай, думаю, зайду, - сказала она хрипло, сильно волнуясь. - Мужа, егеря своего повидаю. А его и дома-то нет?

Я не стал включать ни ночник, ни верхний свет, взял ее фонарик, направив в лицо пучок лучей.

Зажмурилась, сморщила личико лет тридцати. Немного накрашено, как будто планировала встречу со мной.

Я всматривался в ее лицо, не зная, как отнестись к ее заявлению насчет нашего с ней родства.

В зеркале был виден торшер, которым я так и не воспользовался, угол комнаты, кусок ковра. И что-то мелькнуло еще - неопознанное, вроде как тень, что-то хрустнуло, соприкоснувшись с моим затылком, или это хрустнул затылок под тем предметом, что меня хрястнул - фонарь мигнул и погас навеки.

Вначале была полная тьма, и свету нигде не было, и в этой глухоте, тьме - гналась за мной пустота с пистолетом. Но вот где-то повыше лба появилось и стало светиться цветное пятно

- Я вколол ему морфий, - донесся сквозь вату в ушах дружественный баритон. Смутно знакомый.

Я летел. Голова была легкой и парила отдельно. Пустота отстала, выронив пистолет. Голос не мой, и не Антонов. Чей?

- Ударили чем-то по черепу, - сказал другой голос, женский. - Пусть поспит. Не тревожьте его, Антуан.

Морфий. Что за иллюзии? Женщинам не положено. Где взял? Откуда манеры французские? Голос вроде знаком. Я затребовал пистолет.

- Спи, - сказал теперь уж Антон.

Я уснул. Кажется, бредил остаток ночи. Просил пистолет, ибо пустота подступала вплоть, нужно было отогнать ее выстрелами. Действие морфия прекратилось часам к восьми.

- Пистолет? - Ответил Антон на мой первый вопрос, заданный утром. - С собой, скорее всего, унесли. Геологи их видели.

Провал. Полное поражение. Вы разгаданы и убиты.

- А чего ж не вступились?

- Мы же сами велели им не высовываться. Но когда огрели тебя, высунулись, но не успели скрутить.

Постояли таки за меня Антоновы постояльцы. Спасибо им. Я шевельнул шеей: нет ли их здесь, и это движение болью в двенадцать баллов отдалось в голове.

- Я запомнил ее, - сказал я.

- Так это ж моя мартышка, - сказал Антон.

- Зачем приходила?

- Наведалась за дублонами. С пожарником со своим. Они вчера приезжали на грузовике, да я выгнал обоих. Геологи видели их в оконце. Только зачем он тебя по башке, а? Ничего не понимаю. Удар нанесен массивным предметом.

- Я ее повязал, - сказал я.

- Тогда понятно. За Маринку испугался. Любит он ее.

- А ты?

- Уже нет. Съездить забрать что ль?

- Я сам. Сам упустил - сам заберу. Поквитаюсь заодно. Адрес есть?

- Приблизительный. Пятиэтажка напротив кафе 'Медвежий угол'. Первый подъезд, третий этаж. Дверь направо. Фамилия его Семисотов.

Я запомнил, хотя голова раскалывалась.

- Это доктор тебя обработал своими снадобьями.

- Доктор?

- Ну да.

Конечно. В геологической экспедиции должен быть, наверное, какой-нибудь медик. Надо бы его поблагодарить.

- Так руду они ищут? Или, может, казну? - пошутил я.

- Касситерит. Говорят, где-то есть залежи. А с головой ничего страшного. Правда, шишак, как у буденовца. Кожа содрана. Пришлось выстричь тебе тонзуру. Так что ты теперь на иезуита похож.

Сравненье с буденовцем мне больше нравилось.

- Наголо меня, - потребовал я.- Налысо.

Он отыскал машинку, помог подняться и забрил мне, словно новобранцу, лоб.

- Ну, так что, я с тобой? - предложил Антон.

- Не надо, - твердо сказал я. - Будешь привлекать внимание. Ты ведь теперь герой дня, да чего там - года. Да и дома остаться должен кто-то. Может, следят.

- Ты опять за свое?

- Вернусь - разработаем план действий.

- Машину тебе найти, дядь Жень?

- Обойдусь.

- Шляпу возьми. Шишку прикрой. А то с такой отличительной чертой, как шишак, сам будешь бросаться в глаза.

Ненавижу я шляпы. В шляпе я никогда не был. Черная. Ковбойская? Или хасидская? Словно траур - по ком? Мне показалось, что я уже видел эту шляпу на ком-то другом.

- А в ней, что ль, не буду бросаться?

- Полгорода в таких ходит. Благотворительность из штата Мэн. Еще были мороженые бычьи хвосты и куриные гузки. Но те удалось продать, а шляпы не брал никто. Пришлось, действительно, с большой помпой раздать их желающим. Так что даже в моду вошли, и следующую партию благотворительных шляп уже раскупали.

- Тебе тоже по благотворительности досталась?

- Не знаю, откуда взялась. Может, подбросил кто.

Я подошел к зеркалу. Рассмотрел себя. Прикрыл битое место шляпой, вообразив для собственного куражу, что это черный берет. Шляпу одел и почувствовал себя другим. Флибустьером. Отчасти невидимкой. Другим. Вроде даже что-то изменилось в лице.

- Вспомнил: улица Уллиса, - сказал Антон.

- Как-то связано с Джойсом или Гомером? - спросил я.

- Не знаю. Но был такой латышский стрелок.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Едва дядя ушел, вылез матрос. Видимо дожидался ухода родственника.

- Это мы, твои неприятности, - развязно сказал он, приближаясь к Антону. Он переоблачился в родное, матросское, изрядно истлевшее, но выстиранное. Некоторые прорехи были стянуты нитками. - Покорнейше просим спуститься.

И не дожидаясь положительного ответа, ухватил его за рукав. Антон раздраженно высвободился. Однако сошел вслед за ним вниз.

Матрос распахнул дверь, но вместо того чтобы пропустить Антона, хамски вошел первым.

- Смирнов! Смирно! - рявкнул он, выкатывая и тараща глаза. - Павлыченко! Пли! - Во рту его блеснул золотой зуб. - Предъявите признаки жизни!

Лицо поручика все еще хранило печаль, словно его опечатали. Он предпочел игнорировать выходку наглеца. Артиллерист отреагировал мучительной гримасой, словно ему, взявшись двумя руками за щеки, растянули лицо. Но облик его, как отметил Антон, принял более сносный вид. Глаз не пульсировал, челюсть встала на место, шрам на голове был не так заметен, расчетливо прикрытый прядью волос. Прочие лица тоже стали чисты и даже приятны, как общепринято. Только замирали иногда надолго, и в такие моменты казались мертвы. Штабс-капитан глядел все больше с укором. У поручика грусть в лице иногда сменялась мечтой.

Постояльцы, кроме матроса, были одеты всё в ту же рвань, предоставленную Антоном, но держались непринужденно. Дама в полосатой футболке и джинсах была даже мила и выглядела лет на тридцать. Видимо, это был ее естественный возраст на тот момент, как ее постигло. Артиллерист из одеяла перелез в пиджак.

- Вы уже всех утомили, моряк, - сказала дама в ответ на матросскую выходку. - Вы, увы, не на палубе, где ваша брутальность была бы уместна. Глупо быть таким грубым.

- Я вас только встряхнуть хотел. Взбодрить остылые останки. Сожалею, что вышло невежливо и к тому же напрасно. Чувство юмора оставило ваши тела.

- Вы не меньше умерший, чем мы, - возразила эта красивая женщина, вытряхивая из пачки папиросу. - Не обращайте на него внимания, Антуан. Он такой один среди нас.

- Можно просто Антон. Или Орфей, как полковник изволит. А вас?

- Изольда. - Она протянула Антону тонкую руку. Антон пожал, не без робости осуществив этот тактильный контакт. Рука была еще грубовата на ощупь, но уже теплая.

- А прочие господа представятся, наконец, в ответ на гостеприимство? - спросил он.

- Полковник Одинцов, - отрекомендовался старший по чину. - Отдельная Оренбургская армия генерала Дутова. Убит при налете банды в 1920-м году. Как, впрочем, и другие присутствующие.

- Федоров, полковой врач, - отрекомендовался доктор. - Иван Иванович.

- Поручик Смирнов.

- П...п....п...

- Пли!

- Павличенко, - представил поручик косноязычного. - Штабс-капитан артдивизиона. Он немного контужен. Но в отличие от вас с вашей грыжей, излечился пока не вполне.

- Владивасилий Смольный, Камская боевая речная флотилия. А вообще я морской матрос. Вдоволь Черного моря хлебнул. Можешь Васей, а лучше Володей зови.

Полковник сказал:

- Вот что, Антон. Пока мы на нелегальном положении, под половицами у вас живем, нам нужна кое-какая от вас помощь. На первых порах, да и в последующем, без вас нам никак не обойтись.

- Поэтому и рукав оторвали?

- Ну, рукав вам Изольда пришьёт. Но уж больно вы упирались, отчаянно прямо-таки. И чего люди боятся кладбищ? Место от людей тихое. И всё земляки вроде, не басурмане лежат.

- Земляками земля полнится, - вставил свое флотский. - Под землей благодаря воздушным пазухам тоже можно сносно существовать.

- Против смерти возмущается не столько разум, сколько чувство, - сказал доктор. - Существует к тому же мнение, что жизнь зародилась во чреве земли и уж потом выбралась на поверхность.

- Во-первых, одежда современного покроя, - продолжал полковник. - Не настолько модная, чтобы бросаться в глаза. А то мы как летучие голодранцы. - Он оглядел себя, одетого в рваный спортивный костюм. - Можно старое подлатать, но не щеголять же нам в обмундировании устаревшего образца.

- Сейчас казачество ходит в таких, - сказал Антон.

- Тем более. За самозванцев сочтут. Да и истлела, видите ли. Лежать в ней еще туда сюда, но жить невозможно. Одежда должна быть удобная, ибо путь нам предстоит неблизкий. Теплая, ночи еще холодны. Что-нибудь непромокаемое сверху на случай дождей. Далее: питание, туристическое снаряжение, рюкзаки, фонари, лопаты...

- Папиросы, - сказала Изольда.

- Бубны, - сказал доктор.

- Может, черви сойдут? - сказал матрос.

- Шутите.

- Патронов не мешало б достать, - сказал матрос. - А лучше сменить все эти манлихеры на что-нибудь современное. Перековать, так сказать, мечи прошлого на более совершенное оружие.

- Насчет бубён я не понял, - сказал Антон.

- Тимпаны. В какие шаманы бьют, - уточнил военврач.

- Лодка, возможно, понадобится, - продолжил перечень Одинцов. - Резиновые сапоги. На случай, если придется вброд или вплавь.

- Автомобиль, - подсказал матрос.

- И как далеко мы собрались? - поинтересовался Антон.

- Вы правильно выразились: мы, - сказал полковник. - Ибо отправляетесь с нами.

- Фор мэджикал мистери туэр, - уточнил, картавя, матрос.

- Но почему вы меня именно? - спросил Антон. - В городе достаточно жителей, знающих этот мир лучше, чем я.

- Вы имеете отношение к нашей проблеме, - продолжал полковник. - Хотя, может быть, и не догадываетесь об этом.

- Догадываюсь, - сказал Антон. - Но хотелось бы знать наверняка. Казна?

- Именно.

- Вот и мой дядя по матери, и пожарный с Маринкой о том же...

- Дядю надо скинуть с хвоста. И без него много желающих в вашем городе. Носится в воздухе этот соблазн.

- Послать этого дядю по матери... - сказал матрос.

- А вы не думаете, что наш и его пути могут где-нибудь пересечься? - спросил доктор. - Кстати, что-то знакомое мне в нем просматривается. Вот и Изольда подметила...

- Внешне - нет, - сказала Изольда. - Но неуловимо чем-то повеяло, едва он вошел.

- Я вообще мало думаю, - сказал матрос в ответ на обращенную к нему реплику доктора. - Зато действую наверняка. Не то, что вы, ходячие мертвецы различной степени свежести. Теоретики. Вот, пожалуйста, - добавил он в ответ на маленькое происшествие: Павличенко со стуком со стула упал.- Даже на стуле усидеть не может, а как же предполагает действовать? И кто его, паразита, парализовал? Тело! Подъём! Что ты в ногах валяешься? В ногах правды нет.

- Но правды нет и выше, - сказала Изольда, куря.

- Больно, видишь, ему. Человеку свойственно ушибаться, падая вниз. Пора уж набраться житейского опыта. Да помогите ж ему, сам он не может из-за беспомощности. А ты кончай постоянно дергаться, - обратился матрос к Смирнову, который словно на углях или на иглах сидел. При этом лицо его сохраняло отвлеченное выражение, словно он нечто мечтал. - Что за народ. Что ты пялишься на потолок? Лампочка вскружила голову? Возвращайся из упоительной страны грез. Тут как раз одного теоретика не хватает.

На мгновенье Антону стало неуютно среди этих застывших лиц. Возможно, впрочем, что это у них пройдет. Только матрос и доктор вполне овладели мимикой и могли менять свои мины соответственно ситуации.

- Надо держаться в рамках эстетических приличий, господа, - сказал в связи с этим доктор. - Изольда, расслабьтесь. Шевелите лицом, не давайте ему замереть. Все, господа, занимайтесь мимикой. Вот вам живой образец - матрос.

- Да я чемпион мира по мимике, - сказал мореплаватель. - И давно пытаюсь растормошить наш миманс. Ну что, прахи, не пора ль позавтракать нам? Антоха, тащи всё, что ни есть в природе вкусного! Нечего, господин полковник, разговорами нас занимать, надеясь усыпить аппетит. Что у нас сегодня на съеденье?

- Вам помочь, Антуан, снести все съестное вниз? - спросила Изольда. - Или мы все вместе наверх поднимемся? Хотя нежелательно, а то ваш дядя по матери ворвется опять.

- Я помогу, - вызвался Смирнов. - Да уж и приборы все здесь. И уборная рядом.

- Угощай, чем погуще. Тащи сюда почти всё. Чтобы на шесть прожорливых персон с избытком хватило.

К счастью Мотнев доставил продуктов именно с избытком. Антон и примкнувший к нему поручик принесли продукты. Преобладали все те же куры, которых Мотнев закупил в огромном количестве, а кроме того были внесены банки тушенки, кольца колбас, котлеты, хлеб да небольшая коробка пирожных - ими единолично завладел матрос.

- Что вы, голубчик, смотрите на еду, как на черный квадрат Малевича? - сказал доктор Смирнову, который, несмотря на проявленный энтузиазм, к еде не притрагивался, словно чего-то ждал. - Кушайте. Ешьте. Восстанавливайте организм. Нам столько всего предстоит, силы понадобятся. И вы, налегайте, Изольда. И тогда белоснежность и свежесть вернутся к вам.

- Давно ничего пирожного не вкушал, - сказал Смирнов, протягивая за одним из них руку, которую матрос бесцеремонно отстранил.

- Как вам, в самом деле, не стыдно? - поддержала Изольда обиженного поручика.

- Ваше сословье наелось пирожных, - сказал матрос, который в справедливость верил, а в стыдливость нет. - А мне именно этого вкуса с детства не хватало во рту.

- Там ведь семь штук, как раз по одному, - не отставал поручик.

- Это манной небесной можно целый народ накормить, - сказал моряк. - Но семью пирожными - только одного. Усвоил?

- В каком смысле?

- В гносеологическом. В гастрономическом уж позвольте мне. М-м... Словно утро расцвело во рту. Не советую тебе из-за пирожных лезть на рожон, - хладнокровно сказал матрос, вторично отстраняя поручика. - Отойди от моей еды.

Изольда, отняв у матроса кусочек, поднесла Смирнову ко рту. Тот привстал, вытянув шею и щеки навстречу пирожному.

Все, за исключением артиллериста, расправились с едой быстро. Только Павличенко все еще истязал колбасу.

- Что-нибудь еще принести, господа? - спросил Антон.

- К...к...к...

- Кофе и женщину по-турецки, - сказал за него матрос. - Вам не кажется, господа: что-то нереальное витает в воздухе? Вы не находите? Какая-то усопливость вместо сытой сонливости. Или это я прибалдел после курей? - И он откинулся на спинку стула, прислушиваясь к урчанию в животе.

- Теперь-то вы мне объясните, что значит это приключение и во имя чего? - спросил Антон. - Я, конечно, как и все в нашем городе, слышал насчет казны.

Полковник переглянулся с доктором. Тот кашлянул.

- Видите ли... Эта история случилась с нашей страной в одна тыща девятьсот двадцатом году...

- Позвольте мне, - сказала Изольда.

- Да уж, пожалуйста, - не стал противиться доктор. - Вам как бывшей актрисе... Волшебная сила искусства, убедительность, артистичность, шарм.

- Знаете, Антуан, - сказала Изольда, - дело давнее...

- Я догадался.

- Гражданская война и так далее. Белое движение - сначала туда, а потом обратно... Для вас это дело доисторической давности, а для нас - буквально вчера.

- Мне кое-что известно из курса истории.

- Мы отступали. Были разбиты наголову. Полк попал в положение. В руководстве дрязги. Дороги вдрызг. Армия, разграбленная партизанами и интендантами, к сожалению командиров, увязла в болотах и была почти уничтожена. Нас было полтора десятка, сопровождавших штабной обоз. Да около взвода казаков нам приданы. Документы, знамя, святыни. А так же полевая касса, которую нам было поручено переправить за кордон. Тогда по лесу много шныряло всяких. Остатки колчаковские. Партизаны различных мастей. Группа из местных парней хозяйничала в вашем, тогда еще невзрачном, городе. Называла себя ополчением. Что-то они ополчились на Колчака. Были что-то вроде городской милиции. Но милиция и тогда уже... Впрочем, ладно. Дороги мы не знали, хотя карта была. Это карта местности истрепалась совсем, мы перенесли ее на портянку. Портянку же Смирнов обернул вокруг левой ноги. По ней выходило, что местность заболочена чрезвычайно. Невозможно было пробраться через заболоченную, да и прямо скажем, враждебную территорию с двумя телегами без провожатого. Мы могли бы еще жизнью рискнуть, но обоз с этой обузой не имели права бросать. Нужен был поводырь, знающий эти тропы. И нам подсказали: есть, мол, некто Никита... Дедушка ваш, Никита, мобилизован был в качестве проводника. Парень, лет двадцать ему было или больше чуть-чуть.

- Прадедушка, - уточнил Антон, который и деда-то своего не помнил. В прочем, видел очень давно желто-коричневую фотографию этого Никиты, где он был увековечен на память с ослом.

- Он сначала артачился. Мол, лошадь худая, не на ходу. Но потом сел на какого-то ослика. Этого взрослого ослика мы все полюбили сразу. Помнится, он не вполне нормальный был: одно копыто значительно больше. Мы двигались в сторону границы. Места кое-где непролазные, казаки косятся, но мы все же проделали за один дневной переход пару десятков верст. Дальше пошла совершенная глухомань. Так что взвод казаков с их есаулом и пришлось отправить в обход, где шныряли красные, а сами, выбрали прямой путь, который нам ваш дедушка указал. Он и ослик остались с нами. Но предварительно пришлось заночевать в болотистой неизвестности. Тьма. Болото. Зыбь изумрудная. Изумительно. Доктор Иван Иванович, вероятно, прозревая будущее, дал нам знак облачиться.

- Эти балахоны, что лежат в углу, пропитаны специальным составом, - сказал доктор. - Экспериментальная партия. Было их 18 штук, так что три даже остались лишними.

- Да, тут стал моросить дождь, так что эти зеленые саваны пришлись нам как раз кстати.

- Балахон представляет собой своего рода некроконтейнер, - выступил с объясненьями доктор, - каковыми в большинстве случаев являются простые гробы, но здесь необычный случай. Во-первых, пахучи очень, мародеры не позарятся, отвращает людей и зверей, отгоняет волков, лис и прочих лакомок. А во-вторых, предохраняют тела от тления, от влияния сырости, перепада температур, от грызунов и даже от пролежней. В общем, защищают организм от влияния внешней среды.

- Потом мы устроились на ночлег, выставив пост, а доктор ходил, будил всякого и вкалывал нам что-то.

- Мне он сказал, что на случай боя обезболивающее вколол, - припомнил матрос, очнувшись от куриных видений.

- Я назвал его воскреситель, - продолжал доктор.- Экспериментальный препарат и впервые на нас опробован. Он, во-первых, ликвидирует физические повреждения на теле. Вернее, их не бывает совсем, потому что рана затягивается еще до того, как организм отреагирует на повреждение тканей кровотечением и необратимыми изменениями, даже если пуля пробьет ваше сердце. Конечно, если вас разнесет в клочья гранатой, - он поглядел на Павличенко, наиболее потрепанный труп, - то эффект от его воздействия далеко не такой. Во-вторых, как и эти плащи, ограждает организм и предотвращает тление. Черви, нижние слои жизни, тогда не страшны.

- Ясно. Консервирует трупы, - сказал Антон. - Формальдегид.

- Что вы, совершенно иное, - сказал доктор, отметая предположение. - Видите ли, я увлекался идеями Николая Федорова, мы с ним даже однофамильцы и переписывались. Вы может быть не в курсе, но идеи его в следующем...

- Давайте уж я закончу, Иван Иванович, а про идеи потом. А то вы, Федоровы, на эту тему можете бесконечно. Я же в пару минут уложусь.

- Препарат играет роль ингибитора, - продолжал доктор, увлекшись. - Но под воздействием лимфы постепенно перерождается в катализатор, и организм, который считался мертвым, оживает. Дает толчок к пробуждению. Или к воскресению, если хотите. А до этого - поддерживает жизнедеятельность организма условно усопшего на минимальном уровне. Почва промерзает - греет, как если бы вам вкололи в кровь антифриз. Мозг продолжает функционировать как бы на автономном аварийном питании. Эта система должна была сработать через несколько дней, но сработала, как видите, почти через столетие. Мы уж отчаялись. Проспали весь красный период истории. Весь двадцатый атомный век провели в симбиозе со смертью.

- Считай, что в подполье отсиживались, - сказал матрос. - Ждали, когда кончится советская власть.

- Получилось сложней, чем мы думали, - сказал доктор.

- А чем вы думали? - сказал матрос. - Все это мошенничество. Устами этого Фауста мед пить. Из бездны не возвращаются. Два раза в эту реку не входят, потому что дураков нет. И ты, Антоха новопреставленный, не воображай, что вернулся к жизни живой. Оттуда - не туда. Некому подать фал. Вот увидите, господа, вдруг окажется, что мы не на этом свете, а на том. И напрасно мы в этих смокингах... - Он ругнулся. - Даже мухи на нас не садятся. Вот мразь.

Обиженные мухи отлетели к окну.

- Далее, как вы знаете, дедушка ваш всех нас убил, - продолжала Изольда. - Устроил на нас засаду, едва казаки исчезли вместе с лошадьми и конвоем. Вы знаете, кто-то закричал петухом, и тут началось. На нас напали. Стали палить. Ослик сразу куда-то скакнул. Нас, пятнадцать человек, трупов, зарыли в овраге за вашим погостом, тогда еще не столь многолюдном. Хоронить в этой черте оседлости запретил комендант кладбища. Хотя если бы бросили нас в лесу, мы бы быстрее очнулись. Не знаю, что их заставило вывезти наши трупы и в братской белогвардейской могиле захоронить. Изо всех нас, как видите, воскресли только шестеро. Вышли из своих шинелей живыми. Остальные восемь безвозвратно изъяты, а теперь уж вполне мертвы.

- Терпение у трупов кончилось, стали гнить, - сказал матрос.

- А девятый? - спросил Антон.

- С кого-то содрали балахон, позарились, несмотря, что очень пахуч, - продолжала Изольда. - Кого-то небрезгливо обшарили и не потрудились запахнуть балахон. Кого-то разорвало гранатой так, что восстановлению не подлежит. В общем, ваш дедушка наши ящики в одиночку переправил куда-то в другое место, известное лишь ему одному, оставив партизан с носом. Вот бы встретиться с ним и спросить. Однако и ему самому не пришлось воспользоваться награбленным.

- А девятый? - настойчиво повторил Антон. - Было пятнадцать, шестеро здесь, восемь в могиле сгинуло. Куда делся девятый? Тоже скакнул?

- Расстреляли вашего дедушку в 38-ом году. Ах, ушли бы шелковым путем в Китай, если б не он. А что касается девятого, то он делся неизвестно куда.

- А про Никиту откуда известно, что в 38-ом?

- В некотором смысле наш матрос прав: оттуда не возвращаются, а если и возвращаются - вроде нас с вами - то не вполне в тот мир, из какого ушли, - сказал полковник.

- Но ведь это естественно, - сказала Изольда. - Столько лет минуло. Мир ужасно не тот.

- Нам многое известно из мира сего, - продолжал полковник. - Мы вполне ориентируемся в современности. А в глобальном плане, может, даже лучше, чем вы, имея возможность подключаться к информационному полю впрямую, минуя живое общение и всякие СМИ. У мертвых есть тонкая, но односторонняя с вашим миром связь. А поскольку мы в некотором смысле тоже... того...не вполне были живы, то и нам это отчасти было доступно.

- Умершие даже оказывают влияние на цивилизацию, - сказал доктор. - Девятый, что с нами лежал, был немного романтик, эполеты носил, так он утверждал, что посредством искусства с вами говорят мертвые. А автор, мол, все равно, что медиум. Да вот хоть у Кюхли спросите. Простите, поручик. Сорвалось.

- Я в этом уверен вполне, - сказал Смирнов.

- Каким образом влияют они? - спросил Антон.

- Незаметно. Как ветер, видимый только по воздействию на объект, - сказал поручик. - С вашими запоздалыми представлениями о мироздании вам так сразу будет трудно понять.

- В таком случае вы сами должны знать, где казна.

- Должны, - вздохнул полковник. Он сунул палец в дыру на тренировочном костюме и оттянул. - Но не знаем. И хотя мысли о сходных понятиях имеют одинаковую длину волны, информация о казне оказалась почему-то от нас заблокирована.

- Но я тоже не знаю, где она, собака, зарыта.

- Знаете, - уверенно сказал доктор. - Ваша генная память хранит. Надо только извлечь из нее это знание.

- И как вы собираетесь извлекать?

- С помощью науки и магии. Вколем укол. Обработаем бубнами. Оно и всплывет.

- Тогда мне-то было зачем умирать? Жил, любил эту жизнь. Радовался ей, как мог. А вы меня из этой жизни выманили, - упрекнул Антон.

- Надо было вас как-то на нашу сторону привлечь. Вряд ли, оставшись в живых, вы стали бы с нами сотрудничать. А теперь вы один из нас, - сказал доктор. - Мы пытались так обойтись, без этого. Но связаться с вами не удавалось никак. Вы это как-то почувствовали, потому и ушли в запой. Но запой, видите ли, это маленькая смерть. И тогда-то и удалось ухватить вас за рукав. Заманить вас на кладбище. Пусть этот эпизод останется маленькой платой за грехи вашего дедушки. А еще нам нужно было, чтобы кто-нибудь рядом был, покуда земля тужилась, извергала из лона нас. Так сказать, восприемник.

- Выходит, вы знали, когда тряхнет? И мои гм... мои проводы к тому приурочили?

- Можете считать, что Бог нас предупредил. Знамение дал: мол, Я тряхну, и вы восстанете. Да и на вашем месте не переживал бы я так. Ничего страшного не произошло. Чтобы возродиться к новой жизни, надобно умереть. Существует ведь терапия сном. А это - терапия смертью.

- Вы все на нас сетуете: не сдержаны, мол, - сказал полковник. - Воскресение - это ж повторное переживание травмы рождения. Мы, рожденные дважды, меняемся по отношению к самим же себе, прошлым. И не всегда в лучшую сторону.

- Я и по себе заметил.

- Да и на душе наржавело за столько лет. Но с другой стороны, прошлое - это ваше чрево, нельзя стряхнуть его полностью. Из какого чрева вышли, такими и жить. Чем больше в нем негативного, тем несчастней твое настоящее, ибо оно складывается из настроения текущей минуты и из опыта настроений всего прошлого. А позитивная оценка событий, неунылое настроение, правильные межличностные отношения и оптимистическое ожидание будущего положительно влияют на вас. Так что не сердитесь. Давайте сотрудничать, добывать казну.

- Даже на том свете, - сказал Антон, - выбирают золото. А я думал, что там иные предпочтения.

- Все не так однозначно, Антуан, - сказала Изольда. - Предпочтения действительно иные. Но и на этом свете есть незавершенные дела. Не всем удается умереть, правильно рассчитав земные сроки. Иногда нас настигает нежданно.

- И каковы же ваши дальнейшие? Как вы предполагаете распорядиться казной? - спросил Антон. - Я должен знать, прежде чем буду подвергнут магии.

- Пустим на благое дело, - сказал доктор. - Но поскольку каждый благое понимает по-своему, то решили мы кассу меж нас поделить. Я думаю, финансировать Общее Дело, которое теоретически мой однофамилец Федоров обосновал, а я, как видите, уже начал воплощать практически. Продолжить научные изыскания по этому вопросу. Матросу, очевидно, хотелось бы заняться обустройством России. Полковнику - тоже, но на свой лад. Изольда...

- Ах, я не знаю пока, - сказала Изольда, слегка покраснев и похорошев от этого.

- Поручик хочет стать знаменитым, прославить собой Россию, но пока тоже не знает как. А вы, штабс?

- К...к...к... - попытался выдавить из себя Павличенко обрывки аббревиатур.

- 'Катюши' устарели и списаны, командир, - сказал матрос. - Разве что экскурсоводом в музей 'катюш'. Только непонятно, как он будет проводить экспозиции, страдая запором речи.

- Сколько там, все таки? - спросил Антон.

- Сколько бы ни было - это шанс, - сказала Изольда.

- Один шанс на шесть персон, - буркнул матрос.

- На семь, - сказал Антон задумчиво. - Так сколько?

- Поделив на шесть с плюсом, получаем семь с хвостиком. Огромная сумма. На две революции хватит, - воодушевился матрос. - Хотя методом исключения искалеченных могли бы долю повысить.

- Зачем тебе столько доль?

- Новых русских буржуев тряхнуть. У них сейчас самый жор. Растормошим Ворошилова, разбудим Буденного. Мировой пожар раздуем. Антоха, во главе эскадрона пойдешь?

- Он у нас своеобразный матрос, - сказала Изольда. - Последний герой гражданской войны

- Таковы мои убеждения и внутренний долг.

- А потом? - заинтересовался Антон.

- Деклассируем и все поделим. Их дело нагуливать мясо да растить шерсть.

- А не жалко будущих жертв?

- Мы и сами все жертвы. Жертвы требуют жертв. Сколько мы их уже деклассировали.

- А потом? Надолго ли хватит?

- И потом. За это время новые вырастут и жирком обрастут. Так и будем двигаться от революции к революции. Революция - реанимация - реставрация - революция. Здесь мы расходимся с Троцким, мечтавшим о перманентной. Страна сейчас реанимировалась кое-как и находится в периоде реставрации. Взгляните на их города-ульи, где живут и носят им нектар миллионы трудолюбивых пчел, соты их полнятся. Самое время качать мед.

- Я с вами согласен лишь в том, - сказал полковник, - что лучше всех в этом мире устроились буржуа. Но потратить золото на то, чтобы награбить бумажных денег, согласитесь, нерационально. Это напоминает мне современное общество потребления, когда драгоценное время тратят ради приобретения всякого хлама. Но грабеж - неэтично.

- Знаете, если миром этим движет экономика, в основе которой лежит корысть, то особых угрызений у меня экспроприация не вызывает. Они наказуются за свое корыстолюбие.

- Я согласна с Володей, - сказала Изольда. - Всюду примат экономики, как внушают те, кому эта мысль по душе. Эти приматы чувствуют себя в море наживы в своей стихии. Наверное, им проще договариваться между собой, считая, что все тоже приматы. А почему не принципы справедливости, например, руководят? Сострадания? Любви? Милосердия? Было же время, были сеньоры, вассалы, рыцари, и не было никакой экономики во веки веков. И человек был не примат, а имел подобие Божье.

- Человек смирится с самой нелепой идеей, с самым смешным своим положением, если ему внушить, что это ему зачем-то нужно, - сказал матрос. - Экономика - просто произвольно выбранный внушенный принцип. Окажись мир на грани уничтожения, измени задачи - и по другим принципам будут жить.

- Ну, уж вы скажете. Это в вас разум кипит, - сказал доктор. - Куда же без экономики? Хотя бы и Маркс...

- С Марксом, хотя и будучи большевиком, я не вполне согласен. Да и экономику не отрицаю вполне. Пусть все будут сыты, пусть немного корыстны, но не выдают это за благо. Не ставят во главе угла бережливого буржуа в качестве идеала. Как можно строить нормальные, прочные взаимоотношения между людьми на таком хрупком основании, как корысть?

- Смысл жизни - в увеличении количества жизни. В повышении ее качества, - сказал доктор. - Надо, чтоб жизнь перестала быть частным случаем мертвой материи, чтоб она отвоевывала все больше и больше у мертвого вещества жизненного пространства, превращаясь в живое, и более того - в сознательное. Рожать детей, например. Вы со мной согласны, Изольда?

- Вполне, - сказала Изольда, вновь делаясь красной.

- Я могу доказать, - сказал доктор, - что вы сами, матрос, не менее меркантильны. То есть не менее буржуазны, чем те, которых вы отрицаете.

- Наберитесь терпения, терапевт. Я еще не весь высказался. Я вам пытаюсь, как на духу, как жмур жмуру: если каждый за себя, тогда - прокисни ты сегодня, а я завтра? Или попытаться изменить этот мир к лучшему? Повысить качество жизни? Царство небесное на землю спустить. Восстать и восстановить справедливость.

- Наш маленький коллектив напичкан идеями, как Россия несчастьями, - сказала Изольда, адресуясь к Антону, как бы извиняясь за коллектив. - Все катится, как и без нас катилось. Напрасно мы спорим, срываясь на визг. В любом случае - хотя всего лишь на первых порах - выигрывает тот, кто взбунтует в свою пользу чернь.

- Ах уж эта неудовлетворяющая нас действительность, с которой вечно надо воевать. Каждый хочет на весь мир распространить свою простоту. Одному справедливость. Другой - псы-рыцари, по которым еще Чадаев скучал. - Доктор вздохнул. - И все-таки этот мир - наилучший из всех возможных.

- В самом деле? - усомнился моряк. Да и кто б не усомнился на этот счет.

- Мы так или иначе субъективируем окружающее. Адаптируем под свои понятия, скудные и убогие в большинстве случаев. Подминаем мир под себя. Он представляет собой усредненную точку зрений на то, каким он быть должен.

- Усредненная не устраивает.

- В результате всех не устраивает, - продолжал доктор. - Всем хотелось бы, чтоб все жили по любезным ему правилам. Любой из нас, будь его воля, сотворил бы этот мир иначе. И рай, и ад согласно своим представлениям о справедливости. Но ничего не изменишь в этой жизни, пока не изменишься сам. Но меняться вы не хотите и сему препятствуете. Какая-то непутевая обезьяна сидит в вас и тормозит процесс эволюции. Шли бы вы к мечте коммунизма естественным путем.

- Да у него разум весь выкипел, - сказал Смирнов.

- Держись подальше от моей мечты, Кюхля. Я не жажду вражды, но останешься опять без пирожного.

- Я не претендую на твои мечты. Мне и своих хватает.

- Полно вам ажитироваться, матрос, - сказал полковник. - Развели ленинизм. Вы среди нас один носитель этой идеи. Будете в своем стане единомышленников воодушевлять.

- Смею напомнить, что и вы не в белом стане в белых штанах. И находитесь при нас не на полководческой должности. Представляю, как ажитировалсь бы дамы, видя вас в этих пролетарских обносках. Толпами б хлынули, теряя чепчики и честь.

Полковник сунул палец в дыру и почесался. Костюмчик, кроме того, был ему маловат.

- Вот как выглядят нынче графья и прочая номенклатура, - забавлялся матрос. - Протухшие продукты эпохи. Эх, как мы вас с товарищем Троцким... От Волги до Урала и дальше драные от нас драпали. Включая ваш пятый попятный полк. Ваше дело битое, гренадер, не пучьтесь.

- Да и ваше тоже, учитывая нынешнюю ситуацию в стране. Сколь ни измывались вы и ваши подельники над глупой страной, сколь ни дырявили лбы и затылки, а все вернулось на круги своя.

- Позвольте напомнить, что и ваши вешатели, Глаголев с Покоевым, не уклонялись. Око за око, зуб за зуб. - При этом во рту его блеснул позлащенный зуб.

- Непонятно, за какую из двух держав обидней, - заметила вскользь Изольда.

- Так он на чьей стороне воевал? - спросил у нее Антон, не вполне понимая происходящее.

- По настроению, - сказала Изольда, щуря глаза на матроса. - Заслан за золотом к нам ЧК, как выяснилось в мире ином, где тайное становится явным. Мы уже эту информацию переварили и простили его, а он опять...

- А меня, господа, тоже однажды в ЧК возили , - сказал доктор, торопясь прекратить распрю. - Мы с ассистентами занимались исследованиями в Питере. Старик Дзержинский нас заметил, ну и благословил - доступным ему способом. Мол, даешь вторую жизнь врагам революции? Досталось нам. - Он поскучнел. - Странное чувство испытываешь к человеку, в руках которого ваша жизнь. Вроде Бога он для тебя, вседержитель твоей судьбы. Даже любовь к нему испытываешь рабскую. Любовь жертвы к своему мучителю и палачу.

- Кто ж это для вас там Богом был?

- Такой языкатый очкастый чекист. Все прибауточками сыпал из Маркса и угрозами от себя лично. Хотя закончилось благополучно. Я ему гонорею вылечил, и он нас отпустил.

- Легко отделались. Неплохой гонорар.

- Это при наличии пенициллина - легко, а тогда еще никто не знал об этом открытии века. Ну я и покинул столицу, чтобы снова не влипнуть.

- А нас всем составом взяли: отказались Казань брать, - сказал матрос. - Думали, что аминь. А они ничего. Расформировали и раскидали по всей дивизии матросский наш батальон, а меня даже к себе приняли и велели возглавить отдел.

- Сколько ж человек ты ради этого заложил?

- Я неумышленно. Тут пьянство открылось в интендантских частях. Как с ними бороться? Людей нет. Все члены ЧК на заданиях. Я и предложил: подкатить прямо к ЧК бочку спирта, они сами в подвал и попадают. Я ради шутки сказал. Не предполагал, что они всерьез воспримут и осуществят. Не по моей воле, хотя доля вины есть.

- И что же вы там возглавляли?

- ОББ. Отдел по борьбе с бесами. Шучу: с пьянством в интендантских частях. Но иные из интендантов почище бесов будут.

- Интендантство что у них, что у нас... - сказала Изольда.

Антон стоял у окна, разглядывая пробегавших собак и ноги прохожих, машинально насвистывая.

- Ах, это 'Утро в Финляндии', - сказала Изольда. - Покойный полковой оркестр любил это наигрывать.

- В таком случае позвольте пригласить вас на пару па, - сказал матрос, обнимая женщину, склоняясь к ее лицу.

- Что это вы? - отстранилась Изольда. - У матросов выросли крылья? Взмыли их ввысь?

- Ведите себя разумно, - вступился доктор.

- Этот маленький негодяй - знаете, кого я имею в виду - сам себе сапиенс, - сказал матрос. - И ныне, восстав, требует удовлетворения. Словно за сто лет не состарился. Сам себя неразумно ведет и меня к безумствам подталкивает.

- Шарман, - сказала себе под нос Изольда.

- Это по латыни?

- Это по-французски, - сказала Изольда. - Выражает качество настроения. Поэтому многие говорят шарман, когда хотят выразить восхищенье, Васёк.

- Нас тоже заставляли из-под палки учить французский на одном корабле. Я даже запомнил слово батон. Я не галломан, но жить значительно куртуазней с постоянным знанием французского языка. А у меня не постоянное. Временами накатывает.

- Знаете, Василий, - мягко сказал доктор. - В нашем маленьком коллективе свои правила, и нравственность - одно из условий игры. Ваше же поведение - вне игры. Вы всячески стремитесь сломать игру, нарушить наши условности. К тому же, ничто так не сокращает существование, чем как жизнь во грехе.

- Не всё ж во прахе. В здоровом теле - здоровый зуд. Это ж бессознательная тенденция, док. Как шар, наполненный гелием, инстинктивно взлетает вверх, так и этот рефлекс срабатывает.

- Мало ли от каких рефлексов у матросов слюни текут, - сказала Изольда. - Этот хотячий труп не впервые подкатывается. Этот la cadavre vivre давно пристает. Как хотите, а мое первое терпенье уже кончилось.

- Изо-ольда..., - пропел матрос.

- Словно вода клокочет в клозете, - усмехнулась Изольда.

- Компарезон не есть резон.

- Давайте без глупостей и без гадостей, - вступился вслед за доктором и Смирнов. - Это у вас от затхлого воздуха мысли гнусные.

- В нашем стане завелся Тристан, - сказал матрос, куртуазное настроение которого только усилилось при вступлении соперника. - Ты мил юн друг, не зли меня. Я ее первый облюбовал. Так что займи свою очередь за бубновым валетом. Ты еще юнга в этом море любви. Ты даже не так на нее смотришь. Это ж женщина, а не ветчина.

- Этот наглоглазый субъект хочет всех поразить дерзостью. Стать предметом изумленья для нас.

Если доктор час или два назад пенял на отсутствие движения в лице Изольды, то сейчас подвижности было в избытке. Гневная мимика, грозная мина лица. Взорвется, только задень.

- А принцесса у нас с принципами. Насчет принципов у матросов вопросов нет. И насчет тайного-явного тоже осведомлен. Итак: поэты лишили вас репутации еще в гимназической юности. Серебряный век. Русская сцена, известная своим добронравием. Да и в полку ваши Антантовы глазки постреливали по союзникам. Так что свои буржуазные добродетели вы изрядно порастрясли. Но ежели вам угодно доказать свою прелесть делом, то к вашим услугам Владивасилий Смольный, матрос особой статьи.

- Вы отвратительный... похотливый... прожорливый... негодяй, - произнес Смирнов, задыхаясь и делая паузы.

- Непризнанный непринц. Кюхля. Фамилия Смирнов, а сам больше на Козлова похож. Я вам тоже не мальчик. Не таких девочек проворачивал. Еще не было прецедентов, чтоб хоть одна...

Изольда побледнела, еще миг - и ее зубы, жемчужное оружье, вцепятся в глотку обидчика. Антон поневоле не сводил с нее глаз, покуда длилось длинное матросово словесное оскорбление и её - короткое - действием.

- Вот тебе прецедент! - Она небрежным движеньем простерла к матросу руку и отвернулась, влепив, почти не глядя, пощечину. - Может, я потеряла девственность, не брезгливость. У отбросов нет вопросов?

- Не любите вы меня все, вот что. - Сказал матрос, почесавшись после пощечины. Казалось, он был мало смущен. - Задели честь, задели достоинство. А теперь задели меня по лицу. Нечего сказать, хорошая у нас компания.

- Он и т а м позволял дерзости. Мерзостно лип, лез. Приставал и пристраивался.

- А что делать, скучно ведь так просто лежать. Сны уже все переснились. Некоторые по три раза смотрел. Да и здесь - долго ли без любви протянешь, на одной воде и еде, да на докторском автономном питании. И не приставал так, чтоб уж очень, не некрофил. Ну, какие со жмурами шуры-муры? Не такое уж эта женщина обольщение. К этаким лошадям не пристают, а пристреливают. В вашем возрасте жизни, мамзель, можно быть и покладистей.

- Еще слово, и я тебя тоже проучу, мерзавец! - разгневался, наконец, и полковник.

- Мерзавцы все вымерзли, командир. Помните морозы декабря 1959-го? Целые мироздания вымерзали.

- Запереть его в клозете, и всё, - предложил поручик. - Внести тем самым в наше существование элементы матросской тишины.

- Попробуй, уйми меня. Услужитель шалых бабенок.

- Выбирайте все-таки выражения, - сказал доктор.

- Не из чего выбирать.

- Грядущий Хам стал реальностью, - сказал Смирнов.- Далее следует Грядущий Зверь.

- Имей в виду, Грядущий Джентльмен, я одинокий беззащитный мужчина, но обидеть себя не дам. Такими учтивыми поручиками мы с Львом Давыдовичем волги запруживали.

- Что ж, не хотите выбирать слова - выбирайте оружие, - сказал полковник, кивнув на пистолеты, что были свалены под столом.

- Дуэль? Не обоюдовозможно. Эта дворянская привилегия не для дворняг.

- Что это? Труп проявляет трусость? - сказала Изольда, глядя на него с насмешливостью.

- Откуда мне знать, каков он стрелок. Убить не убьет, только зря искалечит. Буду, как пресловутое Павлыченко, на каждом шагу налево кланяться. Нет, я за вашу область промежности рисковать не намерен. И не собираюсь подставляться этому стрелку лишь потому, что какая-то актриса не поладила с почтеннейшей публикой. - Он все еще теребил левую щеку, поглощенный пощечиной. - Пощечина чешется. Голова гулкая. Дайте унять звон.

- У матросов кровь из носов, - сказала Изольда, бросая в него скомканный носовой платок.

- Смочите платок холодной водой, - посоветовал доктор.

- Разве даст баба, будучи на корабле, жить экипажу одной дружной плавучей семьей? - сказал матрос, отирая лицо. - Мы с Александром Васильевичем баб с кораблей изгоняли. Матросы ровно монахи...

- Да уж видим, каковы эти монахи в миру. Этот мирской матрос в особенности, - сказала Изольда.

- Каков мир, таковы и монахи. За платок спасибо, - добавил он. - И так уж и быть: простите. Я готов исправить свою неловкость.

- Ловкостью?

- Кстати, чревоугоднички, пока наш акушер не отправился за покупками, не перекусить ли нам после завтрака? А то совсем внутренняя жизнь в животе замерла. Вон и Смирнов тоже волком голодным смотрит, пропустив предыдущее через организм, - сказал матрос, у которого перестало кровоточить. - Очнись, повитун. Остались в твоих закромах элементы питания?

- Да, господа, - обрадовался доктор прекращению склок. - Поправляться, крепчать, набирать вес...

'Это ужасно, сколько едят', - думал Антон, бросая взгляды на сотрапезников, хотя и сам испытывал непреходящий голод. Был только полдень.

Опять матрос более всех усердствовал. Легкий флирт с последующей пощечиной не повлиял на его аппетит. Прочие тоже не отставали. Артиллерист же больше отвлекался на мух, хватая их в воздухе и опуская в карман пиджака.

- Это лягушку он кормит, - объяснил Антону матрос. - Он и в братской могиле все ее опекал. Она у него под хвостом прячется. Когда же он садится, то перекладывает ее в карман. Вот муха пролетела - и ага! - обернулся он к Павличенко, который, уловив, что речь идет о нем, приложил к уху ладонь, настроив аппарат восприятия. Но матрос уже забыл про него. Да и насытился. - Вот так и черви нами чревоугодничают. - Он окинул взглядом жующих и встал. - Да, акушер, будешь в городе, захвати для этого забияки пирожное. - И кивнул на поручика, отошел.

Хлопнула дверь туалета, зажурчала вода.

Павличенко продолжал ловить мух, разговаривая мычаньем со своим карманом, как будто там действительно содержалось нечто живое. Изольда курила. Полковник еще дожевывал. Доктор, отвернувшись к окну, ковырял спичкой во рту. Смирнов прогуливался вдоль стола, в нетерпении поглядывая в сторону клозета. Потом решительным шагом вышел из комнаты. Однако через секунду его бледная физиономия появилась в проеме двери.

- Там Смольный... на проводе... - Голос был столь же бледен, как и лицо. Он опирался плечом о косяк, тыча большим пальцем себе за спину.

Антон первым подоспел на место события.

Лицо матроса было багрово - особенно по контрасту с лицом поручика. Глаза выпучены. Лампочка болталась возле левого уха. Тело еще раскачивалось, значит, не минуло и минуты с тех пор, как он, связав матросским узлом кусок бельевой веревки и провод электролампочки, что свешивалась с потолка, сунул голову в петлю и оттолкнулся от унитаза. До последних судорог, во всяком случае, не дошло. Антон, прыгнув на унитаз, ухватился за узел и тоже повис на нем. Проводка вырвалась из-под штукатурки, и оба тела ударились о стену, матросово - поручик успел подхватить.

- Ничего, вы отправляйтесь, голубчик, - пару минут спустя, выпроваживал Антона доктор. - С ним все в порядке будет. Закупайте снаряжение, вот вам окончательный список. Здесь все наши надобности учтены. А то времени у вас совсем нет.

- И вдруг чую, - захлёбывался поручик, - какая-то нематросская тишина. Так бы и отправился к праматросам, если б не я.

Полковник сунул Антону горсть золотых монет.

- Сидите тихо тут, - сказал Антон в досаде на беспокойных жильцов. - Драки и склоки не заводить. Не сорить и не ссориться. А то выпровожу вас к чертовой матери.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Время не течет, как вам думается. Время катится, словно каменный шар. И такие события, как несущественный подземный толчок или удар по голове неопознанным тупым предметом, после которого даже шляпа косо сидит, есть рикошеты этого шара от не менее каменного препятствия. После этого время-шар катится иначе. Путь его можно изобразить ломаной линией.

Изменения траектории, как правило, очевидны не сразу. И необратимы ни при каких обстоятельствах. Творцы истории, стратеги судьбоносных событий, конструкторы перемен, а так же завзятые игроки на бильярде бывают уверены, что могут с точностью рассчитать угол отражения. Убеждены, что угол отскока равен углу атаки. Но довольно часто шар отскакивает столь нерасчетливо, что отлетает стратегу в лоб.

И в то же время, чем больше живу, тем больше догадываюсь: мир не просто прост, он в своей простоте просто ужасен.

Первое время мне казалось, что все на меня пялятся, словно хотят узнать. Голова побаливала. Черная шляпа, как вы заметили, сидела несколько криво на ней. Но я тоже заметил, что многие жители щеголяли в таких же черных, выглядя иностранно. И почти на всех шляпы сидели криво. Так что в этом ряду пришибленных я не особо бросался в глаза.

Трамвай, уличная электричка, как раз разворачивался на конечной, у башни. Я его подождал, влез.

Я запомнил город и людей другими, более беззаботными, но и более серыми и обыденными, одетыми одинаково, словно один кутюрье на одной и той же машинке им пиджаки тачал. Что сообщало общие черты не только городу, но и стране. Сейчас одевались ярче. Да и моды претерпели с тех пор. Но просветленней не стали лица. Иные времена, нравы. В городе, говорят, постреливали. Сам я не слышал пока. И лично ни одного выстрела не произвел. Пистолет отобрали, отняли. Чем стрелять?

Улицы поменяли цвет, имена сменили. На центральной городской клумбе было пестро от астр. Неизвестная никому старуха крестила всех выходящих. И меня осенила. Спасибо ей.

Улица... Улицу я забыл - видимо удар сказался на длительности хранения информации. Но помнил 'Медвежий угол'. Я не знал такого кафе. Спросил у прохожего.

- От этой клумбы - так в ту вот улицу, далее - прямо. Там собаки будут сидеть. Как дойдешь до третьей собаки - поверни вправо. Тут тебе и кафе.

Собаки действительно сидели, словно держали пост. На расстоянии друг от друга метров в сто пятьдесят. Первая не обратила на меня внимания. Вторая забеспокоилась. Третья с лаем набросилась на меня, словно я в ее владения влез. Так что жил пожарный от клумбы невдалеке, в пяти минутах ходьбы от площади.

'Медвежий угол', светлой советской памяти 'Авангард'. Пятиэтажный дом, номер 17, улица Уллиса. Третий этаж. Я позвонил в нужную мне квартиру - пусто. Потоптался, позвонил еще. Выглянувшая на шум соседка сообщила, что товарищ майор отсутствует. Никак нет его дома. - Майор? - Так точно. Товарищ. А вы кто? - Подполковник. Наверное, на дежурстве? - Сам он не дежурит, доложила соседка. Осуществляет общую руководящую деятельность военизированной пожарной частью номер 26. Будет после шести. Разрешите идти? - Я разрешил.

Между третьим и четвертым этажами шла какая-то возня. Я глянул вверх. Жестокие дети пытались сбросить в мусоропровод кошку, но только оцарапались и вспотели зря.

Убивая время, я доехал на трамвае до пожарной части, располагавшейся на этой же улице, но в самом конце. Ведомство Семисотова являлось крайней западной точкой города, так же как башня на улице Семихвостова - крайней восточной. Мне это фонетическое родство показалось символичным.

Тупик, слепая кишка. Пожарная вышка. Стена. Арочный, слово алчно раскрытый рот - въезд. Ворота, зевнув, выпустили автомобиль.

Я покрутился возле пожарки. Взгляд не проникал за стену, но слышны были голоса, отдающие команды и принимающие их, рулады хорового пения (преобладали альты), дважды воздух оглашали медные вопли, как если бы полковой трубач зорю играл. Звуки, не характерные для подобного рода учреждений, и я даже подумал, что ошибся, ошиваясь именно тут. Но как только сомнения одолевали меня, я поднимал взоры к арке и читал вензеля: ВПЧ-26, и они исчезали. Время от времени открывались ворота, выпуская красный пожарный наряд.

Основной своей задачей на данный момент я считал возвращенье оружья. Принадлежащего государству, но временно доверенного мне. Но не лезть же с кулаками на КПП. А добровольно они не пропустят. Не налетать же на Семисотова в его в кабинете. Да и пистолета моего у него с собой нет. Спрятал где-нибудь.

Солнце возносилось круче, становилось ярче. Я вернулся в центр - поглядеть, осмотреться, чем город жив. До вечера времени было довольно.

Возле блинной 'У тещи' я вспомнил, что не успел позавтракать. Я зашел, потребовал блин. Мне предъявили. Я съел.

Я уже упоминал, что на многих горожанах, даже зажиточных, были такие же шляпы, как и на мне. Словно траур - по ком? Или прозелиты веры иудейской в нашем городе завелись? Правда, не носили пейсов, бород. Впрочем, вон, один бородатый, бредет куда-то в поисках счастья, еле влачась, бормоча под нос, с кем-то доругиваясь. Еще один прозелит, пьяный - в прозелень, сзади шел, придерживая его за фалду. Словно не пускал его к счастью, не допускал даже возможности счастья для такого субъекта, как он.

Я полагал, что еще сохранились люди - те, что помнят меня. Я вглядывался в лица сверстников, безо всякой надежды, впрочем, кого-то узнать или быть узнанным. Не очень веря, что это возможно по прошествии стольких лет. Увидеться, удивиться друг другу.

Но однажды, рассматривая витрину супермаркета, я почувствовал за своей спиной чье-то присутствие. Человек отразился в стекле, то ли любуясь витриной, то ли вглядываясь в меня, в ней отраженного. Непраздное любопытство. Я обернулся. Недовыбритый мужчина, усатый, с несвежей наружностью, с намеками на непохмеленность, лет, примерно, моих, отдуловатая личность которого мне смутно кого-то напоминала. Одет небрежно, выглядит неважно. В шляпе, как водится, на голове.

Вопросительное выражение его лица сменилось восклицательным: узнал!

- Женька?

- Бухтатый!- признал и я бывшего приятеля. И тут же ему напомнил, что меня Гена зовут. Ибо в книге жизни был записан под этим именем.

- Так ты полковник теперь? Офицер! - Ресторанчик, куда он меня завел, не отличался изысканностью. Но цены были приемлемые, рассчитанные на средний класс. - В милиционера эволюционировал! А я, видишь, в люди не вышел - вышибли. Вынужденно живу в нужде. Хоть и мучительно стыдно жить так. Но ничего, прорвемся, - безо всякой уверенности, но и без уныния заявил Бухтатый.

Он снял шляпу. Пот, скопившийся под, хлынул за ворот. Было нежарко, но и лоб его был покрыт мелким бисером. Время оставило на нем свой след, наступив на лицо жесткой подошвой.

Носились полуголые официантки с подносами, возбуждая аппетит своими формами. Тут же какая-то собачонка крутилась, умудряясь попадать под ноги сразу всем. Но ее не гнали, вероятно, числилась в завсегдатаях.

- Курица непорченая замороженная... - читал Бухтатый строки меню.

- Непорочная, - сказала официантка, кругленькая, словно нолик, склоняясь над нашим столом. - Завороженная.

- Завороженная, - повторил Бухтатый. - Кура - что? Птичка Божья. Что непорочная, вполне может быть. Может, все же зажаренная?

- Завороженная, - сказала подавальщица, твердо настаивая на своем.

- Или зараженная? - сомневался Бухтатый.

- Что-то у вас куры кругом, - сказал я, вспомнив, как ел их, сидя в засаде. Эта замороченная курица, помнится, навеяла сон.

- Поддерживаем отечественных производителей, - сказала официантка, склоняясь еще и вываливая баллоны едва ль не на стол.

- Ты, Нин, чего-нибудь другого нам принеси. - Попросил Бухтатый. Официантка, вихляясь, отошла за этим другим. - Я вышибалой работал в этом шинке. Пока самого не вышибли за деликатность. Видел? Наела грудь. Как она тебе?

- Ничего. Навороченная. Здесь у вас что, бордель?

- С чего бы?

- Сужу по обслуживанию в вашем кафе.

- У нас только показы. А проказы и проституция запрещены. Вот погоди, Людка скоро появится. Хозяйка этой харчевни. Моя первая половая любовь. У меня это чувство до сих пор хорошо сохранилось. Вот женщина пламенная, прямо Африка. Знойная Королева, в отличие от Снежной, которой была. Помнишь ее, Жень? Эдак подойдет вплоть, дохнет холодом...

- Помню и надеюсь, что жива-здорова, и мать троих-четверых детей. Ты меня Геной зови, - посоветовал я.

- Так Гена все-таки? Накажи меня жизнь! Все перепуталось. Я и генетику с евгеникой путаю. Но Людка... У нее лицо, у нее фигура, у нее наив. У нее пропорции. Глаза - что стаканы рому. Волосья - колосья ржи. Живот, исполненный жизни. Ноги, грудь, зад...

- Овладел владычицей сердца? - спросил я, когда он исполнил псалом.

- Если бы. К ней проникнуть - разве только в виде золотого дождя. А карманы не отягощены наличными. Хоть я как жених и не последней паршивости, но живу в полном безбрачии. Потому что только ее любил, не торопя со взаимностью, дожидаясь, пока муж помрет. А теперь, потеряв мужа и молодость, еще более отдалилась. У нас, говорит, с тобой несовместимость. А какая несовместимость? Вроде оба - люди. Русские женщины к русским мужикам вообще плохо относятся. Ты понимаешь, когда некуда больше идти, впердолить некому? - Он отер с лица пот. - Рому бы... Я романтик, а посему - исключительно ром.

Я велел принести ему рому. Выпил с ним сам.

- Вот, - он показал мне фото, вынутое откуда-то из подмышки, - наш коллектив. Но здесь я почти не виден. Закрывает меня грудью своей.

Людмила, помнится, Шалашова. Не знаю, как по мужу сейчас. Я бы ее вряд ли узнал: растолстела, расширила владенья свои. С бантом-бабочкой под подбородком, как у администратора кафе 'Авангард'. Здесь же хозяйка, кажется.

- Сейчас забрал у фотографа. Теперь должен этому держиморде тридцать рублей. Видишь, вон баба с бабочкой? Это она.

Я перевел взгляд с фотографии на оригинал, движущийся в нашу сторону. Располнела до потери пропорций. Пышные одежды, скрывающие правду о ее теле, были на ней. Но мужчинам в летах должна еще нравиться. Мне же она нравилась не такой, и в памяти сохранилась лучше.

- Найти прекрасное в безобразном - может, это и будет та красота, которая спасет мир, - пробормотал Бухтатый и вскочил. - Ну, Людка, ты - луна!

- Дурак. - Это было первое, что я услышал из ее уст за столько лет. Хорошо, не ко мне относилось.

- Ты хоть некоторые слова закавычивай, - сказал Бухтатый.

- Здравствуй, Женя. Ну-ну, не будем при всех. Я давно вас заметила. Да пожарного инспектора не могла выпроводить, за пожертвованиями на погорельцев приходил. Пойдемте ко мне, ребята. У меня обеденный перерыв. Я ваш заказ аннулировала. Нам в кабинет подадут. Там и обнимемся. Ты к нам совсем? Или на каникулы?

- По телеграмме, - сказал я. - Племянник у меня тут.

- Ах, этот, воскресший? Весь город только об этом. Ну и как он себя чувствует? Что говорит о мире том?

- Чувствует себя лучше прежнего. Бросил пить. - Я хотел и про грыжу сказать, да Бухтатый помешал, перебив.

- Это его мы встречали, - сказал он - Теперь головная боль после вчерашней вечери. Смерть - это такая загадка.

- Всех тревожит загадка смерти, - сказала Людмила. - А загадка рожденья, похоже, никого не волнует. Хотя рождение - более таинственный феномен, чем смерть. В силу, наверное, своей случайности. Ведь могли бы не родиться. Не встретиться. Друг друга не знать. Как подумаешь об этом - жуть берет.

Я ожидал, что мы займем рабочий стол в руководящем помещении, но она провела нас в 'кабинет', предназначенный для посетителей, пустующий в этот час.

- Как поживает наш горячий городок? Что в вашей жизни нового? - спросил я.

- Да все у нас новое. Долго рассказывать.

- Можно, я кратко, но матом? - сказал Бухтатый.

- Нет.

- Суровый у меня командир. Женщина строгого режима. Обезьянам в клетках и то вольготней.

- Обезьяна, Бухтатый, благодаря упорному труду, выбилась в люди. А ты даже в обезьяны не выбился.

- Знаю-знаю. Труд создал человека. И муравья, и пчелу, и бобра. Мне вот снилось сегодня, будто я вождь племени Красных Обезьян. И все руки чесались кого-нибудь высечь. К чему бы это?

Помню, гипотеза Дарвина насчет обезьян еще в школе поразила его. Он даже на какое-то время бросил на уроки ходить. Видимо, фиксация на этом факторе и последующий регресс способствовали тому, что он застрял в переходном возрасте. Алкоголь в союзе со временем, время в союзе с дьяволом внешне изменили его. Но закрыть глаза, и передо мной - светлой памяти лучезарный юноша, а не этот поздний Бухтатый.

- Вышла бы замуж за меня. Была бы теперь Бухтатая, - сказал он.

- Этого мне только не хватало, Бухтатой быть. Ну, ты взгляни на себя. Ходишь нестиранный. Вид облезлый, болезненный. И это жизнь? Да такой жизнью казнят. Физиономия сизая. Такая рожа - угроза обществу. Неудачник. Вон твой школьный приятель - подполковником.

- Неудачник - это тот, запросы и амбиции которого не соответствуют его возможностям, - быстро сказал Бухтатый, словно спеша высказаться. - И наоборот, удачливый - большие возможности при отсутствии сверхзапросов. Большинство людей все-таки не столь довольны собой, как хотят это показать, внушить себе и окружающим. Не вижу престижу в том, чтобы полковником быть. От полковника до покойника столько же ступеней вниз, как и от пролетария, каков я.

При этих его словах я почему-то почувствовал укол в груди.

- Довольно, - сказала Людмила, пресекая разгул словоблудия. - Мыслишь ты не тем полушарием. Вот, видел его? Так и бытует на грани фола, предпочитая считать, что облажался весь мир, а не он. Кушай грушу, алкаш.

- Груши такие грустные. Я их не ем. - Сказал Бухтатый, отходя на второй план.

Глядя на своих сверстников, я вижу, насколько они состарились. Таким же я выгляжу в их глазах? Сам я себя ощущаю совершенно молодым.

- Ты хорошо постарел, - как бы в ответ на эту мысль произнесла Людмила, глядя куда-то мне в шляпу, которую - из деликатности, чтобы не показывать шишек - я не снял. -

Я помню твою школьную характеристику: способный, но не активный. Не думала, Жень, что ты эту карьеру выберешь.

Я и сам не думал, что стану милиционером. И милиционеры не думали, что я стану им.

- Ну, извини, - растерялся я. И непонятно, с каким Женей они меня все путают

- Очень ты изменился.

- Я же извинился за все.

- Ты у Матросова был, Бухтатый?

- Нет еще, - сказал Бухтатый, соскребая с тарелки остатки порции. - Но я молниеносно. Одна нога уже там.

- Я тебе времени до часу дала. Но что мы, однако, видим, взглянув на часы? - строго сказала Людмила, словно учительница, привыкшая воспитывать и повелевать. - Час-то уже второй.

- Это сладкое слово - работа, - проворчал Бухтатый. - Причем почти что за так. Но ничего, пользуйтесь. Мы, бескорытные, бескорыстны во всем.

- Пошевеливайся, - поторопила Людмила.

- Видишь, как она со мной? Кастрирует во мне мужское начало. А почему? В люди не вышел, выше не вышел тож. Лютая ты, Людка. Людоедка ты. Все бы тебе лущить мущин. Не даешь повспоминать наше десятое бэ, - сказал Бухтатый. - Ты что-то себе от меня хотел?

Я пожал плечами: нет. Он отер салфеткой рот, бросил ее в тарелку. Пояснил:

- Я тут на побегушках работаю. Ну, побегу. - Он встал, нахмурив шляпу на левую бровь. Вышел.

- Трудно с этими трупнями, - сказала работодательница. Последнее слово я воспринял так, как оно здесь записано. Хотя, вероятно, трутни имелись в виду. Однако оговорка то была или ослышка, я разбираться не стал. - Ничем не прошибешь паршивца, - продолжала Людмила. - Ну а теперь, откровенно, Женя...

- Гена, - поправил таки я.

- Да? - удивилась она. - Ну ладно. Пусть будет по-твоему. Хотя как же... было в апреле письмо... Жму твои руки, колени и пр. Целую. Женя, - процитировала она. - Ты ведь за казной явился, так?

Теперь уж я изумился. Причем изумился дважды. Во-первых письмо: никому никаких писем, кроме служебных, я никогда не писал. Во-вторых, казна. Откуда узнала, что до сих пор я храню эти свои химеры? Впрочем, из того же письма, наверное. Хотя помню, в наших рысканьях по лесу и рытье она тоже принимала участие.

- Я уже и забыл эти игры, - сказал я неискренне.

- Сейчас весь город только этим и занят.

- Всплыло что-то новое? Въедливые краеведы, вороша прошлое, открыли новые факты?

- Ничего очевидного. Только версии, догадки, домыслы.

- Но кто-то ж всю эту брагу замутил? Не на пустом же месте вся эта суета. Весь, говоришь, город?

- Ну не совсем весь. Пока что самые предприимчивые. Вот и муниципалитет снаряжает экспедицию. Специально пробили в бюджете статью на якобы исторические изыскания. Не говоря уже о бандитах, дельцах разного уровня и самоотверженных одиночках.

- Для меня это и впрямь новость. Сюрприз. Я ведь и раньше это не иначе как легенду воспринимал. Не особо веря во все эти прелести и небылицы. - А я решила, что ты заинтересовался. Да и брат твой, считала, из-за этого пострадал.

- Племянник, - уточнил я степень родства. Но свои мысли по этому поводу при себе оставил.

Не верит. Смотрит на шляпу, как будто знает, что скрывает она. Считает, что все, мной вышеизложенное - ложь.

- Верочка, кофе, - потребовала она у заглянувшей в кабинет официантке. - Или, может, компот?

- Кофе, - сказал я.

- А то давай вместе возьмемся за это дело. Это же наше, Жень. Обидно будет, если казана чужаку достанется. Я согласна авансировать поиски. Ты возглавишь и поведешь.

Я собрался, было, рассмеяться и сказать нет, но вдруг мелькнуло: а собственно, почему? Ничто так прочно не утверждается в душе, как заблуждения юности.

- А знаешь, - сказал я. - Я ведь сейчас впервые подумал: почему бы и нет? Лесные места, активный отдых.

Рассказать ей про ночной налет? Иль утаить? Нет, пока обожду. Если мой визит к пожарному не принесет результатов, тогда скажу. Обращусь за помощью к этой деловой женщине.

- Вот и славно, - сказала она и широко улыбнулась, не скрывая своих морщин. - Я тут кое-какие дела улажу, и встретимся через четыре дня. Впрочем, если захочешь раньше - милости просим. Я пока организую финансы. А ты займись планом кампании. Собери и просей информацию. Список необходимого снаряжения подготовь. Состав экспедиции. А сейчас тебя ждут дела, наверное?

Я понял, что меня вежливо выпроваживают.

- К сожалению, - сказал я. - С удовольствием поболтал бы с тобой еще часок.

- Вот, визитку возьми. Если будут проблемы - звони. Проблемы любого характера. Не только связанные с нашим общим теперь делом. В городе не так спокойно, как кажется.

На миг мне показалось, что это все та же Людка, тонкая, стремительная, какой я ее знал, но тут же виденье задернул туман.

- Мы это дело провернем. Клянусь фигурой, - показалось или сказала она, оседая, словно оплывшая свеча. Я оставил ее в этом мареве, вышел вон. Верочка пронесла мимо меня кофе. Визитку на всякий случай я бросил в урну у входа, затвердив телефон. Пес, завсегдатай, у самых дверей упорно мусолил мосол, который был вдвое больше его.

Взяв такси, я покатался по городу, постепенно узнавая его, открывая заново. Да и город, казалось, меня узнал. Вот усадьба, в которой жил некий купец - редкой в наших краях голландской национальности. Сквозь ограду виден был сад, собравшийся плодоносить. За ним - развалины стадиона. Далее другие руины - Съемский острог. Мое закадычное захолустье.

Нищие протягивали грязные нежные длани, не знающие труда и мыла. Городской сумасшедший шел, колеблясь, пока не столкнулся с памятником партизану, встал. Несколько пьяных с кружками собирали деньги на монастырь. Еще один валялся в пыли рядом с пустой кружкой. Чистоплотные прохожие обходили его стороной. Собаки облаивали всё враждебное. Раньше не было в городе столько собак и пьяниц. Гуляка праздный и нетрезвый - я в нем узнал Бухтатого - брел по одному ему видной кривой, высматривая, кому бы выболтаться. Остановился у какой-то женщины, потрепал ее по плечу.

Скамейки в сквере были почти все пусты. Мимо них выгуливали собак. Солнце, припекавшее честно, грело их холеные холки. Ветер ерошил на них шерсть. И повсюду - рекламные щиты. - Куры из первых рук. Дешево. Питательно. Диетично. Способствуют цвету лица.

К дому Семисотова я подъехал в начале седьмого. Отпустил такси, понаблюдал за подъездом тридцать минут. Входя в подъезд, взглянул на часы: 18:40.

Мир детерминирован ровно настолько, насколько мы можем предвидеть последствия. А если бы не могли? Каждый шаг грозил бы неведомым.

Я представил себе: войду, разведчик боем, крутой, резкоязычный, немного злой. У них пистолет, значит - сбить с ног, не давая опомниться. Зачесалась правая рука, провоцируя левую. Я нажал звонок, пока воображение поспешно дорисовывало картину.

Он открыл - беспечно, не поинтересовавшись, как водится в таких случаях: кто там? Мужчина одних лет со мной, только с намерением облысеть. Лицо впрочем, уже облысело, брови вылезли. Небольшое брюшко тоже отличало его меня, сухопарого. Он был блондин, да и вообще своловато выглядел.

- Семисотов? - спросил я.

- Как вы узнали? - игриво спросил он.

- Догадался по ряду признаков.

- Так точно, - ответил он с военной корректностью. Беспокойства в его глазах не было. Не узнал? Нанося мне ночью удар, не успел меня рассмотреть, как следует? В руке он держал пирожок домашней выпечки.

Я оттолкнул его и вошел, он, удивленный, следовал сзади, торопливо дожевывая. И лишь проглотив, стал являть красноречие.

- Да вы... Да собственно... Почему? По какому поводу? Марин!

Я встал на пороге зала. Она вышла из смежной комнаты: невысокая, тридцатилетняя, распустив красиво власы. Этот цвет, непристойно-рыжий я где-то видел уже. В остальном бабенка банальная, личико простенькое, но приятненькое, нос, пожалуй, немного продолговат, но хорошенько пошарив, я нашел в ней какой-то шарм.

Без сомнения, это была та самая грабительница, которую я фонариком освещал. Она, в отличие от сожителя, мгновенно узнала меня.

- Если вы пришли сводить счеты... - сказала она, отступая к двери, и в руке ее мгновенно появился продолговатый предмет, напоминающий валик для раскатывания теста, не знаю, как он называется правильно.

- Брось деревяшку, - сухо сказал я.

Она занесла этот предмет над головой, чтобы ударить, но я пресек это намерение более сильной рукой. Развернул ее спиной к себе - щитом от пуль, помня, что где-то в этой квартире есть пистолет. Вооружил их против себя своим же оружием. Чем-то от ее волос пахло.

Теперь дошло и до Семисотова.

- Отпустите ее, пожалуйста, - мягко сказал он. - Вы же не будете ей, как женщине, угрожать?

- То есть, как не буду? Буду, - сказал я, выдерживая враждебный тон. - Ты обо мне ничего не знаешь, кроме того, что я очень на вас зол.

- Все равно вы нас не убьете, - храбро заявила налетчица.

Это меня нахмурило.

- Почему же? Если ваша жизнь угрожает моей. И где пистолет? Верните, пока он всех нас не перестрелял.

Пожарный дернулся, сделав шаг в нашу сторону.

- Спокойно, - спокойно сказал я. - Я вам добра желаю, - доброжелательно добавил я. - И буду до тех пор желать, пока не станете ерепениться.

- Я его вам верну, если вы желаете. Но при всем уважении к вашим желаньям, - он меня пародировал, что ли, - и при всем желании вам помочь, я не стану этого делать, пока вы ее не отпустите. Я вам охотно обратно его подарю.

- Давай, даруй, - сказал я, ослабляя хватку.

В ноздрях назревал чих, я чихнул.

- Отпустите немедленно, - сказала она. - Вы чего доброго заразный.

Пожарный вышел. Вернулся. Внес пистолет. Я думал, он мне им угрожать начнет, но он без колебаний протянул его мне.

- Ваша вещь?

Я выхватил у него свое оружие.

- Этот пистолет принадлежит государству, - сказал я, подумав, вложить его в карман или оставить так. Оставил. С ним в руке я чувствовал себя намного уверенней. Эти двое были еще способны на всякого рода каверзы.

- Ну? Ну? Мариночка... У тебя где болит? - бормотал он, ощупывая сожительницу.

- Все нормально, - сказала она и взглянула на меня. Еще со злостью, но уже без опаски.

- Прошу прощенья, - сказал я. - Ударили по голове, и теперь депрессия. Я бы охотно выпил чего-нибудь. Чем вы меня именно?

- Только успокойтесь, - сказал пожарный. - Пистолет в ваших руках, а раз оно так, то и мы тоже в ваших. И приз ваш, и признательность публики. И выпить нам сейчас подадут. Марин? Я бы и сам охотно. Марин? Как насчет пары рюмашек? Самочувствию не повредит? Где у нас водка, Марин?

- В холодильнике, - подсказал я.

Марина с минуту раздумывала, решая, чего ей хочется больше: выпроводить меня немедленно, или знакомство свести. Прагматизм поборол отвращенье ко мне. Может, удастся что-нибудь из меня выведать, подпоив. Выпытать из подвыпившего. Я как-то неловко - подчеркиваю: невольно - повел стволом, и она исчезла. А вернулась бутылкой. Не ждали внезапных гостей. А посему, кроме обывательских пирожков, другой закуски предложено не было.

- Присаживайтесь, - сказал я Семисотову и сел первым. - Присаживайте жену.

Мы чинно уселись за стол, причем я - спиной к стене, что б не выскочил кто-нибудь третий и не набросился сзади. Справа было окно, подоконник занимала бледная больная герань. В углу стоял телевизор.

- Выпьем. Посидим по-семейному, - хлопотал хозяин, пока Марина демонстративно пялилась в телеэкран, где показывали фильм из ненашей красивой жизни. - Мы ведь с Мариной через Антона как-никак теперь ваши родственники. Мы почти рады видеть вас здесь.

Избили вдвоем с сожительницей, и теперь рады. Уж очень легко заводят родство.

- Да, - сказал я. - Без меня ваша семья не полная.

В телевизор смотреть мне не хотелось, и я упер свой ищущий взгляд в картину, висевшую на противоположной стене. На картине был изображен сам Семисотов на фоне пожара, вперивший взгляд в перспективу, каковой с его точки зрения был я и обои за моей спиной, да и сам Семисотов, впрочем - в натуре, живьем. Было еще одно малеванье: корабельный штурвал в полполотна, за штурвалом опять Семисотов, однако никаких признаков самого корабля на картине не было, только черный фон, словно судно несло пустоту. На кормчем было армейское хаки и погоны майора.

- Раньше фрегаты капитаны водили, а теперь ниже майора на эту должность нельзя, - сказал пожарный.

Я кивнул. Мне не было дела до того, кем он себя вообразил.

- Где эта Лаура, блядь? - вскричал Педро, врываясь в кадр и кого-то ища меж кактусами. - Я ее на куски изорву!

- Это Педро, - сказала Марина, заметив, что мой взор скользнул таки по экрану. - Владелец 'Педро Петролеум', очень богат. Лаура - его племянница, дочь его же двоюродной сестры Вероники, и одновременно его дочь, о чем никто, включая Веронику, не знает. Он не подозревает, что и сам является сыном Вероники, так как его родной отец, пока зять дяди Хуана, был в тюрьме, заменял Веронике мужа. И таким образом, его, Педро, дочь от его двоюродной сестры Вероники, является его родной сестрой Лаурой. Он еще не в курсе, что Лаура родила ему сына, который, кроме того, что сын, будет ему внуком, племянником и кем-то еще, чего я сама пока до конца не понимаю. Что слышно о нашем покойнике? - прервала она объяснение этого запутанного родства.

- Только хорошее, - сказал я, убрав с лица уже ненужное выраженье угрюмости. - Умереть - не умер, но умеренней стал.

- Да я ничего плохого, - сказала она. - О мертвых либо хорошо, либо ну их начисто. Он вообще-то не злой. Но жить с постоянно пьяным... Нет, кулаки ко мне не прикладывал. Раз только обозвал меня жрицей. Согласитесь, глупо быть замужем за таким дураком. Да и в постели вел себя неспортивно. Толкнешь его, а он холодный. Не супруг, а сутруп.

- А я? - прищурился Семисотов игриво.

- Сатрап. Не везет, бля, с мужьями. Один водку хлещет, другой хлещется. Наверное, у меня карма такая.

- Как мышиный глаз? - спросил Семисотов и мне подмигнул, показушно-проказливый, приятный до приторности.

Я поднял свою рюмку. Выпил, не дожидаясь, пока хозяева меня поддержат. Рюмашки были микроскопические. Несколько капель попало на язык, который начал вспухать от обиды.

- Антон вам ничего не рассказывал о потустороннем? - спросил пожарный, не выпив свою. Так и есть, спаивают, решил я. - А то давеча черта видел, правда, во сне. Черт, а на нем начертано: черта нет. Так есть?

Я не успел ответить на этот вопрос, так как раздался телефонный звонок. Семисотов схватил трубку.

- Какой? Давно? Мост горит, - пояснил он нам. - Без меня справитесь?

- Меня Мариной зовут, - сказала хозяйка, пока пожарный вел разговор.

- Гена, - бросил я.

- Будем знакомы? - Она вновь подняла рюмку. Я решил, что одной бутылкой меня не споят, и вновь опрокинул в себя свою.

- Семисотов. Александр. Майор, - вернулся за стол пожарный. - Возглавляю ВПЧ. Вот и познакомились. А я думаю, чья это трель звонка? Открываю - вы.

- Подполковник, - сказал тогда я. - Отдел по борьбе с преступностью.

- Вы уж простите. Я сразу же пожалел, как ударил вас. Если б вы знали, как это меня гнетет. Растерялся от неожиданности. Испугался - не за себя, за нее. Хорошо, что вы, проявив мудрость и мужество, уже не так сердиты на нас.

- Давайте от всей этой возни перейдем к делу, - сказал я. - Что вы делали там, в чужой квартире? Ворвались воровским манером. Напали на сотрудника милиции. В чем изюм? За казной пожаловали?

Удивились. Переглянулись. Потом уставились на меня недогадливо, уповая на то, что не умею читать по глазам. Я в свою очередь в упор глядел на обоих: в глазах правды нет, но позами выделяют внимание.

- За какой казной? Нет, мы конечно наслышаны. Но вот Марина с ним год прожила, ничего про казну от него не слышала. За шкатулочкой мы заходили, - сказал Семисотов. - Мы и днем у него были, так выгнал. А там безделушки ее, в шкатулочке, она их припрятала, чтоб не пропил, да не забрала вовремя, думала, что не окончательно ушла от него. А нам сейчас деньги очень нужны. Надоел такой уровень жизни.

- Разве можно жить нормально в этой норе? - сказала Марина. - С таким ограниченным метражом.

- Так шкатулочку прихватили?

- Прихватили, - вздохнул он. - Мы люди скромные. Небогатые пока.

- Всё на месте?

- Всё, всё.

- А чего вздыхаешь?

- Так. А казна - что. Поветрие. Поверье. Можно и в России красиво жить, если конечно дупло дублонов найти или некий заколдованный клад. Так вранье?

- Даже если и правда, то это чужое, - наставительно сказал я. - То есть совесть надо иметь. А то против совести, как против шерсти. Себе дороже.

- Да. Ведь сейчас как? Сначала хапнем, а о душе после думать будем, - подержал эту мысль майор.

- Шурик, ты чем шуршишь?

- Газетка...

Я поморщился.

- Что с вами?

- Голова...

- Рыба с головы гниет, - сказал Семисотов.

- Шурик... - укорила Марина.

- Извините.

- Ты меня сзади ударил

- У меня не было времени вас разворачивать. Вы тоже хороши, набросились на сожительницу.

Устал я с ними пить малыми порциями. А посему встал и направился к выходу. Тем более, что миссию свою счел выполненной. Пистолет у меня. Налетчики посрамлены. Выпита за их счет бутылка и съедено полпирожка.

- Вот это я понимаю, - бормотал у меня за спиной Семисотов, провожая до двери. - Пришел белый человек и всех победил. Вы очень гуманно с нами побеседовали. Так нас простили?

- Пощадили - и то хорошо, - буркнул я.

- Да, да... Отлично. Вы б мне не заняли ненадолго долларов пятьдесят?

Одни, подвыпив, становятся злее. Другие - добрей. Я - добрей, но денег ему не занял. Спустился вниз. Навстречу новым событиям.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

- Как с ума все снялись, - сказал Антону Сысоев, знакомый коммерсант и друг детства, разменявший золото на рубли и предоставивший автомобиль. - Расхватали весь туристический реквизит, включая накомарники и палатки. - Он выглядел довольным, раскидав за хорошую цену весь залежалый товар. - Даже болотные сапоги сопревшие сперли. Лодку? А ты в какую сторону? Если на Печатное, то у меня там плоскодонка в камышах на цепи сидит. Цепь на замке, но ключа нет. Просто колышек выдерни.

Двухместную надувную лодку, в заплатах и со следами опрелостей, Антон все-таки приобрел у невзрачного мужичка, торговавшего старьем, который просек конъюнктуру и меньше чем за сумасшедшие деньги не соглашался ее уступить. Но Антон расплатился щедро.

- Купите еще весла к ней, - предложил продавец, увидев такие деньги. Антон купил.

Часам к четырем пополудни снаряжение было доставлено. Тем же грузовичком, что подвозил продукты днем раньше. Закупленное перенесли в дом. Далеко не все из списка удалось разыскать.

- Ты зачем машину отпустил? - напустился на Антона матрос, отошедший от самоповешенья и принявшийся вновь грубить. - А эту нежить на себе понесем? - Он ткнул пальцем в контуженного, который, ковыляя по двору, волочил весла. Артиллерист сильно выворачивал левую ногу. - Я на такие нагрузки не рассчитан. И эта переносная персона тоже пусть не рассчитывает на меня. Ты только взгляни на это тело, изношенное до дыр. Корпус подкашивается. Кренится набекрень. Ногу свело с ума.

Антон отметил, что все были при оружии, не очень его тая. На Павличенко висел длинноствольный LP0,8 - артиллерийская модификация парабеллума с кобурой и прикладом, который очень мешал ему. Но расставаться с ним или сменить его на более компактное вооружение штабс-капитан, очевидно, не желал. У матроса на плечевом ремне болтался маузер. У Смирнова - австрийский манлихер 1905 года. У полковника был наган. Изольда и доктор, если и имели оружие, то не держали его на виду.

- Вы весьма несерьезный матрос, - сказал доктор, видевший, возможно, в искалеченности артиллериста личный промах. - В конце концов, мы живы, а это не каждый может о себе сказать.

- А...а...ас.. - приступил к произношению искалеченный.

- Осел, - перевел поручик, адресованное матросу, найдя этим звукам буквенный эквивалент.

- Язык не повинуется. Произносит только пустые звуки, не слагаемые в слова. Безо всякого доктора диагностирую третью степень испорченности, - продолжал матрос. - Но что удивительно, можно, оказывается, и с этим жить. Предлагаю оставить этого штабса в подвале. Он только будет отравлять нам радость существования. Пожертвовать одним членом, чтобы сохранить многочлен. Ты уверен, что правильно его перевел?

- Быть может, соберетесь с духом и убьете его? - сказал Смирнов.

- Да ты юноша с юмором. Как же его убьешь? Дохлый и так. Только искалечишь еще пуще. И что вы глаза таращите? Снова дуэль?

- Да вы не нервничайте, - сказал полковник.

- Да у меня и нервов-то нет. Нечем нервничать. А с этим что-нибудь делайте. Я его, неуклюжего, на себя не взвалю. Да и геологиня вряд ли дойдет.

- Как бы тебя самого тащить не пришлось, - сказала Изольда вполголоса. - Уж если кто здесь и лишний, так этот шпион.

- Я б на вашем месте, мадмуазель, держался от этого артиллериста подальше. Может, вы не знаете, но проглоченная лягушка может быть причиной беременности. А ну скакнет из его кармана да вам в рот?

Штабс-капитан не выдержал. Несчастному его терпению пришел конец. Доведенный до предела насмешками, он схватил рукоять своего LP и стал тянуть из кобуры, высоко задирая локоть. Очевидно, потребное для этого усилие превосходило его возможности. Глаз его вспучился и запульсировал, лицо стало вновь съезжать на сторону, а корпус - заваливаться. Он страшен был и смешон, покуда тянул свой 'ланг', и непременно упал бы, не завершив действия, но его подхватил доктор и стоявшая рядом Изольда.

- Кстати, бандиты в городе тоже интересуются казной, - сказал Антон, чтобы пресечь вновь надвигающуюся ссору. Вернувшись из города, он был насыщен слухами.

- Чем они, кроме казны и грабежей, еще занимаются? - спросил полковник.

- Отымают у населения грязные деньги и отмывают их. Через сеть курятников.

- А этот, по матери, что делает в данный момент? - спросила Изольда. - Нашел он свой парабеллум?

- У него ПМ. Ищет.

- Наше подсознание знает все, - говорил доктор около получаса спустя. - Строение любой живой клетки и любого кристалла, и что творится в глубине земных недр и на поверхности солнца, чем закончится сегодняшний день и точную дату конца света. Нужно только прислушаться к духам, обитающим внутри нас.

- Ах, мы слепы, поэтому смертны, - сказала Изольда.

- Мозг есть мост между природой и вечностью. Но наши чувства заслоняют от нас космос, - доносил доктор Иван Иванович до Антона свои мнения, наполняя шприц. Жидкость распространяла едкий запах, и Антон трусил. - Страх и другие страдания пригибают к земле. Раньше мы видели и знали больше. Опрометчивый Прометей принес нам огонь, и мы разучились видеть во тьме. Учитесь видеть мир иначе, вопреки убогой действительности. Сверхчувственным восприятием визионера. Его мозг способен воспринять все, что существует вокруг него, но для этого придется чем-то пожертвовать, душевным здоровьем, например, или тем, что необходимо для самосохранения. Поэтому - чтобы не отрицать существование фантомов и прочих интересных явлений - я допускаю, что мозг обладает защитой против влияния подобного рода созданий. Мы просто уберем защиту. Правда есть опасение быть ими прихваченным. Но мы будем за вами отсюда следить и контролировать.

- Постойте, - отстранился Антон, которому участь оказаться 'прихваченным' собственным бредом показалась хуже кладбищенской. - А если все-таки это случиться? И что мне делать, если такая ситуация возникнет? И как это вообще понимать - 'быть прихваченным'?

- Как бы вам объяснить... Представьте, что вы - пес. Надо все время иметь в виду, что пес - это не только две пары лап, морда, клыки, но и хвост. Путешествуя по иным мирам, надо помнить про хвост, не упускать его из виду, чтобы иметь возможность вернуться. Как бы кончик его в собственной пасти держать - уроборосом своего рода. Но берегитесь, если хвост вашего видения окажется в пасти другого пса.

- А может вообще ничего не получится, - с некоторой надеждой сказал Антон. Почему-то вспомнилось, что в космос тоже сначала запустили собакой.

- Получится, - убил его надежду доктор. - Вы уже ступили одной ногой в вечность. Надо только активировать генетическую память. Мы совместим для этого научный окольный путь - укол, и прямой, оккультный - бубен. Вы просто уснете, и вам привидится. Существует околонаучное мнение, что сновидение, или в нашем случае - психоделлический транс, в который мы вас погрузим - королевская дорога к кладовым космоса. Вы на некоторое время приобретете новое зрение вместо оптического. Вообще-то это противозаконно. - Он наполнил другой шприц. - Вздует, если узнает, Бог.

- У нас нет стопроцентной уверенности, - сказала Изольда, подойдя к этому вопросу по-женски, - что Антуан действительно потомок этого Никиты. Бывают непредвиденные вмешательства, любовник или насильник, например. Может, жена его к партизанам ушла. Или эта бесшабашная бабушка снюхалась с каким-нибудь унтер-офицером, пока муж шнырял по лесу, грабя обоз. Вы ему по мужской или по женской доводитесь линии?

- По женской, - сказал Антон.

- Память оживает в правнуках. Ты вспомнишь то, что и он забыл... - Голос доктора становился все глуше, потом и совсем перестал достигать ушей. Зелье подействовало быстро. - Изольда, возьмите тимпан, - последнее, что воспринял мозг Антона перед погружением.

Возникла какая-то плоскость, имевшая небольшой наклон. Пустая зона без горизонта, словно не имело края это место, и было везде. Пространство, словно в прострации, было уныло, как если бы было способно к эмоциям, могло бы впитывать и излучать настроения, ощущать, чувствовать, но ныне было чем-то угнетено. Словно все кладбища, мертвые зоны земли, снесли в это место.

И действительно: поле было не вполне пусто, а устлано костями, меж грудами их сновали собаки, каждая в пасти держа по кости, стаскивая их сюда со всего света. Какой-то разболтанный танцор отплясывал неподалеку. Но было ясно, что этот, пляшущий на костях - побочное явление, эпифеномен, необязательный элемент сна, и не стоит обращать на него внимания.

- Аполлоническая фаза, - сказал доктор, - может длиться часа полтора. Действия зелья на столько не хватит. Изольда, ускорьте темп.

Перед ним возникло некое дощатое сооружение, стоявшее на голой плоскости, простиравшейся от горизонта до горизонта, напоминавшей ленивый лунный ландшафт. Граненой чашей Грааля висело небо над ним. Справа плясал все тот же побочный эффект.

Сооружение имело две двери, обозначенных буквами. 'М' было похоже на обломок кремлевской стены и казалось мертво. Шестилапая буква 'Ж' шевелила ножками. Почувствовав легкий позыв, он подошел. Хотя мог бы и не заходить именно ради этого: каменистая плоскость была совершенно безлюдна и уже загажена. Дверь потянул - не заперто. Заглянул - не занято. Вошел, и едва прикрыл за собой дверь, как тут же сообразил, что М и Ж обозначали совсем не то, что привыкли обозначать на такого рода сооружениях. Не мужское/женское, а мертвое/живое. Он тут же забыл, в какие двери вошел: но внутри оказалось отхожее место на два очка, не разделенных перегородкой, так что какая разница. Не всегда и разберешь, кто жив, кто мертв.

Он заглянул в одну из дыр, собираясь пристроиться по малой нужде, за чем собственно и забрёл. В дыре было пусто, и он не сразу сообразил, что сам стоит на пустоте, ибо место, что попирал, тоже оказалось дырой. Паника охватила его, ибо он знал, что пустота, как пустоте свойственно, втягивает в себя сущее. Он закричал и провалился вниз, проглоченный этой бездной.

- Попёрло,- сказал доктор, берясь за его пульс.

Дыхание испытуемого участилось. Пульс ударял со скоростью 160. Веки вздрагивали, рот кривился, извергая вопль. Ноги дергалась, словно он обеими сразу в капкан попал. Чем захвачен сновидец? Каким сотрясаем сном?

- Что у него там, конец света? - с тревогой спросила Изольда.

- Да он описался! - восхитился матрос. - Ну, все. Значит, Антихрист совсем уже близко и уже в атмосферу вошел.

Тьма объяла сновидца, сопровождаемая падением в пустоту - самое время вспомнить о невесомости. Тьма представляла собой не просто отсутствие света, но была плотной, густой, вязкой, словно имела консистенцию выше плотности воздуха, не достигая состава воды. О, демон, где мы? Нижняя преисподняя, где бесы особо гнусны? Верхние сферы, лишенные солнц, куда и ангел не залетал? Где-то гноились, судя по запаху, болота. Чувствовалось присутствие ветра, холодом пронзавшего до костей. Копошились начала жизни. В этакой стуже - жизнь? Водочкой бы погреться. Но нет ее, да и нельзя. Помня про хвост, ибо боялся прихваченности, он стиснул зубы плотней.

Доктор молча протянул руку, и Изольда вложила в нее второй шприц.

Холод ушел. Забрезжило. Начал пробиваться несмелый блеск - как лунный свет из ближнего космоса. Что-то припекало его изнутри, грело и жгло все пуще, и жар достиг немыслимой силы, словно внутри его бушевал огонь, рыжий пес, пожирая и порождая материю. А падение перешло во взлет. Под низом оказался снова верх (понял, что есть только верх, и нет никакого низа), куда и устремилось его бестелесное - набирая объем, меняя очертания - куб, цилиндр, пирамида - и наконец, обратившись в шар - символ совершенства и завершенности, который видел и впитывал все, словно шар был некое око: Вселенную в свете всех своих солнц, свет, ударивший, но не убивший, и огонь, белый от невоздержанности. Шар, притягивая фотоны, сам оказался светом, и все силы природы - тяжести, косности, глупости, да и сама смерть - стали не властны над сновидцем.

Изольда покуривала, отложив бубен. Матрос лениво переругивался с поручиком. Полковник лежал на кровати и, казалось, дремал. Доктор зачем-то вынул кольт и положил его на колени.

Звуки тимпана смолкли. Центр вселенной остался далеко позади (хотя нет ничего позади, все впереди). Под ним была Земля, пригревшаяся на мохнатой груди человечества. И тот же плясатель, возможно, автор видений, хотя и необязательный персонаж этих грез, махал ему с облака.

Он пронесся над земной поверхностью, как над картой этого мира, ширяя вширь, выспрь. Лес, что лесенкой спускался с горы, показался ему знакомым, и он завис, паря, словно орел или Ариэль, над этим рельефом.

Лес мог менять свои краски: фиолетовый, желтый, зеленый, но не произвольно, а повинуясь мне. Он понял, что эта игра красок вызвана мириадами драгоценных камней, которыми были увешаны ветви, усыпана почва, их громоздились кучи, холмы. И поскольку сам был свет, то мог играть ими так, как мне заблагорассудится, придавая тот или иной блеск их граням. Но, несмотря на это сиянье, полным покоем дышала почва, в которую хотелось лечь, зарыться в грунт, в груды камней, самому самородком стать. Он невольно раскрыл рот, полный всех положительных чувств, которые в сумме дают блаженство.

Танцующий Танатос спустился с облака и уже из лесу мне махал.

- Клянусь в присутствии умерших, - сказал матрос, - никогда не видел столько блаженства на одном лице. Словно космического оргазма вкусил.

- Ах, уймитесь вы со своей драгоценной эрекцией, - сказала Изольда, пытаясь отнять у него перо, которым он втайне от доктора щекотал босую подошву сновидца.

Игривость еще не сошла с лица моряка, как он, слетев с табурета, очутился вдруг на полу, получив оплеуху от доктора, от которого не ожидал.

Прозрачные тела, пронзаемые друг другом... Свет, тень... Клочок тьмы, вырванный из нирваны, он рванулся туда, но, встретив на своем пути удивление - удивились ему в мире ином - отвернул.

Раздался выстрел, штукатурка посыпалась с потолка, матрос метнулся под стол, решив, что доктор решил продолжить разборки с ним более эффективным способом, с грохотом и пальбой, хотя не мог взять себе в толк, за что его вдруг опять невзлюбили.

- Что? - встрепенулась Изольда. - Мы его потеряли?

- Прихвачен. Изольда, тимпан!

Что-то рвануло, ринулись в разные стороны клочки материи, включая ту, из которой он состоял. Ничего не стало вокруг, кроме белого фона, этим фоном был он.

Надо припомнить... Воссоздать... Ощущение: если вспомню - вернусь, а нет - совсем потеряю себя, и последним напряжением - воли? мысли? - всем этим белым, что только и оставалось в нем, он оживил воображение, дал мысли ход, словно космос в движенье привел.

Целая вечность минула, покуда на белом-белом не стали проступать - словно голос внеземного разума на космическом фоне, словно неопознанные импульсы из бессознательного - цветные пятна, образуя фигуры каких-то существ, названья которым пока не было, вернее, было, но пока не всплыло. Ощущение космоса было как-то связано с этими формами, которые все более выделялись, выступали из глади, как барельеф, образуя свору из семи... свору из семи... звуки бубна, проблеск пра-памяти, вот он шаманит, с собачьей мордой на голове... да - псов, и едва название это припомнилось, как семеро слились в одного, который, добродушно махнув хвостом, сунул его себе в пасть.

- Если еще раз сунетесь близко, я вас, клянусь Господом, пристрелю, - сказал доктор. Матрос выбрался из-под стола и сел в стороне. - Думаю, теперь обойдется. Изольда, не теряйте темп.

В ритмы бубна вплелись переливы свирели. Он пустился туда, откуда доносился напев.

Посреди чиста поля стоял железнодорожный состав. Мужичок в телогрейке сидел на насыпи и наигрывал, но не рассеянно-самозабвенно, как, бывает, насвистывают себе под нос, например, 'Утро в Финляндии', а так, словно это наигрыванье было ему в обязанность вменено и осточертело, как если бы сзади стоял с винтовкой конвой и всякое саботирование считалось попыткой к бегству и пресекалось прицельной стрельбой. Но вместо конвоя был прежний плясатель, это он, приплясывая, в бубен бил. Человек в телогрейке имел красную шапку на голове, а на вид ему было лет пятьдесят.

На голос дудки со всех концов света стекались люди и рассаживались по вагонам, радовались чему-то, словно небо седьмое себе обрели. Вдоль состава во множестве бегали собаки, видно, с ними не пускали в вагон, и отъезжающие вынуждены были их бросать посреди степи.

'Этот поезд с рельсов сойдет', - вдруг понял Антон, но так же ему стало ясно, что все его попытки сообщить о своей догадке людям, или убедить их по крайне мере не радоваться, будут напрасны, его примут за городского сумасшедшего, люди лишат его своего общества и социальных гарантий, вытолкнут из своей толпы и заставят скитаться, и слепой будет бродить за ним сзади, держась за его фалду.

- И ты, внучек, туда же? - сказал Никита, ибо мужик в телогрейке и красной шапке был его прадед Никита Никуда, хотя и выглядел для такой степени родства слишком молодо. Он свистнул в последний раз, словно давая сигнал к отправлению, и сунул дудку в карман. Плясатель вскочил на подножку поезда.

- Куда все, туда и я, - сказал Антон. - А вообще-то, дед, я тебя ищу.

- Нашел. И что?

Странное дело. Он вдруг забыл, зачем искал.

- Есть контакт, - сказал доктор.

- Они все погибнут? Ты можешь предотвратить?

- Предотвратить? Этот фокус не под силу Всевышнему. Да и не гожусь я для фокусов. Я шаман, а не шоумен. Да и шаман - только на этот случай.

- Но это же ты их зазвал?

- Не я, так другое стремление или страсть. Эти, живомертвые, в отличие от нас, мертвоживых, мертвы, будучи живы. В то время как мы с тобой, внучек, живы, хоть и мертвы. Думаю, ты не понял. Но не казнись. Сей некрокосм не всякому уразуметь под силу.

- А собаки? С ними что будет? И откуда их столько здесь?

- Провожают в последний путь. Они единственные посредники между миром мертвых и миром живых. А что с ними будет, то я не знаю. Ими правит Верховный Псарь, ему и ведомо. Так что тебе?

- Карту.

Вагоны за дедовой спиной тронулись, что означало: мы остались в чистом поле одни.

- Твой пиджачок против моей портянки.- Он вынул из телогрейки и бросил Антону пару листов. - Еще?

- Себе, - машинально сказал Антон, но тут же обиженно кинул обе десятки, пик и червей, под ноги. - Я не картишки имею в виду.

- Девятнадцать, - сказал дед, открыв свои. - Твоя.

Он бросил Антону портянку, от которой попахивало, была она грязная, но, тем не менее, можно было различить некие письмена. А вернее - карту местности: широкая, словно река, тропа, один конец которой обрывался, не имея начала, а другой разветвлялся на семь троп. И ничего, кроме обозначений рельефа, больше на карте странствий не было. Ни крестика, под которым мог быть зарыть клад, ни сопроводительной надписи.

- И это все?

- Первая карта у этих, - сказал Никита, вставая. Кто - эти, Антон тут же сообразил. - Да подкову, ту, что на двери - я еще прибивал - с собой захвати, коли цела до сих пор. Карта картой, а с подковой вернее будет. Что, много людей в городишке нашем об этой кассе пекутся?

- О казне мне твой внук рассказал, который мне двоюродным дядей доводится.

- Подполковник? Он не совсем тот, за кого себя выдает. Ибо сам себе не вполне ведом.

- Что, опасен?

Дед поежился под телогрейкой, что означало пожатие плеч.

- Все мы друг другу опасны, а пуще - себе.

Он взобрался на насыпь.

- Погоди, - Антон заторопился, пытаясь вспомнить то самое важное, ради чего он здесь. Эта неподвижная мысль никак не хотела выбираться наружу. Вспомнил. - Зачем же ты, дед, этих... тех людей положил?

- Дык...

- И почему за это потомки твои расплачиваются?

- Семь бед, один ответ.

- Так все же золото где?

- Ужо укажу. Ты уж будь добр, доведи их до места.

- Так этот трюк с трупами...

Но Никита не услышал его - прыгнул во встречный поток времени и исчез.

Антон постоял еще в раздумье, глядя на карту, которую не имело смысла тащить с собой: рисунок на ней был столь прост, что с первого взгляда поддавался запоминанию.

Поле было по-прежнему чисто. Собаки, разбившись на своры, с беззаботным лаем скрылись вдали. Да туда и обратно проехал всадник бел, опустив повинную голову.

Бубны смолкли. Еще звенели у левого уха бубенцы и бубенчики. Он в последний раз вдохнул воздух иного мира и открыл глаза. Время вернулось в русло.

- Антуан! Антре!

- Вы слышали бубен? - первым делом спросила Изольда.

- И дудку слышал.

- На дудке у нас никто не играл.

- Видел танцора.

- Это у вас печень пошаливает. Карты были? - спросил доктор, медик и медиум в одном лице.

- Был какой-то клочок. Тропа. Разветвляющаяся.

- А казна? - быстро спросил матрос. - Место отмечено?

- Ничего там не отмечено

- И это все? Стоило возлагать надежды и расходовать дурь? Да ты даже описался, выделяя виденья.

- Это я мимо очка сходил.

- Что еще видел?

- Поезд. Собак. Никиту - в телогрейке, словно з/к.

- Значит, не вышел срок, - сказал доктор.

- Мне показалось, что раскаивается он. Хочет искупить злодеяние. А что означает красная шапка? - спросил Антон.

- Смерть.

Минута прошла в молчании.

- Это Бог карает нас этой каргой, - мрачно произнес поручик.

- Да я и сам сколько вас таких покарал, - сказал матрос, недовольный результатами магического путешествия.

- Мы так привыкли сеять смерть, вместо того, чтобы сообща бороться против. - Доктор сунул свой кольт в саквояж с медицинскими принадлежностями и застегнул его. - Мертвые всегда жертвы живых. Одни живы благодаря тому, что другие мертвы.

- Бога нет, значит, все позволено, - сказал матрос, не обратив внимания на выпад поручика. - А если ж Он есть, то все воскреснем, а значит, жертвы и неважны. И даже с этической точки зрения убийство оправдано: невинной жертве уготован рай, я же беру грех убийства на себя.

- Ваши злодеяния рано или поздно будут по достоинству оценены, - сказал доктор. - Этот грех так и останется горбом на вашей спине. Мироощущение, товарищ матрос, от натуры зависит. У нас всегда найдется, чем кормить своих червячков: злобы, гордыни, зависти. Злобность, подобная вашей - сама по себе наказание.

- SOS с вами. Про грех это я так сказал. Какой может быть грех, если я в Бога не верю. А раз не верю, нет у Бога претензий ко мне.

- Человек умирает - жалко человека, - сказала Изольда. - Но можно утешиться тем, что вместе с человеком умирает и его черт. Ваши, матрос, близкие, были, вероятно, много утешены, когда узнали, что вы мертвы. А про Бога врёте. Неверующих нет, - сказала Изольда.

- Может, и так. Но смерть подрывает Его авторитет. И потому не верю. Мне нужен авторитетный Бог. Смерть компрометирует жизнь, а потому и жизни, что достается нам так дешево и отнимается так легко, не очень жаль.

- Вы только что под стол прятались, - напомнил поручик.

- Так то ж инстинкт. И потом, я же все-таки вылез из-под стола.

- Жизнь зачастую безжалостна и милосердна смерть, - сказала Изольда. - И потом, не было б смерти, как бы мы тогда знали, что живы?

- Не за нами ли катафалк? - прервал дебаты полковник.

Окно, к которому он подошел, загораживали колеса какого-то авто. Антон вышел.

За то время, что он отсутствовал, постояльцы переоделись в приличное, сбросив с себя ветхое вретище, выбрав из вороха закупленного, что кому пришлось по душе. Полковник - в новый спортивный костюм, сочтя его в предстоящем путешествии наиболее удобным. Доктор облачился в пиджачную пару. Только Изольда осталась в джинсах и майке, не найдя в ворохе современных одежд ничего для себя подходящего и брезгливо отвернувшись от них.

Смирнов в ярко-желтой рубахе так долго гляделся в зеркало, что чуть голову себе не вскружил. Артиллерист от своего отражения с отвращеньем отпрянул, словно зеркало и чудовище, взаимно недовольные друг другом

- Вот, новые брюки себе обрел, хватит ветошничать, - похвалился матрос, но взглянуть на себя со стороны ему не довелось, артиллерист грохнул зеркало об пол. - Материя в его руках становится косной, - посетовал матрос, не успевший полюбоваться собой. - Это подло нас в подвале держать. Чем нам нелегально в подполье сидеть, лучше в овраге лежать легально. Что, подогнали мобильку? - обратился к Антону он, когда тот вернулся за деньгами, вернее за теми червонцами, что имели хождение в этом кругу. - Свистать всех наверх?

- Свистайте.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Я вышел из подъезда. Знакомые мне собаки разлеглись на газоне, глядя на меня выжидательно. Я даже смутился под их пристальным взглядом, словно неким обязательством был с ними связан, о котором забыл.

Смеркалось, но еще не зажглись фонари. Прохожие сновали мимо. Вот и ко мне подошли двое.

- Здравствуйте, - произнес один вежливо. - Ваша фамилия Петров?

- Петров, - сказал я, - Геннадий, - и, помнится, даже обрадовался собеседнику.

- В таком случае вы не могли бы с нами? Вас уже ждет автомобиль.

Автомобиль действительно стоял у обочины. Не то чтоб шикарный, но иностранных кровей. Фольксваген-пассат, цвета асфальта, стекла тонированы. Задняя дверца радушно распахнута. Бандиты, подумалось мне. Захмелеть мне у Семисотова не удалось, но пока что перспектива меня не пугала. Я не был пьян и не был беспечен, в конце концов, я - милиция, и со мной мой проверенный в схватках пистолет. Любознательность двигала мной, ибо я не сомневался, что дело вновь коснется казны, то есть дела, которому я сочувствовал.

Я сел. Один влез следом за мной, другой - с противоположной стороны, прижав меня к первому, и тут я понял, что, кажется, влип. Попал таки в ситуацию. Въехал не в ту колею.

- Куда мы едем? - спросил я, как только мы тронулись.

- Не беспокойтесь, очень недалеко, - вежливо сказал тот, что сидел справа. - Снимите пиджак.

- Зачем?

- Жарко очень.

- Нет, ничего.

- Снимай, идиот, - грубо сказал второй представитель преступности и ткнул меня локтем в бок. Был он краснолиц. - Ну? Обыскать тебя надо, а лапать не хочется.

Он сунул руку мне под пиджак и вынул из него пистолет.

- Не надо толкаться так, - сказал я, подчиняясь насилию.

Меж ними двумя мне было тесно, но пиджак снять удалось.

Я испугался, но лишь на мгновение. В животе стало пусто, кишечник завис в невесомости, нутро с утробой сладко объял холодок. Это бывает со мной в критических ситуациях, но я, как правило, справляюсь с собой, а этот первичный страх даже помогает в дальнейшем максимально сконцентрироваться. И, едва сладив со слабиной, я становлюсь нахален.

Они вынули из пиджака все, что могли найти и сунули в пластиковый пакет: удостоверение, телефон, новенький, почти не ношеный, нож, сняли часы. Деньги - их было немного - грубый сунул себе в карман.

- Почувствуй, гад, каково быть бедным.

Я дернулся.

- Сиди, - сказал грубый громила и ткнул меня моим же пистолетом в ребро.

- Я из органов, - на всякий случай предупредил я, ибо в удостоверение они и не заглянули.

- Все мы из органов, - пошутил красномясый. - Из половых.

- Милиции, - уточнил я. - Мент. Профессия моя такова. И в тоже время социальная функция

- Милиция сама на мели, - сказал вежливый. - Мы ее инвестируем. Вкладываем в нее деньги. 'Опер-Инвест' - возможно слышали?

Понятно. Эта весьма разветвленная корпорация и на Дону орудовала. Но я отрицательно повел головой.

Они еще поглядели, нет ли и под шляпой чего, но, обнаружив только шишак размеров внушительных, на том успокоились.

Никто мне не препятствовал смотреть в окно, я и смотрел. Мы свернули на Линейную и проехали ее до конца, оказавшись за городом, а минут через десять въехали на территорию, огражденную неновым деревянным забором. Что было написано на воротах, мне прочесть не удалось - фары погасли. Очевидно, какое-то сельхозпредприятие.

Впрочем, горели фонари по периметру, слева за будкой вахтера торчал какой-то амбар, прямо - одноэтажное административное здание, а за ним - приземистые бараки или фермы для содержания животных. Когда меня вводили в контору, мне все-таки удалось прочесть у двери: '...ая птицефабрика'.

Сзади, содрогнув оконные стекла, хлопнула тугая дверь.

В фойе мы надолго не задержались, но я успел оценить: ободранные стены, голые электролампочки; пара скрипящих счетчиков; доска объявлений с пятнами засохшего клея и обрывками бумаги; уголок для поздравлений с пустой рамочкой. Какая-то синяя ломаная линия, вероятно, график былых достижений, занимала половину стены.

Мы вошли в дверь с табличкой 'Директор'. Секретарша в столь поздний час, конечно, отсутствовала, да и директору пора бы отойти ко сну. Руководители птицефабрик с петухами встают.

Человек, встретивший нас в кабинете вполне соответствовал моему представлению о сельхозпроизводителях. Мятый костюм, произвольно подобранный галстук, широкое мясистое лицо. Возраст его трудно было определить: есть такие люди, что надолго задерживаются в одной поре, как правило - между 35-ю и 50-ю. Фигура внушительная: рост, вес. Довольно упитан. Хозяйственник. Цельная натура, словно из романов соцреализма. Глаза красные: то ли от алкоголя, то ли от недосыпания. Глаза - зеркало души и телесных недугов.

Вдоль стены стояла пара шкафов с бумажно-картонным хламом. В углу - пальма в кадке с увлажненной землей. В противоположном - металлический стояк с крючьями, на одном из которых висело короткое ворсистое полупальто. Обстоятельно обставленный кабинет.

Эти глаза, это пальто с длинным ворсом, сойдись они ближе, одному субъекту принадлежа, сообщили б ему сходство с мордатой крысой. Но пока пальто находилось на вешалке, эта особенность облика сельхоздиректора не бросалась в глаза.

- Проходите, пожалуйста. Садитесь. - Я медлил. - Сядь! - Я сел. - Я - Кесарь, князь этих козлов, - сказал он, не подавая руки. - Жимов, Толчков, - представил он своих подподручных, хотя они вряд ли того стоили. - Я думаю, вы уже догадались, кто мы.

Да, я понял, что не в хорошие руки попал, а теперь знал, в чьи.

- Вы не смотрите, что у них простые открытые лица - как из кинохроники советских времен. Это, так сказать, фас этого офиса. Изнанка может быть совершенно иной. Вы догадываетесь, зачем вы здесь? И зачем вы вообще есть, знаете? Какова ваша функция в этой фабуле под названием 'Жизнь'?

- Нет, - сказал я, хотя о первом, конечно же, догадался, как только увидел 'фолькс'. - И вообще, я домой хочу. У меня планы на вечер. И я не хочу, чтобы кто-то другой транжирил мое время, кроме меня.

- Что ж, приветствую вас в этих владениях. Выглядите свежо, - сказал он, не обращая внимания на мой протест. Одновременно он сделал знак грубияну, и тот, подойдя, вывалил на стол содержимое моих карманов. Бросил на свободное кресло пиджак. - Так, личные вещи, - сказал главарь, рассматривая их с любопытством. - Пиджак, кинжал... Часы: время московское. Пистолет: видите? В стол кладу. Заберете, когда будете уходить. Документы-менты-менты... А он и впрямь мент. У нас тоже милиция работает допоздна. Награды... Нагрудный знак ОВД. Орел Внутренних Дел. С набалдашником на башке. Что у него под шляпой?

- Родовая травма, должно быть, - сказал вежливый, сдергивая с меня шляпу.

Грубиян ухмыльнулся:

- Эта прическа только идиотам идет. И шишак на своем месте.

- Ничего, - сказал директор. - Герой нашего времени должен выглядеть именно так. Не сочти за сочувствие, но шишак у тебя...

Я провел ладонью по голове, строго постриженной. Промолчал.

- Так. В каком звании ушел из дому? - продолжал он, листая мой документ. - Подполковник, разрази меня гром. Поздно ты взвалил на себя это звание. Откуда выходец? Аж с Дона, разбери меня смех. И что же делает легконогий легавый, этот гастролер и гастарбайтер в наших краях? В такой дыре, в такой тынде? Да простят меня тындяки, а в особенности тындячки. - Он с полминуты смотрел на меня пристально. Я молчал. - Ждали его с Тамбова, а он с Ростова явился. Хотя подозреваю, что и эта Дыра-на-Дону Тамбова не лучше. Из варяг в греки, из греков в герои, а из героев в бессмертные?

- Вы не из ростовских потрошителей, нет? - спросил вежливый Жимов. - А то у нас курей потрошить некому.

- Может, он вовсе и не из Ростова, а из цельного куска дерьма, - предположил Толчков, выказывая ко мне отвращение, как у кошек при виде собак.

- Веселые у вас висельники, - сказал я.

- Таковы мои добры молодцы. Им у нас испокон исполать. Есть еще кобель, Лорд. Я его Лоркой зову за склонность к поэзии и педерастии. Хотя и лорды бывают, да... Так почему не полковник? Пора, Геннадий... э-э... что? Романистович? Так папа твой - Романист?

Я смутился. Имя имело место. Порадели родители. Наградили отчеством. Я почему-то комплексовал от такого отчества и хотел, было, объяснить, и уже сбивчиво начал - что, мол, дед хотел папу Романом назвать, да в регистрации что-то напутали, вписали в метрику - Романист, и он тогда подумал - пусть. Тем более, что он арестован к этому времени уже был как враг трудового народа, некстати раскраснелся я. Хотя свою дочь, что еще прежде папы моего родилась, он вполне осознанно Новеллой назвал.

- Мама - Романтика. Папа - Социалистический Реализм. Ничего, не тушуйся, шучу. Чем больше в этой книге жизни правдоподобия, тем меньше я ей верю. У меня знакомый был Мордехай Орехович... Орех. Вот как. А мог быть Осел. А тут Романист все-таки. Ну, извини. Если ты оказался не тем, что ты есть, я не виноват. Ты сам себя так подал. А то еще сторож у меня, Сергей Силыч, - припомнил он. - Я еще его дедушку знал, потому и в сторожа к себе взял, по протекции. Так вот, этот дедушка, сам Агромад, и сыновьям дал имена соответствующие: Сила, Разум, Размер. Размер Агромадович - каково?

Я вежливо улыбнулся. Но опять промолчал.

- И что Романист-пер пишет? Наверное, о нас что-нибудь. Все сейчас пишут о нас. Словно другой темы у них нет.

- Он.. - я замялся. - Он покончил собой.

- Пустил себе Слово в лоб? - Я промолчал. - Сам ничего не пишешь? 'Записки из-под шляпы'? Может, ты под шляпой Шиллер или Шекспир?

- Так зачем я здесь? - напомнил я.

- Что-то не так?

- Вы не так.

- Сидел бы у себя в Ростове, порядок блюстя, - высказался Толчков.

- С тобой у нас все ясно, с нами у тебя - похоже, что нет, - сказал Кесарь. - Я тебе изложу ситуацию так, как я ее понимаю. Пойду на откровенность. Первым окажу тебе эту честь. Потом эту честь мне окажешь ты. И не вздумай меня поправить, даже если я буду неправ. А потом - подумаем вместе.

- У меня уже есть голова на плечах, ею и думаю. А две мне вовсе без надобности, - сказал я.

Я еще раньше отметил это его свойство - пропускать некоторые мои возмущенные выпады мимо ушей. Вот и сейчас пренебрег, словно и не к нему был обращен этот протест. Зато кратко изложил мне все то, что я уже четверть века носил в себе: то есть, относительно полевой кассы. Все это, разумеется, между нами, уведомил он, завершив исторический экскурс. Хотя весь город, конечно, знает, добавил он с некоторой горечью.

- В этой стране уже все подсчитано, взвешено, поделено. Предприятия, территории, недра, включая кладбища. Остаются клады. И значит, предложения будут такие. Я как спонсор этого спорта финансирую предприятие. Ты беретшьруководство экспедицией на себя. Добросовестно, а главное - добровольно. Я же со своей стороны согласен на любую любезность по отношению к тебе. Охрану тебе обеспечим. Под нашей крышей - как под ангельским крылышком. От нас атас, от вас арбузы. Добытое поделим по справедливости.

Я его внимательно выслушал. Как за несколько часов до этого выслушал его предшественников по части кладокопания.

- Могли б не выворачивать руки, соблюдая приличия, - сказал я. - А то этот ваш правый подручный...

- Не дразни моих друзей, - перебил меня Кесарь. - Я знаю, чего требуют приличия. И чего от приличий требую я. И чего мне стоило приучить к приличиям это вот окружение, состоящее из убийц и тупиц. И если бы мы не соблюдали приличия, - это прилипчивое слово 'приличия' так и клеилось к языку, - то тебя бы сначала избили, и только потом затевали бы разговор, а не наоборот. Но ты находишься на моей территории, на которую распространяются законы гостеприимства. Хочешь, дадим тебе есть?

- Кстати, что представляет собой территория? - спросил я, не очень надеясь на откровенный ответ. Но он довольно охотно мне все растолковал.

- Территория представляет собой птицефабрику, которая мне принадлежит. Ты мог бы и сам прочитать на вывеске. Я и директор, и диктатор над ней. С некоторых пор нам удалось отделаться о бывшей дирекции и научиться рулить самим. Оказалось довольно рентабельно. Куры, яйца. Обирание перьев с кур. А так же помет для лечений, внутренности для гаданий. Черные петушки для черной магии. Бизнес захватывает и затягивает. И ныне мы не грабители, а рабы экономики, быдло ее. Тем более, что нынче не на кого положиться. Приходится всё контролировать самому. Так что господин - это тот же раб, только с большими полномочиями. Знаете, жизнь приняла бы жуткие формы, если б я не контролировал определенные аспекты ее. В частности - разведение кур. У меня их народ яствует. Дешево, питательно, диетически приемлемо как для желудков, так и для кошельков. Так народ на меня не нарадуется. Прямо оды слагают этой еде. Давеча автомобиль качать бросились. А он мало того, что тонны весит, а в нем еще я, шофер, да эти двое. Не отпустили до тех пор, пока не пообещал открыть в городе сеть порционных столовых. А как не пообещать? Я ведь сам в люди из народа вышел. - Кто вышел, а кого вышибли, сказал бы по этому поводу Бухтатый. - Из низов, из навоза выбился в лидеры. С лавки, так сказать, на полати, с полатей на печь. Мой дед был скорняк и охотник. На медведя в одиночку ходил - в валенках и с рогатиной. Правда, возвращался бос и без. А ты? До подполковника вознесся и этим достижением горд? Нет, ты лишь как улитка вполз на ухаб. Вот говорят: люди произошли от обезьян. От народа они произошли. Я сочувствую пролетариату. Я люблю пролетариат. Правда, не настолько, чтобы пожелать этой участи каждому. Однако мы отклонились. Итак: мясо, яйцо, перья... Но я контролирую из этой конторы не только курятники, но и многое другое. В том числе и добычу кладов. Это и побудило меня специально заняться твоей судьбой. Предложить взаимовыгодное сотрудничество. И если ты не против того, чтобы облегчить свою участь согласием, то предварить услуги гонораром готов.

- Пользуясь подлым случаем, позвольте узнать, во сколько вы оцениваете мое участие в предприятии? - спросил я.

- Десять тысяч. В твердой валюте или в мягких купюрах - как пожелаешь. А хотите - курами расплачусь, - сказал он, то соскальзывая на вы, то фамильярно тыкая.

- Это трудовые? - спросил я. - А комиссионные?

- А он умный парень, - похвалил мою хватку Жимов.

- Умный, но жадный, - возразил Толчков. - Выучился в школе милиции на подлеца.

- Я вам благодарно признателен, но... как-то все не по-взрослому, - продолжал я. - Необоснованно небольшой гонорар.

- Да, привереды не перевелись, - посетовал Кесарь. - Жадность есть свойство любой натуры. Всем это свойство свойственно. Но не всем сходит с рук. Сколько ж ты хочешь?

- Мне, знаете, больше по душе единица во главе хотя бы пяти ноликов, а никак не четырех. Плюс твердый процент от целого. В долларах.

- Мексиканских?

- Никак нет.

- Гомерический гонорар, - сказал директор, откидываясь на спинку кресла. - Здесь такие суммы не слыханы. Бал больших чисел открывается сотней-другой. И заканчивается примерно семью. За пределами тысячи - обморочные числа. К тому же, как показывает таблица предварительного умножения, там вряд ли больше лимона. Пожаловать вам десять процентов я никак не могу.

- Не очень-то вы щедры.

В ответ на это он щедро ощерился.

- Н-да... Времена меняются и меняют ментов. Но я не сетую. Мент тоже элемент мироздания. А времена нам выпадают такие, каких мы заслуживаем. Нынче все благополучием озабочены. Беззастенчиво любят деньги. Львиные доли им подавай. Медвежьи порции. Норовят всё свести к основным инстинктам, главный из которых - корысть. Налицо одни подлецы. Знаешь что, подполковник, иногда хочется встать и вскричать им: остановитесь же, оглянитесь: жизнь так разнообразна, так хороша, а вы все хотите от нее всего лишь денег. Корысть, словно короста, разъедает общество. Разъела уже. Вот Жимова взять - лицо проверенное. А ты руки проверь - наверняка какие-нибудь перья прилипли. А долларов между тем не хватает на всех. Даже в Штатах не всё зелено. Так чего ты хочешь? Контрольный пакет пряников? За что такое ко мне отношение? Чем милиции не мил? Ты думаешь, у меня от денег лопатник лопается? Карманы полны американской налички? Этот, мол, тип, будучи баснословно богат, баснями нас потчует? Это все грязное народное воображение, склонное к преувеличению в несколько раз. Да пресса нагнетает - четвертая, после президента, парламента и проституции, власть. О себе узнаю из газет. О том, в частности, сколько у меня миллионов. Одни говорят 9, другие - 6. Смотря по тому, кто как газету держал.

- Предположим, я действительно нашел это золото и честно сдал государству, - сказал я. - Сколько, как думаете, государство мне процентов отвалит? Двадцать пять?

- Да он у нас честный! - восхитился Толчков.

- Честный? За счет чего? Да если я стану честным хотя бы на час, - сказал директор, - то земля прекратит вращение и ударится о луну. Я ведь тоже поначалу боялся по-крупному: опасался, совесть заест. Не мог переступить закон, как петух белую линию. Был чем-то вроде идиота. Это потом уже научился разговаривать с этим безумным миром на его языке. А насчет государства не беспокойтесь. Ему не удастся меня оттереть с моей территории. Львиной доли ему не видать. Кто сильней, тот и лев. Я - лев, и я - прав. А лев, он ни с кем не делится, пока не наестся сам. Горькая доля, львиная, но уж такова. Ладно, вопрос о гонораре мы позднее обсудим. Да и в числителе пока чисто. Нечего делить. Впрочем, в случае удачи я согласен увеличить ваши комиссионные. Немного. Иначе вы мне невыгодны. Мы и о дальнейшей вашей судьбе позаботимся. Мне требуется офицер для охраны офиса. Только выше майора я тебе дать пока не могу. Я ведь сам в какой-то степени только майор. А в качестве гарантии я вам слово даю, и даже отчасти честное. Мне даже не истина - искренность ваша пока что важна. Истины, я подозреваю, вы и сами не знаете. До истины мы с вами совместно дойдем. Расскажите, что вам известно. Чистосердечная исповедь - что очистительная клизма. Откройтесь, увидите: озабоченность как рукой снимет. Пользуйтесь случаем, чтобы стать лучше. Я б на вашем месте серьезно подумал, что для вас более ценно: ваша жизнь или нечто ничтожное. А то я ведь могу подойти с иным инструментом искренности. Станешь честным через полчаса.

- Но я знаю не больше вашего, - сказал я. Привычка говорить правду придавала голосу и лицу прямоты. - Я даже думаю, что вам известно больше, чем мне.

- Вы не в милиции. Поэтому не имеете права хранить молчание, - холодно сказал он, глядя мимо меня.

- А на хрена мне его хранить? Я приехал на похороны племянника, который оказался, к счастью, жив.

- Племянник ваш тоже хорош: сам умер и нас насмешил. Только принялись за него всерьез, а он взял да и загнулся. Упорхнул от нас. Ни себе, ни людям. Так вы хотите сказать, что он воскрес? Представился случай для рывка с того света - и он рванул? В работе брак? - сыпал вопросами Кесарь. - Знаете, не всякая ложь хитра. Предлагаете мне, рискнув рассудком, поверить вам? Вам что, нечего сказать искренне? Как он может быть жив, когда я лично был на его могиле? Кладбищенская администрация не выпускает покойников: держит их под контролем. К тому же я не очень на него и рассчитывал, будучи заранее заинтересован в вас. Ну, умер и умер. Есть повод вытащить дядю, а не отправляться за ним самому. И раб, проверенный на верность, по моему требованию, телеграмму тебе отбил.

- Обо мне от племянника узнали?

- Да он про тебя ни слухом, ни духом.

- Тогда откуда?

- Да тебе-то какая разница? Ворона накаркала или дятел настучал? У меня своя разветвленная разведсеть. Не ты один у нас сыщик.

- Я, знаете ли, от ваших дел человек далекий, - сказал я. - Долгое время работал в Ростове и уже прожил без вас большую и интересную жизнь. Но если б я знал, что вы племянника...

- Незнание моих замыслов не освобождает от ответственности. Так что вся прелесть последствий лежит на тебя.

- Вынужден вас разочаровать: я не тот, кого вы ждали.

- Тот вроде тамбовский был, - высказал сомнение Жимов.

- Что ж теперь - отменять мероприятие? Этой темой, кстати сказать, и местные менты интересуются, но я вам повторяю: в отличие от вас, я не сотрудник милиции. Это милиция сотрудник меня. Сами знаете, какими методами они оперируют. Чрезвычайно компетентный есть контингент. И обстоятельства тебе распишут, и мотивчик напоют.

Окажись на моем месте какой-нибудь пытливый следователь, он дубинку бы применил. А мы пряник. А пряником будет твоя жизнь. Ты понял вопрос?

- Вопрос понял, но ответа на него у меня нет. Ни лохом, ни олухом я вас не считаю. Воля ваша, я даже готов понести избиение...

- Не торопит события. Это от тебя не уйдет. Мы не насильники. Но чтобы забить гвоздь, надо ударить его по голове. Чтобы затянуть гайку, надо приложить усилие. Так что, может, и до избиений дело дойдет. Но: всем ли от этого легче будет? Или только нам? Этому вышибателю, - он кивнул на грубого, - это как пить дать или пи-пи сделать. Это его бандитские будни. Ты взгляни на его кулаки: левым выбивает дурь, правым истину выколачивает. Труда ударник. Лишь недавно выпустили под подписку - на газету 'Человек и закон'. Теперь очень хочет совершить насилие над ментом. А то в курятник запру. Там у меня петушки. И кричи - не кричи, вас никто не услышит. Здесь и днем-то народу немного. А людей так вообще нет. Сторож, Сергей Силыч, почивает ночами, за что я его регулярно депремирую. Так что умоляю, умерь корысть. Так ли уж стоит таить эту тайну во рту? Не лучше ль тебе будет включить в перечень побуждений альтернативные мотивы - здоровье, жизнь? Даже баран предпочтет отдать свою шерсть, а не всю шкуру. И принимай скорей решение. Иначе тебя здесь разлюбят. А то и убьют.

- Но я действительно ничего...

У Толчкова лицо скривилось. Его так перекосило, словно в него кислотой плюнули. Но директор жестом руки сдержал порыв.

- Один все заграбастать хочешь? А как же честь? Совесть? Богобоязнь? Человек за свои дела паскудные расплачивается потом воплями. Эта твоя ложь стоимостью в один вопль воплем и выльется. Что с ним делать, ребята? Какие экстренные меры принять?

- Убейте, а то убежит, - дал совет не кто иной, как Толчков.

- Я сказал экстренные, а не экстремальные. Здесь правит закон, а не заёб. Сами мы люди добрые. По мере сил помогаем обществу. И улицы охраняем, и милиции безобразничать, а чиновникам воровать не даем. Вот только недруги постоянно дразнят и злят.

- Не хочет помочь обществу это антиобщественное существо, - сказал вежливый Жимов. - Скрывает от нас свою искренность. Как вам не стыдно только? Начальник уже более получаса печется о вас.

- Если менты с нами так, то кто же нас бояться будет? А еще сваливают всю преступность на нас, - сказал Толчков и, не зная, куда девать праздные руки, вновь ткнул одной из них меня в бок. - Как прикажете бить, шеф? До синя или до смерти? До первых слез или до первой крови?

- До первых петухов. Или, выражаясь диаматом, доколе количество в качество не перейдет.

- Зря только время убьете, избивая меня, - сказал я.

Вечно ко мне убийцы цепляются. Но, попадая в ситуации, я всегда довольно боек бывал. Менее бойкого убили б давно.

- Тогда, может быть, не теряя времени, мы вас сразу убьем. Поймите, я не могу допустить, чтобы вы беспрепятственно разгуливали по городу. Это с совестью моей несовместно. Вами могут заинтересоваться мои потенциальные враги или вероятные противники. А то и сами организуете предприятие. И первый же посмеетесь надо мной. А я очень обижаюсь, когда люди надо мной смеются, и убиваю их.

- Обязательно убивать? Разве как-то иначе расстаться нельзя?

- Поймите, вы можете расколоться в чужих руках. Могут вас очаровать или одурачить. Начнут приставать с пристрастием. Знаете, какие нынче методы? Знаете, осведомлены. Мы свои методы тоже имеем. Константин, покажись!

Некий молодой человек вышел из-за спин рослых гвардейцев. Не помню видел ли я его, когда вошел. Небольшой, щуплый юноша в очках. В простом пролетарском фартуке, из кармана которого паяльник торчал. В руке у него была пилочка для ногтей, которой он и орудовал, используя по назначению. На меня он и не взглянул.

- Рекомендую: Константин. Молодой начинающий специалист. Константин, подойди ближе. Вглядись в это лицо. Только не очень пристально. А то может обидеться и уйти в себя.

Молодой, начинающий нервничать специалист приблизился еще более. Стал в меня всматриваться, пронзая взором, словно солнечный луч кисею. Вначале в его пустых глазах ничего не было. Потом появился ко мне интерес.

- Заладил: не знаю, не ведаю, - сказал Кесарь. - Все эти хиты быстро дряхлеют. Рентген и тот не всякого насквозь видит, но этот пытливый молодой человек, даже если память в пятки ушла, и оттуда ее достанет. По внешнему облику отыскивает слабое место и начинает это место пытать. Ты даже не представляешь, что этот виртуоз может сделать дамской пилочкой для ногтей. Кесарево сечение вашей памяти. Бывает, что человек действительно думает, что пуст, как цыганский бубен. Но вот его берут, бьют. Он звучит. Так что трижды подумай, прежде чем снова нас огорчать.

- Вряд ли я способен что-либо вспомнить до утра, - трижды подумав, сказал я, надеясь оттянуть время.

- Отойди, Константин. Как я уже сказал, а вы не поняли, город волнуется. Слухи о белогвардейских сокровищах возмутили весь этот планктон. Один философ прознал и разнес, как Евангелие от Лукавого. Болтун - находка для находчивого. Одиночки и полчища штурмуют леса. То и дело эта темная тема всплывает. Весь этот гул отдается в недрах. Слышали, нас недавно тряхнуло? Я понимаю, народу чудес хочется. Кормушка пуста. От свободы только обида осталась. В вашей власти все это пресечь. А тут еще монеты всплыли не с моим профилем. Такие монеты я уже видел лет восемь назад. У одного геолога. Вот и поперли в леса, состязаясь в быстроте членов. Рабочие коллективы, друзья детства, теряя рассудок в этом лесу. Мои же коллеги по легальному бизнесу (нелегальным-то я ни с кем не делюсь). Вы не представляете - мэрия, и даже милиция снаряжает отряд. Того и гляди, отыщется еще сыщик, который поспеет к казне вперед нас. Знакомый вам Семисотов совался, сняв с дежурства пожарное подразделение и четыре машины. Он, конечно, матерый майор, но и у пожарных дело не выгорело. Но эти-то хоть вернулись. А многие уходят туда на денек-другой и пропадают полностью. Во всем мире растет смертность от сердечно-сосудистых заболеваний, и только в России - от медведей и змей. - Он помолчал, скорбя. - В целом эти бойскауты не очень меня беспокоят. Ни Семисотов, хоть и петух опытный, ни Людка Ханум-Хана, знаете, вероятно. Опасная женщина в каком-то смысле. Нет, тут кто-то еще действует, и таким тайком, что никак не удается выявить. - Неявно, но чувствовалась в его словах озабоченность, и даже, как мне показалось, суеверный, а потому опасный страх. - Я убиваю время, чтобы делать деньги, ты тратишь деньги, чтобы время убить. Ну, зачем тебе деньги, Челкаш? Спустишь их в казино. - Казино? Странно как он узнал про эту мою особенность, я эту страсть даже от самого себя скрывал. - А я начеканю монет с моим профилем. Раздам тем, кто со мной. Курятников комфортабельных понастрою. Чтобы куры были не только вкусны, но и прекрасны. Полезно-прекрасное, прекрасно-промышленное производство провизии для всей страны. Расширю ассортимент галльскими курочками. Спросите у простого народа: нужно ему это? Нужно! Народу - кесарево. Народ надо кормить, они ж без меня - сироты. В городе сыро от сиротских слез. Город без меня, как всадник без головы - несется, не разбирая пути, а вдруг впереди пропасть или стена? Вот вы сетуете: не щедр. Сначала нужно быть очень жадным, чтобы быть очень щедрым впоследствии. Курица - строптивая птица, птичьим болезням подвержена. И только когда о ней заботу проявишь, начинает золотые яйца нести. А на мне ведь еще мусорганы. Чиновничество и санпиднадзор, менты и мытари. ЧМОН - части милиции особого назначения. А я ведь и налогоплательщик еще: содержу державу. А еще конкуренты поднялись на эпидемии птичьего гриппа. Да и эти вот, - он кивнул на собственных сослуживцев, - третий год без отпуска. Рвутся в субтропики. Мало им пальмы в этом углу.

- Вот и обратитесь к народу. Может, вам беднота отвалит от своих щедрот, - сказал я.

- Зря вы со мной так. Человек смертен. Кай - человек. Значит, Кай смертен. Знаком вам такой силлогизм? Могу другой предложить. Вы смертны. И находитесь в наших руках.

Значит, вы мучительно смертны. Не лезь на рожон, майор. Надо умирать с умом. Мне один статский советник такой статский совет дал.

Я соображал, чем все это для меня обернется, пока он слагал свой силлогизм. Ей-богу, я не знал, как поступить, решив, тем не менее, сколько возможно дольше противиться насилию над собой.

- Всякий человек смертен. Но не всякий человек - Кай. - Не знаю, откуда во мне возник такой афоризм.

- Силлогизм остается в силе при любых значениях средней посылки, - сказал Кесарь после недолгого недоумения, вызванного моим сомнением в моей же человечьей участи. - Знаете, метр есть мера многих вещей. Мне ничего не стоит упрятать вас на два метра вглубь. И отдалить вашу судьбу на метр в моей власти. С вашей или Божьей помощью я добуду казну. Но лучше, если все-таки с вашей, лучше - для вас.

- Что это вы о Боге заговорили. Духовность пошла в рост?

Он нахмурился. Сменил выражение лица на враждебное. Место, где быть улыбке, занял оскал. Очевидно, и он от меня не меньше устал. Меня хоть моя неблестящая перспектива взбадривала.

- Дьявол искушает, Бог принуждает, - сказал он. - Я же просто советую подумать здраво. Наши цели целиком совпадают. Всё за то, чтоб вступить нам с вами в производственные отношения. Не буду вас калечить пока. Ибо в здравом теле - здравая мысль. Кстати, встать. - Я встал. - Пока что вы на пятерку не тянете. Не ответили на главный вопрос. Ставлю вам фиг с минусом. Вынес нашему обществу суровый приговор и замкнулся в себе? Замкните его в свою очередь. В келью его, - кивнул он своим подручным. - В камеру. Он хоть еще и не раскололся, но уже треснул повдоль. Заприте по всей строгости. Пусть посидит замкнуто. Ему надо остаться одному и подумать. Послушать, что подскажет совесть-суфлер. Будешь либо моим другом, либо своим трупом к утру. Ну а утречком - в церковь свожу. Такие контракты заключаются на небесах. И не надо меня ненавидеть так. Я ведь могу ответить взаимностью. Детская жажда справедливости жжет? Справедливости нет и не будет, доколе я жив. Справедливость торжествует у меня во рту. Ну-с, не стану вам очень спокойной ночи желать. Пока, рыцарь мечты, близкий печальному образу. Попрощайся с ним, Константин.

Константин молча склонил голову. Взглянул на меня с тоской и печалью, как на лучшего друга, которого только что умертвил.

Меня его вассалы - один молча, другой мыча и тыча под ребра - отвели в конец коридора и заперли в какой-то комнате.

Прямое назначение этого помещения мне было неведомо, но моему положению соответствовало. Темно. Тюремно. Узкое окно под потолком, стальная дверь. Я, пожалуй, мог бы вскрыть ее изнутри с помощью подходящего инструмента, но только где его взять. Голые стены, отсутствие мебели, ни табуретки, чтобы присесть или выбить ею окно, зарешеченное, стальными прутьями.

Небо, разлинованное в клетку. Звезды на нем. Бог, конечно, придумал прекрасный мир, да взял черта подрядчиком. Комар-зануда над самым ухом зудел.

Батарея отопления здесь была и, встав на нее, можно было выглянуть сквозь решетку.

Бесконечный многодощатый забор, зажглись фонари по периметру. Будка вахтера. Амбар, где вероятно, хранили корма. Царство этого Кесаря. Все это я видел при въезде. Людей, с тех пор, как две машины - 'фольксваген' и 'чероки' - выехали из ворот, не было видно. Если охрана и существовала, то предпочитала не попадаться мне на глаза.

Я обратил свои взоры внутрь. Вероятно, здесь складировали что-нибудь не очень габаритное. Свет фонарей почти не проникал внутрь, но, где приглядевшись, где ощупью, я определил, что стены обшарпаны, штукатурка валится, пол деревянный, со множеством щелей. Какая-то сырость в углу. И даже тишины - мне в утешенье - не было. Слышно, как под поломс скребется мышь.

Мышь - существо ночное, нечистое. Я не боюсь мышей, но иными брезгую. Однако надо было как-то примоститься поспать. Других планов у меня не было. В карманах - пусто и чисто. Решетка, дверь. Бежать все равно невозможно.

Комар в своем круженьи твердил однообразный камерный мотив.

Сколько одинаковых предложений за последние сутки. Глаза разбегаются в разных направлениях - какое принять. Кесаря? Излить ему все, что знал, разбавив небывальщиной? Самый легкий и самый подлый вариант. Упасть в собственных глазах я и без его помощи мог. Но я бы собой покончил от сознанья, что я подлец. Тогда я поклялся, что если кто-то меня отсюда вытащит, то своим согласием именно его отблагодарю.

Я полагаю, каждого в этой жизни - и многих неудержимо - по закону тяготения тянет на дно. Иногда я думаю, как сладко было бы кануть, пасть. Отбросить общепринятые устои, условности, собственные иллюзии, мечты, совесть, честь - спиться, украсть, пойти на поводу обстоятельств, стать альфонсом, предателем, клеветником - так вот, я думаю, что состояние бессовестности, падения - одно из наиприятнейших на земле. Состояние легкости, беззаботности, полета. Или нет?

Насколько дешево было время, когда я в засаде сидел, и насколько драгоценны минуты сейчас. Беспокойство мышью трепетало в душе. А еще тоска и надежда, что возникает ниоткуда, как вода во рву или слюна во рту.

Только что кружил комар, и вдруг - затих. Наверное, сел на меня. От этого повсеместного насекомого даже в камере покоя нет.

Я попытался определить, который час. Время ночью иначе течет. От Семисотова я почти засветло вышел. Тут же меня повязали, повезли. Дорога и разговор с главарем... Значит, часов двенадцать? В шестом часу в это время года начинает светать. Но это не значит, что с рассветом мое положение улучшится. Но все ж веселее при свете дня.

Я выбрал на ощупь наименее облезлый угол. Сел, подобрав колени, попытался уснуть.

Возможно, мне это удалось, потому что, когда я открыл глаза, света в камере стало больше. Бодрствуя, я бы гораздо дольше рассвета ждал.

Свет был неровный, рыхлый, колыхался, плясал. Из-за окна доносился шум, приглушенный двойными стеклами. Мне даже показалось, что в камере запахло дымом, проникшем в невесть какую щель. Где-то кричал петух, кукарекал курам.

Пока я разминал затекшие конечности, не рискуя ими, ватными, на батарею лезть, пытался по шуму определить, где горим. Если контора, то дело окончательно плохо. Я даже представил себе свою мучительную кончину. Должен признаться, что чрезвычайно боюсь умереть от неуважительных причин.

Полыхал амбар. Он был не так далеко от конторы, и при подходящем ветре она вполне могла воспламениться от него. И участь моя по-прежнему была под сомнением - до тех пор, пока ворота не распахнулись от удара извне, и в них влетел пожарный автомобиль, а за ним и другой. Третий остался снаружи, дожидаясь, пока какой-нибудь из них иссякнет. Быстро они подскочили. Еще не успел рухнуть амбарная крыша.

Деловито, слаженно работали пожарные. Метались еще несколько местных, их живо приобщили к делу. Так что контора осталась на это время без присмотра.

И тут я услышал за стальными дверьми:

- Евгений Романович! - И стук в дверь. Деликатный впрочем.

Семисотов, догадался я. Опять Семисотов, снова Семисотов, повсеместный, как лопух.

- Семисотов! - заорал я. - Я здесь! - Я обрадовался, я простил бы ему еще один удар по своей макушке. - Вытащи меня отсюда! - У меня мгновенно созрел план. - Зацепите решетку окна стальным тросом и дерните машиной!

- Нельзя, - сказал Семисотов через дверь. Голос его звучал деловито. - Охрана увидит. - Укройтесь чем-нибудь - столом, мебелью. Или падайте на пол подальше от двери. - Я упал. - Готовы?

Рвануло. Беззвучно посыпалась штукатурка. Дверь колыхнулась, но уже под чьей-то рукой.

Я поднялся. Вошел Семисотов. Губы его шевелились, но я не умел читать по губам. Двинулся вслед за ним к выходу. Но вспомнил: документы, пистолет, имущество - куда я без них? К тому же надо ликвидировать следы своего пребывания.

Семисотов обработал и эту дверь. Грамотно. Наверное, сапер. От второго взрыва у меня прорезался слух в правом ухе, хотя в левом еще соблюдали тишину.

Я забрал своё: пиджак, документы, часы. Пистолет, побывавший в стольких руках за последние сутки. Нож.

Пламя продолжало плясать, но не так неистово. Тремя экипажами удалось умерить гнев огня. Забор уже у него отняли. Пожарные тушили последние языки, завершая зрелище. Где пенясь, где пеплясь, опадало пожарище. Семисотов походил, покричал на своих, призывая проявить доблесть или что там у них есть.

Тревожил ноздри запах дыма. Сыпал пепел на плечи и плешь. Дым от сожженного амбара Кесаря не был характерен для обычных пожарищ, имея какой-то свой аромат, словно он в этом амбаре амбру хранил. Крысы роились по соседству с сусеками, дожидаясь, чем дело кончится. Тут же болтался какой-то пес. Мы тоже постояли, полюбовались огнем. Пламя металось, пугаясь ветра.

- Ах, как прекрасен этот огонь! - сказал пожарный. - Страстность, напористость, безудерж. - У него самого в голосе прорывалась страсть. - Алый ад - только поддавай топливо. И горит, и греет душу. Посмотрите, как он не нарадуется. Может быть, он уверен, что творит добро и рад этому. Мол, смотрите, как я красив, как неподдельно от всего сердца щедр: светом, теплом. Прекрасное и полезное противоречат друг другу: если этот огонь заключить в печь - польза будет, но красота умрет. Прекрасное, увы, напрасно.

Нашел шоу. Меня подмывало скорей убраться отсюда.

Угнетенный огонь затихал. Что-то рухнуло. Беглый бенгальский огонь взметнулся верх и опал. Я заметил, что крысы отпрянули, а испускавший крики петух наконец-то замолк.

- Жаль, что не могу в полной мере любоваться огнем, - сказал Семисотов.

- Потому что жалко сожженного? - посочувствовал я.

- Да нет, я дальтоник.

Мы прошли мимо вахтерской будки, что пожалел пожар. У обочины стояли 'Жигули' небесной масти - носом в сторону города, дожидаясь нас Хотя машина была не моя, я машинально сунул руку в карман за ключами, но тут же ее с омерзением выдернул: мне показалось, что крыса, попав каким-то образом мне в карман, впилась мне в пальцы. Но это была всего лишь куриная лапка - шутка, вероятно, Кесаря или кого-то из его людей.

- Это они вас запугать хотят, - сказал майор.

Как ни странно для столь раннего часа утра, на дороге стояло несколько зрителей. Вероятно, из близкорасположенных хат. Невозможно бывает упустить такое мажорное зрелище, как пожар. Немного поодаль стояла старуха, отстранившись от прочей толпы.

- Что там, батюшка, конец света?

- Нет, это я амбар подпалил, - весело сказал Семисотов. - Пустил им красного петуха.

Со стороны города стремился еще народ. Кто-то запоздало крикнул: Пожар! - хотя пожаром было уже все, что можно, пожрано.

- Куда мы едем? - спросил я.

- А куда прикажете?

Порожняя пожарная машина нас обогнала. Шланги ее были небрежно смотаны, сигнал осип.

- Домой, - сказал я. Потом спросил. - Так это правда, что ты амбар подпалил?

Он кивнул:

- Дело привычное, но не прибыльное. Скорее наоборот. Я допускал, что тебя захотят похитить по-тихому. Но и предполагать не мог, что это случится под моими окнами.

- И решил меня вытащить?

- Думаю, - сказал он, - нам пора начать действовать вместе, Евгений Романович.

- Геннадий, - поправил я. На Романистовиче я настаивать не стал.

Закупают на благодарность: я тебя вытащил, теперь мой ты по гроб. Я вспомнил свою клятву, данную в камере. А собственно, почему бы и нет? Нам с племянником вполне может сгодиться этот ушлый сапер.

- Кесаря не боишься? - спросил я.

- Они такие же люди, а значит - такие же трусы, как мы. На умысел надо ответить умыслом. И не откладывая. Поругался с мафией - через час тебя уже будут искать. Так домой, все-таки?

- Вещи возьму, - сказал я. - И Антона.

Так что стали мы заодно. Компания 'Семисотов и Я' - кто бы подумать мог полсуток назад.

А что небеса? Взирают с сарказмом. А Земля? Вертится, по всей вероятности.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Нос 'Мерседеса' был предусмотрительно спрятан в тень, но, несмотря на эту маленькую уловку, сквозь свежий бежевый слой на курносом передке микроавтобуса настойчиво проступала шаблонная пропись: Polizei - напоминание о его предшествующей принадлежности. Водитель ходил около и время от времени касался тряпицей там, где не вполне блестело.

- Небрежно покрашено, - придрался Антон. - Не могли загрунтовать, как следует? Или подобрать цвет потемнее?

- Всяко пробовали, - сказал водитель, он же продавец либо его представитель, мазнув тряпкой по надписи. - Все равно вырисовывается. Но машина смышленая, за такие лавы другой такой не найдешь.

- Да с таким автографом ты ее вообще не продашь, - сказал Антон. - Ментам разве.

- Могу скинуть долларов тридцать. На большее не уполномочен.

- Ладно, - сказал Антон. - Добавишь к 'калашу' пару гранат. А это? - Он кивнул на неизвестной системы орудие, занимавшее половину салона автомобиля.- Устрашающая машина. Похоже на пулемет. Танковый?

- Офисный. Вид внушительный, но убойная сила 70 метров всего. Вряд ли тебе пригодиться. Ко мне в багажник не влез, так я вот подумал, пусть у тебя во дворике перекантуется, а чрез пару дней мы его заберем.

Машина была мало приспособлена для езды по пересеченной местности. Но семеро, включая багаж, вполне могли в нее влезть. На противоположной обочине приткнулся джип, более подходящий для бездорожья, но к сожаленью, чужой.

Антон расплатился с водителем.

- Трансмиссия не подведет? - спросил матрос, трогая ногой шины. Антон предпочел бы, чтобы он не высовывался за ворота, но тот ходил вокруг, приседал около, цокал языком, восхищенный инженерной мыслью.

- Смотря, где кувыркаться будете, - ответил на его вопрос водитель.

- Где слямзил?

- Вам это знать ни к чему. Да и я не знаю. Забыл к чертовой матери напрочь. Но вы не волнуйтесь, микроба угонистая, документы в порядке, номера соответствуют. Бак полный и еще пара канистр.

- Так что, действительно, краденая? - изумился матрос. - Нет, если у буржуев экспроприировали, то претензий нет.

Но шофер, поняв, что сболтнул лишнего, отдал ключи и сел в поджидавший его джип.

- Вы что, не могли на законных основаниях приобрести? - напустился полковник, когда Антон, бряцая ключами, спустился вниз.

- Оформлять будешь неделю, - огрызнулся Антон. - А так тихо и безо всяких хлопот. Не говоря уже о том, что дешевле. Да и нет на рынке подходящей вместительности.

- На краденой далеко не уедешь.

- А нам не далеко, - успокоил Антон. - До места вашей погибели. А дальше все равно глушь непролазная, машину придется бросать.

Погрузка имущества заняла с четверть часа. Салон оказался весьма плотно набит. Значительную его часть заняли балахоны, продолжая вонять. От них решили избавиться по пути.

Соседний дед, ищущий развлечений на безлюдной улице, подошел, сказал:

- Тут участковый вчера пробегал. Спрашивал про тебя участливо. Так что доложить? Вернешься к утру?

- Поживем - увидим, - ответил Антон.

- А может, и не увидим, - загадочно пробормотал дед.

- А может, и не поживем, - сказал матрос.

- Так далеко ль отправляетесь? - спросил тогда дед, избегая околичностей.

- Насколько хватит топлива и трансмиссии, - ответил ему матрос.

- А то если вы мимо Семиверстово, то и я бы с вами.

- Мимо, Агромадыч, мимо. Но тебя мы с собой не возьмем. Привет! - присел перед собакой деда Антон, гладя ее. - Или Прощай?

- Успеешь, дед, в свое Селиверстово, - сказал матрос, не вполне расслышав географическое название, приняв, таким образом, населенный пункт за населенное другими обитателями кладбище. - У человека, дед, всего по два. Две руки, две ноги, два глаза. И две дороги: рай, ад. В раю скучно, в аду страшно. А здесь тебе всего помаленьку. Живи.

- Зайдемте, господа, в дом. Присядемте на дорожку, - сказал доктор. - А лучше приляжем, - добавил он, когда все вошли. - Сделаем по уколу на всякий случай. Вдруг опять кто-нибудь окружит и нападет.

- Буйно не будет? - спросил матрос, но медицинскому вмешательству противиться не стал.

- А где, господа, поручик наш?

- Опорожняется от пирожных. Кюхля!

Антон в последний раз оглядел дом, в котором жил и боролся за существование. Грусти в груди не было. Дядя - где его носит досель? Семеро одного не ждут. Выходя, он сорвал с калитки подкову, бросил ее в салон.

- Ну что, иммортели червивые, семь чудес того света, в путь? - сказал матрос.

Антон сел за руль, а отъезжая услышал за спиной дребезжащий старческий тенорок.

- Смекнули, значит! Смикитили! - кричал его сосед Агромадыч, почему-то грозя вослед кулаком.

Проехали улицу до конца. Пес, проводив их до околицы, повернул обратно. Тень дважды обогнула башню с тех пор, как мимо нее провожали Антона скорбящие, и лежала теперь параллельно дороге, словно указывая путь. Миновали дорожный знак с перечеркнутым названием Съёмска.

- Отныне именую тебя город Съёбск, - сказал матрос. - И никогда в тебя не вернусь.

Доктор заинтересовался аптечкой, вынимая и по очереди рассматривая ее содержимое: валидол, анальгин, йод и пр.

- Презервативы отдайте мне, - потребовал матрос. - Вдруг внезапно возникнут возможности. Имея слабый организм, склонный к венерическим... Или вам тоже, поручик, парочку?

- Какая мерзость, - сказал Смирнов, словно прибыл сюда из золотого века.

- А противогазы есть? Или только противозачаточная защита? - не унимался матрос.

Роща, где поселились грачи. Кладбище, где окопались покойники, стали станом кресты. С асфальтированной - на проселочную, с проселочной - на ухабистую: у погоста колея раздваивалась, и правая, менее накатанная, уводила за мост.

- Мертвые налево, живые направо, - сказал матрос.

- Не кощунствуйте, - строго отнесся доктор. - Здесь люди смертию спят.

Машина замешкалась. Антон вильнул влево, это вышло непроизвольно, и он нахмурился.

- Прах к праху. - Матрос заерзал. Ему не сиделось. Словно бес беспокоил, вселившись в него, словно в нем черт ёрничал, нервничал.

Антон выправил руль. Миновали кладбище. Роща, крича грачами, рванулась вслед. Минуя овраг, все невольно взглянули влево, но с дороги братской могилы не было видно.

Облака, обласканные солнцем, что клонилось низко, закрывали правую часть горизонта. Ближний край гряды еще отливал серебром. Извилистая полоса светлой зелени выдавала русло реки, а далее - более темным, сплошным широким мазком была обозначена кромка бора. Давно заброшенная, поросшая травой колея уводила к речке, и за мостом - терялась в ковылях колея. День уползал на запад, по мере того как солнце клонилось ниже, меняясь в лице. Удлинялись и тени.

Невесомый, несомый ветром, волочился по полю прошлогодний куст. Он уткнулся в невысокий ковыль и замер у самой обочины, уступая дорогу автомобилю. Вслед за ним тем же порывом ветра принесло пряные запахи.

- Вермутом пахнет, - принюхался к ветру Смирнов. - В нас дремлет тяга к пасторали.

- Красивое у нас государство, - сказал матрос. - И страна широка.

- Страна широка, да дорожки узкие, - отозвалась Изольда.

- Чего-чего, а отечества у нас вдоволь, - сказал полковник. - Россия, единственная страна, где не тесно. Но боюсь, господа, что при нынешнем состоянии умов времени России отпущено меньше чем пространства.

- Полно вам, господа, гордиться своей территорией. Я с вами согласен, полковник, - сказал доктор. - Отечество - это качество, а не количество.

Помолчали. Пассивное очарование пейзажа захватило всех.

Речка выше по течению была заперта запрудой, там располагался, невидный отсюда, городской пляж. Здесь же ширина русла не превышала метров семи. Въезд на мост запрещался дорожным знаком и даже некогда был загражден жердями, но ограждение давно разобрали автотуристы, ленившиеся пускаться в объезд. Мост заскрипел под тяжестью автомобиля, дважды недовольно крякнул, но выдержал груз. Антон остановился под засохшей сосной, что стояла, как столп, метрах в десяти от берега.

- Я здесь однажды рыбу глушил.

- Как-то нас в Заполярье затерло, - сказал матрос, - в одном из ледовитых морей...

- С Львом Давыдовичем?

- С Александром Васильевичем. На 'Вайгаче'... В Арктике - самая холодная из всех смертей. Во льдах, в холодах, полярная мгла да собаки скулят - было их у нас на пару упряжек. Борей, сдувая пену с гребней...

- Так льды или гребни?

- Льды. А чуть подалее - гребни. Но пробиться к ним не могли, поскольку затерло. Этот скверный северный ветер, свистя в снастях, огорчая одних, омрачая прочих, еще больше тоски нагнал.

- Короче...

- Короче взорвали мы эти льды, и такое всплыло... Левиафан! Даже стужу в жар бросило. Мы, матросы, редко бываем робкими - море по колено и лишь при великой волне по пояс - но тут струхнули. Трусость не входит в перечень смертных грехов, но все же досадно.

- Бесстрашие, по словам Шопенгауэра - унтер-офицерская добродетель, - успокоил его доктор. - Не всем же быть унтерами. А в мирной жизни это качество зачастую превращается в глупость.

- Эта тварь разевает пасть...

- Хотите врите, хотите нет, а верить я не обязан, - сказал Смирнов.

- Надо его чем-то убить, а нечем. Снарядом его не возьмешь, не говоря уж о винтовках и маузерах. Тогда старший сапер, как сейчас помню, Шапиро, обвязав себя динамитом, дал себя проглотить...

- Мост необходимо сжечь, - прервал мемуар полковник, все время морщившийся в течение матросской басни. - Так всегда поступают, чтобы сбить с толку преследователей.

- Как я полагаю, - сказал Антон, который ради этого и остановил машину, - возвращаться никто не собирается. А для тех, кто все же собирается - кружной путь есть.

- Да я не против, - сказал матрос, склонный ко всяким разрушительным действиям - Но не лучше ли его гранатой взорвать?

Антон вылез, прихватив канистру с бензином. Матрос вышел за ним.

Через минуту повалил черный дым. Ветер воздушным касанием стлал его вдоль реки.

- Нам, обожженным адом - да бояться огня? Однажды мы на Саратовском направлении... - начал другой мемуар матрос.

- С Александром Васильевичем?

- С Львом Давыдовичем... Вагон взяли. А вагон - с мягкой рухлядью: соболя, песцы... Так эта протухшая пушнина так завоняла, что мы и не рады были, что подожгли. Пришлось передвигать фронт немного восточней.

Огонь отражался в воде, отражение сносило вниз по течению, и по правую сторону моста катилась огненная река, а по левую - водяная. Рваные крики ворон, сорванных с сухого дерева дымом, разнеслись по степи. Одна из птиц была белая.

Матрос вынул из машины маузер.

- Хвала стволу: карает все, вплоть до государственной измены. Хотя и принято считать, что наган - главный револьвер революции, я вам скажу: у револьвера эрекция совершенно не та. - Он направил его в небо, где кружила стая, но выстрелов не последовало. - Пистолет заряженный, но заржавелый. Артиллерия отсырела за столько лет. Возможно, ваш кольт не выдаст. Дайте его мне, док.

- У вас было вдоволь времени, чтобы заняться маузером, - сказал доктор. - Больше, чем у меня. Вас бы хватить кулаком за жестокое обращение с оружием.

- Да у вас просто культ кулака и кольта. А еще медик. Раз уж это ружье, то позвольте выстрелить, - обратился он к Антону, имея в намерениях автомат. - Расскажи мне, Антоха, как им воспользоваться.

Антон показал, как снять с предохранителя и перевести для стрельбы очередью.

- Но в людей нельзя, - предупредил он.

- А в собак? - Несколько псов, увязавшихся за машиной еще в городской черте, успели преодолеть мост.

- Жизнь собачья и так коротка. Целься в небо - не промахнешься.

- Тогда по воронам. Оживим этот праздный пейзаж. А то они, согласно народным поверьям, бывает лет до трехсот живут.

Матрос направил ствол на стаю, кружившую над деревом, и выпустил длинную очередь. Свора ворон, отделавшись парой перьев, взмыла выше. Артиллерист ухватился за сердце.

- Дайте ему валидолу, чтобы дурака не валял, - сказал матрос, выглядевший не менее ошеломленным. - Вот это бой, - похвалил он оружие.

- Патронов почти нет, - сказал Антон, забирая у него автомат. - Побереги для стрельбы по вероятному противнику.

- А я по ком? Копрофаги, - сплюнул матрос, влезая в автомобиль, на сиденье рядом с водительским. - Тоска в птичьем виде.

Антон посмотрел в зеркало. Мост пылал, над ним плыло облако, пепельное. А чуть поодаль - воронье. Антон тронул машину, утопил педаль. Мотор, давясь верстами, заурчал, лес в опушке из кудрявых трав стал приближаться стремительней.

- Испекла бы бабушка бублик, а не колобок, и сказки бы не было, - сказал доктор, но скорее это были мысли вслух. Результат неких его размышлений.

Общество помолчало, оценивая высказывание - те, кто его услышал.

- Это вы к чему, док? - очнулся матрос.

- Так, - сказал доктор, но помолчав, добавил. - Не корысть же нами движет. Если корысть, я лучше бы там остался.

Въехали в лес, хвойный по преимуществу. Но попадались островки осин, берез. Здесь дорога была более извилистая, колею пересекали корни, сучья цеплялись за кузов. Портянку с картой местности свернули и сунули в какой-то рюкзак, Антон дорогу и без нее знал.

Матрос занялся, было, маузером, да наскучив, сунул его в кобуру. Притих, рассеянно выстукивая пальцами по панели яблочко-песню. Сменив подполье на приволье, своей агрессивности он не утратил. Антону показалось, что он на него подозрительно косится. Какая-то нездоровая мысль зрела в его мозгу. Вскипала враждебность.

- А что, симеоны, - сказал, наконец, он, глядя на Антона в упор¸- представляет собой эта темная личность? Что мы знаем о нем? Заведет этот лоцман в топи наш дружный некрокартель. Или в засаду опять угодим. Этот, по матери, зря, что ли, прикатил? Эти дядя и дед не даром у него в родственниках. Поведай нам, что ты за человек? Чем жив?

- Отстань от него, Смольный, - сказала Изольда, но матрос не отставал.

- Какие хоть песни любишь, кроме 'Утра в Финляндии'?

- Люли-люли люблю, - отозвался Антон.

- А то лоцманы бывают всякие. Как-то Александр Васильевич (изгнан из этого мира в 20-м году) доверил мне крейсер 'ББ'. Этот крейсер недолго просуществовал, я даже не помню его полное имя. То ли 'Барон Бражелон', то ли 'Беспощадный Борец', то ли что-то еще. И вот, плывя вдоль Норвегии, пришлось нам одного норвежца нанять. Этот варяг был выдающийся лоцман, знал прибрежные фьорды, но был наподобие этого, - он кивнул на Антона, - наружностью внутрь. Понять было нельзя, что за варяг этот швед, хоть я к нему и присматривался. Подозрительно было мне, что этот викинг выкинет. Нам надо было из Мурманска попасть в Петроград, попутно обстреляв Германию. Навести порядок в морях, а их по пути пятеро.

- Четыре, - возразил поручик. Однако тоном вопроса, при этом взглянув выжидательно на Изольду.

- Я ничего не смыслю в морях, - ответила та.

- Да ну тебя со своими байками, - сказал поручик, отворачиваясь к окну.

- Пускай, - сказала Изольда. - Матросы вносят веселость в наши ряды. Так чем же закончилось похождения за четыре моря?

- Оно еще не началось, - буркнул матрос, однако продолжил. - Ну, идем параллельно берегу. А на мне вся ответственность, я ж вожак.

- Капитан, то есть?

- Вожак. Вожак - это тот, кто тянет упряжку, а не держит вожжи. А на то, действительно, капитан есть. Но капитана с тонущего корабля спасают последним, а в случае долгого и вынужденного дрейфа к обитаемым берегам - съедают первым. Так что от капитанства - я умолил - и бог меня миловал. Плывем. Небо набухло тучами, нахмурилось как раз с той стороны, куда мы движемся. Течение теплое. Только воняет очень. А следуя вдоль берегов, даже белые скалы видно, но я себе думаю: что-то не то, не туда мы идем, не может Норвегия так вонять. Входим во фьорд. Стало еще жарче и темнее, дело к ночи. Скалы, значит, с обеих сторон, а на них пальмы растут, словно в субтропиках. Не может, думаю, быть в этой Швеции никаких пальм. И - несмотря на жару - мурашки дурачатся. Это от подозрений в адрес этого навигатора, то есть лоцмана, оказавшихся обоснованными вполне. Не мурашки, а дурашки какие-то. А я прежде всех догадался, что не во фьорд, а в левиафаново чрево этот лоцман наш крейсер ввел. Хотя все выглядело довольно правдоподобно: и берег, и скалы, и даже что-то похожее на мирозданье - с небесным сводом и звездами на нем. Только я глядь - а нет на небе Малой Медведицы. И соответственно - Полярной звезды. Я к капитану: как бы, ему говорю, живыми нам выбраться, да при этом Отечество не посрамить. И предлагаю напасть на него изнутри.

- Что-то у тебя левиафаны во всех морях, - сказал полковник. Он делал вид, будто брезгует слушанием, но тут не выдержал. Видимо, тему левиафана близко к сердцу он принимал. - Прямо гигантоманиак.

- А вы полагаете, что их нет? Можно вспомнить Иону, - сказа матрос, - а можно Садко. Жребии их различны, но участи схожи. А так же в Писании где-то еще одно место есть...

- Сюжет, достойный Достоевского. Ах, есть у него смешная новелла, как одного витию крокодил проглотил, - сказала Изольда.

- А еще Нельсон, когда им заменили Наполеона на необитаемом острове, бежал с него в чреве кита. Нельсон - тоже матрос.

- Жизнь матросами полна. Так как же выбрались вы, Вован? - спросила Изольда.

- На шлюпке. Корабль не протиснулся через задний проход.

- А крейсер во чреве бросили?

- Сапер Шапиро-второй на борту остался. Взорвал его к чертовой матери вместе с чудовищем. Скандинавия не пострадала. Ошметки, перелетев через нее, в основном угодили в Балтику.

- А что навигатор ваш?

- Этот варяг оказался пьян, вот и случилось. Судьба его мне неизвестна. Не дожидаясь матроской расправы, бросился от нас вплавь.

- Что-то у вас всё Шапиро левиафанов казнят, - тем же тоном и той же почти фразой отреагировал на финал новеллы полковник.

- Жалко этих Шапир, - сказал поручик Смирнов. - Нет, господа, взорвать себя так, чтоб даже куска от тебя не осталось - как-то не по-православному.

- Для нас, простых и смешных смертных, не все ли равно, кто каким способом упокоился? - сказала Изольда.

- Да, господа, жизнь настолько кратка, что и проживать-то ее не стоит, - сказал Смирнов.

- Вот-вот, - как-то даже обрадовался доктор, словно только случая ждал, чтобы эту тему подняли. - Жизненная сила, заставляющая жить, находится вне меня, вне моего рассудка. Рассудок с легкостью опровергает необходимость жить. Но пытается придать ей хоть какую-то ценность. Но опровержение всегда убедительней. Человек жив вопреки собственной логике. Пока смысл жизни не найден, остается на Бога нам уповать. Смысл человеческой жизни так же необъясним, как и смысл вселенной. Здесь микрокосм и макрокосм сходятся. Считалось, что вселенная создана ради человека. Сейчас многие склонны думать наоборот. Мы - человечество и вселенная - необходимы друг другу. Но для чего? Самое главное: зачем мы - ей? Зачем ей человек, который к тому же бессмысленно смертен.

- Действительно, трудно понять, - сказал матрос. - Тут гениальность нужна. Ведь даже если не все умрем, то изменимся до неузнаваемости. Другой вопрос - в какую сторону? Не хочу я выглядеть посмертным посмешищем наподобие Павлыченко.

- Что собственно не противоречит исходной аксиоме о смертности человека. Ибо, изменившись, это буду уже не я, - сказал Смирнов.

- Пытаться объяснить себе мироустройство - попусту терять время и впадать в пессимизм, - сказал полковник. - При нашей неохоте к самообузданию мы все делаем много: много едим, много пьем, много говорим и много ничего не делаем. Теперь хотим много жить. Есть Писание, согласно ему - во плоти и натуре воскреснем и тысячу лет будем во блаженстве жить, а душа человеческая - так и вообще бессмертна, ни тлению, ни иному разложению не подлежит. Надо на земле прочно устраиваться. Что будет после смерти - не наша забота.

- Ах, полковник, - сказала Изольда. - За что же такие нам привилегии перед мириадами других животных существ? А может, воскреснут только крысы? Воскреснут в телесности, во всей своей крысьей красе? Мы считаем, что животные не знают о смерти и счастливы тем. А может, счастливы и беспечны по другой причине - ибо уверены, но помалкивают. Знают без проповедников и посредников, без пророков и праведников, без представителей и предателей божества, что смерти нет и не будет. И крысы эти воскресают вовсю, только мы, нелюбопытные к ним, этого не замечаем?

- Крысы, бесспорно, достойные существа. Я на них ставил опыты, - сказал доктор. - Обезьяны, вороны, собаки - не хуже прочих. Лягушки. Библейский левиафан. А ослики так вообще чрезвычайно бывают умны. Но только в человеке, господа, дух совокупляется с плотью. Природа, трудясь миллионы лет, создала совершенный живой организм - человека, и его высшую нервную деятельность - разум.

- Невозможно поверить, что это получилось 'само по себе', - сказала Изольда. - Что природа слепа и нелепа. Неразумна, я хотела сказать.

- Сама по себе, действительно, природа глупа, господа. И ни какой целесообразности в ее движении, якобы, к совершенству нет. Во всяком случае, она о ней не помышляет, бездумно даруя нам жизнь, смерть, - сказал полковник.

- Так что же ею движет? Кто-то за этим стоит?

- Если бы не захотел Каспий, Волга бы не потекла, - сказал полковник.

- Волга или другая вода течет по собственной воле, а не по хотенью свыше, - сказал поручик. - Или в крайнем случае - благодаря устройству земной коры.

- Скорее Волга является причиной Каспия, а не наоборот. Как может следствие быть причиной события? - сказала Изольда.

- Предположим, что вы двигаетесь из пункта А в пункт Б. Пункт А является отправной точкой, а не причиной вашего движенья. Причина, что вас влечет, находится в Б.

- Ну, это я, - сказал поручик. - Волга же не отличает причину от следствия. А если ее старый самец Каспий и хочет, то она не знает про то.

- Вот и мы не знаем.

- Но тем не менее предполагаем, что весь процесс осуществляется под руководством некого Разума? Бога всея вселенной?- сказал доктор.

- Вот именно. Природа лишь инструмент в руках кого-то всевышнего. И разум не ее творенье. Так как тварь по определению не может быть совершенней, то есть разумней своего творца, - сказал полковник.

- Ах, ничего этого нет, господа. Человек вышел в звериных шкурах из лона природы, но сначала Бог это лоно оплодотворил. Сделал ее матерью и отвернулся, равнодушный, словно самец, который свое уже получил, - сказала Изольда. - И нечего нам уповать на этого ходока.

- Если разумней этого Разума ничего нет, значит и смерть разумна, - сказал Смирнов. - Вот почему человек в славных делах ищет бессмертия. Алетейи, понимаемой как незабвение, бессмертье в умах.

- Слава не стоит ваших упований, мой друг. Могут так ославить... - сказала Изольда. - К тому же человек, а вернее душа его, будет в плену земли до тех пор, пока память о нем живет в человечестве. Вместо того, чтобы в горние вознестись, будет томиться на ее орбите. Да и не огорчайтесь бесславием и смертью, поручик. Небывшее на этом свете / Возможно сбудется на том... Ваше сочинение?

- Это эволюция, господа, так рационально устроила, что в человеке выживает наиболее разумное. Разумное более приспособляемо к обстоятельствам. Все менее мыслящее генной памятью человечества забвению обречено, - сказал доктор

- Слышишь, матрос? - сказала Изольда. - Твое потомство не имеет шансов. Зло - это глупость разума. А ты зол.

- Это как долголетие, - продолжал доктор. - Долголетие наследуется, а недолголетие нет. Естественный отбор и наследственность.

- Можно и так представить, что эволюция и природа находятся во взаимном соперничестве или даже вражде. Или лучше сказать: эволюция - это способ перехитрить природу. Приспособиться, подольститься к ней. И, в конце концов, обмануть - в рамках ее же законов, - сказал Смирнов.

- Вот почему мужчины - обманщики, - вздохнула Изольда.

- Закон природы...Целесообразность... - одновременно сказали доктор и поручик Смирнов. И умолкли, уступая слово друг другу.

- Законы природы только описывают и предписывают, но ничего не объясняют, - сказал полковник. - Вернее, они объяснимы, но с точки зрения целесообразности, то есть задним числом. А такое объяснение меня не устраивает. Например, говорят, мол, не было закона тяготения, то и вселенной бы не существовало. Вообще, с точки зрения целесообразности можно необходимость чего угодно объяснить: призраков, дураков, левиафанов. Объяснение, исходя из нее, вечных проблем - бог, смерть, смысл - никуда не годится. Толкование эволюции, в том числе.

- Туман ума во тьме забвенья, - поддержал эту мысль матрос.

- Процесс эволюции ничего не отменяет, кроме самого процесса, когда имеет в виду финальную цель, - сказал доктор. - Подойдя к ней, в развитии остановимся. Может, Бог, в коего веруете, и есть финальная цель. А человеческое мышление - частный случай мирового Разума. Или, благодати, если хотите. Могут быть и другие синонимы.

- А может, этот финальный синоним всего сущего и целесообразного руководствует процессом эволюции из будущего? - сказал полковник.

- Эволюция в теле, эманация в духе, - сказал поручик.

- Не совсем так. И я не о том. Я хочу предположить, что природа (или тот, кто за ней стоит) вдохнув в человека разум, передала ему эстафету. И о дальнейшей своей эволюции он должен позаботиться сам. Мы выросли и повзрослели настолько, что можем взять свою судьбу в свои руки. Задача человека - сделать разум бессмертным. Но в этом мешают ему реактивные силы среды. Да время, Хронос, пожирающий своих детей. У человека же в его индивидуальном развитии нет потолка. Есть лень и сроки жизни. Время идет убийственно быстро. Успеть бы меж двух успений человеку надежду дать. Хотя бы самое существенное осуществить. Не хватает времени, чтобы всего достичь, все заграбастать. Человек - это вопль о бессмертии. Ибо жизнь, что отпущена, ему слишком мала. Жмет и трещит по швам. Бог - это несогласие со смертным исходом, а не история одного заблуждения. Вне Бога мы не верим в бесконечное существование, но верим в бесконечное небытие.

- Это не жизнь мала, это велика вселенная, - сказал полковник.

- А что если, - сказала Изольда, - эманация - в теле, эволюция - в духе? Некое вечное тело, эманировав, стало в нас смертным, если не сказать смешным, а души, откуда б они ни взялись, эволюционируют до тех пор, пока не становятся человеческими. Но после этого их земной путь исчерпан. Мир делается тесен нам, хотя и не имеет пределов. Тело становится в тяготясь. Тогда дух отчуждает тело, и душа, прорвав плотину плоти, устремляется дальше, в иные миры, в послетелесное свое бытие, посредством летального исхода из тела канувши в Вечность. Ну, там, разлагаясь на Я и всё прочее. И далее существует независимо от мира сего. Который по отношению к более совершенному миру есть меон, то есть почти что небытие, еще-не-бытие. А настоящее бытие открывается там. Вы ж своим воплем о бессмертии останавливаете эволюцию души.

- Откуда знаете про меон? - едва ль не ревниво спросил поручик.

- Ах, греков мы ставили. Пришлось одолеть и всяческих элеатов.

- Мать-протоплазма и Отец всего сущего! - выругался матрос. - Этот мир со всеми удобствами тесен им стал.

- Смерть это образ жизни, - утверждала свое Изольда. - Это продолжение жизни другим способом. Та же сила, что вталкивает нас сюда в этот мир, выталкивает и в последующий. Как женщина, рожая, извлекает душу из предшествующего небытия, где томится она в ожидании жизни. Только кто там роженица? Акушер, восприемник кто?

- Здесь, понятно, Антоха, - сказал матрос. - Ничего, аккуратный акушер. Спасибо ему, помог вызволиться из-под земли. Сделал ей кесарево сечение.

- Вам бы самой пьесы писать, да ставить самой, да играть в них, - с некоторой досадой, но и не без одобрения заметил доктор. - Только зачем же устроено сложно так?

- В силу небесной необходимости, - сказала Изольда. - Игра Божества, правила которой определены не нами. А вы, доктор, выступаете этаким шпильбрехером, ломающим эту игру. Не надо никаких ваших опытов и потуг. Упраздним время - получим бессмертие. Оставив Хроноса с носом.

- К...к...к...,- сказал Павличенко, который все слышал, но в силу косноязычия принять участья в дискуссии не умел.

- А может смерть - некое место, а не состояние? Где в самом укромном уголке ее лона зарождается жизнь? - продолжала Изольда. - И не будет ли уничтожение смертной жизни - нам бессмертная казнь?

- Науконеведение повсеместное в этом вопросе, - сказал матрос. - Был у нас судовой врач на 'Эротике'. Тоже интересовался продлением. Так этот лечитель включил было в круг своих деяний алхимию. Умер, приняв эликсир бессмертия.

- Смерть, может быть, нужна, но жизнь нужнее, - сказал доктор. - Смерть - это соитие с природой, слепое стремление к единству, слиянию - в небытии, в прахе, в природе, в бескачественности, наконец. Этому единству надо противопоставить другое единство - в жизни, в стремлении, в работе, труде, желании преодолеть смерть. Самое интересное в том, что не все захотят в этом единстве участвовать. Многих придется убеждать не умирать. И может быть, бессмертие как раз и является следующей эволюционной ступенью. Человек уже не приспосабливается к условиям среды. Он приспосабливает среду к условиям собственного существования. В этом плане эволюция его остановилась. Может, природа ждет от нас этого шага. Ибо сама не может его сделать, не предав других своих сыновей.

- Это каких же?

- Левиафанов, я уже говорил. Осликов, крыс, ворон и так далее.

- Вы опять же, об эволюции в 'здесь', а я - в 'там', - возразила Изольда.

- А вдруг 'там' нет ничего?

- А вдруг есть? Воскрешение, видите ли, целесообразно лишь в том случае, если загробного нет. А если есть, то оно бессмысленно, если не преступно. С этической точки зрения воскрешение не сродни ль эвтаназии? Воскрешение в этот мир есть смерть в том?

- Право выбора каждый должен иметь, - сказал поручик.

- Вот сначала отсюда выясним, что там есть, а потом уже выбирать будем. Познание в каждом индивидууме начинается с нуля. Все больше времени уходит на обучение. Странно, что при таком условии наука все-таки движется вперед. Наступит время, когда для того, чтобы идти в ногу со временем, не хватит жизни, чтобы азы постичь. А с продлением жизни человек необходимо выйдет на новые формы мышления, самоидентификации. Раньше евреи знали Бога, а почему? Потому что жили по 900 лет. Впрочем, это метафора. Сейчас человеку просто века его не хватает, чтобы выработать соответствующее зрение, а так же язык и форму общения с Ним. Бессмертие - это бесконечное развитие собственных способностей. Может даже таких, что позволят вступить в связь с Богом, с миром иным? Вот тогда и появится возможность и право выбора.

- Дело мертвого боится, - сказал матрос. - Так смерть нам не светит, док? Значит, и буржуи воскреснут? Эти экскременты природы, испражнения Хроноса, и в светлом будущем предполагают на матросских шеях сидеть? Ты ж за те затеи в ЧК парился.

- Ваша злобность, матрос, помешает вам жить вечно. Никто не возьмется вас воскрешать, если душу не переделаете.

- Вы прямо Мефистофель, док. Я вам - душу, вы мне - вечный кайф.

- Я вот в чем совершенно уверен, - сказал Смирнов. - Более позднее прошлое будет вытеснять раннее. Вы, двухсотлетний, будете совершенно иной человек, чем пятидесяти или двадцати. Мы на протяжении этой краткой жизни меняемся не раз. То есть, в вашем случае, процесс умирания заменяется процессом забвения, что в сущности одно и то же. И еще. Намерения автора относительно своего творения и 'намерения' творения относительно воспринимающего его субъекта почти никогда не совпадают. Зачастую творение имеет другой смысл (и порой более глубокий, а то и губительный), чем хотел того автор. Повод задуматься о Провидении, которое водит рукой автора. И о Провидении Провидения. Я хочу спросить: насколько мы таковы, какими задумал нас Бог? Может, он имел в виду нечто более элементарное? Мы мыслящий планктон в море всего житейского. Ноосфера есть пленка плесени. А замахиваемся на творца.

- Есть род плесени, живущей вечно, - сказал доктор. - Получена экспериментальным путем. Так что бессмертие природе не противоречит.

- А куда, позвольте спросить, деваться будем? Вы ведь еще и о воскресении миллиардов покойных подумываете.

- Воскресение усопших будет вызвано этической необходимостью бессмертноживущих. Покойники и потомки во взаимной друг перед другом вине. Вина детей перед родителями. Вина родителей перед детьми. Вина у нас в венах. Мы повязаны всеобщей виной друг перед другом.

- Вы, док, прямо лазейка для Лазаря, - сказал матрос. - Берегись, смерть, - пугал он. - Я уже близко.

- Ах, зло есть качество невоскресуемое. Успокойтесь с этим, моряк, - сказала Изольда.

- Вы не ответили на мой вопрос, - сказал поручик. - Ведь если некрополи открыть, мы все этажи мирозданья заполоним. Плесенью располземся по галактикам. Если только зеленые человечки задолго до нас не решили для себя эту проблему, наладив промышленное воскрешение, и теперь нам в качестве существ бессмертных во вселенной места нет.

- Мне было б спокойнее, если б люди были во вселенной одни. Это значило бы, что у нее - Вселенной - вся надежда только на нас, - сказал доктор. - Бессмертие имеет смысл при условии, если вселенная имеет смысл. Бессмертие имеет смысл при условии бессмертия Вселенной как среды обитания, которая, действительно, может быть уже занята. Так что надо и торопиться.

- Жизнь должна иметь запасной выход. С продлением жизни лет до двухсот возрастет и число самоубийств, - сказал Смирнов. - Вот сколько, скажите, себя, постылого, может вытерпеть этот матрос? Если б вы вынудили его жить вечно?

- Я погожу, покуда появится право выбора, - сказал матрос. - А потом уж определюсь, что мне больше подходит: протяженный прожиточный срок, или вечное существование в посмертной праздности, где блаженство по всем статьям: сексуальное, гастрономическое, интеллектуальное, причем все сразу.

- Человек должен умирать только тогда, когда сам захочет, когда сочтет свою земную задачу выполненной, когда дальнейшее существование лишено для него и для жизни всякого смысла, - сказал доктор. - Или когда жить нет больше сил. Мало кто способен вынести бессмертие, но каждый должен иметь на него шанс. Только это дает ему возможность все степени свободы испытать. Природа - царство необходимости. А потом, вы говорили о непрерывном изменении. Это и помешает ему себе опостылеть. Все время меняться, в то же время оставаясь собой.

- А с репродуктивностью как быть? А одна пара может запрудить весь космос, - сказала Изольда. - Можно навоскрешать либо клонировать несколько Я. Одному Богу известно, к чему это может привести.

- Одному известно - другому нет. Та воля к жизни, та борьба за выживание, за существование, за продление рода, что была присуща людям прошлого, нынче угасла. Нынешний человек склонен избегать великих забот. Он потребитель, а не творец - во всех смыслах. Можно предположить, что воля к жизни есть некая постоянная для всего человечества, и чем нас больше, тем меньше этой воли приходится каждому. Дай бог хоть какую-то сохранить. А вы - репродуктивность.

- И все же я не уверена, что это нравственно.

- Ну, во-первых, вам мне это надо еще доказать. А во-вторых, положа руку на сердце, выбирая между нравственностью и бессмертием, лично вы бы что предпочли?

- Вы же были там, - сказал Антон. - И о том, есть ли что-либо за гранью, осведомлены. Общались с умершими, и что они: о воскрешении вопиют? Не вопиют? Вопиют, но не все?

- Я ж вам говорю: существует ментальный уровень. Этот ментальный присущ только живым. Трупы - в своей метрополии, мы, условно усопшие - в своей. Мертвых к общенью привлечь не удалось.

- Знаете, что не даст человеку жить вечно? Любопытство. Интересно ему: что - там? - сказал Антон.

- От любопытства кошка сдохла, - резюмировала Изольда. - Так говорил мой английский антрепренер. И мы умрем.

Колея становилась все менее отчетлива, а вскоре и совсем скрылась в траве, как только пересекла просеку.

Тени росли в длину, пока не слились с тьмою. Солнце село. День отошел в тень. Антон включил ближний свет. При свете фар тьма, остававшаяся вне пучка света, казалась еще гуще. Злые духи, радуясь приходу ночи, вылезли из своих щелей. Ночь-злодейка выпустила своих чад.

Еще метров пятьсот автомобилю удавалось лавировать меж стволов, которые выныривали из тьмы внезапно.

- Ку... Куда? - вскричал матрос, хватаясь за руль, хотя Антон вполне владел ситуацией, и поваленный ствол, пересекший путь, увидел секундами раньше.

Менее везучий возничий вонзился б в сосну, но Антону удалось ее обогнуть, одолев матроса, но поймав, тем не менее, пень.

- Плохо, когда двое за рулем, - сказал Антон.

- Это Вовка наехал на пень, с матроса спрос, - сказала Изольда.

Один за другим пассажиры выбрались, дыша глубоко, обогащаясь кислородом.

- Кардан покоробило, - предположил матрос, заглядывая под днище. - Так что текущий крутящий момент равен нулю.

- Дорога все равно кончилась. Ночь ко всему прочему. Будем устраиваться на ночлег, - сказал Антон.

Бормотал бор. Ветер шарил в кустах, гулял меж осин и сосен. Слева взошла звезда, стала блистать. Справа высился холм. Прямо, в пределах досягаемости света фар, угадывалось пустое пространство: поляна, видимо. За ней продолжался лес, но чувствовалось присутствие каких-то вод, болота, наверное, отмеченного на портянке незамкнутой извилистой линией.

Поваленный ствол с комля стал уже подгнивать. Прямо над ним стояла сосна, без ужаса глядя на труп дерева, с которым (ужасом) глядим на людские трупы мы. И даже осина, трепещущая по любому поводу, взирала на тление с полным спокойствием.

Немного спустя воспылал костер. Пламя жадно накинулось на сухие сучья, утоляя голод древесиной.

Матрос разложил у костра продукты, в том числе консервированных кур, заметив при этом:

- Консервирование продуктов - это особый род их испорченности, при котором с оглядкой, но все же можно их есть. Дать тебе, Кюхля, по старой дружбе пожрать?

- Мне уже в горло не лезет эта надоедливая еда. Нет ли чего, кроме кур?

Антон подбросил в костер сучьев. Оживился, приняв приношенье, древоядный огонь.

- Вот так и Россия, господа. Или, если хотите, товарищи, - сказал матрос. - Только ее растормоши, пламя раздуй, да дровишки подкидывай. Как воспрянет, да ударит во все свои колокола и 'Калашниковы'. Да раскинемся Россией по всей земле, левой пятой - за Тихий, правой - за Атлантический, подмяв под крестцы Евразию.

- Симпатичная геополитика, - сказала Изольда. - Я радуюсь за вас, матрос. И ты радуйся, Русь. Умнеем не по дням, а по морякам.

- А главное - сможем вызволить трудящихся и матросов из их иг. Вдарим молотом по молоху капитализма. Вставим этому капитализму клизму.

- Если только 'Аврора' протиснется, - сказал поручик.

- И что б ты делал со всей землей? - спросила Изольда.

- Я? Да на кой мне она. Крестьянам бы отдал.

- Ты сотоварищи раз уже отдал. Польшу, Финляндию. Да и Украину - вспомни похабный Брестский мир. Как Плохиш: варенье съел сам, беду разделил с народом, а Родину отдал врагу, - сказала Изольда.

- Так то ж буржуи бойню затеяли. Они и сейчас во всем мире мутят. Пьют нашу кровь...

- ... и пот, и слезы//Слюну, мочу, а так же кал едят... - подхватил поручик, размахивая головешкой и веселясь.

- Тебе, поручик, сначала надо разморозить мозги, а потом уже начинать думать.

- Мы просвещеньем Европе обязаны и за это должны ее благодарить. На колени встать, если хотите, - сказал доктор. - А вы - молотом.

- Не лучшее из просвещений, - вскользь заметил полковник.

- Я готов опуститься на колени перед Европой, - сказал матрос, - если эта Антанта встанет на четвереньки, а задом повернется ко мне. Что народу надо? Жратва, водка, баба. Европа, где все это есть.

- Народу нужно, чтобы его кто-то любил, - сказала Изольда.

- Чего он хочет, гордый, но терпеливый росс, он сам не знает. Ленив и нелюбопытен, и охотно дает себя угнетать. Терпеть и трепетать - его участь. Воспрянул от сна? Не воспрянул. Только почесался да перевернулся на другой бок, - сказал полковник.

- За самодержавие обидно? - спросил матрос.

- Не любите вы оба свою страну, - сказал доктор.

- Странно слышать от вас, доктор. Вот если врачи, вместо того, чтобы лечить пациента, станут их любить, будет ли толк от лечения? - спросил полковник.

- Если я их любить не буду, то и лечение не состоится.

- Полтора столетия поклонялись идее. Три четверти века пробыли в состоянии социализма. Целую эпоху ухлопали. И зря.

- Теперь идеи у нас нет, - вздохнул притворно матрос. - Будем поклоняться полковнику. Хотя я с ним согласен. Мы, народ, уж больно безропотны. Нами совершают военные действия, затыкают амбразуры, мастурбируют нами, по-всякому по-другому шалят.

- Вся наша история - история неудачников и рабов, - сказал полковник.

- Нужно гордиться своей историей, господин Одинцов, - обиделась за всех нас Изольда. - Пугачевщина, казачья вольница. Бродяги - где это видано? - покорили Сибирь. В Европе такого не может быть по определению. Да и революции их, в сравнении с нашей - детские хлопушки.

- То братаемся с чертом, то боремся с ним.

- Ах, господин Одинцов, - сказала Изольда, подымая на него опаленный взгляд. Ресницы, прикуривая от головешки, ожгла. - Не советую вам подниматься выше полковника. Вы заметили, что в русской общественной мысли, если военных касается, то полковник, как правило, умный, а генерал - дурак?

- Скалозуб, позвольте напомнить... - начал поручик.

- Грибоедовская отрыжка, - отмахнулась от него Изольда.

- Ать...ать...

- Отечество... - помог штабс-капитану поручик.

- И этот туда же, - сказал матрос. - Что он может сказать толкового, не выговаривая, а выковыривая слова. Успокой его, Кюхля. Членораздельного разговора с ним не получится.

- Умом ее понять пытались / Пытались пьяной морду бить... - вновь продекламировал Смирнов отрывок собственного сочинения. - Любить ее, господа, это такое бремя.

- Ты, Смирнов, мое бремя не брал?

- Свое дурацкое бремя сам неси.

- Ах, мне уже надоела эта некрасивая классовая борьба, - сказала Изольда. - Ваш беспокойный прах, моряк, все тут мутит. Еще схватится с нами в междоусопице. Или зарежет нас ночью, не выставить ли против него караул?

- Известно, что матерь матросов Балтика. Но я черноморский по преимуществу. Мы не такие отморозки, как балтийская братва, - обиделся матрос.

- Да и вообще, доколе он будет нас в страхе держать?

- Существует один страх - страх смерти. Все прочие житейские страхи - лишь производные от него. Сублимированные, так сказать, - сел доктор на своего конька. - Вся жизнь - преодоленье страха, но страх, господа, это то, что может объединить людей, прекратить войны, стяжательства, преступления, объединиться для того, чтобы победить смерть. Решить вопросы небытия. Мертвые - заложники смерти. Мы должны выручить или выкупить их.

- Мы, семеро смертных, не можем друг с другом поладить, а вы о соборности - бред, - сказал полковник.

- Кого б вы первого воскресили, док?

- Только не Троцкого. На Троцкого я сердит.

Аккумулятор сел, и фары погасли. Антон, прислонившись спиной ко стволу, стал дремать.

- Тс-с... Слышали господа? Вроде кто-то гудит...

- Товарняк с товарищем Троцким прибыл на третий путь...

- Заблудился кто-нибудь, вот и гудит.

- Люди так не гудят...

- Это духи этих болот. Духи растворены в воздухе. Мы дышим духами.

- Мертвецы, господа, не все во плоти, а еще и невидимки есть.

- Вероятно, за линией спектра существует масса цветов и оттенков, которых мы не видим. А то и существ.

- Такую большую компанию кто обидит?

- Семь Симеонов против духов тьмы.

- Я знаю, у вас звезда есть. Дайте вашу звезду поносить.

- Нет, матрос пускай с краю ложится. Надо его изолировать от Изольды.

Ночь наполнилась говором голосов, сдержанным ржанием. (((((Закройщик снов, пугливый визирь ночи, опустился на нижнюю ветвь.

- Орфей в объятиях Морфея...

- Слышали гуд?

- Это птица болотная.

- Далее на лошадях не пройдем, заболочено. Придется по кочкам прыгать, если желаете пересечь впрямь. Лошадей, хотите иль нет, бросать надо.

- А не врешь?

- Сходи, сведай, ваше благородие.

- Космоногов!

- Точно так, господин есаул. Далее Собачье болото. Пешком, ежели знать тропу, преодолеем. А лошади увязнут, придется спешиваться.

- Ну, нет... Вертаемся... Куда же без лошади...

- К тому же золото, полковник. Ваша вонючая амуниция, доктор. Оружие, господа...

- Долго ли болотом переть?

- Часа три. Что касаемо вас, казачество, то объездной путь есть.

- Космоногов?

- Точно так, есть, ваше благородие.

- Назад вам до просеки сдать надо. Далее влево по просеке до ее конца. Выйдя из леса, минуете вброд речку. Она в болоте начало берет. И далее, двигаясь вдоль воды, выйдете с той стороны болота. Всего вашего кругаля верст двадцать будет. Это в обход. А в обрез нам прямиком версты три.

- Космоногов?

- Верно, господин есаул. Ту дорогу я знаю.

- А ближе брода нет?

- Берега заболочены, ваше благородие, господин есаул.

- Почему бы всем нам не тронуться той дорогой?

- Там от красных - красным-красно. Но ночью на лошадях, не удаляясь опушки леса, проскочить можно. Они в Семиверстово третий день сидят. Коли уж вы не согласны бросать лошадей, тогда, что ж, в объезд. А в объезд и без меня бы управились.

- Ваше мнение, полковник?

- Я не могу рисковать казной, есаул. Попадет к красным. Через болото потащим.

- Не нравится мне провожатый ваш. Если что, стреляйте этого молодца без раздумий. Космоногов! Выдвигайся вперед. Свидимся, господа.

Он открыл, а может, закрыл глаза, но вместе с движением век явилось и зрение. То же небо, те же колючие звезды. Поляна. Вот ярче полыхнул костер, и они поблекли. Месяц, словно звездокол, двигался по небу.

Сновали силуэты, в которых он узнавал: доктор, Изольда, Смирнов - сомнамбулы былого, смутные, словно тени. Да и они ли это? Ночью неочевидно, кто есть кто. Матрос, еще матрос, сколько у них матросов всего? Надо спросить. Полковника он не видел пока, но было много других призраков, общей численностью до пятнадцать-двадцати. В частности подполковник с архаическим эполетом на левом плече.

Видение не было четким и в связную картину не складывалось. Накатывало кусками, хорошо, не наезжая - фрагмент на фрагмент.

Тени, костер, ночь-заговорщица. Звезды, впрочем, еще поблекли, или их дымкой заволокло, а в следующей картинке исчезли они окончательно. Стало накрапывать. Кто-то - доктор, кто же еще - велел всем облачиться в плащи. Запаха от балахонов не было, возможно, обоняние не участвовало в ощущениях, возможно, они станут позднее вонять. Дым от костра он ощущал время от времени. Впрочем, это мог быть реальный костер, возле которого оставался доктор, и саламандры ходили в гости - туда и обратно - друг к другу.

Часовые. Дедовский ослик, Изольда упоминала о нем. Хмурый, разлуку предчувствуя. Вот и полковник возле костра. Кто с ним? Доктор. О чем? Не слышно. Прочие все легли. Костер погас, залитый моросью. Да и не нужен огонь, спокойнее без него. Часовые. Двое. Сидят не слышно, тоже, возможно, спят.

Доктор: обходит со шприцем бодрствующих и спящих, нагибается, вкалывает.

Дед. Крупно: лицо, глаза нараспашку. В Антоновом, впрочем, возрасте, даже моложе еще. Бросил шишку - не шелохнулись. Поднял, бросил еще. Спят на посту. Укол, возможно, подействовал так: побочный эффект. Или само сморило. Брезжит уже. Самый при первом свете сон.

Ослик: уже нагружен какими-то плоскими ящиками. Ясно, какими. Дед: кавалерийский карабин у него в руках.

Часовой шелохнулся. Дед замер: заметили. Окрик. Петух. Выстрел. Еще. Дед или часовой? Двое-трое вскочили, стреляют. Хорошо, звука нет: то-то пальба. Стреляют со всех сторон сообщники дедовы. Пулеметы, не менее двух. Пулеметное мясо. Бой - это больно. Дед падает, руками голову загородив. Ослик бежит по тропе назад, никем, по-видимому, не замеченный. Один, в балахоне - матрос? точно, матрос - бросает гранату, но ее рукоятка выскальзывает, снаряд падает неподалеку, задевает осколками и ударной волной Павличенко.

Ослик. Тропа. Просека. Вправо свернул. Еще свернул: есть за кустами тропа. Припустил по ней. Дальнейший путь терялся в тумане, поднявшемся от болота.

Он - теперь уже точно - открыл глаза. Было еще темно. Но в утробе ночи уже ворочалось утро.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Уже было довольно светло. Пожарный остался в машине, а я вошел.

Входная дверь оказалась не заперта, и более того - распахнута, в то время как дом - пуст. Эта пустота тут же передалась и мне. Первым делом подумалось: налет? похищение? иное зло? Озноб дурного предчувствия стиснул плечи.

Я поспешно скатился в подвал, едва не сломав себе ноги, так как ступеньки оказались непривычно круты. Пусто. Мусор кругом. Стекло. Словно здесь бушевал пьяный матрос, бил склянки. В окне полуподвала мелькнули чьи-то штаны.

Я поднялся и вышел во двор, оглядел снаружи дом, обошел его посолонь. В бане за печкой обнаружил какое-то странное сооружение, напоминавшее пулемет. Выбежал на улицу. Словно меня дожидаясь, вышел соседний дед.

- Что-то я тебя не припомню, сынок.

- Я - Генка, - сказал я. - Петров. Проживал в этом жилище.

- Нет, не припомню. Старый стал. Память пошла пятнами.

Я его тоже не помнил. Так что взаимно.

- Геологи? Так уехали. Куды? Так в Кудыкино.

- А Антон?

- А хрен его знает. С ними, сдается мне, укатил.

Семисотов вышел из кабины, с интересом прислушиваясь.

Я вернулся в дом и еще раз обследовал комнаты, теперь тщательней, заглядывая во все углы, обращая внимание на каждую мелочь: остатки застолья, склянки, бумажный клочок. Тетрадный листок с красноречивым перечнем: палатка, лодка, одеяла, сапоги... Геологи собирались в поход. А что? Погода потворствует. А может, не геологи они вовсе? Я оглядел подвал. Тайная берлога, логово заговорщиков. А может, они - копатели? За казной? Наверное, мой приезд их подстегнул, и как только представился случай рвануть тайком от меня, они им воспользовались. Жаль, жаль, познакомиться не успел. Морды им поколотить. Шеи свернуть. Я не хотел себе признаваться в том, что меня кинули. Но выходило, что так. И кинул Антон. Полевые работы уже полным ходом идут. Я вернулся к майору.

- Похоже, нас обошли, - сказал я. - К сожалению, покойный покинул нас. Экспедиция номер один уже в пути.

- В какую сторону они двинулись, дед? - спросил Семисотов.

- А туда, - махнул рукой мой сосед в сторону башни.

- Давно?

- Пополудни.

- Ладно. - Майор, кажется, даже повеселел.- А может, с нами дед? Нас трое: командир, водитель, наводчица. Заряжающим будешь?

- Нельзя мне отлучаться далеко от этого кладбища, - серьезно сказал дед. - Желаю быть похороненным именно здесь.

- Успеешь. Бог уделит тебе минутку от своих щедрот. А минута у него - вечность.

- Дед твой, Никита, тоже все счастья искал, - сказал сосед, обращаясь ко мне.

- Обрел?

- А кто его знает. В деньгах - нет. Привет!

Я думал, он с нами прощается так, но это он подозвал собаку, которая минутой раньше выбежала за ворота и пустилась обнюхивать улицу. Но собака, минуя его руку, с лаем набросилась на Семисотова, в злобном ознобе взъерошив на себе шерсть. Тот побледнел. Испугался он, на мой взгляд, больше, чем этот некрупный пес заслуживал.

- Убери брехуна! - вскричал он, соскочил с тротуара, отступил в траву, споткнулся о пень и растянулся в крапиве, где и был укушен раззадоренным псом. Дед, ухватив пса за ошейник, оттащил в сторону.

- Эк тебя... - Сказал дед неодобрительно. - Натравил на себя собаку. Куда ж ты кинулся от нее? Она же преследователь.

- Цепляется всякая псячина, - злобно сказал Семисотов, надкушенный собакой, влезая в авто. - Время теряем, Евгений Романович. Еще наводчицу надо забрать.

Я сел. Мы тронулись. Дед только икнул вослед. Но его собака, частя скоробрехом, бросилась вдогонку за нами.

- Вот прицепилась, проклятая. Словно прицеп, - проворчал Семисотов.

Я считал, что это мое приключение. И никого кроме меня, не касается. У меня свои счеты с этой мечтой. Стоит теперь признаться, что я, отправляясь на родину, держал ее в голове во главе угла. Мало того, что пожарный прилепился к моей мечте, а теперь и Маринка. Состояние невеселости овладело мной.

- Втроем нас будет больше, - успокаивал меня майор. - Мало ль какие сюрпризы готовит нам этот вояж. Предстоят трудности, поиски. А женщины в этом отношении - более интуитивные существа. А вдруг придется с геологами схватиться? Семеро всегда побьют одного, даже если он нападет первым.

Оказалось, что у них все было уже приготовлено. Лопаты, топоры, продукты - и на меня в том числе. Майор, переоблачившись в армейское х/б - с погонами, с майорской звездой, с эмблемой, похожей на ананас, которую я видел над воротами ВПЧ, а теперь у него в петлице - быстренько погрузил снаряжение в багажник, покуда я в унынии пребывал. Не в такой компании я себе представлял это волшебное путешествие.

Они что-то надолго застряли наверху. Упражнялись в супружестве? Я все еще был в сомненьи. Отменить - пока еще не вынут жребий? Что-то лопнуло или хлопнуло что-то о что-нибудь. Вероятно, створка окна. Из подвала, спуск в который был прикрыт шиферной крышей, выскочила вчерашняя кошка. За ней пулей пустился пудель. Какой-то пинчер забрался на крышу и скулил с нее. Из окна первого этажа глядел доберман.

- Пришлось промешкаться: женщины... - вздохнул, вернувшись, майор. - Натереться, намазаться, довести себя докрасна. Навести на морду модерн.

Однако никакого особенного модерна, требующего времени и усилий, на морде Маринки не было. Зато тело обтягивало черное трико со звездами. Сверху была черная шляпа, но не как у меня. Снизу - какие-то пуанты. Мне это ее одеяние даже понравилась. Фигуру подчеркивало. Выпячивало выпуклое. Делало ее кошкой. Или гибкой породистой сукой, если кому-то кошки не по душе. Майор, обезличенный мундиром, рядом с ней ничего из себя не представлял. За голенищем, правда, торчала у него плеть.

- Что мне раздетой в разведку идти? - кричала она, когда майор, одетую балетно, заталкивал ее в автомобиль.

- Ничего, дорогая, в разведку ходят именно так. Вполне надежная одежда, тем более, что рядом с тобой я. В путь! - сказал Семисотов.

Мы тронулись в путь.

Однако, выжимая сцепление, он поморщился.

- Опять укусила собака? - посочувствовала сожительница.

- Эта собака - круглая дура.

- Собаки не бывают круглые, - возразила Марина, отвернувшись к окну.

Вероятно, наше отбытие стало событием среди собак: подняли лай, вой. Нам вдогонку взвились собачьи альты. А может, суку выдали замуж за окрестных псов, и мы ни при чем. Возник некоторый переполох, во всяком случае.

- Что это они? Словно бешенство среди них, - отметила этот факт и Маринка.

- Бешенство - не бешенство, но какое-то брожение среди бродячих есть, - согласился с ней Семисотов.

- Надо было как следует всыпать этому псу, - сказала Маринка. - Я бы лично упала без чувств, если б на меня кинулся.

Зверь затаился. Он не спит, прячется в человеке. Ждет только повода и вдруг - набрасывается, заливаясь лаем во всю свою песью пасть. Все люди - звери. Человек человеку волк и что-то еще. - То ли я так подумал, то ли майор вслух этой фразой высказался. Нет, я так не мог. Жизнь, конечно, сволочная, собачья, но не вся. Бросили меня, кинули. Но это еще не конец.

Мы вновь миновали дом, где сутки назад я в засаде сидел, а эти двое, ставшие ныне моими сообщниками, пытались меня убить. Миновали башню и дорожный знак с перечеркнутой надписью: 'Съёбск'. Добрались до реки, но, к нашему сожалению, мост оказался сожжен. Что еще более укрепило меня в мысли о посягательствах этих лже-землемеров на мою мечту.

- Ёшь твою масть, - сказала Марикна. - Ешь тя вошь, - выругался и майор.

Я-то ладно. Непонятно, почему для пожарного это явилось сюрпризом. Пришлось пуститься в объезд, потеряв кучу времени.

Околотки, околки, околицы. Около нового моста остановились.

- Садитесь за руль, Евгений Романович, - сказал Семисотов, а сам, прихватив сумку, взошел на мост. Я не сомневался, что он хочет его взорвать, но не препятствовал. На душе было весело и немного зло. Я пересек мост, пока он возился с зарядом.

Когда-то я думал, что эта река, словно время, течет - из темного прошлого в светлое будущее. Помню, плескались в этой воде, подныривая под девок, которые специально для этого забредали по шеи в нее. Сейчас по ней плыла черная шляпа, такая же, что и на мне. Собак на береге - бездомных и безнамордных - скопилось десятка два: ублюдки, помеси, выблядки, сукины дети. Действительно, не врали газеты: много было собак.

- Мост к взлету готов, - доложил пожарный, вернувшись, усаживаясь на заднее сиденье рядом с Мариной.

- От винта! - скомандовала она.

И едва мы отъехали, как мост взлетел.

- На этот раз ты сделал не так красиво.

- Я же не пиротехник, а подрывник.

Небо - самозабвенно синее, лоно родных мест. Облака - кочевые, кучевые, курчавые. Голуби крутили солнце, а солнце - голубей. С облака упало яблоко.

Веселые просторы открывались глазу: поле, чуть далее - лес. Я эту местность вдоль и поперек изведал, но поперек, пожалуй, что лучше.

Цвели одуванчики и прочие полевые плевелы, в поле пели, словно пули, шмели. 'Пошел ты в Пензу! - А ты в Пизу пошла!' Да ну вас обоих. Здесь мое поднебесье. В отличие от меня, вскормленного этой почвой, что они понимают, пришлые, в очаровании этих мест?

Память воскрешала минуты минувшего, зрение сравнивало отпечатки. Еще оставались знакомые приметы, биографические координаты, в которых начиналась жизнь. Куст в клочьях моей рубахи, облако в моих штанах. Та же глина, ручьями изрытая, тот же веер ветров. Ветер северо-западный (я его по шороху узнаю) приносил медовые запахи, от которых хмелели шмели. Жив ли тот пасечник, пропахший дымом и медом? 'Давай еще что-нибудь взорвем. - Я ж подрывник, а не пироманьяк'.

Путевой лист, путеводная звезда. Много было дано, еще больше обещано. Мир - как предстоящее представление. Жизнь - как повод для подвига. Казалась достаточно продолжительной, чтоб успеть постичь ее смысл. И все мое прошлое, будучи будущим, рисовалось не так.

Завидую я тем, кого собственный возраст всегда устраивает. Им не хочется быть старше, не горят нетерпением. Не хотят вернуть свою молодость, с присущей ей глупостью - с ее крайностями, нетерпением, вожделением.

Я унял свои страсти по прошлому. Каким бы ни было детство, счастливей уже не будешь. Родина умерла родами. Только что взорван последний мост. Прошлое, словно Китеж, под воду ушло. И лучшее, на что можно еще надеяться - простая жизнь и пустые хлопоты. Жизнь, изобразить ее ломаной линией, с ухабами обстоятельств, со стрелами внешних ударов судьбы в точках излома. Жить нестрашно, если учесть, что все равно умрем.

Поле, облако. Голубая чаша небес. Эта чаша для многих пуста.

Я посмотрел в зеркало. - Майор с лицом, словно лепешка. Я в своей черной шляпе. Маринка - флибустьер Флинт. Поле заволокло пеленой пыли. Автомобиль, движимый оккультной силой, преисполнен преследования. Трюм пуст, горизонт чист, руки чешутся.

Наверстывая упущенное пространство, мы ворвались в лес.

- Сталкиваемся друг с другом, меняем траектории, - говорил за моей спиной Семисотов. - Вот и с вами столкнуло, Евгений... Геннадий Романович. Теперь этот отрезок жизни нам с вами вместе жить. Поскольку уж преследуем одну цель, хоть и из разных соображений. Эгоизм, как ни странно, это то, что объединяет людей.

Я угрюмо кивнул. От прошлого не отошед, разговаривать с ним мне не хотелось.

- Так вы подполковником служите, - бубнил он. - Обошли меня на шажок. Я бы тоже подполковником был, если б не дембельнулся уже лет восемь тому.

Я все молчал. Отработанное пространство терялось за соснами.

- Служил во внутренних, - докладывал Семисотов. - Контингент охранял. Вы ловите, мы содержим. Так что коллеги некоторым образом. Служба ничего, непыльная. Уважали даже - за то, что под дых не бил.

- Оттуда саперные навыки? - спросил я, ибо все время молчать было невежливо. К тому же меня действительно интересовал этот вопрос.

- Сидел у нас там один, Шапиро. Матерый сапер. От него и перенял мастерство. За что и получил от него эту эмблему в петлицу.

Я покосился в зеркало. Сказал, без намерения оскорбить его чувства:

- На ананас похоже. Что конкретно символизирует этот знак?

Он и не оскорбился.

- Гренада об одном огне. Огонь и символизирует.

- Кстати насчет Шапиро. Где-то я уже слышал про такого сапера. За дело сидел?

- За намерения. Хотел государственные основы подорвать. И уже заложил фугас под фундамент, да сообщник что-то занервничал, выдал его. Один с поличным, другой с повинной - оба попали к нам.

- За что уволили? - спросил я, догадываясь, что в отставку майор отправился не вполне добровольно.

- Сам ушел. Изменил убеждения. Отношение к воинской присяге претерпело переворот. Поскольку всякая власть - от антихриста. Невозможно стало с новыми убеждениями левиафану служить. Супруга же, тоже майор, там осталась.

- Так ты многоженец?

- Моногамен. Но многократно. С прошлыми женами разведен. Ныне хочется простого человеческого счастья, которого без некоторого количества денег не осуществить. А вы, как я догадываюсь, один?

- Как тамбовский волк в Брянском лесу, - подтвердил я. - На какую сумму рассчитываешь?

- Я так думаю, что наше предприятие со всеми вытекающими отсюда финансами тянет миллиона на два. Вы понимаете, какие это судьбоносные деньги для нас, даже если по справедливости между нами троими их поделить? Так что обратно возвращаться пустым я не намерен. Либо деньги на бочку, либо зубы на полку.

- На эти деньги мы заведем детей, - сказала Маринка.

Насчет двух миллионов майор был наиболее близок к истине. Городу миллиарды грезились. Я же рассчитывал, что там не более, чем на тысяч пятьсот.

- Так каким способом намерены спустить деньги? - спросил я, ибо заявление Марины насчет детей майор игнорировал.

- На модернизацию ВПЧ. Я ведь и здесь офицерствую, ответственен за коллектив. Служба у нас сложная, но наша двадцатьшестерка не из последних. Более того: среди прочих гасителей огня в регионе мы на лучшем счету. Кубки и вымпелы забирали не раз, украшающие наш крейсер.

- А ты - кормчий? - спросил я, сопоставив эти слова с виденной у него на стене картиной.

- В некотором роде. Ныне оставил корабль на капитана Быкатого. Экипаж у нас боевой, дружный. Мужчины отличаются своей отважностью, а женщины надежностью и красой.

Мне тут же припомнились и альты.

- У вас и женщины в штате есть?

- Огнеупорщицы. Наш надежный брандмауэр. Пожарная стена между нами и вожделеющим миром.

Я не понял насчет принадлежности огнеупорщиц, но уточнять не стал, спросив вместо этого:

- Для чего тебе плеть? Автомобиль погонять?

- От собак отмахиваться, - сказал майор. - Увидите, они еще о себе заявят.

- Бляха-муха, - сказала Маринка. - Выёбышки словно сбесились.

Воробышки были действительно до крайности возбуждены. Стаю, расположившуюся прямо по курсу в траве и нижних ветвях, словно взрывом взметнуло. Вряд ли причиной паники мог быть наш автомобиль, ибо до этого случая волнения среди пернатых я не замечал. На всякий случай я решил быть бдителен.

- Мы ведь не только поджоги гасим, - говорил Семисотов, - но и молодежь воспитываем. Добровольное пожарное общество есть при нас. Наш духовой оркестр в парке наяривает. Школу танцев открыли - привлечен толковый танцор. Боремся с засильем штундистов в городе.

- Эти нехлысти, блядь, все административные должности захватили, - сказала Маринка, но вдруг спохватилась. - Я что-нибудь не то?

С ее подвижного язычка то и дело соскальзывали словечки. Она не брезговала и более циническими формулировками, пребывая в полной матерщиной уверенности в том, что эти речевые обороты - не последнее слово в русском языке. Я и сам вырос на этом фольклоре. Так что черт с ней.

- Это из нецензурных соображений она выражается так, - извинился майор за похабницу. - Глупая еще.

Красивое глупое не бывает, - сказал или подумал я.

Маринка действительно, хорошела с каждым мгновеньем, с каждым километром, уводившим нас вглубь. Хоть и ощущать мне ее приходилось преимущественно спиной. Когда же майор попросил остановить машину, провозгласив: женщины направо, мужчины налево, я успел заметить, что ее удаляющаяся от дороги спина сузилась в талии, подобралась, а зад подтянулся и отвердел. Ноги в танцорских пуантах казались длинными, словно на кончиках пальцев шла. В то же время лицо осталось лицом тридцатилетней женщины - умудренным, но с посвежевшей кожей и без морщин. Хотя эта умудренность в ее репликах покуда не сказывалась: она по-прежнему произносила, на мой взгляд, глупости. - 'Мариночка, - не находил подходящих слов майор, - ты как...как.. как... Я в шоке.' - 'Да хоть в жопе ты будь'. - И вела себя, не подозревая о том, словно шлюха - как дурак не подозревает о том, что он дурак.

На щеках появились пикантные ямочки, носик премило вздернулся, и у меня уже не возникало сомнений по поводу его чрезмерной длины. Он был ей в самый раз.

- Ах, Мариночка, невозможно поверить, что мы когда-то умрем. Эти пальчики станут косточками, эти ямочки на щеках превратятся в дырочки...

- Я и так вся уже в дырках. У меня чулки все дырявые, в кармане жакета дырка, пальто на боку прожжено.

- Ну, ну, давай о твоих дырках поговорим. Я их все наизусть знаю. Дай сюда какую-нибудь...

- Возьми.

- Нет, ты дай мне сама.

С женщиной чаще всего надо уметь быть пошлым.

С изумлением я обнаружил, что на заднем сиденье возникла возня, очень по шороху напоминавшее любовное ерзанье, эротическое поскуливанье, стоны и возгласы закипавших страстей. Это вне всяких сомнений майор совращение совершал.

- Остановите, Геннадий Романович, на семь минут, - проскулил он.

Я остановил. Они вытряхнулись, чуть ли не бегом устремившись в кусты, но теперь уже за другой надобностью.

Я тоже вышел наружу, и как был в пиджаке и шляпе, прилег на траву у самой обочины. Что-то похожее на возмущение закипало в душе. Если так и дальше пойдет, то до казны мы не доберемся. В конце концов, как старший по званию, я мог бы тоже претендовать.Угрюмый, как утюг, я принялся рассматривать небо.

- О, мой майор! - возник из кустов первый вопль. Вопли раздавались еще и еще, да настолько пронзительные, словно ее крыл крылатый дракон.

Если долго вглядываться в облака, то чего только не привидится. Химеры сновидений, кошмарных снов, отлетающие души покойников, да и сами покойники, если внимательным быть.

Лиловую, словно бездна, тучу пересекала прямая тропа: след, оставленный самолетом. Некстати припомнилось, что в четырехмерном пространстве планеты движутся по прямой. Тропа казалась подвижной, или скорее, по ней что-то двигалось, и поскольку настроение моё было мрачное, я решил, что это - кавалькада козлов. Один из козлов, последний в шествии, все время рыскал из стороны в сторону, казалось, еще влево-вправо шажок, и туча поглотит его, захватит лиловой бездной, которая тоже не оставалась константой, меняя очертания и порождая химер. Предшествовавший скакуну припадал на заднюю левую ногу. Тот, что был в авангарде, держался уверенно, а следующий за ним выглядел как предводитель, но твердости в его поступи не было. Прочие вели себя еще более нервно, если не сказать испуганно, продираясь сквозь это смятенье из бесовских морд, выныривавших из тучи. Козлов я насчитал семь. Возможно, и козы были средь них, но на таком расстоянии - не до мелких половых признаков.

На оставленный город падали темные нити - словно власы свисали с небес. Вероятно, лил дождь. Я даже, кажется, задремал, пока они друг о друга терлись. Наконец они вылезли из кустов, причем первым явился майор, выглядевший то ли испуганным, то ли изнуренным, а за ним и эта рыжебесстыжая, убирая под шляпу волосы.

- Опять на него пес набросился, - сказала Маринка. - И даже утверждает, что штаны с него пес спустил. Я-то не видела. Под другим впечатленьем была.

Пес в ребро или бес в чресла, но его военные брюки сзади были действительно порваны. Я выразительно постучал по циферблату часов, ибо отсутствовали они минут сорок.

- Плетку искал, - сказал майор тусклым голосом. - Не иначе этот пес уволок. Носом чую.

- Носом и я его чую, - сказала Марина. Они повели носами. - Но объяснить это нападение не могу.

Долгое время майор был скучен, и только километров через тридцать, то есть примерно после часа нашей неспешной езды, стал опять оживать и делиться своей биографией.

Предки из этих мест. Но сам он родом из Рыбинска. Есть знаменитое водохранилище. Воду в коем хранят. А что касается оживления сектантства, то по части испорченности ни штундисты, ни беседники, ни бесстыдники, бессмертники и скопцы так не опасны для нашего общества, как шалопуты, в особенности главный их представитель в городе - к моему великому удивлению - беззлобный Бухтатый. Ибо был он не тепел, а то холоден, то горяч, сказал майор.

- Но ведь и по библии...

- Библия - любимая книга антихриста, - отважно заявил пожарный. - У нас ВПЧ, а не православный притон. А у вас, простите, какая конфессиональная принадлежность?

Эта попытка тактично влезть в душу для меня самого всегда заканчивалась неудачей. Религиозные убеждения? Не убежден. Но за православных обиделся.

- Я может быть и неверующий, но о религии предков при мне так не смей.

- Это правильно. Не уверен - не верь. Значит, совесть ваша пока свободна. Нынче совесть несовместима с жизнью, - сказал он не совсем уместно. А затем добавил неожиданно для меня. - Геннадий, геноссе, вступайте в наши ряды. У нас безмайорщина, майоры очень нужны.

- Ну, если вы меня убедите, то может быть, - сказал я, ибо заинтригован был: что-то за стенами ВПЧ кроется.

- Мир погряз во грехе, во грязи. Претыкаясь на путях погибели, к концу движется. Можно смыть эту грязь водой, а можно огнем выжечь. Мы - Владетели Огня и его гасители. Огонь живет смертью земли, как сказал Гераклит. Из смерти воздуха рождается огонь. Если мы всецело подчиним его своей власти, то и землей и воздухом владеть станем. Не так ли, Марин? Подавляя мерзость огнем, а огонь водой.

- Пес его знает, - отозвалась Маринка.

- Не стоит о псах всуе, - суеверно сказал майор.

- Его постоянно кусают собаки, - сказала Маринка. - Это уже шестое нападение за последние два дня.

Жизнь, коль уж спустила на тебя кобелей - доберется до горла.

- А недавно один кинеколог сошел с ума, - сообщила Марина. - Косил под пуделя, норовил укусить. Собака к нему подошла, так набросился на нее с лаем.

- Я говорю, хватит о псах.

- Так мы же не всуе. Давеча Зуеву руку даю целовать - укусил. Мы к ним гуманно, они к нам кинически. Собака - дурак человека. Животные, сосуществуя с человеком, глупеют, а нет чтоб набраться ума.

- Если я тебя еще раз с Зуевым или Зотовым...

- Вот на Иринку, подругу мою, какой-то ужасный чужой человек напал и укусил в шею.

- Чужаки, они всякие, среди них и маньяки встречаются. Ты с этим Зуевым, хоть и не вполне чужой...

- А в апреле работник милиции, тоже майор, заперся в комнате с голодным псом и застрелился. Так покуда хватились его да дверь ему вскрыли, пес всего почти съел.

После этого мрачного сообщения некоторое время мы тряслись по ухабам и корневищам молча. Пока майор не очнулся от задумчивости, сказав:

- Был тут геолог, Самуил Самохвалов, тоже искал. Я тогда только обосновался в вашем городе. Даже и не обосновался, а так. Искал не напрасно: золотые червонцы нашел. Хотите взглянуть? - Я глянул через плечо на то, что он мне показывал. Действительно, в ладони его что-то блестело. - Нашел, да воспользоваться не успел: с ума сошел по общему мнению. Утверждал, что восстал кто-то мертвый, преследовал его. Мол, с парабеллумом опоясно, с печенью на плече. Муравейник в бровях. Это его заявление косвенно подтверждалось отпечатками в почве, но обнаружить этого якобы покойного преследователя не удалось. Возможно, отправился на тот свет, откуда пришел. Только меня все вопрос мучает: зачем он печень вздел на плечо? Согласно Платону, вожделеющая часть души находится в печени. К кому вожделел? Бессердечные люди долго живут. А вот без печени...

Какая-то мысль мелькнула между извилин - о чем? Я не успел ее ухватить. О взаимной связи того, сошедшего с ума геолога - с этими?

- А давеча и Антон точно такую монету вынул и бросил нам.

Антон? Я был потрясен. Я остановил машину и теперь уже вполне внимательно рассмотрел монету на ладони майора - в руки мне он ее не отдал. О червонцах племянник не заявил ни слова. Более того, слухи о казне отрицал как вымысел. И меня пытался уверить в том. Он тогда уже решил меня в долю не брать.

Однако и майору доверять не следовало. Мог эту монету из музея изъять.

- Ты жила с ним, - сказал я Марине. - Выходит, и от тебя таил?

- Ах, при мне у него ничего не было. Я бы пронюхала.

Думаю, что ее немного курносый нос как инструмент познания ей служил верно. Он находился в непрерывном движении, морщился, кончиком своим вихлял. Майор тоже постоянно шевелил ноздрями. Словно ищет запахи в воздухе, подумал я.

- А потом он очень переменился ко мне. Доверять перестал.

- Говорят: как умрем, так все переменимся, - сказал майор. - Кто был хозяином - собакой станет. И наоборот.

- Хорошо, если собакой. А то писсуаром в общественной уборной, - сказал я. - Так вы за золотом приходили, когда ушибли меня?

Я невольно дотронулся до тульи. Маринка хихикнула.

- Торчит под шляпой, как прости-господи, х...

- Надо бы заранее определиться с долями, - сказал майор. - Чтобы потом недоразумений не было.

Я хоть и полагал, что сражаюсь за мечту, а не за металл, но более тридцати процентов на двоих им отстегивать не собирался. Деньги дают свободу и могущество? Согласен, но лишь тому, кому свое могущество более подпереть нечем. А свободу тому - кто внутренне раб.

Майор тут же внес свои коррективы.

- Знаете, Геннадий Романович, единица и девятка могут, объединившись, дать десятку или восьмерку, а могут 19 или даже 91. Мы с Мариной - тот случай, когда 1+1=11. А с вами - 12 всего. То есть восемь с половиной процентов вам полагается, - подсчитал он в уме.

Если принять всерьез эти его пифагорические выкладки, то получалось даже несколько больше, чем мне предлагал куриный фабрикант. Но всерьез я не принял.

- Вы пытаетесь уверить меня в том, что один плюс два будет на самом деле дюжина? Если так, то наш трудовой треугольник тут же рассыплется. И счастливо далее странствовать без меня.

- Я восемь лет это дело возделывал. А вы явились неизвестно из какого Ростова на все готовенькое. Я понимаю, согласно местному мифу это дедушка ваш экспроприацию организовал. Но это вовсе не значит, что вам принадлежат юридические права. К тому ж, я вам жизнь спас.

- Это наглость, - надменно заявил я. Возмущение переполняло. Даже автомобиль выбило из колеи. Он встал. - Дальше наши пути расходятся. Забирайте машину и свое снаряжение, а я как-нибудь один обратно до города доберусь. На ваше место найдутся десятки спонсоров. Только место, где собака зарыта, вам вовек без меня не найти.

Не собираясь блефовать и дожидаться, пока они пойдут на попятный, я вылез из машины и огляделся.

Лес обрывался. Вернее, он продолжался влево и вправо, но прямо передо мной на пространстве в несколько десятков гектаров горбатились груды строений. Я решительно направился к ним.

Планировка удивительным образом напоминала курятник Кесаря, где я провел в плену предыдущую ночь. Слева - избушка караульного со сгнившим верхом, еще левее - амбар или, скорее всего, бывший склад. Прямо - контора начальника. Курятников тоже было четыре, только бревенчатых, а не шлакоблочных, но размеры были приблизительно те же. Ограда отсутствовала, но была еще обозначена столбиками, большей частью сваленных ветром и временем, да остатками ржавой колючей проволоки, выглядывавшей из травы. Пространство зоны заросло травой и молодыми сосенками. Вышки, где когда-то томились вертухаи, кое-где еще уцелели. С риском для жизни я забрался на одну из них. Огляделся.

Насколько хватало глаз, простирался лес. От лагеря начиналась заброшенная железнодорожная колея и скрывалась за соснами. Был у майора бинокль, да остался с хозяином. Собачье болото по моему твердому убеждению было отсюда километрах в двадцати. Отправься мы к нему через деревянный мост, то давно бы уже до него добрались и вступили в переговоры или перестрелку с предыдущей экспедицией. Часа за три-четыре я мог бы это расстояние отмахать. Но смеркалось. И я решил заночевать здесь.

Майоров автомобиль, урча мотором, пытался выбраться из зыбучих песков, куда я его вогнал. Хотелось есть, но с собой ничего у меня не было. Я решил, что потерплю как-нибудь до утра, а там что-нибудь раздобуду. В конце концов, при мне пистолет с полной обоймой. Маринка вылезла и уперлась руками в багажник, а майор продолжал надсаживать двигатель, рычавший так, словно тысяча чертей разом ревели под его капотом.

Лес, ощетинился, словно собачья шерсть дыбом, пугал безлюдьем, волками стращал. Хотя безлюдья полного не было: кое-где над соснами вились дымы - словно петли свисали с облака, на которых пока еще никто не повис. Жгли костры искатели, странники.

Когда я вновь обратил внимание на своих подельников, они как ни в чем не бывало совокуплялись по-первозданному, прикрывшись автомобилем, который зрению моему с высоты 10-12-и метров препятствием не служил. Неприкрытое непотребство совершаемого соитья было зримо невооруженными биноклем глазами, кои пришлось отвести. Я спустился вниз.

Обойдя все четыре барака, я обнаружил лишь мусор и хлам. Нары были разобраны, доски либо сожжены, либо вывезены, в одном из них еще цела была печь.

Закат был кроваво-красен, словно догоравшая головешка. Или головушка с плеч, скатывавшаяся за горизонт.

Майоромобиль, наконец, выбрался из западни и двигался по едва заметной колее к зоне. Прежде чем въехать, пожарный притормозил меж двух покосившихся деревянных столбов, хотя нужды в этом не было: КПП, как таковой, уже лет пятьдесят отсутствовал.

Они притормозили у одного из бараков, вылезли. Маринка, как и я за четверть часа до этого, обошла все помещения, поминутно восклицая: ё-моё, ой бля, ступая с изощренным, я бы сказал, изяществом, меж обломков древесины и кирпичей. Приструнить бы эту Жизель железной рукой. Опечатать ей все уста бесстыжие. Будь моя, а не майорова над ней воля, я бы это намерение осуществил.

- Вот тебе на. Раздевайся и радуйся. Тут даже крыши нет.

Крыша над бараком была, но дырявая. Я видел в дверной проем, как она расстелила на останках нар одеяло и принялась выставлять закуски.

- Сколько дефицитного металла пропадает, - тем временем говорил майор, глядя вдоль колеи, словно мысленно следовал по ней на поезде. Судя по его отсутствующему виду, он действительно на какое-то время отбыл. - Как только покончим с этим мероприятием, разберу их и вывезу, - очнулся он. - Мы готовы пересмотреть наши условия, Евгений Романович! - крикнул он мне, устраивавшему себе ночлег в бараке - не в том, где его подруга и подрядчица собирала на стол. - Пока согласны уступить вам треть, а там видно будет. Моё вам, майорово, слово. Нам действительно, без вас не обойтись. К тому же нужен водитель: моя машина отказывается меня понимать. А пока пожалуйте ужинать.

Уступать им две трети я не собирался. Но уж очень хотелось есть. В процессе движения по лесу я как-то совсем забыл о еде. Там, действительно, видно будет.

- Угощайтесь, вот ветчина. Специально для вас приготовлена. Я-то, во имя милосердия, свинину не ем. Если уж выбирать между свининой и псиной, то, пожалуй, предпочту собак. А вы?

К собачатине я отнесся холодно, набросившись на свинину, которая тоже была холодна, ибо эта Жизель не удосужилась развести огонь в печи и хоть чуточку ее подогреть.

- Яйца берите, кушайте, мы их тоже не употребляем, - сказал майор. Он отправил в рот крупную картофелину и закашлялся. Подруга похлопала его по хлопчатобумажной спине. - Надежная женщина, как в бою, так и в быту, - сказал пожарный, когда приступ кашля прошел. - С открытой душой, вся вовне. И если дело дойдет до подвига - не подведет. Вы знаете, как я ее обожаю. Обнажаю, а потом обожаю всю. С ней я действительно моногамен. Но как многогранно. Знаете что, если мы с вами столкуемся на тридцати процентах, то я, пожалуй, согласен кое-когда вам ее уступать.

Маринка зевала, зияя ртом. Не знаю, дошло ль до ее ушей майорово предложение, возможно, что нет. А возможно, такое развитие отношений заранее между ними было условлено. Чтобы был наш неформальный союз - крепче брачного. Лично мне эта попытка наладить взаимоотношения через нее показалась оскорбительной.

- Присовокупляйтесь к нам, Евгений Романович, - продолжал улещивать Семисотов, возлежа возле возлюбленной. - Можете хоть сейчас ее немного подернуть, я отойду.

- Геннадий, - промычал я с набитым ртом.

- Может, есть в глубине вселенной планета, обитатели которой живут вечно, - мечтательно сказала Маринка, откинувшись на спину, глядя в звездное небо в щели. - Вот бы эту планету открыть.

Я поспешно запил свинину спрайтом и вышел вон.

Жаль, не взял у них одеяло. Лежать на голых досках в пыли первое время мне было не очень удобно, но потом я привык. Крыша надо мной была тоже дырявая. Видна была лунная четвертинка в щели. Небо, словно солью, посыпано звездами. Я заметил, что Сириус, собачья звезда, блещет ближе. Говорят, что Сириус виден только зимой - враки. Ночь - не вполне беспросветна, но и не светла. И вероятно, хороша для убийств и зачатий. С мыслью об убийстве я и уснул.

Теснились сны в черном ларчике ночи. Снилось мне, что Дону осталось на донышке, что бреду по нему, как по тропе, а солнце мне плечи палит. Кто-то треплет меня за левое: 'Женька!'. Кто-то за правое теребит: 'Геннадий Романистович! - Табель под нос сует. - Что это у вас с посещаемостью? Бэ, бэ, бэ...Мэ...' Бэ - вероятно, болен. Чепуха какая-то. Не помню, чтоб я когда-либо болен был. А мэ? Мертв? Полоумному в полнолуние такой сон. Аполлоническая фаза сновидения однажды прервана была дионисийской: тишину леса нарушил пронзительный вопль. Вероятно, майор подругу подергивает, не просыпаясь, решил я и провалился в еще более глубокое забытье.

Очнитесь, сонливец. К вам мысль.

От мысли я отмахнулся, для мысли день будет.

Ах, что ты наделал, день.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Горел восток, но не грел покамест. Птицы только рассвистывались. Неспящие в этот час могли воочию наблюдать, как восстает свет, как отступает мразь, как воскресает лес, очнувшийся от нечистых ночных оргий.

Впрочем, единственным, кто уже встал, был полковник, остальные только пробуждались, продирая глаза. Он в одиночестве бродил по поляне, за ним волочилась длинная, сырая еще тень.

- Я здесь впервые при свете утра, - сказал он подошедшему Антону. - Но это лобное место сразу узнал.

Продолжало светать, свистеть, один за другим поднимались путники, оживляя бивак. Местность конечно же изменилась за столько десятилетий: изо всех ориентиров осталась только поляна, на которую наступал лес, а за ним - полоса кустарника и камыши, прикрывавшие, очевидно, болото. Поменялась расстановка стволов, старые сгнили, новые возросли. Место было непопулярное, и даже пользовалось дурной славой, поэтому и следов человечьей деятельности не было видно.

Матрос рыскал вокруг, всматриваясь в приметы. Что-то поднял. Потер об одежду. Внимательно рассмотрел.

- Ну, каковы дальнейшие планы, Орфей? - бодро сказал полковник, умытый росой, главный тут, но вынужденный считаться с мнением проводника. - Время сдвинуто. Пространство замкнуто. Геометры мертвы. Вокруг только дебри. Была б тропа - по тропе бы тронулись. А так - все равно куда идти. Вы уже выбрали направление? Вам как егерю должен быть знаком этот лес.

- Мне здесь не часто приходилось бывать, - сказал Антон. - Не наш участок. Однако машину придется бросить. Некуда нам на ней.

- Карта дальнейшей местности совершенно пуста. - Полковник ткнул в развернутую портянку. - Поляна... Впрочем, почти заросла. Лес. А далее - белые пятна, сшитые белыми нитками. Так есть ли тропа, о которой твердил ваш дед?

- Искать надо. Сама к вам под ноги не кинется, - сказал Антон.

- Так давайте искать.

- Это мы Белым бором ехали. - Антон провел ногтем по портянке длинную прямую линию там, где была отмечена просека. - А этот другой будет.

- Вероятно, для контраста - Черный?

- Не знаю. Не наш участок, - повторил Антон. - Соседнего района.

- А район какой?

- Первомайский. Раньше, правда, Черномазовский уезд был, да князь Черноглазьев здесь охотился. Зайцы мясистые в этом лесу. Штундисты - да, называли это место Шварцвальд - но это когда было? Распорядитесь, чтоб за кусточками поискали. С юго-восточной стороны. Левее, поручик! - крикнул он Смирнову, который бросился через поляну, догадавшись, что распорядятся, скорее всего, им.

- Есть тропа! - крикнул он уже через минуту, не показываясь из камышей. - Только мокро тут.

- Так возвращайтесь, поручик, будем делить кладь.

- И что, к казне выведет?

- Откуда мне знать... - сказал Антон.

Он пересек поляну. Солнце, этот очаг Всевышнего, только начало припекать. Ковер из трав с исподу был еще влажен. Он раздвинул кусты, вошел в камыши. Тропа не тропа, но полоска земли была утоптана - там, где подходили животные на водопой. В углублениях от копыт стояла вода. Тропа терялась меж кочек - бурых, осклизлых, но устойчивых; он тронул ногой: подрагивают, но держат вес. Однако можно ли было, переступая по ним, пересечь болото? Да и на самом ли деле знал прадед Никита через болото путь? Место, глухое, укромное, удобное для засады и грабежа. Подкову, что со двери сорвал, отправляясь из дому, он зачем-то примерил на следы копыт, но ни кабаньим, ни козьим, ни отпечаткам сохатого она не соответствовала.

Машина, за исключением севшего аккумулятора, оставалась в полной исправности, однако двигаться на ней было некуда. Разве что вспять, но и там мост был сожжен. Так что ее с сожалением пришлось оставить. Снаряжение - оружие, лопаты, лодку, запасы продуктов, воды - распределили меж пешими.

- Вы, товарищ матрос, как наиболее сильный и свежий из всех, станете в арьергард, - распорядился полковник, цепляя на пояс шашку. - Ничего, справитесь. Зрение зоркое, слух тонкий. Будете прикрывать тыл и помогать страждущему, морпех.

- Как бы нести его не пришлось, увальня, - сказал матрос. - Последний дух из него вон. Трепещет, словно лист на ветру. Вряд ли он вынесет дальнейшее пешее путешествие по этой тропе. По болоту, по кочкам, с веслами на плече. Будет только под ногами путаться.

- Времени на реанимацию и ремонт у нас нет. Понадобится нести - будем нести. А пока может - пускай сам движется.

- Яс... яс...

- Я с удовольствием, - перевел Смирнов.

- Мы его втянули в эксперимент, мы за него и ответственны.

- Я его никуда не втягивал, - возразил матрос.

- Не забывайте, что Вовка на особой статье среди нас, - сказала Изольда.

- Это ж с твоей помощью он таким стал, - тихо напомнил матросу Антон. - Это же ты гранату рванул возле него. Измену затеял? Растерялся от трусости?

Матрос взглянул на него с изумлением, но на этот раз промолчал.

- Действительно, трудно будет ему через болото, - сказал доктор.

- Через болото мы не пойдем, - сказал Антон. - Назад надо.

- Вы уверены, Антуан?

- Вернемся до просеки. Тут с полверсты всего.

Эта перемена маршрута лишь у матроса возраженья вызвала. Хотя вряд ли и сам он предпочел бы через болото идти. Просто противоречия долгом своим считал.

Ворона, сорвавшись с ветки, каркнула на него.

- Кыш! Кликуша.

- Птица справа - благоприятный знак, - сказал доктор. Путники повернули вспять, и птица действительно оказалась справа.

- Дождешься от вас удачи с этаким ходоком, - ворчал матрос в спину контуженного.

Просека, к которой вышли вскоре, сплошь заросла юной порослью. Видно было, что подчищали ее последний раз лет пять назад. Лесникам, вероятно, не нравилось здесь бывать.

Повернули вправо вслед за Антоном, держась правой же стороны, где лес казался настолько густ, что с рюкзаком меж ветвей и кустов не протиснуться. Однако протиснулись - в том месте, где, словно дверь в эти дебри, открывался узкий проход. Что-то вроде звериной тропы обнаружили под ногами. По ней пошли.

Тропа была прикрыта травой, засыпана листьями, но кое-где просматривались отпечатки копытных. Антон в таких случаях присаживался, как бы сверяя известные ему приметы, а сам втайне от спутников примерял подкову на след. Он и сам не мог бы себе объяснить, зачем это нужно, но ведь должна же эта подкова послужить ориентиром, на что и прадед Никита настоятельно намекал.

За Антоном шел полковник, поначалу часто оглядываясь. За ним - Изольда, доктор, Смирнов. Артиллерист, шествуя шестым, претыкаясь о препоны и предметы препятствия, сильно замедлял продвижение, хотя ничего, кроме пары весел, не нес. Матрос замыкал шествие.

- Самый храбрый впереди, самый умный сзади, - бормотал он.

Антон вновь присел, раздвинув траву, и сразу осенило: оно. Подкова легла на отпечаток копыта, переднего правого, самым естественным образом. То, что след был скорее коровий, чем лошадиный, и уж во всяком случае, ослиному никоим образом не соответствовал, не смутило его.

Павличенко мычал и покряхтывал, так что даже полковник не выдержал.

- Что это там скрипит и похрюкивает при ходьбе? Что там все время ёкает?

- Это Павлыченко дурачится, - сказал матрос. - Настроение нестроевое. Не ходок, а какая-то путаница под ногами. Как хочет, так хаотично и движется. - Хотя успевал, проявляя не свойственную ему заботливость, забегать вперед и смотреть ему под ноги.

Сам он непрестанно отлучался то влево, то вправо, реализуя преимущество длинных ног и стальных сухожилий. Уходя под ветер, возвращался порой с наветренной стороны.

Бросался за птицами, зайцами, несмотря на то, что, по словам бывшего егеря, ловля и травля их в этот период запрещена. И всячески задирал артиллериста.

- Ноги не носят труп. Ну его, этого Павлыченко на произвол судьбы. Пусть на веслах наверстывает. Или возвращается в этот ваш Засрополь, пока дорогу назад не забыл. Смерть осмотрительна, - говорил он. - Убивает только нерасторопных и нерадивых. И тебя убьет, Павлыченко, если будешь дурака валять. - Но артиллерист не отвечал. - Это в нем дурь, а не хворь. Уже бы у финиша были, если б артиллерия не артачилась.

К полудню, однако, и он приуныл и, мешая причитанья с чертыханьями, первый заговорил о том, что пора, мол, дать натруженным ногам заслуженный отдых. Остановиться, силы восстановить. Ни у кого это предложение возражений не вызвало, и едва только нашлось подходящее место, менее дремучее и более годное для того, чтоб расположиться и развести костер, все побросали ноши и упали в траву. Силуэтом, лишенным сил, Павличенко прислонился к сосне.

К удивлению Антона, в этот присест с пищей было покончено, тогда, как он рассчитывал, что припасов хватит, по крайней мере, на три дня. Он еще раз ужаснулся аппетиту воскресших.

- Вкусная была пища, - сказал матрос. - Но сожрана, к сожалению. От трехдневного запаса только запах остался. Съели заплечные ноши, свели к нулю, но зато далее будем налегке двигаться. Но ничего, ужинать можно лесными жителями, - оптимистически продолжал он.- Зверь, пищи ища, сутками рыскает. Чтоб удовлетворить первобытные потребности в еде не обязательно мешок за спиной таскать. Огромный выбор воробьев в этом лесу. Птиц небесных, зверей земных. Ужинать будем в движении.

Тронулись далее.

С шумом и карканьем пронеслась стая ворон - словно ветер веером окатил. Стая взбодрила воздух: ветер стал наседать, гулять поверху, и всё усиливался. Он налетал порывами - с неравными промежутками, в течение которых нервно переводил дыхание, и опять дул. И поначалу не очень страшил, хоть и стращал.

Уже через час путники опять выдохлись и остановились.

- Это Вовка ветер наслал, - сказала Изольда. - Тронул тех ворон у моста, они и разбудили ветер. Пожинаем бурю теперь.

- Заказал нас? - спросил Антон, ибо знал, что на местном жаргоне: ветер наслать - заказать убийство.

- Я попутный заказывал, - сказал матрос.

- Попутный? - возмутился Смирнов. - Нам надо зюйд-ост, а он норд-вест дует.

- Это мы не туда движемся, - возразил матрос.

- Антон лучше знает.

- Узнаете альбиноса носатого? - Изольда указала на белого ворона, пролетевшего низко. - Это они нам за обстрел мстят. Говорил же Антон, нельзя в них стрелять.

- Антон, Антон... Только и слышу: Антон. Прямо антоновщина и тамбовщина, - проворчал матрос.

- Может сам нас поведешь? - сказала Изольда.

- Вот у нас во время службы на Каме антиповщина была. Антипов, кондуктор был. Спокойный, как дохлая рыба. Его еще антипапой звали, п.ч. католиков не любил. Но это к слову, а антиповщина заключалась в том, что как он уснет, так ему кошмары мерещились. И более того: воплощались в жизнь, будь то дьяволы либо львы. И не в виде бестелесной сущности, как то: призраки, эфемеры - нет: все его изображения из глубины души тут же материализовались в натуре. Шторма, бывало, такие закатывал, какие и в Тихом океане неслыханны. При всем при том, что на Каме не бывает штормов. Мог с корабля перенестись на бал или перенести бал откуда-нибудь из Вены прямо на палубу.

Представляете: музыка, лакеи с шампанским носятся, женщины, разогретые Штраусом - наиболее прекрасными некоторые из матросни успевали воспользоваться, прежде чем этот Антипов упадал в другой сон. Однако пуще всего мы химер опасались, которые прятались по темным углам и, бывало, набрасывались: лев с головой Ленина, Троцкий с хвостом, гидра контрреволюции. Троцкий более всех его воображение будоражил: то во главе троицы: Маркс, Энгельс и сам. Тройки какие-то с намеком на русско-расстрельное. А то пустые намеки безо всякой отчетливости: ледокол 'Троцкий', ледоруб... Мы тогда только что к красным переметнулись и побаивались, как бы назначенный к нам комиссар ко всей команде меры не применил - за критику и карикатурное изображение вождей и идеи в целом. В общем, этот мудак доставил хлопот. Пытались мы его укоротить, подавляя воображение: лили воду на голову, катали его по палубе, щекотали пятки. Иногда помогало, но чаще ввергало в еще более мрачный кошмар. Комиссар, конечно, доложил, и этого антипапу от нас забрали. Говорят, что в правительство, чтобы всей стране, а не только нам и только прекрасное снил - светлое будущее и вечный кайф. Кошмары же отсекли научным методом, направляя их в страны капитализма. А то ведь однажды такой левиафан спустился с небес, когда мы перед сном его самогоном опоили, в сравнении с которым аватары товарища Троцкого - сущий пустяк.

- Кто из Шапир на этот раз принес бегемоту гибель? - спросил полковник.

- Все Шапиры к тому времени были уже мертвы. Так что победить это чудо было некому, и...

- Опять накличешь, Волдырь, - сказала Изольда.

- Действительно, пусть он заткнется, - сказал полковник. Но заткнула матроса стихия.

Солнце пятилось, пытаясь скрыться на запад. Тучи сгустились и пустились за ним. Небо задернуло. Сосны раскачивались, словно мехи, нагнетая все больше ветру. Деревья накидывались на путников, притворяясь опасными, потворствуя притворству, ветер выл - как если бы черти вокруг кружились или бесы вились.

Небо прорезали всполохи, словно в нем резвились Горынычи. С грохотом столкнулись тучи, гром со страшной силой ударил по куполу, а секундой позже и секундой севернее - там, откуда пришли, земля вздрогнула, словно на нее свалился осколок неба или сзади обрушились небеса, окончательно отрезав дорогу назад.

Было опасно находиться среди древес. Но не было открытых пространств, куда б из-под них выйти. Ветер дул, гнул их, ломал и кидал на тропу толстые сучья. Могло поразить и молнией, как некогда это дерево, обугленная верхушка которого, словно грифель, чертила небо - но что означали ее письмена? Ни капли дождя не упало с облака, что тоже грозило бедой: сухая гроза чревата пожарами.

Но этот же ветер и ворон прогнал, которые всю эту бучу подняли, а вслед за ними умчался и сам. И тучи развеялись, и солнце выглянуло, и непонятно было, зачем пугал.

Матрос вновь принялся за свои россказни:

- У нас на бронепоезде случай был, когда мы протискивались через голодные губернии. С собой-то запас провизии небольшой брали, рассчитывая на сознательность населения и реквизиции. Однако ни то, ни другое не оправдало себя: сусеки сплошь оказались пусты. Обед из трех бед, ужин из ужасов: голод возник среди нас. Так что командиру бронепоезда товарищу Еблобородову и его комиссару Сыкольскому приходилось прятать глаза, скрывая от нас свою сытость. В то время у нас состоял при пулемете 'Максим' солдат Сухорылов. Был пулеметчиком еще с мировой, человек испытанной храбрости, Гавриловский кавалер. У нас за храбрость вместо Георгия Гаврилу давали. Однако и в Бога верил, и когда голодно стало, все о пище Ему молился, чтоб ниспослал. И вот сидим как-то на пулеметной площадке, в карты дуемся, а этот молится, чтоб хоть какая ни на есть пища на помощь пришла. Да и выпросил на свою голову: с неба упал килограмм сахару и зашиб его до смерти. Это надо же так угадать, чтобы не промахнуться. И скорость ветра учесть, и скорость поезда, и настроение машиниста, и девиацию, и вращенье земли. А эти три фунта сахару комиссару достались. Вот и герой, полный Гаврила. Так что, не уповая на небо, будем искать яств у земли. Перипатическое удовольствие от совместной прогулки с вами не заменит еды. Я тебе хвостик нашел. Хочешь, Смирнов?

- Я не ем такие находки, - отвечал Смирнов, брезгуя. - Да и вообще с полу не ем.

Несколько подземных существ, застигнутых врасплох матросской лопатой, поспешили спрятать свои хвосты в норах.

- Авось не пропадем, - бормотал матрос. - Звери и птицы небесные не выращивают пищу себе, а паразитируют на всем готовом. На подножном корму, на иждивении природы. Вы что-то сказали?

- По-моему это у вас желудок урчит, - сказал доктор. - Не ешьте немытых мышей. Болезни грязных рук бывают чрезвычайно опасны. Можете испортить себе желудок и, в конце концов, жизнь.

- Был у нас кок на 'Грядущем', тоже руки не мыл. Так всю команду однажды заставил плясать танец живота, когда этими руками тунца подал. А еще уверял нас, что это телятина. Да и сам так чистосердечно считал. Так что дело, может быть, совершенно в другом. Желудок ожидал телятину, а получил тунца. Вот и изумился на свой лад. Поднял революцию.

- Ах, если бы все революции ограничивались изумлением в животах, - сказала Изольда. - Оправился - и всё. А то ведь иные вожди искренне считают, что идеи их - народное благо, то есть телятина, а оказывается - протухший тунец, поданный немытыми руками. А от изумления в головах не всегда возможно оправиться.

- Повар должен знать зоологию, чтобы впросак не попасть, - продолжал моряк. - Может, дичи нам настрелять, вожатый?

- Нельзя нам открывать пальбу, - сказал Антон. - Не исключено, что рядом бродят еще соискатели. У нас патронов не хватит на всех.

- Давай тогда лягушку твою съедим, Павлыченко. Многие ведь не брезгуют. А некоторые принимают это земноводное за деликатес.

- Так то ж буржуи, Васёк, - сказала Изольда. - Это у них классовая борьба принимает извращенный характер. Ополчились на класс земноводных, вместо того чтоб земноводных матросов душить. Сублимировали эту страсть в гастрономическую область.

- Классовая борьба в природе узаконена. Буржуи - с пролетариями и земноводными, земноводные - с насекомыми, - сказал матрос, яростно отмахиваясь от мух, которые вдруг появились во множестве. - Слышь, акушер, мы не через прямую кишку движемся? Как бы ты опять мимо очка не сходил.

- Утихни ты, - сказал Антон. - Твой труп на правильном пути.

Матрос внезапно нагнулся, обнаружив на тропе следы, которые по мере удаления от просеки становились все более отчетливы, и теперь стали явны для всех.

- Следы странные. Одно копыто что-то не то. Может, лось или кабан. Надо догнать этот неопознанный питательный объект.

- Ах, я опять вспомнила, - тихо сказала Изольда Антону. - У него правое копыто было коровье. То есть значительно больше, чем прочие три. Это же ослик ваш.

- Ослы бывают упитанные, - заволновался матрос. - Надо его выследить. Чей бы он ни был этот осел.

- Осел - это ты, Васек, - сказала Изольда. - А это - ослик. И он выведет нас туда, где кисельные берега, материк мармеладу, а вместо солнца - сала кусок. Я теперь понимаю, - догадалась Изольда. - Это он нашу кассу унес. Это дедушка отослал осла с кассой.

Каждый счел должным нагнуться, вглядеться, или даже потрогать след, оставленный этим странным животным, и каждый ощутил, принюхавшись, как от земли, словно туман, поднимались мерзкие запахи. То ли псиной, то ли болотом отдавал этот запах, источаемый почвой.

- Что-то птиц не слышно совсем, - забеспокоился матрос, чуткий к проявлениям жизни, которые лес вдруг перестал подавать. - И запахи... Это не вы смредите, Смирнов?

Всякое щебетание смолкло. Ни свиста в кустах, ни шелеста. Только шептались змеи, да мухи множились. Мрачнело. Солнце, прикрытое облаком, только сошло с зенита, вечер еще не предвиделся, но как-то пасмурно стало вокруг, словно вступили в полосу сумерек, и делалось все темнее, по мере того, как путники продвигались далее по тропе. Однако до полной мглы не доходило, словно специально оставлено было немного свету - для видимости.

- Предчувствие, как накануне антиповщины, - сказал матрос. - У него тоже вот так начиналось - с мух либо с запахов. А тут и то, и другое.

- Это всего лишь маленькая аномалия, - попытался успокоить группу Антон. - Разве вас никогда хмарь не застигала в пути?

- Не так внезапно.

- Ах, давайте вернемся, - сказала Изольда.

- В город?

- Нет, совсем...

- В овраг я не хочу.

- Что же вы предлагаете, матрос? - спросил полковник. - Вам с вашим опытом всякой антиповщины и фал в руки. Далее нам идти или вернуться? Или переждать? Может, эти сумерки сами кончатся? Прекратится, прейдет полоса?

- Жизнь, она вообще полосатая, - только и сказал на это матрос.

Чем более углублялись в полосу полумглы, тем более менялся пейзаж. Сутулые тени мелькали промеж стволов, издавая извилистый свист. Местные жители? Партизанские призраки? Созданья кондуктора вышли из прошлого, чтобы настичь нас здесь? Словно прежний мир светопреставился, а земля спустилась во мрак. Иглы свисали с ветвей, тускло-серые, словно гроздья гвоздей, эти гвозди, должно быть, остры на вкус - некстати подумал матрос, хотя голода уже не чувствовал. Хотелось отсюда бежать, а не есть.

Поручик, шедший за доктором, потерял его спину из виду, глаза словно что-то застило. Воображение, петляя вместе с тропой, открывало за каждым поворотом новую невидаль. Летучая мышь с гремучей змеей, псы с примесью волка, огнедышащий мальчик, девочка с двойным лицом. Все, что стояло поодаль или двигалось вдоль, обращалось в химер. И от этого ужас рос, а страх ширился. Над лесом, плотно набитым нечистью, словно гнидами шерсть, нависала луна, но не полумесяцем, который кривой ухмылкой висел вчера, а головой казненного. Ничто не подлинно под такой луной. Сзади, позвякивая позвонками, волочился чей-то скелет, припадая на левую ногу. Однако, подавив воображение, он догадался, что это штабс-капитан тащится - нелепый, словно свалился свыше, например, с луны, которая зияла раззявленным ртом, но была высоко, и ее вопль не достигал слуха.

Ежи обоюдоострые! Единороги с ехиднами! Ёлки с иглами колкими! Всё, что ни есть на е и на ё в природе колючего! Словно вселенная вдруг опрокинулась кверху адом, явив чехарду чертей. Черные тяжелые тени стлались над землей, заступали тропу, так что Антону приходилось их раздвигать, разгонять палками. Однако те, кто тени отбрасывал, предпочли оставаться в своей же тени. Он посмотрел вверх - в небе ничего не было, кроме нездешней луны и черного облака, свирепого, словно свора собак. Да чуть ниже парил двуглавый орел, который тоже был тенью на облаке, а не самостоятельным существом. Антон перебросил автомат за спину, чтобы не поддаться соблазну и не расстрелять рожок по этим фантомам, ибо предполагал, что вызовет этим еще больше смятенья и сумерек. Ободряло и внушало надежду лишь то, что ослик прошел - и мы пройдем, но какими звериными тропами, змеиными стежками? Облако налилось яростью, от него отделился клочок, действительно напоминавший пса, держащего во рту то ли кость, то ли хвост, который он выронил, пролетая над путниками.

Когда Антон взглянул на небо опять, этот клочок снова прибился к стае.

Лес все плотнее касался плеч. Заросли встали сплошной стеной по обе обочины, так что свернуть с тропы, чтобы обойти стороной препятствие, возникни оно на пути, было бы почти невозможно. И едва Антон подумал об этом, как оно и возникло. Хотя вполне возможно, что и тропа тут же кончалась, упершись в порог избушки, которую тесно обступили стволы и высокий густой подлесок. Ветви нависали над крышей, крытой корой. Путники остановились.

- Лубяная избушка. - Посохом, которым попирал тропу, доктор тронул обветшалый порог.

- Что там? - спросил матрос, которому из-за спин не было видно.

- Любезная тебе лубянка, - сказала Изольда, растрепанная о ветви, словно ведьма за сбором приворотных трав. - Может, это и есть дедушкин тайный кров?

- Эта развалина - кров человеческий? - удивился матрос, протиснувшийся поближе.

- Кто-кто в теремочке живет? - сказал Смирнов.

- Что вы хихикаете, поручик? Может там людоед или баба Яга, или иной хищник в хижине прячется, - сказала Изольда.

- Так давайте войдем и выясним.

- Ни окон, ни дверей не видно. Куда входить? - сказал полковник.

- Двери есть, но, к сожалению, заперты, - сказал Антон.

- Словно дверь в Европу перед славянским носом, - сказал пехотный поручик, успевший побывать лишь в мазурских болотах в 1914-м году.

- Европа-Европа, стань ко мне задом, к океану передом, - сказал полковник.

- Что это вы, господин Одинцов? Матросов наслушались? - изумилась Изольда.

Полковник смутился. Видимо, это непроизвольно у него сорвалось. Матрос же, коль уж его вспомнили, гаркнул так, что избушка вздрогнула и присела. Да и прочие содрогнулись от внезапности его крика.

- Да она сама меня боится, - произнес он не без удовлетворения. - Это дрожащее жилище прямо трепещет передо мной.

- Естественный страх пожилой девственницы-Европы перед матросским насилием, - сказал полковник.

- Какие еще будут предложения? - спросила Изольда. - Еще кто-нибудь помнит фольклор?

- Попробуем наоборот, - сказал доктор. - Избушка-избушка, встань к западу задом, ко мне передом.

- Ах, вы про Европу всё...

- Я вот шел и все думал, господа: а ведь напрасно мы послужили щитом Европе, - сказал полковник. - Европа, подмятая Азией, стала бы только сильней. Такой бы батыр у нее родился. А сейчас... Раздолбают ее шейхи к чертям. Они тоже, наверное, Шпенглера в европейских университетах почитывали.

- Насколько мне известно, господа, у последних пророков никаких предсказаний относительно шейхов не было, - сказал доктор. - Нитче все евреями и русскими Европу пугал, Шпенглер - аналогично, Достоевский - православием, Данилевский - панславизмом, Соловьев - соборностью и чем-то еще. Бердяев...

- Бердяев плохую службу сослужил России своими романтическими произведениями, - сказал полковник. - Запад его прочел и применил его философию для нашего же унижения.

- Вы известный европатолог, - сказал доктор. - Всё хулите ее.

- Но патологоанатомом не хотелось бы стать. Не такая уж честь для меня - делать Европе вскрытие.

- Да не до Европы же, господа, - притопнула в нетерпении Изольда. - Давайте же, наконец, войдем.

- А может, там еда есть, - предположил матрос.

- Не знаю насчет еды, - сказал поручик, - но обязательно нагажено, как водится в заброшенных русских избах.

- Это что за дыра в двери? - спросила Изольда.

- Вероятно, замочная скважина.

- Видно в нее что-нибудь?

- Златое сияние, - сказал Антон. - Нет, я шучу.

- К...к...к... - сказал штабс-капитан.

- Действительно, господа. Включите фонарь и пошарьте. Может и ключ где-нибудь есть, - сказал Смирнов.

Включили фонарь, отчего нечисть и призраки, про которых забыли, отхлынули и взвыли. Полковник держал светило, покуда Антон обшаривал стены и почву под ними. Ключа не нашел, но под порогом в паутине и коросте грязи обнаружил человеческую ключицу.

- Так вставьте ж ключицу в замочицу, - глумился Смирнов.

- Ковырните клавикулой, - вполне серьезно поддержал его доктор.

Кость вошла в отверстье двери, словно ключ в замок. Антон повернул ее по часовой стрелке, ключица хрустнула и сломалась. Но дверь отворилась, да так резко, словно ее наподдали изнутри. Не менее резко захлопнул ее и Смирнов, когда все вошли - чтобы нечисть отсечь - как дверь в Европу перед славянским носом, о чем сам же уныло упоминал.

Вопли, лай и рычанье за стенами от этого только усилились. Басы бесились, бесы вопили дискантом, ветер, умножая сумятицу, вторил им. Что-то грохотало над крышей, словно вернулся гро-хо-хочущий гром, избушку раскачивало. Тонкий протяжный вопль все это пронзил, словно все прочие звуки на себя нанизывал.

- Света конец, господа, - сказала Изольда в полнейшей тьме. - Флора, фауна и фортуна вконец ополчились на нас.

- Это матрос-вещун, - сказал Смирнов, - то ветер накаркал, то накликал чертей.

- Словно отпевание мертвых...

- Или наоборот. Трупы по трубному гласу восстают из земли.

- Включите же снова фонарь, - сказала Изольда, - давайте осмотримся. А то может в самое лоно попали. В логово всей этой нечисти.

В хижине на первый взгляд оказалось пусто. Ни мебели, ни предметов утвари, ни тем более нечисти внутри нее не было. Был стол, похожий на плаху, лавки вдоль стен, да груда камней в углу, скрепленных между собой желтой глиной - печь. Однако, найдя под лавкой запас свечей и основательно осветив ими хижину, они обнаружили в разных углах рваную телогрейку и несколько сильно истрепанных книг, на которые доктор тут же накинулся.

- Надо найти какие-либо знаки присутствия вашего прадеда, Антуан. От этого весьма воспрянем мы все, - сказала Изольда.

- Трансплантацио, трансмутацио, - бормотал доктор, перелистывая том. - Так это же Парацельс, господа. У меня точно такой же был. Только с экслибрисом в правом верхнем углу титула. Федоров, господа, 1906 год, город Верный. У меня еще, помню, сомнения были, ставить на ней свой оттиск или нет.

- Так может, это ваши и есть?

- Тут оторвано все.

- Вероятно, дедушка Никита почитывал, выкуривая прочитанные листы.

- Где они у вас были, док? - спросил матрос.

- В ящике.

- А золото, в таком случае, было в чем?

- В коробочке, - сказал доктор. - Сколько места, по-вашему, займет 200 фунтов золота, от силы 250? - добавил он в ответ на разочарованный матросов взгляд.

- Вместо того, чтобы кассу спасать, этот Фауст книгами все забил, - возмутился матрос.

- В этом ящике лишь малая их часть...

- От чрезмерного чернокнижия добра не жди. Эти писания сразу следует выпускать под грифом 'Сжечь к чертовой матери'. Извиняюсь у дам.

- Можно закрыть глаза на все достижения и жить в простоте. А можно, науку используя, попытаться изменить этот мир качественно, - возразил доктор.

- Как же этот выносливый ослик всё это унес? - сказала Изольда. - И ящик с книгами, и золота пудов семь?

- Уж не заразился ли этот Никита вашей идеей бессмертия? - сказал полковник, листая потрепанный том.

Доктор вдруг потускнел и встревожился.

- Там у меня с книгами склянка была.

- Не эта ли?

И полковник носком кроссовки отпасовал ему небольшую бутылку в красивой бахроме из пыли и паутин.

- Этикетка похожа, - сказал доктор, подняв пузырек и рассматривая в свете свечи. - Жаль, что чернила выцвели. Не исключено, что моя.

- Так что в этом флаконе было, док?

- Вирус, мон шер. Коллега мой, Ивановский, на мысль навел. Плюс новейшие для того времени вопросы генной наследственности. Знаете, я предположил, что вирус может как-то влиять на эти самые гены - впоследствии это предположение было выдвинуто помимо меня. И попытался с его помощью ген бессмертия получить. Методом проб, а больше ошибок, взяв за основу вирус табачной мозаики, мне удалось его модифицировать, но вели себя эти частицы жизни даже внеклеточно настолько бурно, что пришлось погрузить их в этиловый спирт для их успокоения и сохранности.

- Почему именно в спирт?

- Спирт оказался наиболее подходящей средой. В большинстве случаев спирт служит для дезинфекции, но на этих внутриклеточных паразитов действовал почему-то только успокоительно.

- А дедушка наш, - сказала Изольда, - вероятно, этот спирт выпил - за наш упокой. А сам для себя обрел бессмертие.

- Какие-либо последствия могли проявиться только в последующих поколениях этого дедушки. Однако, какие - то мне неведомо. Не испытано ни на ком.

- У вас есть братья-сестры, Антуан? - спросила Изольда.

- Habst Du Geschwister? - рявкнул над его ухом матрос, ибо Антон, о чем-то задумавшись, предыдущий вопрос пропустил мимо ушей.

- Умерли во младенчестве, - очнувшись, ответил он.

- А прочие родственники?

- Знакомый вам дядя по матери. Ее двоюродный брат.

- Дети у дяди есть?

- Нет, по-моему. Дед, кстати, что-то сказал тогда, когда вы меня бубнами обрабатывали, про него. Мол, он и сам не знает, кто он такой - так или что-то вроде этого. Я не понял, да и вообще значения не придал.

- Так может он вам не дядя, а посторонний какой, - усомнилась Изольда. - Вы документы его видели?

- Видел, - успокоил Антон. - Дед не в этом смысле выразился. Он - дядя, но вдобавок - кто-то еще. По крайней мере, именно это, как мне теперь кажется, дед и хотел мне сказать.

- Ах, жалко мы этого дядю отшили, - сказала Изольда. - Надо б его исследовать, понаблюдать. Что-то в нем есть такое... Теперь никогда не узнаем...

- Мы знаем главное: золото где-то здесь. Было, во всяком случае, - сказал Антон.

- Ай да ослик! Ай да Антон! - одновременно воскликнули Смирнов и Изольда.

Избушку продолжало равномерно раскачивать, хотя звуки снаружи стихли. Смирнов попытался открыть дверь, но она не поддавалась.

- Бросьте это, поручик, - сказала Изольда. - Давайте хотя бы ночь спокойно пересидим. А потом уж совместными усилиями вышибем ее вон. Помогите лучше Вовке.

Матрос, взяв в руки топор, в поисках тайника простукивал стены, отчего на головы постояльцев сыпалась древесная гниль. Но бревенчатые стены издавали плотный сухой звук, одинаковый по всем четырем плоскостям, так что предполагать за ними наличие полости даже матрос не стал. Тогда он принялся за взламывание половиц. Отодрал одну, посветил фонарем. И надолго замер над открывшимся перед ним отверстием.

- Г...г..., - сказал матрос, так что все подумали, что он опять артиллериста дразнит. - Господа...- наконец произнес он.

Общество встрепенулось.

- Нашли?

- У нее ноги куриные.

- Это вам от голода куры мерещатся.

- Голодом многие болезни лечат, - сказал доктор.

- Нет уж, увольте, - сказал поручик. - Этот метод лечения, несовместимый с жизнью, применяйте к другому кому-нибудь.

- Как мало надо, чтобы чувствовать себя несчастным, - сказала Изольда. - Немного проголодаться и всё. Вряд ли нам удастся насытить этот желудок, даже если всех бродячих собак в поросят переделать, а певчих и вольных птиц - в кур.

- Человек двадцать первого века не более счастлив, чем человек двенадцатого, - сел на конька доктор. - В этом смысле светлого будущего ждать нечего. Его не будет, а то, что будет, будет все хуже. Мир движется от плюса к минусу, от молодости к старости, от невинности к многознанию, которое умножает скорбь. Единственное, на что можно уповать, что это движение будет неспешным.

- Хватит нам изрекать, док, - сказал матрос, отрывая взгляд от дыры. - Лучше придумайте, как ее остановить. Куда-то несется на курьих ногах эта подвижная хижина.

- Может, она и яйца несет? - потешался поручик.

- Может. А может к золоту нас вынесет. Успокойтесь, мой друг.

- Нет, действительно ощущаются какие-то ритмичные колебания.

- После всей этой нечисти я уже ничему не удивлюсь.

- Она ж...живая, - стоял на своем матрос. - Куда-то бежит.

- Хорошо, что курица - не птица. А то бы летели уже.

- А ей яйца бежать не мешают?

- Да вы взгляните, почва под нами движется.

- И то правда. - Люди обступили дыру.

- Ну, осел! Ну, Антон! - сказали с укоризной Смирнов и Изольда.

- Вам не показалось, господа, - сказал поручик, - что куры, коих мы ели, с прибабахом?

- В каком смысле?

- Некая эйфория от них. А если три подряд съешь, то и видения. Давайте опишем, что кому грезится, и если наши видения совпадут, значит, все это - действительность.

- Если б нам разное грезилось, то мы бы давно передрались, - сказал полковник. - Этот мир тем и хорош, что грезится всем одинаково. Ну, или почти всем.

- А что у нас барышне грезится?

- Ах, будь моя воля, я бы не стала вас грезить, матрос. Кстати, давайте разберемся совместно, грезится мне или нет этот мешок сухарей? - Мешок она вынула из свода печи и теперь заглядывала в него и принюхивалась. - Вроде, съедобные.

Матрос в два шага приблизился и первым запустил в мешок руку.

- Кто-то побывал здесь до нас, - сказал Антон. - Насколько я понимаю в сухарях, они довольно еще свежие. А это из книги у вас из выпало. - Он поднял и подал доктору машинописный листок, предварительно в него заглянув.

Это был клочок печатного текста, верхняя часть стандартного машинописного формата, причем, судя по размытости букв - не первая копия. На клочке поместилось две строчки всего.

- 'События происходят не так, как они происходят, а как в человеческом сознании отражены. Кто хочет видеть в вороне орла - увидит орла. Или в курице - птицу', - прочел доктор. - Что за чушь... Отпечатано на машинке. Пропись вполне современная. Без ятей.

Нижняя часть листа было оторвана, а оставшийся клочок послужил, вероятно, закладкой к одной из книг. Из какой именно и в какой момент он выпал, сейчас невозможно было установить. На него, по крайней мере, дважды уже наступали, и Антон обратил на него внимание лишь тогда, когда он отделился от его подошвы.

- Кто-то побывал здесь до нас, - сказал матрос очень упавшим голосом. - Все пропало.

- Из этого текста не явствует, что кто-то что-то нашел, - сказал полковник, рассмотрев в свою очередь бумажный клочок. - С чего вы взяли, что эта запись имеет отношение к кассе?

- Мне кажется, это дядя, по матери, - сказал матрос.

- Мне тоже кажется кое-что, - сказал доктор. - Но ассоциируется с совершенно другой фигурой. Но как бы то ни было, надо искать дальше. Даже если кто-то ее нашел и присвоил, надо найти того, кто нашел.

Колебания хижины к этому времени прекратились. Вернее, сменился их ритм, как будто изба топталась на месте, выбирая, где бы присесть.

- Прибыли, - догадался Смирнов, и едва он это произнес, как дверь самостоятельно распахнулась, в хижину хлынул естественный свет, пахнуло ветром, отчего свечи все разом погасли.

Поручик первый выскочил вон. Было утро.

- Выходи, безбилетники, - подтолкнул теснившихся у двери пассажиров матрос.

Один за другим, они соскочили на почву. Рюкзаки вывалили. Заоглядывались, загляделись - и было на что: гора, словно горб земли, высилась над окрестностью. Или скорее это был продолговатый холм, имевший пологий спуск. Солнце только всходило и полыхало так, что казалось: восток не выстоит, выгорит весь.

- Странно, я не заметил, чтобы избушка в гору шла, - сказал поручик.

- Вряд ли мы провели в хижине более двух часов, - сказала Изольда. - Куда же подевалась предыдущая часть суток? Вечер, ночь?

- В другой часовой пояс занесло, - предположил матрос.

- И куда подевались эти инфернальные сумерки?

- Эта полоса сумерек - словно пояс девственности, за который никто доселе не проникал, - сказала Изольда. - Отделяет тот свет от этого. А тут совершенно иной мир. Вы только взгляните.

Лес лесенкой спускался с холма, и видно было, как пересекает его тропа и разделяется на семь, словно брошенная семихвостая плеть.

Пространство только выстраивалось. Рощица, отличавшаяся от основного лесного массива оттенком зеленого, проявилась немного левее основной тропы прямо на их глазах. Устоявшееся пространство открывалось километра на два, а далее - дрожащее, зыбкое, подверженное аберрации - было окутано маревом, словно дальнейшую перспективу исказил какой-то козел.

- Очевидно, кто-то нам покровительствует, господа, - сказал полковник. - Хижину предоставили, чтобы мы не утруждали себя. Мешок сухарей, от которых все сделались сыты.

- И кто же, по вашему? Дедушка, ослик или силы небесные?

- Или дьявол, - мрачно предположил матрос.

- В дьявола я не верю совсем, - сказал поручик.

- Чертеж этой местности дед мне показывал, - сказал Антон. Но умолчал про облако-пса, выронившего плеть тогда, в сумерках. Он решил еще, помнится, что в пасти у пса - хвост или кость. Однако сходство с плетью и другие подметили.

- Эта плеть о семи хвостах...

- Эти вилы дьявола семизубые...

- Дьявола нет и не может быть, господа.

- Нас семь и троп семь, - сказала Изольда. - И топографических троп, как уверяет Антон, на карте этого дедушки было столько же. А если б нас было двенадцать? Или шесть миллиардов? То и троп столько же было бы подано?

- Итак, господа, - сказал доктор, - мы имеем семь вариантов развития одного события. Пучок вероятностей не так уж очень варьируется. Не такой уж большой разброс. Из возможных, сколько бы ни было там миллиардов - семь версий всего.

- Вероятно, далее каждый пойдет своей?

- Мы тут ничего не отыщем, сидя на вершине холма.

Они еще раз осмотрели хижину, которая, как присела, так и осталась сидеть, и выглядела настолько ветхой, что казалось, вот-вот рассыплется от малейшего ветерка или недоброго взгляда. Было ясно, что золоту негде укрыться в ней. Разве что оно было зарыто неподалеку от ее прежнего места. Но теперь оттуда их далеко унесло. Даже обратного направления не было. Даже куриных следов.

- Может, одна из троп выведет к золоту?

- Похоже, господа, судьба дает нам шанс проявить порядочность, - сказал полковник. - Может быть, вы правы, только одна из троп ведет к сокровищам. А может, в конце каждой тропы только доля зарыта. Давайте условимся, господа, встретиться на этом же месте в конце дня.

- Да будет ли ему конец? - сказал матрос. - Астрономия в этих местах какая-то капризная. А может, конец ему будет через час или два. А может, его вообще не будет. Или тропа не имеет конца.

- Не стоит терять времени, господа, - распорядился полковник. - Берем с собой только самое необходимое. А впрочем, кто как пожелает.

И он первый пустился вниз.

У семихвостой развилки путники остановились, стали прощаться. Плечи у Павличенко вздрагивали.

- Что он там делает, злополучный?

- Плачет навзрыд.

- Минуту назад крепился еще.

- Мудрости вам, - сказала Изольда поручику. - А вам - мужества, - подошла она к штабс-капитану. - За оплеуху прости, - обратилась к матросу.

- От вас я даже польщен. Не сердитесь на меня, господа. Вдруг я вам еще понадоблюсь, а понадобившись - полюблюсь. - Он подошел к артиллеристу. Протянул ему металлический кружок. - Твой? У болота нашел.

Это был самодельный солдатский жетон, на котором было кустарно выбито: '1б. 4арт.бр. Павличенко'.

- С германской хранил?

Павличенко кивнул.

- А это вам. - Матрос протянул Изольде звезду - пятиконечную, красногвардейскую, которую втайне все эти годы хранил. - Вспоминайте, только не лихом. И, - обратился он к пилигримам, - позвольте уж, я свой путь сам себе выберу

Он оглядел развилку. Тронул ногой тропу.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Щебетали щеглы, в правом ухе что-то гудело: муха или мохнатый шмель. Кричал петухом рассвет. Красный гребень его мне напомнил о Кесаре. Я встрепенулся: совсем распустил себя, подосадовал я на собственную беспечность. Не выставил караул, не придумал меры предосторожности. Забыл бояться и быть бдительным.

Солнце, стало быть, встало. Тревожное состояние, вызванное сновидением, отошло, но еще не вполне рассеялось. Я выпутался из одеяла, которым оказался кем-то укутан, даже края его заботливо были подоткнуты под бока, и соскочил с нар. Вчера не доглядел, но сейчас обнаружил, что балка надо мной прогнила и прогнулась, кажется, пробеги по ней мышь - рухнет вниз, потянув за собой перекрытие. Это всю ночь мне грозило бедой, а то и глубокой гибелью. Я поспешно выбрался из-под нее, вышел на плац.

Синь - словно сон без просыпу. Небо, нахлобученное наобум. Враждебный лес, держа стволы на взводе, с надежной вохрой из ворон... Я подрезал лирические крылышки и еще раз взглянул вверх. Небо немного нервное.

Автомобиль Семисотова стоял там же, где был брошен вчера. То есть, возле барака, где эти двое вступали в брак. Интенсивно занимаясь любовью, страстно трахаясь, нарушая мой сон ночной.

Я обошел территорию, у подножия вышки увлажив мхи. Ничего подозрительного мой наметанный ментовский глаз не выявил. Тогда я прислушался. Показалось, что сквозь обычный утренний диксиленд прорывается посторонний звук, нежно-урчащий, рычаще-прерывистый, характерный для автомобиля, движущегося с переменной скоростью по той же корявой, утопающей в песках колее, по которой прибыли мы. Это насторожило меня. Внесло опасения. Звук приближался, мне показалось даже, что меж редких на опушке стволов что-то блестит. Что-то, блестя, движется. Я поспешно прошел в барак, чтобы растолкать майора, но и он отнюдь не дремал, а, склонив загривок над завтраком, глотал какой-то кусок. Маринки не было. Вероятно, тоже увлажняла дерн.

Я выложил ему свои предположения о Кесаре и сказал:

- Объясняться с ними будешь ты.

- Почему я?

- Я так понимаю, что кроме Кесаря нам особо опасаться некого. Кто-то другой не станет нас убивать. Если это он пустился по нашим следам, то машину твою знает, а она на виду. Спрятать ее мы не успеем. В моем же присутствии он никак не уверен, и может только гадать, ты здесь один, или нас пятеро. Так что попытается прояснить обстановку вначале. Переговоры будешь вести отсюда. Мы займем соседний барак. Лучше бы рассредоточиться по одному, но... Одна справишься? - спросил я вошедшую Марину.

Она отрицательно повела головой, заметно труся.

- Тогда держись рядом со мной. Это всего лишь мера предосторожности, майор. Я думаю, все обойдется.

И не дожидаясь его ответа, волоча за собой Маринку, перебрался в соседний барак, попутно вскрыв багажник автомобиля и вынув из него все оружие. Арсенал наш составлял два автомата и мой ПМ. Еще пистолет был у майора. Хватит ему, чтобы отвлечь внимание. Стрелять в основном придется нам.

Машина показалась из лесу минут через пять. Утопая в колее, полускрытая ковылями, так что крыша ее только и была видна, она приближалась. Джип 'чероки'. Тот самый 'чирок', что я уже видел однажды через решетку.

У КПП джип остановился. Затаив дыхание, я ждал, кто же из него вылезет, но приехавшие не торопились. Договаривались о чем-то внутри салона, увидевши майоров автомобиль. Получали инструкции, делились соображениями на наш счет. Наконец, задняя дверца открылась, вышел, разумеется, Жимов и распахнул переднюю дверь, из которой, не спеша, выбралась ожидаемая персона. Кесарь. Сатана сотоварищи, ибо вылез еще один, Толчков. Да в автомобиле оставался шофер - это как минимум.

Я заметил, что бампер слева был сильно смят.

Не очень-то они нас испугались, кучно держась, вместо того чтобы рассредоточиться поодиночке - для собственной безопасности и ведения эффективного огня. Впрочем, оружие на виду только Жимов держал: небольшой пистолет, или казавшийся небольшим на пока что значительном расстоянии.

Трое сделали по паре шагов в направлении скрытого стенами майора, а из джипа выскочил пес - пожалуй, тот самый, что вчера на него набросился - и уселся возле переднего колеса, принюхиваясь, словно почуяв неладное.

- Стой, а то выстрелю! - донесся до нас дребезжащий голос пожарного. Рановато он обнаружил себя. - Стой! Ни с места! Руки за голову! Бросай пистолет и патроны к нему! - Как мне показалось, он не вполне был уверен в себе. Пожестче б ему надо.

Но Кесарь послушно встал, где ему было велено. Чуть склонил голову, словно вслушиваясь. Осклабился улыбкой. Жимов с Толчковым выдвинулись немного вперед, готовые в любую минуту прикрыть его своими грудями.

- Надо же, - Кесарь сказал. - Не успел и шагу ступить, как обнаружил оборону противника. Это ты майор? Почему-то я так и подумал, что за тобой гонюсь. Очень ты нужен был мне вчера на пожаре. Не делай глупостей и поговори со мной, прежде чем приступать к выстрелу. За золотишком выехал? А как тебе такая дурная примета, как я?

Майор что-то пробурчал неразборчивое. А может, просто откашлялся. Во всяком случае, голос, когда он в следующий раз его подал, чище гораздо стал.

- И мент, наверное, с тобой? - продолжал Кесарь. - И парочка заместителей, Обер и Зиц? Целая полевая гвардия. Эй, вылезайте, сколько ни есть! Все на сверку с действительностью!

- Сидел бы ты дома, директор, - донесся до нас голос пожарного, приглушенный расстоянием и стенами, - чем по лесу шляться, бросив отрасль на произвол судьбы.

- А что? Обстановка привычная. Что курятник, что этот лагерь - расклад один, та же группа архитекторов планировала. Не надо таскать за собой декорации. Беда у меня случилась, майор: кто-то тайно поджег амбар. Затем и приехал, чтоб выяснить, бросив, как ты выразился, производство на произвол. Рискуя своим добром и добрым именем. Но там остался вместо меня Сергей Силыч, надо ж кому-то кормить этот мир. Хотя куры при нем не так охотно набирают убойный вес, как при мне. А тут еще этот сожженный, к сожаленью, амбар. Странно, от чего бы он загореться мог? У нас в курятнике не курят. Электричество лично сам проверял. Загорелся желанием? Занялось от жар-птицы? Признайся, ты воспламенил помещение?

Он замолчал, высказав это вопросительное предложение, давая и майору высказаться. Но пожарный помалкивал. Тогда он продолжал.

- Я так думаю: если ваш сарай поджигают, значит это кому-нибудь нужно. Однако, кому? И почему? По кочану или по другой причине? Дурные поступки - следствия дурных намерений. Я в намерение вникнуть хочу.

- Ничего я не поджигал, - сказал майор уклончиво и угрюмо. - А наоборот тушил. Три экипажа поднял по тревоге.

- Это правильно. Пошутил - потуши за собой. Свои шутки всегда смешнее. Не так мне амбар жаль, как запасы конопли прошлогодней. Новая когда еще нарастет. Знатный ты Богу косяк забил. Признаюсь, меня самого не раз подмывало: Богу - косяк - от Кесаря.

- Я по запаху догадался, что конопля. Однако зачем тебе столько?

- Вообще-то это ноу-хау и тайна коммерческая, но тебе скажу: курей перед убоем докармливаю. От этого у курей хорошая грудь, навыкате. А главное - аура этих кур такова, что вызывает эйфорию и постепенное привыкание. А так же приятные ощущения и глюки после еды. Народ без этих курей с их грудями уже обойтись не может, предпочитая всяким другим. Так и льнет к этой груди. А мне - отчего народу не дать грудь? На!

- Наловчились народ обманывать, - буркнул пожарный.

- Чтобы быть в этом мире счастливым, надо дать себя обмануть.

- Я даже рад, в таком случае, что сгорело всё.

- Что не пожрал пожар, тем поживились пожарные. Только пепел из пекла удалось спасти. Так что выглядит этот амбар, словно потухший петух. Ты знаешь, как я тужил?

- Ваше дело тужить, наше - тушить.

- Поискал бы менее чрезвычайные развлечения, - холодно сказал погорелец. - По тебе горячие точки плачут, Петух. Была у тебя, майор, репутация, а запятнал за пятнадцать минут. Оправданья тебе в моих глазах теперь нет, хотя примирение еще возможно. Условия изложу. Я бы мог подобно тебе, Красный Петел, поджечь эти бараки и выкурить вас отсюда. Выпорхните, словно жар-птицы жареные.

Это было вполне логично. Око за око. Я взвел автомат. Пули в стволе встал в очередь. Отдал его Маринке, пусть производит шум. Взвел свой. Она стояла рядом и крупно трясла коленками.

- Встань у того окна, - сказал я.

- Ах, убедите их не трогать меня.

- На позицию! - прохрипел я.

- Условия для примирения таковы, - продолжал Кесарь. - Я подсчитал убытки. Убытки требуется возместить. Выведете к казне - спишу на электрика. Взыщу с него электричеством - совсем безнаказанным это дело оставлять тоже нельзя. Всеми нами, майор, движет корысть. Не стыжусь в этом признаться, ибо стараюсь быть честным с тобой. Корысть - главная причина движения этого мира, скверного, к миру иному, лучшему. Вот мы и решили, вооружившись, как следует, занять свое место в ряду причин. Так что неслучайная наша с тобой встреча, ибо детерминирована равными намерениями. Более того, я готов поклясться, что этот супермент - конечно же, неслучайно - тоже с тобой. Потому что там, где я вчера его запер, его больше нет. Ты будь с ним построже, настороже держись, впутает он тебя в одну из своих бесконечных историй. А то и под следствие к нему угодишь.

- Отпираться не буду, я с ним знаком, - сказал пожарный. - Но поверхностно.

- Так я тебе его охарактеризую - джентльмент удачи; игрок - но по своим правилам. В покер с ним никто не садится. Потому что в каждую партию вносит что-то свое. Не удивлюсь, если он от карточных долгов бегает.

Однако, подумал я. Долг у меня действительно был, но незначительный.

- Зачем вы его похитили? - спросил Семисотов.

- Упаси меня Бог от этой статьи, - вновь помянул Всевышнего Кесарь. - Этот суперуполномоченный первый ворвался ко мне. Угрожая табельным оружием и предъявив документ на ростовского подполковника. Явился моему взору под этим прикрытием. Только я его раскусил сразу: никакой он не подполковник, а тоже майор. Ох уж эти майоры мне: маются в мае, словно коты. Особенно этот, ростовский. Мы законы придумываем, привносим понятия, ограждая игру правилами. А он без правил себя ведет. Странный какой-то. - Он обернулся к своим. - Ребята, вынимайте стволы, стреляйте во все странное.

У Жимова в свободной руке появился еще пистолет, а у Толчкова - откуда-то из-под полы - маленький 'узи', предназначенный для стрельбы в тесноте. Хотя условия вполне позволяли воспользоваться более надежным, хоть и стареньким АКМ, приклад которого я плотнее упер в плечо.

- Геннадий! Ау! - кричал Кесарь, пока я пытался припомнить прицельную дальность вражеского вооружения. - Это мы, из которых мир состоит. Наши строгие органы не могли в стороне остаться? Корону на кон, что ты здесь. Я даже слышу твое тяжелое дыхание. Когда суровые люди сердятся, они обычно сопят.

Я молчал, полагая, что он блефует.

- Вылезай, Мент-Монте-Кристо. Вон и шляпа твоя торчит из щели, и ствол. Не надо в меня целиться при подчиненных. Подавать им дурной пример, в соблазн их вводить. А то промахнешься и перебьешь поводок, на котором держу своих псов. И тогда их уже ничто не удержит. Так что пакуй железо, пока не так горячо, и давай попробуем договориться.

Глядел он в мою сторону. Я видел, как блестели его глаза. И решил, что обнаружен, раскрыт, деконспирирован. Мирный исход этой встречи еще был возможен, майор же как переговорщик и парламентер себя не проявил. Ничего не оставалось, как взять эту миссию на себя.

- Аве, Кесарь, - приветствовал я. - Как царится? Ты все еще в плену своих планов?

- Здравствуйте, Геннадий Романистович! - весело откликнулся он. - Что-то у нас не спорится, стопорится без вас. Я тут предлагаю заключить мир ради взаимных выгод, причем на довольно добровольной основе. Да ваш коллега артачится. Помогите прийти нам к единому мнению мирным путем. Иначе я не смогу вам больше симпатизировать.

- То с паяльником подступал, то о взаимности вспомнил, - пользуясь случаем, попенял я.

- Ну что вы, ей-богу. Паяльник... Это не в счет.

- Так, что еще не в счет?

- Напрасно вы злитесь, сопротивляясь сотрудничеству. Я тоже мог бы быть зол. Но не могу себе это позволить. И вам не советую. Надо любить своих врагов. И тогда они вам ничего не сделают.

- Что б мы делали без наших врагов? - сказал я. - Враждовали с друзьями? Кстати, как вы нас нашли?

- Признаться, с трудом. Я и дом-то ваш еле нашел: номер с него сняли гаишники. Пришлось соседей расспрашивать. Дед - кстати, тоже оказался бывший майор - пустил нас по пустому следу. Да еще пытался на нас натравить это свое животное. Сказал, мол, отправились в Селиверстово. Ну, мы смотались на кладбище и вернулись в дом, а там... Да вот, полюбуйтесь. Константин!

В ответ на это дверца джипа опять распахнулась, и из нее вывалился какой-то человек. В такой же шляпе, какая была на мне. Но она слетела и откатилась в сторону, обнаружив под собой белые перья, которыми была облеплена его голова. На лицо, кроме того, тоже были нанесены какие-то пятна. Очевидно, боевая раскраска каких-то племен.

- Познакомься с этим уродом. Тоже огнепоклонник. Корпоративная кличка: Мотня-Дай-Огня. Дом пустой, только он там шарится. Да дым из подвала валит.

- Дом ведь безлюдный, а я бездомный как раз, - сказал на это Мотня. - Клянусь печенкой, Романыч, поджог раньше меня произошел. Это ж я телеграмму тебе отбил.

- Битый час его уговаривали дорогу к вам указать, - сказал Кесарь, - но оказалось, что они ни слухом, ни духом про вас. Зато царский червонец нашли у него, зашитый в мотне. Умудрился распилить его, разделив на орел и решку. Так ли, Матвей?

- Вы наши орлы, мы ваши решки...

- Били, наверное? - спросил участливо я.

- Битый час. Еле уломали, сломав ребро. Не хотел отправиться с нами в добрый путь. Ведро золотых червонцев сулили ему. Вот бы орлов напилил.

- Да на колу я видал ваши червонцы, - огрызнулся Мотня, в перьях, как сиу.

- Видишь? Ему хоть бы что. Как побои покойнику. Придержи свое нетрезвое мнение, - строго сказал Кесарь и даже ногу занес якобы для пинка, но Мотня закатился под автомобиль, клиренс которого вполне позволял разместиться под ним комфортно. - Ишь, бланманже Божье. Откуда прыть у мелких тварей? Только излишнее человеколюбие мне помешало сразу шею ему сломать. Жил на свете Матвей Мотнев - стал бы Матвей Мертвый.

- Зачем же у него башка в перьях? - спросил я, не высовываясь из своей засады. - Зачем его в перьях вываляли?

- Это к нашему делу не относится, - сказал Кесарь. - А впрочем, извольте: курей у меня воровал. Можете надергать из него перьев, если соберетесь строчить мемуар.

Я промолчал. Но мысль о мемуаре, я думаю, именно в этот момент засела в моей голове.

- Пришлось, значит, - продолжал Кесарь, - восполнить недостающие чувства собакой. Пустили этого пса по вашему следу. И сами пустились, покуда след не простыл. Он-то и нашел поджигателя по горячим следам. На майора, следопыт, вывел. Пса, между прочим, даже не уговаривали. Задаром, из чистого задору с нами пошел.

- А что машина помятая? Помеху слева поимел?

- Это я следователя со следа сбил. Увязался, было, за мной следователь.

Тут, поскольку дверца оставалась открытой, из салона выпрыгнул еще один пес, вероятно, тот самый породистый Лорд, о котором как-то Кесарь упоминал, и, подбежав к следопыту, лизнул его в ухо. Привет оскорбленно взвизгнул и откатился в сторону, угодив под пинок Кесаря.

- Вот и нас подобная участь ждет в благодарность за оказанные услуги, - сказал я.

- Последний свой недостаток - жалость к животным - я истребил, - сказал Кесарь. - К вам же у меня ее нет и не будет. Кстати, зря ты расплевался с племянником. Я же тебе сказал: мертв он. Да и Мотня говорит - подтверди дяде оперу - что самолично его в гроб заколачивал, гвозди гнул. И мы сами к нему наведывались, когда его обряжали для проводов. Как ни пытали, не признался, что жив. Полагаю, что этот сюжет с ожившим покойником целиком тобой сфабрикован. Так что ваше-наше наследие вам лучше с нами делить.

Его манеру путаться в местоимениях второго лица, меняя их по своему усмотрению, я еще прошлой ночью отметил. Это меня с толку сбивало. Приходилось догадываться, меня одного или еще кого-то он имеет в виду, когда переходит на вы.

Со стороны майора доносилось неразборчивое бормотание.

- Стоять стрелять стану... бросайся ... бросай оружие... бояться... стоять и не сметь... смерть...

Голос майора был глух и не имел повелительных интонаций, да и вообще не был окрашен модально, словно он разговаривал сам с собой, так что даже не все слова достигали. Я стал опасаться за его рассудок - и как бы преждевременно пальбу не открыл.

- Смерть? Чего ее бояться? - сказал Кесарь. - Бояться жизни надо. От нее страдания все. Да вот Константин, опять же. Я сам его иногда боюсь.

- ...окружен тремя экипажами... или гуляй на все четыре... иль запереть... пусть тебя государство хранит и содержит...

Кесарь за все это время с места не двинулся, стоя там, где застиг его первый окрик пожарного. Словно лень ему было шагу ступить. Даже жесты правой руки, которыми он сопровождал иногда свои реплики, были отмерены скупо. Левую же он вообще в кармане держал.

- Вот так всегда у нас в государстве: либо Гуляй-Поле, либо Гулаг. Воля вам, думаете? Свобода на все четыре? Ах, мои любезные. Воля, это такая петля. Я вот своих курей хоть и в строгости, но и в сытости содержу. Ешь, размножайся, неси яйцо. А отпусти их на волю? Либо с голоду сдохнут, либо станут жертвами лис. Одичают в наилучшем случае. А вы видели, сколько вокруг курятника крыс кружится? Стаями, сжимая круги. Эти крысы корыстные только случая ждут, чтобы накинуться. Вокруг хорошего дела всегда собираются полчища, кормятся от него. Отбросами, если не могут в глотку вцепиться. Я собираюсь и это неизбежное зло с пользой использовать, на собачьи, к примеру, корма. Кстати, вы заметили, что расположение этих строений схожи? Эти бараки и мои курятники по одному типовому проекту строили.

Он помедлил десяток секунд, выбирая, какую тему продолжить, гулагерную или птичью. Склонность его к монологам мне была на руку, ибо надеялся, что пожарный - бывший военный, все-таки, - придет в себя от внезапного сумасшествия и воспользуется его словоохотливостью, чтобы задами переметнутся в соседний барак, зайдя к противнику с фланга. К тому же оттуда можно было достать джип гранатой, а граната у майора была.

- Есть одна обширная тема, - продолжал Кесарь, - лагерь как структура и география человеческого сознания. Очаги отчуждения. Зоны раскаянья. Наказание ожиданием, нетерпением. Во время нашего совместного путешествия, Геннадий Романистович, я вам ее обязательно изложу. Так поедемте? Будете мне оппонировать. Зона как некий эон. Зона как лоно для будущих, полезных стране граждан - писателей и ученых, космонавтов и терапевтов, Гагариных и Капиц.

- Плохое лоно, - возразил я, ибо согласие с собеседником исчерпывает тему, а возраженьями ее до бесконечности можно длить. - Словно перетянутый живот у согрешившей барышни, пытающейся беременность скрыть.

- Продолжайте, Геннадий Романистович. Меня как животновода вообще и птицевода в частности ваши выкладки очень интересуют. Не хотите? Потеряли мысль?

- Почему он вас Геннадий Романсовичем зовет? - дохнула в ухо Маринка.

- Потому что в метрике так. К чему и вас упорно склоняю, - сердито сказал я.

- Я вот думаю иногда, - продолжал Кесарь, - что прах земной хранит прошлое всех некогда живших существ. Всю информацию об истории и духовной жизни как отдельного человека, так и планеты в целом. А вы? Вы верите, Геннадий Романистович, что пыль, в частности лагерная, содержит души умерших? В том числе вашего дедушки? Он ведь, если не знаете, здесь отбывал.

- Бред! - на этот раз искренне возразил я птицеводу.

- Ну, не вполне, может быть, души, а что-то вроде матрицы, некой неуничтожимой частицы с памятью о покойном, частицы, что ни в ядерном огне не горит, ни в беспредельном космосе не теряется, из которой со временем, по достижении наукой соответствующих высот, можно эту душу вновь выманить, вырастить, воскресить. Разбудить ее, вдохнуть в тело, заставить вспомнить, воссоздать в первозданности все, что ни было в ней былого. Вы представляете, сколько душ горсть этой персти содержит?

- Из лагерной пыли воссоздать человеков, эти крохи собрав?

- Ну может не всех, а только честных там или заслуженных. От майора, например, до маршала, а что касается поручиков и капитанов - то только кавалеров Звезды. Или лояльных той политике, какая преобладает в данный момент в стране. Тех, кто хорошо и честно трудился. Вы представляете, какой стимул для труженика?

- Сказка - былью, а быль - пылью. А пыль - сказкой опять, - подал голос майор.

Его попытка поучаствовать в дискуссии меня порадовала. Кажется, приходит в себя, приободрился я.

- Вы б кого в первую очередь воскресили, Евгений Романистович, будь вам такая воля дана? Ленина?

- Почему именно?

- Все почему-то Ленина хотят. Я даже специальный опрос затевал через газету. Я думаю в связи с этим, что при социализме, в ленинском лоне, людям спокойней жилось. Вот и хочется им вернуться туда, как порой хочется вернуться домой, в надежное логово-лоно. А? Не приходило вам в голову ничего подобного? Мне кажется, мы с вами отлично понимаем друг друга. Поэтому и не можем договориться никак. Я даже не исключаю, что у нас с вами общие предки отыщутся, если копнуть.

- Плевал я на такое родство, - сказал я. - И ты плюнь.

Он плюнул.

- Извините меня, - сказал он своим подручным. - Милиционер велел. Обычно я не плююсь - из учтивости.

Солнце светило ласково. Ветер травы ласкал. От всей этой ласковости ответное умиление пробуждалось в душе, мне в обычные будни не свойственное. Хотелось выйти из сумрачного барака вон, тоже подластиться. Босиком бы, по России, по росе. Жизнь хороша. В критические минуты, когда над головой нависает топор или в тебя целятся, чувствуешь это особо остро.

- Не буду горячо настаивать, - продолжал Кесарь, - но я б на вашем месте трижды подумал, прежде чем отказываться от эскорта. Ты носом поведи, чуешь? Что-то нехорошее происходит с людьми. Воздух вибрирует от флюидов. Невзрослая нервозность какая-то. Нездоровый задор. Как бы ваши планы не поменяли хозяина. Здесь ведь не только мы с вами гуляем.

- Я зверья не боюсь, - отозвался я. Что звери? Эти горемычные хищники, несчастные в глубине души.

- Звери - что, - подхватил мою мысль Кесарь. - Хищники убивают только больных и ленивых. Я людей опасался бы, которые здесь бродят. Кладоискатели, поджигатели, пироманы, люди сильных страстей. Нахлебники трех хлебов. Босяки косяками прут. Гурьбой, толпами, массами. Видно мухи все уши им прожужжали про этот клад несметных сокровищ. И люди вполне состоятельные и даже заслуженные не отстают. Сегодня только около семисот человек вышло. Думаю, после полудня будут здесь. Может, и по нашим следам движутся. Хотя я послал заместителя - замести следы. А то и военные подвалят - рельсы видели? - на поздних бронепоездах. Провожу вас, право же, ради вашей же безопасности. Под нашей крышей, под теплым крылышком вам гораздо уютней будет. Согласен защищать вас за свой счет. Сделаем это мероприятие максимально приятным для вас. Не имей сто рублей, а имей меня в подельниках. А звери здесь тихие, - вернулся он к началу своей реплики.

- Как же казну мы делить будем? - спросил я единственно из любопытства. Ибо не собирался ее делить.

- Каждому по вере и по мере надобности. Пацанам - по волыну новому, давно обещал. Деньги они не так любят, как вы да я. Приватизируем эту территорию, построим пыточный городок. Бараки в стиле барокко. Константин - комендантом. Чтоб мой застенчивый заплечный мог оттягиваться здесь вволю, вдали от пытливых взоров общественности. Это и будет его доля. Мы же с вами вместе рванем в Швейцарию. А лучше на Кипр. Там и климат, и законы помягче. И Бога нет. Или хотите, останемся. Присвоим 'Медвежий угол', пристроим котлетный зал. Или пустим инвестиции в эволюцию. Выведем таких кур, чтоб сами себя ощипывали, перед тем как предаться закланию. Так что, как видите, первоначальные предложения я - к вашей выгоде - пересмотрел.

- Что-то по-честному не получается. Наше вам больше, чем ваше нам. Эскорт столько не стоит.

- Ну, хорошо. Задумайте сами число, это и будет ваш гонорар. Если затрудняетесь сразу - прошу в нашу машину. Поразмышляете во время пути. Имейте в виду, я от вас все равно не отступлюсь. Либо мы с вами сотрудничаем, либо вы не сотрудничаете ни с кем. Решайтесь же. У вас только два пути, один - назад. Но обратный путь перекрыт проклятьями. И моста нет. Мне надувной понтон пришлось налаживать, да и тут же проткнуть его, переправившись.

- А с пожарным что делать? - сказал я. - Мы уже друг к другу привыкли. Стоит ли шило на мыло менять?

- Лично я регулярно избавляюсь от дурных привычек, - сказал Кесарь. - Да и вы покопайтесь в себе, так ли наши привычки прочны.

Я намеренно затронул тему пожарного, чтоб этот злополучный майор, наконец, встрепенулся и начал соображать. Я понимал, конечно, что разговор Кесарь завел в первую очередь для того, чтобы нас с майором поссорить. Внести, если удастся, разлад в наши ряды, или хотя бы заронить сомнения в надежности партнера. Насколько надежен пожарный, я уже мог убедиться, когда он затеял насчет восьми с половиной процентов. Что касается Кесаря, то ему я не доверял вообще. И его предложение заменить знаменатель меня никак не устраивало.

Майора, понятно, тоже. Он сказал:

- Давай... убирайся... ты и твои пернатые... птица и другая курица... если гребень не набекрень...

- А что? - осклабился Кесарь. - Попрешь против права сильного?

- Кому как положено, так и быть... водолаз не сгорит, пожарный не утонет... моё маёрское спасибо...

Невнятность речи имела место, но оптимизм уже вернулся к нему.

- На щите иль в нищете... пятьдесят процентов Геннадий Романович... вместе по гроб... покуда черт не подведет черту...

Доля моя, таким образом, выросла. Но в искренность пожарного, конечно, не верилось.

- Не вовремя ты вылез, майор, с этим амбаром. Такой красивый консенсус сорвал. Мы с майором Петровым почти что договорились. А теперь его гораздо трудней уломать. Договориться о совместном бизнесе или преступлении всегда нелегко. Словно Бог опять смешал языки, и мы не понимаем друг друга. И всегда возникает проблема выбора - строить отношения или стрелять.

- Стрелять - не строить, - сказал Толчков. - Может, начнем, командир? Пока им в нас против солнца трудно целиться. Вы тут постойте с Жимовым, а я ими займусь. Группа некрупная, справлюсь один.

- Смелый ты у меня боец, - похвалил его Кесарь.

- Смелый, но смертный, - отозвался я из своей щели.

Жимов обратился затылком ко мне и что-то тихо сказал Кесарю. Тот отрицательно качнул головой. Но ответил так, чтоб было и нам слышно:

- Человека убить - секундное дело. Быстро, как выстрелить. Пафф! - и вы уже не от мира сего. Сколько человек нами убито нами с начала года? Констатируйте, Константин.

- Двенадцать, - подал голос Константин из машины.

- А год давно начался?

- Середина второго квартала миновала.

- Не люблю я милицию убивать, - сказал Кесарь. - Мы с вами одна команда, товарищ Петров, если задуматься. Богатые платят больше налогов. Поэтому естественно, что государство своими милиционерами должно защищать в первую очередь их. Я из своих налогов твою службу оплачиваю. Так что ты, подпокойник, своей государственной зарплатой обязан мне. Мы люди недобрые, но добросовестные. Склонные всякое преступление доводить до конца.

- Предпочитаю оставаться и действовать в рамках законов. Я не так легок на преступления, как вы.

- Мир движется от простого и грустного - к сложному и смешному. Под воздействием более могущественных, чем я, причин. Сколько на свете кладов ненайденных, ненаписанных книг, нераскрытых убийств. А сколько крови не пролито. Я это к тому, что если б в человеке не было склонности к преступлению, не было бы и открытий. Ни науки, ни культуры бы не было.

Я не знал, что ему возразить на это, хотя чувствовал всем своим существом, что он не вполне прав.

- Украл - поделись с милицией, - запоздало отозвался пожарный на одну из предыдущих реплик нашего оппонента.

- Эй, а где твоя женщина? - вспомнил Кесарь. - Где эта бабетта? Осталась дома стеречь огонь? Я не уверен, но мне доложили: какой-то кобель возле нее колеблется. Кстати, включите радио, местную станцию. Сейчас будет песня для вас.

Майор что-то глухо прорычал в ответ, а из джипа действительно полилась песня - да про шар голубой, так что я невольно задрал голову вверх, где он якобы крутился-вертелся, но ничего, кроме дыр в потолке не увидел.

- А может с милиционером на нарах валяется? Уединились ради утех. Тебя на стреме поставили, а сами вершат срамные дела. Сейчас многие выстраивают отношения по схеме любовного треугольника.

- С кем таких схем не бывает, - подтвердил из-под машины Мотня.

- Я тоже, бывало, воспарял эту курицу. А ее маты благие глушил популярной музыкой. Иначе соседям бы тошно жилось рядом со мной.

- Кто курица? - обиделась Маринка шепотом. При этом она обернулась почему-то ко мне. - Это он про меня?

Я кивнул, но тут же пожалел об этом. Ибо из уст Маринки в адрес Кесаря полилась такая отборная брань - с переборами, да с перифразами - которой я не подозревал в этой хрупкой, в сущности, женщине, несмотря на ее небрезгливость в выборе слов и привычку грязно ругаться, невзирая на присутствие мужчин.

- Мне знаком великий устный русский язык, но так обложить ближнего... - сказал Кесарь, опешив. - Константин у нас хоть и девственник, но еще никому не удавалось его в краску вогнать. А тебе удалось, скверно выругавшись.

- А по-моему, я выругалась хорошо, - возразила Маринка.

- Я все же советую выбирать выражения, а не осквернять своих уст и нашего слуха нецензурщиной. Свобода слова сводит с ума? Мы как никак переговоры ведем, от которых наши жизни зависят, - продолжал Кесарь все еще укоризненно.

- Жизнь твоя сейчас от меня зависит, - сказала Маринка. - Я вас обоих на мушке держу, тебя и твой причиндал.

- Вот, уже более мило. Не правда ли, господа майоры?

- Нам ли милыми не быть, - угрюмо отозвался пожарный.

- Напрасно ты напряг супругу, майор. Бабу с собой таскать в поисках сокровищ - только компрометировать мероприятие. Я бы разделил эти понятия - гейшу отдельно, гашиш отдельно. Вот погодите, достанет вас обоих эта рыжая женщина, умножающая печаль.

Маринка высунулась из своей бойницы вместе со шляпой и автоматом и плюнула в его сторону. Кесарь демонстративно утерся, хотя плевок скорее тоже был демонстративный.

- Почему бы тебе автоматом твоим не воспользоваться? - сказал он. - Дальность полета пули значительно превышает дальность плевка.

- Может, хватит нам с нею лаяться? - вмешался Толчков. - Я бы не стал затягивать ссору и убил ее.

- У меня на нее пистолет не встает, - сказал более мягкосердечный Жимов. - Мне легче мужчину убить, чем женщину. Все-таки не так неэтично.

- А у меня пистолет устал стоять. И мне все равно, что бабу валить, что курицу. Курица - не птица, баба - не человек.

- Не надо так про моих курочек, - сказал Кесарь. - Самка в животном мире - весьма уважаемое существо.

- Нас тут порядка семеро, а их трое всего, - торопил Толчков развитие событий. - Разрешите напасть, шеф?

- Заткнитесь все, хуи вислоухие, - велела Маринка и высунула в щель автомат.

Эта бэтгерл, кажется, изготовилась выстрелить. Я со своего места погрозил ей кулаком. Но она на это только прищурилась.

- Бывает белая горячка. А ты - рыжая, - подал голос прятавшийся за колесом Мотнев.

- Выстрелю, бля буду.

- И бысть!

Со стороны майора вновь раздалось сдержанное рычание.

- У них регулярный ритуал, шестичасовой режим. Вот они оба и сердятся, - сказал Мотня. Устроившись под машиной, он чувствовал себя в относительной безопасности. - Сейчас ему самое время Маринку трепать. У него уже на погонах звезды пульсируют.

- Так ты переходи на нашу сторону, - сказал Кесарь Маринке. - Сдай нам хотя бы одного майора, а мы тебя по очереди отблагодарим. Хотя мы, нехлысти, живем парами, а не десятками, как у вас принято, но можем сделать для тебя исключение.

- У нас на четыре причиндала больше, - добавил Мотнев. - Можем даже устроить тебе четырехчасовой режим.

- Навозный червь и тот пригодней, чем ты, - сказала Марина презрительно.

- Дура, а умничаешь, - обиделся Мотня.

- Что за сварливая женщина, - посетовал Кесарь. - Трудно вам будет, Геннадий Романистович, с ней. Да и с майором - деньги ему на секту нужны. Он вам про крейсер ничего не говорил? Хотите знать немного подробнее?

- Собачиться... сучиться... раскачивать ковчег... - забормотал майор, вновь в падая в бестолковое состояние. - Дипломать...мать...матия...

- Секта у них хлыстовская в пожарке обосновалась, - продолжал Кесарь. - То ли крейсер, то ли другой корабль. Чертовщина и беспоповщина. Радения там устраивают, хлещут друг друга прутьями и плетьми, вплетая стебли майской крапивы, воспламеняющей огнем вожделения. - Я припомнил, что этот майский майор огнем вожделения действительно возгорался легко. - Танцы у них, свальни, огнесверление. Оргии с ограниченной разнузданностью, и оргии, не ограниченные ничем. Групповуха, кровосмешение, того и гляди до кровопусканья дело дойдет. А твой друг и подельник - майор над этой мразью, Красный Петух. Кого хочет, того и топчет. Думаешь, почему на него собаки злятся? Они и собак придумали бичевать. А то и маевки устраивают, не так далеко отойдя в лес. Экипажи в пожарных костюмах. Хористки в белых передничках. А Маринка, эта благая блядь, у них богородица и майору - духовная жена. Подчеркиваю: духовная, ибо заповедь о безбрачии свято хранят. Я их личные дела открывал и сам убедился: ни одно сожительство ни церковным браком не освящено, ни скреплено гражданским. Я давно собирался открыть этому кораблю кингстоны. Ко мне тут перебежал один, состоял при их секте секретарем. Так такое мне рассказал, иллюстрируя жестами, что от этих жестов у меня до сих пор в глазах рябит. Вы не знаете, есть статья в уголовном кодексе, где изложена мера воздаяния за садизм?

- Радеем ради царства небесного... - донеслось от майора. - Для царя - псарь... для пса - царь...

- Я уж не буду выдавать все твои тайны, Петух, но о пожарных замыслах упомянуть обязан. Эти огнепоклонники имеют намеренье раздуть мировой пожар и руки на нем нагреть. Он еще не начал вас вербовать? В таинства сатанизма не посвятил? Будете у них апостол или увещатель. Так не лучше ль вам с нами сотрудничать? И кстати расти культурно.

- Давайте уж разойдемся - каждый своей тропой, - сказал я.

- Разойдемся, Геннадий Романистович. Мы хоть и джентльмены удачи, но - джентльмены. Поделим, если не поровну, то по справедливости. В худшем случае отпустим с миром на небеса, - сказал Кесарь. - Что мешает вам жить красиво? Совесть? А если это бремя на время убрать? Я понимаю: не в ваших правилах товарища предавать. Делили путь, соль. Преломляли хлеб. А ее как преломлять будете? Как эту рыжую женщину меж майорами поделить? Кому вершки? Кому корешки? Орлы, решки кому? Эти треугольные романы опасны. Как бы сотрудничество в соперничество не перешло. Подведет вас эта мероприятельница, вдохновительница и повитуха многих его идей.

- Замолчите немедленно... Никто не смеет... обижать мою женщину, кроме меня, - отозвался злосчастный.

- Не суйся, масон, я пока не с тобой разговариваю. Добыть-то этот денежный ящик - полдела. Главное - поделить. Заработать деньги проще - но как удержать? Самая опасная часть предприятия - дележ, мне ли не знать. Дело щепетильное, щекотливое. Редко кому удается решить это уравнение без мнимых чисел. Если сами не разойдетесь - могу развести. Развожу я по-честному, все подтвердят - те, кто имеет честь меня знать, и даже те, кому чувство чести не свойственно. Вы не представляете, как ведут себя люди в экстремальной ситуации. Родину там грудью прикрыть, вынуть из огня ребенка или поделить на троих тысячу долларов. Они ж не владеют собой. Вообще не думают. Вот мои, дай им нечетную сумму на двоих поделить - без кровопролития не обойтись. - Молодцы смущенно переступили. - А уж подельники ваши, будьте уверены, постараются вас обнулить. Обжулят, выманят - не силой, так лаской, не лаской так хитростью, наглядно продемонстрировав победу предприимчивости над справедливостью. Он уже и со мной затевал передел города, этот майор. Может и будет вам некая доля - какая-нибудь невзрачная дробь. Но даже и в том случае, если всё вам одному достанется - рассудок радости не перенесет. Это ж многие миллионы.

- Суммы раздуты слухами, - сказал я. - Вряд ли там золота больше, чем на полмиллиона долларов. А может, и вовсе грызем пустой орех. Может, кто-то другой давно нашел и воспользовался. Будут нас дожидаться эти сокровища без малого век.

- Позвольте вам не поверить. Но как бы то ни было, а втянет вас этот майор в форс-мажорные обстоятельства. Рискуете здорово сократить себе жизнь. А могли б сохранить и, может быть, приумножить. Не удивлюсь, если и братья его где-то рядом идут, которые вряд ли вашу сторону примут. Кстати, племянник Семихвостова - Семисветов - вашего деда пытал. Тоже казны добивался. А Семисотов - его прямой родственник. Так что ваш гран-папа и этот гран-майор некоторым образом повязаны.

Он уже немного охрип, но не утратил своего красноречия.

Толчков, соскучившись разговором, вынул гранату и ею поигрывал, то и дело роняя ее.

- Не балуйся, Алик, а ну как рванет, - сказал Жимов.

- Не бойся, она ручная.

- Да и вы не с миром пришли,- сказал я. - Если б мы не приняли меры предосторожности, давно бы на нас напал, имея такой арсенал.

- Было б странно, господа офицеры, если не глупо, когда б я с пальмовой ветвью на вас напал. А пострелять - что ж, пострелять можно. Какой же русский мужчина не стрелял из 'калаша'. Свинца не жалко. Не редкоземельный металл. Молодцы только сигнала ждут, чтоб перейти от потенции к акту. Раздолбаем вас в пух и прах и похороним под вязами. Но не нравится мне военно-полевой вариант выяснения отношений. Поливать друг друга бранью, потом огнем. А потом - запоздалые сожаления и угрызения совести, и сразу понимаешь, почему русские предпочитают минорный песенный лад.

Песня про шар давно кончилась, а из джипа доносилось что-то настолько минорное, как если б действительно кто-то кого-то прирезал по пьянке, а потом протрезвел.

- Стрелять, так стрелять, - сказал я, смахивая невольно навернувшуюся слезу.

- Жаль, жаль, Геннадий Романистович, что договориться нам не удалось. Непрожареный получился сюжет.

- Зато с кровью.

- Жизнь не цените, как всякий случайный дар, - с досадой произнес Кесарь. Он оглядел пространство. Мне показалось, что оно стало шире - как для поля боя полубогов. - Что-то майор замолчал. Уж не окружил ли нас в одиночку? Ах, как это нечестно. Мы же открытые, все на виду.

Я представил себя на месте пожарного, в огне, во гневе, негодующего, огнедышащего, сжимающего в потной руке пистолет. Пули томятся в гильзах. Раздраженное оружие сотрясает правую кисть. Трепещет, сдерживается из последних сил, чтобы не выстрелить. Пистолет - у него своя железная логика.

- Постой, пистолет, не стреляйте, патроны, - пропел или продекламировал Толчков.

Но пистолет выстрелил. Вероятно, майору не удалось его удержать. Очевидно так же расценил инцидент и Кесарь.

- Мы не ослышались? Это выстрел? Огонь на поражение или на изумление? Не стрелять! А то в меня попадешь! - рявкнул он в сторону Константина, который вывалился из машины и залег. С водительского места джипа выпал шофер.

Но еще раньше, чем он это произнес, я, моментальней, чем вспышка магния, метнулся к двери, чтобы выпустить очередь, но, еще не достигнув проема, стрелять передумал, а чтобы в самого, выстрелив, не попали, рванулся влево, кинулся вправо, потом назад под прикрытие стен.

Выстрелов в меня не последовало. Более того, никто даже оружия не поднял. Толчков все подбрасывал и ловил гранату. Жимов просто стоял. Кесарь же так и покатился со смеху.

- Что это было, майор? Танец задержания? Он и в таинства танцев тебя посвятил?

Этих скудных секунд, затраченных на маневр, мне хватило, чтобы понять, что к убийству я не готов. Сноровка была, но не хватало решимости. Это меня огорчило. К тому же стало стыдно за 'танец'.

Снаружи после веселья образовалось затишье. Я выглянул в оконный проем. Мотня зигзагами уходил в лес. Собаки от первого выстрела разбежались. Кесарь с подручными о чем-то совещались вполголоса. Двое лежали в невысокой траве, выставив перед собой стволы.

Маринка, присев, заглядывала в щель, потом, перебравшись с корточек на карачки, отбежала к противоположной стене барака, волоча за собой автомат. Я вновь выглянул: Кесарь отступил, прикрывшись джипом. Жимов, не скрываясь, с торца обходил барак с засевшим майором. Толчкова не было видно. Наверное, тоже решил к нам с тылу зайти. Маринка делала мне рукой знаки, из которых я понял, что так оно и есть.

- Атакуйте! Ату! - донесся до меня голос Кесаря.

Толчков, с гранатой в руке, стоял метрах в пяти от стены и выбирал отверстие, в которое бы ее сунуть. Потом, отчаявшись в подходящей, бросил ее на крышу, в надежде, что она сама найдет себе щель - крыша была как решето. Но граната подпрыгнула, ударившись о доски рядом с коньком, и покатилась вниз. Толчков же тем временем анимировал другую, выдернув из нее чеку. Он делал второй замах, когда первая упала и сработала у его ног. Осколками хлестнуло стену, а секундой позже еще громыхнуло. Хотя и первой гранаты достало бы для того, чтоб неудачливого гранатометчика разнести вдрызг.

Я вернулся к двери и выставил автомат. Выглянул. Правый косяк царапнуло пулей. Царапнуло левый: кто-то вел по мне прицельный огонь. Жимов, стреляя, шел на майорский барак: его пистолет метал молнии. Скоропалительность, с какой стрелял, и целеустремленность, с которой двигался, не допускали мысли о том, чтоб он еще и на меня отвлекся. Кесарь за джипом прятался. Толчков гранатами себя забросал. Константин, догадался я и выпустил в место, где он залег, короткую очередь. Приподнялся, было, шофер, я заодно и в него выстрелил. Он упал и уполз за другое укрытие. Третьим выстрелом с меня снесло шляпу - а могло бы и башку снести, судя по отверстию, которое образовалось в тулье. Я поднял шляпу и, рассмотрев, нахлобучил ее вновь. Ибо стал себя неуютно чувствовать вне ее.

Маринка вернулась к окну и, сунув в него ствол, выпустила на волю несколько пуль. Надо было выручать пожарного. С ограниченным боезапасом долго ли он простоит? Выманив у него все патроны, Жимов просто войдет и убьет майора в упор. Я сменил дислокацию, пристрелянную неприятелем, и с новой позиции дал по бандиту длинную очередь. Целился я тщательно. Одним из выстрелов я, несомненно, поразил пиджак, я видел, как пола его дернулась. Но Жимову - как удалось прошмыгнуть меж другими пулями? Ветром от него беду отвело? Что-то спугнуло пули? Или я по-прежнему бессознательно пасовал перед убийством?

Я выпустил по нему еще несколько коротких очередей, потом, заменив рожок, еще. Я стрелял до тех пор, пока слепой случай, манипулируя пулями, не направил в него одну из них. Жимов упал, оба его пистолета вывалились из рук, которыми он принялся лихорадочно себя ощупывать. Он с полминуты щупал себя, и лишь окончательно убедившись, что убит, умер, вытянувшись на спине параллельно бараку, устремив зеницы в зенит. Я перенес огонь на залегшего у джипа Константина.

Из майорова автомобиля шел дым. Не знаю, что уж там тлело, открытого огня не было, но дыму валило столько, что стрелять приходилось почти наугад. Я даже не сразу заметил, что из барака - как раз из того, который я ему мысленно рекомендовал - выбежал майор и занес для броска руку, успев рухнуть на землю за пару секунд до того, как брошенная им граната разорвалась - в фатальной близости от Константина, покорежив джип. Вероятно, и шоферу досталось - он был ранен или прикидывался таковым. Во всяком случае, сразу образовалось затишье.

В дыму из-за джипа показался мужской силуэт.

- Не стреляйте...- донеслось до меня. - Я иду, Кесарь... Где мои корона и трон?

Оружия в руках его не было, я без опаски, а вслед за мной и Маринка, вышли навстречу ему. Двигался он, зигзагами, не вполне понимая, куда. Очевидно, контужен был. Он что-то еще прохрипел, я не расслышал, а из-за моей спины прогремел одиночный выстрел. Я оглянулся: Маринка с ликующим видом - стволом назад - подняла на плечо автомат. Кесарь же рухнул навзничь, да так, словно не на девять граммов потяжелел, а будто под тяжестью небосвода, который устал держать.

- Патроны кончились, - сказала Маринка.

Мы приблизились. Кесарь был жив, но на груди расцветала рана. Губы его шевелились. Я прислушался.

- Ветер пошаливает, ковчег покачивает... Вира...Майна малиновая... То-то гляжу, поднебесье не то...

Кровь из груди выходила толчками, но говорил он разборчиво. Подошел майор и тоже прислушался.

- Жил тихо, незаметно, вежливо.... - при полном нашем молчании выдавливал из себя Кесарь. - Жизнью наружу, смертью внутрь... Вызывал в народе симпатии. Не воришка, не нувориш. Всего добровольно добился сам. Любил, как все, деньги и демократию. И этот подлунный мир в подлиннике... Крупным людям и не везет по-крупному. Пуля-дура, да стрелок не промах. Убили... Обидно... А мог бы и сам убить.

Он перекатил голову слева направо, взгляд его уперся в меня.

- Пожили, пофеерили. Рана очень кровавая? Тело еще теплое? Поцелуйте меня, пацаны. Что ж это вы, пернатые? Смертесмеху подобно. Курам моим на смех. Не могли одну бабу с бою взять...

Очевидно, обращался он к своей разбитой бригаде, забыв или не зная, что пацаны улеглись немного раньше, чем он. Маринка тронула его ногу пуантом, нога в ответ дернулась.

- Одна нога здесь, другая там... В тридесятой запредельности, в тридевятой дыре. Вижу зрением, тем, что уже там: делят мою долю. Не верьте, что обо мне наклеветано. Не крал я чужого злата. Ничего нечистого не совершал. Брехня... враки собачьи. Преступления совершаются на небесах. - На губах его вздулся и лопнул кровавый пузырь. - Родился б заново, начал бы жить иначе. Иначе сложил бы голову. За родину, за нефть. Или дожил бы лет до семидесяти и седин. Старость кряхтяща... Не сиделец в седле... А мог бы родиться птицей...

- Птицей родиться глупо, потому что у нее ума нет, - сказала Маринка.

- Теперь, пацаны, вам опереться не на кого. Некого поставить вместо меня. Бога? Убили убогие. Совесть? Это такая субстанция... Вера-дура, надежда-лгунья да сука-любовь...

- Да скоро он сдохнет, собака? - сказала Маринка.

- Скоро только сказки сказываются, да кошки родятся... Не думал сам, что дойду до этого. А дошел и дальше ушел. Куда теперь, налево или на небо? В Некрополь или другое Не...

Я не заметил, как мой пистолет оказался в руках Маринки. Стояла она с левого боку, немного сзади меня. Поэтому я вздрогнул, когда раздался выстрел, а в Кесаре появилась еще дыра.

Крови из его лба почти не было. Новое повреждение на нем никак не сказалось. Он только башкой мотнул, да тему сменил.

- Жизнь - на грани смерти и смеха. Мужеством наружу, ужасом внутрь. Сегодня бог, завтра - бык на заклание. Печально, плачевно... Как лунным серпом по яйцам... Стрелок конкретный, выстрел контрольный. Чего еще для погибели надо? Трахните ее, Геннадий Романистович. Заслужила, блядь.

- Чем вы пули начинили, Евгений Романсыч? - сказала она. - Будто он вместе с пулей заёб словил.

Я отобрал у нее всё оружие. Пистолет сунул за пояс. Автомат, отсоединив рожок, бросил поодаль. Кесарь же продолжал, не обращая внимания на дыру в башке.

- Был у майора... как его... товарищ, майор Петров... Этот майор... как его... словно жизнь за ним замужем. Он как хочет, так ее и имеет. А она его ублажает, рожает ему. Стирает его белье, готовит борщ.

- Неправда это, - внес коррективы майор.

- Что ж, пес, эта кость тебе поперек горла встанет. Я и тебя с собой заберу. Восстану, как петел из пепла. Этого петела Феникс звать. Крылышко... ножка... Петушки, несушки. Храните мой портрет в рамочке. Мать черна-ворона земля...

Он заворочался, приподнялся на локте и даже попытался сесть. Эта попытка не удалась, но я удивлялся ему: этот человек, будучи убит, в движеньях оказался нескован, а речь так и лилась - как кровь из раны, толчками, а то и ручьем. Но длиться долго это не могло.

- Сумерки, смрад, смерть. Вороны, что им надо мной надо? Темные ангелы... звук... звон... По ком, черт возьми, колокол? Мне душно, недужно... Некро и мокро мне. Никогда до этого не умирал.

Он вновь сделал попытку приподняться на локте - словно заглянуть в вечность хотел.

- А ну, кто там в Царстве Духа, царит? Есть ли свои кесари? Ах, кесари там не в Духе... Кесарь в Царство Духа не вхож.

Далее он продолжал уже с превеликим трудом, видимо сказывалась утечка крови.

- Летят перелетные пули... Мерещатся умерщвленные... В небе Аустерлица - кавалькада козлов. Беспризорный Трезор, Меркурий в обличье дракона, пожиратель хвоста. Связать их вместе хвостами да в проруби утопить... - Он дернулся. - Что там, в дыму мелькнуло? Наверное, Мелькунов. Помнишь Мелькунова, Мотня? Пацанами всё в реку его бросали. Тогда не утоп, но верный путь указали. Утонул в прошлом году в Днепре.

Он откинулся на спину, оставив всякие попытки подняться, и теперь только языком шевелил.

- Ах, что это? Титры пошли. Похоже, конец фильма. Кто там танцует без устали? Dance! Dance! Tanzen Sie, bitte! Смертью наружу, смехом внутрь... А, это ты, Пёс... Проводи сквозь дымку тумана. Я иду, Кесарь. Освободите танцпол.

Тело его дернулось, словно пыталось взять па, и замерло. А через минуту стало уже остывать.

Я снял перед ним шляпу. Постоял минуту в молчании. Немного взгрустнул. Смерть, это интимнейшее из событий, всегда действует на меня угнетающе. Богу, быть может, и небезразлична судьба человечества в целом, но какое ему дело до грошовой бухгалтерии, учитывающей песчинки времени и волоски, на которых - за голову - подвешены судьбы людей.

- Что вы, товарищ подполковник, хмурый такой? - сказала Маринка. - Победили, так радуйтесь. - Сама она была весела.

Мне же претит подобное всеприятие. Я не могу безмятежно существовать, радуясь жизни, смерти - в равной мере той и другой. Если передо мной труп, я скорблю. Если не всё в этом мире счастливо, то зачем мне Сезам?

- Только и толку-то... На понтах и понятиях... А успехом воспользоваться не успел... - пробормотал в своей новой манере майор.

- Конец подкрался незаметно, - сказала Маринка, но даже той толики сожаления, что мне послышалась в словах пожарного, не было в ней.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Нет, ребята они ничего, сносные, думал себе Владивасилий, матрос, продираясь сквозь дебри. Несклочные, сплоченные одной мечтой. Жалко, что не вполне живы. Социально, конечно, враждебные, но обретаться средь них можно, если не очень дразнить.

Доктор все-таки молодец. Надо ж додуматься, и главное - осуществить. Не полноценное существование, но все лучше, чем окончательный окочур. Чем всем нам в овраге второго пришествия ждать. Только жрать постоянно хочется. И не потею. А так - и мышление, и эрекция, и возможность двигать собой.

Можно этого доктора шире использовать. Манипулирование массами на основе этих идей развернуть. Поощрять, нам невраждебных. Порицать и наказывать небытием тех, кто антагонистически противоположен лояльному большинству. Восстанавливать жизненно важные органы, поврежденные или утраченные в жестоких боях. Омолаживать женщин лет до 28-и. Изольда... Изо льда... Подходящий выбрала псевдоним. Не убежден, что божественная. Еле в теле - непонятно, чем сумела так зацепить? Отрицает меня в принципе. Чем ей моряки не угодны? Мы, матросы, тоже заслуживаем понимания. Классовых убеждений не может простить. Мол, в Лубянку влюблен. Не в монархию же влюбляться. Во всем прочем же, господа офицеры, ухищряемся не хуже вас. Нет, надо плюнуть и растереть. Забыть об этой безжизненной женщине.

Смирнов ее вряд ли может очаровать. Одна грусть и глупость в глазах. Да и предпочитает прочим радостям жизни пирожные. Полковник бы больше ей подошел, но другим озабочен. Тоже ведь о России по-своему думает. Павличенко... Штабс-капитан не в счет.

- Это ж ты его вкривь и вкось искалечил, Вован. Антохе было видение. Да и я засвидельствую. И подполковник тамбовский видел, как ты гранату внутри нашей группы взорвал.

- Я тебя не спрашивал. Не приглашал к разговору. Не звал. Или звал?

- Звал, звал. Знаешь сам, я персона отзывчивая. Откликаюсь на имя Васёк.

- Да какая персона - ты всего лишь воображение, мысль: выпуталась из извилин и пошла гулять. Я в своей голове главный.

- Мы с тобой - словно орел двуглавый. И какая голова главная - зависит от ситуации и настроения. Некоторые это понимают и двойные фамилии себе берут. Общаешься с ним как к Бруевичем, а он - Бонч.

- Это ж до каких ситуаций можно дойти. Стоит правой голове расплеваться с левой, и что же - во мне гражданская война?

- В человеке левое и правое никогда не бывает на равных, одно другое в пределах черепной коробки все время теснит. Как сочетать враждебные желанья? Сомнением и соревнованием движим мир. Благодаря асимметрии головного мозга. И лишь когда побеждает одно, тогда и может человек немного времени существовать относительно безмятежно.

- Занятная мысль.

- Дарю. Владей, Володя.

- Еще скажи: дуализм. Дурак.

- Что ж, дурак - состоянье нам обоим привычное. Захоти ты меня удивить, ты б меня мудрым назвал.

Оба беседователя на некоторое время приумолкли, занятые вновь открывшимся обстоятельством. Состояние собеседования и даже вражды, или дуализма, как изволил выразился Васёк, было матросу присуще. Особенно в тех случаях, когда он оставался один. Но тут он с досадой заметил, что и тропа под ним стала двоиться, чего раньше даже в период контузий и отравления алкоголем с ним никогда не случалось. Чем это было вызвано? Двойственность мышления обернулась раздвоением восприятия? Или такую уж перед ним раскатали тропу? Это не была колея, обеим половинкам которой свойственно всегда лежать параллельно друг другу. Здесь левая то и дело уводила за обочину и пропадала в лесу, правая вела себе соответственно, они пересекались, накладывались друг на друга, менялись местами и, в конце концов, так переплелись, что он не мог себе достоверно сказать, правая под ним тропа или левая. Которая же из них верная, почесал в затылке матрос? Считая своей задачей первым выйти к казне, чтоб пополнить портмоне партии, он теперь колебался, на какую из троп ступить. Его шансы, и без того невеликие - один к семи - уменьшались вдвое.

- Что за упрямство в тебе, Вован? Те, кто тебя послал - давно уже умерли и ныне весело пребывают в раю. Я им даже немного завидую - им уже внятно все. А тут живи, сомненьями мучайся. Загробной, гады, не гарантируют. Так что надобно от этой брать всё, что лежит. Не лучше ли самому этой кассой воспользоваться, чем делиться с членами партии? К тому же доля твоя будет не так велика, когда разделишь с прочими соискателями.

- Партия, брат, это сила. Знаешь, я на подвиги и даже на подлости готов, за своей спиной эту силу чувствуя. Это чувство помогает выполнять задания партии и отовсюду выкручиваться. Ради светлого будущего, Васёк.

- На миг и впрямь вдали померещилось светлое будущее. Те истины, которые прочно усвоил, мешают тебе наслаждаться существованием, да и просто жить. Царство небесное на земле? Бл...бл...блаженство? У меня от этой мысли уже мозоль на темени. Ты хоть не думай тем местом, где я.

- Думай - не думай, а ничего хорошего из этих дум не произойдет. Недаром мозг на говно похож. О чем это я хотел? Скользкая мысль, не ухватишь.

Он едва не упал, наступив на какой-то сук, скользкий, словно кусок потроха - это змея, похваляясь узором, медленно перетягивала узкое тело слева направо через тропу. Эта продолговатая тварь напугала его. Эта сволочь с нечистой совестью в содроганье ввела. Взять бы маузер да убить ее. Но он знал, что согласно фольклорным представлениям - змеи бессмертны. Убить - не убьешь, только время потратишь зря.

- Это не мысль скользкая, это скользкая у тебя тропа, Володь. Чего только не натворишь от усердия в стыдливом сотрудничестве с ЧК. Интендантов припомни.

- Экие экивоки. Да любой Володя на моем месте так же бы поступил. Будешь вынужденно правдив, когда тебе наганом в лицо тычут. Где сам-то бываешь минуты предательства и преступления? Почему молчишь? Жизнь, брат, строго устроена. Не зарекайся. Кто знает, как эта жизнь обернется, и что еще предстоит испытать по ходу действия этой хуйни. И глупость, и гнусности, и душевные раны, может быть.

- Насчет душевных ран не беспокойся. Заживут, как на подлеце. Ты, кажется, кусок колбасы утаил от товарищей. Не возражаешь вместе пожрать? Пока мы с тобой оба не свалились от истощения.

- Милосердная мысль.

- Мыслей, Вован, у меня много. От простых до пространных, от привязанных к минуте и месту до абстрактных и всеобъемлющих. Впору от них состариться.

- С тобой не состаришься. Но того и гляди - изменишься или умрешь.

- Смерть таит свои намерения от нас живых. Как ты от товарищей, чертов чревоугодник. Мне порой кажется, что смертны мы лишь потому, что кому-то кушать хочется. Стой, Вован...

Он остановился. Что-то лежало на левой, или на правой тропе.

- Это что?

- Мыло. Суй в карман. Глядишь - с мылом да молитвой и удастся протиснуться в рай.

- Да ну его.

Он поднял мыло, бросил его в кусты. Но странное дело, по той же траектории оно возвратилось и упало у его ног, хотя готов был поклясться матрос, что в кустах никого, кто бы мог этот кусок обратно метнуть, не было. Он опять его бросил, и снова бросал, пробуя закинуть как можно дальше. Мыло возвращалось к нему бумерангом, куда ни кинь.

- Сделай, как я советую. Карман тебе не оттянет - по крайней мере, на первых порах. Такими кусками не бросаются. Помнишь ли тот прижизненный еще эпизод, Вовила, когда мы с Львом Давыдовичем пулеметами бунт подавляли? А все с того началось, что двое матросов кусок мыла не поделили. Или это мы с Александром Васильичем? Не помню уже.

Матрос поднял мыло, понюхал. Пахло ландышем. Сунул его в карман.

Колбасой он не насытился, а только желудок зря растравил. Ветчина ненаглядная... Курочка в рыжей корочке...Салака, сука, копченая, разогретая в масле, с яйцом... Эти и другие аппетитные эпитеты то и дело приходили на ум.

Во мху, словно в меху, пряталась мелкая живность. Росли какие-то стебли, выглядевшие съедобно, земляничная завязь, шампиньоны и ранние сыроежки. Кое-что он поднимал и при внимательнейшем рассмотрении, почистив слегка о рукав, отправлял себе в рот.

- Хлебный камень ищи, - советовал брат-Василий. - Если его растолочь, размолоть, растереть - мука будет. А так же манна, бывает, валится с неба, расшибаясь в лепешку, которую остается только испечь.

- Ты, Васёк, басни мне не трави. Буду лопать, пока не лопну, невзирая на твой сарказм.

Он поднял, держа за хвост, серую мышь и - была не была - тоже отправил в рот. Животрепещущая пища проскользнула в желудок, упав на самое дно.

- Надо быть осмотрительней, питаясь братьями меньшими. Рассмотреть, расспросить предварительно, что за продукт. Ты знаешь, кого сейчас проглотил? Это был Монтесума, мышиный царь. Весьма неудобное съедобное. Приготовься, сейчас у тебя понос будет.

- У матросов нет поносов... - Возразил Вован, но тут же почувствовал, как в животе возникла возня. - Правда... - согласился он. - Что-то живот изнутри пучит.

- В какой области?

- В области съеденной колбасы. А не короля.

Он ускорил шаги, почти побежал, перескакивая с левой тропы на правую, надеясь движеньем остановить возникшую в животе жизнь. Но терпенью очень скоро пришел конец. Он успел только-только сдернуть штаны и присесть у гнилого пня, как тут же такой фонтан брызнул, словно вновь португалец Фернан открыл Тихий океан, и он хлынул. Или скорее, это было похоже на огненный стул, какой бывает при извержении Везувия на Италию.

Стопудовое облегчение. Он поднял от трухлявого пня зад, весь в золотистой гнили, и почувствовал, что вроде бессильней стал, а голод - только усилился. И опять, едва обретя в животе покой, он принялся за коренья и стебли, неразборчиво и торопливо, словно спеша наполнить возникшую в нем пустоту первым попавшимся содержанием, не очень рассматривая и не отирая уже, за что вновь тут же был наказан недержанием.

- Это месть местного Монтесумы, Вован. Не любит он настолько прожорливых.

Так повторялось несколько раз, пока он не уяснил для себя, что такое питание не прибавляло ему сил, а наоборот, отнимало их. Последний раз он засиделся особенно долго, так что вороны приняли его за пень и прыгали рядом. Птицы... Цып-цып... Ему без труда удалось ухватить одну, севшую совсем близко. Он подтянул штаны и дальше пошел, на ходу ощипывая эту раззяву.

- То Монтесума тебе мстил, а теперь и Монтигомо будет. Ну, гляди, что начнется сейчас.

- Ты это кончай, Вась...

- И напрасно ты меня Васькой зовешь. Был Васёк, да весь вышел. Но ты, Вавося, не беспокойся. Теперь я тебе собеседовать буду.

- Где ж это он вышел?

- Где ты присаживался столько раз, там и вышел. Я теперь вместо него. Монтигомо.

Воркующий ворон еще что-то продолжал говорить, но речь его все больше походила на неразборчивое ворчанье. Наконец, до матроса дошло, что это желудок урчит, он даже остановился и плюнул с досады, когда догадался, что чуть не вступил в диалог с собственной перистальтикой.

Следуя по тропе далее, он мало обращал внимания на примелькавшиеся примечательности, но только до тех пор, пока они не стали бросаться в глаза, обретя иной смысл и даже зловещесть. Ибо чем дальше уводила тропа, тем она становилась шире, а трава и деревья - толще и выше. Тайга-яга вырастала стремительно на его глазах. Стебли становились, словно стволы, а стволы - словно слоны. Корни высовывались из-под земли, будто чьи-то туловища, завязанные морским узлом. Шагу нельзя ступить в этих дебрях. И вдобавок стали летать крупные мухи размером чуть ли не с воробья, и делались всё огромней.

Но главное - багаж, что был при себе - граната, маузер, мыло. То, что сделались вдруг тяжелы - можно было бы объяснить усталостью и недоеданием. Но размеры их чудовищно увеличились! А одежда стала вдруг столь велика, что мешала ходьбе. Пришлось, наконец, признать, что не окружающее стало велико, а он уменьшился, и продолжал терять габариты, вес, шаг.

Божья матерь матросская! Что со мной? Монтигомо накаркал? Монтесума наколдовал? Не у кого спросить, нет того, кто б объяснил ситуацию. Вася умолк окончательно. Не вынеся поносу, покинул Вася его. А Вова? Вова стал меньше ровно настолько, насколько Вася умолк.

Он пытался еще храбриться, бравировать. Крутится-вертится - пробовал он петь, чтобы не заскулить от ужаса происходящего. Пытался плясать русский матросский танец яблочко.

Муха с размахом крыльев орла зависла над головой. И крылья непрерывно трепещут. Он махнул на муху рукой, не испугав ее этим. Что ни говори, а у маленького свои преимущества. Муху покушал - и сыт. Муха на вкус показалась отвратительно горькой.

Он все прибавлял ходу, чтобы успеть достигнуть конца тропы, пока не превратился в совершеннейшего невидимку. Он давно уже выпростался из одежды, которая только мешала ходьбе. Долго размышлял о том, маузер бросить или гранату? Мыло, как сказал Васёк, могло еще пригодиться. Маузер же все равно не стрелял. Из гранаты при его бессилье даже чеку не выдернуть. Он оставил на тропе и то, и другое. Зуб золотой, не умещаясь во рту, выпал сам. Мыло он взвалил себе на спину.

Однажды за ним погнались мыши с намерением загрызть, но от мышей он отбился сосновой веточкой. Эти зверьки становились опасны. Да и не только зверьки, но и существа значительно более мелкие. Что такое насекомое, как не летающее или ползающее растение? И вот теперь эти растения могли смертельно ужалить или даже убить. Муравей размером с собаку мог перекусить ему ногу. Ящерица напоминала мегалозавра. Ворона, праздно прыгавшая по тропе, едва не унесла его в клюве. Как бы не склевали, пернатые. И что делать, если на него наткнется волк или лиса?

Жуки производили пронзительный визг. Птицы подняли ор, словно все спятили. Хотя свиристели они не громче обычного. Видно, у него одновременно с потерей пропорций истончился слух. Тайная жизнь растений открывалась ему, запретная для нас, тугоухих и слепоглазых. В мире если и бывает относительная тишина, то только для человеческого уха. Там, внизу, невидимые для нас, ползают какие-то насекомые, под ногами неслышно хрустят их хрупкие хребты. Растет трава, где копошатся существа, и поедают трупики друг друга (черт, что-то я Кюхлей заговорил). А сейчас - сколько в траве треску.

Насекомое население и не думало от него шарахаться, уступать царю природы дорогу, занятое своей возней. Ползали, перепрыгивали, поедали друг друга. Размножались, крича. Таились в дерне дюймовочки от крыс и кротов. Микромир жил своей жизнью, мало отличной от той, коей живет макро. Сколько в данную минуту в мире большом всего совершается, сколько девственников переживают первый оргазм, сколько удавленников дергаются в петлях, сколько откровений людьми получено различным путем.

Лежащий на тропе сучок приходилось брать штурмом. Если преграждало дорогу бревно, надо было искать лазейку под ним. Пробираясь сквозь рощу, там, где самая густотень, он набрел на ужа и едва не умер от ужаса. Разогнавшись под уклон, только чудом не был насквозь пронзен ржавой еловой иглой.

Однажды до него донеслась чья-то речь, синтаксисом напоминавшая человечью, но сильно замедленную и тонально заниженную, как на барахлящем магнитофоне. Что-то золотое... Какой-то Язон... Он пытался окликнуть, вниманье на себя обратить - помогите, полундра, ау! Подберите меня, люди добрые! Но вероятно, его писк не был услышан, а сверху вдруг что-то хлынуло, как если б разверзлась хлябь, его хлестнуло струей, он едва успел спрятаться от ненастья под ближайший пенек.

Лужа медленно иссякала, перетекая влево. Пришлось замешкаться на левом берегу, пережидая, пока станет не так глубоко. Он перебрался через нее по иглам и веточкам.

Стали все чаще попадаться камни, сначала относительно небольшие, чуть более, чем песчинка, их можно было перешагнуть. Но чем дальше, тем становились крупней валуны - или он сам всё ещё продолжал уменьшаться, уже не замечая того? Нависали утесами справа, скалами вставали слева, преграждали тропу. Приходилось их огибать, затрачивая на маневры массу усилий. И лишь когда он окончательно выбился из сил, тогда и тропа окончательно кончилась, упершись, словно в стену, в скалу.

Здесь на него накинулись комары и сильно испугали беднягу. Он подумал о том, как ему быть дальше? Возвратиться назад, как многие, наверное, уже вернулись? И золото, может быть, кто-то из них нашел? Была смутная надежда на то, что двигаясь в противоположном направлении, он вернет привычные свои габариты.

На миг представилось, что это скала - море, застывший зеленый вал, как волна стекла, на ощупь холодная и немного скользкая. А может, как раз за ней и хранится клад?

Имея свой прежний рост, он мог бы попытаться совершить восхождение. Или обойти ее слева либо же справа. Однако, внимательно рассмотрев обращенную к нему поверхность утеса, он обнаружил тонкую, словно игольное ушко, щель в этой стене. Может, удастся в нее прошмыгнуть, используя приобретенное преимущество. Да и мыло, как предрекал Васёк, пришлось бы весьма кстати.

Использую воду из ближайшей лужи, он намылился и втиснулся в щель. Оглянулся и удивился тому, что над миром померкло. Словно затмение солнца произошло. Стала даже видна Полярная суперзвезда - альфа Малой Медведицы. Он не стал дожидаться, пока снова станет светло (да и станет когда-либо?). В кромешной тьме он полез далее, и вдруг - в глаза хлынул свет, да столь внезапно и ярко, что он не заметил край и свалился с утеса, повис, ухватившись за какой-то стебель. Но руки с засохшим на них мылом, увлажненные соком травы, соскользнули с него.

Вниз он летел он утомительно долго. Измученный выпавшими во время пути передрягами, он даже не стал кричать. Пусть будет, что будет. Разобьюсь в лепешку о грунт, упаду в океан. Подхватит на лету альбатрос или воробей.

Но приземление оказалось мягким. Только свет снова исчез - на этот раз безо всяких Медведиц. Боясь шевельнуться, он затаился, словно мышь в мешке.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Пахло порохом и железом. Но более всего - дымом, ибо горел хозблок, да машина майора нехотя тлела. Блестела под солнцем роса, алела кровь, но эта Божия бижутерия не вызывала восторга в душе.

Константин лежал лицом вниз - словно петух с расклеванной головой. Шофер, прихрамывая и придерживая перебитую руку, нарезал круги вокруг джипа.

- Больно, сволочь... - сквозь слезы произнес он, когда я спросил у него, сможет ли его машина двигаться.

- Вы же нас убивать пришли, - напомнил я.

- Кто ж знал, что вы отстреливаться начнете.

Я посоветовал ему как можно быстрее исчезнуть отсюда, ибо у моих подельников могли быть к нему претензии, а если оставались патроны, то им ничего не стоило его пристрелить. Он послушался и бросился бежать прочь по дороге, вероятно, назад, в город, в котором его босс кратко и немудро царил. Маринка выстрелом в синеву придала ему прыти. Бесхозные пистолеты так и липли к ее рукам.

Бледные победители собрали оружие. Наш арсенал значительно вырос за счет трофейного вооружения, однако обе стороны почти все пули выпалили, оставшимися я набил рожок автомата, да в собственном пистолете обнаружил последний патрон. Еще у пожарного был нерасстрелянный магазин и динамитная шашка, и он предложил тут же сделать этой шашкой шажок. Мол, ему эта вражеская машина нервы трет.

Движения майора после столь кровавого утра утратили эластичность, стали порывисты и невнятны, как и его речь. Куда подевался только его мажор, задор. Однако уже минут через десять Кесарев джип - почти что бронемашина, непроницаемая для пыли и пуль - был безнадежно искорежен взрывом. Оторванный номер валялся в траве.

- Трупы куда девать будем? - спросил я.

- Пусть лежат. Спросят - скажем, что так и было, - легкомысленно ответила Маринка.

- Что уже мертвыми напали на нас?

Я кстати спросил пожарного, как расценить ту часть монолога покойного Кесаря, что касалась его манихейской деятельности. О которой этот майор и сам не далее как вчера добровольно мне намекал.

- Не твое это дело, братец ... переврали враги... Тел своих не храним, хороним... ты, ассистент... трупы пока прикопай...

Теперь, когда опасность от Кесаря миновала, он стал небрежен и даже надменен со мной. Однако я полагал, что с ними обоими в одной обойме недолго тесниться мне. Наш маленький хрупкий коллектив, сплоченный только корыстью, в решительное мгновенье мог распасться - на меня и этих двоих. У меня преимущество в мужестве, у них - в числе. И я считал, что сумею за себя постоять, войди они со мною в конфликт.

- Пойдемте отсюда скорей, - торопила Маринка.

- Я не могу бросить огонь... тушить нечем... подождем, пока догорит...

Пока я прятал в земле трупы и собирал трофеи, пожарный с Маринкой уединились в бараке и были там до тех пор, пока не догорел бывший хозблок. Кстати, теперь, когда строение возле КПП обратилось в угли, сходство с территорией курятника Кесаря стало еще разительней.

Наступила вторая половина дня. Пора уже было куда-то двигаться.

- По железке... - предложил пожарный, - дрезину сообразим...

- Вряд ли стоит искать в той стороне, где уже есть железные дороги, - сказал я. - Клады дольше всего лежат там, где не ступала нога.

Он с серьезным видом выслушал это соображение, кивнул, однако я заметил, что сам он сосредоточен на чем-то другом. Он шевелил ноздрями, как будто весь ушел в обоняние.

- Чуешь... Марин...

Марина, по всей видимости, тоже что-то учуяла, причем раньше, чем он, ибо носом уже не водила, а глядела в ту сторону, откуда повеивал ветерок. Я даже подумал, что это был запах золота.

- Сосновые сучья... Иглы... Березовый ствол... - пробормотал пожарный.

- С примесью свежего курослепа и зверобоя, - сказала Маринка. - Прямо на дерне костер развели.

- Что там? - полюбопытствовал я.

- Древесный ? 14, - сказала Марина, как будто произнесла: Шанель ? 5. - С примесью 26-го. Конфетные бумажки. Фольга. Костер кто-то жжет.

Я в очередной раз поразился способности этих двоих улавливать и различать запахи.

- Умница, - сказал Семисотов. - Дай я тебя... поцелую...

- И все?

- Все будет потом...

- Да это от пожарища гарью несет, - сказал я. - От сожженного автомобиля и выгоревшей вокруг травы.

Сам я этот запах, ставший фоновым, почти не ощущал.

- Нет, - кратко возразил майор. - Пойду я... проверю...

- Ребятня, наверное, - сказала Маринка.

- Тем более... Запрещены в это время в лесу... Сам распоряжение готовил.... Я сейчас...

Он ушел - не туда, откуда мы приехали, а в прямо противоположную сторону.

Я еще раз обошел место побоища, по старой ментовской привычке ища следы, но не затем, чтобы приобщить их к делу, а чтобы их ликвидировать. Поднял гильзы, откуда вели стрельбу - я сам и мои подельники. Собрал весь пластик - бутылки, упаковки, стаканчики - где могли б сохраниться отпечатки. Я так увлекся привычным занятием, что совершенно забыл про Маринку. Она, подойдя незаметно, тронула меня за рукав.

- Что-то он долго... Товарищ подполковник, не пора ли нам с вами проведать его. А то я трушу одна.

- Насколько долго? - спросил я, ибо чувство времени мне отказало.

- Минут сорок уже.

Она шла впереди, руководствуясь обонянием, я за ней. Ветер, подававший в нашу сторону волны воздуха, дунул резче, и я тоже на мгновение ощутил запах дыма. А потом донеслись и голоса - все больше альты, дисканты, но не ангельские отнюдь, ибо альты грубо поругивались. Звонкий детский мат перебил голос более взрослого существа:

- Нельзя так ругаться, дети.

Голос был не особо строг - возможно, и сам не был вполне убежден, что нельзя. И принадлежал, скорее всего, женщине. Вероятнее всего, молодой.

Под ногами у нас стали путаться псы, но почему-то не лаяли, виляли, дружелюбно себя вели, а к Маринке ластились. Она шикнула, и они прекратили приветственный скулеж. За деревьями были кусты, а за кустами - поляна, на поляне - костер, вокруг которого прыгали дети - человек около тридцати - резвясь вдали от постылых родителей. А может, изучали ботанику - на лоне природы, но фоне ее красот.

Действие разворачивалось словно бы в двух параллельных пространствах - планах, пьесах, мирах - как если бы актеры одного театра в разных углах разные драмы разыгрывали. Одного автора, но различной жанровой принадлежности, а может и пьесу одну, но с неявной связью меж эпизодами, как идиллия в Южной Баварии и набросок Балканских войн.

В центре первого эпизода, располагаясь правее, ковыряла сучком костер молодая училка - в синей маечке и грязных шортах. В качестве пастушки она опекала группу ребят вешнего возраста - лет от 7-и до 15-и, преподавая, вероятно, ботанику, а на голове ее был венок из каких-то трав, в который были вплетены одуванчики. Девочка лет семи, тож с одуванчиками, сидела на ближайшем дереве и смотрела вниз.

- Смотрите, это Agaricus campester, дети, - сказала Ботаника, держа за ножку и вертя перед носом какой-то гриб. - Говоря по-русски, простой шампиньон. Это шляпка, это ножка, ободок, это влагалище. Нечего, Соловьева, хихикать, это совсем не то. Машенька, ты к обеду спустишься?

Она бросила гриб в котелок, из которого брызнуло. Девочка на дереве молча покачала головой.

- Бледная поганка, - повела носом Маринка. - Amanita phalloides. Ах, чем нынче кормят детей.

Возле училки лежала еще кучка подобных грибов, чистосердечно принятых ею за шампиньоны. Хотя и отсюда было видно, что это поганки, бледные до голубизны. Удивительно, где она могла собрать такой урожай. Эти поганки в мае у нас не растут.

Костер почти не дымил, но поплевывал искрами. Несколько подростков, стоя над ним, в свою очередь плевали в огонь. Над костром висела кастрюлька с варевом, да жарился перепел на вертеле.

Сначала мне показалось, что это действие не пересекалось со вторым, центром которого был Семисотов, только изредка училка покрикивала: дети, нельзя в человека палками тыкать, дети, развяжите, пусть он убежит - ибо майор был привязан к дереву, висок его был рассечен, хаки изорвано, а во рту торчал кляп. Словно контраста или стереоскопичности ради, добросовестный постановщик идиллическую картинку решил уравновесить более суровым действом, сочетать ученье с мученьем одной наглядной метафорой.

Таким образом, эпизоды были и единством действия связаны, а не только времени, одному сюжету принадлежа. К тому же дети - девочки в разноцветных платьицах, мальчики-команчи с перьями на головах - группами, парами и поодиночке перебегали от одной группы к другой. Да и училка, окрикивая и одергивая, бросала на майора взгляды исподтишка, испытывая естественный пастушеский интерес ко всему военному, хотя гимнастерка майора была вымазана зеленым и желтым, звездочки с обоих погон откручены, гренада об одном огне вырвана с мясом. Дети, прекратите, а то встану сейчас и отшлепаю, однако, вопреки заявленным намерениям с места не двигалась, хотя зад ее мне показался не так тяжел, чтоб от пенька его оторвать.

Один из мучителей, с бутафорскими рожками, все пытался боднуть майора в живот, испытывая сатанинский восторг, если тот извивался и корчился. Другой, с перьями, визжа и рыча, высоко подпрыгивал, угрожая живым ежом. Мальчик помельче спускался с дерева вниз, норовя ступить на голову пленного. Еще один, встав на четвереньки, лаял на него. Этого, как мне показалось, Семисотов опасался пуще всего. Осыпанный бранью мальчика-пса, он дрожал и отворачивался. Девочка лет пяти собирала сухие веточки и складывала под ним.

Все это была совсем молодежь. Ребята постарше, покуривая, снисходительно поглядывали со стороны и в пытку не вмешивались. У одного, между прочим, торчал за поясом майоров ствол. Положение пожарного было незавидно. И возможно, будет хуже еще. Как сказал великий российский классик: когда собираются в кучу русские мальчики, непременно затевается зверство иль мордобой.

- Не дети, а демоны, - сказала Маринка. - Надо все это немедленно остановить, товарищ подполковник. Разогнать как можно скорее сборище этих гнусных детей.

Мне и самому было ясно, что надо прекратить этот ТЮЗ. Семисотова освободить, спасти от смертельно опасных грибов детей. Руки чесались разобраться с этой Ботаникой. Наподдать отравительнице. Выплеснуть в эту суку суп.

- Подожди, - сказал я. - Никуда он не денется. Видишь, привязан? Не убежит.

Я не спешил, пусть помучается. Подумает насчет восьмидесяти пяти процентов. Ибо я полагал, что доля моя - восемь с половиной - слишком горька.

- А если они его, не приведи Господи... - Эта любимая им женщина беспокоилась за него.

- Не приведет. Куда переть сгоряча? Их там много. Гурьба. Они сладили с вооруженным майором. Они агрессивны, жестоки, а в куче сильны, - сказал я, никогда не имевший дела с такого рода детьми.

Как бы для иллюстрации моих слов вернувшуюся от нас собаку двое молча и решительно забили сучьями. Деловито, словно было так нужно, словно обрубали концы. Я даже не успел следующее предложение сформулировать. Тут мне мгновенно стало ясно, что ничего хорошего и майора не ждет. Кинический конец и ему уготован. Эта интенсивная детская деятельность вряд ли обойдется избиеньем только животных.

- Видела? Это во-первых, - сказал я.

Издыхающий пес дернул в последний раз лапой и затих.

- Эта Ботаника их не удержит. Скорее, она их побаивается, а может, сама на твоего группенфюрера их натравила. Во-вторых, у них пистолет майора. Направят на тебя - откроешь стрельбу? Очередями? Это ж тебе не Кесаря завалить. Дети все-таки. Подростки. Тинейджеры. Из подростков созидаются поколения.

- Они же его убьют.

- Убьют, - согласился я. - Чисто из чувства юмора.

- Что же нам делать, Евгений Романсович?

- Если ты не выстрелишь, выстрелят они. Если не убьешь хотя бы того, что с пистолетом, убьют тебя. Подумать надо, - сказал я.

Училка громко созывала детей в кучу. Я скользнул взглядом от костра к пленному. Слева чего-то не хватало для симметрии. И тут же понял: костра. Что вверху, то и внизу. Не помню, где я эту мысль подхватил, но могу от себя добавить: что справа, то и слева. Я даже дернулся весь, проникшись майорской участью.

- Он вам, между прочим, жизнь спас, - теребила меня Маринка. - Помогите же мне.

- Я не собираюсь его бросать, - сказал я сердито. - Сейчас зайду с фланга и освобожу его. Потерпи пару минут.

- Мальчишки! Подойдите сюда! - кричала Ботаника. - Идите сюда, мальчишки, будем голосовать. Проголосуете и можете опять заняться своими делами.

- А правда, что у нас на Собычьем Болоте глюква растет? - спросила девочка, та, что на дереве. - И если, как надо, наглюкаться, то можно отсюдова Москву увидать?

- Правда. Только не на Собычьем, а на Собачьем. И не глюква, а клюква. И ею наклюкиваются. Только она не созрела еще. Она в это время года только цветет. У нас, дети, завелся докладчик. Доложил про казну родителям. Предал нас. Теперь и его родители тоже кинутся. Таким образом, наше молодежное движение, если кто-то перехватит казну, останется без финансирования.

- Я забыла, какое у нас движение, - сказала другая девочка, постарше.

- 'Думующие о будующем'. Мне утром позвонила мама этого мальчика и сказала, что будет жаловаться директору. Директор, Владимир Васильевич с группой Народного Образования где-то рядом идет. Но из Образования тоже ни копейки не вышибешь. Мама твоя наше движение финансировать будет? Мы, молодежь, и ваши родители не всегда находим общий язык друг с другом. Твои отвратительные родители скорее всего себе казну приберут. Наша ребячья партия, наш Цузаммен-Центр должен вперед всех успеть.

Центр эпизода переместился вправо. Предвидя интересное развлечение и сообразив в то же время, что майор никуда от них не уйдет, скауты перебрались к костру. Только девочка лет пяти продолжала подтаскивать сухую траву и веточки и обкладывать ими ствол, к которому был привязан майор. Она что-то напевала притом.

- Что делать с ним? - спросила педагогиня. - Будьте как дети, сказал мне один священник на исповеди, то есть мужественны, беспристрастны и справедливы. Слушайте голос совести. Оставьте мать и отца своего, и держитесь подальше от такого рода родителей.

- Изгнать из нашего общества...

- Вырыть ямочку и закопать... - сказала Машенька с дерева.

Ребенок, грустный и грязный, в ожидании худшего, открыл рот и заревел.

- Привязать к дереву, на обратном пути заберем, - гуманно посоветовал мальчик с рожками.

- Убить...

- Ах, нельзя ребенка убить, - сказала Ботаника. - И ждать времени нет, пока вырастет. Пусть он уйдет и всё.

- Чо, чадо-юдо, не понял приговора? - спросил тот, что незаметно от педагога, имел пистолет. - Прогоните его, пацаны. И бегом, а то родители по тебе соскучились.

Мальчик пятясь и продолжая плакать покинул поляну, но уйти одному в лес решимости у него не хватало. И лишь когда прочие дети стали бросать в него сучьями, как при игре в городки, он повернулся и убежал.

- Он, наверное, заблудится или волки его съедят, - сказала Машенька.

- Ничего не заблудится, - заверила Ботаника. - Слышали утром стрельбу? Здесь, наверное, рядом пионерский лагерь. Они его приютят. Ах, дети, слышите? Это, наверное, жаворонок или стриж.

- Это Соловьева свистит. Кравчука подманивает.

Девочка, оставшаяся возле пожарного, пыхтя и цепляясь за его мундир, лезла по нему вверх. Майор не препятствовал, только смотрел сверху вниз с кляпом во рту на нее настороженно. Девочка же, взобравшись и дотянувшись, вынула кляп у него изо рта и сползла на землю.

- Сударыня! - тут же возопил Семисотов. Учительница обернулась. - Господа!

- Ну потерпите, вы же военный, - откликнулась сударыня. - Поиграют и отстанут от вас. Брось эту травку, Танечка, она плохая. В конце концов, можно лопатой как-нибудь дров нарубить. Кравчук! Не тычь в него сукой.. сучкой.. суком.. сучком.. Тьфу! - И отвернулась сердито. Видно, серия обмолвок ее раздосадовала.

- Зачем, дура, кляп вынула? - накинулся на девочку мальчик-Кравчук.

- Чтобы мог кричать, - сказал девочка, вынимая из кармашка коробочку, а из коробочки спичку. - Неинтересно, если кричать не будет.

Прекрасное, но грязное дитя, оно чиркнуло о коробок и бросило спичку на сухие иглы. Трын-трава вспыхнула, словно синь-порох. Майор заплясал на месте, насколько позволяло его положение и самолюбие, разбрасывая ногами горящие ветки. Кто-то крикнул от ужаса: Пожар! Семисотов тоже что-то вопил, ближайшие к нему мальчики затоптали огонь.

Девочка пустилась в плач.

- Зачем ты девочку огорчил? - напустилась на Кравчука Ботаника. - Нельзя, дети, курить, это пожароопасно. И не нужно поджигать людей, Танечка. Иди ко мне, я тебе глазки вытру.

Попытка инквизиции над майором хоть и закончилась благополучно, но облегчения ему не принесла. К нему тут же подступили дети постарше.

Только двое - с плеерами - танцевали, обнявшись, каждый под свою музыку и не принимали участия в истязании.

- Ты дотанцуешься, Пахомова, - сказала училка девочке с плеером. - Мальчишки есть мальчишки. Потанцуют и бросят. А ты, Пахомова, потом куковай... то есть, кукуй одна.

- Кто с тобой? Где казна? Сколько оружия? Есть ли вертолеты? - приставали к майору ушлые юноши.

Как на грех воздух зарокотал, завибрировал, и из-за верхушек сосен показался вертолет.

- Ваш?

Вертолет, к майорову счастью, не стал задерживаться, пролетел над поляной.

- Повесить его повыше. Пусть развевается на ветру, - сказал тот, что был с пистолетом, сооружая петлю.

Маринка дернулась.

- Постой, - попридержал ее я. - Может, он действительно знает больше, чем нам говорит.

- Хочешь полковником стать, майор? Получить повышение через повешенье?

- Лучше его использовать в качестве хавчика, - возразил ему его приятель. - Нам еще идти и идти.

- Тащить его с собой? Так ведь и хавчик кормить надо.

- Я умею котлеты... по-киевски... Знаю рецепт... - забормотал майор.

- Вот, дети, Matricaria recutita, - говорила меж тем Ботаника группе собравшихся возле нее в основном девочек. - Ромашка, правда аптечная. Однолетнее растение семейства сложноцветных. Ее белый цветок содержит пестики и тычинки. А также горечь неразделенной любви. Но это только в том случае, если гинецей и андроцей не тяготеют друг к другу. Или один тяготеет, а другой нет. - Она секунду взгрустнула. - Если этой горечью опоить мужчину...

- Что такое любовь? - спросила одна из слушательниц.

- Ах, дети, это такая тяга... Эта тяга, дети, сильней, чем тяга к знаниям. Это такая... Это такое... Соловьева и Кравчук! Прекратите петтинг!

Юноши отвалили от Семисотова посмотреть на петтинг, и таким образом участь майора оказалась отсрочена вновь. Шоу с веревочкой было отложено.

- Шла б ты в этих шортах знаешь куда... - злобно себе под нос произнес Кравчук.

- Когда будем проходить анатомию, мы с вами подробней поговорим, - продолжала, не слыша его, учительница. - Но уже сейчас я могу сказать, что любовь таит в себе много опасностей. Можно, например, заразиться гриппом. А можно сойти с ума. Как Джульетта, - сказала Ботаника, помешивая варево.

- Извините, - подал голос со своего конца поляны Семисотов. - Это вы сами... есть будете?.. Или хотите отравить кого?

- В чем дело, военный?

- Запах зловещий... Грибной ? 7... То, что вы называете шампиньон, на самом деле бледная поганка.

- Хватит выёбываться, - сказала ему педагогиня. - Простите, дети. Не слушайте его. Я уже два с половиной года курс 'Новой русской ботаники' преподаю и проповедую. Он ошибается или врет. Ему с того места не видно. Поганки так рано не водятся. Я сама первая буду есть. Едущие вместе эту еду будут жить долго и счастливо. - Она действительно зацепила ложкой из котелка гриб и проглотила. - Видите? Ничего со мной не случилось. Хотя суп до готовности еще не готов.

- То есть, как врет? - загорячился пожарный. - Едущиеся вместе... - Он волновался пуще прежнего. - Ядущие этот яд... фаллоидин... через двенадцать часов... через неделю летальный... пожелать вам спокойного супа...

Девочка со спичками продолжала таскать травку и веточки, но незаметно, подкладывая их ко стволу сзади. Потом вновь вынула из кармашка спички, которые забыли отнять.

Тут я не выдержал: повторная попытка поджога; суп-сюрприз из поганых грибов. Я кивнул Маринке, изготовился и привстал.

- Те чо, мжик? - вскинулся тот из ребят, что был вооружен, заметивший меня первым.

Я выскочил, выхватил пистолет, выстрелил. Патроны сразу же кончились. Я заорал. Теперь уже все обратили на меня внимание, я тоже успел заметить, пока несся к пожарному, что парень вынул пистолет из-за пояса, но тут же упал ниц: Маринка выпалила поверх его головы короткую очередь. Пистолет он выронил, я подхватил его на ходу, на ходу же вынимая нож, коим и пресек вервие, опутавшее Семисотова. Майор же, видимо, ошалевший, от меня так и шарахнулся. Судя по его лицу, искаженному ужасом, я им не узнан был. Вряд ли я, даже со всем своим милицейским участком, был способен кого-либо так напугать. Костром он тоже не мог быть настолько испуган. Аутодафе бы так скоро не состоялось, ему самому ничего не стоило ногами разбросать костер. Что-то другое испугало его.

Вдруг длинный язык пламени, словно рука Диавола, метнулся за ним и ухватил за ногу, он упал, и был мгновенно втянут рукой-языком в костер, вспыхнувший ярче.

Маринка за моей спиной разгоняла бойскаутов, постреливая вверх одиночными, и я не мог судить, насколько это зрелище ее потрясло. Если она его вообще видела.

Я, хоть и находился рядом с событием, но ни помочь, ни помешать не мог, настолько мгновенно все произошло. Только что был Семисотов, и вдруг - нет его. Слизнуло языком пламени. Помню лишь то, что в спину - а стоял я лицом к костру - вдруг дохнуло чем-то парным, зловонным, и как будто мохнатая тень махнула в огонь. Пламя вспыхнуло с внезапной силой, как если б на угли подали струю пропана или взорвалась Пороховая Башня, я зажмурился, но и сквозь веки видел, как столб огня взметнулся по стволу вверх, столб стоял буквально секунду, а когда опал, то ни дерева, ни майора уже не было.

Я лишь теплое дуновение огня ощутил, хотя стоя на таком расстоянии должен был бы до костей обгореть от столь интенсивного пламени. Все произошло настолько мгновенно, что действительно походило б на взрыв, но без присущего взрыву треска.

Тень упала на обгоревший пенек, я оглянулся. Маринка, направив ствол в землю, разинув рот...

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Вечерело. Становилось страшно в лесу. Как прошел день, она не заметила, словно время в ней замерло или замедлило ход, остановился внутренний хронометр, а потом спохватились и перевели его стрелки сразу на много делений вперед. Вероятно, часов десять прошло с тех пор, как она, оглянувшись на хижину, ушла этой тропой.

Беспечные дневные птицы уступали хоры ночным - с их редкими, резкими звуками, которые по мере сгущения тишины, становились пронзительней.

Вот уже более получаса кто-то шел с той же скоростью параллельно тропе, подминая кусты, ломая ветви, преследуя с нескрываемым треском, выбирая, может быть, подходящий момент, чтобы накинуться. А однажды она уловила углом глаза движение и - на долю секунды - силуэт прямоходящего существа, его сильное мохнатое плечо коричнево-бурой масти.

Шевельнуло волосы на голове - ветром? Ужасом?

Впереди прямо с тропы вспорхнула большая птица, взмыла вверх - вперед и немного левее - села на ветку, перепрыгнула на другую и замерла, устроившись на ночлег. Ночные животные высовывали морды из нор, дыр, недр.

Несмотря на сценическое, а позднее и военное прошлое, бурное скорее из отвращения к обыденности, чем по складу характера или из любви к приключениям, ей действительно стало страшно.

Редко ей приходилось оставаться одной, и ни разу - в лесу, ночью. А между тем, солнце садилось. Суетливо, по-вороватому стало темнеть. Ужас, лесной царь, заступал место солнца.

Ей никогда еще не бывало так беспросветно тоскливо, разве что единственный раз в компании с Мейерхольдом, о котором догадывалась каким-то шестым инстинктом, что именно он со своей театральной теорией ответственен за две революции, разруху и бардак в стране. Ее не пугала перспектива встречи с лесными обитателями - в конце концов, против зверей, людей и нежити был при ней маленький браунинг.

Более всего ее страшило одиночество. Вероятно, поэтому она редко отстраняла ухаживания мужчин. Ротмистр Байков, пропахший своей лошадью. Чех со странной фамилией Заебал. Этот был при ней до тех пор, покуда она не нашла случайно и не швырнула ему в лицо фото и письма пани Заебаловой. Геннадий, завзятый покерщик и понтерщик. Ростовчанин. Я ему эполет изготовила и пришила, сказал, что будет носить в мою честь, хоть и смешно в этом эполете выглядел. Непорочное зачатие предлагал. Не хочу непорочного. Где он теперь, этот славный подполковник? Может, естественной, наконец, смертью убит?

Каждый выкручивается в одиночку. Привыкнув ассистировать доктору Федорову, она и на эксперимент согласилась лишь потому, что более смерти боялась запредельного одиночества. А так - хоть какая-то, но компания. Впрочем, с компанией ей повезло. И даже матрос... Забавный.

Внезапно лес расступился. Вернее, метрах в пятнадцати перед ней он оставался стоять сплошной темно-зеленой стеной, но влево и вправо простирался пустым коридором. Она попыталась вспомнить, была ли на топографической карте полковника эта просека, но не смогла.

Она вышла на ее середину и едва не упала, споткнувшись о железнодорожный рельс. Ее удивило и обрадовало то, что в этой глуши есть колея, и хотя шпалы лежали прямо на земле безо всякой подсыпки щебнем, а выше рельсов поднималась трава, ей стало чуть веселее.

Колея была однополосная, значит, по ней маневрировал лишь один состав, догадалась она, или скорее - вагонетки с углем, рудой или лесом, или дрезины: груз большего веса вряд ли способна была она удержать.

Но, скорее всего, колея была давно заброшена. Тут ей опять стало нестерпимо грустно, она присела на еще не остывший от солнца, дрожащий рельс. Всплакнула. Чтобы стало еще грустнее, вспомнила Блока - 'лишь где-то высоко у царских врат...' - всплакнула еще, вспомнив маму, Мишу и то, что никто не придет назад, включая автора этих строк, о котором ей было известно, что он уже умер.

Поплакав, она выбила из пачки папиросу, оказавшуюся предпоследней. Закурила. Вот и папиросы кончаются. И куда идти? Влево? Вправо? Зачем?

Рельс под ней подрагивал все сильнее, она все курила, и обратила внимание на эту вибрацию, лишь привстав. Дрожит! Она снова села. Трясется, да так, что содрогание передается телу. Ей даже показалось, что она ощущает перестук колес. В этой глуши?

Ветер мгновенно высушил слезы. Близко совсем раздался гудок, и стала показываться голова паровоза, словно индеец, поднимающий голову из травы.

Ах, только б не чехи. Предали подло. Ей также пришел на ум бронепоезд товарища Троцкого. Впрочем, давно на запасном пути, или списан совсем.

Анна, дура, махнула под локомотив. Хотя этой блестящей даме было далеко не так одиноко, как ей. Впрочем, это Толстой дал волю ее страстям. Толстой того стоит. Может эта пара параллельных рельс в бесконечности пересекается? Может, уводит в прошлое эта линия жизни, в страну потерянных шансов, где ее женская линия пересечется с мужской?

Поезд, влекомый косной силой, замедлял ход. Шел он без света, да и рано было включать свет, на просеке было гораздо светлей, чем в лесу. Она видела машиниста в лобовом стекле, он сделал какой-то жест, но непонятно было, кому предназначался - ей или напарнику. Наверное, у него и напарник есть. На всякий случай она тоже махнула рукой, что можно было расценить как ответный жест вежливости или приветствие, или не расценивать никак.

Локомотив остановился, скрипя. Рельсы под ним просели, колея провалилась, ушла ненамного вглубь. Назад этим путем он вряд ли вернется.

Вагонов было всего четыре. Дверь ближайшего к ней была настежь распахнута, она ухватилась за поручень и вскочила на площадку тамбура, порадовавшись мимоходом, с какой легкостью тело повиновалось ей.

Прошла вдоль коридора: вагон, казалось, безлюден был, пуст. Она наугад заглянула в одно купе: никого, только плюшевый медвежонок, оставленный второпях суетливыми пассажирами, лежал на сиденье, уставив в потолок глазенки-пуговицы. Забытый, ничей, без которого вагон был бы совершенно необитаем. Краткая судорога пробежала вдоль поезда, состав тронулся, вагон качнуло, нога сама ступила в купе.

Она присела рядом с медведем, погладила плюшевое плечо. Потом взяла его на колени, склонилась над ним. Привет, маленький. Меня Таней зовут. Только это секрет, ладно?

У нее было предчувствие, страшное, сладостное. Оно возникло еще там, на рельсах, в мгновенье отчаяния, но тогда она не придала ему значения: предчувствия часто обманывали ее. Но теперь, по мере того как поезд набирал темп, ход его полнился смыслом, мелькали кущи, зелень еланей, становилось совсем темно, предчувствие крепло, наполнялось уверенностью, она замерла, когда в конце коридора хлопнула дверь. Кто-то вошел в вагон, несомненно мужчина, судя по поступи, и вероятно, военный: так ступают ногой, обутой в сапог.

Этот не слишком косолапый мишка так мил. Она тесней прижала медведя, почти перестала дышать. Шаги подступали. Он приближался, методично открывая и хлопая дверями купе, что подвертывались по пути. В этих шагах, в его приближении, в хлопанье был непреложный ритм, неотвратимость, неминуемость. Вот он заглянул в соседнее, вот -

- Вот вы где, - сказал военный, вырастая в дверях. - А я вас повсюду ищу. Вы позволите?

Войти? Входи. Она кивнула, глядя на него снизу вверх.

Брюки. Реглан. Выправка. Ремни оплечь и опоясно. Офицер, но без явных знаков отличия, непонятной принадлежности войск. Были в петлицах ромбы, но она не умела по петлицам читать. Фуражка с синим околышем. Звезда. Не наш. Но все это, как и любая война, не имеет значения.

Возраст. Рост. Стать. Вероятно, за 30. Высок, строен. Сила. Спокойствие. Монолит.

- А мы здесь стройку затеяли. Город блестящего будущего. Вы туда? Ну конечно туда, других городов в этом направлении нет. Энтузиазм потрясающий. Вместо шпал души свои кладем. Придет время - и я лягу. Шпарит, словно ошпаренный, - сказал он, глядя в окно, всматриваясь в то, что не сумели укрыть сумерки.

Она поежилась. Крепче прижала мишку, сцепляя в петли пальцы рук.

- Вам холодно?

- Нет. Это от сумерек.

Он включил свет. Штору спустил. Накинул ей на плечи шинель.

- Теперь тепло?

То ли волком от шинели попахивало, то ли псом. Терпко, но не противно. Было б странно, если б он апельсинами пах, подумалось ей.

- Какая у вас улыбка хорошая. Вы певица?

Она покачала головой, стараясь оставаться загадочной, зная, что такая невыявленность, неясность, неопределенность притягивает мужчин. Иногда не меньше, чем физическая привлекательность.

Он обратил внимание на медвежонка.

- 'Белая апа - друг медведей' - вам нравится эта книга? Не помню имени автора, но сейчас все о ней говорят.

Она вновь покачала головой, впервые слыша такое название. Но он истолковал этот жест по-своему.

- А мне понравилась. Там есть много исключительных по силе изображения мест. Тогда скажите, кто выше в вашем мненьи, Федин или Гладков? В моем - Гладков. Очень энергично о социалистическом строительстве пишет. И стиль мне его нравится. То воздымает над буднями, то ниспадает каскадом.

Ей не понравилось это выражение про каскад, заимствованное из французского в те еще времена, когда российская сцена (и литература) подражала Франции.

Он присел рядом, немного обнял ее. Она не отстранилась, хотя он пахнул так же, как и шинель. Она убрала с его гимнастерки собачью шерстинку. Дунула на пальцы.

- А-а... Это я с Русланом прощался. Пес служебный, очень умен. Табельный мой кобель.

'Какой славный. Собака у него'.

- Знаете, существует мнение эскимосских ученых о том, что мир - это собака, а мы - насекомые в ее шерсти.

- А что если эта собака, - сказала Изольда, - блох своих выявит и выловит всех? И передавит зубами? И будет наша собака необитаема.

- Наши собаки - особого назначения. Ловят только тех, кто хочет бежать. Мы ведь и сами - вроде цепных псов правосудия. Не опричники с собачьими головами, но спокойствие в стране блюдем. - Он понюхал, чем от себя пахнет. - Не выпускаем на волю с нечистой совестью. А псы-пограничники стерегут от проникновения в мир иной. Собаки и волки существа порядочно умные. Постоянно анализируют нас. Мы научились сих помощью почти безошибочно разделять людей на друзей и врагов. Я ведь больше назад не вернусь, - продолжал военный. - Откомандирован в зону строительства - с целью расследования и расстрела. Саботаж там у них в рабочее время, а в нерабочее - сборища. Разговоры ведут преждевременные. Тайно танцуют танго. Надо там подтянуть местных товарищей. Как народное наружное наблюдение, так и внутренние органы на местах. Лишь бы враг не напал извне. А с внутренним мы управимся.

- Вы очень строги. - Она слушала и не слышала.

- Обещаю вам быть снисходительней. Действовать в соответствии с партийной совестью. Мы, то есть, органы НКВД, тоже ведь члены партии.

Поезд кренился на поворотах, бил копытом на каждом стыке, так что соитье губ произошло почти что случайно. Поцелуй совершился как бы сам собой.

- Что это у вас колется? Звезда! Откуда это у вас? Это же звезда Владивасилия Смольного! Чекист такой был. Легендарная личность! Есть и книги, и песни о нем. У нас, в лагере имени товарища Драчева, ему стенд посвящен. Это он такие звезды носил. Видите? Два верхних луча - как ушки настороже. А эти два - словно ножки. Пятый же меж этих двух ... Звезда есть мужской символ. Потому что мужчины пятиконечные, а женщины - четырех. А это не контрабандные штанишки на вас?

Сиденье было деревянное, истерзанное, по поверхности которого не раз прошлись ножом и гвоздем. Шинель с ее плеч свалилась на жесткое ложе, но и сквозь нее она чувствовала все царапины, все под ней прописи, неприличного, большей частью, свойства, но, по крайней мере, холод голую спину не пробирал. Она прикрыла рукой глаза, чтоб не разочароваться в его лице, нависшем сверху, так что ей видна была только своя рука, да волоски на этой руке, вставшие дыбом. А приняв на себя его тело, она отключилась, отрядив для содействия с ним всю свою опытность и невинность...

- Спасибо, - произнес он, ночь или жизнь спустя.

Стоя спиной, он глядел в окно, за которым чуть брезжило.

- Не за что, - сухо сказала Изольда.

- Вы не поняли. Это станция - Спасибо. Вообще-то она - Запсиб, но нам больше нравится, чтоб Спасибо. Стране, партии, народу большому нашему... А в прошлом году наш командир дизель колхозу списал, так и спасибо ему не сказали, а еще анекдот такой есть ... тоже про спасибо... - бормотал военный, однако взял да опомнился. - Мне через десять минут сходить.

- Что ж...

- Вы думаете, что это - так... Маневры майора Маркова. Я с вами жить хочу. Судьбу свою с вашей навеки связать. Знаете, что-то в душе пустовало без вас. А теперь нет во мне пустых мест. Все заняты. Я не могу вам сказать, не умею. Боюсь неказисто высказаться. Откровенье, ведь это - открытье вен. Но говорим-то на выдохе, выделяя двуокись. Поэтому слова лживы всегда.

- А вы попробуйте.

- Ведь есть же чистая, честная, безупречная земная любовь? Та, о которой в книгах - ни буквы, в песнях - ни звука? - Она промолчала. - Зверем своим клянусь, она есть. Зверь ее запах чует. Жаль умереть, ее не отведав. Ни разу за всю богатую ожиданием жизнь не сделав попытки найти.

- Попытка - не пытка, - сказала Изольда.

- Давайте вместе искать. Мне, кроме вас, не с кем. Я совершенно один. То есть не один, конечно, а... Всегда найдутся те, кому мы зачем-то нужны. Мы с вами встретимся...

- Где же?

- Я не знаю. Пусть это будет небывший наш дом. Хотя думаю те, кому есть всегда до нас дело, вовек не отстанут от нас. Они и там нас найдут, поселятся с нами или поблизости. И своим вездесущим присутствием все испачкают и перечеркнут.

- И таким образом наша попытка...

- Нет, не таким.

- А каким?

- Мы от них оторвемся. На рассвете отправимся. - Глаз его, обращенный к ней, вдруг сделался жёлт. - Выйдем из дому до восхода солнца. Затемно заметем следы. Втайне от их всезнайства ступим на ту тропу. Может быть, оглянемся, но о них сожалеть не будем. Там те, кто не нашего круга, их зависть, стада, приманки, смрад их жилищ. Их угрюмые часовые, стерегущие то, что они называют добром. И наши пустые тела, лежащие близко друг другу. Надежно остывшие - пусть будут порукой им в том, что мы не вернемся. Только так они нас не хватятся, не кинутся по пятам. Пусть поделят наши пожитки. Плача о том, что смертны, празднично уберут тела. Похоронят их на всеобщем кладбище и тогда, наконец, забудут про нас. Ты бывала зимой в лесу? Видела, как солнце встает? А я слишком часто. Я и сейчас это вижу. Как снег под солнцем блестит. Как резвятся сытые волки. Как хороши мы в сером, как легок, гибок твой бег.

- У меня уже лапы мерзнут.

- Вольными волками пробежим по земле...

- Но не очень злобными, ладно?

- Злобность - качество универсальное. Волчья злость ничем не отличается о людской. Будем метить собой планету. Будем выть на луну.

- Выть у меня получится...

- Вспомним запахи, забудем слова. Можно общаться посредством запахов и прекрасно понимать друг друга.

- Станцию не прозевай.

Поезд замедлил ход, встал. За окном высились кучи и штабеля стройматериалов. Кирпич. Горы щебня. Трубы различных диаметров. Металл. Бетон. Крытые, но без стен, склады. Было немного туманно.

- Как же мы встретимся? - обеспокоился командировочный. - Местожительства у меня нет.

- У меня тоже.

- Как же друг друга найдем?

- По запаху.

- Я тебе номер своей военчасти дам. Только записывать ничего нельзя. Тебе надо запомнить. - Он назвал несколько цифр.

- Я запомню. Давай простимся, майор.

- Старший майор.

Вагон качнуло. Он торопливо прошел к выходу.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

... стояла, глядя на жгутья пламени, как на некое чудо зевесово, как на юдо перуново, как на божественное полыханье, как на сошедший сверху огонь, чтоб вознести ее мужчину на небеса. Лицо ее замерло в неописуемой позе (рискну слово поза применить к лицу), рот округлен. Губы вытянуты, как для буквы 'у', правое ухо насторожено и склонено к плечу, будто ей из пламени только что глас был дан, глаза же неподвижно уставлены в останки ствола, словно это была неопалимая купина, а не в уголь сожженный пень.

Признаков майора, говорю, не было. Никаких от него останков. Ничего не блестело в золе. Хоть бы пряжка ремня, или пуговица, или гренада. Может, удрал, пока я жмурился - прочь от сего безумия.

Выроненные девочкой спички я подобрал.

Тут же спина мелькнула в кустах. Кто-то проворно шмыгал на четвереньках. Но я скоро сообразил, по шортам узнав, что это Ботаника собирала распавшееся движение, скликая по одному тех, кто не успел удрать за пределы ее слышимости. Но только псы почему-то стекались на ее зов. Они стали рыскать во множестве, охотясь в траве на ящерок, отыскивали, съедали их без следа.

Сумбурностью этих строк мне хотелось бы передать то сомнительное состояние, в котором я первое время после майоросожжения пребывал.

Один кобелек, беспородный, пепельной масти все норовил прибиться к нам. Сновала Ботаника и собаки, стучал, скучая, дятел о ствол, чирикала птичья нечисть, вновь ожившая после выстрелов, да где-то северо-западнее взвыл отчего-то волк.

- Ё-ё-ё-твою-ю-ма-а-а... - заголосила Маринка, до которой, наконец, дошло, что майора нет и не будет. 'Калаш' вывалился из рук, шляпа упала за спину, вольный волос хлынул волной, накрыл лицо. Словно голова и плечи ее вспыхнули. Она мотнула головой в попытке стряхнуть волну и вновь обратила к опаленной дочерна купине изломанные черты лица. Взглянула в небо, вознесла, было, руки, ровно крыла, и рухнула, словно птица Рух, едва не сломав себе шею.

Ее плач по майору был бесхитростный бабий вой, бессловесное голошение, в который вплеталось и с северо-запада.

- ........., - богохульствуя и срываясь на визг, сквозь междометья и плач, причитала она, обвиняя огонь, который ее майор столько раз побеждал, но окончательно не победил, и огонь взял его.

Пес подбежал, ткнулся ей в спину, но я отогнал его.

Баба воет - ветер носит, сказал себе я, сострадая со стороны. В конце концов, майор был обречен по ряду причин. Был дерзок, коварен, лжив и не боялся ада. Любил поиграть с огнем. Смерть же его мгновенной была и немучительной. Не сказать, чтоб геройской, но как проявить отвагу, если тебя небеса пепелят? Что ж, майора мы не спасли. Но хоть тинейджеров уберегли от грибного супа.

Я поднял автомат - рожок его был пуст, - и обошел поляну - поле молодежной деятельности. Она оказалась весьма запятнана собачьим дерьмом, и, судя по количеству кучек, псов здесь побывало не менее, чем три десятка. Да у оснований древесных стволов тут и там попадалась песья письменность.

На месте дерева еще тлело. Огонь умирал, разлагаясь на холод и тьму. Костер справа потух сам. Котелок с варевом в неразберихе уронили в угли и в пепел перепела, что воспрепятствовало безнадзорному пламени распространиться вширь.

Маринка отголосила, кажется. Во всяком случае, из кустов, куда я зашел отлить, слышно ее не было.

Я вышел, попутно застегивая, но не застегнул. Стоя на четвереньках поодаль от углей, она смотрела на меня исподлобья, рыженедобрая.

Где-то я уже видел этот взгляд. Не далее, как вчера, а то и сегодня утром. Такими взглядами не бросаются. Я понял его значение, хотя шестой час еще далеко не пробил - со времени последнего сочетанья с майором у них не больше двух-трех часов прошло.

Вокруг пня опять собирался огонь, очевидно, сучьев подбросила, молодое пламя плясало вокруг. Это огонь ее раздразнил, понял я. Словно купидон в купине таился, пускал стрелы. Или сама от того пламени страстью зажглась. Что-то, мне кажется, намекал майор на эту ее особенность.

Обновленный огонь поднимался выше. Маринка сделалась беспокойней. Повела рыжей башкой. Пара рычаний вырвалась из ее рта. Это рычанье и четвереньки давали ей сходство с сукой. Другая бы погнушалась таким подобьем, а эта - нет.

Тут до меня дошло, что коли майора нет, то вся радость общения с ней достанется мне. Именно мне предстояло сойтись с ней в соитье. Пикантное место вакантно. Других подходящих кандидатур поблизости не было. Ведь пес, что кружил возле нее, не в счет.

Она поднялась, выпрастывая тело из черного, в поблекших блестках, трико. Тело было белое, стройное. Рыжий огонь волос. И из глаз что-то рыжее брызжет. Зажженной свечой, не успевшей оплыть, казалась она мне. Ее ноги, очень грязные по колено, не нарушали сходства с свечой. Голая, негромко порыкивая, она стала приближаться ко мне, словно ступая ногою в танго, одновременно подманивая, чтоб я тоже придвинулся к ней. Я и двинулся, не успев застегнуть мотню, сообразив, что лишним будет это застегиванье. Не то, чтоб движим был вожделением, а скорее, как кролик, которого вот-вот поглотит удав. Она провела рукой по моему лицу, по виску, губам, я ответил похожим жестом - так собаки ласкаются, так слепые знакомятся, пожав друг другу лицо.

На фоне вновь возгоревшейся купины мы выглядели, думаю, что эффектно. Нас освещал священный огонь.

Она отдавалась так, словно отдувалась за всех - за тех, кому не светило со мной соитье. Да и я, да мы оба, сплелись и катались, устали не испытывая, словно были оба резиновые, словно мчались куда-то, обгоняя полымя, или, подавая чрево и чресла навстречу друг другу, добывали огонь. Голова моя занялась пламенем, я ничего не чувствовал, ничему не внимал, но испытывал некий ужас, каждой раскаленной клеткой испытывал, словно совратил саламандру, словно бес всем своим весом меня к ней притискивал, словно кончал собой. Она скулила, стонала, кажется, я этого ничего не слышал, покуда из этих стонов не родился вопль. На пике конвульсий вновь возникла перед глазами Пороховая Башня и стояла мгновение пред глазами, словно тот же огненный столп, что майора спалил, но когда я открыл глаза и пришел в себя, никаких башен, разумеется, не было. Маринка успела откатиться в сторону.

Я, наверное, слегка повредился в уме, пока располагал этой женщиной. И прошло не менее получаса, пока мне снова удалось сделаться вменяемым и адекватным. Пес бродил и нюхал вокруг, пока мы сушили весла. Маринка же, утолив этот приступ похоти, избавившись от избытка чувств, стала безмятежна, тиха.

- Скажи, как скукожился, - вполне хладнокровно сказала она, и я, спохватившись, спрятал свой причиндал, на этот раз тщательно застегнувшись. - Подарила ему наслаждение - хоть бы спасибо сказал.

- Спасибо, - не испытывая благодарности сказал я, сосредоточенный на странной особенности этого соитья.

Дело в том, как сейчас удалось припомнить: туда мне удавалось войти без труда, а оттуда - с большим напрягом. Но если бы только это, то ничего. Было еще обстоятельство, от которого не по себе делалось: делая движение ей навстречу, поталкивая туда, я испытывал жгучий стыд, а потягивая обратно - вину. При соответствующей частоте фрикций представляете, какой переполох был во мне? До такой степени стыдно мне еще никогда не было. Столько вины и святой не вынесет. Так что жгучего наслаждения во все это время я не испытывал.

Столь быстрая смена душевных состояний не могла не отразиться. Особого духовного перерождения я в себе не обнаружил, но стал замечать с того времени: что-то изменилось во мне. Что-то в душе сгорело. Пепел еще тепел был.

Она, не очень спеша, оделась, под шляпу убрав многовласие, тронула ногой костер. Там еще пламенело.

Свой табельный пистолет я сунул поглубже в карман, предварительно вложив в него обойму из пистолета майора. Прочее оружие мы закопали под деревом, ибо раздобыть патроны калибра 9х18 и 7,62х39 в этом густом, хотя вряд ли пустом лесу, не представлялось возможным.

Мы для очистки совести и вплоть до темноты проискали майора по лесу. Но не нашли, заблудившись сами. Пес помогал нам в поисках.

На закате на нее опять накатило:

- Знаете, мне нужны впечатления. Без впечатлений я не могу.

На этот раз, зная, чего ожидать, я более-менее себя контролировал. Ибо не улыбалась мне перспектива с переломом бедра и ожогами третьей степени остаться в лесу. Она - в привычной своей манере - только прищурилась, когда я, сунув руку себе за спину и вынув сломанный ноготь, застрявший во мне под ребром, сказал:

- Если так будешь впиваться в меня, то лучше не лезь.

Ночь, пряча под подолом месяц, вошла в лес.

Привыкая к жизни в бивачных условиях, мы наломали веток, спали на них. Маринка покрутилась вокруг ложа на четвереньках, прежде чем лечь. Собака сбоку ее спала, грела.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Лужайка. Ландшафт. Ландыши. Весна кружила голову и выпускала голого. Суматоха. Сумятица. Сумасшествие. Хмельную брагу... да, хмельную брагу завела и всем дала попробовать. И воздух, без причины пьяный... пряный... как спирт, настоянный на травах... ла-ла, ла-ла... Что-то еще? Не вспомнить сейчас. Не вернуться. Nevermore.

Что-то ж было еще... Дождь? Накрапывало. И небо, окропляя мусор, благословляло ту же... эту жизнь... Скоро развеялось. Овраг миновали. Тогда еще не подозревали, что послужит пристанищем. Кувыркались воробьи, размноженьем заняты. Кутили в овраге, купались в мусоре, подальше от луж. До краев наполняя кубок, и пуская весну по кругу.

Словно последний раз на это глядел, вбирал. Знаки чёрны - жди беды, белы знаки сорваны. В чаяньи последней мзды раскричались вороны... Не хотелось умирать, но предчувствовалось. - Уже расставлены силки, уже металл натерли салом, уже приманки и манки... Кажется, гроза предшествовала. Зашла, как только смерклось. Первая молния, сверкнула справа и вдали. Скромно, словно искорка... И при этом при всем сияла луна. Нет, сияла - нельзя. Но висела в просвете меж туч - луна, светило колдунов, влюбленных и шпионов. А потом и ее задуло. И опять моросило. Ветер вершины гнул. Гроза далеко, и вроде бы, мимо ее гнало, но внезапно - как ветер ни финтил, вдруг грохнуло и разнесло полнеба, лишь только поднесли фитиль... Час назад немое небо разразилось черной бранью... Но потом все кончилось, и остаток ночи в отсутствии стихии прошел. Даже вымокнуть не пришлось.

Солнце било в глаза, сзади тень наступала на пятки. Ветер дышал в спину, отставал, обгонял. Сосны, песок, сосны. Камни. Поэтический пейзаж. Ему не хватает рифмы. - Гладкий, с красным глазком. Теплый. Прожилка, словно артерия. Бьется пульс. По внимательнейшем рассмотрении камень был сунут в карман.

Тьма была, но неверная, зыбкая - предрассветная. Рвался крик из горла петуха, распирая перья на груди... Тот рассвет-рождение я тоже предчувствовал. И тоже как смерть, но оттуда - сюда. И устремился, безошибочно угадав направление. Голый, словно игла. Ввысь - где параллельно миру лун летит моя душа. В свет. Внизу - таинственная мгла, пронзенная иглой навылет.

Мы от рождения чисты и в своем рождении неповинны. Как неповинны в смерти, даже если намеренно губим себя. - А может, повинны? А может, воплощению души в этом мире и теле предшествует такое...

Есть грань - предел. За гранью - нет предела. К самой грани меня подвели, но за грань не пустили. Доктор своим медицинским опытом воспрепятствовал. Звездочет и чернокнижник, скрытых темных знаков чтец. Так что рождения туда не последовало. Да может, там, за гранью, и нет ничего. Мертвая застывшая пустая беспредельность. Без пространства, без подданства, без времени, без памяти. И этим миром для нас анфилада заканчивается. И тогда - о сотворении человеком своего бессмертия - доктор Иваныч прав. Воскреснем. Сменив землистые оттенки на чисто белые тона...

Ах, нет. Бессмертие в истории - это единственное. Забавно, избежав забвенья, остаться в памяти невежд... Да и тесно в телесности. Лучше потом. В потомстве.

Лес становился гуще. Стволы, а чаще кусты тесно обступали тропу. Меж них и тронемся. Тропою славы, друзья.

Что-то шумно шевельнуло кусты, поручик выхватил пистолет, но это была всего лишь ворона - метрах в десяти, справа по ходу движения. Птица слава. Разносит слухи. Ославляет она ж. Якобы живет триста лет, и пока жива последняя ворона, помнящая о тебе, слава твоя не померкнет.

Он миновал место вороньего взлета, чуть поморщившись на отвратный запах: видно, эта птица терзала несвежий труп какого-нибудь зверька. Чего стоит наше незапятнанное прошлое: достаточно кому-то пустить вонючий слушок. Могут так ославить.

Поэзия, что ждет от веку, когда придет и даст урок душе, натянутой на деку, наканифоленный смычок... Про смычок, кажется, у кого-то было. Или будет еще? Поэзия. О солнце дней, о свет очей, он как бы твой, а сам ничей... щекой щетиной к холодному... упругому бедру скрипки припав... Поэзия. Жизнь мою украсила, чтоб верней украсть ее... Поэтом быть заманчиво, но хлопотливо. Я кат, вздымающий на дыбу. Я угль, пылающий огнем. Кокетливо. Но отчасти по Пушкину. Все мы подражали вначале ему. Но - плестись в хвосте, в тени того, кто движется навстречу солнцу?

В лесу, где лис, где лист... Что это, черт возьми, трепещет в листве? Не веря своим глазам, поручик приостановился и всмотрелся пристальней. Курицы. Сидят в ветвях и по обочинам. Восхищенно кудахча. Топорща перья хвоста. Если куры, значит рядом и лис. Хотя некоторые ощипаны уже до полуготовности. А на иных была румяная корочка. Чего только нет в этом волшебном лесу. Он сорвал с ветки одну порумяней, на ходу отрывая от нее куски и их пережевывая.

Кюхля. Напоминает кудахтанье. Это Попларский придумал - и прижилось. Даже в действующей, когда прапорщиком ушел, всплыло и преследовало. Даже сейчас. Кюхля. В гармонии его растили, философы его растлили. Или скорее, поэты. Марина - хотя и любила все то, что вызывает во мне смех: Наполеона, Эфрона, Мнишек, дамскую прозу, Сару Бернар. Не предвидел никто, что из нее такое получится. А Поплавок - в Праге скончался благополучно.

Что-то шевельнулось - в душе? Нет, в кармане. Он сунул руку в карман, куда положил красноглазый камень, но тут же в ужасе ее выдернул - вместе с крысой, вцепившейся лапками и зубами в его рукав. Крыса, пискнув, шлепнулась в траву и отбежала вдоль по тропе. Оглянулась. Вот мерзкая. Он вновь вынул свой австрийский манлихер и, держа его в руке, двинулся вслед за зверьком.

Камень-колдун. Камень-оборотень. Мир, среда... Все расплывчато, смутно. Чувства чрезвычайно отзывчивы. Того и гляди ясный день обернется шлюхой, а куст колючки - темной темой или змеей.

Как-то их используют в магии, этих кур. В жертву, что ли, приносят. Друзья, приперчим жизнь игрой. Он выстрелил в ближайшую курицу. Лес отозвался ответной стрельбой.

Попал - не попал, не несколько кур в отрепьях перьев свалились в кусты и на обочину. Оставшиеся в живых в панике разлетелись.

Обалденно. Внести в стихи. Это стихийное бедствие внезапно захлестывает, денно ли, нощно (нощно особенно мощно), порой не ко времени, и бывает невнятно весьма.

Противоречит привычному. Вносит опасенье за здравость ума. Словно кто-то безумный бормочет. Кудахчет, блеет, мычит. Требует понимания и умирает, когда не находит его.

Стихи, что толкованье просят, небесный свет до нас доносят. Свет небесный, свет неверный. Пусть не свет, но зарницы. Искры истины. Исполнены иной ясности. Это захватывает. Формирует новое состоянье души. Достраивает башенку к замку вашего Я. В замке становится просторней жить.

Поручик попытался вернуть своему Я ясность, голову на место возвратить, но мысли путались.

Истина, что журавль в небе. Я ставил на тебя силки, я петли плел, как кружева... Пытаясь обрести тот смысл, что движет землю и светила. Чтоб журавля схватить или хотя бы коснуться, надо выпустить курицу. Пожертвовать ею. Руки освободить. Есть риск остаться без курицы и не ухватить журавля. Что бывает плачевно гибельно почти всегда. Но попытка стоит того.

С самим собой воюю, и значит - существую... Война, любовь. Мир полон приключений. Но был бы несравненно счастливее, если бы не эти две напасти.

Манлихер. Он выстрелил в сторону крысы, не стараясь убить. Эхо аккуратно ответило рифмой. Крыса метнулась вправо и немого назад. Нет, это тропа, словно молния, изобразила зигзаг.

В изгибе зигзага был пень, но тень от пня была тенью дерева. Словно прошлое этого пня нависало над ним. И даже будто бы дева на древе - бледный ее силуэт, застрявший в ветвях.

Поручик с ходу промахнул этот зигзаг, даже не сообразив, по которой из двух параллелей. И скорее всего, не по той, по которой бы следовало, и по которой крыса ушла.

Откуда тут цитрусы, гниющие на корню? И запах в воздухе, словно от орхидей. Это распутное растенье как попало сюда? И время движется быстрее, хотя он и не ускорял шаг.

Так время ускоряет ход, а мы того не замечаем. И движемся параллельно ему - тропой своей участи. Узнай, Лили, твой цвет лиловый, твой плод - каштан, твой гад - питон... Любовь. Скамья. Сочувствующий тополь. Кафешантантка. Шайтаночка. Не тот фасон носила, не тот закон блюла... Блудящая от избытка праздности. Нет, это не любовь. Иначе я себе любовь представлял. Друг неверный, друг коварный... Всё поручики да поручики, юный улан. Меня терзанием терзали, а я терпением терпел. А потом - как отрезало. Вы пошли, а мы поехали. И думать забыл. Встречаясь случайно, затевала глазами игру. Изображала пристальность. В глазах - упрек, как лжесвидетельство. Но уже мимо. Я вас любил, и вас, и вас, любил и впрок, и про запас. Только и всего, что осталось от прошлого. Я жег минуту за минутой, я поджигал их с двух концов. И дней, непрожитых напрасно - по пальцам перечесть. Будущее - как за мутным стеклом. Прошлое - за не менее мутным. И время из будущего в прошлое - через тусклое стекло - истекало, истекло... И я вместе с ним. С сожалением покидая этот глупый прекрасный жестокий мир.

Местность делалась всё печальней, всё песчаней состав почв. Было уныло и неуютно средь этих черт-те-чем пересеченных окрестностей, словно жизнь давно уже дала деру из этих мест. Все какие-то отвалы, бугры, холмы. Продолговатые, вроде окопного бруствера. Конические, как куча сухого песка. Колодезный журавль с рассохшейся бадьей. И всё пустынней становилось вокруг. Поручик то ускорял, то замедлял ход, но на скорости движенья пейзажа это не отражалось. Словно не столько он двигался по тропе, сколько эта тропа - параллельно своим же обочинам.

Крыса вновь появилась впереди: видимо, та параллель, по которой она ушла с этой где-то пересекалась. Поручик шел покорно за ней, приняв ее в качестве проводника. Обочины становились все выше, тропа утопала меж холмов, покуда не уперлась в дыру, словно в трубу. Крыса проскользнула в нее и остановилась. Горел в сумраке ее глаз. Словно поджидала поручика.

Он подошел, коснулся: труба была медная.

Мы движемся почти на ощупь в кромешной тьме, в кромешной тьме. Смерть, она всегда рядом. Под боком, по эту руку или по ту. А то нависает, или из-под грозит. Планы строим, мечтой горим... Воскресным днем ловить креветок, валять, быть может, дурака... Гуд-бай, Америка и Куба, где я не буду никогда... Жизнь - явленье настолько случайное, и настолько легко прекратима, что диву даешься, как она вообще есть. Откуда прет? С какой целью, зачем? Полжизни и думать не смеем, потом возникает вопрос: неужто и мы околеем, неужто снесут на погост? Когда тебя во цвете лет нетерпеливый рок уловит... Так ли, брат-Баратынский? То возгоримся и воспыхнем, успев, посмев, а после медленно остынем, вдруг умерев. И зачастую внезапно. Похоже на вспышку. Во мне. Внутри. Где на мгновение сомкнулись, горящий факел и фитиль... А потом меня обрядят для последних проводов, с перерывами и кряду будет вой по поводу... Умереть, возвратить это тело природе. Умирание - самый интимный процесс. Ах, доктор. Я свою смерть просрочил.

И зачем я сунулся в эту дыру? Труба делалась уже. Двигаться становилось трудней. А если в трубе тромб? Застряну в этой трубе трупом. Заведет в тупик эта дыра в не туда.

Что ж, значит такая труба выпала, успокоил себя фаталист. Но повеивало, донося движением воздуха несвежие запахи. Сквозная, коль в ней сквозняк. И вроде всё впереди что-то блестит или светится. Словно небесный свет проник в преисподнюю. И какой-то звук - трубы возопили медные? А ну гармонь рассыпься, а ну баян взыграй. Звук трясущийся и скрежещущий. Фанфара фонит?

Свет не убывал, а воздуху становилось все меньше. Все больше спертости ощущалось в нем. Крысу, что была впереди, он давно нагнал, и теперь заметил с ужасом и отвращением, что по мере продвижения вглубь крыса растет, становится толще. Движение ей доставалось со все большим трудом, но она упорно лезла вперед, пока не застряла, закупорив трубу наподобие тромба.

Поручик уперся в нее, надеясь ее протолкнуть, тянул за хвост, рассчитывая вытащить, глупая крыса даже пыталась ему помочь, хрипя и поскуливая, но с места не стронулась. Он бился с ней с полчаса, пока всякое шевеление ее не прекратилось. Он сел, обессиленный. Дело - труба. Не обойти, не объехать этот тромбофлебит. Осталось ли сил на обратный путь? Поскольку свет, что был впереди, тоже оказался закупорен крысой, он снял с пояса и включил фонарь.

Выяснилось по дороге назад, что эта труба не была магистральной, одиночной, прямой, а имела многочисленный ответвления и оттоки, которые он, обманутый блеском, маячившим впереди и принятым им за конечную цель, не замечал. Он куда-то свернул и попал в нечистоты. Сливают, наверное, сюда сливки общества, иронически подумал поручик. Он повернул обратно и снова попал. Он метался по этой разветвленной системе, пока фонарь не иссяк, а сам он совсем не лишился рассудка и сил. Он всхлипнул, сел и затих в тупике и отчаянии.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Несмотря на то, что ночи в конце мая у нас бывают прохладны - на лоне природы, на ложе из хвой - спал я довольно крепко, а проснулся, едва начало светать, оттого, что кто-то впился мне зубами в предплечье. Я решил, что это, конечно, пес, и отбросил его движеньем плеча, но откатилась Маринка, а откатившись, оскалилась и даже попыталась на меня зарычать. Неудовлетворенная потребность просматривалась в ее глазах. И истерическое желание еще кого-нибудь укусить. Но, несмотря на собачьи ухватки, она была хороша. Всех прелестей этой женщины было семь: рыжая грива; голубые глаза; рот, будто малины наелась; гибкость, словно язык пламени; яркость, что тоже огню присуще; упругость, блеск. Словом, имела внешний вид, способный не только пожарным нравиться. И отличалась от обыкновенной женщины, как рисованная от резиновой, а резиновая от живой. Не Маринка, а картинка. Пес - по контрасту с этой красой - выглядел довольно облезло.

Видимо, шесть часов минуло. Нечто вроде природного ритма было присуще ей. Я вздохнул. Жизнь в этом режиме мне давалась пока что с натугой. Это боги меня испытывают, еще раз вздохнул я, и покуда испытатель и испытуемая в акте стыда-вины - в кустах, в кустарных условиях - избывали епитимью богов, Полкан все время тыкался носом и докучал, а однажды так тоскливо завыл, что я на мгновенье замер в состояньи стыда.

- Когда будете меня в будущем, то имейте, товарищ подполковник, в виду: подкладывайте под меня что-нибудь, - сказала мне эта женщина, выковыривая из себя иголки.

Природа у нас, что и говорить, довольно груба. Но и ей не следовало бы привередничать. Словно ее до этого времени на бархате трахали. Я помню, что, удаляясь с майором, одеяльце с собой не прихватывала. Конечно, в кустах - дело вкуса. В естественных условиях есть свои неудобства. Но с милым рай и в камышах. Тем более, что не я ее на эти действия подвигал.

- Неудобства искупаются наслаждением, - сказал я, отходя от чувства вины.

- Это необходимость, - возразила она. - Наслаждение, товарищ подполковник, здесь ни при чем.

- Ты меня Геной зови, - посоветовал я. - Или Женей, коль уж у вас так повелось.

- Геной я не могу. На Женю, гляжу, вы обижаетесь. Романсычем можно?

- Можно, - позволил я.

- Ну? Как дальше мы с вами быть будем?

- В каком смысле?

- Казну надо искать, - сказала сыщица.

Мне пришло в голову, что живя бок о бок с Антоном, который, вне всякого сомнения, тоже сейчас золото ищет, она могла, используя тонкое обоняние, что-либо про казну разнюхать. Не зря же они тогда с майором нагрянули и ударили меня по голове. Сейчас, когда майора поблизости не было, и он не имел над ней больше ни власти, ни прелести, она могла быть и пооткровенней со мной. Я сказал тоном любезного следователя:

- Расскажи мне, пожалуйста, об Антоне. О вашей совместной жизни с ним. Где и как ты подцепила его? Чем запомнилось это замужество? Я готов тебя участливо выслушать. И как деверь рассчитываю на доверие.

Она задумалась. Видимо, прямого ответа на этот вопрос у нее не было, а кривить душой не хотелось.

- Это тебя майор к нему заслал? - помог ей я.

Она подумала еще десяток секунд. Покосилась на пса. Сделала головой кивок - он.

- Он все придумал, а осуществлять назначил меня. У меня и выхода не было. Я ж под ним подчиненная.

- Ну? - поторопил я.

Она начала про свадьбу, про прелести совместной жизни с непьющим племянником, про особенности сожительства с ним же, но пьющим, а далее сбилась на наболевшее: мол, реагировал нерегулярно, вяло себя вел, а я ж все же женщина, а не вещь. Не стоит благодарности такой брак.

- Очень рад вашему счастью, - прервал я. - Брачные игры я как-нибудь сам домыслю. Ты про казну что-нибудь выяснила? Ведь за этим тебя и заслали.

- А он про казну и не помышлял. Словно ее и не было. Не знал он про нее ничего. А этот червонец к нему как-нибудь позже попал. Уже после того, как я от него съехала.

- Почему так решила?

- Потому что неглупая.

- А может, никакой казны действительно нет?

- Вот уж не знаю теперь. Сама в сомненьях. Но если и Семисотов, и вы, и Кесарь, да и весь город - стало быть, есть. Все ее ищут. Нельзя нам отставать от других.

Я, покойный майор, Антон. Их жена. А тут еще пес вертится...

- Ах, как хорошо, - сказала она, прижимаясь ко мне ненадолго. - У нас теперь такие же запутанные отношения, как в мексиканском сериале. Хорошо бы перекусить, как следует, прежде чем отправляться черт-те куда.

- А к майору кто заслал? - спросил я наугад.

- К майору? - Она привычно замерла, выбирая ответ. - Тоже майор. Только милиции.

Майорами земля полнится. Словно с единой майорской матрицы штампуют их. Я-то, слова богу, подполковник уже.

- Рассказывай, не тяни. А то мы тут до вечера просидим.

- Это надо сначала начать.

- Ну так начни.

- В первый раз мы с Антоном тоже недолго пожили.

- Так ты еще раньше была с ним?

- Ах, это мой первенец. Так, кажется, говорят. - Так не говорят, но я терпеливо слушал. - Это первосупружество нам нелегко далось, - продолжала она. - Первый брак всегда комом. В общем, мы сочли, что эти отношенья ошибочные, и как-то после незначительной ссоры он меня... Ну, в общем, послал, - отчего-то застеснялась она. - То есть очень далеко, вы понимаете. Я и ушла. Далеко. С геологом. Геолог-одиночка у нас тут шлялся и промышлял.

- Самохвалов?

- Самуил. Вначале он у Собачьего болота все что-то искал. И я вместе с ним. Потом рыл по ночам за кладбищем. И даже нашел, не знаю что, в ночи рассмотреть не удалось, но очень обрадовался, хоть и воняло очень. Темно было. Он послал меня в город за спичками. Но обратно на кладбище, даже со спичками, я идти побоялась. Только выйду за город и обмираю от ужаса. Ноги не идут. Лишь наутро мне удалось выбраться. Но найти его уже не смогла.

- А раскопки нашла?

- Мы даже зарегистрироваться не успели.

- Раскопки что? - настойчиво подталкивал я.

- Земля вокруг кладбища во многих местах оказалась разбросана. А голого геолога поймали потом в лесу. Он про покойника, да про печень все бормотал. А когда монету у него отняли, то он с ума сошел и дара речи лишился. Только мычал и от мух отмахивался.

- Это тот случай, о котором Семисотов упоминал? Лет десять назад было?

- Восемь. Мне как раз должно было двадцать стукнуть. Мы с ним еще в ресторане посидеть планировали.

- Копал кто-нибудь еще на том месте?

- Ах, он там всю землю расковырял. Так что неизвестно было, где конкретно копать. Кинулись, конечно, люди с лопатами. Но ничего более не нашли.

Эта история меня неожиданно взволновала. Даже стесненье в груди почувствовал. Участилось дыхание, пульс.

- А еще он мне письма писал из психушки. Но письма с его почерком почта отправляла прочь. Но все же дошла от него устная весть: мол, археологи за городом что-то копают, мол, сходи посмотри.

Пес между тем то и дело отлучался, а, возвращаясь, последовательно сложил у ее ног кролика, суслика и сурка. Кролика я безжалостно выпотрошил, суслика бросил псу, а сурок вдруг ожил и с несвойственным этим соням резвостью юркнул в кусты. Я развел костер, используя спички, которые обронила Танечка.

Она сразу влюбилась в эту группу отечественных ученых, раскапывавших курган не так далеко от города, километрах в двадцати всего. Они тоже ответили ей взаимностью, а один не удержался и женился на ней. Вначале она про них думала, что это то же, что и геологи, только более архиважные. Сейчас-то понятно, что они тоже искали казну. Она рассказала новому мужу ли, жениху ль, про Самуила, про печень. Это мог бы быть эполет, предположил археолог, только эполеты почти уже не носили тогда. И этот непонятный ему эполет оцепеневший разум Самуила принял за печень. Ах, он ее очень любил. Каменьев и камелий ей не дарил, а так - все было. Хотя любил, как выяснилось, из любезности. А когда смена его кончилась, и он уезжал, то, не зная, куда девать, передал ее запиской по вахте приятелю своему, ей предварительно его расхвалив. Так что она заранее была о нем самого лучшего мнения.

Этот новый архигеолог женатый был, но жена считала его растяпой и работала в поле, а он все больше в городском архиве сидел. Высокий такой, в очках. Всегда свежий и вежливый. Этот сразу влюбился, когда она записку ему подала, и словно кобель неотлучно за ней ходил, хоть и жену одновременно боялся очень. Этот слуга супруги был одновременно и ее слуга. Жена его вскорости бросила, ушла к более ушлому. Но в брак ей, Маринке, вступить с ним все равно не удалось, так что любил он ее как чужую женщину, а не как жену. Потом его стало в ней что-то не удовлетворять, и они стали драться. Хотя она ему верная было, как собака, и только раз изменила ему с хорошим человеком.

А однажды он ее зачем-то к ветеринару послал. Она пошла, да так у него и осталась. Кесарь - он тогда ветеринаром работал и только еще начинал свою преступную деятельность - этого археолога после убил. Из револьвера. Из ревности. Ах, мы бы все равно убили друг друга. Но этот археолог меня бы раньше убил. А Кесарю нужны были свои люди в милиции, вот он ее и заслал к менту. А уже мент - к пожарному.

- Они меня все использовали, - сказала она.

- Хорошо, используя, не испортили. Продолжай, - попросил я, ибо мы подошли к интересному. Сучьи мотивы ее биографии меня не так интересовали, как пожарный майор.

Семисотов в нашем отделении милиции давно в подозрении был. Во-первых, его расторопность смущала, так как зачастую на место пожара прибывал за несколько минут до возгораний, что наводило на мысль о том, что поджоги совершал именно он. Дошли так же слухи, что он, пользуясь служебным положением и субординацией, оргии ввел. Танцы и другие тенденции. Занимается едва ли не сатанизмом и распространяет свою веру через пожарных инспекторов. В общем, поручено было Маринке выяснить, что он собой представляет. И нет ли в недрах этой пожарной части, которую многие уже в открытую называли Храмом Огня, преступной деятельности? Не занимаются ли в частности храмовой проституцией, которая в нашей стране запрещена? Будешь действовать под прикрытием, сказал милиционер, майор. А кто прикрывать будет? Я и прикрою, обнадежил он. Я так думаю, предположила Маринка, что надоела ему. Вот этот неясный сокол меня и отослал. Тем более, что скоро с ним всякая связь, даже почтовая, оборвалась. Его в другое место перевели, без адреса.

Кролик к этому времени дошел до готовности. Я вынул его из огня и разделил поровну. Надо было куда-то идти.

Двигаться я решил в сторону Собачьих болот, ибо, по моему глубокому убеждению, искать надо было именно там. В свое время болота пользовались дурной славой, и соваться туда даже в поисках сокровищ казалось немыслимым. Но с возрастом суеверия относительно населявших его духов поутихли, а мысль - возникла и крепла. Откуда эта мысль взялась у меня? Не знаю. Не могу сказать. Кроме всего прочего, это было единственное место в радиусе двух десятков км, которое я в свое время не обследовал.

Я планировал выйти к болоту часа за три, но после двух перестрелок и возни с Маринкой что-то пространственную ориентацию потерял. О, обоняющая. Маринка принюхалась, посоветовалась с псом, который тоже носом водил, и сказала: туда.

Мне показалось, что этот кобель поглядывал как-то ревниво. На Маринку с какой-то докукой смотрел, на меня же приязни не распространял. Она стала звать его Фениксом, да я воспротивился. Нечего распространять намеки всякие. Пусть будет Полкан.

- Давай-ка расставим точки, - сказал я. - Без подробнейших деталей о вашей храмовой деятельности я далее с места не сдвинусь. Что там за оргии устраивал этот сукин сын?

- У нас сукин сын - не оскорбление, - сказала она. - Сукин сын - это сан. Соответствует примерно пресвитеру в более традиционных исповеданиях. Быкатый у нас пресвитером, капитан. Хотя должность - майорская. Нам майоры нужны. Без пресвитеров, как без крыльев. Будете нам майором?

- Не знаю. Возможно, попробую. Уточни-ка штатное расписание.

- Значит так: четыре сукина сына пресвитера, под ними епископы, они же апостолы, потом требоисправители, диаконы (не ниже, чем в чине мичмана), а дальше уже унтер-офицерский и совершенно рядовой состав, простые матросы этого корабля. А надо всем этим стоит хлыстосвят, каковым для их всех мой майор был... Ах, так весело всё начиналось. Сначала мы что-нибудь поджигали, баню там или почтамт. Потом тушили. Мясо жарили на углях пожарища - такое мясо считалось жертвенным и священным. Пока одни занимались пожаром, другие приготавливали радение. Репетировали - персонал песни и пляски у нас для этого был. Расставляли столы. В этот день на столы выставлялось скоромное, то есть мясо с места событий, и даже спиртное в небольших количествах, а в больших я вообще не пью. Ходили разжигатели меж столов и всех подхлестывали. Радение же символизировало очищение через всеобщую гибель посредством огня, а затем - воскрешенье из пепла и последующее бессмертие.

- Зачем же вы хлестали собак, черт вас возьми? - спросил я, испытывавший всегда негодование или, в крайнем случае, неловкость, когда при мне истязали что-нибудь бессловесное.

- Собак поймать трудно, - согласилась Маринка. - Предлагал капитан Быкатый использовать для этой цели козла, которого держали на заднем дворе как символ похоти и печали, но Шурик ему доказал, как дважды два, что копытное не хлыстуется. Так что приходилось собак все-таки, выбирая для этого рыжих или хотя бы с подпалинами. Но их только при малых радениях, специально импровизируя собачий вальс. Женщины кстати тоже рыжие у нас почти все. Если нет - перекрашивали. А по большим праздникам и датам устраивались большие радения. В такие дни поджигали и тушили что-нибудь значительное, публичный дом, например, или районную администрацию. А хлестали - себя и друг друга. Все греховны, виновны, - вздохнула она. - Большие радения с нас снимают вину, малые - стыд.

- Значит, Шурик твой - атаман и казаков, и разбойников? И поджигает и гасит сам?

- Эти пир-акты диктовались необходимостью, так как составляли существенную часть обряда. Все равно, что молебен в православных понятиях. Или крестный ход. Я, как первый раз попала туда, думала, что корпоративная вечеринка. Все как раз только-только с пожара вернулись, и началось костюмированное представление. Персонал песни и пляски изъяснялся только танцем и жестами, Хор, правда, время от времени что-то пел и выкрикивал, но по-гречески. Я бы ничего не поняла, если б Шурик по ходу действия не объяснял. Прометей, объяснял он мне, свой огонь выкрал не у богов, как было до нас считать принято, а прямо из преисподней. Поэтому надо его душить. Показали все это в танце, как крадут, душат. Как наказывают хлыстами Прометея того. Потом - все только ждали момента и бросились в танец - началось гашенье огня. Затряслись - вертуны, трясуны, танцоры. Плясали, молились, воздавали хвалу господу и друг другу, изрыгали огонь. Но все это пластично и выразительно, под оркестр, а не просто тряски. Потом разбивались на пары и в руках эффектно появлялись хлысты. Один хлестал интенсивно, другой экспансивно воспринимал. Потом восприемник и воспитатель менялись ролями, возжигая вожделенье, возгревая веру друг в друге, и когда считали, что вожделение возожглось, начиналось совокупление и солидарность...

- Ради всего святого, - перебил я. - Пары хотя бы разнополые были?

- Как правило, - сказала она. - Для этого и существуют в штате рыжие огнеупорщицы. Так я крещение приняла.

- Умри, Дионис, круче не поблудишь, - восхитился я.

- Но огнеупорщицы всегда выдерживали натиск.

- Нет, в пресвитеры я не гожусь. От свальни с вами увольте меня. Этот Свами-майор только тебя - или?..

- Ах, он считал меня своим долгом, и только меня. И это называется карусель, а не свальня. Там выносливость требуется. Я однажды не вынесла и понесла, потому что во всей этой карусели все забывали о мерах предупреждения и предосторожности. Я поначалу обрадовалась, думала, Альбертик у нас будет. Но он сказал, что не время беременеть. Да и вообще, младенцев называл вонючками. Мол, только вопли от них, и где лестью, где доблестью сумел меня убедить. Так что Альбертиком мы аборт сделали.

- Сочувствую, - сказал я, и кажется, искренне. - Однако, насчет огня. Секты Гасителей, я слыхал, давно где-то есть, но не у нас. Огнепоклонников и пироманов везде и всегда хватало. А вы и гасители и возжигатели в одном лице?

- Огонь - стихия пока что неуправляемая. Но кто-то должен его контролировать. Вот мы и взялись. А когда получим его себе в монопольное пользование, вот тогда и увидите, товарищ майор.

- Подполковник, - поправил я.

- Нам уже, кстати, кое-что удалось. Например - через пожарных инспекторов - запретить продажу спичек в подконтрольных ВПЧ магазинах. Сначала детям и психам, а потом и всем. - Мне пришла на ум Танечка с ее спичками и попытками человека поджечь, и я про себя решил, что мера, пожалуй, правильная. - Наша цель - Всероссийская Оргия, - сказала Маринка. - Очищение и катарсис через нее.

- Почему не мировая? - спросил я, заинтересованный этой затеей майора: оргией, как убийством, всю страну повязать. - Первая Мировая Оргия - каково звучит, а? ПМО.

- Ах, нет, он был реалистом и на мировые оргии не притязал. Насчет ПВО, всероссийской, то есть - да, у него устремления были. А дальше, говорил он, пусть наши преемники мировой пожар раздувают. А раздув - только следи, чтоб не потухло, постоянно подливая масло в огонь.

Я догрыз свою часть кролика, кости же бросил псу. Тот жадно на них накинулся, несмотря на то, что позавтракал сусликом. Видно, этому жертвенное, с огня, тоже больше приходилось по вкусу.

- Какова же роль собак все-таки? - спросил я. - Зачем вы жестоко их?

- Разнообразная у них роль. Ненависти, если они не кусали его, он к ним не испытывал. И наоборот, считал даже землю чем-то вроде собаки. Этакой Жучкой, насекомоносителем. А люди все и животные - словно блохи в собачьей шерсти, жители этой Жучки. И радения, малые, одновременно с изгнаньем стыда чем-то вроде изгнания блох были.

- Собаки, между прочим, первые вышли в космос, - сказал я. - А уж потом обезьяны и человек.

- Он еще говорил: древние люди, изгоняя из себя дьявола, что-то напутали. Дьявол так и остался, а сами люди внедрились в собак. И теперь, чтобы дух человечий из собаки обратно извлечь, хлыстом их приходится потчевать. Потому что одним только хвостом собаке не справиться. Любой, имеющий хлыст или хвост вам скажет, что это далеко не одно и то же. И это неправда, что говорят невежды, будто мы собаке молились. И что, якобы, пожирали их. Пожарная служба и так собачья, а тут еще наветы и клевета.

- Что еще говорил майор про собак?

- Он говорил, что человеку свойственно кого-нибудь ненавидеть. Что сумма симпатий и антипатий в нас постоянна. И чем меньше любви, тем больше злобы. А объект, на кого злобность свою слить, всегда подворачивается из ближайшего окружения. Так лучше, чтоб перенос антипатий на собак осуществлялся, а не на людей.

- А что вы с Кесарем не поделили?

- Да в Кесаре ли дело? Тут и другие секты отбирают электорат. Весь народ между ними распределен. Неохваченных днем с огнем не найдете. Беседники, бесстыдники, беспробудники. Все алчные. Бессребреников не осталось почти. И на все наши воззвания и призывы - глухая нетовщина: мол, нет и всё. Бухтатый и его шалопуты - эта социальная группа самая непримиримая к нам. Кидают тухлыми яйцами, а у нас яйцо - самая нечистая пища. Гильдия парикмахеров - так те горла режут бритвой клиентам от уха до уха. С нашим Пожарным Депо Железнодорожное Депо соперничает. Те используют для своих спекуляций сеть железных дорог. Зам министра страны аж из самой Москвы по путям сообщения к ним прильнул. А железнодорожные акции - скупили скопцы.

- У путей сообщения тоже свои радения?

- Да какие радения. Разве сравнить нашу обрядность и их? Становятся в две стены и сопят друг на друга. Кондуктор возглашает: 'Окропиши мя иссопом' - вот и сопят. У них кондукторы вместо епископов. И в газетном в лозунге - 'Окропиши...'. А у нас - 'Из искры - пламя'.

- Начать искрой и кончить заревом, - сказал я. - А газета 'Искра' - похоть раздуть?

- Что 'Искра'? Если сравнить огонь с громом небесным или ревом господним, то искра - писк. А они от нас отнимают не только потенциальных членов из состава мирян, но и деньги. Если еще год назад один пожарный инспектор - на рясу батюшке - за день тысячи с мирян собирал, то теперь только сотни, да и то не каждый инспектор и не каждый день. Ряды членов добровольных пожарных обществ, принудительных тож, редеют стремительно. Хотя мы открыты для всех и готовы объединиться со штундистами, например, чтоб были штундохлысты. Мы даже радения совместно устраивали, ВПЧ и СВЧ, под лозунгом: 'Да случится чудесным образом единство'. СВЧ - это северо-восточная часть, тоже пожарная. Но единства так и не случилось, и ничего чудесного не произошло. Масонскую ложу пытались к единству привлечь, но эта лоджия вовремя скрылась, ограбив мирян. Если бы бог не смешал языки и понятия о прекрасном, то плерома и единение вокруг нас вполне были б возможны. Все бы непременно объединились, обладая взаимопониманием, а объединившись, стали б на место бога. Место которого, кстати, пусто, потому что он умер давно, задолго до появления первого человека. Свалился с небес, при ударе о землю распавшись на инь и ян. Так появились люди и расползлись по пещерам.

- А как же власти смотрели на ваши карусели? Неужели попыток не делали прекратить? Я б прекратил.

- А они не обо всем догадывались. Вот только милиция взялась преследовать нас за храмовую проституцию. Храмовая, действительно, имеет место. Я так и доложила милиционеру, когда еще под его влияньем была. Но используют для храмовой проституции в основном хромых. Это его немного успокоило. Тем более что денег за это мы не берем, и корыстная подоплека в этом деле отсутствует. Просто считается, что это необходимый ритуал. Ибо сам бог, взяв женщину в левую руку, а мужчину в правую, соединил их. Вот и соединяли население посредством тех храмовниц.

- Огнеупорщиц?

- Нет, это совершено другие. Те рыжие, а эти - какие попало.

- Как же он взял и соединил, если умер задолго?

- А так, - отрезала рыжая, видимо, сама не понимая в этой теософеме ни аза, хотя и продолжала сыпать слова: перевоплощение, возрождение, бессмертие. Готовность к самосожжению. - Я это не все поняла, - наконец призналась она. - Не успела. Это так глубоко, что не под силу.

- При желании можно и в дождевой луже глубину найти. Особенно если вода мутная.

- Да и не обязательно все понимать. Хлещись себе, знай, покуда дух из тебя вон - не воспарит ради свободного созерцания господа. Чтобы душа, выйдя на свободу из тела с чистой совестью, могла без стыда и безвинно в очи ему глядеть.

Вот, опять. Если умер он, то кому глядеть?

- Катастрофа накатывает, - мрачно пророчествовала Маринка, идя впереди и не оглядываясь. - Конец мира уже недалек. Угасание света уже началось, и ныне он не так ярок, как во времена добродетели.

- Будет потоп? - спросил я.

- Потоп уже был и благополучно пережит человечеством. Благодаря тому, что человек очень текуч. Потому что его организм состоит в основном из воды и лишь у архангелов - из огня и гнева на нас. Миру нужно очищение огнем, прежде чем ему совсем пиздец придет. Но это должен быть чистый огонь. Ибо грязным только небо коптим. Греем небеса понапрасну.

- Сперва разжигаете похоть, потом гасите, - сказал я, путаясь в противоречиях. - Поджигаете амбар и сами тушить накидываетесь. Весьма непоследовательное верование.

- Клин клином, - сказала она. - Иначе не перекорить проклятого беса. Похоть есть огнь в человеке, его, так сказать, приятная сущность, наслажденческая ипостась. Только похоть в человеке живет, а огонь - в древесных поленьях. Соитие высвобождает любовь, так же, как горение высвобождает огонь, заключенный в древесине. И разделяет ее на огонь, пепел и дым. Ну что такое половая любовь, не сопровождаемая пыланием страсти, без всякой огневой поддержки? Дым. Или представьте, что перед вами тарелка пельменей. Представили? А теперь съешьте ее. Съели? Сыты? Нет? Вот так и любовь. Никакого удовлетворения, покуда вы эту свою любовь в постель не затащите...

Она продолжала трещать, но я про это не слушал уже, догадавшись, что все эти ее разглагольствования со слов майора, не что иное, как банальность за громкими словесами, шифрование пустоты. Головы он морочил им, добиваясь каких-то своих целей. Я включился только тогда, когда она снова упомянула о Самуиле.

- Что-что?

- Это нам с Самуилом явление - ну то, с печенью на плече - и послужило толчком к его размышлениям. Уж не знаю, как он все это между собой увязал и одно из другого вывел. Вернее, он мне все доходчиво объяснил, да сейчас у меня все опять спуталось.

- Так это явление не только геологу-одиночке, но и тебе было?

- В натуре - геологу. Но я с тех пор столько об этом думала, что стала себе тоже его представлять довольно ясно. Мне кажется, что он походит на вас. Если б не было у меня этого внутреннего чувства, я б еще вчера от вас к кому-нибудь другому ушла. А до этого было у него Красное знаменье. Видение мирового пожара.

- Так ты там тоже была не на последних ролях?

- Считалось, что я Жар-птица, а он - Феникс. Вот и все. Ах, как он меня ревновал, с пожаров заскакивал. Думал, я без него с кем-нибудь путаюсь. А меня и правда - возбуждают пожары. Он даже нервничать стал по ночам. И усердствовать через каждые шесть часов, так что в привычку вошло. Вошло, а теперь не выйдет никак.

- Ревновал, но к Антону тебя заслал?

- Что же делать, - сказала она, - ревновал. А пуще всего боялся, что Антон сделает мне ребенка или какую-нибудь другую гадость.

Мне пришло в голову, что эти двое и споили племянника моего. Чтобы под шумок, пользуясь его пьяной доверчивостью, все из него выведать.

- Ничего подобного не было, - заявила она. - А пьянство свое он объяснял хандрой, то есть причинами метафизическими. Я как поняла, что это у него надолго, а про казну он не знает ничего, так снова ушла.

На этом я прекратил расспросы. Хотя и было мне интересно: ушла, но как? Тайком? Любя? Нагишом? Не оглядываясь? Время для этого, я полагал, будет еще.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Лес расступился. Тропа, подсыпанная щебнем, о которую он в клочья истрепал китайские кроссовки, приостановилась, разделялась натрое, образуя развилку - вилы, трезубец их трех троп. Левая тропинка несколько в гору шла, прямо ровен был путь, правая же под уклон скатывалась. Он машинально ступил вправо, не сообразив, что любой спуск рано или поздно приводит к какой-то воде.

Было душно, под ногами хлюпало, ноги в остатках обуви утопали в грязи. Шашка с левого боку переместилась почти на живот и билась о больное колено. Рюкзак оттягивал плечи. Может, ступил не на ту тропу, и надо бы возвратиться? Или, коль всё же ступил, пройти ее всю?

Долгие колебания не были свойственны полковнику Одинцову. К тому же всякое дело он привык доводить до конца. Да и нужно было непременно взглянуть, чем эта тропа закончится. Казной, а может быть, Китежем? Моя Россия, как и всё моё и её былое, словно Китеж, под воду ушла.

Мечталось выстроить Русь по небесному образу и подобию. Хотелось, чтоб не только царил справедливый кесарь, но чтобы и дух парил. Или выстроить царство кесаря в духе - пустая мечта? И правы те, которые утверждают, что царство духа не от мира сего? Он, кажется, произнес это вслух, но вопрос, адресованный древесам, повис на осине.

Чтобы заслужить признательность наций, надо стать красивыми и талантливыми. Или останемся вещью в себе, бледной тенью на пол-Евразии?

Он остановился. Оглядел заболоченные обочины. Деревья подступали близко, обросшие мхом. Существует разновидность плесени, живущая вечно. Только зачем ей, плесени, вечность?

Комаров стало гуще. Он закрыл лицо накомарником, затянул до подбородка молнию на куртке.

Десять минут спустя деревья расступились. Его охватило предчувствие, что сейчас все кончится. Или начнется? Бездна разверзнется или развернётся простор? Тропа упиралась в болото и пропадала в нем. Не исключено, что он вновь вышел к Собачьему, зайдя к нему с другой стороны. Вязкий кисельный берег не давал подойти ближе.

Болото, дыша метаном, простиралось, насколько хватало глаз. Прохладные хляби были подернуты зеленой тиной. На поверхности набухали и лопались водяные волдыри. Не фланировали фламинго, не сновали стаи пресноводных рыб. Этот гнойник в нежной ауре миазмов в качестве среды обитания был им не пригоден. Лишь лягушки хорохорились, орали хором, наполняя кваком акваторию. Да кулики с выпями хвалили урочище.

Метрах в тридцати от края болота произрастала группа деревьев, значительно превышавших прочую растительность, составлявшую местный ландшафт. Наиболее привлекательно с точки зрения верхолаза выглядела необхватная сосна с толстыми сучьями, сухими и редкими в нижней части ствола, но выше росшими чаще, а ближе к макушке переплетенными столь густо, что можно было бы разместить гнездо снайпера или разместиться самому для незаметного наблюдения за окрестностью. Надо было выяснить, далеко ль простирается это болото, рассадник малярийных плазмодий и нечистых сил, и куда двигаться дальше. Он сложил рюкзак у подножия и полез по этому дереву с южной стороны, где мох не был столь густ, а ствол выглядел не так осклизло. Руки соскальзывали, кобура и сабля цеплялись за ветви, но вверху действительно оказались гнезда: два птичьи, а одно ничье. Он занял ничьё. Сирин и алконост, занимавшие два соседних, не обратили на него никакого внимания.

И открылось ему это болото, словно карта мытарств, очертаниями напоминая Евразию. С европейской частью справа болота, с коллекцией названных именем Калинина городков. С Волгой, пиявкой впившейся в Каспий, с гребнем Уральских гор, разделявшим восток и запад, эти враждебные части света, словно берлино-китайской стеной. Прямо пред ним кверху брюхом лежала Азия: море тайги, монгольские степи, тюменский город Томск. Южнее громоздились бугры, похожие на Тибет, каким он представлялся, наверное, мадам Блаватской. Ему показалось, что справа видна Москва. А еще более право - Питер. Не предполагал, что это места опять заболочены. Более того: этот гнойный процесс далеко зашел.

Прямо под ним сходились меридианы, и дерево, таким образом, представляло собой северный пуп земли. Брать болото вброд не имело смысла, заключил он. Но можно дожидаться морозов и пройти по льду. Вот только эта страна на зыбкой болотистой почве устоит ли до холодов.

Болото по закону тождества отражалось в небе, а небо в воде, отчего полковник, находясь в ветвях, чувствовал себя словно меж двух болот, куда ручьями текли молоко и мед, мазут и яд, нечистоты и грязные помыслы. Болото испускало миазмы, возносимые ветром, заболоченный участок небес в ответ на это что-то из себя испражнял, и это сильно смахивало на дары небес, вызванные молитвой.

Кроме ликующих лягушек сверху из его гнезда открывалась взорам полковника и другая жизнь, не отличавшаяся разнообразием. Вместо камышей ближнюю часть болота занимала сухая парша, а вместо кувшинок - кувшинные рыла плавали. Гады, пуская газы, казали хвосты. Баядеры, балерины болотные, кривоногие, в испачканных пачках, крутили буги-вуги в воде. Да мойры над ними, а гарпии - промеж них - носились.

Тропа уводила в болото. А что если, подумал он, она ведет не туда, а оттуда? И все эти бледные твари болотные, что здесь родятся и водятся, всё то гнилое, гнутое, гнусное, что в мире ни есть, являются выходцами из этого болота - по этой тропе - в жизнь?

Он оглянулся на лес, откуда пришел, проследил, насколько было возможно, тропу, однако никаких выходцев вдоль нее не нашел. Но в северо-западной части леса, где было не так густо, в том месте, где деревья расступались, создавая плешь, он увидел, что какой-то человек в хаки (и погоны были на нем), отбивается от стаи псов. Псы набрасывались и отскакивали, действуя так слаженно, будто составляли один организм, только очень большой - да так оно и оказалось, в конце концов, когда полковник вгляделся в подернутую дымкой тумана даль внимательнее. Этот рыжий пес был огромен, человек же казался не больше блохи, но в следующее мгновенье исчез в пасти рыжей собаки, словно сухая игла в пламени.

Ветви качнулись под Одинцовым, но не под действием ветра, как он тут же сообразил. Воздух остался недвижен, только запах, который он почти перестал ощущать, снова сделался гуще. Поверхность вод колыхнулось, по ней пробежала рябь, где-то что-то плеснуло - ластами или веслом. Дерево дрогнуло вместе с почвой, из которой росло, земля затряслась. Обе птицы, сирин и алконост, вспорхнули и закружились над берегом, что-то крича.

Первой мыслью полковника было, что это повторился подземный толчок. Кстати припомнил, что предыдущий, который их из-под земли выпростал, имел эпицентр тоже в каком-то болоте. Что он на этот раз вытряхнет? Бросив взгляд на северо-запад, он успел заметить, как рыжий пес отрыгнул из собственной пасти другую собаку и быстро ее облизал.

А в следующую минуту все его внимание сосредоточилось на болоте. Сперва показалось, что кто-то барахтался в нем, тонул, но пытался выбраться. Он пригляделся: близлежащая часть болота несколько приподнялась. Какое-то существо, похожее на материк, не лишенный растительности, возникло над вязкой поверхностью, гребнем, принятым им за Урал, вспоров брюхо болота. Стало вдруг видно во все концы света - от океана до океана, от А и до Я и далее - от Англии до Японии, от Сохо до Сахалина, от геев до гейш, покуда подобие горы, затмив горизонт, не приблизилось к гнезду Одинцова.

Оно было похоже на голову вымершего гигантского завра, имело азиатские скулы, но европейский разрез глаз, хотя глаза эти казались настолько близко посаженными, что походили на знак бесконечности, на фоне тусклой болотной жижи ярко горя. Голова была в шишках и пятнах, напоминавших побои, пасти не было видно, хотя, по всей вероятности, имелась и пасть.

Полковник выхватил свой наган. Это было сделано машинально. Револьвер у него был солдатский, без самовзвода, приходилась перед каждым выстрелом взводить курок, что оставляло мгновение для размышления и позволяло тщательней целиться. Метил он завру в глаз, огромный, как облако. Но или оболочку облака не удалось прострелить, или пули в бесконечности по иной траектории движутся - несмотря на всю свою тщательность и неторопливость, несмотря даже на то, что зверь не удосужился глаз этот веком прикрыть, видимого вреда его органу полковник не причинил. Он расстрелял весь барабан, а когда чудовище, скорее любопытствуя, чем досадуя или сердясь, вновь приблизило свою морду вплоть, выхватил саблю.

- Уж не убить ли ты меня хочешь, герой?

Голос словно из подземелья или подсознания шел, и поначалу со зверем у полковника не ассоциировался - говорящих чудовищ до сей поры ему встречать не приходилось. Тембр его оказался несколько глуховат, но речь звучала разборчиво, а смех, сопровождавший вопрос, походил на болотное бульканье.

- Только Сотворивший меня может приблизить ко мне меч Свой, - сказало твердоглазое чудище. - Меч - а ты с сабелькой, Аника-воин. Пришел, увидел, победил. Венивидивицин.

- Одинцов, - поправил полковник. - Кто ты, чудище обло?

- Кто я - об этом многие думали. Думали и остановились на том, что все равно не понять, а лишь можно немного приблизиться методом постепенного нагнетания определений. Нагнести?

- Нагнети, - сказал полковник.

- Гиппопотам, кит, бегемот, - стало нагнетать чудовище, - Раав, отчасти ковчег, и уж точно, что сфинкс. А так же чудище вод, Тиамат, вепрь, да как не определи - всё верно будет. А так же являюсь божеством для некоторых групп населения. Одни считают, что тело моё станет им евхаристией в день Суда, и сим обретут бессмертие. Другие принимают меня за медведя, и думают, что обитают в моей шерсти. Сдается, что это обман чувств, но я не препятствую. Пусть обитаются до поры, коль им совсем уж деваться некуда. Ты меня Твердоглазым зови, да покуда не бойся. Пока возможен с тобой диалог, зла большого не причиню. Так-то я погружен большей частью в болото безмолвия.

- Совсем поговорить не с кем?

- Почему, приходят паломничают - полковники, покойники, пилигримы. Краеведы с края земли. Некие некры, слышу, сюда движутся. И это даже несмотря на то, что здесь зачастую сейсмически неустойчиво. Клокочет из-за подземных склок. А бывает, что стон стоит. Вот ныне опять, пребывая в состоянии сна, был разбужен неким стенанием. Не ты ли стенал?

Полковник только плечами пожал, ибо не мог припомнить, испускал ли он вблизи этих болот какие-то стоны.

- Про сейсмичность и я наслышан, - сказал он. - Но что является катализатором катаклизма, уж не ты ли? Как бы за трусом земным трясенья небес не последовало.

- Самотрясом трясет. А ты лихой, - похвалил полковника ящер. - Я так и знал, что накинешься, как только взглянул на тебя. Внутренние качества всегда дают знать о себе: совесть - посвистом, доблесть - проблеском. Молодец. Меня и Антанта душила, и Гитлер со своей ордой. А ты - сабелькой. Тут от меня тоже давеча пытались отхватить кусок. А может, и отхватили уже. Глянь, край не криво ли? Левее гляди.

Ближняя часть болота, которую занимал зверь, вновь шелохнулась, возбудив вонь. Полковник поморщился.

- А что ты хочешь, Садко? Это ж отстойник. Сплетни, клевета, нечистоты да вражья ложь. Горький осадок от них. Неоткуда взяться притоку чистой воды. Те, кто неучтивы с отечеством, постоянно его харей в это болото тычут. А я - их. - В горле чудовище снова забулькало, это был смех. - Зато эти миазмы создают иллюзии идеологического противостояния. Это у меня Сибирь, - объяснило оно, подставляя под взоры полковника левый бок. - Ну-ка, взгляни: боюсь, отгрызают по-тихому. Кто будем мы без Сибири? Задворки Европы. Периферия, околица.

- Территория целая, - сказал полковник, опытным взглядом, словно штабную карту, окинув предлагаемое для обзора пространство.

- А у меня впечатление складывается, что чего-то существенного не хватает уже.

- Да, неприглядно выглядишь. А в сравненьи с Европой - так словно звероящер какой.

- Господь, Он конечно, милостив, но я на Него немного в обиде: мог бы поаккуратней меня сотворить, - сказал Твердоглазый. - Но с другой стороны, как же мне выглядеть? Еще недавно здесь мгла носилась, а ныне я лежу. Да еще страдания и напасти, удары судьбы. Да лягушки малюют на мне всякое. Так что спасибо, хоть так выгляжу. Зато сущностью не обделен. Если б на Европу столько всего свалилось, еще б не так ее деформировало. При гораздо меньших напастях вела себя, словно блядь. Я же, хоть непригляден, но жив, крепок и тверд - благодаря, опять же, Создателю, что сотворил и тварь, и панцирь ее.

- И эта морда... извиняюсь, лицо...

- А что глаз подбит - так это один патриот угостил. На Америку замахнулся, а ударил по мне. Но зато вера в меня - непоколебима.

- Вера тогда неколебима, когда к ней любовь прилагается.

- Тут ты прав, Одинцов. Любви ко мне не хватает. Даже те, кто мне соотечественны, если и любят, то как-то не так. Отчасти поэтому я такой. А внутри у меня все розовое.

- А что у тебя внутри?

- Внутренние органы. Хочешь войти?

- Я не из тех, у кого любовь к отечеству превышает благоразумие, - отклонил приглашение Одинцов. - Любви своей не стыжусь, но уж позволь мне снаружи остаться.

- Коли любишь, так полезай ко мне в пасть. Это не патриотично - не дать себя сожрать. Ради любви должно чем-то пожертвовать.

- Я ли не жертвовал? Отдал всего себя в твою собственность. Почему же в глотку еще лезть?

- Потому что это государственно важно, - сказал левиафан, от моря до моря, от уха до уха, улыбаясь во всю Евразию. - Мне может тоже не хочется тобой жертвовать.

- Ты не понял, дурак, - сказал, полковник с досадой. - Это не ты мной жертвуешь. Это я жертвую себя тебе.

- Если бы Каспий не испытывал жажды, Волга бы не потекла. Кто-то совсем недавно это вслух произнес. Кто, не помнишь? Так что на жертвенность ты самим моим существованием обречен. Полезай. И я некоторое время сыт буду, и ты очистишься. Пройдешь, как сквозь горнило. И это болото на ближайшее время, покуда будешь во мне, перестанет пузыриться и вонять. Я тебя знаешь, где высажу? Аккурат в Царстве Духа.

Несмотря на дикость этого предложения, полковник отчетливо понимал, что левиафан отчасти прав. Ибо желание броситься к нему в пасть, и более того - ощущение проглоченности, инкорпорированности с отроческих лет жило в Одинцове и доходило порой почти до физического ощущения.

- Как же ты меня высадишь? - спросил он, сопротивляясь соблазну.

- Извергну. Ты, ваше благородие, не сомневайся. Десантирую с точностью до дециметра туда, куда тебе нужно.

- Да, но в качестве чего? Дерьма?

- Такова участь всего живущего. Всё на свете на своем пути к совершенству, через кишечник пройдя, дерьмом оборачивается.

- Стать навозом, на котором расцветет новая жизнь? Слыхали. Только навозом я не хочу.

- Хочешь - не хочешь, а придется. Это всеобщее правило. Я тоже когда-нибудь буду съеден более могущественным или многочисленным. Ты же мне жизнь продлишь. За родину пострадаешь. К тому же, как я догадываюсь, ты ведь не вполне жив.

- А зачем мне тебе жизнь продлять? Да и вообще, зачем ты живешь?

- Причин множество. А опричь прочих причин - греть это болото. Зря что ли я, погруженный в гражданственность, в этом болоте лежу? Замерзнет оно без меня. Застынет и станет студнем.

Бормотало болото внизу. Смрадно дышал левиафан, разевая пустую пасть, будто врата ада. Глаза, словно два тумана, соединенные в знак бесконечности, гипнотизировали Одинцова.

- А где ты кончаешься, чудо-юдо? - спросил полковник.

- Там. В хвосте. Отсюда даже мне не видно. Куда хвост закину, там и кончаюсь. Сегодня Анадырь, завтра - другая дыра. Вселенная - это сфера, центр которой везде. А у меня конец везде, понял? Где захочу, там и кончусь.

- И зачем все у тебя так странно устроено?

- Да что мы с тобой, словно красавица и чудовище? Отдавшись отечеству или иному чувству, не спрашивают, зачем. Хотя изволь: как десантируешься, идя вдоль берега, увидишь камыш, в камыше - утка сидит, в утке - яйцо, а в яйце - государственная тайна. Там и узнаешь, зачем. Кстати, ты на моем языке сидишь.

- Я в гнезде сижу, - возразил полковник, - а гнездо - на дереве.

- А дерево на языке.

- Как же ты со мной разговариваешь? Каким языком?

- Государственным.

- А этот, на коем дерево?

- Этот мой.

Сосна, на которой сидел полковник, вдруг сильно качнулась. Пейзаж смяло, болото приблизилось и накренилось. Небо поползло в сторону, пошло волдырями, которые лопались, распространяя брызги чего-то пахучего и пузырчатого, похожего на слюну, а болото земное сомкнулось с болотом небесным.

- Так ты все-таки... Свинтус ты, а не сфинкс, - произнес полковник, догадавшись, что это левиафан свой язык, обросший почвой и лесом, в себя втянул. - И вся твоя тайна в том, что ты жрать хочешь. Где же твоя справедливость по отношенью ко мне?

- Справедливость... Знаю, что где-то есть, и даже сталкивался неоднократно. Сам немало от справедливости пострадал, - сказал левиафан, не ворочая языком: видимо, произношение осуществлялось всё-таки при участии каких-то других органов.

- Послушай, не глотай меня.

- Это уже не в моей власти. Может, ты себя огорченным счёл? Может, подумал, что я произвол творю? Нет, дальнейшее уже непроизвольно. Это рефлекс.

Что-то булькнуло и одновременно сдавило тело полковника, плотно стиснув его со всех сторон. Это что-то - скользкое, влажное, теплое - на миг показалось надежным и даже уютным, словно он не по пищеводу скользил, а неподвижно в дружественных объятиях пребывал. Бесшумно работала печень, струилась по жилам кровь, да в голодном желудке - словно бесы что-то делили, урча - перебранка шла.

- Вот тебе, бес! - отозвался в нем голос зверя, его проглотившего и теперь продвигавшего сокращениями пищевода далее вглубь.

Он не успел подумать о том, что за беса кормило им это чудовище, ибо несколько движений спустя его обдало желудочным соком, словно окатило огнем, и даже почудилось, что убило, так как он сознание потерял, а очнулся в кромешной тьме. К этому времени в желудке зверя совсем успокоилось, а, включив фонарь и оглядевшись, он обнаружил, себя, словно в капсуле, в пузырьке воздуха, плавающем на поверхности мутной жидкости. Кроме него, в желудке никого не было, а если и были, то глубоко на дне.

- Словно лягушку проглотил, - раздался под сводами глас Твердоглазого.

Несмотря на то, что полковник был теперь внутри левиафана, голос чудовища не изменился, словно он не посредством звуковых колебаний изъяснялся, а каким-то иным способом. Полковник же вел свою речь в обычной манере, то есть посредством голосовых связок и языка, как принято.

- Ты со мной и мои проклятия проглотил, - сказал он. - А еще я слышал: проглоченная лягушка может быть причиной беременности.

- Проклятьями меня не испугаешь, а беременностями не удивишь, - сказало чудовище. - Чем мне больше рожать, тем мне больше нравится. Ты погуляй, посуществуй пока. Взгляни на меня изнутри. Расщеплять я тебя не буду и ферменты свои отзову.

Воды, а скорее кислоты, схлынули, пузырек с полковником плавно опустился на дно, которым являлась серозная оболочка, а коснувшись ее, лопнул, уколовшись о белую кость, торчавшую из ила. Влажная, словно болотистая, поверхность, на которую полковник встал, колыхнулась. Ему показалось, что они отчалили.

- Куда мы плывем? - обеспокоился он.

- Куда мне плыть? Я у себя дома. Ты бы снял обувь свою. Язва у меня там, где ты топчешься. Да и вуалька твоя ни к чему теперь. Нет во мне комаров. Можешь в пределах меня путешествовать куда угодно. Только в башку мне не суйся: испепелю. Там у меня Ид. Ид - это ад. А так ничего, среда обитания пригодна вполне. Всего в ней вдоволь для счастья и материального благополучия.

- Насчет среды и ее пригодности сильно преувеличено, - присмотрелся полковник. - А вдоволь здесь - только костей да черепов. Внутри ты не так величав, как снаружи. Что будет думать Бог о тебе в вечности? Да и мне каково за тебя то гордость, то гадость испытывать? Тебе подчистить внутри себя надо. И как-то меняться внутренне. А то и народу счастья, ни самому тебе пользы.

- Зачем мне польза? Нешто я для пользы живу. А грязь - так она ж откуда? Пока вы в себе порядка не наведете, и во мне порядка не будет. Чего не могут понять соответствующие соотечественники. Заруби себе на носу своей сабелькой.

- А воспитывать ты их не пробовало?

- Или я не мать над своими детьми? Уж я ль не воспитываю? Однако воспитания не хватает на всех. Пока только обыватели в лучшем случае получаются. А от обывателя что? Тук один. Когда приходит время воспользоваться воспитанием, с них, кроме тука да скуки и взять-то нечего. Тягость во всех членах от них. Вот почему я лениво и обло. К тому же эти крайне неохотно идут ко мне в пасть. Самоотверженности в них нет. Только от героев во мне твердость. Так что буду сильнеть тобой. Ты сиди и не трепыхайся, покуда ощущение проглоченности не сменится ощущением инкорпорированности непосредственно в мою живую плоть.

- Да ты не только обло. Ты еще и озорно, - сказал полковник, чувствуя горечь не только в душе, но и во рту. Видно, хлебнул желудочного содержимого, пока без памяти пребывал.

- Довольно уж тебе цитировать Тредиаковского. Не будем спорить, каков он поэт, но сравненье посредственное. Говорил, что любишь, но вот проглотил, и куда делась твоя любовь?

- Напрасно ты пытаешься внушить к себе отвращение. Хотя, действительно, любить тебя иной раз - это геройство.

- Достал ты меня своей любовью. Даже досадно мне. А коли вот так я тебя стисну?

Основание, на коем полковник стоял, вдруг разверзлось под ним, и тело его неудержимо повлекло вниз, однако не в свободном падении, а словно насосом всасывало или за ноги его кто-то тащил. Ухватиться ему было не за что. Руки скользили по слизистой оболочке, половина туловища провалилось в двенадцатиперстную кишку, в которой пришлось ему туго. Да еще чудище намеренно увеличило тесноту, сдавив пилорическим сфинктером так, что дыханье у полковника сперло. Однако эта репрессия длилась недолго. Видимо зверю и самому не удавалось удерживать жертву в режиме сжатия сколь-нибудь продолжительно.

- Ты еще живой, гастронавт? Каково тебе заниматься любовью ко мне в таком состоянии?

- Деваться... однако... некуда... - сказал полковник, как только дыхание вернулось к нему. - Кто не занимается любовью, тот занимается войной.

- Любянка, блин. Мазохизм и невротические тенденции, - проворчало чудовище, однако несколько польщенное такой самоотверженностью. - Благодарю за преданность мне.

- Я, кажется, понял кое-что про тебя: ты боишься нашей любви?

- От вашей любви до ненависти один шаг. Сколь себя помню, все в любви ко мне изъясняетесь. Со времен язычества. Да стало ль с тех пор любовью обильней? - Внутри у чудовища все колыхнулось. Раздался шум, словно поезд прошел. Видимо, это был вздох.

Полковнику на секунду почудилось, что вдали, словно в конце туннеля, забрезжил свет. Солнечный или звездный, Сириус или Сатурн, а может - Москва, что находится в космосе, в большом отрыве от прочей страны? Но нет, наверное, пригрезилось. Вряд ли мог проникнуть сюда снаружи какой-либо свет сквозь все извивы кишок.

- Москва. Как много в этом ква...- сказал Твердоглазый. - А помнишь, полковник, как мы отдали французам Москву? Кроме того, что тактика, это еще и красивый жест.

Он задумался. Молчание его затягивалось и становилось несносным. Полковник обеспокоился.

- Уж не хочешь ли ты этот жест повторить?

- Был Белый Всадник намедни - с намерением взболтать это болото да наставить на путь истинный, - сказал левиафан.

Свет еще раз мелькнул и погас. И вместе с тем глубоко во чреве кто-то вроде бы всхлипнул. Или чавкнул чей-то сапог, вынимаемый из грязи. Не вор ли проник в органы?

- Ну и что же тот Всадник Белый? - спросил полковник, отмахнувшись от наваждения.

- Ныне стал так же бледен, как был бел.

Здесь, в верхнем отделе кишечника, полковнику было не столь просторно, как в желудке, но спасибо, что можно было хотя бы дышать. Кишка слева от сфинктера имела нездоровый багровый цвет, видимо была сожжена желудочной кислотой или желчью.

- Не нравится мне твой организм, - сказал он.

- Что такое? - обеспокоился левиафан.

- Во-первых, он не так розов, как ты в своем рекламном проспекте мне обещал.

- Странно. Внутри я себя ощущаю розовым. Неужели так же, как и снаружи, сер?

- А во-вторых, температура в тебе гораздо выше, чем 36,6. И печень раздута. Явный цирроз.

- Сколько я еще протяну, гаруспик?

- Бросай пить, вот что.

Левиафан вновь тяжко вздохнул - едва ль не со стоном на выдохе, сердце полковника, где он хранил свою верность отчизне, отягчая отчаяньем. Что-то подсказало ему: стон был не по поводу печени. Так что полковник, чувствуя в себе потребность как-то его утешить, сказал:

- Да не дыши ты так, а то все у тебя внутри ходуном ходит. Не так уж и плохо все. Другие левиафаны еще не то вытворяли, даже будучи стопроцентно трезвы. Царства небесные, гадства подземные. Японский Годзилла или китайский дракон. Или какой-нибудь евроамериканский левиафан средней величины и вонючести. Их история от нашей отличается лишь приключениями. А сюжет-то один и то ж. Войны, усобицы, зверства. Головотяпства и головокружения от успехов. И в результате ни один из них не повлиял столь глобально на историю и географию континента, как ты. Гордись. Мы даже можем, как и евреи - и даже с большим правом на то - считать нашу историю священной. Сколько раз избавляли

Европу от ее же чудовищ. Русская доля риска во всемирной истории всегда больше была.

От этих слов внутри Твердоглазого все воспрянуло. Даже кишка, в которой полковник сидел, подтянулась и стала тверже.

- А что они ожидали от нас? - сказал он. - Дадим себя взять? Валяйте, мол, валите, владейте. Только уж не обижайте очень.

- Ожидания всегда оправдываются, - сказал полковник. - В большей или меньшей степени. Ждешь беды? Непременно будет беда или хотя бы маленькая неприятность. Меняй их ожидания к лучшему. Кем мы будем для них, красавицей или чудовищем, от них тоже зависит.

- Честно говоря, гастролер, я и сам не знаю, чего хочу. Как начнешь размышлять - все мысли вязнут в болоте. Лучше бы и не задумывался.

- Это все от внутренней неопределенности, - сказал полковник. - Карты этого мира премного врут. На самом деле континент делится на три части: Европа, Азия и Россия. Причем Россия - эллипс с двумя центрами: европейским и азиатским. Отсюда метанья все. Отсюда трагедии.

- Трагедии у нас в традиции, - согласился левиафан.

- Есть все же в нашем отечестве что-то неуловимо лунное. Или земля в этом месте не круглая? Или ближе к луне, чем прочие страны? Или расплачиваемся за роскошь быть русскими? А любое движение навстречу добру кончается пьяным базаром.

- Это не кончается, это начинается так, - возразил Твердоглазый. - А кончается слишком всерьез.

- Долго ль еще претерпевать будем?

- Доколе не станет стыдно по всей стране. Я ведь, в том числе, из чего состою? Прохвосты и профуры, госимущие и предержащие, и прочие слюни общества, которым сколько ни дай, все мало. Их ведь - деваться некуда - тоже глотал. А то еще есть такая профессия - родину не любить. И этих приходится. А от них только изжога да отрыжка, как от редиски, гнусная. Мне бы побольше таких, как ты. Чтобы вместе поднимать отечество. Кстати, некоторые государи тоже были полковниками.

- Пока соберетесь поднимать отечество, глядь - а отечества нет, - сказал полковник. - Придут новые поколения, не озабоченные отечеством. Страна уже ими беременна, где-то в глубине ее чрева зреют новые силы, равнодушные добру и злу. Они вытопчут посевы прошлого, не удаляясь в этику, не разбирая, что в них хорошего, что плохого, чтобы, подобно эдипам, овладеть этой страной. А от кровосмесительных соитий еще более жуткое произойдет. Уродами родина разродится. Выродками, не имеющие шансов на собственное потомство. И придет вместе с ними третья волна русского нигилизма, и не оставит камня на камне от этой страны. Они будут серьезно настроены. У них не будет ни стратегии, ни тактики, ни будущего. Они придут с единственной целью - раздолбать этот мир, и будут тверды. В схватке, что насмерть, кто останется победителем? Они, закаленные передрягами, или рыхлое зарубежное буржуа? Они откажутся от себя и недолго просуществуют, но, уходя, взорвут этот мир, у мира не будет шанса спастись.

- Вдохновенно. Аплодирую. Прямо картину ада нарисовал, - сказал левиафан. - Ты мне, майор, Ид не дури. Христос воскрес, ну и я воскресну. Следующая тысячелетка будет тысячелеткой качества. Период цветущей сложности, процветание и профицит. Объявим в стране жизнь вечную, и будет град Божий и граждане в нем счастливы во веки веков.

- Мечтай, мечтай. Мечты твои в мочу попадут, а добрые дела претворятся в кал. А как же прохвосты, слюни? Они ведь тоже являются частью тебя.

- Изблюю этих блядей.

- А со мной что?

- Ступай, капитан. Верю, что любишь меня.

- Отпускаешь меня на свободу?

- Человек в этом мире может быть стопроцентно свободен, только будучи мертв.

- Так открой пасть, выпусти. А там поглядим, кто из нас более жив.

- Хочешь обратно в болото попасть? Нельзя войти в этот мир через одно и то же отверстие дважды. Дважды можно только в лужу войти. Ступай, сам себе выход ищи. Иначе будешь и мне бесполезен, и себе смысла не обретешь.

Полковник не без душевного трепета обратил взоры вглубь. Свет фонаря выхватывал лишь незначительный участок пути, по которому его отправляло чудовище. А далее, за изгибом, что-то бурлило, клокотало, чавкало. Ветры, движение газов, серией мелких взрывов поднятых ото дна.

Над ним что-то ритмично ухало. Сердце, догадался он. Странно, что до сей поры он никакой сердечной деятельности не замечал. От желудка к печени вела воротная вена. В ней струилось, пульсировала густая, тяжелая, древняя кровь, черная, словно нефть, так что кровеносный насос едва справлялся с ее прокачкой по разветвленным артериям и капиллярам. Сердце нет-нет, да и давало сбой.

- Тебе сердце бы подлечить, - сказал полковник.

- Что его лечить - кардинально менять надо, - сказал левиафан.

Полковник сделал шаг, и урчанье в животе усилилось.

- Что-то урчит и клокочет в кишечнике. Ну и запахи же выдает!

- Так то ж перистальтика, - сказал левиафан. - Кишечник же своим делом занят. Не мысли ж ему выдавать. Странно будет, если не сказать гибельно, когда печень начнет думать, почки пульсировать в ритме сердца, а мозг отрабатывать и откачивать мочу. Я ведь тоже не сам по себе. Тоже ведь в брюхе Божьем.

- В брюхе или все таки в лоне?

- В брюхе, капрал, в брюхе.

Продвигаясь согласно прихотливым изгибам кишечника, разжалованный в капралы полковник держался настороже, стараясь, однако, не думать о том, куда заведет этот извилистый путь.

Среда путешествия оставляла желать лучшего. Несмотря на заверения Тиамата о своей розовости, внутри ничего подобного не было. Слизь зеленая покрывала стены кишечника, так что его естественный цвет трудно было определить. Большая его часть заросла отложениями, напоминающими коросту, местами же он был тонок, почти прозрачен, и сквозь него бывали тогда видны ветви солнечного сплетения и черные капилляры, сетью покрывавшими внутреннюю часть брюшины.

Под ногами взрывались и лопались пузырьки газа, чавкали вязкие массы, прямо в них вызревали синюшные головастики, так что о качестве будущего потомства уже сейчас можно было судить. Эмбрионы вповалку, словно некий хлам, были свалены меж останков каких-то существ с намеками на монголоидное происхождение: это левиафан с незапамятных времен переваривал труп своего победителя. Попадалась и белая кость, и останки явно арийского происхождения. Порой плотность масс и загроможденность останками достигала такой тесноты, что приходились, извиваясь, как червь, продираться ползком сквозь это непроходимое княжество. Да еще внутренние паразиты то и дело преграждали путь и мешали движению, уютно и даже лениво устроившись в теле хозяина, в самой середине его среды. Глисты, аскариды, цепни и прочий внутренний вор, и даже неизвестно как и кем сюда занесенная гороховая тля. Рука полковника устала махать саблей, налево и направо рубя, многие паразиты были им уничтожены, но вряд ли все.

В самой его захолустности, в тупичке аппендикса кто-то прятался, выдавая себя дыханием. Полковник только что, орудуя сабелькой и ногами топча, уничтожил очаг аскаридоза и еще не отошел от пыла битвы и отвращения. Он и тут занес, было, сабельку, но его остановил голос, в котором отчаяние и надежда, радость и ужас сочетались в различных пропорциях:

- Господин полковник!

- Поручик? Вы-то как здесь?

- Я-то? По медным трубам. Брел-брел...

- Не вы ли выглядывал с фонарем?

- Я, наверное. Но погас фонарь. Вот я и затаился.

- Нельзя ли по этим трубам на волю нам выйти?

- Нет, там закупорено. Ну, я брел-брел...

- Зачем же ты влез?

- Так ведь медная.

- Какая же она медная?

- Это уж я потом догадался. А вы-то как сюда?

- Я-то? Я через пасть.

- Через пасть?

Полковник вкратце объяснил ситуацию.

- А я как раз про это стих сочинял. Но еще не знал, что про это. Сидел и сочинял тут его. Вот, послушайте: Не красавица, не чудовище, //Ты мне..

- Не время, поручик. Нам прежде всего надо подумать о том, какой путь исхода отсюда избрать. Евреи через пустыню двигались. Но у них был Моисей. А у нас ни Моисея, ни иного мессии. А вместо пустыни - прямая кишка. И вот она - воля. Видите, словно бы свет, как в туннеле, светится? Но что-то мне подсказывает, что, пройдя сквозь потроха, выйдешь дерьмом и вовеки дерьмом останешься. Никакого очищения не произойдет. Загадал мне загадку сфинкс.

Продвигаясь по своему извилистому пути, полковник не заметил, а сейчас обратил внимание, что массы под ним медленно, но неуклонно движутся по направлению к своему естественному исходу и влекут его и поручика туда же. Казалось, и выбора у них другого не было, как дать пассивно себя увлечь, разве что двигаться туда же, но с большей, чем массы скоростью.

- Не улыбается мне, поручик, чтоб моё путешествие во чреве кита закончится таким образом, - сказал полковник. - И надо бы поспешать: а ну как начнёт тужиться?

Сказав это, он поднял клинок и полоснул им по стенке кишечника. В образовавшееся отверстие хлынула кровь. Следующим ударом он рассек ткань так, чтоб можно было в него протиснуться.

- Лезьте за мной, Смирнов, - сказал полковник, вновь занося шашку и рассекая ею мышцы брюшины. Крови на этот раз вылилось гораздо больше, чем при прободении кишечника. Панцирь левиафана был набран из толстых пластин, которые ради гибкости неплотно сходились, так что между ними, изорвав одежду и исцарапавшись в кровь, они кое-как протиснулись.

Выйдя через открытую рану, они огляделись.

Сверху в отверстие, похожее на нарождавшийся полумесяц, сочился свет. Поручик первый догадался, что это неплотно прикрытый канализационный люк, а стояли они на дне бетонного колодца, который оказался довольно просторен. Вверх вела ржавая лестница. Вернее, скобы, влитые в бетон и составлявшие часть его арматуры. Полковник подергал скобу, пробуя ее на прочность.

- Сабельку брось.

Полковник вздрогнул и обернулся. У стены на чурке сидел старичок и неприязненно смотрел на пришельцев. На коленях его лежала какая-то книжица, которую он захлопнул, придержав пальцем страницу, которую изучал.

- Узнаю выходцев из России, - произнес дед, недовольный тем, что его отвлекли. - Всюду тащат вслед за собой и свои неприятности.

Полковник попробовал разглядеть, что на обложке написано. Кажется, 'Уложение о наказаниях'.

- Ты, дедушка, кто? - спросил поручик

- Хрен в пальто.

Врал дед. Не было на нем никакого пальто. Была борода, а на теле - что-то посконное, простонародное, в чем живописцы прошлого любили изображать крестьян.

- Вы уж, как выберетесь, - сказал, а вернее, проворчал старик, - пальтишко мне сверху бросьте. А то прохладно мне уже здесь.

- А куда мы выберемся? - спросил поручик. - Что ждет нас на верху?

- Разное говорят. Не был я там.

- Так выбирайтесь с нами, - предложил поручик. - Мы вас поднимем наверх.

- Нельзя пока. Может еще кто появится из этой щели.

- А часто ли появляются?

- Через кесарево сечение героев родят. А вынашивают тридцать лет и три года. Вот и сам суди, насколько часто они появляются.

- Неужели уже столько прошло? - удивился полковник, приняв заявление о своем геройстве, как должное.

Странно, однако, здесь время идет. Он помуссировал эту мысль, прежде чем отпустил ее восвояси.

- Прощайте, почтенный, - сказал полковник, вновь берясь за скобу лестницы. - Ты же, чудище, береги себя, - обернулся он к отверстой щели в бетоне, из которой они только что вышли.

Но голова зверя, очевидно, была далеко, и вряд ли они могли слышать друг друга. Да скорее всего левиафан уже и забыл о нем.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Так мы двигались в сторону Собачьего болота: Маринка, я, пес. Я и сам уже стал ориентироваться - по солнцу, ветру - и в правильности выбранного Маринкой и псом направления был уверен вполне. Вдобавок еще одно обстоятельство не давало мне сбиться с курса: вновь открывшаяся внутренняя тенденция, о которой упоминал. Двигаясь туда, то есть, в направлении болота, я испытывал стыд, но едва только мы отворачивали, чтобы обойти непроходимый участок леса или обогнуть овраг, как это чувство во мне пропадало, а если приходилось сдавать назад, то переходило в вину. Так что на солнце можно было бы и не взглядывать.

За увлекательным собеседованием о майоре и его крейсере мы не много отпешили от места нашего последнего бивака - километра полтора, быть может. Солнце только еще взбиралось в зенит, слабая облачность небольшими барашками не мешала ему видеть, светить. Маринка все вертела головой и принюхивалась. Пес вел себя соответственно. Лес с его древним запасом запахов их возбуждал. Я же больше прислушивался. Птичьи посвисты. Стуки дятлов о стволы древес. Треск сучка под ногой лешего. Но лес был лишен тишины не только его законными обитателями. Сквозь птичьи причитанья прорывались и другие звуки.

- Люди! Люся! - кто-то звал кого-то, крича.

- А-у-у! - вопил какой-то бедняк. - У-у-у! - отзывались волки.

Вероятно, нам предстояло пересечь какую-то проезжую колею, ибо впереди то и дело возникали звуки моторов, а когда мы приблизились, то и увидеть смогли, как по ней в течение пяти минут промчались в одном направлении несколько легковых и грузовых машин; джип, начиненный начальниками; БМВ, БМП; вездеход-проходимец, рыча, промчался обочиной, а сзади гремел железяками во всех сочленениях ржавый гусеничный ДТ. Мы пересекли колею, пока эта груда вторсырья пыталась приблизиться. Я еще успел заметить, что метрах от нас в ста остановился армейский фургон. Водитель, одетый в хаки, возбуждал вращеньем заглохший мотор, помня о том, что рукоятка должна быть продолженьем руки. А еще пожарная машина пролетела мимо на высокой скорости со включенной вопилкой, как если бы мчались они на пожар, или даже того быстрее: драпали впереди стихии, в противоположную от пожара сторону.

- Ах, это Быкатый, - сказала Марина. - Тоже не выдержал.

В кабину тесно набилось, друг на друге сидя, пожалуй, пятеро, и еще на подножке с водительской стороны прицепилась не поместившаяся женщина - в ватной, несмотря на май, телогрейке, с рюкзачком на спине.

- Огнеупорщица или храмовница? - спросил я.

- Это Рахиль Рахимовна, - сказала Марина. - Начальник паспортной службы, тоже майор. Мы с ней дружили семьями, когда я еще с милиционером была. Но муж от нее все равно к другой перебрался, так что она пустует сейчас.

Пользуясь случаем и мыслью о том, что и ее майор перебрался к всевышнему, эта тоже пустующая женщина тут же взгрустнула. Сколько их пустует по всей Руси? Грустью долы ее полнятся. Меня больше беспокоило возбуждение, охватившее жителей небольшого сравнительно городка. Всем куда-то некогда. Все куда-то мчатся наперегонки. Словно дорога дурью посыпана. Тоже притязают на приз? Успокаивало меня лишь то, что мчат притязатели не к болоту, а немного в другую сторону.

Однако по мере того, как солнце взбиралось выше, лес все более полнился звуками, несмотря даже на то, что от дороги мы уже далеко отошли. Стали попадаться пешие. С огорчением приходилось признать, что безлюдья не будет.

Создавалось впечатление, что на пикник, на пенек, в лес по выгоду, сорвалось все население, оставляя следующие следы: бутылки, клочья одежд в чапыжнике, красную шапку-ушанку, чей-то новенький сапожок, а однажды - что-то тускло лоснилось в кустах, я поднял - у меня в руках оказалась искусственная нога, тоже новая, к которой этот сапожок как раз подходил. Нога была деревянная, с инкрустацией и искусной резьбой по всей поверхности, произведение прямо-таки искусства, настоящий шедевр. Я даже некоторое время тащил эту ногу с собой, но потом она показалась мне тяжела, и я ее бросил.

Чем дальше в лес, тем общество становилось гуще. Мы то и дело натыкались на следопытов - самого разного возраста и социального положения. Группа Народного Образования, о которой упоминала Ботаника. Кумиры регионального уровня, легко, но элегантно одетые. Попсовые девочки на каблучках. Пьяненькая провинциальная интеллигенция - вышли в лес, как по грибы. Пролетела балетная танцовщица на цыпочках, едва касаясь земли. Страстно дыша, пробежал стайер. Местный музыкальный коллектив высыпал всем созвездьем. Какое-то молодежное объединение - форма парадная: белый верх, черный низ - громко заявляло о себе, распевая мажорные молодежные песни. Пенсионеры шли, держась друг за друга, но очень скоро, словно выигрывая чемпенсионат, имея общие интересы с молодежью. Заблудший, отколовшийся от руководителя коллектив, топтался на месте, не зная теперь, на кого опереться и куда двигаться. Дед торопил, дергал за руку внучка: я тебе ужо ежа покажу. Молодожены шли, переругиваясь, таща на себе двуспальный мешок. Геолог-одиночка, партия археологов, группа нищенствующих монахов, свора просто нищих, еще какое-то отребье в отрепьях, попутно прося подаяния и подворовывая, умело обходя силки и петли и не соблазняясь приманкой, которой были прикрыты капканы, волчьи ямы, западни, силки. Доносился до нас и собачий лай, но самих псов не было видно.

Некоторые соискатели мне были смутно знакомы по прошлому жительству в этом городе или из газет, другие были откомментированы Маринкой. Были и совсем ни мне, ни ей незнакомые, чужестранцы в нашей стране. Неместный немецкий говор достигал наших ушей: Гамельн ли, Гэммельн, Гиммельн.

- Доннерветтер! - выругалась Маринка. - А эти-то откуда взялись?

Пес поначалу кидался на всех, как на местных, так и чужих, но видя, что его не боятся и даже не замечают, эти свои совершенно напрасные метания прекратил.

Правее нас продвигалась городская администрация во главе с мэром: большей частью рыхлые, пожилые. Магистрат, однако, не впустую прогуливался, а одновременно административные функции осуществлял. Честной чиновный люд то и дело хватался за телефоны, писарь все время что-то строчил, метались курьеры, работа, кипя, спорилась. Контора пишет, бухгалтер пляшет. Бургомистр поминутно отлучался к полевой кухне и заглядывал в котел. Мы легко обогнали их.

Но нас в свою очередь тоже нагнали и обскакали какие-то блондинки в высоких сапогах и с лопатами, очевидно, блудницы этого города. Вольные - парами и поодиночке - попадались и раньше, эти же шли отдельной организованной группой - от культурного центра досуга 'Дом Жуан' ('Хуан Хаус'). Я посочувствовал страстотерпицам, ломающим каблуки о пни, корни и сучья, вместо того, чтобы заниматься своим прямым промыслом. Пастись, то есть, в пастельных лугах, ощипывая мужчин, а не брести буреломом.

Неприкаянный леший, словно лишний в этом лесу, не знал, куда от них спрятаться.

- Мужичо-о-ок!

Но мужичок так рванул от них, что только лапти мелькнули.

- Сколько их здесь... - невольно вырвалось у меня.

- Дохуя, - сказала Маринка. Я сурово взглянул на нее, предполагая положить конец всей этой похабщине. - Нафаллом, - поправилась она.

Фаллическое количество, молча согласился я. Хотя фактически, возможно, и больше. Сколько и кто только не населяет этот, безусловно, безумный мир.

Одни целеустремленно продвигались в выбранном направлении, устремив взор впереди себя, словно им что-то блазнилось вблизи. Другие - бегали, прыгали, смеялись, орали ау, дразнили лешего. В экологическом восторге ахали и вдыхали чистые воздуха. Ё-моё, ёж, ёлочка. Не будь эти паразиты леса столь безнадежно разобщены, могли бы, объединившись гурьбой, проторить тропу или прорубить просеку. Безрадостная судьба человечества мне открылась в том. Я взгрустнул.

Уж полдень близился. Моя потаскушка стала приотставать.

- Мне приспичило... - скулила пастушка.

Я наддал ходу. Мне было не до буколических проказ. Она же продолжала роптать.

- Потерпи, - сказал я. - Если мы будем то и дело останавливаться ради этого, то у нас ни малейшего шанса успеть вперед всех.

- Ни мужа, ни шанса... - хныкала Маринка.

- Я твой шанс, ясно?

- Ну что вам трудно туда-сюда? - заглядывала она мне в глаза. Я в свою очередь невольно загляделся в ее: чистота белка, цвет, блеск. - Вот Шурик, в отличие от вас, меня безотказно любил.

Мученик, а не муж, посочувствовал я покойному. При таком обилье народа в лесу я не мог даже помыслить об этом. Мало того, что эти туда-сюда, эти входящие-выходящие приходилось душевной мукой оплачивать, а тут еще посторонних, как блох в шерсти. Обнаружив в себе источник стыдливости, игнорировать его я уже не мог. Стыдостраданье доходило до того, что в пору бы провалиться.

- Я совсем обессилела. - Она села. - Будь я вам по сердцу, а не по херу, мы бы давно уже перепихнулись и дальше пошли.

- Не распускай нюни, - строго сказал я.

- Я уже все нюни выплакала. Нет во мне никаких нюнь.

Скулеж ее сделался невыносим. Очевидно, ее дело и впрямь отлагательства не терпело, а я все отлагал, отлагал. Я сделал еще десяток шагов, стараясь не обращать внимания на ее нытье. Оглянулся: она с места не двинулась.

Делать нечего, придется ее ублажить, вздохнул я. Коль уж воспылала ко мне этим пламенем. Не тащить же ее на себе. Бросить ее, как есть, мне почему-то даже в голову не пришло.

Влип, как муха в жирные щи, сокрушался я про себя, отыскивая кусты погуще. Не иначе наипокойнейший дедушка натравил бога против меня. Или вороны натощак мне такую судьбу накаркали.

Я, тем не менее, оптимистично предполагал, что со временем мне удастся перевести ее на двенадцатичасовой режим, а там и на триждынедельный, а то и вообще отменить эти собачьи свадьбы. Что мне всесторонняя красота этой женщины? Кто мне она, в конце концов? Все, кто хотел жениться на ней, уже женились по очереди. Это тело слишком коммуникабельно. Не собираюсь я на всю жизнь оставаться ей суженым. До потери потенции, до посинения претерпевать...

- И после посинения тоже, - заявила она.

Словно черт её всё подначивал докучать мне и противоречить. Словно бес вошел и познал ее, и не вышел. Я жмурился, втягивал голову, прятался в шляпу, пока она своими каденциями оглашала окрестности. Так закалялся стыд.

Позже мне стало казаться, что зря я так нервничал. Создавалось впечатление, что проходящие не видели ни нас, ни друг друга, словно существовали в параллельных пространствах или разных мирах. И если внутри одной группы еще были какие-то отношения, то меж группами - не было.

Между тем, открывались народные промыслы. Народные помыслы устремлялись вглубь. Кто-то уже ковырял грунт, но лениво, без похоти. Кто-то уже по самые плечи в землю врос. Лесорубы решали топорами трудовые споры. Стали попадаться и трупы уже. И одним из первых - труп самоубийцы, обглоданный собаками и вороньем. Странное он выбрал дерево для самоповешенья - наполовину подпиленное, но оставленное гнить стоя: причуда палача. Убивают себя от отчаяния, какой бы причиной это отчаяние ни было вызвано. Но отчаяние - это то, что может дать веру и силу - такую, что потом никакая гибель тебя не возьмет. Отчаявшийся в насмешку над этим тезисом казал нам язык, облепленный мухами. Маринка ему показала свой.

Мы проблуждали весь день, но к болоту так и не вышли. Леший, что ли, нас за нос водил. А вскоре и ночь своей когтистой лапой стала шторы задергивать. Но лес все еще оглашался. Волчий вой мешался с собачьим. Сновали застигнутые и заблудшие. Пьяные егеря стреляли в луну, а луна, глядя на пустые земные хлопоты, презрительно щурилась. Мы пристроились за группой кумиров, но не затем, чтоб им составить фан-клуб. Звезды (порфиры) и 'звезды' (профуры) давали неясный блеск, в свете которого нам удалось набрести на пещеру и в ней заночевать. Те же, кому пещер не досталось, в теченье всей ночи блуждали по лесу, напрасно нюхая воздух и осведомляясь у звезд - о чем? Это уж вы у них спросите.

Пещера, где еще жили, наверное, тени предков, нам оказалась тесна, хотя все мое пещерное общество составляли Маринка да пес, которому и тут не сиделось. Он и во тьме ради Маринки усердствовал, все ловил для нее дичь и складывал к ее стопам. Куча возле стоп уже образовалась приличная, но ничего из того, что он принес, мне не хотелось. Вернее, не было сил развести костер. Я отпихнул ногой эту кучу, уколовшись, кажется, о ежа, другой ногой оттолкнул пса, и тут же уснул.

Соловей, отбросив скромность и всякое понятие о приличиях, верещал, не смолкая, всю ночь. Я себя в этой пещере словно чьей-то идеей или намерением ощущал. А сон был опять озвучен флейтой, хотя сам исполнитель мне на глаза не показывался. Лишь какой-то человек, одетый не в русском вкусе во что-то аттическое, античное - словно Платон или Плутарх - на минуту возник.

- А человек он скверный, - сказал этот древнегрек, не представившись. - Иначе бы не был такой хороший флейтист.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Это был лес, счастливый в своем неведении о человеке, тот самый непочатый край, где не ступала нога. Не привычный глазу русский или среднеевропейский лес, и даже не субтропический, а весьма отдаленных времен, словно пространство-время дало сбой, отступив за тысячи лет и верст от цивилизации. Ботанику доктор в свое время изучал на факультете, но сейчас затруднялся припомнить имена этих древес.

Да и тропа под ним - словно поскрипывала, как будто по половице шел. Но была она довольно извилистой, а в одном месте - словно узелок на синусоиде - причудливым образом переплеталась сама собой. Он не стал этот узел распутывать, стороной обошел.

Деревья здесь были повалены, громоздясь друг на друге, словно свальный грех. Тут прошелся какой-то вихрь или зверь. Иные стволы еще зеленели ветвями, росли, но корнями наружу, словно пытались выбраться из земли. Большей же частью они были вырваны с корнем или переломаны у самых пеньков.

Но этот ландшафт действовал не столь угнетающе, как тот, тронутый пожаром, но дотла не сожженный лес, который он миновал часом ранее, его обугленные, источенные древоедом стволы, лишенные ветвей, словно толпа виновных, подвергнутых наказанию отсечением рук. Даже поросли по низу не было, хотя, по всему судя, пожар задел своим краем этот участок леса очень давно.

Птичий Вавилон, которым начиналось его путешествие, давно умолк. Не было здесь пернатых, но полным-полно обезьян. Вели они себя суетливо, но не агрессивно, следуя мартышьим маршрутом параллельно тропе, в ветвях, и если сновали над доктором, то не с целью напасть и обидеть, а глядя на него, словно на невидаль. Раскачивались, словно клоуны на трапециях, гибкие, как каучук. Верещали, потешаясь над ним, профанируя глупый род человеческий. Мечтаем, мечемся, чаем, чего-то хотим, обреченные этой сомнительной онтологической участи, доктор вздохнул. Угораздило же человечество произойти от этих бестолковых созданий.

Он припомнил возможные версии генезиса человека и обезьяны - от эмерджентной эволюции до инволюции от высших созданий, что явились из космоса - нас направить на путь истинный, но сами выродились в этих мохнатых существ. Спустился из этих высот к первобытному представлению о происхождении от тотемных животных. Эманации, мутации, дарвинизм. Или более экзотические: труд, лень, аскеза, стыд. Воображение. Версия о воображении как о движущей силе антропогенеза ему показалась заманчивой, находясь в прямой связи с его собственным воображением, подвигнувшем его на попытку сотворения нетленного существа. Как бывало ему иногда свойственно, когда он оставался один, тут же отыскивался внутренний оппонент, выдвигавший обоснованные возражения. Доктор ему отвечал, бормоча, а то и срываясь на крик, размахивая свободной рукой, не заботясь о том, что давал лишний повод для обезьяньих насмешек. Воображение, как двигатель человеческой эволюции, как подтягивание от низшего к высшему...

Тут его действительно подхватила за воротник чья-то рука и подтянула вверх. Не успел доктор удивиться происходящему, как обнаружил себя на толстом суку¸ прижимающим к себе саквояж.

- Что-то ты расшумелся, прохожий, - прогудело над ним. - Дай, думаю, залезем на дерево и помолчим.

Помолчали. У доктора язык отнялся. То, что с такой легкостью вознесло его вверх, оказалось толстой обезьяньей рукой, а впоследствии - как только доктор получил возможность осматриваться и соображать - и самой обезьяной. Трудно сказать, к какому виду приматов принадлежал этот несколько толстопузый экземпляр, но рост он имел человеческий. Несколько его сородичей с минуту пялились с соседних деревьев на необычное существо, а потом вдруг разом загомонили, что-то лопоча по-своему и помогая себе жестами.

Долго молчать, принимая неведение как должное, доктор Федоров не умел. Чесался язык, и как только вернулась присущая ему гибкость, доктор сказал:

- Откуда наречье знаете?

- Чего удивительного? - ответил вопросом примат.

- Им даже люди владеют далеко не все.

- Жил среди вас в клетке. Теперь - толмач. Ты на территории класса млекопитающих. Мы тут передовой отряд.

- Кто же вас отрядил и для каких целей?

- Прыгай за мной, - вместо ответа сказал толмач.

Прыгать за ним по веткам доктор не собирался, да и не умел, как ему думалось. Но толмач выхватил их рук его саквояж и перескочил на соседнее дерево, ловко используя все четыре руки.

- Смелей, уважаемый, - крикнул он. - Сила тяжести тянет вниз. Сила легкости вверх взмывает. Используй силу легкости.

И устремился, перепрыгивая с ветки на ветку, вглубь леса. Доктору, дорожившему своим саквояжем, ничего не оставалось, как последовать за ним, дивясь собственной ловкости. Даже с учетом того, что использовать приходилось всего две руки, вместо необходимых для передвижения по ветвям четырех, прыжки удавались ему легко. Прыгать пришлось недолго, доктор выдохнуться не успел, и - странное дело - чувствовал себя после этой разминки лучше и здоровее прежнего. И даже не очень удивился тому, что вдруг очутился в самой гуще обезьяньей орды. Члены сообщества были разного пола, роста и возраста. Выделялся один, крупноголовый и многогривый, отличаясь полуторакратным размером против прочих самцов. Стадо держалось от него на почтительном расстоянии, кроме двух самок, одна из которых что-то искала в его шерсти, другая - в шерсти этой подруги.

- Наш вошьть, - с придыханием отрекомендовал крупноголового толмач.

- Чем обязан? - хмуро спросил вождь, обратив к доктору заросший волосами фас.

- Не знаю, - сказал доктор. - Меня схватили, подняли, повлекли.

- Ты очутился на моей территории. Я ментальную территорию имею в виду, а не этот конкретный лес. А именно - твои размышления о происхождении. Чем обязан таким мненьем о нас?

Он тоже вполне удовлетворительно изъяснялся по-русски. Орда притихла и слегка отодвинулась, освобождая место, словно для схватки.

- Чем же мненье мое тебе не угодно? По крайней мере, не хуже других, - сказал доктор, держась настороже.

- Ты нас не бойся. Давно хотел увидеть человека живьем, пока это живье не вымерло. Человек - существо тотемное. Эти обезьяноподобные животные - наши первичные предки. Максимум, что мы можем тебе причинить - высечь.

На слове высечь доктор поморщился, возразив гримасой. С версией о предках уклончиво согласился, сказав:

- Возможно, ты прав. Ибо человек, если не будет тянуть себя за волосы к свету - в обезьян выродится. Возможно, что такие эманации имели место.

- Только мы склонны эту эманацию эволюцией считать, - сказал долгогривый. - Все развивается из низшего к высшему. Из менее выдающегося в более выдающееся.

- Что же такого в вас выдающегося?

- Красивые, зооморфичные. Чего же еще?

- Красота - дело вкуса. Зато на моей стороне разумность, сознание. И как следствие - возможность заняться целесообразной деятельностью.

- Сознание... - Главный поморщился, словно доктор собирался его в свою очередь этим словом высечь. - Сознание как свойство материи глупо было бы отрицать. Оно есть. Но в результате самодвижения материи постепенно перестает быть, ибо приводит только к заблуждениям и ошибкам. Не говоря уже о намеренном употреблении его во зло. Оно зоологически вредно, а самое здравое, на что его можно употребить - это, мечтая о рае и всяческих его заместителях, в эмпиреях витать, в которых мы обитаем уже. Я эту империю имею в виду.

Следуя движению его верхней правой руки, доктор обвел глазами этот кусок джунглей, с почвой, скрытой подлеском, со зрителями, рассевшимися в ветвях, словно некий обезьяний театр. Он в очередной раз изумился своим обстоятельствам и тряхнул головой, надеясь, что эта блажь тут же исчезнет, ибо никак не мог принять происходящее за реальность. Чувствовал он себя не как Тарзан среди обезьян, а гораздо мене уверенно и комфортно.

- Эмпиреи, конечно... - пробормотал он. - Но и свобода - выбора, воли. Обезьяна - всегда реалист. Конформист и приспособленец к сопутствующим обстоятельствам. Невозможность вырваться за пределы себя, за флажки безусловно-условных рефлексов... - продолжал бубнить доктор, все более удивляясь тому, как его угораздило вступить в диспут с приматом. - На это способны лишь представители человечества, рефлексией овладев.

- Тогда скажи мне, гомос облезлый, откуда у человека потребность стать обезьяной? Откуда этот эволюционный зуд?

- Трудно сказать. Жаль, что вымерло всё промежуточное, - сказал доктор. - Австралопитеки, к примеру, наступали на пятки вам или нам? Неужели все так и исчезли в результате половой конкуренции? Поубивали друг друга каменьями...

- Это мы их забили дубинами. Чтобы замести следы эволюции.

- Жестоко...

- Так говорит предание. Не попру же я против предания предков, не предам же их. Вы вот ваше предание ни в грош не ставите, а оно говорит о том, что в начале эволюции бог создал человека. Вы же утверждаете, что вначале была обезьяна. Вероятно, - насмешливо предположил долгогривый, - богу вашему стало скучно, и он из обезьяны человека сотворил? Потому что обезьяны не такие забавные.

- Пусть так, - вздохнул доктор. - Но я вижу сейчас, что размышление и тебе свойственно.

- А я не размышляю. Я сразу выпаливаю то, что сердце велит. Сознанию и способность забывать не менее свойственна. Какие интеллектуальные споры кипели, какие войны умов велись. А сейчас уже никому не важно, Руссо ли - обезьяна Вольтера, или Вольтер - обезьяна Руссо. Стоило ли ради этого обзаводиться просвещением, выстраивать социальные отношения. То ли дело у меня: толмач!

Толмач мигом приблизился и развернулся, подставив предводителю свой засраный зад.

- Иерархия! Видишь это око покорности? Этим оком и позой он хочет нам показать, что он - искренне наш. Вы даже позы пресмыкания у нас заимствовали. Только кланяетесь передом. Ваши изобретатели обрядов не далеко ушли.

- Есть теория, - осторожно сказал доктор, - что и вы, и мы имели какого-то общего предка. Пусть это будет многострадальный австралопитек. Только у нас в дальнейшем возобладала перпендикулярная часть существа, а у нас - горизонтальная.

- И теперь это два различных стада: обезьян и людей? Пусть даже так, но и в этом случае человек - побочный продукт природы, тупиковая ветвь. И эта теория не дает ему никакой надежды на дальнейшее совершенствование в обезьяну. Поэтому я ее не очень чту. Предпочитаю классическую. И настаиваю на необходимости смены поколений ради эволюции всего сущего в обезьян. А ты - воскрешение, твою мать... Кто-то ж узаконил в природе смерть? Дело твое беззаконно.

- Беззакония нет, где жизнь отсутствует, - сказал доктор немного заносчиво. - Жизни свойственно играть на грани. Менять краски и свойства. Дразнить закон.

- Дразни, дразни. Тут тоже сидят, дразнят. Копают под классику. Утверждают, что процесс эволюции обратим. Что в порядке инволюции возможен обратный переход обезьяны в человека. Я им не препятствую. Некоторые даже требуют права человека и посещают Антропоцентр...

- Не все этих прав достойны, - вставил доктор.

- И даже выправили себе самодельные паспорта. Эти инволюнтаристы куда как мудры. Выполнив необходимые обрезания - хвост, пенис - осваивают прямохождение и в открытую объявляют, что обезьяна - недочеловек. Особенно старается одна белокурая бестия. Матерый такой самец. Эволюционер от инволюции. Он и меня этой химерой прельщал. Другая - Либидозная Обезьяна - поощряет распущенность и низменные человечьи инстинкты внедряет в умы. Некоторым уже ничто человеческое не чуждо. Я называю таких вырожденцами. Но их незначительное меньшинство. Настолько незначительное, что и упоминать не стоит. Я как настоятель этого стойбища их бы мог приструнить, чтоб вовеки не вякали, но в качестве курьеза, для плюрализма, их покуда держу.

- Ваша терпимость к параллельным мнениям заслуживает всяческого уважения, - одобрил доктор.

- Однако чтоб не допустить резни на почве зоологической розни, я придумал наиболее заядлых - пороть. Я и тебя, вот увидишь, велю выпороть, как только наша дискуссия подойдет к концу. Да она и подошла, впрочем. Добавлю только, что, как мне думается, вечного человека, о котором все ваши помыслы, не может быть никогда. Хотя бы потому, что по прошествии некоторых столетий он все равно обрастет шерстью и, благополучно эволюционировав, примкнет к нашему стаду, выполнив свою зоологическую задачу не тем, так этим путем. Природа, видишь ли, не сочувствует таким намерениям и все равно рано или поздно возьмет свое.

Долгогривый перевел дыхание и сделал своим знак - махнул рукой, словно шашкой лозу рубил.

- Позвольте еще... - засуетился доктор.

- Будет с тебя. Мы не на философском сборище с блудницами и флейтистками. Предгоминиды - постгоминиды... Сейчас надергаем прутьев и разберемся, кто есть кто. А кого нет и быть никогда не может. Человек начинается там, где кончаюсь я, как бы то ни было и ни выглядело. Так что не буди во мне человека - убью.

- Хотя бы словечко...

Доктору стало не по себе. Возникла в памяти графиня Дюбарри, просившая еще минуточку. Гипотетические предки на дереве придвинулись ближе, образовав кольцо. Двое-трое принялись отрывать от дерева гибкие побеги ветвей. От ужаса предстоящего унижения у доктора на мгновенье ослабли руки, пальцы разжались, и он полетел вниз, но был схвачен за привычный к этому воротник и привлечен к ответственности.

Как происходила экзекуция и долго ли она длилась, доктор не помнил и боли не чувствовал. Находясь на грани потери сознания, он лишь услышал голос крупноголового:

- Попадешься еще на крамоле - не только высеку, но и высушу. А теперь иди. Передай привет приматам.

Зажмурив глаза, он вдруг завопил. Сколько продолжался этот слепой вопль, доктор не мог припомнить впоследствии. Он очнулся на дереве, по-обезьяньи крича, а едва опомнившись, тут же прекратил вопль и огляделся, удивившись тому, как его угораздило столь высоко влезть, не имея к тому природных способностей, и более того, втянуть за собой саквояж. Вокруг по-прежнему простирался лес, но тропа была рядом, под ним. Он пошевелился, размял сведенное судорогой члены, и стал осторожно спускаться. Легкость и радость жизни, с какой он скакал в ветвях, совершено его оставили. Вспомнив эти свои ощущение, он признался к собственному стыду, что ему нравилось быть обезьяной. Зов ли Руссо припомнился - мол, назад к природе? Зов наших предков, обезьян? Инстинкты над разумом возобладали, выйдя из подсознания, радуясь, что обрели легальность?

Кажется, многогривый упоминал о Руссо. Снова стать обезьяной на радость вам? Нет уж, увольте. Отдаю свои хищные инстинкты за лишний грамм мозгов. На миг крупноголовый вновь возник перед ним, монументальный, словно памятник Кинг-Конгу. Ужаснувшись этому видению, он приостановил спуск и огляделся. Нет, никаких обезьян вблизи не было. А главное лес по-прежнему был безлюден, не было свидетелей его унижения.

Однако, какие канальи. Самих бы с ветвей совлечь и высечь.

Может, привиделось. Уж не съел ли чего галлюциногенного я или этот примат? Существует ведь мненье о том, что воображением и как следствие - происхождением - человек обязан галлюциногенным растениям. Но нет, ничего глюкотворного вблизи него не росло.

Вся тыльная часть его туловища чесалась. Спустившись и став у подножия, он обнажил спину и попытался обозреть через плечо собственный тыл. Никаких следов от экзекуции он не обнаружил, но зуд не проходил. Как если бы его действительно высекли, но не только что, а несколько суток назад. Или жара была этой почесухе причиной? Воздух был раскален. Всё, способное двигаться, забилось в щели. Обозленной обезьяной скалилось солнце. Хорошо хоть тень падала на тропу и не давала спалить его заживо.

Доктор оделся и, подхватив саквояж, уже более торопливо припустил по скрипучей тропе, спеша вырваться из сферы влияния этих обезьяноподобных в более привычную и приличествующую антропосферу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Я бы спал, пожалуй, и до полудня, настолько предыдущие передряги утомили меня, но Маринка под утро стала нервничать и ворочаться, и дело было даже не в приближении урочного часа, промежутки между которыми мне удалось раздвинуть уже до семи часов. Этот час настал своим чередом и был мною в полусонном состоянии благополучно прожит. Но Маринка и после этого продолжала беспокоиться и вертеться, что-то ее тревожило и помимо, и так она меня напрягла, что пришлось ее растолкать и подать сигнал к выступлению.

- Шумит сыр-бор... Горит, однако, - сказала она, встав на четвереньки и высунув нос наружу.

- Может, костер? - засомневался я, но главным образом потому, что перспектива лесного пожара меня никак не устраивала, так как в лучшем случае отменяла наше дальнейшее путешествие, а в худшем... С худшим лучше не сталкиваться. Раздраженный и не вполне выспавшийся, я был склонен объяснить ее поведение обонятельными галлюцинациями.

- Что я пожара не распознаю? - обернулась, не меняя позы, Маринка. - От паршивого костришки не отличу?

- Какая в таком случае группа сложности? - спросил я.

- Хорошо горим, - сказала она.

Очаг, по ее мнению, был где-то в районе болот. Во всяком случае, ветер дул оттуда, а в запахе дыма ею угадывалась хорошая примесь прошлогоднего камыша. Она даже, как жена пожарного, тут же при мне вычислила, что пожар, распространяемый со скоростью ветра, часа через два будет здесь.

Я пока что даже запаха не ощущал. Даже сосны еще ничего не предчувствовали. С юга, правда, небо застлано было серым, но при отсутствии панических настроений эту серость можно было принять за облачность. Поэтому я не решился так сразу расстаться с выбранным вчера направлением, не повернул назад, но и пускаться в сторону болот не отваживался, так что некоторое время мы двигались перпендикулярно этим обоим курсам и параллельно отрезанной от нас пожаром кромке болот.

Так двигались мы минут двадцать и никого не встретили до тех пор, пока не наткнулись на милицейский отряд. Причем первым на них наткнулся пес и подозвал нас. Мы подошли. Они нас тоже заметили и велели стоять. Мы встали.

- Подойдите поближе.

Мы и это выполнили. Было их человек пятьдесят.

По всем признакам: наличию порожних и груженых машин, основательной экипировке каждого и запасу провизии, это тоже была экспедиция, и стали станом на поляне они еще с вечера, переночевав. Сейчас палатки были свернуты, их и другой инвентарь грузили на борта машин. О пожаре, очевидно, им уже было известно. Или вертолетчики доложили сверху, или Быкатый из очага, хотя этот последний, по мнению Маринки, не удержался, скорее всего, от соблазна и сам совершил поджог.

Очевидно, менты попутно осуществляли и прямые обязанности, ибо при мне привели из лесу и арестовали двоих, а группа заблудших девушек давно уже толклась на поляне, дожидаясь, когда их каким-либо попутным фрахтом препроводят куда-нибудь. Возможно, что менты таким образом избавлялись от конкурентов, выселяя их из лесу, но учитывая пирокатарсис, что переживала сейчас природа в районе Собачьих болот, мера было законная и своевременная.

Маринка занервничала, а я коллегам обрадовался и с удовольствием, не дожидаясь от них требований, предъявил одному майору свое милицейское удостоверение. Майор мне не так обрадовался, как я ему, но все же, пожелав мне здравия, предложил:

- Присоединяйтесь к нам, товарищ подполковник, будем вместе деятельность осуществлять.

Маринка дернула меня за рукав, чтобы я ни в коем случае на это предложение о сотрудничестве не откликался, но меня эта перспектива тоже никак не устраивала, менты же предложили из вежливости, поэтому я сказал:

- Благодарю, коллега, но нам надо двигаться. Да и устал чертовски.

- У вас была напряженная ночь? - спросил майор.

- Напряженная женщина, - чуть не сказал я, но вовремя спохватился, что к протоколу это никакого отношения не имеет.

- Скажите, милиция, можно вам доверять? - обратился какой-то гражданин к моему майору, но он от него отмахнулся небрежно, уделяя все свое внимание мне.

- Собачьи Болота отрезаны, - продолжал он, - ветер постоянно дует оттуда сюда, так что я вам отсюда туда не рекомендую. Да и в лес нельзя: есть на этот счет распоряжение администрации и ВПЧ.

- Есть какие-нибудь сведения от Быкатого? - спросил я, ибо полагал, что Маринке будет интересно услышать из заслуживающих доверия уст правду о судьбе пресвитера.

- Последняя радиограмма от него поступила около часу назад. Мол, люди погибли. Но пожар удалось спасти.

- А как же те, кто раньше, обогнав нас, ушли?

- Извлекаем из лесу по мере возможностей.

Он кивнул на группу девушек, недавно, видимо, извлеченных. Одичавшие девушки под десницей милиции притихли и вели себя не столь вызывающе, как вчера.

- Надежный из вас заслон, - похвалил я.

- Мышь не проскочит, - сказал майор, - мысль не прошмыгнет.

- Как же нам в город попасть? - спросил я. - Мосты сожжены. И теперь обе дороги впадают в реку.

- Ну так ищите брод, или идите в Манду, - сказал мент.

Другой бы на моем месте возмутился таким отношением и ответил бы оскорблением или действием, но я знал, что буддийское поселение с таким названием действительно существовало несколько ниже по течению реки. Помню, ходили слухи, что председатель правления этой общины мог превращаться в трех собак, а все жители носят усы, невзирая на пол.

- Там через реку ходит паром, - сказал мент. - А ближайший мост - железнодорожный - находится в этом пункте. - Он развернул передо мной карту и ткнул в пункт ниже селенья усатых еще километров на тридцать. - Так что железнодорожное сообщение этой Манды с миром есть. Но кондуктора капризные, берут в основном туда. Оттуда же вагоны идут порожние. Может, они вас и подхватят, если удастся уговорить. Правда, люди пропадают в этой Манде, - предостерег меня мент, - как в вагине, вагонами. Да и жители жутковатые - вечно кого-нибудь жрут или ебут что-нибудь. Но вы ведь милиционер, выберетесь.

Уже и запах дыма доносило до нас. Сосны SOS семафорили. Природа отступала на север, сжигая за собой леса. Надо было скорее сматываться. Спасибо милиции: отсоветовали соваться вглубь. Я полагал, что как только лес догорит - повторю попытку. Срок нашей встречи с Людмилой еще не истек.

- Отсюда километров пятнадцать, - прикинул я расстояние до Манды. - Не могли б вы немного нас подвезти? А то у меня женщина не дойдет, - сказал я, с сомнением глядя на ее изорванные пуанты.

- Бензину нет, - сказал мент. - ДВС - на горючих слезах.

- Как же туда добраться?

- На доброй кобыле, а больше никак. - Он подумал минуту, потом сказал. - Тут мы лошадь поймали. Хотели владельцу вернуть, но нас успокоили, сказали, что лошадь ничья.

- Предлагаете нам верхом?

- Лошадь сутулая. Но дорогу знает, - сказал майор. - Да и песик вас доведет, не собьетесь.

Песик наш что-то неразборчиво пробурчал. Майор свистнул, и из-за деревьев действительно вышла лошадь, но с такой покатой спиной, что не приведи господи. Кроме того, эта костлявая кляча оказалась настолько худа, что возникли сомнения, доберется ли она своим ходом до нужного нам пункта, а не то что меня или Маринку на себе нести. Животное доверчиво приблизилось к нам.

- Как лошадь зовут? - спросил я

- Машенька. Лошадь довольно дохлая, - признался милиционер, - но пятнадцать км способна преодолеть, даже имея на себе женщину.

На этой лягавой лошади было седло. Сутулостью она напоминала верблюда, да и мордой на корабль пустыни немного смахивала. Я представил, как я буду на ней верхом выглядеть. Получилось смешно. Поэтому влезать на нее при милиции я не стал. Им, тем более, не до веселья. Пожар приближался. Пора им и ради собственного спасения что-либо предпринимать.

Я попрощался.

- Да, поезжайте, - сказал майор. - Время нервное. Неровён час.

Мы пошли, ведя под уздцы лошадку, в Манду.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

К...какое утро, однако. Давно не бывало подобных утр. От мая тысяча девятьсот тринадцатого ничего похожего не происходило. Сосны, солнце. Снизу - зелено, сверху - сине. Словно пейзажи Шишкина. Утры... Утра в сосновом лесу.

Тропа, извилистая, словно судорога, была устлана слоем игл и мягко подталкивала, сообщая дополнительный импульс толчковой ноге, каковой у него была правая. Потом толчковую приходилось подтаскивать к левой, но пружинистый ковер и то обстоятельство, что тропинка вела под уклон, существенно облегчало задачу и даже сообщало некоторое ускоренье ходьбе. Так что ступать по ней штабс-капитану пока что не составляло труда.

Нет, не хватает чего-то существенного. Взору прелести, ветру пряности. Пейзажи те были подлинны, а эти - репродукции с них. Эта некартинная галерея немного не та.

Длинноствольный артиллерийский пистолет LP0,8 - с кобурой, когда надо, используемой как приклад - при каждом шаге бил его под колено, словно подстегивая. Весла лежали, придерживаемые, на правом плече. Пистолет, лягушка в кармане да весла, которые неизвестно зачем тащил, составляли всю его кладь.

Жив вопреки желанью. Все чужое по прошествии стольких лет. Всем мешаю. Я мешаю даже там, где меня нет. Я при жизни не был таким.

Жил не хуже, чем прочие. Честь имея и ум. Любил маму, музыку, Катю. Весь мир со всеми его жителями. Отечество в том числе. Любимую, мол, заберу в свое сердце, имущество разделю с другом, жизнь - Родине посвящу.

Утра утрачены окончательно. Да и я по сравнению с подлинным, прошлым, совершенно не тот. Тот был молод, был счастлив - потому, наверное, что глуп. П...полноценный был. Этот ум, сомненьем колеблем. Вероятность сойти с ума. Тело, его припадки, в вечном страхе своем умереть раньше срока или стать искалеченным. Сердце устало биться, бояться, быть. Но что-то еще теплится. Иначе зачем же я весла тащу?

Вспомнил озеро. Оазис поэзиса. Полумесяц над ним, хозяин вод. Мы с тобой звали его Водопляс. Потому что спускался и бегал по озеру, наводя на воде круги. Его потом застрелил пьяный телеграфист. И за это ему ничего не было. Не смогли доказать, что водоплясы бывают. Только телеграфист все равно ответил за удаль, с ума сошел.

В полуверсте от озера арка была. Кто-то сто лет назад молодые стволы друг к другу пригнул и верхушки связал. И, под ними пройдя, в другой мир попадал. Веселенький лесок сменялся дремучим. Двумя стенами стоял вдоль тропы, а тропа - словно трещина в сущем.

Тропа изогнулась, да так круто, что он ушибся о ствол, внезапно возникший на его пути, едва еще пуще не искалечившись. Сухой сучок поранил лицо. Он отер выступившую вдоль царапины кровь.

Человек столь плачевной участи непременно себе сучок найдет. И в лицо воткнет. Лучше бы умер тогда. Лучше б совсем порвало гранатой. Взрывпокой. Смехосмерть. Чем вот так пребывать - в крови и крайней беспомощности.

Жизнь прошла, не будучи прожитой. Злополучная¸ в лохмотьях каких-то событий, как побитая молью шуба на женщине, побитой кем-то другим. Хотя разные бывают судьбы, и любое о жизни суждение является единственно верным. Жизнь сожалению не подлежит.

Хуже уже не будет. Или будет еще? Если хуже еще возможно, значит, участь не так плоха.

Местность стала напоминать окрестности высохшего болотца с чахлыми деревцами, но густой, влаголюбивой травой, ноги в ней путались. Тропа еще более запетляла меж ухабов и кочек - не попасть бы в петлю ногой.

Совсем организм расклеился. Ноги не держат, падаю. То ли почва скользит подо мной, то ли сам я скользкий такой. Припадая на левую, уповая на правую. Отвоевывая пространство за пядью пядь. Словно с каждым шагом заново собирал все крепежные детали организма, сочлененья его.

Сколько кочек, однако. Эти кочки в кучу собрать - получится Эверест. Знать бы заранее, что это за мытарство - жизнь. Шаг вправо, шаг влево - открытый перелом.

Однако далее впереди лес выглядел гуще, наверное, и местность выправится. И где-то там найдет эта тропа себе конец. Сколько же, Боже, эту тропу длить?

Мы имеем такого Бога, какого заслуживаем. Уповаем, пеняем ему, просим ни много, ни мало - милости. Молим любви, думая, что достойны. А Он всё молчит, холодно взирая на нас. Никогда ни о чем Его не просил. Того и гляди нарвешься на грубость или на глупость Его. Чье это эхо в этом лесу? Я не кричал.

Кочки действительно кончились. Но впереди был пригорок. Передохнуть, перед тем, как начать подъем. Он прислонился к стволу, опасаясь присесть - потом не поднимешься.

Катя. Встречи при растущей луне. Одно наваждение на двоих. Счастье всегда дается не по заслугам. Но думал, успею, мол, заслужу. Не успел - разорвало разлукой надвое. Не вини меня, не уберегся, просто прости. Ныне мы разделенные отдаленностью, не слышим друг друга. Расстояния да толща воды обеспечивают звуконепроницаемость между мной и тобой. Но всегда буду помнить - сколько ни жил бы на этом свете, сколько б ни умирал.

Он преодолел подъем и снова остановился, хотя восхождение стоило ему меньших усилий, чем предполагал. То, что открылось глазу, напоминало давно прошедшее. Что-то знакомое содержал распростершийся перед ним ландшафт. Он дальше пошел, и чем более углублялся в этот лес, тем больше убеждался в его подлинности. Вот арка - стволы, сцепленные меж собой верхушками - забава лешего. Время вернулось, а пространство застряло на полпути. Двигаться ему стало легче, но все же не с той скоростью, какую хотел.

Попытаться ускориться, чтобы нагнать расстоянье, настичь то, что забрезжило, эвакуируя самое ценное: память о тебе.

- Помнишь, мы лягушек ловили, а маман нас отчитывала?

- Помню.

- Все образуется. Свищет вещий соловей. Слышишь ли?

Да, действительно, соловей.

- Теперь, когда столько минуло - зачем я тебе такой?

- Не через откровение, так через страдание открывается Бог. Радуйся - этим зеленым лапам, лучу в этой траве. Бог заливает нас ливнями от избытка любви. Вихрями кружит, огнем палит. А мы не понимаем и умираем от этого.

- Соловей. Солнышко. Облако...

- Водопляс.

- Так он жив?

- Иди. Недолго уже.

Лес сделался чрезвычайно дремуч, словно в сказке или тогда, в юности. Вот двуствольное дерево, с ветвями на одной из макушек, сплетенными, словно воронье гнездо. Я на одном стволе твое имя вырезал. Надо же, не затянуло за столько лет. Только смолой оплыло.

Эта дремучесть распространялась не далеко. Раньше это расстояние длиной в полторы версты за четверть часа одолел бы. Он снял с себя ремень с кобурой, двигаться стало значительно легче, держа их в руке, и по прошествии получаса за деревьями голубое мелькнуло, словно быстрый взгляд, брошенный исподлобья. Открывался просвет, меж стволами уже вполне явно поблескивало, близость озера учащала биение сердца - до пульсации в горле, как перед последним броском.

Сосны по песчаному спуску сбегали к воде, но обмирали, не решаясь ступить в воду. Утопая по щиколотку в песке, он подковылял к берегу. Бросил весла, упал, да неловко, на правый бок, и спохватился, обеспокоившись за лягушку: не придавил ли. Перевернулся, сунул руку в карман, уже предчувствуя, что он пуст. Потерял, ковыляя по кочкам, или в лесу она выпрыгнула? Но тут же заметил ее у самой воды.

Он стал подниматься. Казалось существенно важным, не дать ей уйти. Но лягушка, оглянувшись на него через плечо, как не могут оглядываться лягушки, бросилась в воду. Только круги от нее на воде, разбегающиеся концентрически.

Он уронил голову на песок, так и не сумев подняться. Да и незачем, наверное, было теперь. Штабс-капитан и кавалер офицерского Георгия был готов разрыдаться. Словно нечто жизненно важное упустил. Словно все метания и мучения напрасны. А ведь даже не помнил, как она попала к нему в карман, когда он во рву лежал.

Смерть есть всего лишь вертикальное приложение к горизонтальному. А превратившись в полную очевидность - не так безобразна. Он подтянул ремень кобуры, упавшей поодаль. Страшно не будет. Немного стыдно и всё. А скорбь по поводу смерти - значительно преувеличена сквозь линзы слёз.

Он не помнил, сколько так пролежал, не пытаясь понять, то ль уснул, то ли опять умер. Мир, вероятно, померк, или это в башке сумрачно? Что-то шумит в ушах. Правым глазом ничего не вижу. Что это сыро мне, солоно? Вода набежала? Слезы хлынули?

- Слезы. И платье на мне мокро. И волосы. Не утерпела. Не дождалась, пока высохнут.

- Катя...

- Прости, что замешкалась. Пока соберешь себя по косточкам. Покуда ткань нарастет. Пока эта ткань кожей оденется. Прости.

- Мы ведь прощались уже.

- А теперь, здравствуй.

- Мне сказали, что ты утонула.

- Лодочка опрокинулась.

- Ты же плаваешь...

- Я и выплыла.

- А потом?

- В другой раз мосточек подо мной обломился.

- Ты ведь легонькая.

- Я и выбралась. Вышла на берег по воде.

- Был и третий раз?

- Оскользнулась с крутого берега. Тут уж и выбираться не стала. Видно, судьба.

- А потом?

- Обернулась лягушкой. Подземными токами к могилке твоей прибило. Я и забралась к тебе в карман.

- Да полно, верно ли, что жива?

- Разве я могу солдату солгать? - сказала Катя, не сводя с него глубоких, голубых, пристальных.

Он оборонил свой солдатский жетон, который Катя сейчас рассматривала. Солдаты его ему подарили. Тогда, в 14-ом, он еще поручиком был.

На берег высыпали любопытные лягушки. Вдоль края воды крался карась. Рыбий немой восторг распирал его глаз, обращенный к берегу. Он подмигнул штабс-капитану выпученным глазом, и тут же нырнул. Какой-то пес, водолаз и ньюфаундленд, его спугнул. Вдали бродил по воде Водопляс. Резвились русалки, синие от синхронного плавания.

- Как же ты так, как же...

- Ты же звал меня.

- Я звал тебя Катей, а ты царевной пришла.

- Здесь все царевны, кто не отчаялся ждать.

Кожа, оставшаяся от ее прошлого воплощения, была брошена на берегу.

- Как там в сказке о царевне-лягушке Иванушка с кожей ее поступил? Бросил в огонь?

- Не надо ее в огонь. Мы из нее лодку надуем.

Она хлопнула в ладоши, подскочившие тут же лягушки бросились лодочку надувать. Уключин в бортах не оказалось, вставить весла было некуда. Штабс-капитан связал их между собой, получилось одно, двухлопастное.

Лодка чуть шелохнулась, когда он, вслед за Катей в нее ступил. Доверчиво и без опаски, хотя выглядел этот чудо-челн утло.

Он оттолкнулся веслом от берега. Лодку подхватила волна, она закачалась плавно и поплыла. Берег медленно удалялся, вода покачивала. Ветер повеивал осторожно, словно на чашку чаю дул.

Вода была столь прозрачна, чиста, что видна была лежащая на дне русалка, а рядом с ней - кто-то еще. Красивая. Подплывали караси, пили воду с лица. Утлая любовная лодка стояла как раз над ней.

- Кто это с ней?

- Телеграфист.

С телеграфистом он был лишь визуально знаком. Знал, что звался он - Александр Олеандрович. Что увлекался покером и других увлекал. И хотя отражение в воде искажалось, благодаря игре света и волн, черты его были отчетливы.

Показалось или послышалось пение.

- Хорошо лежать на дне,

Где с тобою мы одне...

- Брось весло, - сказала Катя. - Здесь невидимое глазу течение. Оно само, куда надо, нас вынесет.

Они плыли далее, отдавшись течению, вдоль кисельного берега, вдоль зеленого, вдоль берега, слоновой кости белей. Когда плыли вдоль скалистого берега, а высоко над ними навис утес, что-то упало сверху прямо штабс-капитану в карман. Но он тут же забыл про это, зачарованный видением града небесного, заметив сначала его отраженье в воде.

Отраженье переходило в реальный город, стоявший на берегу, как будто постепенно выбирался на сушу град сей. И не понятно было, земной ли город отражался водой, подводный ли - берегом, и оба они имели подобие в небе.

Лодка причалила. Они сошли.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Лошадь, вопреки увереньям ментов, дорогу не знала. Из-за чего у нее постоянно возникали трения с псом. Считается, что лошадь - животное более рассудительное и всегда, куда надо, выведет, поэтому в выборе направления мы положились на нее, и в итоге, вместо того, чтобы въехать в Манду после полудня, проблуждали два дня. То есть шесть или восемь раз спустя, если мерить время Маринкой.

Маринка, хоть и скулила вначале - не хочу, мол, в Манду, это наёбка какая-то - с направленьем смирилась. Мы с псом пока еще ухитрялись кормить ее оба рта. Мне удалось постепенно перейти на 8-часовой режим, а впоследствии - и на двенадцати. Ибо, ощущая сухость в тестикулах, я опасался, что скоро от них только скорлупа останется, а мой бедный Йорик все более преображался в подобье адамовой головы. В результате чего отношения наши немного испортились, мы сцепились, она пнула меня в (и без того многострадальный) пах, я же в приступе ярости обозвал ее шлюхой, хотя к настоящим шлюхам (среди них и воровки есть) ярости я никогда не испытывал. Пришлось связать ее и приторочить к седлу, ведя под уздцы сутулую лошадь. Я и сам еле ноги передвигал: в борьбе с этой бабой до невозможности изнемог.

Манда всё не показывалась, словно невидимка была. Ни жилья вокруг, ни жнивья, ни живья. Лошадь плелась, Маринка скулила, пес нюхал воздух и рыскал туда-сюда, и когда уже я решил, что направленье вконец утеряно, вдруг почувствовал сильнейший стыд, от которого покраснел и даже слезы из глаз брызнули. Но, тем не менее, приободрился, а когда мы нащупали, наконец, колею, а слева и справа миновали две захудалые деревушки - Виру и Майну (что было мимоходом проассоциировано как Война и Мир) - я понял, что до нужного нам поселения уже рукой подать.

Начинало припахивать. Я думал, что виной тому вонючий солончак, обочь которого нам приходилось двигаться, но серая слизь вскорости прекратилась, а запах - нет. Дорога пустилась вниз, растительность почти вся кончилась, только произрастал подалее от обочин невысокий колючий кустарник со спелой горько-соленой ягодой, да простиралось пространство, усеянное ржавым железом, мусором, утыканное крестами могил, словно чьё-то поле славы или погибели. И вот нам открылась, как на ладони, Манда, с нависшим над ней небом в каких-то лиловых, будто заплатах, бубнах. Змеилась река, а в небе, не так лиловом, как эта пара заплат, барражировал оранжевый самолет.

Видно, что это буддийское поселение раньше окружала стена. Фрагменты ее, выполненные из заостренных бревен, какими раньше в Сибири обносили остроги от нападенья бурят, еще кое-где в старой части города сохранились. Дорога же, на которой стояли мы с лошадью, упиралась в некое подобие КПП, каковым служило каменное арочное перекрытие и башня, наподобие нашей, съёмской, Пороховой.

Слева за городом громоздились какие-то груды - свалка, наверное. Справа протекала река, еще не вернувшаяся в русло после весеннего половодья. Часть квартала, состоявшего из деревянных домов, была подтоплена, пустившийся вплавь околоток к берегу греб. К своему сожалению, ни моста, ни парома через эту реку я не увидел. Только в лодке кто-то размашисто греб, но не в ту, куда было нам нужно, сторону.

Этот городок, окруженный помойками, симпатий к себе не вызывал.

Жара усиливалась, а воняло так, словно ударом о камень разбили тухлое мировое яйцо. Я даже подумал, что населения в этом пункте нет, ибо не выдержали, окислившись этим воздухом - умерли или ушли, но перед самыми городскими воротами функционировала заправочная станция, стоял вагончик - 'Замена масла. Крышевание. Шиномонтаж'. Из вагончика вышел, приглядываясь к нам, рабочий мужчина с баллонным ключом через плечо. Спереди на нем был замызганный фартук.

- Что это, братец, воняет у вас так? - первым делом спросил я после приветствий.

- Продукты разложения общества бродят. Да ты привыкнешь, входи, - заверил меня монтажник.

- Вообще-то нам за реку. Да вот что-то паром...

- За реку? Там, говорят, раздолье. Трава по пояс. Хоть косой коси да косяк набивай. А паром снесло вниз по течению.

- Я давно еще слышал, что здесь деревня была. А теперь гляжу - город возрос. Неужто буддизму прибыло?

- Буддисты ушли давно. Только слово от них осталось. Да вот только растолковать некому, что сия Манда означает.

- Куда же они переселились?

- В Нездешний район, - туманно объяснил этот рабочий, - Всеобъемлющей области.

Шутил, вероятно. Я ссадил с лошади Маринку, вынул из нее кляп, развязал. Обождал, что теперь будет. Но повела она себя тихо.

Мне не хотелось входить в этот город. Но справа и слева простирались мусорные холмы, и затеряться в них не хотелось еще более.

- А нельзя ли его обойти?

- Можно и обойти. А можно прямо, прошмыгнув через прошмандовочную. Так вам гораздо короче будет. Все равно стражи нет давно никакой. Кто хочет, тот и снуёт.

- А от кого крышуете? - спросил я, желая соблюсти все формальности.

- От неприятностей. Наезды, оползни. Проститутки постреливают по четвергам.

- По четвергам?

- И по местным жителям. У них передел территории по четвергам. А впрочем, сегодня пятница.

Вполне могла быть и пятница. Я спорить не стал. Спросил:

- И сколько стоит мандат?

- Сколько не жалко.

Я сунул ему двадцать рублей - ровно столько мне было не жалко.

- Место укромное, скрытное, - сказал крышеватель, пряча деньги в карман и одаривая меня мандатом на предъявителя. - Даже смерть тебя здесь не найдет, друг мой.

- Надо было больше дать, - шепнула Маринка.

- Я не собираюсь здесь разворачивать бизнес, - сказал я ей. - Просто проберемся к реке и всё.

Очевидно, под прошмандовочной понималась проходная, пропускной пункт. Ворота заворочались, заворчали, двустворчатые, и хотя над ними было написано по-грузински: 'Пиздец здец', а сверху, словно свастика, свисал паук и норовил ухватить, мы вошли, таща за собой животное, так как я смутно надеялся, что лошадь нам еще пригодится: реку придется, возможно, на ней переплыть. Пес вошел вслед за нами сам. Какое-то время было кромешно, словно в мешке, но уже через десяток шагов снова забрезжило: коридор оказался короток.

Некоторое время мы, четверо, двигались по узким улочкам наобум, привыкая, как нам советовал крышеватель, к запаху, пока прохожий, похожий на сутенера, не попался нам на пути. Ничего не оставалось, как обратиться за разъясненьем к нему.

- Скажите, прохожий, а бляди в этом селении есть? - спросил я, и тут же спохватился: ах, не то я спросил. До них ли? У меня к этому делу пятый интерес. Пах после удара еще саднило. От пениса только пенек остался. Просто хотел узнать, где находится почта.

- Кому и кобыла блядь, - сказал прохожий, глядя на нашу сутулую лошадь. Однако я заметил, что он и ко мне присматривается. - А почтамт у нас не работает. Выходной.

Да собственно и почта мне была совсем не нужна.

- Тогда посоветуйте, как к вокзалу пройти.

Да что это я? Нам же к реке.

- Вы приезжие?

- Да, на лошади. Нет, мы пешком пришли, - одновременно сказали и я, и Маринка.

- Все мы тут пришлые, - сказал прохожий. - А вокзал в Глубокой Манде, но тоже закрыт на ревизию.

Мы повернулись друг к другу спинами и разошлись.

Изнутри это мир, как и предсказывал милиционер, что нам лошадь дал, выглядел жутковато - как перинатальное представление о внеутробном существовании - поэтому мы, наверное, покидая утробу, и надрываемся воплем.

Нищие на панели, проститутки на паперти. Прочие образцы человечества. Жутковатые жители этих мест даже сожаления не вызывали. Не было мне жаль это жульё. Всё чахлое, спившееся, не посмевшее, жертвы аборта, абсурда, случайных случек и порочных связей, обстоятельств и воспитаний были швалью свалены здесь. Солнце над ними висело тусклое, словно лампочка вполнакала, так что можно было глядеть на него, не рискуя ослепнуть, безо всякой рези в глазах, и форму имело оно усеченную, словно от него оттяпали. Или это взгляд мой был черен, а свет - бел? Некоторое время за нами тащился какой-то бледный призрак, а за ним - еще более бледная - волочилась его тень.

Усатых, вопреки моим представлениям, основанным на слухах, было не так много, а в иных местах они и вовсе отсутствовали, так что впредь я решил непроверенным слухам не доверять.

Из общественных заведений нам попадались всё больше дома терпимости - притоны, бордели и другие бистро. 'Услуги и услады', 'Мир минета', 'Проказы. Разные', 'Тёлочная', или еще проще: 'Бабы (б/у)', и на эти пять или шесть заведений, находящиеся в пределах охвата глаз - только одно кафе, 'Три топора'. В 'Проказах' вопила какая-то женщина.

Я, было, сунулся в 'Три топора', купить что-либо более съедобное, чем суслик или сурок, но мне объяснил половой, что съестное не подают. Столы были неубраны, облеплены мухами, а к пиву, что он мне подал, примешалась чья-то слюна.

- Здесь у нас забегаловка, а заедаловка вон, за углом, - сказал этот служитель. - Есть еще заебаловка, но ее отсюда не видно.

Я не стал уточнять назначение последнего учреждения, мне сразу пришло на ум, что это что-то вроде милиции, а связываться снова с коллегами я не хотел.

В заедаловке нам предложили суп из куриных клювиков, хотя в открытую дверь кухни были видны и сами куры, жарящиеся на вертеле. Очевидно нам, как неуместным жителям, такое питание не полагалось, хотя я готов был прилично за них заплатить. В результате поплатилось само заведение: пока я боролся с поваром, который, выйдя во двор, пытался отхватить неострым ножом изрядный кусок от нашей уставшей лошади, Маринка прокралась на кухню и вынесла из нее курицу через другую дверь.

Ближе к центру стиль вывесок немного сменился: 'Дом Свиданий', 'Зимний Дворец Терпимости', ' Секс-Хаус для пожилых'. Прямо на проезжей части сельхозник-КамАЗ, подмял под себя 'тойоту'.

Двигались мы безо всякой цели, но думается, что к реке, на ходу поедая курицу и машинально забирая вправо. Призрак, преследовавший нас едва ли не от ворот, исчез, но нам тут же села на хвост высокая женщина, ковыляющая так, словно из ее ноги коленный сустав вынули. Чуть позже к ней присоединилась еще пара подобных, но не столь, как она, хромых. Еще несколько вылезли из щелей и двигались по параллельному тротуару, но не пытались нам докучать до тех пор, пока мы не вышли на площадь, похожую скорей на пустырь, заваленный ржавыми ведрами и кусками фаянса - очевидно, разбитой сантехники. Какое-то заведение с вывеской 'Санфаянс' мы миновали минутой ранее.

Лошадь припала к редкой и ржавой, не менее, чем ведра, траве, а девицы приблизились. Среди них был и давешний сутенер, успевший где-то переодеться в зелененькую плисовую курточку и того же пошиба штаны, только оранжевые. На голове его была фуражка кондуктора. Он открыл рот.

- Проститутками не интересуюсь, - сказал я, прежде чем он успел что-либо произнести.

- Однако первый вопрос, который вы мне задали в этом городе... - вполне резонно возразил сутенер. И даже сделал вид, что обиделся. - Я с вами разговоров не затевал.

- Мы не простые проститутки, - поспешила заверить меня девица, бывшая процентов на двадцать выше, чем все - та, что первой открыла преследование.

- Валютные? - спросил я, рассчитывая на положительный ответ и надеясь тем самым исчерпать вопрос, ибо валюты в моих карманах сегодня не было.

- Интеллектуальные, - сказала высокая девушка.

Я облегченно вздохнул: этого добра у меня тоже было не густо.

Она открыла редкой потрепанности ридикюль и показала нам издали желтый билет с расплывчатым штампом какой-то академии.

- Эти утехи успехом пользуются? - изумился я, а изумившись, приблизился и взял из ее рук билет: действительно, печать была подлинная.

- Наши девушки - самые умные, - засуетился тут сутенер, желая выразить очень многое, отчего его фразы наезжали друг на друга и хвосты их терялись во рту. - Дарят нам то самое наслаждение... Максимум удовольствия за ваши деньги...

- Да на ваших блядей смотреть больно, - сказал я. Их внешний вид вызывал сожаление. - Эти девушки мне смешны

- Он нас срамит, Падлик... Смеется над нашей невинностью.

Невинность, внутренне усмехнулся я, состроив соответствующее лицо, и подделать можно.

Одеты они были неосновательно. Я бы даже сказал, кое-как. Далеко не все места были прикрыты, содержание цинично вываливалось наружу, но как-то невесело, неэротично, к тому же было грязно. Словно этих проституток поставляли прямо из преисподней. Я отдельно отметил, что оружия при них не было.

- И что это они у вас такие чумазые? Как... как... - Сравнение не шло мне на ум, да и тут же оказалось излишним.

- Компарезон не комплимент, - сказали девушки. - Мы - киники.

Это слово я и искал.

- Если желаете, - сказал Падлик, - у нас и кинеды есть.

Кинедов только мне не хватало. Я с отвращением мотнул головой, хотя это слово слышал впервые, но подозревал, что ничего хорошего за ним не стоит.

- Брюнетки у нас весьма страстные, - искушал меня сутенер, - от страсти глаза лопаются. Блондинки же настолько нежны, что тают при лампочке в сорок ватт. И для особо привередливых пользователей тоже найдется у нас кое-что.

- Например? - спросил я, в то же время лихорадочно соображая, как от этой напасти спастись.

- Женщина, например, с девятью грудями, девушка с хвостом и копытом, сиамский лесбийский тандем. Есть у нас Ржавая Гайка - но, к сожалению, только с левой резьбой.

- С левой? Нет, - и тут отказался я. - А эти... Девчонки, вы почем?

- Почём, почём... Почемучка какой... Князь Почёмкин, - захихикали, зашептались девчонки.

- Стервы - по сорок восемь, прочие - по двадцать два, - ответил за них сутенер. - Более дешевых девушек вам не найти. Девчонки прилежные. Выполняют любовь любой степени сложности. С экскурсами - кто в метафизику, кто в марксизм. Мы берем только за амортизацию, - попытался заверить меня он.

Припоминаю, что я во все время моего пребывания в Манде не очень догадлив был, пытаясь отшутиться от них и тем самым от себя отшатнуть. От таких не отшутишься, но откупиться от этих грошовых девушек, сунув им рублей сто - сто пятьдесят, я мог бы вполне. Отмахнуться мандатом (от этих манд) мне тоже в голову не пришло. Да и считать ли их приставания неприятностью? Скорее, непристойностью.

- Мне бы блондинку. С усиками, - сказал я, под влиянием легенд, очевидно. А еще я надеялся, что этого редкого товару у них нет.

Сутенер мне объяснил, что с усиками бывают брюнетки, как правило, да и то далеко не все.

Он сделал знак, и вновь выступила вперед та, рослая. Я пригляделся. Ноги пускай не от ушей, но улыбка шла от души. Одета в юбочку из мешковины с каким-то черным клеймом. Лицо костлявое, но кокетливое, перечислял я про себя ее приметы, словно робот для розыска составлял. Глаза - словно две вагины, а с губами рта - так все три. Над верхней из губ - усики. Под нижней - полоска слюны. Перекошенный бок. Очень уж неопрятно она выглядела. Да и прочие были не лучше. Вероятно, жизненные неурядицы и тяжкие телесные упражнения исковеркали их. Трахать этих несчастных - лишь умножать печаль. Надо иметь дела со счастливыми женщинами.

Как бы на самого не подали в розыск за связь с несовершеннонормальными, спохватился я. Неизвестно, насколько легально они здесь устроились. Дуремары не дремлют. Я представил, как меня в заебаловке, пристегнув наручниками к отоплению или к потолку...

- Мысли носятся в воздухе, - перебила мой ментальный процесс высокая. - Осторожнее с ними. Ваши нехорошие фантазии, чужестранец, могут быть подхвачены и воплощены.

- Никак не пойму, что у нее на морде, - шепнула Маринка. - Раскрашена или расквашена так?

- И что вам за нужда в нашей внешности? - подхватила другая, с широким, словно калмыцким, лицом. - Совокупляемся мы с идеями. Сношаемся посредством слов. Внешность тут не имеет значения. Многие умы даже в Европе, а не только у нас, состоят с нами в интеллектуальной близости.

- Как же вы представляете себе это сношенье? - довольно иронически спросил я.

- Ну, поболтать, что-нибудь помусолить, помуссировать мысль. Заморить вашего червячка. Да вы особо не заморачивайтесь, пенис дырочку найдёт.

- Каков каприз, таков и сервис, - в рифму сострил кондуктор.

- Изменить ваше и наше мышление к лучшему. Познав одну из нас, познаешь себя, - сказала она, очевидно, рассчитывая, что охваченный такой охоткой клиент так и кинется.

Самопознанье мне было, конечно, свойственно, но сразу весь открываться себе я не спешил. А то откроешь в себе такое, что и не рад будешь. Или можешь неправильно себя понять. Но про этих мегер я, кажется, понял. Эти шлюхи, действуя хитроумно, мужчин двояко заманивали. В зависимости от сорта клиента, от настроенья конкретного пользователя, от сопутствующих обстоятельств и обстановки вокруг. От того, говоря коротко, умственность в нем преобладает или любовь. Или разум, к которому - как они про меня поняли - я все более твердо склонялся. И они, действуя совокупно, не менее твердо старались меня с этого пути сбить.

- Во что б превратилось радость существования, если б в основе жизни разум един лежал, - сказала широколицая, - а не влеченье полов друг к другу. Достаточно вам напомнить роман Евы со змием.

Я действительно, чувствовал себя едва ли не Евой, искушаемой этим клубком змей.

- Оглянитесь вокруг, - принялась за меня высокая. Я, послушно ей, оглянулся. Эта Афродита с площади уже начинала вертеть моей головой. - Нет здравого смысла в радости, пенисе, пении птиц. Радость вам с точки зрения разума обернется глупостью. Пенье - пошлостью. Пенис - ересью. Ах, даже извилина накаляется, когда об этом задумываюсь.

В этом лице, где сосредоточилось три в одном, был излишек самоуверенности. Так что хотелось трахнуть по ней кулаком, а не чем иным.

- Возможно, не стоит тебе этой извилиной надолго задумываться, - сказал я. - Даже если она самая извилистая из всех твоих.

- Сегодня у нас праздник радости и ликования, - сказала та, что даже в бедрах была не столь широка, как в лице. - Ожидаются торжества по всей территории. Будут оды этому городу. Всем подадут блины. Самолет станет делать петли.

- По какому поводу? - спросил я.

- По поводу торжества порнократии.

Нет, сказал себе я, власть этих шлюх над городом им не удастся и на меня распространить. Я огляделся еще раз. Уныло вокруг. И никаких торжеств по поводу торжества мной замечено не было.

Если у них таковы праздники, то каковы будни? Лучше уж смерть тут же принять, чем такую собачью жизнь.

- Жизнь - совсем не то, что думают о ней собаки, - сказала широколицая. - Мы же с вами лишь немного умнее собак.

Если жизнь такова, то какова же у них смерть?

- Мне эту мысль один старичок подбросил, - продолжала широколицая. - Пихучий такой старичок, в качестве уплаты за мои услуги. Правда, растолковать мне ее как следует он не сумел, потому что не смог. Но ассимилировав эту мысль, я использовала ее в одном из своих рефератов. Так что если у вас с деньгами туго, тоже можете вместо денег подбросить какую-нибудь мысль.

- Так в чем же состоит ваша интеллектуальная деятельность? - спросил я.

- Ясность с вами! Да мало ли? - воскликнула широколицая. - Да без нас земля сойдет с круга. Или станет вертеться вокруг луны, дура.

Луна - это, помнится, в поднебесье. В качестве интеллектуала я не добирался до таких высот.

Тут уж они наперебой принялись мне свои мысли впаривать. Как я ни пытался, настроив ухо востро, во что-нибудь вникнуть, не понял из них ни аза. Тем более, что гвалт поднялся такой, что не всякое слово и разобрать-то было возможно.

- Свобода - это когда все можно, но возможности нет.

- Какая же это свобода, девчонки? Это импотенция.

- А если возможности есть...

- ... то какая ж это свобода?

- Нет возможности без взаимности...

- Ни хрена себе, Романсыч, - шепнула Маринка. - На какого ж любителя такая любовь?

- Это работа, а не любовь, - услышала ее шепот высокая. - Хотя эротически, конечно, любовь, а фактически - это творчество.

Основной моей мыслью в данный момент была не дать себя заморочить. Однако перепирались они более всего друг с другом. Я даже подумал, что они все лица изорвут друг дружке, хотя и так имели их так себе, не Бог весть.

Словосношенье, словоснованье, словоложество... Я бы всё эту чернокнижие словосожженью предал.

Однако и времени они, гимнософистки румяные, зря не теряли. За разговором я не заметил, как мы оказались окружены. Прорваться сквозь это кольцо с больной, напуганной поваром - до дрожи в ногах - лошадью, не представлялось возможным.

- Отпустите лошадь и женщину, - попросил я. - И тогда, поскольку денег не густо, я уединюсь с самой грошовой из вас.

- Ах, я очень грошовая, - сказала высокая, обратившись сначала ко мне, а потом и к подельницам. - И первая его еще у ворот обнаружила. Дайте его мне. Я первая право имею.

- У нее, правда, нога негнущаяся, - сказала широколицая. - Но предметом владеет вполне.

Я не гнушаюсь негнущимися, но за свои деньги предпочел бы иметь более подходящий товар. Не в таком критическом физическом состоянии.

- Вы не в моем вкусе, - сказал я, от нее отстраняясь, хотя она и тянулась ко мне всем профилем.

- А вы меня пробовали?

- У нас только Альфа грошовее, наша ведущая девушка, - сказал сутенер. - Практически ничего не берет и граничит с самопожертвованием. Но ее часы распределены по минутам на неделю вперед. Аллес пихалес. Вся рабочая поверхность в сплошных волдырях. - Он вздохнул. - Очередь к этой мученице. Вот, рекомендую, Бету. - Бета, стоявшая не в первых рядах, обнажала банан и ела его. - Не так дешева, но зато из числа самых заядлых.

Перед заядлой все расступились, и я волей-неволей вынужден был ее рассмотреть. Однако за исключением того, что роста была среднего и без усов, она практически ничем не отличалась от прочих.

- Да не стесняйтесь вы, выбирайте, - увлекал меня сутенер. - У нас, кроме заядлых, еще и завзятые есть. Девочки опытные, а оптом еще дешевле. Берите двух. Бета, она безотказная.

Голова от ужаса кружится, глядя на них.

- Я такая... Потакаю всем, - хриплым голосом подтвердила Бета.

- Вы, часом, не храмовые? - спросил я, видя такую жертвенность. Хотя в моем лице жертвенности, пожалуй, было больше.

- Хромые у нас далеко не все, - сказал Падлик.

- Пусть она сначала ноги согнет. А то может тоже негнущаяся, - сказал я, проследив, чтобы мои попутчики - Маринка, лошадь и пес - отошли достаточно далеко.

Бета, не сходя с места, сделала мне реверанс.

- Но... - растерялась высокоразвитая. - Я тоже требую удовлетворения.

- Потом, потом, - оттеснил ее шмаровоз.

Кажется, меня тут собираются по кругу пустить.

- Я все же эту беру, - поторопился я.

- Лавью на слове, - промурлыкала заядло-грошовая.

Я заметил, что спина этой Беты тоже плохо сгибалась, очевидно - застарелый ревматизм. Но менять ее было поздно: я уплатил. К этому времени я уже придумал, как бежать от этих идей. Мне не терпелось это намерение осуществить, покуда еще была возможность вырваться.

- Я ж не могу прямо здесь... получить... этвас... от вас, - сказал я почему-то с большими заминками. - Давайте хоть за угол... с вами зайдем.

Я повернулся и пошел прочь по направлению к намеченному мной углу, услышав за спиной свистящий шепот заядлой:

- Вы меня качните, девчонки, а там я сама пойду.

Я оглянулся. Высокая тычком тронула Бету с места, сообщив ей момент инерции, отчего она качнулась и правда, пошла.

Ближайший угол от площади оказался метрах в трехстах. Покуда мы отходили, стараясь не ступить ногой в ведро и не разбиться об унитаз, она мне все жужжала про полнокровную экономику, про полноправную порнократию, про себя, полногрудую...

- Вот, потрогайте здесь.

Я покорно потрогал, где она мне велела, но наткнулся на кость. Мы свернули за угол. Я выглянул. Оставшиеся покуда ни с чем, тем не менее, не расходились, жестикулировали, видимо, создавали ко мне очередь.

- Ты пока возбуждайся, я сейчас, - сказал я, делая попытку от нее вырваться.

- Ах, я уже и так вполне возбуждённая, - сказала эта грошовая Бета, уцепившись за мой рукав. - Вы меня только нагните, а там я сама. Ну, помогите же, - поторопила она. - Смилуйтесь над моей юностью.

Я оглянулся на Маринку. Отошла она уже достаточно далеко, и выражение ее лица на таком расстоянии не прочитывалось.

Что мне было делать с этой несгибаемой бабой? Ну же, мужество, пробуждайся во мне. Я уперся коленом в живот этой грошовой, руками охватил ее шею и едва ль не повис на ней: только так мне удалось ее отклонить градусов на шестьдесят от ее вертикали. Потом оттолкнул ее, и она пала согбенной спиной на стену, успев вскричать негодующе:

- Блин, а как же минет?

Комом, лакомка. Я рванул с места так, что подметки оставил. Бежать по камням и обломкам фаянса голым стопам было чувствительно, но я бежал, рискуя искалечить ноги, на ходу маша нашей компании, чтобы тоже бежали. Оглянувшись, увидел, что вся стая сорвалась с места в погоню за мной, впереди же неслась обманутая мной Бета, пребывая в полусогбении, однако очень проворно семеня и на полкорпуса опережая кондуктора. Стая же, следуя за ним слепо, мчалась, чуть приотстав. Заядлая, сделав рывок, выдвинулась еще немного вперед. Тогда я подобрал на бегу камень и бросил в нее.

- Что ты камнями в проституток кидаешься? - вскричала Маринка, на ходу и без церемоний переходя на ты. - Тоже мне, без греха. Пистолетом стреляй.

Пистолет... Совершенно забыл про него. Я его выхватил и выстрелил в воздух, и этого выстрела мимо них оказалось достаточно, чтобы всем им попрятаться по углам. Приятной вам проституции. Я подумал тогда еще, что при их опасливости, имея 'Калашникова' и пару гранат, я вполне бы мог в одиночку свергнуть власть порнократии и поставить другой режим. Впрочем, тренер их и антрепренер все еще продолжал преследование, но его узенькие штанишки из поддельного бархата сильно замедляли бег, он отстал. Мы еще некоторое время мчались так, что ветер свистел в ушах, коим и сорвало этих ведьм замысел.

Остановились мы, отдышались. Ветер догнал нас и улетел далее - с депешей о нас? С кляузой? Вслед ему рванулся мусор и обрывки газет. Немного развеяло зловонный зной.

Газеты пишут - ветер носит. Я поймал одну. Это бы клочок местного правоохранительного органа, 'Полицай Цайтунг', но кроме информации об угоне их собственного автофургона, на этом клочке ничего более не поместилось. Да я и сам не знал, что мне хотелось в газетах найти. Надеялся, может быть, что газеты подскажут способ, применив который нам удастся покинуть этот Геенноград, обросший отбросами, этот город терпимости, этот богомерзкий отстойник.

Двигаться нам надо было к реке, что в начале пути была от нас справа, но теперь - поди догадайся, где лево, где право, а солнцу, этому обмылку дневного светила, в его нынешних обстоятельствах нельзя было доверять.

Надоела мне эта антиутопия.

Тревожить прохожих я теперь опасался: вдруг снова не то спрошу. Приходилось надеяться на интуицию.

Судя по вывескам - Примерочная, Придурочная, Притирочная - мы попали в торгово-ремесленное предместье и вполне могли стать жертвами домогательств других, нежели шлюхи, цехов, представители которых таращились из трущоб и делали знаки.

- Вам сюда, - усердствовали зазывалы.

- Нет, я прачечную ищу, - уклонялся я от их приглашений.

Когда же нас окружали прачки, я говорил, что нужна мне ублюдочная, и пока они соображали, что под этим словом я разумел, нам удавалось сделать шагов пятьдесят. Дважды нас выручал мандат, купленный у крышевателя. Так, обманывая приставал, нам удалось и из этого предместья выбраться. Однако в результате того, что приходилось все время изворачиваться и вилять, мы вконец заблудились, Маринка хныкала, просила бросить ее в беде или удовлетворить, наконец, ее крайнюю необходимость - Господи, взмолился Ему я, да что им всем от меня надо? Неужели нет более на Земле иных мужиков? Не для того я от падликовых девок ушел, злился я на Маринку, чтоб вынув из штанов штепсель, тут же подключиться к ней.

И что они все вцепились в меня? Если дело в шляпе, то да, шляпа моя на мне. И настолько со мной срослась, что снять ее и где-нибудь бросить граничило с самообрезанием. Существует ведь психологическое представление, что шляпа есть крайняя плоть. К тому ж ощущение засунутости в эту шляпу придавало уверенности в себе.

Я думал, поглядывая искоса на Маринку, что она сбесится. Она рвала из себя волосы, кожа ее искрила, особенно в области эрогенных зон, а там, где были сосредоточены наиболее горячие точки, одежда ее дымилась. И только тогда, когда я пригрозил сдать ее в публичный дом, она прекратила свои демонстрации.

После этого размышлять мне стало гораздо легче, и я тут же сообразил, что если пустить самотеком издыхавшую от жажды лошадь, то она нас к воде и выведет.

Так оно и случилось. Смеркалось, когда мы вышли к реке, и первое, что я увидал, это плывущая вниз по теченью черная шляпа. Я даже подумал, что это та самая, что проплывала, когда мы взрывали мост, но это соображение так и не смогло уместиться в моей голове.

Теченье было не шибкое, но река глубока. Вряд ли удастся нам перейти эту воду вброд.

Самолет, что давеча барражировал, притулился на бывшем лодочном пирсе. Я подумал, что может, удастся на нем пересечь сей хладный рубеж. Летчик уже зачехлил самолет, однако я не терял надежды. Тем более, что эта же мысль пришла в голову и Маринке:

- Может быть, летчика уговорим перебросить нас через реку.

- Летчика, может, и уговорите, самолет - нет, - сказал летчик. - У него после петель башка кружится.

Когда же я вынул свой табельный пистолет и потряс им перед носом пилота, он только вздохнул и поморщился.

- Самолет с таким самочувствием далеко не улетит. Он с утра себя плохо чувствует. У него все сосуды сужены от местного керосина.

Я убрал пистолет. Пришлось отойти ни с чем, хотя, на мой взгляд, этот самолет-симулянт вполне еще мог слетать туда и обратно.

Сломанное солнце закатилось за горизонт. Длинная, словно дыня, луна, блестя собой, повисла в левом углу пейзажа. Город постепенно погружался во мрак. Что творилось во тьме в этом селении без электричества, можно было приблизительно вообразить по доносившимся оттуда воплям.

Далеко за рекой виднелись огни. Ветер истинной свежести перепархивал с того берега и манил. Город Съёмск был несколько выше по теченью реки, так что помощи ждать оттуда не приходилось, кричи - не кричи. Ничего не оставалось, как самим сунуться в воду, уповая на то, что Бог спасет, протянув через реку руку свою.

Лошадь уже напилась и в воду не лезла, пришлось, волоча за узду и толкая сзади, нам ее кое-как в реку спихнуть. А дальше она - делать нечего - поплыла. Собака, поскулив и пометавшись без нас по берегу, бросилась в воду сама.

Наиболее промокаемое - деньги, документы, спички - я предварительно спрятал под шляпу и так плыл. Маринка вцепилась в гриву лошади с другой стороны и все время повизгивала: вода была холодна, и я даже обеспокоился, не сделались бы с этой Маринкой судороги. Мимо нас несло легкий мусор, проплывали остатки кораблекрушения, случившегося выше по теченью реки: шляпы, полные и пустые пепельницы, пластиковая посуда, деревянная обшивка кают. Причем штурман, успевший влезть в спасательный круг, был, несмотря, что мертв, всё еще пьян. Резвились при свете луны рыбы, плескались утопающие, цепляясь за жизнь, а то и за нас, но, невзирая на домогательства этих практически обессилевших прилипал, мы, включая лошадь и пса, выбрались на противоположный берег относительно благополучно.

Лошадь отряхнулась и сразу сунула морду в траву. Мы же потряслись немного от холода, потом собрали сухой травы и развели костер.

Согревшись и развесив для просушки одежду, мы погрузились в сон, поклявшись впредь избегать подобных клоак, пообещав себе и друг другу, что в этой Манде или другом похожем отхожем месте ноги нашей больше не будет.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

По-над землей стлался туман, не поднимаясь выше колен, но прятал тропу, траву и в траве - мелкую живность. Тропа петляла - петля на петле, бросалась то влево, то вправо, пересекала себя, пускалась вспять, исчезала в тумане и появлялась вновь, и Антон понял, что так он никуда не уйдет или заблудится вместе с тропой, если не распутать или не распустить эти петли. Он сошел с нее и пошел на восток навстречу солнцу, но тут же обнаружил, что опять стоит на тропе. Свернул влево - и тропа повернула влево, вправо - и тропа вместе с ним, и куда б он ни ступил, под ним тут же открывалась тропа.

Странный феномен, подумал он. Удобный с одной стороны: куда ни иди - бездорожья не будет. Но вместе с тем отсутствие определенной тенденции искушало пуститься по всем направлениям сразу, но коль это было невозможно, то предстояло что-либо предпочесть. Он встал, словно буриданов осел, которому все-таки несравненно легче было выбирать между двумя соблазнами, здесь же их открывалось бесконечное множество.

Что-то рыжее показалось, спряталось и вновь мелькнуло метрах в ста от него. Шевельнуло кусты. Кто-то икнул или как-то иначе подал голос. Присмотреться детальнее мешал туман, но Антону было известно, что ничего рыжего, кроме лис, в этом лесу не водилось. Человеку лис неопасен, если бешенством не заражен, поэтому Антон и не вспомнил про автомат, переброшенный за спину.

- Приветствую тебя, Остролицый Лис! - крикнул он, делая шаг в его сторону.

- Приветствую тебя, Пустомясый Пёс! - эхом отозвалось рыжее.

- Какой я тебе пёс, Лис? - удивился Антон, озадаченный таким глюком.

- Какой я тебе лис, Пёс?

Разговорчивое существо подняло голову и оказалось осликом, совершено не остролицым и размеров отнюдь не лисьих, а присущих ослу. И масть его была скорее серой, чем рыжей, но видимо солнце, бывшее еще низко, позолотило его, одев в золотое руно. Он и не думал бояться вооруженного незнакомца и лениво ловил на себе бабочек, как другие животные ловят блох.

Еще глюче, изумился Антон.

- Извини, обознался, - сказал он, преодолев замешательство, вызванное оплошностью, вербальными возможностями животного и внезапно возникшей догадкой, что ослик - возможно, тот самый, след которого их к избушке привел. Подкова висела у Антона на поясе. Если она к переднему правому подойдет, то тогда...

- Бывает, - сказал осел. - Меня часто принимают в тумане не за того. - Он икнул. - Правду сказать, я и сам иногда способствую этому. То королевичем или царевной для вас прикинусь, то белым бычком. А то сажей мажусь и чертом кажусь. Благо черт имеет ослиные ноги, а копыта мои всегда при мне. Только морду, в случае черта, умную делаю.

- Зачем же ты человечество морочишь?

- Так ведь, ослом будучи, на всех не угодишь. Для того чтоб все были счастливы, нужны иллюзии. Вот я их и дарю. А ты думаешь, корча из себя черта, приятно мне? Или особенно, если кажусь козлом.

- А ты не кажись козлом.

- А если они счастливы меня козлом видеть? Думают, раз сами козлы, то и мир таков.

- Одни хотят видеть тебя козлом, и даже козырным, другие - в другом качестве. Иллюзии не вступают в противоречия?

- В том и беда, что вступают. Однако, мир без противоречий мертв.

События последних дней не позволяли усомниться в этом. Более того, противоречий накопилось столько, что даже мертвые ожили. Ожило даже то, чего не может быть никогда. Да и сам давно ли от смерти воскрес?

- Может, и мне ты ослом кажешься? - тем не менее, спросил он. - В наших краях не культивируют этих животных. Здесь, брат, не Средняя Азия средних веков, где ишак не редкость и не роскошь, а средство передвижения.

Он обошел это животное с правой его стороны, чтобы взглянуть на копыто. Но видимо, этот осел в силу конгениальности понимал его и без слов.

- Копыто рассматриваешь? Как у меня может быть копыто коровье? Корова парнокопытная, а я нет. Нет во мне коровьих кровей

- Ну, ты Лис, - сказал Антон, не скрывая разочарования.

- Садись, Пёс.

Возможность прокатиться на этом смиренном ослике Антон не рассматривал. Намерений у него таких не было. Но коль уж тот сам предлагал оседлать себя, то и Антон не долго раздумывал.

- Вперед, божественный скакун, - воссев на осла, тронул он его бок левым коленом.

Было неудобно. Ноги волочились по земле. Тело болталось со стороны на сторону. Не отпускало ощущение, что попал в какой-то мультфильм. Нет, я на этом ослике не удержусь. Упаду со смеху.

Но постепенно он приноровился к шагу осла, хотя и сохранял настороженность в ожидании от него подвоха. Кем еще этот осел вздумает оказаться прямо под ним? Хотя и довольно обидно все-таки, что мне - ослом. Он поерзал.

- Сиди смирно, - сказал осел. - А то стану спящей царевной. Сам понесешь меня на себе. - И добавил в качестве утешения за свою ослиность. - Хорошо, что я такой хороший. А мог бы и хуже быть.

Поначалу Антон не очень тревожился, куда его заведет судьба на этом гарцующем ослике. Но все же спросил:

- Куда же мы тащимся иллюзионист?

- Туда же, куда тропа.

- Тут куда ни ступи - везде тропа. А мне, куда попало, не надо.

- Куда попало тоже надо суметь попасть.

- А велика ль вероятность, что куда-то вообще попадем?

- Вероятности вообще нет. Или, если угодно, этих вероятностей у нас целый пучок.

- В таком случае пользы от тебя мало, а толку и вовсе нет, - сказал Антон, раздосадованный.

Осел замолчал, возможно, обиделся. И некоторое время вообще не обращал внимания на седока, неспешно переставляя копыта, продвигаясь в произвольно выбранном направлении, на ходу успевая рвануть травы, но не всякой, а, зная толк в разнотравье - с разбором. Постепенно Антон вообще перестал ориентироваться в окружающем их лесу. Солнце припекало то левый бок, то било в глаза, то согревало правый, однако: если сам не знаешь, куда направить стопы - доверься ослу или случаю. Так что беспокойство по этому поводу пришлось унять.

Ослик ушел в себя, и Антон, опасаясь, что он уже не вернется, лихорадочно соображал, как бы его оттуда извлечь. Общую тему для разговора найти - но что там у него в голове, кроме пустоты и капусты? Вероятно, решил он наконец, межполовые отношения найдут у него отклик. Это единственное, что нас со зверем роднит. Возможно, этот предприимчивый ослик дон Жуаном числится среди ослиц или даже овец.

- Овцы... - хмыкнул осел, хотя Антон не успел заикнуться об этом. - У меня и лани, и ламы бывали. Антилопы тож. Зебра так же была, но особенная. Вместо белых полос у нее черные, а вместо черных - белые.

- Дошлый ты в этом деле, - подольстился Антон.

- Антилопу, правда, догнать труднее. А ламы - они медлительные. Лани же только ахают, а трахать себя не дают. Но при соответствующем подходе и заманчивых обещаниях и они приходят к согласию. А козам я внушение делаю. Сами ко мне бегут

- Так вот ты зачем козлом!

- Отчасти поэтому. Им тоже нужны иллюзии. Сами обманываться рады. А еще кобыла у меня была, Марья-Мертвая-Голова. Ох, и любил я ее за ее особенности.

- Что ж в ней было особенного?

- Отличалась согбенностью и сухощавостью. Но особенно выразительна была ее голова, гладкая, словно череп. Это я уж потом догадался, что, вступив в отношения с этой Марьей, смерть поимел.

- Врешь, - не поверил Антон.

- Клянусь Апулеем. У меня даже мул был от нее. С верблюжьим - на месте морды - лицом. Почему с верблюжьим, не спрашивай. Ответа на этот вопрос у меня нет.

- А правду ли говорят, что мулы вместе с семенем сеют смерть?

- Не способны они к естественному размножению. Количество хромосом у нас, ослов, с кобылами разное. Отсюда и сбои в системе воспроизводства. Зато мулы хорошо размножаются воображением. Вижу, не понял. Объясню на ближайшем примере. Был тут известный тебе местный житель, Никита Никуда. Хотел и жизнь, и смерть пометь. То есть обе особи сразу. Дерзновенные же бывали люди в позапрошлые времена в тридесятом русском захолустье. Жизнь - самка увертливая, дается не всем. Но смерть он поимел, эта ко всякому расположена. Не знаю, кто был явившийся в связи с этим мул и жив ли еще, но воображение его работает и порождает химер. Видел одну из них давеча в нашем с тобой лесу. Дядей тебе доводится?

- Двоюродным, - растерялся Антон от такого родства. - То-то странным мне показался этот тип, - пробормотал он.

- У этого внука, а тебе - дяди, по части воображения уже туговато. Кроме сказки про белого бычка и себеподобья ничего изобразить не может.

- А я? Я - каким образом с ним в родстве?

- Может, ты по другой линии. По линии жизни. Жизнь этот Никита тоже поимел, только неправедную.

- Запутанные родственные отношения...

- Да, - согласился осел. - Антон Ниоткуда и Никита Никуда.

- Не очень ты меня вразумил, но ладно, - сказал Антон. - Скажи лучше, кассу после побоища ты унес?

- Зачем тебе это руно золотое, ясноокий Язон?

- Значит надо. Да и тебя кормить чем-то нужно. Сено. Солома. Капустный лист.

- Приятно чувствовать себя в доле, - сказал осел. - А еще не далее как вчера кто-то хотел меня поймать и изжарить. Знаю, не ты. Попадись мне этот едок...

- Что ж ты с ним сделаешь?

- Подам себя в собственном соку, - сказал осел, останавливаясь и орошая траву.

Что-то в траве пискнуло протестующее. Какой-то зверек метнулся под пень, застигнутый мощной струей. Антон подобрал ноги. Задние копыта осла переступили через собственные излиянья. Нет, тот с коровьим был.

- Разве в копыте дело, Пес? Копыта у меня все равно откидные, чтобы обмануть смерть. Копыта откинул, а сам улизнул.

- Кончай звать меня псом, ладно? - разозлился Антон. - В отличие от тебя, плешивый ишак, я никем не кажусь.

- Как знать... Я слышал, ты умер... Псы часто сопутствуют путешествующим в мире мертвых. Проводниками служат по царству тому. А так же врата ада пес стережет. Страж пекла и пепла в нем. Вот я и подумал...

- Ты лучше подумай что-нибудь более правдоподобное.

- Мать-смерть сопровождают собаки, - продолжал осел, не обратив внимания на Антоново настроение. Решив поразмяться, он вдруг пустился рысью, успевая следить нить разговора и ловить бабочек. - А в Персии их использовали в качестве пожирателей трупов, обычай такой был. А еще: в основании мира - я тебе скажу, но по секрету, а то мир обидится - в основании мира биглавый пес пребывал. Вторая - на месте задницы. Ты понимаешь, он двумя головами жрал. А испражняться не из чего. В геометрической прогрессии возрастал. Боги - людей тогда еще не было - приносили жертвы ему. Кто славу, кто силу свою, кто пряник, кто медный таз. Когда число жертв превысило его пожирающие способности - жертвопожиратель лопнул. Так возник этот мир. Из останков этого едока.

- Это ты врешь. И наука, и религия другого мнения.

- А в конце света - тоже Пес, только Огненный. И он уже явил себя миру, сам наблюдал. Где эта собака лизнет - там место пусто становится. Еще прожорливей, чем двуглавый, а вместо помета - пепел один. Все так и сгорает внутри.

- Сказки...

- И сказки. Иван Псаревич на сером одре, мертвая Псаревна. Псы-рыцари, цари-псы, псы пенисы. Псы-пистолеты, псы-писатели, псы-сапиенсы. Все одного семейства - псовые, как пес и лис. Ладно, не бери в голову. Я, может, отчасти шучу. Просто пользуюсь случаем поговорить.

- Разговорчивый, - буркнул Антон, забыв, что сам этот шлюз открыл. - Словно бы и не осел, а... а...

- Осел, осел. Equus asinus. Такой же властелин своего микрокосмоса, как ты своего. Тоже откуда-то взялся с билетом на бытие, - заверил его этот осел-отшельник, переходя с рысцы на трусцу. - Можно жить, имея пределом жизни земной небытие. И даже жить в течение этого срока счастливо, имея присущие жизни акциденции: ритм, нить. А можно и так, как если бы твоё Я вечно, и однажды начав, ты вовеки веков не кончишься. Как будто бы ты вошел в этот мир, чтобы начать мировой процесс заново. Надо иметь цель за пределами этой жизни.

- Опять ты меня морочишь... - проворчал Антон. - Казуист. Пустословый осел.

- Педант, - не остался в долгу четвероногий. - Ну, а если Фихте - осел, то я готов изменить свое мнение о человечестве к лучшему. Я-то вряд ли такой комплимент приму. Знак неравенства острием не в мою сторону. Иногда я бываю прав, иногда Фихте. Но чаще я. Жизнь, Тоня - только средство к чему-то большему.

- Опять Фихте?

- Нет, другой.

- Продолжай, великий и ушастый. Может, время быстрее пройдет. Сколько уже в пути, а солнце всё на одном месте висит. Как бы время совсем не встало. Не дай Бог.

- Перефразируя одного датчанина: Бог принимает нас за дураков. Пессимисты же утверждают, что этот мир - Божья блажь, и как только блажь пройдет, то и мы кончимся. Однако, вне всякой связи с этими мненьями, плох тот раб Божий, который не хочет стать господином над Ним. Этот, попутчик твой, асклепид, воскрешающий мертвых, тоже ведь... - Что тоже, он не договорил. Возможно, хотел и почтенного доктора обозначить ослом, но уж слишком различный вкладывали смысл оба собеседника в это слово. - Всё зависит от веры. Либо вера твоя, как воробей, или вера твоя, как ворон. Разницу между пугливым воробышком и вороном черномудрым улавливаешь?

- Ты мне доходчивей объясни. Прояви человечность.

- Я б проявил. Да присущая этому слову овечность вызывает протест и отталкивает. А хочешь, обратно тебя отвезу? Верну тебя государству? В этот общественный институт, воспринимаемый большей частью как стойло: сыт, пьян, в несказанной гордости за свое государство, за его вниманье к тебе. Хотя это все равно, что гордиться своим стойлом, с прочими стойлами в сравненья входить - где сытнее, где вольнее, где хозяин менее крут, власть ласковей. Где отзывчивое население - в акаузальной связи с этим козлом и присущими козлу катаклизмами.

- Так пускай оно государством будет, а не козлом

- Было бы странно, а то и катастрофично для них, если б козлы отказались козлами быть.

- Пусть. Народ на своем осле сам придет к своему счастью.

- Да ну тебя, Пёс.

- Иди ты, Лис.

- Ну, вот и поговорили. Бога вспомнили. Государство похаяли. Женщин вниманием не обошли. С тех пор, как покинул стойло, так редко удается поговорить. Не с кем поделиться мыслями. Это хорошо Тоня, что ты меня нашел. Давай-ка я отдохну, а ты пока мне венок сплети.

Ослик прилег в тени с краю поляны, подмяв под себя травы, а Антон проворно и на удивление ловко скрутил из длинных стеблей венок, искусно вплетя в него желтые одуванчики, так что они составили подобье золотого нимба, когда он занес венок над своей головой, чтобы его примерить.

- Не делай этого! - вскричал осел и даже вскочил со своего ложа на все четыре.

- Почему? - удивился Антон, опуская венок на голову.

- Сам себе ослом покажешься. Ну вот... - огорченно сказал осел.

Пространство перед Антоном качнулось. Стволы устремились вверх, а почва вдруг стала ближе, он почти уперся носом в нее. Трава защекотала ноздри, он чихнул и зажмурился. Зуд не проходил, он чихнул еще и еще, а когда открыл глаза, то долго даже удивиться не мог, тупо уставившись на свои ослиные мослы. Копыта попирали дерн. Он даже порадовался на свое переднее правое, коровье, какого у предыдущего осла не было, и не сразу сообразил, что прекратился как человек, превратившись в осла.

- Я же тебя предупреждал, - сказал кто-то голосом прежнего ослика.

Этот кто-то сел на него сверху. Антону показалось, что спина его под тяжестью седока прогнулась. Он хотел вслух выразить удивление, но сказал только: И-а.

- Сказав И-а, отвергаешь прошлое, - сказал всадник. Лица его видеть Антон не мог, а видел только колено, которое ткнуло его в бок, пришпоривая. - Да не расстраивайся ты так. Тело всего лишь земной облик души. Может, так-то оно и к лучшему. Выдави из себя господина - исчезнет раб.

- И-а!

- И не кричи на весь лес, Орфей. Крик осла способен разбудить мертвого, - сказал седок и вновь подстегнул Антона коленом.

Он попробовал сдвинуться с места, но, едва не упал, не привычный к копытам, а особенно мешало то, что было коровье. Он рванулся, но опять едва сохранил равновесие, наступив на собственный хвост.

- Вообразил себя мустангом? Не так резко, Подаргос. Я не Гектор, не тороплю. - Что-то в руках наездника клацнуло. - Вещь хорошая, но ненужная. - Антон правым глазом увидел, как отлетел в кусты автомат, а левым - как рожок, описав дугу, упал на середину поляны.

Попытки же разглядеть седока не увенчались ничем. Как ни вертелся Антон, ему удалось увидеть только колено да собственный хвост.

- Хвост - это продолжение задницы, - сказал наездник . - Хвост - это наша, ослов, совесть. Под хвостом же - кромешная тьма. Трогай же, шлеп-копыто, несусветный осел. Теперь я на тебе поеду. Понесу себя на тебе.

Антон тронул. Очевидно, коровье копыто и шаг делало больше, поэтому и туловище влево вело. Он сделал круг по поляне, пока ему удалось выровнять ход, потом углубился в лес, идя, куда глаза глядят, удрученный своим огорчительным положением. Поделиться же своим отчаяньем со всадником не было никакой возможности. Ничего, кроме ослиного крика, гортань Антона воспроизвести не могла. Даже если всадник и захотел бы ему объяснить, нечем было его спросить, а сам он молчал. В конце концов, он смирился и даже обиделся на седока, и как любое уважающее себя животное в таких случаях, вопросов решил не задавать.

Постепенно шаг его становился уверенней. Он даже, сам не зная зачем, побежал. Всадник молчал и бежать не препятствовал. Антон лишь однажды сломал аллюр, остановившись напиться из какого-то мутного родника.

- Это кладезь козлов, не пей из него, - предостерег наездник. - Они черпают из него общепринятые премудрости. Премудрость же умножает печаль, или вернее, открывает печаль иного свойства. Страдание из области телесной переводится в духовную, что, согласись, не так больно, но зато действует более угнетающе. Я тебе другой колодец укажу. Укажу тебе пажити, где растет эзельвейс, серебряный стебель на золотом корне. - Я иного клада ищу, хотел сказать, Антон, но только икнул. - Тише. Слышишь? Душа поет. Трогай на звук.

Антон действительно услышал какой-то тонкий звенящий свист, обычным ухом неуловимый. На пение души это не походило. В другой тональности, по мненью Антона, выражает себя душа. Однако это было хоть какое-то направленье. Он пошел.

Словно новое зренье сообщилось ему. Миф о том, что ослам свойственно слышать и видеть покойников, был ему и раньше знаком. И не только покойников, но и живых, находящихся в значительном отдалении. Как бы оба мира явились ему - грады суетных и долины мертвых, селения и проселки, по которым бродит моя родина, ищет нищими счастья себе. Вновь открывшийся дар ясновидения утверждал, что брожение это не имеет пределов во времени, и его цель недостижима, как недостижима любая нечетко поставленная задача, всяческая расплывчатая мечта.

Солнце стронулось с места и поднялось несколько выше, время качнулось, пошло, и казалось Антону, будто оно протекало сквозь него. Прекрати он жить и дышать - время опять встанет.

Всадник окончательно замолчал и на Антоновы возгласы не отзывался, как ни кричал, как ни крутил он своей ослиной башкой. Что-то зловещее было в его молчании, да и в нем самом, в этом колене, что било его в бок - этот неназванный наездник, подумал Антон, пребывая с ним в бессознательном тождестве, словно бесом безмолвия был, словно нес Антон вместо всадника тьму, и эта тьма питала его, обращая в многокопытное чудовище. Он без особых усилий напряг мослы, мозги, мускулы и разогнал себя так, что только деревья рябили. Да ноги мелькали, всякий раз попадая копытами на тропу, что проявлялась под ними только тогда, когда они собирались ее коснуться. Звенящий звук, что всадник назвал пеньем души, становился все явственней, безошибочно указывая направление, словно сигнал исходил от искомого: найди меня. Словно рефлекс отзывался на стимул или пес на свисток Гальтона, не слышимый для простого смертного, если этот смертный не пес.

Сила, помноженная на стимул, прибавляла ему прыти, он не чувствовал устали и не замедлил бег до тех пор, пока он не встал, словно вкопанный, перед зрелищем города в знойном мареве, что внезапно открылся ему, едва только кончился лес.

Лес плавно переходил в общественный парк, над парком парили этажи высоток.

Я не могу войти в этот город в таком виде, подумал Антон.

- По себе соскучился? - подал голос наездник. - Так не стой ишаком безмозглым, возвращайся в себя.

Хорошо бы, подумал Антон. Но как?

- Не можешь выйти из образа? Да ты силься, силься, - потешался седок. - Хорошо. Я помогу тебе.

Движеньем руки, каким дают подзатыльники, он сбросил с ослиной головы венок. На этот раз Антон даже зажмуриться не успел, настолько мгновенно обратное превращенье произошло. Он вдруг обнаружил себя верхом на осле, который встряхнулся и сделал шаг. Город приблизился.

- Постой, - спохватился Антон. - Не могу же я въехать в него на осляти. Да еще на таком, с коровьим копытом.

- Ни ослом, ни на осляти... Хочешь на белом коне? Или белым конем? И не такие люди ослами не брезговали, - сказал осел. - Христос на осле в Иерусалим въехал. А так же Мария из Египта на осле путешествовала. Не трепыхайся, дурак.

На дурака Антон предпочел обидеться. А когда потребовал извинений, осел тоже вдруг заупрямился и не подумал взять свои словеса восвояси. Некоторое время они перепирались, бранясь, осел кричал на него, он кричал на осла, они даже чуть, было, не сцепились.

- Изволь, - согласился, наконец, ослик. - Иди пешком.

Так они и вошли в город бок о бок, взаимно обиженные друг на друга.

Дорожки, что разбегались в четырех направлениях, были вымощены и тщательно выметены. Прямо перед ними открывался проспект.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Над миром брезгливо брезжило. Мы поднялись. Со стороны города доносилась собачья брехня, кричали петухи, распуская слухи, а значит, бивак мы разбили недалеко от кесаревой птицефабрики, догадался я.

Очутившись после всех приключений на своем берегу, я чувствовал себя поначалу великолепно. Словно второе рождение пережил. Бодрость и новые планы переполняли меня.

Одежда наша высохла, но настолько пропиталась зловонием, что пришлось нам ее почти всю, кроме шляп, скинуть и некоторое время идти голыми. Деньги и документы я по-прежнему под шляпой держал, пистолет же, ибо некуда сунуть, пришлось нести на виду. Возможно, поэтому две заблудившиеся притязательницы, не особо кобенясь, при первом моём намеке разделись прямо при мне и передали нам из одежды всё то, что на них только что было.

Кладоискательницы отбежали и скрылись в кустах, а мы приоделись. Причем при разделе одежды мы опять подрались, только на этот раз Маринка обозвала меня шлюхой, а ударил я. Я был гол, голоден, зол: заслуживаю снисхождения. Хотя должен признаться, что шорты с ограбленной женщины были мне велики, но зато имели нашлепку на заднице, а Маринкины нет, так что я их веревочкой подвязал, а пистолет за веревочку сунул.

С лошадью мы распрощались в лугах, ибо в городских условиях кормиться ей было бы нечем. Да и не уверен я был, можно ль на лошади в город въезжать. Да еще на такой, чья голова на верблюжий череп похожа. Пусть резвится, пусть пасется в траве, пока окончательно не осунулась.

В город мы вошли, когда уже вполне рассвело. Было неслыханно тихо. С первого взгляда бросалось в глаза, что поубавилось людей и собак, но людей, кажется, больше. Даже у церкви Николая Угодника, где обычно с утра толпился народ в ожидании халявы, удачи, чуда или отпущенья грехов, было пусто. Колокола держали языки на привязи. Бродил только иностранный турист: цокал языком, щелкал кодаком. На душе (где-то подмышками) кошки скребли. По городу носило куриные перья.

Так тихо, так дохло вокруг меня давно уже не было. Словно в неком городе Морг, где все почти жители вымерли. Хотя на самом деле это было не так: на всем пути следования по городу нам попалось всего только два трупа. На Центральной, где движение, помнится, еще недавно было наиболее оживлено, находился единственный в городе пешеходный переход, а перееханный пешеход разлегся тут же, у самого спуска под землю. На тротуаре, тоже без признаков жизни, застыл трамвай-внежелезнодорожник, который, сойдя с пути, скорее всего на него и наехал. Да на площади возле клумбы нам попался убитый: зажимая в руке улику, в милицию полз. Больше убитых нигде не было видно. Наверное, подавляющее большинство жителей выманил за город за казной дудочник.

Оставшиеся собаки вели себя по-хозяйски. Перебегали с места на место, метили территорию. Метили дома, тумбы, столбы, а то и людей, если они подворачивались. И даже меня, стоило остановиться на минуту, чтобы тоже справить нужду, тут же какой-то пес окропил. Он и к Маринке подбежал с тем же намерением, однако наш, верный Полкан рычаньем его отогнал.

В отсутствие личного состава милиции и ВПЧ не обошлось без грабежей и пожарищ. Какой-то бомж, перекинув мешок за спину, бежал из магазина зигзагами, но его не преследовали. Маринка семенила рядом со мной, беспрерывно треща. Предлагала мне, между прочим, зайти в какой-нибудь магазин и набрать себе драгоценностей. Недавний грабеж беззащитных женщин фантазию в ней распалил. Да вчерашняя кража курицы.

Сгорело относительно немного. Баня, варьете, банк. Да сама ВПЧ изнутри была выжжена. Только стены от нее остались, да башня была цела - повелевала окрестностями, а на ней, на самом верху сидел сизокрылый голубь и гадил, не глядя, вниз. По пепелищу бродили собаки, дрались с мародерами, да какой-то человек бился челом о стену и тихо ругался, не оскорбляя слух.

Мы отошли. Маринка не умолкала, продолжая трещать. Не знаю, насколько близко к сердцу она приняла гибель имущества огнепоклонников, но направление ее мыслей было следующее.

- Он - майор, ты - майор, - трещала она. - У него была я - и у тебя буду. Восстановим оба наших сообщества. И пожарное, и...

Нет уж, увольте, подумал я. Достаточно я его замещал. Таскал за собой его женщину. Испытывал его удовольствия. Я и вслух бы ей это всё высказал, да никак не удавалось выбрать мгновенье, чтобы вставить словечко, а лучше - абзац. Она же была, вероятно, уверена, что коль скоро я ей понравился, то теперь женюсь. Надо было еще в лесу избавиться от мечтательницы. Тем более - я в этом уверен - ни счастья, ни достатка не стяжаешь себе, пожелав жену и имущество ближнего.

- Как-то у нас всё не так, Романсыч, - болтала она, семеня босиком в своих шортиках рядом со мной, ступавшим крупно. - Делаем всё какое-то мелкое дело, вместо того, чтобы мечтать о главном. Не разбрасывайся по мелочам. Будь нацелен на целое. Зря мы связались с этой казной. Это не настоящая мечта, а вымышленная.

Она то отставала, то опять возникала слева от меня или справа, забегала вперед и, пятясь, заглядывала мне в глаза - я думаю, что в это примерно время она и украла у меня пистолет.

Вывески городских заведений отличались неполнотой и недосказанностью. Так вместо 'Закусочной' была всего лишь '...кусочная'. Вместо 'Столовой' - 'Сто...'. И даже на месте милиции образовалось что-то китайское - 'Ли Ци Я', дверь была полусорвана, и если б не надпись углем, выполненная тщательно, невпопыхах - 'Милиция дура', я б ни за что не догадался, что это милиция.

Маринка заглянула в одно из окон, потом подманила меня. Дежурный офицер, оставшийся в одиночестве, не знал, чем себя занять. Он то маршировал в узком пространстве меж столом и стеной, высоко задирая ноги, причем левую несколько выше, то отрабатывал приемы кун-фу. То подходил к зеркалу на стене и корчил ему рожи.

Маринка отошла от окна, и по тому, как горели ее глаза, я догадался, что планы ее изменились. Наш девичий детектив соскользнул в новый сюжет. Который сводился к следующему: поскольку отделение милиции в центре одно, шептала она, дотягиваясь до моего уха, то нам ничего б не стоило его блокировать, оставив возле дверей тикающее устройство, а самим, пока этот ментяй будет паниковать и искать пути ко спасению, взять банк.

Я ей напомнил, что банк сгорел. Но тут же выяснилось, что в городе их было около дюжины. А сигнализация тех, что были расположены в центре, выведена на пульт этого кунфуиста.

- Юнь - юль поживем у тети в Саратове, а там они забудут про нас, - увлекала меня эта прикольщица, ветреная, как приморский климат, подвижная, словно дух огня. - Дерзай же, Романсыч. Надобно победить лень и страх, иначе нас победят обстоятельства.

Бонни и Клайд. Как в Америке. Или что там она наворожила в своем рыжем воображении. Нет, от подобных штампов увольте меня.

- Мечтай, но не обмечтайся, - сказал я. - Не успеешь добраться до Сызрани, как тебя повяжут и всё отберут. Меня самого два раза вязали в Сызрани. Правда, извинялись и отпускали потом.

- Чи-пу-ха! - ответственно заявила она. - Сызрань можно как-нибудь обойти.

Сызрань, конечно, была ни при чем. Не был я никогда в Сызрани. Просто меня ее трескотня достала. И все более крепло желание поменять эту женщину на тишину. Настораживали ее планы, которые она вот-вот начнет при мне же осуществлять. И мне ничего не останется, как принять в них участие или ее арестовать - милиционер, все-таки. К тому ж я не мог ей позволить прибрать себя к рукам.

Надо было с ней расставаться немедленно. Да и устал я от нее физически. На любителя такая любовь. Сказать, мол... Что ж говорят в таких случаях? Мол, не пытайся понять, просто прости?

- Это тебе дорого обойдется, - сказала она, зловеще прищурившись, когда я об этом своем намерении ей сообщил. Эти глаза, как два ствола напротив, целили мне в лицо.

- Это мне будет стоить всего лишь жизни с тобой, - сказал я, не так, как она, зловеще, но твердо, как только мог.

Она подумала и взяла себя в руки. Не стала против разлуки со мной возражать. Чтобы избавиться от чувства вины, я даже вырвал из паспорта фотографию и подарил ей. Она приняла.

- Сам-то теперь куда, Романсыч?

- Так, есть тут одна женщина. Я обещал ее навестить.

- Знаю я эту женщину. Ханум-Хана.

- Она хорошая женщина.

- Это хорошо, что хорошая, - сказала Маринка. Мне показалось, что она подмигнула здоровым глазом - второй к этому времени немного заплыл.

- Ты прости за то, что ударил.

- И ты прости.

Мы распрощались, пес убежал за ней, я вздохнул с облегчением, и только отойдя на порядочное расстояние, вдруг обнаружил, что пистолета со мной нет, а веревочка, которым я для страховки его к себе привязал, оказалась пережжёна открытым пламенем. А имея в виду склонность Маринки баловаться со спичками, я тут же догадался, в чьих девичьих руках оказалось мое табельное оружие.

Я пометался по городу еще с полчаса, разыскивая Маринку, чтобы вернуть пистолет, но она либо от меня пряталась, либо убралась достаточно далеко.

Я шел, сомненьями колеблем. То ли вернуться на улицу Уллиса, дождаться ее в квартире и отнять пистолет. То ли отправляться к Людмиле - сегодня был, назначенный ею для встречи срок. Наверное, уже все собрала для похода, в таком случае я готов снова выступить проводником.

Бывает, что ничтожное обстоятельство в минуты выбора перевешивает чашу весов в ту или другую сторону. Таким обстоятельством оказался Бухтатый. Я завернул за угол и нос к носу столкнулся с ним. И отшатнулся, ибо лик его был истерзан.

- Что с лицом? - спросил я. - Ударил кто, иль самого угораздило?

- Бог наказал.

- Как? - удивился я, ибо не очень верил в существованье богов.

- А так. Хрясь мордой о столб. Еще раз, говорит, так напьешься, совсем убью.

- Так с пьянкой, выходит, ты завязал?

- В пределах разумного. - Был он хмур, реагировал нервно, словно его посолили, поперчили, помучили, но забыли съесть.

- Хорошо что не до смерти Он обидел тебя.

- Наказал, а не обидел, - уточнил он. - Обиделся я сам.

Этот принц на побегушках полон был неясного для меня пыла. Но с порванной губой, словно с крючка сорвался, говорил он немногословно, с трудом. Я спросил, тем не менее:

- Как работа?

- Разбираться иду. Уволила, стерва.

- Идем, - сказал я. - Я помогу тебе восстановиться в должности.

- Очень мне надо. Служить бы рад, повиноваться тошно. Довольно я поработал на обогащение этой женщины.

- Что ж, дело твое, - сказал я.

- Я же любил эту женщину. Поклонялся с шестнадцати лет. Зачем я в себе эту ношу, эту тушу ношу? Она ж мне в самую середку нагадила.

- Что с городом? Люди где? Почему пусто? - спросил я, хотя уже догадывался, знал, хотя объяснил мне Кесарь, да и сам своими глазами видел в лесу.

- Крысы, - кратко объяснил Бухтатый.

Он был несловоохотлив еще и потому, что трезв. В его более для меня привычном полу или полностью пьяном состоянии глагол и алкоголь подстегивали друг друга, причудливо переплетаясь. Свободное словоблудие параллельно с ромом лилось. Порой, нетрезвый, вполне трезвые суждения изрекал.

- Были обезьяны - а теперь в крыс выродились?

- Именно. Эта казана - словно вирус в них. Словно инфекцию кто-то занес, - отрывисто говорил он. - Есть ученые соображения, что вирус изменяет гены, и существо уже через несколько поколений мутирует. Только здесь мутация гораздо быстрее произошла.

- Может, есть против вируса антибиотик?

- Поздно. Ты видел? Новые люди уже появились, с еще более крысиными повадками, и не скрывают их.

Входя в кафе, мы нос к носу столкнулись с одним новым. Бухтатый не обратил на него внимания, а я обратил: глазки красные, злые, маленький заостренный нос, усики - все черты лица его были мелки и несколько асимметричны, словно наспех отлитые и собранные из сэкономленного сырья. Я посторонился в дверях, давая ему пройти, но он так от меня шарахнулся, что растерял всё награбленное: плитки и батончики шоколада, бутылки с напитками вывалились через дно коробки и рассыпались по асфальту. Если б я сразу сообразил, что это грабитель, то попытался б его задержать. Сворачивая за угол, он бросил и коробку, которая к тому времени оказалась уже пуста.

Да и кафе было пусто. Видно было, что кроме грабителей, сюда давно никто не заглядывал, в том числе и обслуживающий персонал. Столы были неубраны, некоторые повалены, пол устилала бумага, пластик, растоптанная посуда, битое бутылочное стекло. Стойка покрыта пылью, в стаканах плескались остатки питья, объедки оделись плесенью. В кабинке, где меня принимали в первое мое посещение, за нами так и не было убрано. Видимо обслуга покинула свою хозяйку сразу же вслед за мной.

Бухтатый, не отвлекаясь на царившее запустение, прошел прямиком в кабинет. Через минуту оттуда донеслись визгливые голоса. Какой-то человек заглянул в открытую дверь, что-то спросил у меня, косясь на кассу, которая уже до него оказалась взломана, но едва я взглянул на него, как он тут же исчез. Я прошел по короткому коридорчику на звук голосов и распахнул дверь хозяйского кабинета.

В первую минуту я опешил. Мне пришлось опешить, ибо то, что сидело в кресле за рабочим столом лишь очень смутно напоминало Людмилу, которую я оставил не более чем четыре дня назад.

Встрепанная, непричесанная, домашний халат не вполне запахнут, как будто ее с постели по тревоги подняли. Она еще более раздалась в размерах за эти три или четыре дня, и видимо ни во что, кроме халата, не могла уже влезть. Туловище округлилось обесформилось, под халатом провисали мяса, ожерельем вокруг шеи обернулся жирок. Подбородок и еще под-под-под свисал едва ль не на грудь. Все это ее обилье, а так же запущенность и покинутость угнетающе подействовали на меня. Я вдруг с ясностью осознал, что второго шанса не будет. Что отправляться не с кем и некуда.

- Ты, кажется, себя уволил? - обратилась она к Бухтатому. - Так чего же пришел?

- Уволил, да. Но возвратился, чтоб возразить. Довольно мне подвизаться под вами.

- Возразил? Ну и ступай.

- Уйду, когда сочту нужным, - сказал Бухтатый. - Нечего посягать на мою независимость.

- Да подавись ты своей независимостью, - сказала Людмила. Разговор очень быстро ее утомлял. Одышка мучила. Паузы между словами становились заметнее. - Трезвые трудовые резервы на твою курьерскую должность в очередь выстроились.

- Какая очередь? Да ты хоть знаешь, что за этой стеной творится?

Окон в стене не было. Так что она вполне могла не знать, что город разорен и почти что необитаем.

- Будь законопослушным гражданином, Бухтатый. Иди. А то я милицию вызову.

- Законопослушным... - усмехнулся Бухтатый. - Да я вообще не гражданин. Да и милиции нет никакой.

- Сегодня я некрасивая, Женя, - сказала она, прочтя на моем лице все впечатления. Я не был в претензии. Я и в прошлый раз ее некрасивой застал. Но не настолько, чтобы, опешив, застыть столбом. - Что ты долго так? Я вся в беспокойстве. Все уже ушли, Женя.

Что-то они всё Женей меня. Я уже устал их поправлять и смирился. Однако стоит помнить, что созвучья обманчивы. Можно ошибиться фатально. Хлебнуть кислоты, например, если захочется кисленького.

- И ты с ними? - изумился Бухтатый. - Не ожидал. Думал, старого друга встречу, а встретил какого-то дурака.

- Может, и его возьмем? - спросил я. - Пойдешь с нами, Бухтатый?

- Обогащаются нищие духом. Я же и без этого обойдусь.

- Как же ты жить будешь?

- Так, как и раньше жил. Не имея средств к существованию, и до вас, тем не менее, существовал.

- Пора повзрослеть, Бухтатый, - сказала Людмила. - Подойти к жизни с другими мерками.

- Не нужны мне ваши мерзкие мерки. Покину я этот город. Я не хочу здесь ассимилироваться, адаптироваться, мимикрировать, дичать.

- Вот еще, богоравная рвань. Убирайся в таком случае к черту.

- Не премину. - Он шагнул к двери. - Я думал, ты птица белая, а ты цаца и всё.

В прощальном взгляде этого человека, который он бросил на нас, смешалось сочувствие и презрение. Он вышел, чем, возможно, спас себе жизнь.

Стало совсем тоскливо. Пусто, как в космосе.

- Вот и этот ушел, - сказала Людмила. - Весь персонал смылся, в том числе и шофер. Так что вести машину придется тебе. Сейчас быстренько закупим, что надо - и в путь.

Она грузно встала. Сделала шаг к сейфу, который находился за ее спиной. Открыла его, набрав код.

У меня вдруг чрезвычайно обострился слух. Мне показалось, что упруго сработала входная дверь. Чьи-то шаги прошелестели по залу. Под чьей-то ногой что-то хрустнуло, словно раздавили сухарь. В нашем космосе гость. И скорее - незваный. Однако во мне еще теплилось, что это Бухтатый. Минут пять прошло после изгнания агнца. Решил, может быть, вернуться, чтобы отправиться с нами.

- Магазины все не работают, - сказал я, настороженно прислушиваясь и в то же время следя, как она - одну за другой - вынимала из сейфа пачки купюр и складывала на стол.

- Что ж, значит, поедем так.

На чем? Машины у подъезда не было. Вероятнее всего, ею уже воспользовался кто-то другой.

Шаги сориентировались на звук наших голосов и приблизились. Нет, это не был Бухтатый. Поступь не та. Он бы не стал подкрадываться. Дверь за моим плечом скрипнула.

Ну конечно, спиной догадался я. Ее навязчивая идея об ограблении могла воплотиться и таким образом. Плюс ко всему - месть изменщику и сопернице. Только б не стала прямо с порога стрелять.

Округляя рот, оглупляя взгляд, Людмила смотрела мне за спину. Я сделал шаг влево, чтобы прикрыть от налетчицы вываленную на стол сумму, но она сказала:

- Отойди, Романсыч. Дай-ка прикину на глаз, сколько их там.

- Денег-то... кот наплакал, - сказала Людмила, вероятно, надеясь, что если там и не хватает немного до миллиона, то эта ничтожная недостача остановит или смутит грабительницу, что это обстоятельство заставит захватчицу законной ее добычей полностью пренебречь.

- И сколько же он наплакал? - Маринка попыталась на взгляд оценить сумму, лежащую на столе. - Тысяч восемьсот?

Я бы эту кучу оценил примерно во столько же. В рублях, разумеется. Может, чуточку больше. Но и восьмисот бы хватило - не то что на загородный пикничок, но и добраться до Гималаев, снаряжение для восхождения закупив.

- Ах, как вам идет этот жакет, - сказала Людмила. - И приталено в самый раз к вашей фигуре. Вот только плечо немного топорщится. Если позволите, я вам тут же ушью.

- К черту жакет, - сказала Маринка. - Подбери свои подбородки и слушай сюда. Слушаешь? Протяни левую руку, возьми со стула пакет и сложи в него деньги.

Людмила перевела взгляд на меня. Ее подбородки вопреки приказу Маринки еще больше отвисли.

- Неужели, Женя, мы ей все отдадим?

- С этой сукой со скуки помрешь, - сказала Маринка. - Да куда ж ты, блядь, денешься? Романсыч знает: я - конкретный стрелок.

- Оказывается, вы знакомы, Жень...

Кажется, она заподозрила нас в сговоре.

- У меня день рождения завтра, - сказала захватчица. - Очень кстати будет этот подарок от вас.

Я, наконец, обернулся к двери. Огорчительная опрометчивость, с которой сюда ворвалась эта налетчица, не предусматривала конспирации. Она даже не стала скрывать от видеокамер своего лица (потому что была симпатичная). Нисколько не боясь, что ее застукают за этим поступком менты. Лажовые шорты немного искажали фигуру. Но перед налетом она успела, наверное, забежать супермаркет. На ней, кроме шорт, был сугубо-черный, в цвет ее шляпы, жакет - верхняя часть костюма деловой женщины. Стекла очков, прикрывавших синяк, были тоже черны. На ногах были кроссовки. Пистолет она держала двумя руками, целя в меня. Справедливо полагая, что Людмила при ее комплекции никак не успеет от нее увернуться.

Людмила пошатнулась, близкая к обмороку, и ухватилась за стол. Глаза ее закатились, и так, почти ничего не видя, она пачку за пачкой сложила деньги в пакет.

- Что, голова от крушенья надежд кружится? - сказала Маринка насмешливо.

Она подошла к столу и перед тем как взять в руку пакет, схватила соперницу (как она полагала) за халат и рванула. С таким же успехом она могла б сдвинуть с места стоящий на тормозе груженый гравием самосвал. Но ткань подалась. Дождем посыпались кнопки, заколки, пуговицы.

Я в свою очередь попытался схватить Маринку рукой, но поймал ветер.

- Р-р-романсыч! - угрожающе прорычала она.

- Бросайся же на нее, Жень! - вскричала Людмила.

Пистолет в руке этой налетчицы игрушкой не выглядел. И с предохранителя, как я специально отметил, был загодя снят. Так что броситься на нее мог только очень смелый или слепой. Нежелательно было мне умирать раньше срока - до того как сам смертельно себе надоешь. Но и стоять очарованным очевидцем я не хотел.

- Опомнись, Марин, - сказал я. - Ограбление - это такие грабли, наступив на которые...

- Заткнись.

- Кто эта женщина, Жень? - спросила сипло Людмила.

Я ей мог бы сказать, кто эта женщина. Но искренность заразительна. И Маринка, в ответ на искру моей, могла бы ответить пламенем, осветив им в подробностях все обстоятельства моего, нашего с ней, предыдущего путешествия, которые до поры мне хотелось бы от Людмилы скрыть.

- Это так... - сказал я. - Это... Так...

- Слушай его больше, - буркнула Маринка. - Наболтает обо мне, что попало - пополам со всякой хуйней.

Не достало досады как следует возразить ей.

Она сгребла со стола пакет (он был увесист) и, пятясь, отошла к двери.

- Может со мной, Романсыч?

Я покачал головой, что означало нет, и одновременно дернул плечом, что черт знает что вообще означало. Плечо, подчеркиваю, дернулось непроизвольно, тогда как отрицательный ответ был дан мной осознанно, но это бессознательное колебание не ускользнуло от Маринки, которая в иной момент могла быть весьма наблюдательной.

- Хорошо, я тебя забираю, - сказала она.

Я прикинул: деньжат маловато, да и вряд львиная их доля достанется мне. А в Ростове - квартира, здесь - Антонов осиротевший дом, плюс какое-никакое положение в обществе. Вряд ли этот грабеж окупится. К тому же, взяв надо мной власть, эта захватчица может установить какой ей угодно режим. Опираясь на право сильного, которое ей обеспечивал мой табельный инвентарь.

- Нет, - твердо сказал я, но плечо, черт бы его побрал, дернулось.

- Давай, следуй за мной, - сказала Маринка, - иначе я пристрелю эту Ханум к окончательной матери.

Она перенаправила пистолет на Людмилу. Я тоже на нее взглянул, обернувшись через плечо, и на миг увидел такой, какой хранил в себе все эти годы. Что-то детское в глазах, девичье.

- Отдвинься влево, Романсыч. Щас мы ее...

Это уже была не угроза, а прямое намерение. Она даже очки сняла, чтобы не затемнять зрелище. Ее железная женская логика не допускала противоречий. Если деньги делятся, то я - нет. Я напрягся, а потом вдруг расслабился. И прежде чем она нажала курок, шагнул вправо.

Что-то дважды ударило в грудь. Не хотелось верить, что это были пули из моего же оружия. Маринка опустила пистолет. Губы ее кривились, нос морщился. В глазах - сожаление, любопытство и немного ужаса. Только боли безвозвратной потери не было в ее глазах. Так что я даже подумал, что всё ещё обойдется. А в следующую секунду она исчезла. Куда - не знаю. Возможно, сразу же на вокзал, чтобы к тетке в Саратов. Броситься же вдогонку за ней я не мог. Ибо последующие несколько минут был занят исключительно собой.

Шляпа слетела с меня. Тело, выстрелами отброшенное к столу, цепляясь, сползало на пол. Свет померк, но я усилием воли вернул себе зренье.

Зренье выдало мне несколько цветных картин прошлого, но краски тут же исчезли. И одновременно с этим я осознал, что эти два выстрела есть окончательный разрыв с моим прошлым, словно перерезали пуповину, и теперь я свободен на все сто.

Я был оглушен. Боли не было, но кожу по всей поверхности немного покалывало, и одновременно с этим покалыванием стали возвращаться, а лучше сказать - возникать - ибо раньше их никогда не слышал - какие-то новые звуки. Словно невидимый дирижер делал палочкой пассы. Словно вместо тишины щетина выросла.

Мне удалось перевернуться и встать на четвереньки. Я взглянул на Людмилу. Она сидела, прижавшись спиной к стене, на полу и была в обмороке. На теле ее не было ни царапинки, а раз так, то я мог со спокойной совестью оставить ее здесь. Меня больше беспокоила эта Маринка. Не наделала б дел с моим пистолетом - без меня, без царя в голове.

Я выбежал на улицу и в первое мгновенье не узнал этот мир. Небо немного набок. Стены домов кренятся. Воздух - словно стал густ. Запахи, залпы запахов со всех сторон. Мир почти черно-бел, словно кино для дальтоников. Большая часть спектра в зреньи отсутствует. Город приобрел готические черты.

Я отыскал средь всего многовония запах Маринки и побежал. Бежать на четвереньках было на удивленье легко и даже приятно, приятней и проворней, чем на моих прежних двух. Запах уводил за город, а не на вокзал, как я предполагал вначале. Да и зачем ей на вокзал, если поезда, скорее всего, встали? Я и сам добирался сюда на попутке.

Улица Семихвостова. Трамвайная колея. Оттопыренная спина улицы. Антонов дом, кем-то сожженный. Башни - Пороховой - тоже почему-то не было. Оскопленные окрестности отдавались солнцу полудня.

Казна, погони, покойники. Это ближайшее прошлое все более погружалось в туман, исчезало в нем. А какой был сюжет, но - ворвались формалисты и упразднили финал. Обманув ожиданья читателей. Авторское право поправ.

Порожний КамАз-лесовоз пронесся навстречу. В кабине, кроме водителя, сидел пассажир.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

От вокзала звездой разбегались проспекты. Изольда двинулась наугад по одному из лучей, по выложенному булыжником тротуару. Медвежонка, пожалев оставлять одного, она забрала с собой. Утро было еще раннее, и возможно, поэтому прохожие попадались редко, хотя город, согласно первому от него впечатлению, был густонаселен. Учреждения, кинотеатры, банки. Фешенебельный, выше неба, отель. Чешуйчатая мостовая поблескивала, разделенная полосой рельс, но тоже была пока что не очень оживлена. Движимый электричеством, из-за угла выполз трамвай. Процокала конка, запряженная лошадьми. Автомобили, пролетки, извозчики. Невозможно вообразить, как все это управляется и регулируется в часы пик.

За зданием кинотеатра начинался парк, она с минуту постояла возле афиши кино, пытаясь сообразить, то ли синема называлось 'Меркурий', а фильм 'Идиот', то ли наоборот. Скорее, наоборот, ибо соседняя с кино парикмахерская называлась 'Братья Карамазовы'.

С неба спустился и завис у ее лица надувной голубой шарик, однако не дался в руки, а пустился параллельно тротуару. Она сделала попытку его догнать, но тут же одумалась и сдержала шаг, вспомнив про предстоящую ей беременность. Надо отвыкать от резких движений. И не курить. Не воевать. Она сунула руку в карман за браунингом, но пистолета при ней не было. Наверное этот вынул, в купе.

Сила. Рост. Спокойствие. Стать. Надежность со всех сторон. Будут нужны именно такие люди. А если дочь, то Любочкой назову.

Она смяла папиросную пачку, которая была все равно пуста, бросила в какой-то ящик, оставшийся от вечерней овощной торговли. Прижала к груди медвежонка. Будет играть с ним, пока вырастет. И может быть, этот мужественный медвежонок папой будет ему.

За ней увязалась собака, очень похожая на того пса, который провожал их до околицы. Она не стала ее прогонять, да и пес вел себя неназойливо, то убегал куда-то, то вновь догонял, а у магазина колониальных товаров кто-то ткнулся ей в спину, а точнее - пониже спины, она вздрогнула: этот матросский способ ухаживаний всегда вызывал в ней гневный протест. Она обернулась, и едва медвежонка не выронила из рук: ослик. Хотя, если лошади в этом городе живут, то почему б и не осликам?

Пес тявкнул и завилял хвостом, предлагая обратить внимание и на всадника.

- Мы тебя от самого парка преследуем, - сказал Антон, которому она крайне обрадовалась, но удивилась меньше, ибо все удивленье досталось ослу. - Еле его, упрямого, уломал догнать и с тобой познакомиться.

- Антуан... Как славно, что ты. Это тот самый... Да?

- Похоже, он тебя застеснялся. А послушать - такой Дон Жуан.

- И копыто... И тот стеснительный был. И... и Дон Жуан. Всё о какую-то кобылу боком тёрся.

Осел открыл пасть, как бы с намерением что-то сказать, но не издал ни звука. То ли передумал, то ли дар речи был для него явлением временным и теперь исчез. Антон потрепал его по морде.

- Ну, значит тот. Только насчет казны, как ни пытал, помалкивает.

Он слез с осла, который тут же отошел за угол. Собака же без всякого стеснения задрала лапу на ближайший столб.

- Что же нам делать, незваным, в этом незнакомом городе дальше? - сказала Изольда. - Надо ж приткнуться куда-то. Ведь не на улице жить.

- Может, и наши где-то по этому городу так же бродят?

Они, еще немного пройдя, остановились. Огляделись: небольшая площадь, от которой разбегались улочки - опять же звездой. Затрудняет ориентацию такая планировка. Улицы превращаются в запутанный лабиринт. Вывески заведений изумляют своей непринужденностью. 'Нукося-накося','Накося-выкуси', 'Беспечный Едок' - очевидно, кафе. 'Милости просим', 'Извини-подвинься', 'Отдохнул и проваливай' - отели, гостиницы. А еще: 'Куричная', ресторан 'Христаради', салон 'Шолом', 'Парижмахерская', противопожарное учреждение ООО 'Айгорит'.

Прохожих, как назло, поблизости не было. Сновали, но в отдалении. Только в люке канализации, метрах в пятидесяти от них, вертелась на тонкой шее чья-то взлохмаченная голова. Голова исчезла, но появилась другая, уже с бородой, и тоже стала вертеться.

Пес, предчувствуя приключение, с лаем бросился в сторону этих, по-видимому, коммунальщиков, совершавших обход вверенного им участка канализационных трасс. Из люка выпросталось плечо, за плечом рука и шлепнула пса по башке. Тот отскочил и стал кружить вокруг люка уже беззвучно, припадая носом к земле и косясь на испачканного человека, выбравшегося, наконец, наверх и дававшему теперь советы напарнику, который застрял.

- Надо ему помочь, - сказала Изольда. - Я могу ошибиться, но кажется, это поручик торчит. Во всяком случае, этот, высокий, очень похож на Одинцова.

Сходство с нашим полковником было весьма смутное - осанка да борода. Одежда на нем была вся изорвана, тело вымазано с ног до головы чем-то таким, что даже на расстоянии возбуждало обоняние и вызывало рвотный рефлекс. Изольда решительно, а Антон с некоторым сомнением и даже опаской приблизились к коммунальщикам, которые тут только были окончательно узнаны по голосам.

- Да нуте же, поручик. Тянитесь тоже, я против вашей воли вынуть вас не смогу, - говорил полковник, досадуя.

- Да я же пытаюсь, - отзывался Смирнов.

Ослик, брезгуя нечистот, остановился поодаль.

- Ты тужься, тужься, - подстегнул поручика, подойдя, Антон.

- Не могу, господа. Зацепился манлихером.

- Так ты отцепи.

- Не отцепляется эта зараза, дрянь, сволочь... Эскюзе-муа... Пардон... - пыхтел он. - Словно кто за ремень ухватил и держит.

- Да бросьте его, поручик, - сказала Изольда. - Снимите с себя амуницию, здесь никто не ходит в ремнях.

- Держит... И как будто назад потягивает... Тащите же меня, господа.

- А ну как отпустит ваши ремни и ухватит за ногу?

Поручик внял. Придерживаясь одной рукой за бордюр, окаймлявший это отверстие, он другой высвободил перекинутый через голову ремень с кобурой. А в следующее мгновенье уже попирал газон.

- Черт, - выругался он. - Эскюзе, опять же...

- Запах от вас, мужчины...

- Пардон.

- Вы мне, поручик, напоминаете идиота своим счастливым лицом, - сказала Изольда, сама лучась и сияя.

Лицо поручика было не то чтобы счастливо, но все еще красно от претерпленных натуг и неловкости перед дамой, но, сколько в этом багровом лице было от идиота, сколько от другого счастливца, сказать было трудно.

- Что это за место, господа? Селеноград? Дыра-на-Дону? Атлантида-на-Дне? Не сего ли града взыскуете, поручик? Откуда здесь взялся сей небесный Иерусалим? - спросил полковник, иронически оглядев легкомысленные заведения, окружавшие площадь. - Надо обратиться в какое-то консульство. Или начальство какое-нибудь найти. Не откажите в любезности! - обратился он к прохожим студентам. - Где у вас генерал-губернатор сидит?

Молодые люди переглянулись, о чем-то перемолвились между собой, но не рискнули приблизиться.

- Зайдите в 'Милости просим', - посоветовали они издали. - Там вам кто-нибудь объяснит.

- Интересные свойства у этой трубы, - сказал поручик, в одиночку ворочая тяжелый чугунный пятак, который они с полковником, вылезая, сдвинули. - Смотришь с одного конца - микрокосм, смотришь с другого - макро. - Он последний раз заглянул в отверстие и опустил крышку на люк. - К губернатору в таком виде нас не пропустят, господа.

- Так давайте же, как эти любезные люди советуют, постучимся в этот постоялый дворец, - сказала Изольда.

- Милости просим, - сказал им швейцар, цитируя вывеску заведения.

Лицо его сплошь заросло волосами, даже лоб казался лохматым из-за спутанных прядей, сквозь которые, словно зверь из зарослей, настороженно выглядывали глаза. Некоторое время он присматривался к визитерам, не выпуская ручку двери, потом, что-то прикинув в уме, освободил проход.

- А с осликом можно? - спросил Антон.

- С осликом можно, - сказал швейцар. - А с этими - нет. Нам нельзя, чтоб воняло. Но ежели господа согласны помыться и одеянья сменить...

- Да где ж им помыться? - вступилась за офицеров Изольда.

- Я укажу. Наверх в таком виде вам покуда нельзя. В подсобке есть ванная. Только из платья у нас нет ничего, окромя пижам.

Наверх вела лестница. Очевидно, в гостиничные номера. Двери справа были распахнуты, в которые и проследовали путешественники за неторопливым швейцаром. Первым делом бросались в глаза огромные, в половину стены, часы, да плакаты по стенам - 'Будьте здоровы!', 'Будьте добры!', 'Будьте взаимно вежливы!'. Вне всяких сомнений, это был ресторан. Зал был бы совершенно пуст, если б не парочка за столиком у окна, под плакатом 'Будьте любезны!'. Девушка была очень красива в своем белом, почти подвенечном платье. Да она б и в любой одежде оставалась такой. Мужчина...

- Штабс! - не поверил глазам поручик. - Живой, здоровый! И невеста при нем! Вы ведь Катя? - Он бросился, было, к ним, но остановился на почтительном расстоянии, вновь покраснев. - Он про вас мне рассказывал. Мое почтение, царевна, - издали крикнул он.

- Потом ужо познакомитесь, - поторопил строгий распорядитель. - Пожалуйте в ванную. А вы руки сполосните хотя бы.

Последняя фраза относилась к Антону с Изольдой, которые выглядели относительно чисто.

- Я так рада... так рада... - не находила слов Изольда. - И здоровье, и... - обернулась она к Кате, - и вы...

- Оклемался в хорошем климате, - сказал Павличенко, стесняясь своей улыбки, которую никак не удавалось прогнать с лица.

- Я про вас уже все знаю, - сказала Катя. - Сережа мне рассказал, пока мы вас дожидались.

- Почему же вы так были уверены, что придем? - спросил Антон

- Хозяин нас убедил. Этот человек, что сейчас вас впустил, уверял нас, что вы, господа, непременно с минуты на минуту явитесь. Мы и поверили. И не напрасно, как видите.

В тарелочках, что стояли перед ними, был какой-то шпинат, но они к нему не притрагивались. Собака с ослом беспрепятственно гуляли по залу, никто им не мешал заглядывать в подсобки, совать носы в каждый угол, и до тех пор, пока не вернулся хозяин с вымытыми и одетыми в пижаму офицерами, дела до них никому не было. Да и хозяин, он же швейцар, не был с ними особо строг.

Поручик оказался облачен в голубенькую в блеклых цветочках пижаму, а полковник - в розовую, без цветов, обе были малы. Полковник отнесся к пижаме критически.

- У вас только эти расцветки, мэтр? И нельзя ли послать кого-нибудь купить что-либо более приличествующее?

- Уже послано, - буркнул лохматый распорядитель. - А покуда и в этих пощеголяете.

- Значит, и доктор, и матрос должны появиться, - сказал поручик.

- Черт, совсем, было, забыл.

Штабс-капитан сунул руку в карман и вынул, держа за талию, небольшого матросика, поставил его на стол. К удивлению и радости, к которой и ужас примешивался, этот двухдюймовый матрос оказался живой.

- Володя! Володичка! - вскричала Изольда тоном чеховской няньки. - Бублик ты мой надкушенный, - умилялась она его малости.

Матросик не давался в руки, кутался в носовой платок и что-то кричал, но его писк был тоньше мышиного.

- Откуда он у тебя? - спросил Антон.

- Упал ко мне в карман, когда я мимо утеса грёб.

- Ма-аленький, - растрогалась Изольда, пестуя его, не выше перста. - Как же ты так? Обидел кто? Или сам обиделся? Я тебя в ухе на ниточке буду носить.

Матросик вырвался из ее пальцев и побежал по столу, наступая в тарелки. Жесты его выражали гнев. Подошедший ослик попытался слизнуть его языком, одновременно порываясь что-то сказать, но Антон ткнул его кулаком в морду, опасаясь, что он сболтнет лишнего.

- Й-а!

- Чего орешь?

- Нет, это я, - сказал поручик. - Он мне на ногу наступил.

- Теперь нам только доктора не хватает, господа, - сказал штабс-капитан.

- А это не он ли? - сказала Катя, указывая за окно.

Улица сквозь стекло оживала прохожими. Проезжали автомобили: тойоты, форды, пежо. Двухколесный кабриолет подкатил к крыльцу. Рыжеусый кучер придержал вожжи, пассажир сошел, и вступил в диалог с возницей, придерживая саквояж и энергично размахивая свободной рукой - жестикуляция, не свойственная спокойному доктору. Однако это был он. Коляска отъехала, а доктор, поозиравшись, ступил на крыльцо и через минуту, прижимая к животу саквояж, появился в проеме двери.

- Милости просим, - дежурной фразой приветствовал его распорядитель. Однако прежде чем пустить его через порог, велел открыть сумку и сунул туда руку. Доктор нервно рванул саквояж на себя, но тот уже вынул, брезгливо держа за ствол двумя пальцами, кольт. - Теперь проходите. А склянки ваши мне ни к чему.

Собака во время этой сцены лаяла, но не зло, как бы говоря своим видом: я б и не лаяла, да знаешь ли, долг, братец.

- Как добрались, доктор? - спросил полковник.

- Слава Богу... Слава Богу... - бормотал доктор, обходя стол, хватая за руки всех по очереди и каждую надолго задерживая в своей.

- Вид у вас немного безумный, - заметил Антон.

- Не менее суток на дереве просидел, - сказал доктор, тряся его руку.

- Суток? - удивился Антон. - А у меня не убывало утро.

- А я тоже... сутки, - сказала Изольда, чуть покраснев.

- А вы, полковник?

- Черт его знает. Такое впечатление, что времени в его брюхе вообще нет.

- В чьем брюхе?

Полковник очень коротко пересказал свои приключения в утробе левиафана, при упоминании о котором матрос торжествующе пискнул. Пальтецо-то не скинули, вспомнил полковник про старика в канализационном колодце, но тут же снова забыл о нём.

- Обратите внимание, господа, - сказал поручик. - Этот марсианский матрос немного подрос.

Действительно, росту в матросе прибыло примерно на дюйм, что составило примерно пятьдесят процентов его бывшего роста.

- Если он всякий раз, как на него внимание обратят, будет увеличиваться в полтора раза, то скоро всех нас перерастет и за пояс заткнет, - сказала Изольда.

- А потом поручика повстречал, - закончил полковник, - и уж потом мы вдвоем... А вы, штабс-капитан?

Один за другим присутствующие изложили свои истории. Вряд ли со всей искренностью, ибо Изольда, например, ни словом не упомянула о попутчике, а Антон - о своем превращеньи в осла. Лохматый швейцар проявил себя наиболее внимательным и сочувствующим слушателем, он поминутно вздыхал, издавал возгласы, мотал головой, ударял себя по коленям, всячески выражая свое восхищение и сочувствие. Но смотрел как-то непрямо - искоса, словно заискивал в лице каждого или пытался участь свою в каждом из них прочесть. А едва ловил на себе чей-либо взгляд, то тут же свой уворачивал, так что любой, кто обратил бы на него больше внимания, мог счесть его прямые проявленья участья неискренними, а непрямые проявления пристальности - умыслом или корыстью.

- Время здесь как-то странно течет. То мгновенно быстро бежит, то отстает на целые сутки, - сказал Антон.

- Противоречия...

- У нас нет противоречий, - перебил поручика хозяин. - А время действительно, здесь особенное. Надо вам загодя привыкать. Вместо, к примеру, осени - здесь тоска смертная, а вместо лета - любовь. И эти состояния могут появляться по семь раз на дню, а у кого и поболее, в зависимости от темперамента. А зима или вечер соответствуют размышлениям об абстрактных вещах.

- Хорошо, что не осенью мы пришли, - сказала Изольда. - Только смертной тоски нам не хватало.

- Тут все пришлые, - отозвался хозяин, отчего-то вздохнув.

- Сам-то давно ли здесь? - спросил полковник.

- Осень и две зимы.

- Сколько ж это в реальном времени?

- Осень и две зимы, - стоял на своем лохматый.

- Свихнешься с вами, - сказал поручик. - Зачем же вам часы на стене?

- Они не показывают времени. Тикают просто так.

- Что ж, хорошо здесь? - спросила Изольда.

- На любителя, - ответил хозяин.

- Происшествия в этом городе происходят?

- Происшествия? Как же. Давеча женщина прямо с поезда из Финляндии на рельсы бросилась.

- Неужели эту женщину переехало? - ужаснулась Изольда и даже поежилась, припомнив свои вчерашние мысли по поводу Карениной.

- Машинист вовремя спохватился, успел отвернуть.

- Как же он с рельсов-то отвернул?

- Ну уж не знаю как. Пожалел, наверное.

- Да, но рельсы...

- У нас все отворачивают в таких случаях. Я вот намедни собаку пнул - попалась под ноги, не успел отвернуть. Так поверите ль, всю ночь не спал, всё ворочался, до того мне за это стыдно было.

Собака и ослик одобрительно повертели хвостами.

- Куда мы попали, все-таки? - задал полковник прямой вопрос.

- Не извольте насчет этого беспокоиться, - засуетился хозяин. - Уж я вас привечу. Не будете сожалеть.

- Место до крайности странное, - продолжал Одинцов. - Даже эпоху с первого взгляда не определишь. Двадцать первый век пополам с девятнадцатым.

- Насчет эпох уже было говорено. Осень, зима... Я как собаку вспомню, так осень моя еще горше становится.

- Ничего он не знает сам, этот сказитель, - усомнился поручик.

- В таком случае, нельзя ли нам, что ли, газет?

Распорядитель отлучился, но не долее, чем на минуту, а вернувшись, сунул в руки полковнику 'Русский инвалид' за 1913 год. Изрядный клочок от газеты был оторван и куда-то использован. Впрочем, не менее изрядный еще оставался, и из него можно было выяснить, что как раз в текущем, 1913-м, этой военной газете исполнилось сто лет.

- А нет ли более свежих у вас?

- Нет. Да и ну их совсем.

- Может быть радио? Телевидение? Телефон? - спросил Антон.

- Есть, как же. Вон, глядите, в углу...

В углу светился экран телевизора.

- Где эта лярва Лаура? - кричал Педро, продираясь с мачете сквозь заросли кукурузы.

- И здесь этот Педро, - сказал Антон.

- Наверное, в наказание за грехи, - понурился хозяин.

- Если уж наказание таково, то какова благодать? - сказала Изольда.

- А коли вам непременно надо весточку о себе дать, то к вашим услугам 'Курьеры Павлова'. - Хозяин указал за окно, где действительно заявляло о себе заведение с такой вывеской. - Собаки шныряют известными им тропами.

- Послушай, - сказала Изольда. - А тебя не Никитой зовут?

При этом она взглянула на хозяина пристальней, потом перевела взгляд на Антона, который, мысленно на него примерив телогрейку и красную шапку, догадался об этом минутой ранее.

Хозяин потупился, глядя в пол. Что касается осла, то это животное, будучи с ним, вероятно, в сговоре, подошло и потерлось о его бок.

- Чего ж ты головы нам морочишь?

- Сразу признаться хотел, да духу все не хватало. Вы уж простите меня за всё, - сказал он, потупившись еще более.

- Как же ты с нами так? - спросил полковник, глядя на него с холодным спокойствием. Штабс-капитан, ожидая, очевидно, за этим кажущимся хладнокровием сильнейшего взрыва эмоций, привстал. Катя взяла его за руку.

- Время такое было. Классовая борьба, - сказал Никита, глядя в пол.

- Дело-то уголовное. Не надо классовую борьбу приплетать, - сказал доктор. - Тут касса, а не классовая борьба твоему деянью причиной. Кстати, где она?

- Вот, постоялый дворец построил. Чтоб было, где вас принять. Я, за час до стрельбы, ящики на осла нагрузил. Он и утащил ее на себе к моей избушке.

- Ради чего же наши мытарства все?

- Покуда прощения у вас не получу, быть мне здесь во веки веков в осени.

- Это что же такое? Жизни у нас отнял, казну, отгрохал себе отель...

- Располагайтеся хоть навечно...

- ... и еще прощенья испрашивает?

- Без прощенья я не могу.

- Нас пятнадцать человек было, - сказал поручик. - А с прочими как?

- Они уже простили и съехали. Вы припозднились только.

- Куда?

- Кто куда. Кому Вира, кому Майна, кому что-то еще...

- Что ж, этот твой отель - перевалочная база? И кто же тот такелажник, который их по месту жительства определяет?

- Сами определяются. Согласно своим представлениям о лучшей действительности.

- По вагонам? А потом под откос? - не удержавшись от попрека прадеду, спросил и Антон, вспомнив про вагоны в степи.

- Вагоны не я подаю. Они не мои, а железнодорожные. На мне и так грехи тяжкие, не надо еще и катастрофы мне приписывать.

- Что будем делать, господин полковник? - спросил штабс-капитан.

- Не знаю. Может, вернусь в тринадцатый год. Может, удастся что-либо поправить...

- Тогда уж на столетие раньше вам надо, - сказал доктор. - А вам, вероятно, хотелось бы в рыцарские времена? - Он обернулся к Изольде.

- Ах, нет. Я уже не могу без телефона, - сказала она. - А вы, Смирнов, сядете здесь и будете сидеть?

- Нашли самого смирного, - обиделся Смирнов.

- Я имею в виду, с дедушкой этим что делать прикажете? - повторил свой вопрос артиллерист.

- Я человек простой. Простить меня нужно, вот что...

- Простой, но напористый. А штабс-капитан сейчас кого угодно простит, - сказал Смирнов, артиллеристу завидуя. - Откуда ж ты знал, что мы придем?

- А я ж вас звал. И карту предоставил, и проводника. А уж в дудку дудел, дудел...

- Надо же, просто как, - сказал полковник. - Встал из своей могилы и свистнул. Народ и потек. Странно только, что только мы твоей дудки не слышали. А народ ...

- Какие соблазны, однако, грезятся в этих звуках, - сказал доктор. - Да вы прямо таки Rattenfanger.

- Разве ж я виноват в том, что они принимают глас этой смертной флейты за зов фортуны. Думают, что счастье им, а оно вона как.

- Подполковник там был, если помните... - сказала Изольда. - Хотелось бы его повидать. Куда он от вас съехал?

- Этот бродит еще, - сказал дед. - Слышит дудку. Но не идет. Все это пустое упорство. Все равно ко мне притекет...

- Ну что, господа? - спросил доктор. - Как мы с ним все-таки быть будем?

- Проще бы вам надо быть. Прощать надо, - сказал Никита.

- Вы, господа, как хотите, - сказал полковник, - только я прощеньями не занимаюсь. Пощадами - да. А прощеньями - Бог.

- Так я же не тороплю, - сказал Никита. - Время у вас есть, чтобы понять, и вечность, чтобы простить. Я же со своей стороны вас всем обеспечу. Согласитесь, есть разница, где пребывать. Между небом и небом или между землей и землей.

- Нет, братец, мы с прощением повременим, - сказал доктор, что-то про себя сообразив и несколько оживившись. - А у тебя поживем. Осень-другую.

- Это, как вам угодно, - оживился и Никита. - Коли уж отошли к лону, то лучше вам здесь. Тут хорошо. Как у Бога за пазухой или в других у Бога местах. Сбросив бремя времен, можете существовать при этом отеле вечно.

- Прямо благодать Божья, - сказал поручик.

- Град в пределах ее досягаемости. А уж пир я вам закачу...

- Что еще нас ожидает в этом городе грез? - спросила Изольда.

- Грезы бывают грязные, - сказал поручик.

- Займете здесь номер, господин поручик. Или, если хотите, два. Обзаведетесь поручицей. Вот и матросик ваш. Смотрите, насколько подрос.

Действительно, тот вырос уже настолько, что самостоятельно перелез со стола на стул и, перейдя с писка на дискант, внятно потребовал для себя пижаму, чем несколько развеселил общество. Носовой платок штабс-капитана, найденный им в кармане, сделался ему мал.

- Пижамку? Это мы мигом.

- Пир обещал, - напомнил матрос. - Так пусть распорядится.

- Да, действительно, - сказала Изольда. - Уж вы не могли бы за небольшое спасибо скорее нас накормить?

- Так простите?

- Там видно будет.

- Нет, пусть он часы со стены снимет, - сказал поручик.

- Ладно, ты уж братец подавай что-нибудь, - махнул рукой Одинцов.

Хозяин отеля, бывший одновременно и за официанта, а возможно и за повара и за держателя погребка, убежал.

- Куры? Смотри, и здесь куры, - сказал матрос, едва он появился с подносом из дверей кухни.

- Лично вам, знаете, я даже две, - сказал Никита. - Одну рисом кормили. Другую пшеничным отборным зерном. Потом скажете разницу.

- Опять эти куры топтаные, - сказал недовольный поручик, ковыряя курицу.

- Что вы к цыпленку цепляетесь? Иль не угодил? Вы ешьте, господа, ешьте, я еще принесу. Вы же вдвойне налегайте, чтоб в росте прочих догнать, - вновь обернулся Никита к матросу.

- За ним дело не станет, - проворчал поручик. - У него к этому делу любовь.

- Любовь она и есть любовь, - бормотал Никита. - Независимо от того, где поселилась: в желудке или в душе.

Поручик капризно отодвинул свою тарелку.

- Отравит еще этот гарсон...

Но владетеля отеля этим он не обидел и даже совсем не смутил.

- А нет ли у вас кальвадосу? - спросил матрос. - Помню, во Франции, только наш супердредноут к Гавру подгреб...

- Рано тебе еще кальвадос, - сказала Изольда. - Подрасти сначала, Васёк.

- Владимир, - поправил матрос. - Васи во мне больше нет. Васю, оплакав, на тропе оставить пришлось.

- В этом качестве ты и количественно невелик, - попытался сострить поручик.

- Пьянство, Володя - это и есть то вечно-бабье в русской душе, о котором невнятно пытались философы, - сказала Изольда.

- Нет, в Нормандии мы нормально...

- Что же у вас из вин?

- Шато Озон, Шато Кюре Бон, Шато Босежур... - открыл карту вин Никита.

- А что-нибудь кроме бордо? - спросила Изольда. - Эзельвейну для этого ослика...

- Так мы помирились? Иль померещилось мне?

- Померещилось вам, любезный... Мы еще крепко подумаем. Было б слишком банально, а по отношению к вам - так даже и неприлично - подать такой благостный финал.

Рыжеусый кучер, подъехав к вокзалу, где его уже более часа дожидался пассажир, вдруг вспомнил, что с беспокойного доктора, которого подвозил, забыл взять за проезд плату. Возвращается за лептой ему не хотелось, плата была невелика, да и во всех заведениях города у возницы был открыт бессрочный кредит. Но порядок требовал возмещения за труды. И лошадь косилась на него укоризненно: трудиться-то большей частью пришлось ей.

Подхватив истосковавшегося от долгого ожидания пассажира, он нарочно сделал крюк и вернулся к дверям отеля, которые были гостеприимно распахнуты. А вероятней всего, занятый гостями хозяин просто забыл их прикрыть. Кучер хотел войти, расспросить о докторе, но на пороге разлегся пес. Выглядел он неопасно, однако переступить через пса считалось дурной приметой.

Дверь ресторанного зала была тоже открыта, но в нее виден был кучеру лишь отдаленный угол. Доносился сдержанный мужской разговор, звон бокалов, всплески женского смеха.

'И чему смеются, чего заливаются? - сказал себе кучер, осень которого разверзла хляби с утра. - Сами, как дуры, радуются и нас настраивают в унисон'.

Однако в душе образовался просвет, выглянуло солнце. Пес шевельнул хвостом и, зевнув, переложил голову с левой лапы на правую.

Привлечь вниманье к себе стуком в окно кучер не решился. В конце концов, этого доктора может среди них и не оказаться. Да и должок с него был ничтожный. И его пассажир, в бороде и очках, вёл себя нервно, всё ворочался, ерзал, вздыхал. Всё что-то бубнил, когда кучер, плюнув на невзысканый долг, влезал на козлы.

- Прости меня, человечество... - бормотал пассажир за спиной возницы.

- И ты прости... - сказал кучер, трогая вожжи.

БОНУС

Я открыл глаза, но не сразу сообразил, где нахожусь. Очертания окружавших меня объектов были проявлены не вполне, не поддаваясь отождествлению. Тонкие контуры из замкнутых ломаных линий. Небо, нахлобученное наобум. Наспех выстроенная геометрия из пересекающихся плоскостей, небрежно заштрихованных карандашом, словно эскиз, еще не вполне одобренный руководством. Мир, созданный наскоро, второпях - лишь бы приличия соблюсти.

Что-то еще...Чего-то не хватает на мне...

Неподалеку лежала чья-то шляпа, словно вбитый по самую макушку гвоздь. Или это была куча дерьма, оставленная сутулой лошадью? Тут же всплыла Манда, Съёмск, заключительная сцена с моим убийством.

Я прикрыл веки, а когда поднял их вновь, мир более-менее выправился. Однако окончательно еще не был узнан, все еще стоял, горбясь, вопрос: где? Я догадался по обилию 'Жигулей', что все же в России. Тут же забилось, а потом защемило в груди. И я удивился себе: сорок лет прожил в этой стране безо всякой любви к родине, а тут воспылал. Просилась слеза. Я ее отпустил. Она побежала.

Чуть позже прямо под носом я обнаружил вокзал, от которого несколько суток назад отправился в путь. Стая ворон громко обсуждала свои проблемы. Два пса у соседней скамейки терзали, притворно рыча, черную шляпу, пытаясь обратить на себя внимание рыжей суки, лежавшей у моих ног. Возможно, шляпа была как раз та, которой не хватало на мне. А один из псов - тот, что преследовал поезд в начале моего пути. Красивая собой собака лениво косилась на них. Я потрепал ее по шерсти: с днем рождения, рыжая. Щурясь, она обратила взгляд на меня, обнаружив выраженье лица, какое бывает у людей, а у собак не бывает.

Я обшарил себя: цел. Дыр от выпущенных в меня пуль не было. Даже там, где на макушке шишка была, мирно росли волосы. Я нащупал в плечевой кобуре свой табельный пистолет. Из разных карманов вынул и тщательно рассмотрел документы: паспорт на имя Петрова Евгения Романовича. Удостоверение подполковника милиции из Тамбова на то же имя. Телеграмма: Тамбовское обло, город Тамбов. Копия: Ростов-на-Дону. 'Умер в запое запое запое племянник Антон...' Я проверил, туда ли купил билет? Билет был до города Съемска. Так откуда же взялся во мне этот Геннадий-Чёрт-Романистович? Сон кончился, а он - нет? О существовании в себе этой личности я до этого путешествия не подозревал.

В Ростове мне приходилось бывать в служебных командировках. Однажды даже контужен был, под машину попав. Тогда, выходя едва ль не из комы, приходилось заново формировать свое прошлое. Память возвращалась с трудом, не хватало скрижалей. Возможно, проникли вместе с моими и другие ментальные призраки, нахватался бесхозных глюков - чего только не нахватаешься, будучи т а м. Не стоит впускать в сознание каждого встречного. В том числе, впуская меня, проследите, чтоб ноги вытер.

А эта побочная линия - с тропами, трупами на тропе? Да будь я даже ГР - как мог бы о них свидетельствовать, блуждая с майором, Маринкой, лошадью, псом в значительном от них отдалении, по белу свету - по этому, а не по темному - по тому? Или пространство сна и пространство мертвых - пересекаются? Можно предположить, что есть между ГР и этими трупами тонкая связь. Или между ГР и Антоном. И Антоном и мной. Может быть, этого быть не может, а может, не было, а теперь есть?

Так в чем мое прошлое? Я поднапрягся, но память в извилинах и ложбинах от умственных усилий отказывалась выдавать что-либо, кроме того, что со всеми подробностями было изложено выше.

События происходят не так, как они происходят, а как в человеческом сознании отражены. Кто хочет видеть в вороне орла - видит орла. Или в курице - птицу. А при нынешнем состоянии любого ума - того, что раньше величественно называли микрокосмосом - при развитии химии, приемов зомбирования, промывания мозгов - в мире возможно всякое. Ранее состояние измененного сознания бывало доступно лишь избранным - мистикам, монахам, шаманам, геометрам времени и пространств. Нынче каждый сам себе шаман и геометр, и может таких духов наслать, так пространство перекорежить... Мир миражом покажется. Так что придется довольствоваться этим текстом. Дела обстоят так, как я их изложил, а не так, как они обстоят.

Уж не продукции ли Кесаревой вкусил? Нет, не заходил я пока что в буфет. Грибной суп ударил в голову? Тот, что варила Ботаника, я вылил в костер, а в этом мире не было никакого грибного супа.

Где-то я не уследил, с самого начала напачкал, вирус занес. Может, проник этот вирус вместе с ударом, нанесенным мне поленом по голове в самом начале нашего путешествия? А может, никого никогда и не было - в том смысле, который мы вкладываем в глагол быть? Суп в сообщающихся сосудах, перелетные куры из мира в мир. А может, всё мне во сне привиделось? Забыл себя на перроне, а поезд ушел. Но и время с тех пор ушло - ровно столько суток, сколько длился этот вояж.

Я стал принимать решение. Надо отправиться до места назначения, коль уж в кармане билет. Вернуть его некому. Касса вокзала - отсюда видно - пуста.

Но прежде чем отправляться, надо припомнить все уже бывшее, пока это относительно свежее прошлое не превратилось в труп, оживить который с течением времени станет проблематичным. Живое может в любое мгновение стать мертвым. Мертвое никогда не станет живым.

Неописуемое опасно. Надо это все описать. Как Лютер в дьявола, запустить в этот космос чернильницей. Отвести будущую беду. А потом сличить похождения те, что уже были и те, что еще не произошли. Торопиться особо некуда. На похороны племянника я все равно опоздал. Кстати, мою сестру действительно Новеллой звали, покуда была жива.

Пес вдруг поднял голову и завыл, как воют только собаки - в мучительном поиске слова. Быстро прошел дождь, словно иной бог метил свою территорию.

Я встал и побрел в гостиницу - прошел месяц - я вернулся на ту же скамью, ни на минуту, ни на миллиметр не приблизившись к разгадке. Может, память сыграла шутку, и не всё мне припомнилось? А может шутка иного рода произошла - вспомнилось то, чего никогда и не было? Плод фантазии, оплодотворенной дьяволом (Лютер, ату!).

За время писания я редко покидал гостиницу, спускаясь в буфет или ресторан, или просил подавать обеды к себе. С телефона администратора связался с коллегами, продлил отпуск, да попросил, чтобы выяснили относительно ростовского однофамильца. Есть такой, ответили мне через пару дней, но выехал недавно и вестей о себе не подавал.

В момент пересказа приснившегося порой происходит обмен местами начала, конца и направления во времени. Существует несоответствие между тем, что человек видел во сне и тем, как пересказал - в части структурированности, невольной организованности в сюжет. Объект сновидения есть сам субъект, в котором ноосфера, дементосфера и некросфера слились.

Но и речи не может быть о том, чтобы всё свести к сновидению. (Знаете, есть такой литературный прием.) Или обратить все случившееся в веселое сумасшествие. Местные газеты, купленные мной в вестибюле, косвенно подтвердили некоторые события. Подземный толчок. Странный случай с Антоном, племянником. Слухи о казне, поиски ее по лесу. Бандитские разборки: наезд на птицефабрику, сопровождавшийся поджогом. Взорван мост - якобы в попытке устранить Кесаря. Продолжение этих разборок в лесу и смерть фигуранта. Гибель в лесном пожаре начальника ВПЧ. Было сообщение и о крушение поезда, но знакомых имен в мартирологе я не нашел. Газеты тоже лепят наше сознание, но весь этот дайджест, газетный фарш, легко уместился в моей голове, удобно лег на собственные воспоминания.

Но чего-то и не хватало. Относительно выстрелов в кафе, принадлежащем Людмиле, сообщений не было. Слишком крупное событие для этого маленького городка, чтоб его обойти молчанием. Да может, и нет там никого? Может, и свидетелей этого города ни одного не осталось? Манду, например, на подробнейшей карте области я не нашел. Хотя это слово, созвучное Mundi, не столь уж и редкое в употреблении.

Интегрируем - получаем мгновенье. Дифференцируем - жизнь. На пишмашинке, взятой в пункте проката, я отстучал вышеизложенное под копирку в трех экземплярах. Вымарал яти, которые неизвестно как забрели в текст. Один отправил в Тамбов по своему адресу. Другой - в Ростов-на-Дону - на адрес ГР. Третий отправится вместе со мной в город Съёмск.

Я изложил этот своенравно закрученный сюжет - от прибытия на станцию Петрова Г.Р. со всеми последующими перипетиями и до тех пор, пока Маринка в качестве солдата судьбы не пресекла его/мои похождения. Память Пандоры извлекла и выпустила на свет своих монстров. Они проследовали передо мной - кавалькадой, гуськом, один за другим - как предшествующее и последующее - отсюда - туда, в мгновечность.

Можно и из презрения к литературе плохо писать. Можно плохо жить из презрения к жизни. Стилистические промахи я не стал выправлять. Что же касается жизни, постараюсь промахов не допустить, а допущенные исправить. И продлить, как получится, эту повесть от первого лица - от первого, говорю, до последнего.

Я вынул свой экземпляр и еще перечел написанное. Ручку достал, чтоб добавить и от руки.

Были какие-то намеки, были. В том числе и относительно личности этого ГР. Труп, лет восемь назад воскресший, с эполетом, принятом сумасшедшим Самуилом за печень покойного. Тот, которого э т и не досчитались. Изольда Геннадием его назвала. Мол, тоже убит был, но воскрес несколько раньше благодаря вмешательству Самуила. Якобы тоже, как я, подполковник.

Но как наши умы перепутались и слились? Как вошел? Кто впустил? Инкарнировал, применив не названный доктором способ бессмертия, внедрился в меня? Но перед этим - милиционером ростовским стал? А я, как я существовал - в единственном числе, но в двух лицах? И что это было - раздвоенность или единство двух? Как эта двойственная действительность уживалась во мне? Словно кроме жизни-жены имел еще жизнь-любовницу.

Что между нами общего? Увлеченность одной мечтой, казной? Единое место действия? Но он - живым - в тех местах лишь проездом был в 1920-м году, а я десятилетья спустя там родился, возрос. Он мертвый в овраге лежал, когда мной еще только делали вдох. Надо во всем разобраться, повторив заезд. Вернуть этот вдох выдохом.

Все же кое-что мне уже удалось. Отделить, например, от себя этот объект-субъект, сделав внешним по отношению ко мне существом. Разлучить разъять и внести различия.

И теперь я вижу, что мы отличны, как Я и Он, как Е и Г, как бессмертный Диоскур от смертного Диоскура. Рад ли он тоже этому, свалив на круги своя? Помнит ли там обо мне - за пределами экзистенции?

Но как я, будучи сам для себя ГР, земляками был за ЕР принят? Впрочем, что ж, это как раз понятно. Шкуры-то своей я не менял. Все приметы остались при мне: возраст, рост; глаза серо-стальные, недобрые. И откуда ей было знать, той же Людмиле, кто ей собеседует: я, как таковой, или такой, как я, но другой?

А вдруг, в этот мой повторный визит соплемянники меня не узнают? Если еще остались в граде сем земляки. Предупреждал же один бард: не возвращаться, где был рай когда-то. В прошлое можно вернуться, но только из вечности. Уповая на то, что не заметят подмены.

Возможно, то, что с Антоном произошло - нарушило порядок вещей в вечности. И этот сдвиг породил другой сдвиг - со мной, повлек за собой, не мог не повлечь ради того, чтоб его как-нибудь компенсировать, синхронизировать. Чтобы эти два сдвига уравновесили друг друга. Случилась петля на времени. Если б эта петля была туже - захлестнула бы горло мне.

Хочется надеяться, а лучше - знать, что существует параллельный мир, в котором исторический процесс протекает идеально гладко. Где жизнь хороша, и жить хорошо. Жаль, что жить в той прекрасной жизни некому.

Наши миры, параллельные ему, населенные нами - уклонены в дурную сторону. Но будем надеяться, действуя в параллельной действительности, что и в этом, уклончивом, каждый обретет свою половину: собака - кошку, ворона - лисицу, женщина - мужчину, чтиво - чтеца. Может, этот параллельный мир и отличается всего парой букв: Съёмск - Съёбск. И нам свойственно, попадая в иную среду, менять имена.

Утверждают, что в мире запредельных скоростей время движется встречь нашему. От старости к младенчеству, от не было - к было. А то, что должно там произойти, здесь уже произошло, и наоборот. Взаимная, таким образом, детерминированность. Там иное пространство, геометрия - со знаком минус, и возможно, что мы там нематериальны еще.

Будущее - это прошлое, которое взаперти. И может, ведомо уже кому-то вверху всё то, что произойдет позавчера и что произошло послезавтра.

События в ступают в противоречия со своей причиной. А может, все дело в шляпе? То, что приходит в голову под этой шляпой - совершенно не то, что приходит в пустую башку? Такое впечатление, будто из затылка все мысли прут.

Впору голову вверх задрать и завыть, вторя псу. Весть подать о своем сумасшествии. Но боюсь, что в вашем трехмерном пространстве мой вопль может быть не услышан

Эти гипотезы одна за другой пронеслись в моей голове, вплоть до теории вечного возвращения, отчего окончательно смыло смысл, словно замыло кровь. Каждая имеет свои недостатки и несовершенства. Ну и что, что противоречия? Мир без противоречий - мертв.

Сновали прохожие, я ж всё сидел, чувствуя себя среди них, словно гадкий квадрат, затесавшийся в треугольники. Мелькнула машина 'Реанимация', принятая измученным разумом за 'Реинкарнацию'. Какой-то человек возник на вокзальной площади и вдруг заплясал, вынув откуда-то бубен.

Надо вернуться, чтобы внести в эту жизнь ясность. Удостовериться, так ли на самом деле все было? будет? есть? Ибо хвост этой истории пока что в пасти держу.

Стартовать буду с этой же линии и возможно, той же тропой. Используя вновь открывшиеся возможности повлиять на фабулу. Сделав вид, что все вышеизложенное, еще не изложено. И более того - пока что не произошло.

Буду внимателен и хитер, бдителен и осторожен. Буду строгий учет вести каждому игроку. Приложу все усилия для того, чтоб вопреки жизненному опыту и здравому смыслу не повторить ошибку. Может быть, захватить ВПЧ, сделаться кормчим?

Встану, выйду за город, там меня нагонит порожний КамАЗ, и возможно, всё случится так, как случилось, только ничему уже я удивляться не буду. Что меня гонит туда? Поиски правдоподобия. Все то, что заставляет нас сочинять и выслушивать сказки, строить Китежи, миражи.

Шляпы на мне давно нет, но ощущение засунутости не оставляет. Инкорпорированности в этот сюжет. Возникает предчувствие, как будто вот-вот сейчас мне сдадут туза. Что жизнь снова изменится, как это уже бывало не раз, что вот-вот подойдет поезд с некого непутя --

- ... на первый путь, - кстати объявило вокзальное радио.

Я встал. Повернулся к вокзалу спиной. Справа по ходу времени бил в бубен танцор, переплясывая написанное.

Что ж, пойду, но никому со мной не советую. Ибо не знаю, что из всего этого произойдет. Возможно, антиномная бомба, которая взорвет мир. Все может закончиться гибелью или любовью. Поэтому для вашего же душевного равновесия прошу вас тут же покинуть эти записки. Вокзал ожидания почти пуст. Простимся в этом удобном месте. Поезда, самолеты, смерть и другие средства разлуки всегда к услугам странника, пилигрима. Если у вас приключения кончились, то у него они еще есть. Он отправляется в новый сюжет, чтоб остаться в нем и не выйти. Вы же, вышедши, притворите за собою дверь.

Конец

Content

Грим
Никита Никуда