Дарья Кожевникова

Ангелы далеко

Посвящается светлой памяти моего отца, Кожевникова Сергея Сергеевича

Тихо хрустнула замерзшая ветка под его ногой. В вечерней тишине на окраине даже не города, а поселка этот звук прозвучал, как выстрел. Или ему показалось так? Во всяком случае, женщина его услышала. И, нервно оглянувшись, прибавила шагу. Он выругал сам себя за неуклюжесть. Не то чтобы боялся ее упустить, но собственная оплошность лишила происходящее части очарования. Теперь он уже не сможет подкрадываться к ней бесконечно долго, наслаждаясь предстоящим, смакуя каждую минуту и чувствуя, как адреналин вскипает в крови.

Это было непередаваемое, фантастическое и настолько острое наслаждение, что почти граничило с болезненными ощущениями. И вот теперь… Но он отбросил от себя эту мысль. Заставил отбросить. Пусть сейчас не удалось сделать так, как хотелось, но будут следующие жертвы. Обязательно будут. Потому что получить удовольствие не единственная его цель, хотя он и ловил себя на мысли, что с каждым разом удовольствие становится все больше и ему все сильнее хочется испытать его вновь. Нет, помимо этого, целью было еще и уничтожить. Причинить боль, заставить жертву корчиться, извиваться от ужаса, как червяк, а потом уничтожить. Стереть с лица земли еще одну представительницу племени, которое он однажды так возненавидел, что в конце концов и пришел к тому, чем занимался сейчас.

Женщина опять оглянулась, и он пригнулся, постаравшись слиться с черным кустарником: не хватало еще, чтобы жертва начала кричать прежде, чем расстояние до нее станет достаточным для того, чтобы в считаные секунды заглушить этот крик. Мало ли кто может услышать? Ведь, помимо них двоих, могут быть и другие, кого носит по окраине поселка в столь поздний час.

Но женщина ничего не заметила и снова устремилась вперед почти бегом. А он, куда более сильный и быстрый, пустился следом. Как хищник, настигающий свою добычу. Несколько быстрых широких шагов на полусогнутых ногах. Ноздрей коснулся легкий аромат духов и запах пота. Того пота, который не способны были нейтрализовать никакие дезодоранты — от страха, от смертельного ужаса. Он с наслаждением втянул в себя этот запах. Женщина услышала его вздох и развернулась. И теперь увидела его стремительно надвигающуюся черную фигуру. Но это было уже не важно.

Поезд стучал колесами на стыках рельсов. Зима в их краях всегда приходила рано, и даже первые морозы редко отличались мягкостью, а в нынешнем году природа, кажется, решила поставить рекорд. В вагоне было холодно, окно заиндевело, и через него мало что можно было разобрать. Сидя за столом у окна, Инна прижала ноги в сапогах к едва теплому радиатору, чувствуя, что ступни уже на грани замерзания. В соседнем купе мужская компания грелась по-своему — химическим, так сказать, путем. Собеседники разговаривали друг с другом на повышенных тонах, каждый старался перекричать другого, и никто никого не слушал. Инна в своем купе находилась, к счастью, одна. Ей не хотелось бы попасть в такую же пьяную компанию. Только этого ей и не хватало для полного «счастья» как раз в тот момент, когда она по-настоящему начала понимать, куда ее занесло. Точнее, даже и не занесло, а она сама так сделала, отправилась бог знает куда, причем осознанно, не желая оставаться после училища дома.

Инна закрыла глаза. Дома сейчас тепло, тихо тикают часы на маленьком столике возле мягкого-премягкого большого дивана с подушками, над которым склоняется изящный торшер. Красиво, уютно. У окна волнистыми складками струятся занавески, на полу пушистый ковер. А тут стук колес, пьяный гвалт в соседнем купе, и замерзнуть можно даже в вагоне. Но она сама этого захотела, никто ее не толкал. Потому что в их городе жил человек, который был способен превратить ее существование в ад, и единственным для Инны способом предотвратить это было оказаться от него на как можно большем расстоянии.

— Соловьева, извини, что вмешиваюсь, но я совершенно случайно услышала, что по ряду причин тебе хотелось бы уехать из города по распределению, — сказала Инне перед самым вручением дипломов вызвавшая ее к себе в кабинет директриса училища.

— Да, именно так, — не стала отпираться Инна.

Ей было уже не важно, кто и что рассказал директрисе. Как с ней, так и со своими почти уже бывшими сокурсницами Инна вряд ли встретится в дальнейшей жизни, потому что совершенно точно окажется от них очень далеко. Вопрос был только в том, куда ехать. И тут директриса заговорила как раз об этом.

— Могу кое-что предложить тебе. Требуется фельдшер в одном из северных поселков. Там ведутся лесозаготовки, имеется деревообрабатывающий комбинат и еще какая-то не слишком тяжелая промышленность, так что место как будто не совсем глухое. Медик нужен позарез. Сама понимаешь: работа на улице, травмы и прочее, а «Скорая» пока еще доедет по бездорожью… Да и местным бабкам надо где-то хоть иногда давление измерить. Я от тебя ничего не скрываю, говорю как на духу: предлагаю отнюдь не райские кущи. Но, с другой стороны, вроде и не полный отстой, как вы, молодежь, выражаетесь.

Но тут директриса ошибалась. Отстой был полный. Впрочем, и до отъезда Инна допускала, что так может быть, но в тот момент любая авантюра казалась ей лучшим выходом, чем оставаться дома, в их с мамой уютной квартирке. Но сейчас, слушая скрип старого вагона и глядя на заиндевелое окно, за которым угадывалась темная стена нескончаемого леса, она начала испытывать нечто подобное чувству, которое, наверное, испытывает человек, очертя голову кинувшийся в черный омут. В родном городе, при всех грозивших Инне неприятностях, все-таки все было знакомо, и мама была рядом, а тут… Девушка судорожно вздохнула, заранее ощущая острую неприязнь к тому, что ждало ее в конце пути.

Женщина не успела закричать, как и многие другие до нее. По опыту он знал, что на крик жертва переходит не сразу, есть несколько мгновений до того, как преследуемая осознает свое положение, поймет, что ее ожидает, соберется, сделает вдох… И за эти мгновения он всегда успевал перекрыть рвущийся из ее горла воздух. Потом следовала борьба, такие длинные и вместе с тем такие короткие секунды, и вот жертва не то что нема, а уже и не дышит. Он обожал это ощущение, когда тело под ним вначале ослабляло сопротивление, а затем и вовсе замирало, безжизненное, полностью покорное его воле.

Тяжело дыша, убийца поднялся, поправил на себе одежду. Присел рядом со своей неподвижной жертвой, такой теплой, как будто была еще жива, и такой покорной, какими женщины бывают только после смерти. Поднял ее руку и отпустил, наслаждаясь чувством полной власти над безжизненным телом.

С первой было не так. Первая, городская сучка, которая была его любовницей, потеряла сознание, когда он слишком сильно ударил ее в пылу их последней ссоры. Не удержался и ударил. Потому что та, забеременев от него, начала предъявлять ему претензии. А ведь была замужем! Он же так понимал: либо живешь с мужем и не гуляешь от него, либо гуляешь и все последствия расхлебываешь сама. Кроме того, откуда ей было знать, что он люто ненавидит вообще всех беременных? Вот и врезал ей от души, после чего у него и возникло восхитительное чувство полной власти над ней. Только длилось оно недолго, до того момента, пока женщина не пришла в себя, пока не начала визжать, раздражая его слух. А он с детства не выносил женского визга, ненавидел этот звук всеми фибрами души.

Тогда, в первый раз, он не хотел убивать. Хотел лишь, чтобы визжащая дура заткнулась, вот и сжал ее шею с трепетно бьющейся жилкой. Эта жилка, как маленькая птичка, билась под его ладонью… а потом перестала биться, и тело под ним неожиданно обмякло. В тот, первый, раз, остыв от охватившей его злости, он даже пытался ее оживить, не понимая, что все старания бесполезны. Нет, он не жалел ее. Просто перед ним внезапно и остро возникла проблема: что делать с телом? И как выйти сухим из воды? Он даже запаниковал вначале, так ему стало страшно в тот первый раз. На все был готов, только бы удачно замести следы, и, конечно же, был уверен в том, что никогда больше… да, да, больше никогда…

Но после того как остался безнаказанным, страх начал проходить. Не сразу, постепенно. Долгое время он вздрагивал по ночам, заслышав чьи-то шаги: не за ним ли идут? И замирал, когда при нем начинали говорить об убийстве. Такие разговоры буквально жгли его, и ему иногда хотелось, забившись в угол, заорать во все горло: «Это не я!» Но со временем все прошло: и страхи, и грызущее чувство вины. Взамен появилось нечто новое: к своему ужасу, он понял, что очень хочет опять почувствовать свою полную власть над женским телом, ощутить тот запах ужаса и биение жилки в ладонь. Потому что с той поры ни разу больше не испытал такого острого, почти болезненного удовлетворения.

Какое-то время он сопротивлялся этому своему желанию, но потом… Потом начал заглядываться на одну из работниц их конторы. Он выбрал ее. Вначале проделывал с ней все не раз и не два в своих фантазиях, а вскоре поймал себя на том, что уже реально обдумывает план второго своего убийства. Конечно же, ему не хотелось попасться и в этот раз, а значит, все должно произойти так, чтобы комар носа не подточил. Поэтому он очень тщательно продумывал второе свое преступление. А затем осуществил его. И с тех пор…

Он наклонился, заглянул с очень близкого расстояния своей очередной жертве в лицо. Мертва. Но надо быть абсолютно уверенным в этом. В том, что не отдышится, не сможет опознать. На всякий случай проверил ее руки — не застряли ли во время борьбы между пальцами волосы с его головы, не поцарапала ли его женщина, не осталось ли его кожи у нее под ногтями? Достал из пакета остро пахнущую тряпицу, заботливо все обтер, отряхнул. И пошагал прочь, все той же тряпицей заметая за собой следы на морозно сыпучем снегу. После того, первого, раза он убивал только на улице и никогда не прятал трупы, считая, что больше при этом наследит, чем скроет.

Инна вышла на слабо освещенный перрон. В стороне от него в штабеля готового к отправке леса били лучи прожекторов, и там кипела жизнь: разгружались сразу несколько подъехавших лесовозов, мужики что-то кричали друг другу, где-то недалеко от них громыхнула тронувшаяся с места цепочка товарных вагонов. А здесь, на пассажирском перроне, явно не ждали гостей. Единственным движением, которое уловила Инна, был полет поднятой морозным ветром бумажки, брошенной кем-то мимо заснеженной урны. И все. Девушка огляделась в поисках вокзала, но потом поняла, что здание прямо перед ней, вначале принятое ею за багажное отделение. Маленький, убогий вокзал в сравнении с их огромным городским, но другого не было, и Инна направилась к нему, кляня себя на чем свет стоит за свое глупое решение приехать сюда.

Скрипучая замерзшая дверь открылась с трудом, зато внутри оказалось довольно тепло. И абсолютно пустынно: ни буфета, ни пассажиров в крошечном зале ожидания. Вообще ничего и никого! Даже окошко единственной кассы задернуто шторкой.

— Здесь есть кто-нибудь? — устав оглядываться, громко спросила Инна. И удивилась, когда услышала в ответ из-за какой-то двери женский голос:

— Иду, иду!

В зале появилась служащая в железнодорожной форме.

— Здравствуйте, слушаю вас!

— Здравствуйте, — кивнула Инна, не удержавшись от тяжелого вздоха. — Скажите, пожалуйста, как мне попасть на автостанцию?

— На автостанцию? — Женщина посмотрела на Инну и как-то с ходу перешла на «ты». — А тебе зачем?

— Мне нужно в Боровое, — с чувством полной безнадежности сообщила девушка.

— И только-то? — улыбнулась работница вокзала. — Так для этого нет никакой нужды добираться до автостанции. Проще всего тебе к шоферам подойти, которые лес привезли. Вон они, на товарной станции. Кто-нибудь из них обязательно окажется из Борового, вот и подкинет тебя, без разговоров и лишних хлопот.

— Спасибо, — снова вздохнула Инна.

Покинув хоть и маленькое, да все же теплое здание вокзала, девушка побрела туда, где прожекторы лили яркий свет на высокие штабеля леса. «Ничего, поработаю немножко и сбегу», — утешила она себя, зябко ежась под порывами морозно-колючего ветра.

Когда Инна добралась до оживленного грузового перрона и изложила свою просьбу первому попавшемуся светловолосому мужчине лет тридцати, тот весело откликнулся:

— Я и довезу. Как не довезти? Тем более фельдшерицу. Мы уж заждались! Нам такие кадры нужны позарез!

И ни слова о том, что медработник явно только что после училища. Инна-то всегда производила на окружающих впечатление совсем юной девчушки. Видимо, и впрямь здесь настолько остро нуждались в фельдшере, что рады-радешеньки любому. От этой мысли девушку снова кольнуло нехорошее предчувствие.

Но отступать все равно было поздно и некуда, поскольку альтернативой поездке в Боровое на ближайшую ночь являлся холодный и пустынный перрон. А так мужчина уже увлекал Инну к машине, ухватив ее нелегкую дорожную сумку и знакомясь на ходу. Потом помог ей взобраться в высокую кабину тихо рокочущего на холостом ходу лесовоза, колеса у которого оказались примерно Инниного роста, и оставил ее там греться. А вскоре, закончив свои дела, и сам лихо запрыгнул за руль, включил радио, и они тронулись с места.

Вначале лесовоз величаво, как и положено очень массивной машине, вырулил с территории склада. Затем выехал на дорогу и рванул вперед, как огромный лайнер, незаметно пожирая километры. Скорости почти не ощущалось, но Инна видела, как мелькают за окном заснеженные ели, сплошной стеной стоящие по обе стороны дороги.

— Ты шубку-то расстегни, а то вспотеешь, — предложил шофер, представившийся Степаном.

Сам он снял с себя куртку, едва забравшись в кабину. Инна посмотрела на него, желая получше запомнить первое лицо из множества незнакомых лиц, ожидающих ее в Боровом. И последовала совету. В кабине действительно было тепло. Так тепло, что девушка ощутила, как начинают отогреваться, казалось, навечно заледеневшие в поезде ноги. А льющаяся из динамиков спокойная музыка целительным бальзамом ложилась на ее натянутые нервы. «Как мало порой бывает нужно человеку! — вдруг подумала Инна. — Может, не так уж и плохо будет там, в поселке лесозаготовителей?»

— Хорошо, что ты к нам, — словно вторя мыслям пассажирки, сказал Степан. — Я тебя до самой конторы доброшу, мне как раз накладные надо туда завезти.

— До конторы? — не поняла Инна.

— А как же? Как раз успеем к концу рабочего дня. Оформишься сразу у них. И опять-таки, они тебя устроить должны.

Инна с удивлением посмотрела на часы. Из-за холода, большого количества впечатлений и рано наступившей темноты — не городской, щедро разбавленной огнями, а густой темноты захолустья — у нее было впечатление, что сейчас уже глубокая ночь. А оказалось, вовсе нет. Еще даже контора работает. И — как знать! — может, устроят ее сейчас в такую же уютную квартирку, как у них с мамой. Она переночует в тепле, стряхнет усталость, придет в себя, а дальше уже видно будет. Уже без особой неприязни, а с надеждой Инна устремила взгляд через лобовое стекло на освещенную фарами дорогу, по которой разгуливала поземка. Если бы она только представить могла, в каком состоянии находится служебное жилье при местном фельдшерско-аптекарском пункте, то, наверное, прямо на ходу выскочила бы из машины и пешком рванула назад.

А вот в конторе, куда, как и обещал, доставил ее Степан, об этом знали слишком хорошо. Лица сидящих в теплом помещении женщин вытянулись с одинаковым выражением растерянности, едва Степан представил им вновь прибывшую.

— Батюшки! — выдохнула одна из них, высказывая общее мнение. — Куда ж мы ее поселим-то?

— Найдете куда, так вашу растак! — загремел на теток Степан. — Оттого у вас и бегут фельдшера, что не можете условия им создать! Хоть эту-то не упустите, может, последнюю бог послал! А вы тут…

— Так никто уже и не ожидал, что кто-нибудь еще к нам согласится приехать, — оправдываясь, жалобно проговорила одна из конторщиц. — Степ, может, ты отвезешь ее? А заодно и печь там растопишь?

— Там топить дня два надо только для того, чтоб стены отогрелись! — рявкнул на них Степан. — Берите ее пока кто-нибудь к себе, а дальше видно будет. И попробуйте только упустить! Моей Верке пусть еще нескоро, но рожать предстоит, так она уж вся извелась, гадая, успеет ли к ней «Скорая» приехать. А тут пусть и девочка еще, да все свой человек рядом!

Приветливо кивнув Инне, Степан покинул контору, торопясь, надо думать, к своей беременной жене. После его ухода в помещении повисла тишина.

— Даже не знаю, что делать, — нарушая ее, развела руками одна из женщин. — Мой-то снова запил, скандалит по вечерам, так что к себе я ее забрать не могу.

— Я рада бы, да мы впятером ютимся в двух комнатах, — вздохнула другая.

— Давай-ка мы тебе чайку горячего нальем… — предложила третья, взглянув на Инну, пуще прежнего начавшую раскаиваться в том, что решила отправиться в этот поселок. — А потом уж решим, что делать. Не горюй, на улице не останешься!

От чая Инна не отказалась. Ей, растерянной, беспомощной, вот-вот готовой расплакаться, очень кстати пришлась сейчас чашка горячего ароматного напитка. По крайней мере, он помог растопить подступивший к горлу комок. Инна устроилась, присев к столу одной из конторщиц, и пила чай, обхватив чашку обеими руками, чтобы не упустить ни капли животворного тепла. В конторе, как и в кабине лесовоза, было хорошо натоплено, но внутренний холод неустроенности и одиночества, казалось, забирал ледяными щупальцами из тела все тепло на стадии зарождения. А то, что в контору постоянно забегал народ, спешивший сдать какие-то бумаги, чтобы побыстрее вернуться к себе домой, лишь усугубляло Иннино удрученное состояние. Каждому из прибывших конторщицы представляли девушку, и люди в большинстве своем тепло говорили ей: «Нужны нам такие кадры, ох как нужны!» Инна механически кивала в ответ, но уже и не пыталась запомнить лица, промелькнувшие перед ней за этот вечер. Сами собой запомнились лишь два человека, и именно потому, что среагировали на ее появление не так, как все.

Первым был невысокий худощавый молодой мужчина с темными, глубоко посаженными глазами, в ответ на представление конторщиц скептически скривившийся:

— Фельдшер? Ну-ну…

— Не обращай на него внимания, — посоветовала Инне одна из женщин, когда парень вышел. — Это Васька Морозов, тот еще гусь. Вроде с ориентацией все в порядке, но на женщин у него отчего-то клык во все тридцать два зуба наточен.

— Хм, отчего-то… — фыркнула другая конторщица. — Да оттого, что Таиська, истеричка, обобрала его до нитки перед тем, как от него с любовником укатить, квартиру городскую отсудила. Он от нее, понятное дело, ни того, ни другого никак не ожидал. Года три уж отойти от подлянки не может, раньше-то таким не был.

— Таиська еще и родить успела от любовника, а алименты навесила на Ваську, — напомнила третья.

Женщины принялись наперебой обсуждать личную жизнь Василия и его бывшей жены. Инна слушала их вполуха: что ей за дело до семейной драмы совершенно чужих людей? Впрочем, вскоре разговор сам собой вынужден был угаснуть: чем ближе подходило время к концу рабочего дня, тем реже закрывалась в конторе входная дверь. На столы конторщиц, нередко сопровождаемые короткими оживленными комментариями, то и дело ложились талоны, путевки, накладные.

— О, еще один явился! — буркнула себе под нос сидевшая рядом с Инной женщина после того, как в очередной раз хлопнула створка.

— Могу и не являться, сама за бумагами будешь бегать, — ухитрившись расслышать ее слова, ответил коренастый, стриженный «под ежик» мужчина со шрамом через всю левую щеку. Произнес он это мрачно и с вызовом, сразу дав Инне понять, к чему именно относилось произнесенное женщиной «еще один».

— Ладно, Захар, не ворчи, — примирительно сказала ему другая конторщица. — Познакомься вот лучше: это Инночка, наш новый фельдшер.

Мужчина молча кивнул, скользнув по фигуре девушки цепким взглядом. И вышел, оставив у Инны какой-то нехороший осадок на душе, будто исхитрившись ее оцарапать.

— Ты не бойся его, Захарушка у нас совершенно безобидный, — заметив, как помрачнела Инна, поспешила успокоить ее конторщица. — Угрюмый — да — и нелюдимый, но по характеру добрый. Мать его в детстве била смертным боем, шрам на щеке у него с тех времен остался. И в душе, наверное, тоже немало всяких шрамов скопилось, потому наш Захарушка и не женат до сих пор. А так — и к детям чужим очень хорошо относится, и соседа не бросит в беде, и собак бездомных подбирает, и вообще…

— Здравствуйте, королевы бумажных цифр! — жизнерадостно перебил ее на полуслове очередной вошедший мужчина. И опустил на ближайший стол две увесистые картонные коробки, поставленные одна на другую. — Принимайте орудия труда!

— Ой, девочки, не знаю, как бы я это все доперла! — выдохнула появившаяся следом женщина, скидывая с головы запорошенный снегом пуховый платок. — Выдали все разом, и бумагу, и бланки на квартал. Да еще отчеты вернули. Хорошо, что участковый встретился и помог!

— Не просто участковый, а блюститель порядка, покоя и справедливости, — авторитетно поправил ее добровольный помощник.

— Да ладно тебе, балагур! — дружно заулыбались конторщицы. — Валер, пока ты еще здесь, переставь, пожалуйста, коробки на стеллаж. И познакомься: это наш новый фельдшер, Инночка.

Инна так же механически, как и всем, кивнула участковому в ответ на его восторженное приветствие, а потом тоже машинально проводила взглядом его спину до двери. Все, чего ей сейчас хотелось, это отмотать отрезок жизни назад, чтобы никогда здесь не появляться. Здесь, где ей даже места не нашлось и где почти все откровенно рады ее приезду, но никто пока не берется помочь.

Когда в следующий раз распахнувшаяся дверь пропустила внутрь темноволосого мужчину, по виду лет на пять постарше Степана, в молодецки распахнутой черной кожаной куртке на белом овечьем меху, конторщицы встрепенулись.

— Ларичев, ты-то у нас точно никуда не спешишь! — воскликнула одна из них. — Вот ты и выручай! Девочка к нам приехала, фельдшер, а устроить некуда. Можно было бы отвезти ее в…

— Фельдшер?

Мужчина перевел глаза на Инну и едва уловимо вздрогнул, изменившись в лице. И застыл, пристально глядя на нее. Инне от его взгляда стало не по себе. Что в нем было? Словно отчаяние пораженного насмерть. Но девушка чем угодно могла бы поклясться, что видит этого человека впервые в жизни и, уж конечно, не успела сделать ничего такого, чтобы вызвать подобную реакцию с его стороны. Для того только, чтобы прервать немую сцену, Инна хотела спросить, не знакомы ли они, но, к ее облегчению, мужчина быстро справился с собой. Смугловатое и неровное, словно бы испещренное мелкими оспинками, его лицо как будто оттаяло, на него вернулись нормальные краски, плотно стиснутые губы разжались, и выражение темно-карих глаз, от которого у Инны вначале мороз пробежал по коже, изменилось. Мужчина вздохнул, причем так глубоко, как будто до этого вовсе не дышал, и переспросил вполне спокойным, низким, мелодичным голосом:

— Фельдшер?

— Да, — ответили конторщицы, вдруг почему-то начавшие переглядываться.

— И вам, конечно же, как всегда, негде ее устроить? — с насмешливой издевкой уточнил Ларичев.

— Именно что негде! — с вызовом откликнулась одна из женщин, уже уставшая, по-видимому, от свалившейся как снег на голову проблемы. — Мы-то здесь с какого боку? Сами, что ли, служебное жилье должны перестраивать? А директор только обещаниями сыплет. Ему-то что, у него семья в городе.

— Все ясно, — отмахнулся от нее мужчина, снова переводя взгляд на Инну. — Ну что ж, я живу один в трехкомнатной квартире, так что с радостью могу уступить часть пустующей жилплощади.

«Этого только не хватало! — подумала Инна. — Я тебя знать не знаю, и вдруг — поселиться с тобой в одной квартире!»

Но, заметив просиявшие лица конторщиц, она с ужасом поняла, что как раз на такое решение проблемы женщины и рассчитывали.

— Соглашайся, Инночка! — не давая ей времени на отказ, воскликнула одна из них. — У Вадьки и правда места — хоть танцуй. И смирный он у нас, как никто другой, и тихий…

— Бирюк, — подсказал Ларичев.

Женщины смутились, как если бы он произнес вслух данное ему за глаза прозвище. А Вадим продолжил, обращаясь теперь к одной только Инне:

— Поехали, а то как бы тебя прямо здесь ночевать не оставили. Не бойся, обещаю, что хуже, чем есть, точно не будет.

Прежде чем ответить, Инна обвела глазами помещение конторы, носившей следы ремонта с потугами на европейский, но сделанного исключительно русскими и явно не очень трезвыми мастерами. Потом перевела взгляд на конторщиц, которым откровенно не терпелось сбагрить Инну с рук и спокойно разойтись по домам. И поняла, что в одном мужчина абсолютно прав: хуже, чем есть, будет уже вряд ли. Вздохнув, как перед прыжком в воду, она посмотрела на Ларичева, который, облокотившись на конторскую стойку, глядел на нее в ожидании ответа спокойно, даже с сочувствием. Больше никакого намека на ту странную реакцию, что последовала сразу после их встречи. И вообще, сейчас он, невысокий, но крепкий, с испещренным оспинками смуглым лицом, с внимательными глазами, создавал впечатление сильного и надежного человека, способного протянуть другому руку помощи не из каких-либо побуждений, а просто так.

Встретившись с Вадимом взглядом, Инна хотела сказать, что согласна, но замешкалась, обуреваемая последними сомнениями. А мужчина понял все без слов. Молча шагнул вперед и подхватил ее многострадальную необъятную дорожную сумку. Инне ничего другого не оставалось, как последовать за ним на улицу к тихо рокочущему возле здания конторы лесовозу, словно родной брат, похожему на тот, что привез ее сюда. Но, оказавшись на едва освещенной пустынной улице, где продолжала разыгрываться непогода, девушка сразу пожалела о принятом решении. Куда проще было соглашаться в окружении ставших уже знакомыми женщин. А здесь, наедине с посторонним мужчиной, это решение вдруг показалось ей безумным. В чужую квартиру, к чужому человеку…

— Ну, что ты застыла, Иннуль? — спросил Ларичев, закинув в кабину ее сумку. — Давай, смелее, я помогу тебе взобраться.

— А… а мое служебное жилье при ФАПе и впрямь совсем уж непригодное для жизни? — обернувшись к нему, спросила Инна.

Вадим усмехнулся понимающе и кивнул:

— Забирайся. Я завезу тебя туда, чтобы ты все увидела своими глазами. А там уж сама решишь.

Обхватив Инну за талию, он поднял ее в кабину, очень похожую на ту, в какой девушка сидела совсем недавно, на пути от вокзала к конторе. Вот только здесь на торпеде сидела и приветливо кивала ей головой игрушечная псина, трехцветная дворняга с такой плутовской мордой, что Инна невольно улыбнулась, несмотря на все свалившиеся на нее неприятности.

— Это Шарик, — заметив ее взгляд, представил собаку ловко взобравшийся в кабину Вадим. — Мой напарничек.

— Хороший у тебя напарник. — Инна улыбнулась снова, теперь уже Вадиму.

— Шалопай, — добавил тот, трогаясь с места.

Фары взрезали ночную темноту, лишь слегка разбавленную уличными фонарями, но зато сильно взбаламученную метелью. И машина, словно могучий зверь, двинулась по улице. Глядя в окно — а что еще оставалось делать? — Инна отметила, что поселок не такой уж и маленький. От главной улицы то и дело ответвлялись более узкие, застроенные довольно большими, благо, леса здесь хватало, деревянными домами, которые убегали вдаль, теряясь в снежной круговерти. А ближе к центру стали попадаться и каменные многоэтажки. Правда, не городские небоскребы, но по три, а то и по пять этажей в них было. Инна насчитала их больше десяти, когда машина снова свернула на окраину. Там дома начали встречаться реже, а потом дорога и вовсе нырнула в сосновый лес. Вернее, в небольшой лесок, потому что проехали его меньше чем за пять минут, после чего Вадим притормозил и сказал Инне, включив дальний свет:

— Ну вот, любуйся, это и есть твои хоромы.

В свете фар вырисовывались очертания большого, далеко не изящного одноэтажного панельного здания, многие окна в котором были попросту заколочены.

— Тут все вместе, — стал пояснять Ларичев, — и, так сказать, регистратура, и приемная с процедуркой, и аптека. А в левом крыле служебное жилье.

Инна перевела взгляд в указанном направлении. Жилье уставилось на нее тремя заиндевевшими окнами, в одном из которых стекла наружной рамы оказались разбиты. Прав был Степан, утверждая, что такое, с позволения сказать, жилье надо топить не меньше двух суток. И это только для того, чтобы поднять температуру даже не до жилой, а хотя бы до плюсовой отметки.

— Центральное отопление сюда не провели, потому что ФАП построили на отшибе, собираясь впоследствии расширять поселок, — продолжал пояснения Вадим. — Но все эти проекты только на бумагах и остались. От печки сейчас толку будет ноль, потому что стены проморожены. Да и едва ли удастся сразу ее растопить, труба-то наверняка забита. Как минимум снегом, а может, и еще чем, ведь ее уж год как никто не касался. — Не дождавшись от сраженной зрелищем Инны никакой реакции, Ларичев добавил: — К тому же есть еще одна причина, по которой тебе лучше остановиться у меня. Не хочу запугивать, но все же скажу: предыдущая фельдшер уехала отсюда после того, как была изнасилована. Несколько зэков однажды ночью выломали дверь, и… Место, сама видишь, глухое, а у нас тут неподалеку, как раз с этой стороны, колония-поселение.

— О боже! — выдохнула Инна.

— Не паникуй. — Пытаясь хоть как-то успокоить, Вадим взял ее за руку. — Завтра выходной, я позову мужиков, и мы подремонтируем этот дворец, так что работать здесь днем будет можно. А вечером я буду забирать тебя на машине домой. Так тебе ничто не будет угрожать. Ни тебе, ни твоей репутации, — усмехнулся Ларичев. — Потому что, по утверждениям досужих кумушек, я уже давно импотент.

«Что-то непохоже, — подумала Инна. — Иначе бы ты не говорил об этом с такой легкостью». И, словно в подтверждение своих мыслей, вдруг заметила, что на правой руке Вадима, которой он все еще продолжал успокаивающе сжимать ее кисть руку, тускло блестит золотое обручальное кольцо. Увидев его, девушка опешила. А через минуту робко спросила:

— Вадим, а твоя жена как отнесется к моему появлению?

— Жена? — переспросил Ларичев чуть дрогнувшим голосом. Потом догадался: — А, кольцо!..

Да, кольцо он так и не снял, несмотря на то что многие пытались сказать ему, что это неправильно, что так нельзя. Но осекались, встретившись с его пронзительным, как стальной клинок, даже каким-то диким взглядом раненого зверя. Его глаза предупреждали: «Не смейте лезть ко мне в душу!» И люди отступали, замолкая на полуслове. А Вадим вопреки судьбе всему назло так и не снял кольца. И даже не надел его на левую руку, как того требовал обычай. Обручальное кольцо осталось тем единственным, что еще хоть как-то соединяло его с теми, кого он потерял. Потерял в один день, в один миг, на собственном горьком опыте познав одну простую истину: из всех несчастий, из всех глобальных мировых катастроф самая страшная беда — это та, что случилась с тобой. Потому что, как бы ты ни сочувствовал посторонним людям, слушая о свалившихся на них бедах, как бы ни болела о них твоя душа, все равно из-за них ты не будешь корчиться, задыхаясь, и биться головой о стену, больше всего на свете жалея о том, что остался жив…

— Никак, Иннуль, — ответил наконец Ларичев, чувствуя, что его молчание слишком затянулось. — Я вдовец.

Последняя фраза прозвучала глухо. На скулах Вадима заиграли желваки. Он ненавидел слово «вдовец» и каждый раз как бы переступал через себя, когда вынужден был его произносить.

— Прости. Я же не знала, — поспешила сказать Инна, поняв, что затронула слишком больную для мужчины тему.

— Ничего, — мотнул тот головой, словно отгоняя от себя какое-то видение. — Это случилось пять лет назад. Да, пять лет назад, — повторил он, устремив остановившийся взгляд куда-то за лобовое стекло. — И если ты согласишься жить у меня, я буду только благодарен. Есть одна причина. Ты все равно скоро узнаешь о ней, учитывая здешние языки, так что скажу сразу: ты очень похожа на мою жену.

— Вот как?!

Инна смешалась. Поселиться в чужой квартире на правах живого призрака? От этой мысли ей стало не по себе. Не просто жить, а постоянно напоминать хозяину погибшую пять лет назад женщину…

— Пожалуйста, Иннуль. Я очень тебя прошу, — повернувшись к ней, тихо произнес Вадим. — Забудь о том, что я тебе сейчас сказал, просто займи любую комнату и живи! Я ничем тебя не стесню и даже буду кое в чем помогать. Ведь ты пока даже не представляешь себе тех сложностей, которые тебя ждут.

— Да нет, похоже, уже представляю, — вздохнула Инна, глядя на замерзшее здание ФАПа. И снова подумала: надо отсюда бежать. Бежать без оглядки. Только все же придется скоротать где-то время до утра. Поэтому она сказала: — Ладно, поехали. Я тоже постараюсь тебя не стеснить.

Ларичев благодарно кивнул, молча включил передачу и вывернул руль, отворачивая машину от мрачного насквозь промерзшего здания. И лесовоз, презрительно уминая колесами высокие снежные наносы, уверенно двинулся назад к главной улице поселка.

Как и предполагала Инна, жил Вадим в центре, в современной и действительно очень просторной квартире на третьем этаже пятиэтажного дома. Помогая ей раздеться, хозяин сказал:

— Выбирай любую комнату и чувствуй себя как дома. Если понравится моя, я с радостью ее освобожу.

Дверь в его комнату располагалась почти напротив входной двери. А находящаяся справа дверь вела в две смежные, современно обставленные комнаты. В одной — большой, проходной — стояли огромный телевизор и угловой диван. Сюда Вадим, похоже, иногда заходил. А дальняя, поменьше, уютная спаленка, определенно посещалась им явно лишь с целью уборки. Ее-то Инна и выбрала для себя, рассчитывая провести здесь не больше одной-единственной ночи, но все же с содроганием мысленно спрашивая себя, где именно и как (не в этой ли самой комнате?!) умерла жена хозяина. Однако вслух спросить об этом у Вадима она, конечно, не решилась.

Бросив в кресло свою сумочку, девушка оглянулась на внесшего большую дорожную сумку мужчину:

— Я переоденусь…

— Конечно, — кивнул тот. — Буду ждать тебя на кухне. Ванну тебе набрать?

— Если можно, — неподдельно обрадовалась донельзя перемерзшая еще в поезде Инна. — И погорячее.

Ларичев улыбнулся, кивнул и вышел.

Через минуту распаковавшая сумку Инна услышала заманчивое журчание воды в ванной. Она достала из сумки чистое белье, халат и полотенце. Остальные вещи засунула обратно, хотя в комнате имелся пустой двухстворчатый бельевой шкаф-купе с призывно приоткрытыми зеркальными дверьми. Но девушка твердо решила для себя, что не задержится ни в этой комнате, ни в поселке дольше, чем на одну ночь, а потому раскладывать вещи просто не имеет смысла.

Вадим, не ведая о ее планах, оживленно, словно в ожидании дорогой гостьи, хлопотал на кухне. Находясь в ванной, разнеженно погрузившись в теплую воду, Инна время от времени слышала тихий звон посуды и стук ножа по разделочной доске. А когда она решилась наконец выйти и, затягивая на талии пояс халата, открыла дверь, в нос ей ударили совершенно чудесные ароматы, напомнив о том, что за весь день проглотила лишь чай с печеньем, которыми новую фельдшерицу угостили в конторе.

— Ты все, Иннуль? — Вадим шагнул из кухни ей навстречу. — Тогда пойдем ужинать.

Просторное помещение, куда хозяин провел гостью, придерживая под локоток, условно разделялось на кухню и столовую. И в последней под уютно нависающим абажуром был сервирован стол. «Прямо как дома, — подумала Инна. — Скатерть, вазочки, фарфор, хрустальные рюмки…»

Повеяло чем-то родным, и — одновременно взгрустнулось.

— Садись, Иннуль. — Вадим обыденным и привычным, явно не на публику, жестом пододвинул ей стул.

Девушка села, взглянула на него с любопытством: такие манеры вряд ли можно получить в захолустной глубинке. Она-то это знала, потому что успела повидать на своем веку много всякого народа. Ее мама была преподавателем музыки и нередко занималась с учениками на дому. С детства наблюдая за мамиными учениками, а также за их родителями, Инна пришла к выводу: как ни старайся, а в обычной семье аристократа не вырастишь. Ей были симпатичны простые добрые люди, дающие своим отпрыскам музыкальное образование, чтобы те выросли культурнее и образованнее родителей, но вот привить им хорошие манеры у взрослых как-то не очень получалось: дети всегда невольно копировали то не слишком изысканное поведение, которое ежедневно наблюдали в семье…

— О чем задумалась, Иннуль? — прерывая ее размышления, поинтересовался Вадим. — Или сильно устала?

— Устала, — кивнула девушка, возвращаясь к реальности и переводя взгляд на стол. И еще больше поразилась, увидев расставленные там кулинарные изыски. — Ты это сам готовил?

— Ну а кто же еще, Иннуль? — Продолжая ухаживать за ней, Вадим, по ее выбору, положил на тарелку гостьи отбивную с хрустящей картошкой, крошечные маринованные грибочки и салат. Немного помолчав, добавил: — Научился, пока дома сидел, у жены на шее. Кстати, Ларка, моя жена, когда мы только приехали сюда, тоже некоторое время работала фельдшером.

Последний сообщенный факт был для Инны не лишен интереса, но первый озадачил гораздо больше.

— Сидел на шее? — переспросила она.

— Не в прямом, конечно, смысле, — невесело усмехнувшись, ответил Ларичев. — Дело в том, что работать я тогда не мог, был прикован к инвалидному креслу… Тебе вина налить или водки?

— Налей вина. Чуть-чуть.

Все больше удивляясь, Инна приняла из рук хозяина хрустальную рюмку и подняла на него глаза, ожидая, не расскажет ли тот еще что-нибудь. Но он, плеснув себе водки, лишь коснулся своей рюмкой края Инниной:

— Давай выпьем за твой приезд.

Вино горячей волной скатилось в пустой желудок и почти сразу мягким туманом поднялось к голове. Инна взялась за вилку, не забывая хвалить кулинарное искусство Вадима.

— Ты ешь, ешь, — по-доброму улыбнулся мужчина. — И что только тебя, такого зайчонка, занесло в наши глухие края?

«А тебя? — хотелось спросить Инне, украдкой наблюдавшей теперь за тем, как Вадим ведет себя за столом. — Воспитание ты явно получил не на местных задворках».

Но решиться и спросить не успела, Ларичев ее опередил:

— Прости за некорректный вопрос, но сколько тебе лет, Иннуль?

— Двадцать пять, — немного приврала она. Вообще-то столько ей стукнет лишь грядущей весной, а именно в мае.

— Никогда бы не дал, — удивился Вадим. — На вид совсем девчушка.

— Если только на вид, — вздохнула Инна. — А на деле… И замуж успела сходить, и прожить почти четыре года семейной жизнью, и училище закончить, и ребенка похоронить, — неожиданно для себя самой брякнула она. Но накипело за эти дни на душе, да и алкоголь сделал свое дело, развязав язык. Ее знакомые, кстати, шутили: для того, чтобы захмелеть, ей достаточно посидеть рядом с бутылкой пива.

— Да ты что?! Как же это?! — Судя по неподдельному участию во взгляде, вопрос Вадима касался последнего сообщенного Инной факта.

— Патология, несовместимая с жизнью… — отвечая на него, снова вздохнула девушка. — Что, быть может, даже к лучшему, — ожесточенно добавила Инна. — Иначе неизвестно, как все было бы дальше: от нашего папы-наркомана хорошей наследственности ожидать нельзя.

Она произносила не свои слова, а те, которыми не раз пыталась утешить ее мама, пряча подальше от глаз дочки купленные «в приданое» будущей внучке нарядные чепчики и распашоночки. Но утешение получалось слабым, потому что кроха с посиневшим личиком и мучительно сжатыми кулачками снилась Инне по ночам. Не выдержав, девушка и сейчас всхлипнула и тут же прижала к губам плотно сжатые пальцы, привычно заставляя себя успокоиться.

— Иннуль… — Вадим подсел к ней поближе, провел теплой ладонью по ее напряженному плечу.

Инна ожидала, что он сейчас, как многие знакомые, примется ее утешать, произнося банальные, подходящие к случаю фразы. Но мужчина лишь молча посмотрел ей в глаза. И выразил этим больше, чем другие могли бы сказать словами. А потом уточнил, скорее утверждая, чем спрашивая:

— Ты из-за этого приехала сюда…

— И из-за этого тоже, — кивнула Инна. — Но больше из-за Юрки, из-за мужа. Иначе нам с ним было никак не расстаться… Я его очень любила, — почти не отдавая себе в том отчета, принялась вдруг рассказывать Инна. — Он очень хороший, умный, талантливый, добрый человек… был. Поначалу я даже и предположить не могла, что Юра наркоман. Ну, бывал иногда какой-то уж слишком оживленный, но ведь темперамент у всех разный. Зато для друзей, для меня, а иногда и просто для окружающих людей был порой готов в лепешку разбиться, чтобы сделать что-то хорошее. Посочувствовать, помочь — об этом его никогда и не надо было просить. И я его так любила! За доброту, за человечность, за мягкость характера. А позже узнала, что многие наркоманы в начальной стадии бывают именно такими. Или именно такие чаще становятся наркоманами. Я уж и не знаю… Почти два года мы прожили с ним, как в раю, и я даже ни о чем не подозревала. А потом Юра начал изменяться. Резко, неузнаваемо. Я, глядя на него, поначалу отказывалась верить в происходящие, все терпела и пыталась списать перемены на проблемы, возникшие у него на работе. И даже не думала о том, что проблемы эти возникли не на пустом месте, а именно из-за него. В общем, вместо того чтобы попытаться все выяснить, я заняла позицию испуганного страуса: голову в песок и ничего плохого не вижу, ничего не слышу. Конечно, до меня стали доходить нехорошие слухи, но мне было страшно узнать правду наверняка. В результате на меня свалилось все и сразу: я узнала, что беременна и что мой муж героиновый наркоман с немалым стажем. Несмотря на последнее открытие, аборт я все-таки не сделала. Очень хотела ребенка, надеялась на лучшее. А тут УЗИ посказало, что будет девочка… Я сообщила об этом Юрке, и он как будто тоже был рад. Но потом я заговорила с ним о том, что знаю о его болезни и что ему необходимо лечиться. Лучше бы я и дальше молчала! Потому что от нашего разговора получился совершенно обратный эффект: поняв, что мне все известно, Юрка перестал от меня таиться. А его поведение стало меняться уже не по дням, а по часам. Он не стеснялся появляться передо мной обколотым, начались истерики, жуткие, шокирующие. Уже откровенно, а не отговариваясь, будто потерял, Юра начал тащить из дому вещи. И все чаще стал приводить своих дружков, таких же ненормальных, как он сам. Несколько раз, спасаясь от них, мне приходилось убегать из квартиры среди ночи. А муж на это даже не реагировал, продолжая деградировать, как любой наркоман. Я, конечно же, не сразу смирилась, пыталась за него бороться. Сколько литературы прочитала, сколько сайтов облазила, клиники искала! Но поняла лишь одно: если человек не хочет, не стремится вылечиться сам, то никто в мире, будь хоть семи пядей во лбу, не сможет ему помочь. И чем яснее я это понимала, тем больше у меня опускались руки. К тому же сама я чувствовала себя очень плохо — из-за постоянной нервотрепки, из-за сильного токсикоза. Мама долго уговаривала меня переехать к ней, но только после одной кошмарной ночи, когда один обколотый идиот из наших теперь уже постоянных «гостей» кинулся на меня с ножом, я, опасаясь за ребенка, бросила все и убежала к маме в чем была. Но на том наши с мужем взаимоотношения не кончились, наступил следующий этап: наконец-то заметив мое отсутствие и сообразив, что я от него ушла, Юрка начал обивать наш с мамой порог днем и ночью. Нет, он не просил прощения, а просто закатывал истерики, в чем стал большой мастер. Обещал то нас убить, то покончить с собой. А иногда требовал денег на очередную дозу. И мы изредка давали, порой последнее, лишь бы только он ушел. Но когда кончался очередной кайф, Юра возвращался. Однажды, когда мама раскричалась на него, пытаясь прогнать, он кинулся на нее. Я бросилась их разнимать. А через несколько минут, когда муж трусливо сбежал, меня увезли на «Скорой». Дочка прожила всего полчаса после своего рождения…

Инна замолчала, переводя дыхание. Машинально взяла и залпом осушила поданную Вадимом рюмку, потом с ожесточением продолжила:

— Юра пришел на похороны. Рыдал и обвинял во всем маму, якобы та подбила меня избавиться от ребенка. И продолжил к нам приходить как ни в чем не бывало. Иногда я еще жалела его, вспоминая начало нашей с ним жизни и его доброту. Но чаще ненавидела, потому что этот человек утратил все свои хорошие качества — не только доброту, но и совесть и даже частично рассудок. Полиция в наши дела не вмешивалась, они в таких случаях предпочитают сохранять нейтралитет, а лишенные покоя соседи начали смотреть на нас с мамой зверьми. И вот тогда я решила уехать подальше. У мамы есть мужчина, с которым она встретилась больше года назад, но все никак не решалась с ним съехаться, потому что не могла оставить меня. Уехав сюда, я развязала ей руки, мама смогла переехать к нему. Теперь ни до одной из нас Юрке не добраться.

Инна снова замолчала. Потом вдруг призналась:

— Знаешь, я сегодня, насмотревшись здесь всего, решила, что непременно сбегу.

— Я догадался, — кивнул Вадим. — Ты ведь даже вещи не стала распаковывать. Да и весь твой вид говорил за тебя.

— А сейчас вот, снова вспомнив все, поняла, что никуда отсюда не уеду, даже если мне придется ночевать в лесу.

Словно специально дождавшись этих слов, вдруг ожил Иннин телефон.

— Да, мамуль, — ответила на вызов девушка.

— Инночка! Ну что же ты молчишь? — полетел из трубки взволнованный голос. — То не звонишь, то недоступна… У тебя там все в порядке?

— Все превосходно, мамуль, — бодро соврала Инна. — Встретили прекрасно, устроили, даже ужин организовали. Думаю, буду здесь работать с большим удовольствием. Прости, что не позвонила тебе, просто столько новых впечатлений, столько событий сразу…

Глядя на Инну, Вадим молча слушал ее замешанную на правде ложь. А потом, когда она, попрощавшись с мамой, убрала трубку в карман халата, кивнул:

— Впечатлений и впрямь было немало.

— Но не могла же я ей сказать, что… — начала было Инна.

— Иннуль, — мягко прервал ее Ларичев, — может, действительно все будет не так уж плохо, как сейчас кажется.

— Может быть, — без особого энтузиазма кивнула девушка. — Но пока если мне с чем-то сегодня и повезло, так это только с тобой. Спасибо тебе, Вадим! Спасибо за все!

— Это тебе спасибо, — ответил мужчина, не уточняя, за что именно благодарит гостью.

Но Инна поняла. Кивнула. Вздохнула. И вопросительно посмотрела на него, ожидая, что тот хоть что-то расскажет о себе. Однако Вадим только заметил:

— Ты устала, Иннуль. Положить тебе еще чего-нибудь? Или пойдешь отдыхать? Постель я тебе застелил. Поверь, с утра, на свежую голову, твоя новая жизнь предстанет уже не в таких мрачных красках…

— Что ж, — устало проведя рукой по лицу, Инна поднялась, — будем на это надеяться.

Вернувшись в свою комнату — теперь спаленка показалась ей своей! — Инна легла не сразу. Оставив вещи как есть, нераспакованными, она долго стояла у зеркальных дверей шкафа, рассматривая свое отражение. Светлая кожа, маленький нос, полные губы, из которых верхняя круто, как бы немного капризно изгибающаяся, удлиненные глаза, серо-синие, сейчас очень несчастные… Рассматривала и спрашивала себя: насколько сильно она похожа на жену Вадима? И что же случилось с женщиной, не только жившей в этой квартире, но еще и, оказывается, работавшей там же, где собирается работать она, Инна? И не смотрелась ли когда-то Лариса в то же самое зеркало? Вот так же, с такого же близкого расстояния…

От таких мыслей Инне становилось немного не по себе.

В это самое время он стоял у окна и курил, выдыхая дым в открытую форточку. Сон к нему сегодня не шел, и даже выпитая водка не помогала успокоиться. Причиной была Инна, которая не шла у него из головы. С того самого мига, как увидел ее сегодня в конторе, он просто не мог не думать о ней. Один взгляд на девушку перевернул всю его душу! Только бы она не надумала уехать отсюда, фельдшеры ведь бегут из их поселка… Так только бы Инна осталась!

Ни одна из его прежних жертв не могла с ней сравниться. Ни одна. Впрочем… Он замер, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Хотелось ли ему, чтобы Инна стала его жертвой? Лучшей, избранной жертвой, после которой и самому умереть не жалко, поскольку ничего подобного во второй раз все равно невозможно уже будет пережить? Или… Что-то шевельнулось в душе, требуя совсем иного. Взять ее, стиснуть, но не в смертельных объятиях, а просто так, от избытка чувств. Сделать своей королевой, окружить заботой и лаской. И — как знать! — быть может, она, эта нежная женщина-девочка, сама похожая на трепещущую под ладонью жилку, сумеет изменить его жизнь? Вдруг с ней он познает такое счастье, о каком даже уже и не мечтал? И удовольствие, о котором не подозревал, когда душил других женщин? Она не такая, как все. И никогда бы не стала истерично орать на него, за что ему пришлось придушить ту, свою первую…

Он снова глубоко затянулся, глядя в окно. Так чего же он хочет от Инны? Хочет страстно, так что все аж сжимается внутри и томно давит на низ живота… Ее смерти? Не такой, как предыдущие, а по особо подготовленному, много раз пережитому в мечтах сценарию, прекрасной, как сама Инна? Или, наперекор всему, жизни?

Так и не найдя ответа на свои вопросы, он выбросил окурок в форточку, проследил взглядом, как тот, разгоревшийся в полете-агонии, выписал огненную дугу, перед тем как коснуться снега. Агония… Красивое, но кратковременное зрелище. Он мог судить об этом как специалист.

Усмехнувшись, он потянулся было за второй сигаретой и — замер, задумался. Да, обычно фельдшеры у них в поселке долго не задерживаются. Но если Инна останется здесь, в Боровом, хотя бы на полгода, он успеет определиться. А потом все осуществит. Только бы осталась! Ну хотя бы на полгода! Чтобы ему не нужно было торопиться. И тогда сами по себе эти месяцы от одного только ее присутствия здесь станут самыми волнующими, самыми необыкновенными из тех, что ему доводилось переживать. Он улыбнулся в предвкушении. Нежно провел себя по брюкам рукой и, отойдя от окна, принялся нетерпеливо расстегивать ширинку. О той женщине, которую убил сегодня, он, захваченный теперь мыслями об Инне, уже и не вспоминал.

Вчерашняя поездка в ледяном вагоне не прошла для Инны даром. Это она поняла посреди ночи, когда вдруг проснулась от сильного озноба. Благо, одеяло было очень большим и теплым, и, плотно закутавшись в него, Инна все-таки смогла в конце концов отогреться. Но чувствовала себя под утро так, будто вчера не то что вагон, а весь состав тащила на себе сама. Горло, нос, глаза, голова, суставы и кости — все тело принялось мстить за вчерашнее переохлаждение болью и ломотой, причем так дружно, что Инна даже боялась лишний раз пошевелиться.

Когда рано утром в дверь ее комнаты тихонько постучали, она, не поднимая головы, лишь просипела:

— Да?

Створка приоткрылась, Вадим просунул в щель голову.

— Иннуль, прости, что разбудил. Я тут организовал мужиков, сейчас поеду с ними на ФАП и…

Что он хотел еще сказать, Инна так и не узнала. Потому что, разглядев ее лицо, едва виднеющееся из-под одеяла, мужчина резко замолк и кинулся к ней.

— Мать честная! Инка, да ты вся горишь! — воскликнул он, едва коснувшись рукой ее лба. — Простыла вчера! Как же ты так, а? Мне бы, дураку, надо было такое предусмотреть и водкой тебя накачать, не спрашивая. А теперь…

— Пройдет, — прошептала девушка с виноватым видом.

— Ага, — кивнул Ларичев, — как у нас один шофер говорит: «Вывезу, если не забуксую». Эх ты, сапожник без сапог! Что же мне с тобой делать-то? Меня ведь ждут мужики. Полчасика еще продержишься? Я быстро, Иннуль! Составим на месте фронт работ, и вернусь.

— Не надо… — через силу прохрипела Инна. Ей было очень неловко и от создавшейся ситуации, и от тех хлопот, что она доставляет.

Но Вадим, не став ее слушать, был, судя по звукам, уже у входной двери.

Вернулся он действительно быстро, Инна даже не успела еще отогреться после того, как буквально сползала в туалет. И занялся больной вплотную, со всем знанием народных способов лечения. Напоил чаем с малиной, укутал, растер ноги какой-то мазью, а напоследок заставил прополоскать чем-то горло. Мнения Инны, как специалиста, Вадим и не спрашивал: она же была слишком слаба, чтобы возражать. А вскоре почувствовала, что возражать и не стоило, потому что ей стало значительно легче. «Еще, как говорится, не живой человек, но уже и не мертвец холодный», — подумала девушка, усмехнувшись про себя.

Вадим, что-то успевший приготовить на кухне, снова был тут как тут.

— Надо переодеться, — вынес он вердикт. — Ты вся мокрая, как мышонок. Потом поешь, еще раз прополощешь горло и попытаешься уснуть, а я снова поеду к мужикам.

— Неудобно-то как, — вздохнула Инна. — Не успела приехать, и вот…

— Неудобно руль крутить, лежа на капоте, сам как-то раз проверял, — прервал ее Вадим.

После чего сгреб больную в охапку вместе с одеялом и перенес в кресло. Заново перестелил постель, после чего спросил:

— У тебя есть запасная ночнушка?

— Есть рубашка с рукавами.

Инна подалась вперед, к сумке, но он ее удержал, не дав выпутаться из одеяла раньше времени. Часть вещей, спросив, не возражает ли гостья, выложил в поисках нужного в шкаф, а потом встал над Инной, держа в руках рубашку, и объявил:

— Ты сейчас полчаса будешь копаться с переодеванием, остынешь, и все начнется по новой. Так что лучше я тебя быстро переодену.

— Да ты что? — От такой перспективы у Инны даже голос прорезался. Правда, тут же снова сел, поэтому последние два слова она снова просипела: — Я сама!

— Никаких возражений! — Он даже спорить с ней не стал, приступая к делу. — Ты медик, должна все прекрасно понимать. И мне сейчас не до того, чтобы тебя разглядывать. Тем более что голых девчонок я уже видел.

— Вот уж никогда бы не подумала, — съязвила быстро переодетая и тем же способом завернутая в одеяло, снова возвращенная на кровать Инна.

Вадим насмешливо взглянул на нее и выдал свое резюме:

— За разговорчики со старшим по званию лишняя тарелка супа!

Но принес вопреки угрозам только одну. Инна и ее осилила с трудом, ей все еще было очень плохо. Поэтому, поев, она безропотно перенесла прописанные Вадимом процедуры, просто по-детски доверившись ласковой заботе его добрых рук.

— Ну как ты? Получше? — участливо спросил Ларичев после того, как девушка в изнеможении откинулась на подушки.

— Получше, — честно ответила Инна. — Благодаря тебе.

Он лишь улыбнулся в ответ, укрывая ее поплотнее.

— Попытайся теперь уснуть. А я пока съезжу на ФАП, мужикам помогу.

Но сразу уйти ему не удалось, потому что минуту спустя мелодичная трель звонка на входе в квартиру дала понять, что к Вадиму явились гости. Едва хозяин открыл дверь, как кто-то громко и оживленно заговорил. До слуха Инны донеслось слово «фельдшер», и она, несмотря на свое болезненное состояние, все-таки навострила из-под одеяла ушки. Но больше ничего не услышала, потому что Вадим довольно бесцеремонно вывел посетителей на лестничную площадку, и беседа продолжилась уже там. А потом он вернулся в прихожую, чтобы одеться, и сразу ушел.

Вслушиваясь в его удаляющиеся шаги, Инна закрыла глаза. Тепло одеяла и комнаты окутывало ее, расслабляя. И на душе было тепло. От слов и от заботы Вадима. И даже просто при воспоминании о нем. Впервые за последние дни Инна даже улыбнулась, засыпая.

Вадим пришел поздно вечером. Первым делом заглянул в комнату к Инне, тихонько приоткрыв дверь.

— Все в порядке, — доложила она.

— А чего тогда лежишь в темноте? Выключатель же под рукой. — Мужчина шагнул в комнату, потрогал рукой ее лоб и удовлетворенно кивнул. — Порядок. Сейчас буду тебя кормить. Только переоденусь и сполоснусь, ладно?

— Не торопись. И сам вначале поешь. Устал? — спросила Инна.

— Немного, — признался Ларичев. — Но сегодня почти справились, назавтра остались мелочи. Вставили на твоем ФАПе окна, уплотнили, утеплили, прочистили трубу, растопили наконец-то печь, полы подправили, двери, светильники, лишний хлам вывезли, дров накололи. В общем, много чего сделали. А под конец Степка, который, как я понял, тебя в поселок привез, деда Митю организовал за печкой последить, тому все равно по ночам не спится. Кстати, баба Клава его давлением мучается, так что будет твоей первой пациенткой.

— Ты для меня прямо как добрый ангел, — выслушав, улыбнулась Инна.

— Ну, не я один. Однако я тоже стараюсь. — Вадим подмигнул ей и исчез за дверью.

Вернулся скоро, пахнущий свежестью, в белоснежной футболке, красиво облегающей мускулистые плечи и грудь. Подкатил к Инниной кровати накрытый к ужину столик на колесиках и сел в кресло по другую сторону от него.

— Я тут, с тобой побуду. Ничего? Не успела ты здесь появиться, а мне уже скучно без компании. К хорошему привыкаешь быстро.

— Да что уж тут хорошего? Одни заботы тебе, — вздохнула Инна.

— Хорошо уже то, что есть о ком заботиться, — серьезно ответил Ларичев, подавая Инне тарелку.

Ели молча, но, когда дошло до чая, Инна не выдержала и спросила:

— Вадим, а кто сегодня приходил? Мне показалось или правда какие-то люди меня спрашивали?

— Спрашивали, — кивнул он. — Местный участковый заезжал, а с ним несколько мужиков. Но получили от ворот поворот, потому что там ты помочь ничем не могла, даже если бы была в состоянии.

— А что им было нужно? — снова спросила Инна, так как Вадим замолчал.

— Иннуль… — Ларичев явно не хотел говорить на эту тему, но под ее настойчивым взглядом сдался: — Женщину мертвую в лесу нашли, уже не первую по счету за последние два года. Она пропала вчера, а сегодня ее обнаружили. Изнасилована и задушена. Вот Валерка, наш участковый, и заехал за тобой по пути, с чего-то вдруг решив, что ты как фельдшер тоже должна присутствовать при осмотре тела.

— О боже! — выдохнула Инна. — А несчастная точно была мертва? Может, для нее что-то еще можно было сделать?

— Нет, Иннуль, уж поверь моему опыту. И успокойся.

— Опыту? — ошеломленно переспросила Инна.

— Именно, — кивнул Ларичев. И пояснил, видя, что она не сводит с него глаз: — В прошлом я кадровый военный. И поскольку у нас в стране, как и за рубежом, почти всегда имеются горячие точки, то их хватило и на мою долю. Там я и на жизнь, и на смерть насмотрелся. Поэтому точно могу сказать, что в данном случае уже ничем нельзя было помочь, как бы ни хотелось.

Девушка опустила глаза. А потом спросила, сжимая в руках остывающую чашку с чаем:

— Ты из-за этого и ушел из армии?

— Нет, Иннуль. Из-за этого оттуда не уходят. Наоборот — остаются. Вместо тех и за тех, кто погиб. И я не ушел бы. Но… Понимаешь, мы, я и мои салаги-мальчишки, попали в горах под обстрел гранатомета. Нужно было выводить солдат оттуда любой ценой, а в результате это они меня вынесли.

— И что? — тихо спросила Инна, поскольку Вадим замолчал.

— И ничего. В медсанчасти приняли меня у ребят из рук, после чего начали латать и передавать по этапу: на «вертушке» в центр, а оттуда, уже на самолете, в Москву, в госпиталь. А потом комиссовали меня по состоянию здоровья, сообщив напоследок, что я больше никогда не смогу ходить. Даже на костылях. И я действительно никогда не смог бы, если бы не Ларка, которая тогда работала в военмеде медсестрой. Что она во мне нашла? До сих пор не знаю. Там было полно подобных мне — прикованных к постели калек. Но Лариса почему-то чаще останавливалась именно возле моей кровати. А я ее ждал, высматривал еще издали. Ну и закрутилось у нас. Только я и подумать не мог, что у нее, как и у меня, чувства тоже зайдут так далеко. И что, когда встанет вопрос о моей выписке, она бросит все — и свою работу, и Москву — и поедет со мной сюда, в захолустье. Я ругал ее, гнал от себя. А потом, когда устал уже гнать и ругаться, еще долго отказывался жениться на ней. Все ждал, что Ларка одумается. Не одумалась. Осталась. Устроилась работать на ФАП. Уставала, конечно, нервничала, но мне старалась этого не показывать. Вот тогда я и начал задумываться над тем, что ждет нас с ней обоих. И стал заниматься собой. Всерьез. Делал это, когда ее дома не было, потому что боли были адские. Сказать, что прошел через слезы и сопли, — это ничего не сказать. Я просто рыдал. Иногда даже сознание терял. Если б у меня не было Ларки, я никогда в жизни такое не выдержал бы. Да и просто бы не решился на такие мучения, не хватило бы сил. Но она была рядом, и я делал это не ради себя — ради нее, чтобы она не была прикована к мужу-инвалиду. И в конце концов встал на ноги. Вначале с костылями, которых мне тоже не обещали, а потом… — Вадим мотнул головой. — В общем, выкарабкался. И женился-таки на ней, стоя уже на своих ногах.

Ларичев замолчал, и, судя по его посветлевшему лицу, можно было предположить, что он сейчас вспоминает счастливый день свадьбы. День, ради которого прошел через все муки, но зато с полным правом, уже не сомневаясь ни в чем, смог назвать горячо любимую женщину законной женой. Инна и до его рассказа не сомневалась в том, что он ее любил, но, насколько сильно, поняла только теперь. И подумала: любить сильнее вряд ли было возможно.

— И стали мы жить, — возвращаясь к реальности, вздохнул Вадим. — Я начал работать, а ее заставил уволиться. Не хотел больше, чтобы она там изводилась, на том злополучном ФАПе, на отшибе. Тем более что вскоре после нашей свадьбы Ларка забеременела. Стала хорошенькой, как пушистый котенок. Я, глядя на нее, все смеялся, что не отстану, пока она не родит мне как минимум троих. А получилось…

Вадим сжал лежащие на коленях руки в кулаки. И продолжил, не поднимая головы.

— Схватки у нее начались немного раньше срока, здесь, дома. Мы вызвали из города «Скорую», начали собираться. И вдруг Лариса как-то растерянно посмотрела на меня: «Вадька, кажется, «Скорая» не успеет, придется тебе осваивать новую профессию». Я, конечно, испугался, но сделал все как надо, тем более что руководитель у меня был отличный и держался молодцом. Родился мальчишка, чудесный пацан. По-моему, очень похожий на Ларку. Я как раз довольно безуспешно пытался его запеленать, в то время как он очень даже успешно воевал со мной, препятствуя этому, когда приехала «Скорая», которую мы почти уже и не ждали. Лару положили на носилки, чтобы отвезти в роддом. Малыша я донес до машины сам. Думал ехать с ними — не хотелось выпускать его из рук, — но жена засмеялась: «Вадька, не сходи с ума, нечего тебе нести караул у роддома под окнами. Все уже позади. Уберешь квартиру и спокойно приедешь потом. А я тебе список вещей пришлю, если чего-то забыли». Это были ее последние слова. Я, как дурак, отдал врачу сына и позволил им уехать без меня…

Вадим, говоривший с трудом, снова умолк. Глядя на него, Инна не смела спросить, что случилось. Хотя, кажется, уже догадывалась. И Ларичев, собравшись с духом, подтвердил ее догадку:

— Они попали в аварию на полпути. Столкнулись два лесовоза, один из которых был загружен под завязку, а между ними — «Скорая». От нее практически ничего не осталось.

Резко поднявшись, Вадим вышел из комнаты. Инна беспомощно смотрела ему вслед. Девушка могла бы встать и пойти за ним, но понимала, что мужчине вряд ли хочется сейчас кого бы то ни было видеть. А еще понимала теперь, почему вчера, слушая о ее погибшей дочке, он не стал ее утешать: потому что знал, что все произнесенные слова будут пусты и бессмысленны. Знал, что в таких случаях невозможно утешить.

Но, выждав время, Инна все-таки не выдержала и поднялась. И пошла на кухню. Вадим курил, стоя лицом к окну, и выдыхал дым в открытую форточку. Тихо подойдя к нему со спины, девушка положила руку на его плечо:

— Вадим… Я не буду тебе ничего говорить.

Он едва заметно вздрогнул — видимо, настолько задумался о своем, что даже не заметил, как Инна подошла. Потом благодарно накрыл своей ладонью ее руку, лежащую у него на плече, погладил. А потом, как будто стряхнув с себя наваждение, раздавил окурок в стоящей на подоконнике пепельнице, резко захлопнул форточку и развернулся к ней:

— Инка, какого лешего ты здесь делаешь? Больная, а тут форточка нараспашку. А ну, марш в кровать!

Девушка улыбнулась ему, нисколько не испугавшись этого показного гнева. Но он от слов сразу же перешел к действиям, подхватил ее и понес, продолжая ворчать на ходу:

— Едва ожила — и сразу бегать. Ремня б тебе всыпать, да руки заняты!

Вадим выходил Инну за четыре дня. Провел с ней почти все воскресенье, а потом вышел на работу, но все равно находил возможность в течение дня забегать домой. Из его рассказов Инна узнала, что часть леса отвозят на лесопилку и на деревообрабатывающий комбинат, отправляя потом из поселка уже готовую продукцию. Такие рейсы обычно не бывают долгими, время в пути варьируется в зависимости от погоды и от дальности вырубки. Гораздо более продолжительными являются те, когда машины увозят лес или доски на железнодорожный вокзал, для погрузки в вагоны. Или в город, на заказ. Выслушивала Инна и другие незначительные новости, позволившие ей, не вставшей пока с постели, понемногу включиться в жизнь поселка.

Еще она познакомилась с Марьвасильной, как женщина представилась сама, соседкой со второго этажа. Та зашла в гости вечером в понедельник, принесла горячих пирожков. И немного поболтала, согласившись выпить чаю «за знакомство». Других посетителей, уже пытавшихся достучаться до нового фельдшера, Вадим очень вежливо, но непреклонно отправлял восвояси. А на робкие возражения Инны, что это, мол, ее работа, отвечал:

— Доверься мне, Иннуль. Я местный народ знаю. И специфику работы фельдшера на селе тоже успел изучить. Если сразу четко не обозначить границы между ФАПом и домом, то некоторые к тебе и по ночам начнут прибегать только из-за того, что в боку разок кольнуло.

— А что же тогда для Марьвасильны исключение сделал? — лукаво спросила Инна.

— Во-первых, она никогда не хнычет по пустякам, — серьезно ответил Вадим. — А во-вторых, соседка мне как мать.

Инна в очередной раз удивилась, но не стала расспрашивать Вадима, что да как, уже успев понять, что тот не слишком-то любит рассказывать о себе. Позже, решила девушка, время на это еще будет.

А в среду Инна, заявив, что хватит ей прохлаждаться, вышла на работу. Точнее, Вадим ее туда отвез, предварительно растопив и так уже несколько дней не остывавшую печку.

ФАП оказался не только оперативно отремонтирован, но и чисто вымыт чьими-то заботливыми руками. Потолок, стены, пол — ничто не носило на себе следов недавнего запустения. Ни пыли, ни паутины. ФАП сиял, как потерявшийся и снова нашедший хозяйку пес. Помещения встретили Инну теплом, светом и — мужики здесь плотничали не зря! — запахом свежего леса. А еще — полным беспорядком в инвентаре и бумагах. Передавать Инне дела было некому, об этом ей сообщили еще в конторе, в день ее приезда. И Вадим здесь уже ничем не мог ей помочь, надо было справляться самой. Поэтому она, пока весть о выходе фельдшера на работу еще не разнеслась по поселку, взялась за дело.

Прежде всего ее интересовали, конечно, бумаги. Особенно — амбулаторные карты живущих в Боровом людей. Инна принялась разбирать их по фамилиям, по алфавиту, торопясь справиться как можно быстрее. Причина на то была очень веская: у нее ведь практически не имелось никакого опыта работы. Да, она окончила училище с отличием, а в институт не пошла лишь по сугубо личным обстоятельствам, да, привезла с собой немало справочников. Но ведь всего не вызубришь и не учтешь. А в картах содержались записи, сделанные ее предшественниками. То есть это был наглядный образец того, как нужно вести документы, а заодно и шпаргалка — пролистав карты, всегда можно увидеть, что в аналогичном случае предпринимали более опытные фельдшеры и насколько действия коллег помогли. Вот Инна и разбирала карты, пухлые и не очень. Некоторые, уже разваливающиеся, откладывала для ремонта. Другие бегло просматривала, заинтересовавшись вынесенным на первую страницу кодом.

Например, по амбулаторной карте она вычислила «Захарушку», того мужчину со шрамом на лице, которого видела в конторе в день своего приезда в Боровое. Имя его оказалось Захар Топилов. Мать не придумала ничего лучше, как ударить своего сына, бывшего тогда подростком, по голове и лицу горячей кочергой. Инна поежилась, откладывая эту карту в сторону. Удивительно, как при такой мамаше парень вообще остался в здравом рассудке!

Впрочем, случалось в поселке немало и других драм, нашедших отображение в амбулаторных картах. Правда, пока не было времени детально изучать все, но Инна рассчитывала сделать это в ближайшем будущем. И лишь одну карту она не отложила торопливо, а надолго задержала в руках — карту Вадима.

Белоснежным уголком из ее пожелтевших страниц выбивалась выписка из военмеда. Инна развернула жесткий листок качественной, нежелтеющей бумаги, разгладила ладонью, прочитала имя пациента — старший лейтенант Вадим Ларичев. А дальше сухим официальным языком перечислялись полученные офицером ранения. «Оспинки» на его лице на самом деле оказались последствием взрыва. Но самым страшным было осколочное ранение, от которого пострадал позвоночник.

Инна накрыла листок рукой и задумалась, устремив невидящий взгляд в стену. Вадим был ранен не в спину, как ей подумалось вначале, а в живот. Значит, вот что означали оброненные им слова «любой ценой». Он до последнего прикрывал отход своих салаг-мальчишек. Хотя и сам был по возрасту ненамного старше них. Но опытнее. И главное, чувствовал свою ответственность за их жизни. Впрочем, «салаги» тоже не ударили в грязь лицом, не бросили своего лейтенанта, вытащили раненого. Еще даже не зная, на радость или на беду.

Девушка перевела взгляд на нижние строчки официального документа. Заключение ВТЭК: инвалид первой группы. Бессрочно. То есть на всю оставшуюся жизнь. А он взял и перечеркнул этот приговор. Потому что рядом оказалась любимая женщина, вдохновившая его на самый трудный в его жизни подвиг. Инна перелистнула страницы карты. Вот идут записи, сделанные ее рукой. Тоже официальные, как полагается. Сухие, лаконичные. Только факты. Но рука явно иногда дрожит, выдавая, что чувствовала писавшая их женщина. А кое-где чернила расплылись от невольно оброненной на страницу слезинки. У Ларисы Ларичевой был свой собственный подвиг. Уже никто не узнает, что такого бывшая медсестра нашла в израненном лейтенанте, но, забыв про себя, она дала ему ту точку опоры, которая позволила инвалиду подняться на ноги…

На крыльце кто-то затопал, стряхивая снег с обуви. Это отвлекло Инну от раздумий. Бережно разгладив листки, девушка отложила амбулаторную карту в сторону от остальных и выглянула из кабинета навстречу входящему с улицы.

— Здравствуй, доча! — Юркая бабулька уже вешала на вешалку у дверей свой пуховый платок. — А я смотрю, свет в окнах горит. Дай, думаю, зайду, взгляну на новую фельдшерицу.

«Вот и первая ласточка пожаловала», — подумала Инна, приглашая старушку в кабинет.

Та вошла, одобрительно кивая и при этом засовывая в карман белого халата хозяйки ФАПа шоколадку…

И — началось! Люди потянулись один за одним. В основном старики. Большинство приходили преимущественно из любопытства, но находили на что и пожаловаться. Инна выслушивала их, задавала вопросы, измеряла давление и попутно продолжала разбирать амбулаторные карты, вытаскивая из стопки нужные. Карточки обретали хозяев, к именам добавлялись лица. На внутренней стороне каждой обложки фельдшер делала для себя пометки карандашом, типа «Игнатова — первая бабулька. Маленькая, юркая». Или «Потапова — полная, с седым пучком, печет домашнее печенье». И так обо всех людях, которые к ней приходили. Потому что запомнить всех и сразу Инна не могла, а обижать впоследствии тем, что не узнала, не хотелось.

За утро она приняла человек двадцать и ближе к обеду чувствовала себя совершенно одуревшей. А в коридоре, за дверью кабинета, сидели на скамейке еще три человека. До слуха донесся скрип входной двери. «Четвертый пожаловал», — обреченно подумала Инна. С непривычки захотелось завыть в голос, чтобы все те, кто пришел, сами разбежались в разные стороны. Но вошедший энергично прошагал мимо очереди, бросив ожидающим несколько слов, и постучал в створку.

— Да? — откликнулась фельдшер, давно уже и осмотрев свою нынешнюю пациентку, и прослушав легкие, и простучав везде и все, что только было можно.

И тут, к огромной Инниной радости, в кабинет вошел Ларичев. Сидящая возле стола старушка, которой явно не хотелось уходить, недовольно взглянула на него:

— Мы еще не закончили. Нельзя так врываться во время приема.

— Здрасте, Анфиса Марковна, — нисколько не смущаясь, кивнул ей Вадим. — Вы, простите, когда последний раз кушали? Я это к тому, что фельдшеры тоже люди, только за них пожаловаться некому, вот и сидят голодные.

— Да я что? — забормотала старушка, поднимаясь со стула. — Обед же в расписании не написан. Ну ничего, доча, я завтра с утра приду.

«Не дай бог!» — с тоской подумала Инна, глядя ей вслед.

— Придет, — словно прочитав ее мысли, заверил Вадим, — она такая. Перелистает кучу справочников, выищет себе кучу болячек и носится с ними. Анфиса Марковна и домой к нам уже два раза ломилась. Ты будь с ней построже. А сейчас — пора обедать.

— Да у меня в коридоре еще толпа. Таких же или нет, уж не знаю, — сообщила Инна, как будто Вадим сам очередь не видел.

— Никого там уже нет, я попросил народ погулять полчаса, — ответил он. — Потому что приехал за тобой. Поедем, а то ведь и правда, наверное, уже голодная-преголодная.

— Да я тебя сама накормить могу! — Инна со смехом выдвинула ящик стола, в котором теснились народные подношения: кто приходил знакомиться с шоколадкой, кто с печеньем домашней выпечки, кто с конфетами или пирожками… — Хочешь?

— Вот это да! — рассмеялся Ларичев. — Слушай, а тебя выгодно держать в компаньонах. Ладно, сгребай все это в кучу и поехали, потому что дома тебя ждет нормальный обед.

Так Инна получила полчаса передышки, покоя и тишины. А потом, когда он доставил ее назад на рабочее место, все началось по новой. К концу рабочего дня Инна была уже просто никакая. Но поток пациентов схлынул. Как и обещал Вадим.

— Не переживай, просто сумей продержаться несколько дней, — сказал он, везя ее после обеда. — Во-первых, только именно в первые дни бывает такой ажиотаж, потом все же будет легче. А во-вторых, ближе к вечеру начнут показывать сериалы, так что бабусек как ветром сдует: жизнь киногероев для них интереснее, чем на тебя посмотреть.

И вот, кажется, его обещание сбылось. Или нет? Инна только вздохнула, снова услышав, как кто-то на крыльце отряхивает обувь от снега. Но выглядывать из кабинета уже не стала: если надо, сами знают, где искать, — обреченно ждала появления очередного пациента. Но вопреки ее опасениям вошедший оказался не бабулькой, а молодым мужчиной, который, судя по виду, не собирался долго и нудно жаловаться фельдшеру на давление, сосуды и ломоту в костях.

— Привет медицинской службе! — бодро улыбнулся он.

— И вам того же, — ответила Инна, разглядывая его. И голос, и внешность посетителя были ей смутно знакомы. Он был довольно высок, строен, из-под русой челки глядели серо-голубые, опушенные очень густыми и темными ресницами глаза. — На что жалуемся?

— А что, можно на все? Или только конкретно на здоровье? — уточнил парень.

— Исключительно на здоровье! — подчеркнула Инна.

— Ну вот, а вначале так обнадежила… — шутливо вздохнул он. — Ну да ладно. Что касается здоровья, то оно у меня вот здесь не в порядке. — Пациент показал левую руку с неловко замотанным большим пальцем. — Порезался на днях, а теперь болит. Вроде как воспаляться собирается.

— Ну что ж, значит, будем лечить. А для начала посмотрим…

Инна провела мужчину в перевязочную, где надела перчатки и принялась разматывать неумело наложенную повязку.

— Я, кстати, Валерий Зорин, — представился пациент, пока шел этот процесс. — Мы с тобой уже виделись, в день твоего приезда, в конторе. Не припоминаешь? Нет, только не говори мне, что ты могла меня забыть!

Инна ненадолго оторвалась от работы, насмешливо взглянула на него. Имя оказалось знакомо куда лучше лица, она слышала его уже дважды — в конторе и дома, от Вадима. А еще эта манера балагурить…

— Блюститель порядка? — спросила девушка.

— Вспомнила! — просиял Валерий. — Точно, он самый и есть. Так что мне тоже можно жаловаться, только на жизнь, а не на здоровье. Итак, девушка, есть у вас жалобы на жизнь? Как там Вадька? Не пристает? А то мы его быстро, именем закона…

— Не получится, — улыбнулась Инна. — Ведет себя как истинный джентльмен.

— Ой ли? — усомнился Зорин.

— Точно, — кивнула Инна, принявшись разбираться с лекарствами. — А вот на обеспечение ФАПа могу пожаловаться. Только не знаю кому.

— Так тоже мне! — обрадовался участковый. — Надо заявку в контору написать, указать, что тебе нужно, а они уже выпишут накладные и выкупят в аптеке. Хочешь, я тебе помогу?

— Было бы неплохо, — согласилась Инна.

На этом их разговор временно прервался, потому что она, промыв порез на пальце полицейского, принялась делать перевязку.

— Мазь Вишневского? — подозрительно поведя носом, спросил Валерий. — И за что ж ты меня так?

— Единственная с неистекшим сроком годности, — извиняющимся тоном сообщила Инна. — Хотя, впрочем, вообще неплохая мазь. Если не принюхиваться.

— Ну ладно, — примирительно вздохнул Зорин. — Потерплю до завтра, после обеда перевяжешь с чем-нибудь более благовонным. А до обеда как раз и съездим за лекарствами. Отвезу тебя на своей служебной машине и туда, и обратно. Идет?

— Не знаю, получится ли до обеда, — с сомнением произнесла Инна, представив себе выстроившуюся с утра очередь перед дверью, и отчего-то ей тут же захотелось не то что съездить, а пешком за лекарствами прогуляться!

— Получится, — кивнул Валерий. — Бери листок побольше и пиши: «С утра приема не будет, уехала получать лекарства». Повесишь на дверь — и никаких вопросов. Народ у нас с пониманием, а отмазка просто железная. Иногда не грех и просто так ее использовать, чтобы день лентяя отметить.

— И чему ж это меня учит родная полиция? — улыбнулась Инна. — Прогуливать?

— Правдоподобно обоснованный прогул — это уже не прогул, а краткосрочная командировка, — усмехнулся Зорин. И, поскольку Инна уже закончила перевязку, спросил: — Слушай, а может, тебя домой проводить? Время-то твое рабочее уже на исходе…

— Нет, спасибо. — Инна покачала головой и невольно улыбнулась, сообщив: — За мной Вадим обещал заехать.

— Вадим? — повторил Валерий, вдруг становясь серьезным. — Ты там с ним поосторожнее, послушай моего совета. Вадька по натуре — дикий волчара, матерый одиночка. Всего только раз изменил себе, пустил в свою жизнь волчицу, а как потерял ее, так стал еще хлеще прежнего. На доброту отшатнется, на сочувственное слово, как зверь, зыркнет в ответ. Кто его знает, что у него теперь на уме? Тем более что от таких несчастий, какие он пережил, у любого может съехать крыша.

— Нет, у Вадима она на месте, — твердо сказала Инна.

— Я и не утверждаю обратное. Просто предупреждаю на всякий случай, поскольку ты живешь в одной квартире с ним. Мне это делать по рангу положено, как тебе — проводить профилактику гриппа среди населения. Кстати, ты знаешь, что очень похожа на его покойную жену?

— Мне об этом и сам Вадим говорил, и сегодня в разных вариациях раз двадцать уже сообщили, — кивнула Инна. — Но только я не вижу причин для опасений. И Вадим совсем не производит впечатления неуравновешенного человека.

— Ну, дай бог, чтоб и дальше так было, — кивнул Валерий. Затем спросил, меняя тему разговора: — Ну так как, насчет города заметано? Едешь завтра со мной?

— Заметано, — кивнула Инна. — Иначе всех подряд стану лечить мазью Вишневского, пока весь поселок ею не провоняет.

— Вот хорошо было бы, — усмехнулся Зорин, — чтоб не мне одному такое счастье. Но поскольку я в этом поселке за ангела-хранителя, то так и быть, спасу население даже от такого катаклизма. Значит, до завтра, Инна… Как тебя по батюшке?

— Можно и без батюшки, — разрешила фельдшер.

— Да? — Валерий отошел от нее на шаг, взглянул оценивающе. — Ну что же, только познакомились, поэтому к батюшке, может, и впрямь еще рановато обращаться. Но, знаешь, в перспективе я не отказался бы. Я ведь, между прочим, еще не женат.

— Так ты что, мне официальное предложение делаешь? — не растерялась Инна. Участковый вел себя с ней как мальчишка, она и чувствовала себя соответственно — школьницей, зубоскалящей с одноклассником.

— А хоть бы и так! — осклабился тот. — Была не была! Пойдешь?

— Для начала съезжу, — усмехнулась Инна. — Завтра в город. Посмотрю, как ты слово умеешь держать. А дальше будет видно.

— Ну ладно. — Валерий глядел в окно, услышав низкий рокот мотора подрулившей к ФАПу большой машины. — Тогда до завтра. Свидание состоится в восемь ноль-ноль у твоего подъезда. Приходи! И не забывай о том, что я к тебе первый посватался, поэтому гони прочь всех остальных претендентов. Я на твою верность рассчитываю.

— Угу, — кивнула Инна, провожая его насмешливым взглядом.

Не успела она сбросить в обработку использованные при перевязке инструменты, как на пороге вместо ушедшего зубоскала-участкового показался приехавший за ней Вадим.

— Ты тут еще жива, Иннулька? — спросил Ларичев с участием.

— Где-то наполовину, — честно ответила Инна.

— Тогда бросай все, поедем домой. Или, может, тебе чем-нибудь помочь надо?

Девушка оглядела свои обширные рабочие владения. С того дня, как она приехала сюда, все только и делали, что пытались ей чем-то помочь. И хорошо, а то бы ей самой не справиться. Потому что работы до сих пор непочатый край. А ведь надо сегодня еще собраться с мыслями и составить список необходимых на ФАПе медикаментов. Поэтому, чувствуя, что на сегодня ее больше ни на что не хватит, Инна выдохнула:

— Нет, все, поехали.

Вадим принял и повесил на крючок снятый ею халат, подал шубку. И, заперев дверь ФАПа, подал руку, помогая спуститься с крыльца.

«И как только участковому в голову пришло вообразить о Вадиме что-то дурное?» — с благодарностью принимая его помощь, подумала Инна.

Не став ждать у подъезда, утром Зорин позвонил в дверь квартиры. Инна была уже одета и застегивала шубку, когда открывший дверь Вадим обменялся с ним коротким рукопожатием.

— Ну что, готова? — спросил Валерий уже у Инны.

— Готова, — кивнула та. И повернулась к Вадиму, чтобы сказать ему очередное «пока!».

— Ну, давай, счастливо тебе съездить. — Вадим поправил ей воротник. — Горло береги и вообще застегивайся, когда из машины выходишь.

— Прослежу, — пообещал ему Валерий. И иронично осведомился: — Может, еще и расписку в получении оставить?

— Лучше голову свою сними и оставь в залог, надежнее будет, — в тон Зорину откликнулся Вадим, открывая им обоим дверь.

— Людоед! — уже с лестницы обозвал его Валерий.

— Храбрый портняжка! — не оставшись в долгу, фыркнул вслед Вадим.

— А вы с Вадимом вроде бы в неплохих отношениях, — с удивлением заметила Инна, садясь в стоящий у подъезда «уазик», максимально обустроенный хозяином для комфортного передвижения.

— А с чего нам быть в плохих? — в свою очередь, удивился Валерий. — Нам с ним — где только людей не сводит судьба! — еще в военмеде вместе пришлось поваляться. Я, конечно, был в гораздо лучшем состоянии, чем он, но все равно разделяли, так сказать, невзгоды. Или ты из-за вчерашних моих слов так решила? Но я же сразу сказал, что лишь предупреждаю. Работа у меня такая, ничего личного.

Доехав до конторы, Валерий остановил машину.

— Мне с тобой пойти? — спросила Инна.

— А и пойдем! — взглянув на нее, лукаво подмигнул он. — Чего бы такому молодцу, как я, не выйти в свет с шикарной женщиной?

Инна лишь усмехнулась в ответ, подавая ему руку. «В свете» они пробыли недолго. Девушке дольше пришлось отвечать на дружелюбные вопросы ставших уже знакомыми конторщиц о том, как у нее идут дела, чем ждать выдачи необходимых бумаг. Объяснять же ей, как, что и где писать, женщинам вовсе не нужно было, потому что Зорин пообещал оформить все на месте сам. После чего под руку с Инной гордо прошествовал к выходу. Работницы конторы проводили парочку любопытными взглядами. А уже выходя, Инна уловила брошенный кем-то ей в спину шепоток:

— Надо же, и впрямь ведь вылитая Вадькина Лариска!

— Крепись! — подмигнул Инне тоже услышавший это участковый. — Будут шептаться до тех пор, пока не привыкнут. И немного после.

— Неужели и в самом деле так похожа? — спросила Инна, снова садясь в машину.

— Ну… — Валерий запнулся, скользнул по Инне взглядом в поисках различий. — Я сказал бы, не совсем. У Лары прическа была другая, более строгая. И лицо взрослее. А еще взгляд у нее был другой — решительный. Она была женщиной с сильным характером, Вадьке под стать. Может, именно поэтому они и нашли друг друга? Два волка. А у тебя совершенно другой характер, сразу видно, что нежный… — Полицейский вывел машину на трассу, прибавил скорость и лукаво покосился на Инну. — Люблю, чтобы женщина оставалась женщиной, не была генералом в юбке. Говорю это, поскольку вчера к тебе уже посватался.

— Как твоя рука? — поинтересовалась девушка, которой вдруг захотелось перевести разговор в другое русло.

— Воняет. — Зорин покосился на слегка потемневшие от мази бинты. — А в остальном вроде бы неплохо. Хотя нет, все-таки дергает.

— Температуры нет? Может, тебе на больничный пойти?

— Из-за пальца-то? Не смеши! Я в нашем поселке много укромных местечек знаю, так что и без больничного найду, куда исчезнуть, если вдруг станет лень работать. Главное, чтоб зажило. У меня этот процесс — больная тема. В армии загремел в госпиталь и чуть ноги не лишился, а все из-за сущего пустяка, из-за железной занозы. Палец ведь тоже, как назло, рассадил об железку, когда помогал носилки в машину грузить.

— Какие носилки? — насторожилась Инна, уже догадываясь, что за груз был на них.

— С трупом, — подтвердил ее догадку Зорин. — Вадька ведь тебе, наверное, рассказал? Я в тот день заезжал за тобой, только он мне тебя даже увидеть не дал. Уж чего-чего, а отстоять свою точку зрения Ларичев умеет. Не прошибешь!

— Болела я, простудилась сильно, — оправдалась Инна. — А еще Вадим сказал, что мне незачем было там присутствовать, потому что все равно необходимые специалисты приезжали из города.

— Приезжать-то приезжали, — согласился Валерка, — да и тебе там появляться действительно было ни к чему. Но я, не зная, насколько ты больна, просто хотел взять тебя, так сказать, на боевое крещение. Нам ведь с тобой не раз придется теперь вместе выезжать на всякие мордобои, когда клиент будет вроде и жив, но по виду краше покойника.

— Ты мне лучше про женщину расскажи, — попросила Инна. — Со слов Вадима я поняла, что это в поселке уже не первый случай?

— Так точно, — кивнул участковый. — Началось около двух лет назад — периодически стали находить изнасилованных и задушенных женщин в возрасте от двадцати пяти до сорока. Две были нашими, местными, одна — городская, частенько навещавшая здесь родственников, а остальные четыре, в том числе и последняя, приезжали к нам в поселок на работу из ближайших деревень. Вот ее по пути домой и подкараулили. Точнее, подкараулил: действует один и тот же человек. Почерк во всех случаях совершенно одинаковый: подкрадывается, душит руками, всегда в медицинских перчатках. В акушерских, если быть точнее, с длинными такими манжетами. Знаешь ведь, да? И уже после этого насилует, всегда используя презерватив, чтобы не оставить ни малейшего следа.

— А моя предшественница на ФАПе? — робко спросила Инна. — Я слышала, что…

— Совершенно другой случай, — авторитетно заявил Валерий. — Тех ублюдков, сбежавших из колонии, было несколько, и они оставили женщину в живых. И потом, их уже нашли, а убийства тем не менее продолжаются. Все это висит тяжким грузом как на мне, так и на моих городских коллегах. Те предполагают как один из вариантов, что убийца, возможно, тоже откуда-то из колонии-поселения, расположенной недалеко от нас. Но я сомневаюсь: откуда ему там взять резинки? Особенно, пардон, нижние. Конечно, не секрет, что в колониях при желании можно все достать, да уж больно специфический товар, такой даже у доставщика вызовет вопросы. А зэки в курсе того, что у нас тут происходит, и, думаю, давно бы уж нашелся осведомитель. Вероятно, и не один. У них ведь подобные деятели не в чести.

— Значит, ты считаешь, что преступник кто-то из местных? — спросила Инна, так как собеседник задумался и замолчал.

— Скорее всего, да, — кивнул Зорин. — Вопрос для меня сложный, потому что поселок наш сравнительно небольшой и все тут друг друга более-менее знают. И я тоже знаю всех и каждого, потому что вырос здесь и живу. А по долгу службы осведомлен о многих наших жителях и их семьях даже лучше, чем остальные, вхож во все дома. Поэтому мне очень трудно думать о том, что убийца кто-то из наших. Но факты, имеющиеся у нас в наличии, не позволяют исключить такой возможности. Хотя фактов этих, честно говоря, кот наплакал. Одни только тела остаются, практически никаких следов. Даже для кинолога с собакой. Потому что этот гад всегда пользуется какой-то дрянью, начисто отбивающей псине нюх. А уж для людей тем более. Эксперты каждый раз из кожи вон лезут, чтобы найти хоть какую-нибудь, хоть крошечную зацепку, только результат пока нулевой. Я тоже с ног сбиваюсь, пытаясь отыскать случайных свидетелей — и с тем же успехом. Никто ничего не видел, не слышал, не знает. Никто!

— Да, непростая у тебя работа, — посочувствовала Инна.

— Была бы куда проще, если б наше население само не создавало условий для очередного преступления, — проворчал Валерий. — Ведь все прекрасно знают о том, что у нас творится. Я сам, лично, столько раз ходил по домам и квартирам, столько раз проводил беседы, предупреждал, организовывал в клубе собрания… И несмотря на все принятые меры, легкомысленные особы подходящего возраста продолжают с наступлением темноты разгуливать по глухим местам в одиночку. Вот и последняя… Попросила бы кого-нибудь отвезти или проводить ее, если уж задержалась, на худой конец заночевала бы у кого-то. И была бы сейчас жива-здорова. Так ведь нет, понесла ее нелегкая на проходящий автобус! И вот результат: сама погибла, ребенок остался сиротой, куча народу на несколько дней забыла про сон и отдых, а мне еще и нагоняй дали за то, что плохо провожу профилактическую работу. Я! Плохо! Да если бы я в тот вечер только знал, куда эта безголовая курица потащится на ночь глядя, я ее до утра в сортире запер б… Короче, тебе тоже от меня предупреждение и прошу считать его вполне официальным: вечерами, особенно сейчас, зимой, когда темнеет рано, одной по поселку не бродить. Вадька правильно делает, что отвозит тебя на работу и обратно на машине, потому что местность вокруг ФАПа вообще глухая. И если он вдруг опоздает, ты не вздумай выходить ему навстречу, запрись и жди. А когда не сможет приехать, мне позвони, я тебя оттуда заберу и доставлю домой в целости и сохранности. Поняла?

— Поняла, — кивнула Инна, ощущая нехороший холодок от нарисованной участковым картины.

— То-то же, — веско произнес Зорин. — И смотри, не забывай о том, что мне обещала.

Больше они к этой теме за время поездки не возвращались, но осадок у Инны на душе остался. Вернувшись на ФАП, она невольно огляделась вокруг и теперь даже порадовалась той группке людей, что в ожидании ее приезда уже подтянулась к крыльцу.

— Кстати, а как же все те пациентки, что приходят ко мне? — тихонько спросила девушка у Валерия, таскавшего из машины коробки с лекарствами в ее кабинет. — Им ведь тоже грозит опасность по пути домой.

— Если мне не изменяет зрение, то интересующий преступника возраст они перешагнули лет сто назад, — бегло оглядев очередь, фыркнул Зорин. — А остальным строго-настрого приказано не ходить поодиночке. Еще ни разу не было такого, чтобы этот тип напал на двух и более человек. Его интересуют только одинокие прохожие! Так что, если вдруг какая-нибудь достаточно молодая глупая курица однажды забредет к тебе на прием ближе к ночи, ты меня очень обяжешь, если задержишь ее у себя и вернешься с ней вместе. А еще лучше — вызови меня, чтобы я мог устроить ей хорошую взбучку.

— Хорошо, может быть, даже и вызову, — сознавая всю важность поручения, пообещала Инна. — А пока давай сразу руку твою перевяжу, чтоб тебе сюда сегодня больше не возвращаться.

— А чего это не возвращаться? Надоел уже, что ли? — шутливо возмутился полицейский.

— Еще как! — с напускной строгостью ответила Инна. — Так что садись быстрее, а то люди за дверью приема ждут.

Валерий вздохнул и подчинился, глядя снизу вверх в лицо занятой его раной Инне прекрасно спародированным взглядом тяжелобольного спаниеля. Не выдержав, девушка фыркнула и, отвлекшись на миг, мазнула его по носу смоченной в спирте ваткой.

— А ниже мазнуть слабо? — оживился парень, с готовностью высунув язык.

— Обойдешься! — Фельдшер сурово сдвинула брови. — Сиди тихо!

— Вот передумаю на тебе жениться — будешь знать! — пригрозил пациент в ответ. Но все же затих, позволяя промыть и осмотреть его руку. Палец Инне откровенно не понравился: отек увеличился, краснота поползла выше, перебираясь с пальца на руку.

— Отправить бы тебя к хирургу на консультацию… — задумчиво проговорила она.

— А чего уж сразу не на луну? — невинно осведомился участковый. И покачал головой. — Нет уж, лечи сама как знаешь. С хирургом нашей городской поликлиники я раз поцапался, и с тех пор у нас с ним такие отношения, что впору из окопов друг по дружке стрелять, а не консультации проводить.

Тут уж Инна нахмурилась всерьез, спрашивая себя, как бы поступил на ее месте более опытный специалист. Потом, решившись, вздохнула:

— Ладно, пока перевязываю тебя и сажаю на антибиотики. Понял? Уколы будем делать! Утром и вечером! Но если краснота увеличится или за пару дней не увижу улучшения, поедешь, как миленький, хоть на луну.

— Ладно, — кивнул Зорин, — договорились.

Инна завязала аккуратный узелок и строго повторила, берясь за шприц:

— Утром и вечером. Чтоб был у меня как штык! А пока скидывай штаны, сделаем утренний укол прямо сейчас.

Валерий с готовностью встал и, как уже следовало от него ожидать, сделал вид, будто собирается обнажить совершенно другую часть тела.

— Какое место подставишь, в такое и вколю, — пообещала Инна, выпуская воздух из шприца.

Комично изобразив испуг, парень поспешно развернулся к ней спиной. И тут же взвыл:

— Ой! Это что же, я такую гадость щипучую своими руками сюда привез?!

— Держи ватку! — скомандовала, не обращая на его вопли внимания, Инна. И, напуская на себя грозный вид, проговорила: — Мазь ему не по вкусу, уколы не нравятся… А стулом промеж ушей тебя лечить ни разу не пробовали?

— Нет бы посочувствовать человеку… — жалобно протянул пациент.

— Мне бы кто посочувствовал! — так же грозно ответила девушка, еле сдерживая смех, который наверняка неправильно расценили бы те, кто ждал приема за дверью. — А ну, брысь отсюда, чтоб духу твоего здесь до вечера больше не было! А вечером чтоб явился сюда всем своим телом. Опоздаешь — вколю штрафной!

— Ладно. — Поняв, что сочувствия он здесь не дождется, Валерий с несчастным видом, волоча ногу, словно подбитый лебедь крыло, поплелся к двери.

Неизвестно, что подумали про Инну те старики, что сидели в коридоре, но когда она вышла к ним из процедурного кабинета, все еще силясь не улыбаться, несколько пар любопытных глаз сразу уставились на нее.

«Здесь все друг друга более-менее знают», — вспомнились ей слова Зорина. «А что не знают, то, похоже, домысливают на ходу», — добавила она про себя.

Пошептались между собой пациенты, когда Инна скрылась за дверью кабинета. А потом одна из старушек, попав на прием, даже попыталась заверить фельдшерицу, что участковый — очень неплохой, ответственный мужчина. Но Инна, к разочарованию бабульки, не стала беседовать на сию тему, а коротко ответила, что ни к старушкиному недугу, ни к ее собственной работе это не имеет никакого отношения. Отчего, впрочем, интерес к Инниной персоне у ожидающих приема не убавился. Но Инна махнула на все рукой, включившись в работу.

И потекли дни, вначале как одинокие капли, а потом сливаясь в маленький ручеек. Ближайшие выходные Инна тоже провела на ФАПе, обустраивая его по своему вкусу и потребностям. После чего уже перестала, намереваясь что-либо найти, слепо тыкаться по углам, словно стряпуха на чужой кухне. С пациентами тоже начала разбираться. Травмы и простуды, а также неврологические, женские, детские и сердечные заболевания — все это из экстрима постепенно становилось для нее обычными буднями. И хотя было еще у Инны немало «ляпов», за которые приходилось мучительно краснеть потом в городской поликлинике, она стала ловить себя на том, что все-таки любит свою работу.

Большую часть своих пациентов фельдшер начала узнавать в лицо уже и без шпаргалки. И это несмотря на то что к ее ФАПу, кроме поселка Борового, оказались прикреплены еще несколько близлежащих деревень. А с некоторыми из своих пациентов Инна даже успела сдружиться. Например, с бабой Клавой, женой своего добровольного истопника деда Мити, тихой и приветливой пожилой женщиной-гипертоником. И с Марьвасильной, которая была «по совместительству» еще и соседкой. И с Верой, женой Степана, ждущей своего первенца. А пресловутую Анфису Марковну, вдоволь намучившись с ней, Инна сплавила на руки городским специалистам. Решила в конце концов, что надо честно разделять с коллегами подобные «радости», а не брать весь огонь на себя. Для этого убедила старушку, что той необходима помощь гораздо более опытных кадров. Участковый Зорин, присутствовавший при том разговоре, заговорщицки подмигнув Инне, порадовал болезную бабку тем, что пообещал доставить ее в город в ближайшие же дни на служебной машине.

Валерий, «чудовище в законе», в свое время добросовестно отходил на все причитающиеся ему уколы, охая и стеная каждый раз. Но жениться, как он с достоинством сообщил Инне, так и не передумал, поскольку мучения возымели положительный эффект, палец его благополучно зажил. Теперь он не только время от времени навещал Инну на ФАПе, но и нередко встречался с ней по работе. Травмы на производстве, несчастные случаи и пьяные драки, а под Новый год даже один алкогольный психоз, в просторечье ласково именуемый «белочкой», были теми случаями, когда участковый и фельдшер ехали на вызов вместе. И это тоже постепенно становилось рутиной. Теперь, выйдя из машины со своим чемоданчиком, Инна сразу приступала к детальному осмотру пострадавшего, оценивала полученные им повреждения, а затем оказывала необходимую помощь. Спокойно, деловито, не отвлекаясь на эмоции. Совсем не так, как было в первый раз, когда ей пришлось пройти предсказанное Зориным «боевое крещение».

Тогда, выехав с полицейским на первую пьяную драку, Инна увидела превратившееся в кровавое месиво лицо лежащего на полу мужчины, его рассеченную скулу с костью, отчетливо виднеющейся на дне раны, и ей самой едва не стало плохо. Сдавленно охнув, она отпрянула, натолкнувшись спиной на следовавшего за ней по пятам участкового.

— Ты чего, Инесс? — спросил тот, ощутимо подталкивая ее снова вперед, чтобы пройти самому. — Что, рож разбитых раньше не видела, что ли?

В панике вскинув на него глаза, девушка помотала головой.

— Ну, тогда, главное, в истерику не впадай, — нахмурившись, вперил в нее холодный колючий взгляд Валерий. И процедил сквозь зубы: — Ненавижу, когда бабы начинают визжать.

— Может, не бабы, а женщины? — выдавила из себя Инна. Уязвленная, несмотря на обстановку, словами участкового, а более того, неприятно пораженная злым выражением его глаз.

— Именно бабы, — резко ответил он. — Женщины никогда себе такого не позволят. Поэтому быстренько решай, кто ты есть.

Столь откровенная грубость Валерия сделала его непохожим на себя самого, и вначале Инна даже обиделась. Но позже, поразмыслив, вынуждена была признать: если бы Зорин начал ее тогда уговаривать, это вряд ли бы подействовало. А вот именно внезапная резкость вдруг помогла ей собраться, за что она потом была ему благодарна. И больше никогда не позволяла себе растеряться, как в тот, первый, раз.

Зачастую на такие вызовы им приходилось выезжать поздним вечером, уже из дома. Валерий заезжал за Инной на своем «уазике», к неудовольствию Вадима, переживавшего из-за ее ненормированного рабочего графика.

— Скоро вернусь, — говорила ему Инна, успокаивающе улыбаясь на прощание.

Ларичев лишь молча кивал и даже не пытался отвечать на шуточки участкового, раздраженно отмахиваясь от них.

— Ревнует он тебя, что ли? — спросил однажды у Инны, уже сидя в машине, Валерий.

Подражая Вадиму, та в ответ лишь молча повела плечом.

Ревнует? Вот уж вряд ли. Скорее, просто волнуется. Ревнуют любимую женщину, на долю же Инны выпало лишь быть ее живым призраком. И Валера, скорее всего, прекрасно это понимает, потому и спросил не всерьез. И люди в поселке это понимали, не зря ведь никто даже словом ни разу не обмолвился о том, что вот уже столько времени Инна живет с Вадимом в одной квартире, при всем при том что по поселку, неведомо с чьей легкой руки, упорно ходят слухи о ее романе с участковым. Просто никто даже мысли уже, видимо, не допускал о том, что Вадиму могут еще оказаться не чужды обычные земные радости.

Никто, кроме Инны. Потому что Инна с каждым днем все сильнее привязывалась к Вадиму. И очень надеялась на то, что когда-нибудь все-таки сумеет без следа растопить лед, сковавший душу мужчины. Она не видела в Вадиме ничего, к чему могла бы остаться равнодушной. Его нежная забота о ней, его сдержанность, умение все понять с полуслова и ответить только взглядом, все его привычки, его изрезанное «оспинками» лицо и задумчивые выразительные глаза, сила его характера и даже преданность погибшей жене — все это будило в Инне такие чувства, которых девушке не доводилось испытывать раньше: горячее участие, и восхищение, и нежность, от которой у нее порой захватывало дух. Иногда ей так хотелось подойти к Вадиму и, коснувшись губами, разгладить суровую складку между его бровями, а потом прижаться к нему крепко-крепко, отдавая его сердцу часть своего тепла. Но сделать это она никогда бы не решилась, потому что между ними всегда незримо присутствовала та, чья рука надела на безымянный палец Вадима обручальное кольцо. И чья могила была самой ухоженной на местном кладбище.

Инна как-то побывала там, в один из выходных, когда осталась дома одна, потому что Вадима и нескольких других водителей срочно отправили с грузом какого-то особо ценного леса на железнодорожный вокзал. Как раз в этот день к девушке зашла поболтать Марьвасильна. Слово за слово, разговор коснулся Ларисы. И соседка, по Инниной просьбе, согласилась проводить ее на погост.

— Вот здесь. — Идя по расчищенной от снега дорожке, женщина указала на темнеющий среди сугробов мраморный памятник.

Инна остановилась перед ним. Что она хотела увидеть? Портрет покойной? Но он, большой, цветной, висел у Вадима в комнате. Сынишку Вадима, не успевшего прожить даже дня? Но его личико осталось лишь в памяти отца, всего несколько минут подержавшего своего малыша на руках.

— «Ларичевы… Лариса… Виталик…» — тихо прочитала Инна.

— Это мы с Петриванычем, моим супругом, так малыша назвали, — пояснила стоящая чуть позади Марьвасильна. — Надо было срочно для документов, а Вадим… У него не нашлось сил дать имя новорожденному сынишке, которого нужно хоронить. Как вспомню тот день, — Марьвасильна всхлипнула, — и сейчас еще плохо делается. О той аварии уж все в поселке знали, работники ГАИ быстро выяснили, с какого вызова ехала «Скорая», и сообщили сюда, а пойти и сказать Вадиму ни у кого духу не хватало. Наконец мы с Петриванычем не то чтобы решились, а просто уже понимали, что необходимо это сделать. Вадимушка ведь, считай, у нас на глазах вырос, а поскольку своих детей у нас с мужем не было, то он нам всегда был как родной. Пошли мы к нему вдвоем. Вадимушка дома был. Открыл нам дверь, а у самого лицо так и светится. Увидел нас, обнял и спрашивает: «Вы чего такие хмурые? Что у вас случилось?» А я только и смогла сказать: «Не у нас, Вадимушка. У тебя». И со мной истерика прямо на пороге случилась. Дальше уж мой дед ему досказал, и у самого плохо с сердцем стало. Вадимушка же словно окаменел. Ни слова, ни полслова не вымолвил, в лице не кровинки. Так и в день похорон. Могилу засыпали, и, когда все разошлись, он опустился возле нее на колени, да так и остался стоять, камень камнем. А похороны-то ведь были в начале зимы. Я дома его жду, прислушиваюсь, когда мимо нашей квартиры по лестнице к себе подниматься будет, а его все нет. Час нет, другой. На улице мороз крепчает, метель разыгралась, стемнело уже. Я Петриваныча начала тормошить. Пошли мы с ним вместе обратно на кладбище. А Вадимушка приник головой к могильному кресту, и его уж снегом занесло, так что я даже подумала вначале, жив ли еще. Как я плакала, как уговаривала его подняться да домой пойти… Если не мои слезы, то он, наверное, так и остался бы там и действительно насмерть замерз до утра.

Слушая Марьвасильну, Инна ощутила, что и у нее каменеет лицо. И поняла наконец, зачем пришла сюда: ей хотелось разделись с Вадимом его боль. Прочувствовать, пережить. И пусть он об этом не узнает, что ж. Зато будет знать она, и это придаст ей сил исполнять ту роль, с которой до сегодняшнего дня у нее не получалось смириться, — быть призраком в доме Вадима. Окруженным постоянными вниманием и заботой, но призраком.

Инна и прежде признавала: сравнение с такой женщиной, какой являлась Лариса, для нее отнюдь не зазорно — наоборот, делает ей честь. Но замещать собой ту, которая умерла… и даже не замещать, а быть ее живым портретом, ни на день об этом не забывая… Иногда, оставаясь одна в своей комнате, девушка почти против своей воли подходила к зеркальной двери шкафа и всматривалась в свое отражение, не зная в этот момент, себя ли видит или ту, другую. И чувствовала, что у нее при мысли об этом готовы сдать нервы. Но теперь Инна твердо была уверена: она должна это выдержать…

— Тьфу ты, нехристь окаянный! — прерывая ее мысли, вдруг воскликнула, сплюнув, Марьвасильна, проходя мимо ничем не примечательной с виду могилки, на которой лежали еще не занесенные снегом яркие искусственные розы.

— Вы о ком? — удивилась Инна, прочитав надпись, гласившую, что в могиле покоится Таисия Морозова.

— Да о Ваське Морозове, о ком же еще! — Женщина гневно тряхнула головой. — Жена его как бросила, так он вон чего придумал — могилу на живого человека соорудил. И что только не пытались с ним сделать, все впустую. Потом оставили его в покое, устав воевать. А Василий, полюбуйся, снова цветочки сюда принес! Не иначе как очередная годовщина недавно была с того момента, как Таиська от него ушла. Три года, кажется… Вздорная, конечно, девка была, с Васькой куда как подло обошлась, но ведь мало ли что у кого в жизни было, нельзя же вот так…

— Он вообще странноватый, — заметила Инна, вспомнив, как Василий вызвал ее на дом по поводу сильной ангины. Морозов, всем своим видом демонстрируя фельдшеру свое пренебрежение и пару раз пробурчав что-то вроде: «Если б мог обойтись, то и на порог бы бабу не пустил», в то же время как будто специально находил очередной предлог для того, чтобы Инна задержалась подольше. Как ушедший от стаи волк: и чужаков не любит, и одиноко…

— А что, Инночка, уж не грубил ли Васька тебе? — встревожилась Марьвасильна, видя задумчивость спутницы.

— Да не больше, чем другим, — улыбнулась Инна. — Когда болел, я к нему ходила и много чего от него выслушала. Но тогда ему действительно было очень плохо. Зато когда выздоровел, принес мне на ФАП коробку конфет и официально, торжественно прямо, объявил, что они не отравлены. Не так, как наш участковый-балагур постоянно прикалывается, а со всей серьезностью, чуть ли не извиняясь за этот факт. Я и не знала, что ему ответить. Ну, а с могилой… Да, конечно, это уж перебор! Жена-то ее видела?

— Ты смотри, при нем Таиську его женой не назови! — взмахнула руками Марьвасильна. — Нет, разумеется. Не видела. Она с тех пор в поселке больше ни разу не появлялась. И не дай бог, появится! Точно тогда вам с Валеркой работа будет. И хорошо, если на твою долю что останется, а то ведь придется участковому убийство разбирать!

— Да уж, лучше не надо, — согласилась Инна. — Нам с Валерой и так работы хватает.

В следующий раз Зорин заехал за Инной дней через десять, после очередной отгремевшей драки. И не ближе к ночи, а часа в четыре пополудни, когда у Инны еще шел прием на ФАПе. Осматривая пациентку у себя в кабинете, фельдшер услышала через дверь, как он авторитетным, хорошо поставленным голосом — мог ведь, шут гороховый, и так говорить может, если требуется! — официально попросил сидящих в коридоре двух человек перенести свой визит на завтра, так как медработнику предстоит срочный вызов. После чего дождался, когда Инна освободится, и зашел к ней:

— Привет, Инесс! Я за тобой.

— Уже поняла, — кивнула девушка, поднимаясь ему навстречу. — Что случилось?

— Зеленцовы, — ответил Валерий.

Одной этой фамилии для Инны уже было достаточно.

— Что, опять? — вздохнула она, вытаскивая из шкафа чемоданчик со всем необходимым для экстренной помощи.

— И опять, и снова, — проворчал полицейский, принимая у нее поклажу. И добавил, пока Инна надевала поверх халата служебную телогрейку: — И все это будет продолжаться до тех пор, пока жена все-таки не упечет его. Годика на два, я так думаю.

— Не упечет, — ответила Инна, — я с ней разговаривала на эту тему. Она не посмеет, потому что заранее боится, что муж, когда выйдет, еще злее прежнего станет. Знаешь, а я лично вот взяла бы да и огрела бы его чем-нибудь в ответ!

— Его огреешь… — усмехнулся Валерий, заводя машину.

Разговор шел о семейной паре, где супруг, почти двухметровый мужик с уровнем развития, похоже, обратно пропорциональным росту, регулярно избивал свою жену. Когда-то той же участи подвергалась и дочка, но не выдержала, сбежала в город. А законная половина продолжала с ним жить и молча все терпела, опасаясь роптать, чтобы не накликать на себя еще большую беду. Поэтому тандем «участковый — фельдшер» вызывали обычно соседи уже после того, как очередной скандал в доме Зеленцовых затихал.

— Тогда я дождалась бы, пока он уснет, и во сне бы прибила. Зарезала бы! — в сердцах воскликнула Инна. — Ты поговорил бы с ним, что ли, припугнул?

— Если бы ты его зарезала, то сама бы и села, если ты не в курсе, — сообщил Валерий. — А говорить я с ним пытался, и не раз. Только толку от моих разговоров — ноль. Он меня посылает открытым текстом, и все. И что прикажешь мне делать? Врезать ему как следует? С удовольствием врезал бы, если б допрыгнул, да как официальное лицо не имею права. А дать делу ход без заявления потерпевшей стороны не получится.

— Замкнутый круг, — процедила сквозь зубы Инна. — Чего же тогда стоят все наши законы, если такая вот горилла, как этот Зеленцов, творит все, что ему вздумается, и остается безнаказанной? А ведь, как знать, не он ли является тем пресловутым «резиновым душителем»…

— Не он, — с уверенностью произнес Зорин. — Во-первых, у него элементарно ума не хватило бы так заметать следы. А во-вторых, он пар и дома неплохо выпускает, зачем ему еще кого-то подкарауливать? Нет, у нашего дорогого маньяка совершенно иной психологический портрет. Не обязательно, конечно, но, вероятнее всего, наш преступник одинокий мужчина, весьма замкнутый по натуре, хотя, быть может, и не демонстрирующий этого всем и каждому. Но самое главное — он ловкий, умный и осторожный. «Сила есть — ума не надо» — это не про него. А еще он хладнокровный, мастерски умеет держать себя в руках. Вот, кстати, Вадька, — Валерий внезапно усмехнулся, — тот, волчара, вполне подходит под картинку.

— Ни в коем случае! — сказала, как отрезала, Инна. — И никакой Вадим не волчара, прекрати его так называть.

— Да я что? — повел плечами полицейский. — Не я начал. Его еще в детстве волчонком прозвали, когда он, полуголодный оборвыш, бегал тут по поселку.

— Кто? Вадим? — поразилась Инна.

— Ну да. А ты что, не знала? Как же это тебе не рассказали еще? Его мамашка-алкоголичка была здесь в свое время у всех на устах. Жила с таким размахом! Пила и гуляла так, что слава о ней буквально гремела по поселку. Вадька был у нее не один, кроме него, она родила еще штук пяток детишек, и всех от разных мужиков, так что своего отца Вадька, естественно, не знает. Но в остальном он везунчик, потому что из всех своих братьев и сестер один ухитрился дожить до сознательного возраста. А там уж Петриваныч, ваш сосед, вдруг с чего-то воспылав к Вадьке симпатией и имея кое-какие связи, пристроил его в Суворовское училище, чтобы убрать от разгульной маменьки подальше. Ее же, кстати говоря, вскоре посадили, потому что очередного детеныша она попросту придушила, решив, видимо, не мучить своей «материнской заботой», как остальных. Где-то там, в колонии, женщина и скончалась благополучно на нарах.

— Надо же, никогда бы не подумала, — потрясенно проговорила Инна. — Наоборот, была уверена, что Вадим из очень интеллигентной семьи.

— Лоск этот, чисто внешний, ему придали уже в училище, — усмехнулся Валерий. — Там их, говорят, воспитывают, словно в пажеском корпусе. Но по натуре, что бы ты ни говорила, Вадька так и остался тем же волком, что и был. Натуру переделать невозможно. Так что на роль маньяка он все-таки подходит. Тут весь букет: и психологические травмы, как в детской, так и во взрослой жизни, и тяжелая наследственность, и…

— Скажи, ты нарочно меня заводишь, да? — прервала участкового Инна.

— И убивать людей ему приходилось, причем не единожды, — все-таки закончил свою мысль Зорин.

— Я сейчас, кажется, последую его примеру, — пообещала Инна, выразительно взглянув на спутника.

— Угрожаешь участковому при исполнении? — возмутился тот в обычной своей шутливой манере. — Да я сейчас за это… — И, так как они уже подъехали к нужному месту, закончил, выбираясь из машины неожиданно: — Чемоданчик твой с собой заберу, вот!

Дома у Зеленцовых фельдшер и полицейский застали привычный уже разгром. Не раз разломанные и снова сколоченные табуретки опять отдельными деталями валялись на полу вперемешку с битой посудой, среди которой темными пятнами сворачивалась пролитая кровь. Зина сидела возле стола, зажимая голову руками, возле нее стояла соседка Катя. Самого хозяина нигде не было видно: тот, как обычно, выплеснув на жену свой животный, неведомо с чего вдруг вспыхнувший гнев, ушел «проветриться».

— Ну что, гражданка Зеленцова, заявление будем писать? — официально обратился к женщине Валерий, опуская на стол Иннин чемоданчик.

Не поднимая головы, Зинаида лишь едва заметно качнулась всем телом, давая понять: нет, заявления, как всегда, не будет.

— Да что ж ты его все покрываешь-то! — возмутилась Катерина.

— Убьет он меня, — тихо выговорила Зина.

— Да это он тебя, дуру, рано или поздно убьет! — воскликнула соседка, отходя в сторону, чтобы дать место Инне.

Надев резиновые перчатки, фельдшер мягко развела в стороны руки женщины, которыми та судорожно зажимала голову, и только вздохнула: чего не отнять у ее профессии, так это того, что не по дням, а по часам работа закаляла Иннин характер. Теперь уже она без содрогания могла смотреть на такие вот зияющие раны, когда кровавые края расходятся в разные стороны, а под ними светлеют кости черепа.

— Надо ее ко мне на ФАП, — тихо сказала Инна, обращаясь к Валерию. — Здесь мне несподручно возиться, а там я зашью без проблем.

Точнее, лучше было бы доставить избитую в поликлинику, а то и прямиком в больницу. Но Инна уже точно знала, что Зинаида все равно откажется ехать, потому что исчезновение жены из дома может сурово покараться мужем. Держа ее под руки, вместе с соседкой она довела ее до машины. Валерий, чуть поотстав и сердито ворча что-то себе под нос, нес фельдшерский чемоданчик.

В перевязочной, уложив Зину на кушетку, Инна осмотрела ее как следует. Множество синяков и ссадин, в нескольких местах рассечена рука, которой женщина, очевидно, пыталась заслониться. Но самой серьезной была рана на голове. С нее-то Инна и начала, осторожно срезав вдоль раны для начала узкую полоску слипшихся в крови волос. Только приступив к работе в Боровом, она подобных пациентов, когда рану необходимо было зашить, переадресовывала поликлинике. Пока однажды там ее не встретил хирург, тот самый, с которым в свое время не поладил Зорин.

— Слушай, ты до каких пор мне своих алкашей присылать будешь? — не очень-то любезно спросил врач у Инны. — Что, сама залатать не в состоянии? Тогда чему тебя пять лет учили? В общем, шей их сама, как знаешь. Если не знаешь — приходи, научу. Но чтоб здесь я их больше не видел!

Будь на месте Инны фельдшер постарше, он наверняка дал бы хирургу отпор, заявив, что шить больных, какими бы они ни были, пусть и алкашами, именно его работа. Но девушка стушевалась, пробормотав в ответ нечто невнятное. А потом принялась за дело, потому что противостоять авторитету врача ей показалось страшнее, чем все-таки выполнить его грубое распоряжение.

— Сейчас, Зиночка, обезболим и все зашьем, — пообещала она несчастной женщине.

— Ох, Инночка, — горестно вздохнула та, — ангел ты наш… Знала бы ты, как без тебя-то здесь было тяжко!

— Тебе бы не было так тяжко, если бы не твой муженек, Зинуль, — тоже вздохнув, возразила Инна, приступая к делу.

Фельдшер очень осторожно ввела новокаин, промыла и очистила рану, действуя как можно нежнее, а потом начала стягивать ее края, накладывая аккуратные шовчики. Чтобы быстрее зажило. Чтобы не слишком болело.

— Ну чего ты с ним живешь? Хоть бы сбежала, что ли.

— Не могу, Инночка, — все так же тихо ответила Зинаида. — Он меня отыщет. Дочку, слава богу, оставил в покое, а меня ни за что от себя не отпустит. Или найдет и тогда уж точно убьет.

Инна ничего не ответила. Да и что было говорить? Ей-то легко рассуждать о том, что бы она сделала, находясь от деспота и дебошира на расстоянии. Зина же с ним жила. Днем и ночью находилась рядом, долгое время. Привыкнув в любое время ждать удара чем и куда попало, неведомо за что и вздрагивая от любой мелькнувшей тени. Оставалось одно: засунув подальше все свои советы, оказать бедняжке посильную помощь, а затем отвезти на машине домой. Если, конечно, место ее пыток можно назвать этим словом. Валерий, не отпущенный по данной причине, сидел в коридоре и периодически что-то ворчал себе под нос, не пылая к жертве сочувствием. Потом Инна услышала, как открылась входная дверь, и Зорин уже громко произнес:

— А, здорово, людоед!

— Привет, — ответил приехавший, как всегда, за Инной Вадим. — Ты чего тут?

— Жду, пока наша Инесс мадам Зеленцову в очередной раз залатает. Знаешь, вот подумываю, не подарить ли ей на Восьмое марта швейную машинку как раз для таких целей, чтоб удобнее было и быстрее, — ответил Валерий. — А ты езжай домой. Мы с Инесс доставим потерпевшую по адресу, а потом я ее провожу. Прогуляемся, погода-то сегодня хорошая.

Вадим не стал возражать. В отличие от Инны, которая очень даже возразила бы, если бы в данный момент могла это сделать. Погода сегодня и впрямь была хорошая, и пусть солнечный день уже угас, вечер тоже удался на славу: умеренно морозный, с прозрачным воздухом, в запахе которого уже тонко ощущалось приближение весны. И возможно, Инна действительно с удовольствием прогулялась бы. Но не тогда, когда за нее это решил кто-то другой. И уж конечно, спутника для прогулки тоже выбрала бы себе сама. Однако бросать Зину для того, чтобы, выскочив в коридор, высказать нахалу участковому все, что она думает по его поводу, Инна, конечно же, не стала, а лишь нахмурилась, услышав, как от ФАПа отъезжает лесовоз. И только когда закончила перевязку и вывела женщину к машине, сухо сказала Валере, как будто и не слышала его разговора с Вадимом в коридоре:

— Когда мимо моего дома будешь проезжать, будь добр, притормози, я выйду. Зину ты ведь и сам отвезти можешь, зачем я тебе там нужна?

— Инесс, ты чего? — воззрился на нее Зорин. — А я хотел машину бросить да с тобой потом пройтись.

— Не сегодня, — покачала головой девушка. — Ты уж прости, но устала я что-то.

— Ну, как знаешь, — довольно холодно ответил Валерий, видимо, почувствовав по ее голосу, что дело не только в усталости. И, не говоря больше ни слова, просто довез Инну до подъезда.

— Пока, — кивнула ему она, выходя из машины.

— И это все, что ты можешь мне сказать? — спросил тот, нарушив свой временный обет молчания.

— Спокойной ночи, — подумав, добавила Инна. И, захлопнув машину, пошла к дверям.

Зайдя домой, она первым делом невольно устремила взгляд в сторону кухни: зная Вадима, была почти уверена в том, что Ларичев сейчас там, занят приготовлением ужина. Готовить мужчина умел очень быстро, а главное, вкусно, из-за чего участие Инны в этом процессе чаще всего ограничивалось лишь чисткой овощей, а иногда и просто не высказанными вслух угрызениями совести. Но свет на кухне не горел. Зато в комнате Вадима тихо шелестел интенсивно бегающий по пазу металлический тросик его «пыточного станка» — тренажера.

Сняв шубку, Инна постучалась и вошла к нему. Увидев ее, Вадим отпустил металлические рукоятки лично им собранной конструкции, перевел дыхание, отбросил со лба несколько темных, влажных прядей:

— Иннуль, ты уже здесь?

— Не помешала? — спросила Инна.

— Нет, конечно. — Взяв лежащее рядом полотенце, Вадим обтер им лицо. Занимался он всегда очень интенсивно, потому что в отличие от большинства людей для него такие тренировки были не прихотью, а необходимым условием, позволяющим ему вести полноценную жизнь. — Просто не ожидал, что так рано придешь.

— И с чего бы это? — прямо спросила Инна. — Я тебе вроде ничего подобного не обещала с утра.

— Ну, тогда, — поднявшись, улыбнулся он ей, — иди переодевайся. А я быстро в душ. Встретимся на кухне. Идет?

— Идет, — тоже улыбнулась ему Инна, прежде чем развернуться и выпорхнуть из комнаты.

А потом был ужин. Очередной обычный ужин, которые девушка так любила — с красивой сервировкой стола под уютно нависающим абажуром. И главное, с Вадимом в качестве компании. Как бы Инна ни уставала на работе, ей всегда было приятно провести с ним вместе минуты почти семейного застолья с тихой беседой о прошедшем дне, с осознанием того, что сегодня уже никуда не нужно спешить. Потом они вместе убирали со стола, мыли посуду. А после, как правило, либо расходились, либо садились в большой комнате, игравшей роль гостиной, смотреть телевизор. Точнее, Вадим — всегда! — спрашивал у Инны, не помешает ли он ей, если что-то посмотрит. А Инна, заверив, что не помешает, каждый раз в таких случаях присоединялась к нему. И не обязательно лишь потому, что ей был интересен какой-то фильм или программа — «фильмов» ей и на работе хватало с избытком, — а еще и ради того, чтобы провести в обществе Вадима лишние пару часов, о чем-то поговорить, обменяться мнениями, а то и просто молча посидеть рядом.

В этот раз все тоже было как обычно.

— Иннуль, я тебе не помешаю? — спросил Вадим, когда она направилась после ужина в ванную чистить зубы.

— Конечно, не помешаешь, — ответила девушка, прекрасно зная, по поводу чего задан вопрос.

Когда она вошла в гостиную, Ларичев уже сидел перед включенным телевизором на «своей» половине большого, условно поделенного ими пополам дивана. Это определилось как-то само собой: левая сторона — Вадима, правая — Иннина.

— Что смотрим? — поинтересовалась она, усаживаясь. И прежде чем Вадим успел что-то сказать, получила ответ с экрана. После чего, одобрительно кивнув, обосновалась на диване уже надолго: забралась поглубже и поджала под себя ноги, откинувшись на спинку.

— Возьми, Иннуль, так тебе удобнее будет, — протянул ей Вадим еще одну из пышных диванных подушек.

Инна взглянула на нее и не взяла. А вместо этого, вдруг нарушив невидимую условную границу, пододвинулась к мужчине и пристроила голову у него на плече, спросив затем:

— А так не возражаешь?

— Конечно, нет. — Он улыбнулся и обнял ее, дав возможность устроиться поудобнее.

Девушка скосила глаза на обвившую ее плечи руку, потом нежно провела по ней кончиками пальцев. Рука у Вадима была рельефной, мускулистой, с выдающимися из-под кожи крепкими венами.

— Что, вены хорошие? — спросил Ларичев.

— Угу, — машинально кивнула Инна, поначалу не расслышав в его голосе усмешки.

Тут уж он засмеялся в открытую:

— Ну, тогда поздравляю! Значит, диагноз «сельский фельдшер» пора записывать в историю болезни.

Инна тоже рассмеялась, вдруг сообразив, что у нее и в самом деле промелькнула при виде его вен мысль о том, насколько хорошо в них можно попасть иголкой. А отсмеявшись, вздохнула:

— Думаешь, мне легко?

— Нет, Иннуль. Знаю, что трудно. Очень трудно, потому что такая работа не может быть легкой в принципе.

Его рука сжала девушку чуть крепче, и Инна, повинуясь этому безмолвному призыву, перемостила голову с плеча на грудь. И замерла, ощущая ритм дыхания Вадима, вдыхая успевший стать родным запах его тела. Сидеть бы вот так и сидеть, ни о чем больше не думая, вообще забыв о том, что на свете существует что-то еще.

Не ведая о ее мыслях, Ларичев через какое-то время нарушил идиллию:

— Иннуль, насколько я понял, Зеленцов снова бьет свою Зину?

— А что, разве когда-то прекращал? — спросила в ответ Инна, возвращаясь в бренный мир.

— Да было дело, — кивнул Вадим. — Значит, опять взялся за свое?

— Взялся, — кивнула она. И вздохнула: — Да не просто бьет, а в последнее время натурально сживает со свету. И ничего с этой скотиной не сделать! Не знаю, где только в мире справедливость спрятана?

— Не заводись, Иннуль. — Его рука успокаивающе прошлась по ее плечу. — Да, со справедливостью в нашем мире и в самом деле трудновато. Зеленцовой, по крайней мере, судьба отвесила точно не по заслугам. Зина всегда была очень отзывчивым человеком. Я сам это испытал, на собственном опыте, когда мы с Ларкой сюда только приехали. Угораздило же ее связать свою жизнь с таким…

Инна снова прижалась к нему, спрашивая себя: а что бы Вадим сделал, если бы оказался на месте участкового? Так же разводил бы руками? И тоже пообещал бы купить фельдшеру швейную машинку? Или все-таки придумал бы что-то более эффективное?

Он снова стоял у своего окна, глядя на то, как в свете уличных фонарей на вершинах сугробов посверкивают недавно выпавшие крупные снежинки. Он любил красоту, считал себя тонким ценителем прекрасного. Именно поэтому Инна не оставила его равнодушным. Нежная и светлая, как одна из этих сверкающих, совершенных снежинок. Девушка наверняка уже спит сейчас. Точнее, должна спать глубоким сном, судя по времени. А ему снова не спалось.

Вначале лег и уснул, но через пару часов поднялся. И снова все думал, думал о ней. И об их дальнейшей судьбе. Потому что с тех пор, как повстречал Инну, больше не думал о себе и о ней по отдельности. Только вместе, он и она. Благо, Инна решила остаться в Боровом. И даже, судя по всему, влилась в эту жизнь, перестав считать поселок таким уж глубоким захолустьем. Во всяком случае, переживает за его жителей, и переживает искренне. За всех без исключения, как за достойных того, чтобы за них переживали, так и за не очень того заслуживающих.

Достав из пачки сигарету, он спросил себя: а как, интересно, Инна отнесется к тому, что в поселке появится еще одна жертва «резинового душителя»? Спросил не просто так: тот демон уничтожения, что однажды поселился в нем, не желал его покидать. Лишь затих на время, когда Инна своим появлением в поселке резко всколыхнула его размеренную жизнь. Но теперь демон снова дает о себе знать, настойчиво скребется в мозгу. И не только там. Слишком огромное наслаждение он получал от того, чем начал заниматься пару лет назад, чтобы вот так просто отказаться от возможности пережить его снова. Тем более что с каждым разом испытываемые им чувства оказывались все сильнее. Подготовка… преследование… а потом — нежная женская шея, бьющаяся под ладонью жилка… и полная, абсолютная власть над телом…

Нет, с Инной он такого все-таки не сделает, иначе как же потом будет без нее? Но все же может позволить себе маленькое удовольствие: грубо прикоснуться к ней таким образом, чтобы девушка его ни в чем не заподозрила. Прикоснуться не к ее телу, а к ее сознанию, даже к ее сердцу, убив знакомую ей женщину. Хорошо знакомую. Так что ошибиться с выбором нельзя. Потом Инна приедет на вызов и вынуждена будет все увидеть. Как она это воспримет? Какое выражение появится на ее прекрасном, нежном лице?

Он постарается быть не просто рядом, а как можно ближе в тот момент, чтобы не упустить из этого дивного спектакля ни единого штриха. Сложностей не возникнет, ведь к трупу наверняка сбегутся зеваки и не он один будет пялить на Инну глаза. А потом будет присутствовать в той толпе, которая станет ее утешать.

В детстве он тоже так любил: взять маленького котенка и сильно сдавить ему лапку или хвостик, чтобы животное запищало от боли. А потом самому же и утешать пушистого кроху, прижимать к себе, гладить. Искренне и, главное, совершенно обоснованно. Как же иначе? Ведь котенок только что пережил такую боль…

Почувствовав, что курить расхотелось, он смял так и не зажженную сигарету. А потом выбросил ее и направился в прихожую, решив немного прогуляться.

Утром Инна, выбрасывая в мусорное ведро бумажку, увидела валяющийся там использованный шприц.

— Вадим, что это? — спросила она, так и застыв у приоткрытой дверцы мойки, за которой стояло ведро: слишком свежи еще были воспоминания, связанные с наркоманом-мужем, чтобы спокойно смотреть на выброшенные шприцы.

— А ты сама не видишь, Иннуль? — Ларичев проследил за ее взглядом, чтобы понять, к чему относится вопрос, и снова как ни в чем не бывало принялся разливать по чашкам чай.

— Вижу, конечно, — кивнула девушка. — Но откуда здесь взялся шприц?

— Я выбросил. А что? — Переставив чашки на стол, Вадим повернулся к ней. Увидел выражение ее лица и понял наконец, о чем она думает. И тогда успокаивающе покачал головой: — Нет, Иннуль, ничего криминального. Обычный кетонал, только и всего. Делаю себе изредка уколы, когда спина начинает ныть.

— О господи… — выдохнула Инна. — Предупреждать надо! А лучше сказал бы мне, я сама тебя уколола бы.

— К чему было тебя беспокоить, Иннуль? Я давным-давно наловчился, колю в бедро. И потом, решил сделать укол довольно поздно, ты наверняка уже спала.

Мужчина пододвинул ей стул, чтобы Инна села к столу.

— А это что? — Девушка осторожно взяла его за правую кисть, заметив на костяшках пальцев весьма внушительную опухоль и ссадины, которых вечером не было и в помине.

— Да так… — Ларичев неопределенно повел плечами и убрал руку с Инниных глаз долой, явно не собираясь пускаться в объяснения. — Садись, а то чай остынет.

Инна села, все еще вопросительно глядя ему в лицо. Но Вадим, встретив и выдержав ее взгляд, так и не сказал на эту тему ни слова.

Она не стала настаивать на объяснениях, но пребывать в неведении относительно увиденной весьма характерной травмы ей все равно пришлось недолго. Едва Вадим привез ее на работу и Инна успела переодеться в свой белый халат, как перед ФАПом остановился «уазик» участкового. А через минуту тот сам уже был в кабинете.

— Привет, — поздоровался он. — Я за тобой, поехали. Снова к Зеленцовым. Только — ты не поверишь! — на сей раз не к ней, а к нему.

— Что случилось? — на ходу поинтересовалась Инна, отправляясь за своим чемоданчиком и рабочей телогрейкой, более уместной и удобной на вызовах, чем ее повседневная пушистая шубка.

— Отметелил его кто-то ночью на улице, — сообщил Валерий. — А потом, проявив вдруг трогательную заботу, затащил и бросил в одном из боксов, чтобы не замерз. Там его под утро мужики и нашли, домой приволокли. Не знаю, кто уж умудрился? Ведь, чтобы так отделать великана Зеленцова, надо быть либо супергероем, либо законченным психопатом. Сам Зеленцов молчит, как воды в рот набрал. Не хочет ничего говорить, да и вряд ли может, ведь вся морда разукрашена.

— Ну, поехали, — кивнула Инна, уже садясь в «уазик».

Вскоре они уже были возле знакомого дома. У дверей их встретила все та же соседка Зеленцовых, Катя, едва скрывающая рвущееся из глубины души злорадство.

— Проходите, проходите… — пригласила она. — Голубь наш лежит и крыльями сегодня что-то не машет…

Действительно, сопящему на кровати через сломанный нос мужику было не до того, чтобы размахивать кулаками. Одна рука была откровенно вывихнута в плече, да и вторая выглядела не лучшим образом, так же как и весь Зеленцов в целом. Сердобольная Зина суетилась около него, отмачивая засохшую на лице кровь, а муженек только угрюмо зыркал на нее из-под распухших век, никак не проявляя и уж тем более не пытаясь больше выместить на жене свою животную злобу. Заметив приближающуюся Инну, Зеленцов перевел заплывшие глаза на нее, как будто надеясь, что фельдшер сейчас одним мановением руки снова поставит его на ноги. Но Инна, осмотрев его, выдала свой вердикт участковому:

— Наш служебный телефон у тебя? Вызываем «Скорую» — мне здесь делать нечего. У него нога, ребра и челюсть наверняка сломаны, так что пусть забирают в травматологию. — И, не удержавшись, добавила, с неприязнью взглянув на Зеленцова: — А может, заодно еще и психиатру его там покажут.

Глаза у мужика сверкнули, но он тут же угрюмо опустил их, прикрывая распухшими веками, и отвернулся к стене.

Запоздало вспомнив о том, что лежачего не бьют, Инна пожалела о своей глупой выходке. Но только о ней. Зеленцова ей не было жаль ни капельки. По ее мнению, нынешней ночью не ведающий жалости дебошир справедливо получил свое по принципу «око за око». И возможно, подумала Инна, психиатр, который в обычных условиях вряд ли бы смог приблизиться к этому монстру, теперь и вовсе не потребуется. Потому что понимающему лишь язык грубой силы мужику сегодня все разъяснили и без специалиста. Разъяснили очень доходчиво, тем единственным способом, которым, пожалуй, только и было возможно. Кроме того, Инна была более чем уверена в том, что знает, кто это сделал.

Желая отвести от виновника подозрения, она спросила у Зорина, после того как перебинтовала на Зеленцове все, что было в ее силах, и уже садилась в машину:

— Скажи по секрету, случайно, не ты его так разукрасил?

— Что я, больной, что ли? — возмутился Валерий. — Закон, знаешь ли, есть закон, его соблюдать надо, особенно мне. Так что я не играю по ночам в супермена.

— Тогда я ничего не понимаю, — с чувством сказала Инна.

— А я как раз собирался спросить тебя, все ли у вас нынче дома ночевали, — усмехнулся полицейский Валерий. — Потому что знаю одного безбашенного…

— Мы никуда не выходили, — перебила Валерия девушка. — Вадим вчера вечером руку повредил… вернее, это я нечаянно попала ему по руке молотком для разделки мяса, поэтому могу поручиться, что ночью ему точно было не до прогулок.

— Ну, значит, мое расследование зашло в тупик, — вздохнул участковый. — Зеленцов-то ничего не скажет, даже когда поправится, учитывая его натуру.

— А ты просто дело не заводи, вот и все, — предложила Инна. — Не заводил же на Зину.

— Не на Зину, а на ее мужа. Это в предыдущем случае. Сейчас же надо не на него, а о его избиении, — ворчливо поправил Зорин. — Тебе легко сейчас говорить, если даже правильных формулировок не знаешь. А мне вот…

— Вот — в рот, — снова перебила Инна, в подтверждение своих слов запихивая ведущему машину Валерию в рот развернутую конфету. — Жуй и не нуди попусту. А то у меня их всего три, так что второй тебе может и не достаться.

Своеобразная угроза девушки подействовала, так что до ФАПа доехали без лишних слов. Но когда доехали и «уазик», развернувшись, укатил, Инна сразу пожалела об этом. Во всяком случае, она не отказалась бы от того, чтобы участковый присутствовал рядом в тот момент, когда дверь приемной распахнулась и на пороге возник Захар Топилов.

— Здравствуй, — негромко сказал он, снова царапнув фельдшера своим колючим взглядом исподлобья.

— Здравствуй, — кивнула Инна.

Мужчина учащенно дышал, но в целом производил впечатление абсолютно здорового человека. Из тех, кого кувалдой не убьешь. Впрочем, вспомнив про его мать и ее кочергу, Инна тут же укорила себя за это сравнение. И спросила как могла приветливее:

— Что у тебя случилось?

— Я там принес… — Захар замялся и как будто еще больше набычился, готовясь встретить отказ. — Может, посмотришь?

— Кого? — удивилась Инна.

Вместо ответа Топилов исчез за дверью. А когда появился снова, на руках у него была собака. Поскуливающая крупная серая дворняга с окровавленной лапой.

Девушка растерялась. С одной стороны, кощунством было вносить немытую псину в святая святых всего ФАПа — в мини-операционную, которую Инна неустанно драила с усердием маньяка. А с другой стороны, собака тоже живое существо и испытывает боль, как и человек…

А Захар стоял перед Инной, держа на руках изувеченного пса, и ждал решения фельдшера.

— Положи здесь, — нашлась Инна, указав на стоящий в коридоре топчан, — я сейчас сюда операционный столик выкачу. Постараюсь сделать все, что смогу, но ты же знаешь, я не ветеринар. А еще тебе придется собаку держать.

— Угу, — буркнул Захар, — подержу. А ветеринар меня еще в прошлый раз послал, сказал больше не приходить… гад.

Положил псину на топчан, он опустился рядом на пол, прижав к своей груди ее голову и уткнувшись лицом в лохматую макушку. Инна коснулась лапы. Собака сдавленно взвизгнула. Захар сжал ее крепче, что-то нашептывая.

— Что случилось-то? — спросила Инна, решив начать осмотр после того, как обколет лапу лидокаином.

— Зэки собак жрут. Наставили капканов… Суки!

Последнее слово Топилов выдохнул с такой яростью, что Инна невольно отпрянула. Но, убедившись, что к ней Захар претензий вроде как не имеет, приступила к делу — сделала в лапу визжащей собаки несколько уколов по ходу нервов, так называемую проводниковую анестезию.

«Пациентка» вначале скулила и пыталась вырваться, но Захар держал ее крепко. Потом уколы подействовали, и фельдшер осмотрела лапу. Та оказалась сломанной в двух местах. Пришлось после обработки раны накладывать гипс. Инна плохо представляла себе, как это делается на животном, но, раз уж взялась, отступать было некуда. Использовала лангетку и прибинтовала.

Собака вела себя тихо. Но только до тех пор, пока на крыльце не послышались чьи-то шаги. Псина заворчала, а когда дверь начали открывать, то и вовсе попыталась вскочить. Рявкнула. В ответ от входа раздался женский визг, и створка захлопнулась. Потом приоткрылась снова, чуть-чуть, и внутрь просунулась голова Анфисы Марковны.

— Инночка, да что ж такое?! — возмущенно заблажила вечная больная. — Как можно грязь всякую таскать туда, где люди?! Это ж…

Она не договорила, потому что тут Захар приподнялся и грозно рыкнул:

— А ну, пшла вон отсюда!!!

Тетка исчезла еще на середине этой короткой фразы, и уже с улицы понесся ее удаляющийся крик.

— Может, не стоило так? — решилась заметить Инна, предвидя в недалеком будущем неприятности из-за инцидента. По крайней мере, гипертонический приступ в сегодняшней программе точно был обеспечен.

— Так ей и надо, другого не заслуживает, — отрезал Захар.

Инна лишь молча покачала головой, продолжая работу. Больше ее никто не прерывал, что было, скорее всего, заслугой Анфисы Марковны, понесшей новость по поселку. Топилов тоже молчал, лишь прижимая к себе раненую собаку и нежно наглаживая ее макушку. Только когда уже прощался с Инной, снова взяв псину на руки, буркнул:

— Спасибо. — И, подумав немного, добавил: — Знаешь, ты не такая, как все эти бабы. Ты лучше.

Инна только руками в ответ развела, не зная, что сказать.

Потом фельдшер проводила Захара до крыльца, опасаясь, не стоит ли за порогом толпа приведенных выгнанной теткой линчевателей. Но нет, обошлось. Зато стоило мужчине скрыться, как повалили, кто с чем, а главное — с расспросами. Даже Зорин приехал удостовериться, что Инну не взяли в заложницы, как следовало из слухов, которые успели до него докатиться. Инна заверила, что нет, не взяли, втайне пожалев об этом: охи и причитания Анфисы Марковны изводили ее так, что впору было спрятаться в погребе. Девушка едва вытерпела нашествие, длившееся до вечера, а особенно жалобы старухи. Наконец приехал Вадим и, как всегда, спокойно и непреклонно выпроводил настырную бабку прочь.

Вернувшись домой, Инна взяла Вадима за отбитую руку и осторожно погладила, взглянув ему в лицо. «Я все знаю!» — говорил ее взгляд. Ларичев едва заметно кивнул, так же молча ответив: «Я был уверен, что ты догадаешься. Но давай не будем об этом». Но Инна не могла выполнить его безмолвную просьбу и полностью проигнорировать тему, потому что кое-что ей было просто необходимо сообщить:

— Валера сегодня спрашивал про тебя. И я ему сказала, что вчера на кухне нечаянно ударила тебя по руке молотком.

— Врать нехорошо, Иннуль, — покачал Вадим головой. — Тем более представителю закона.

— А разве я врала? Я просто покаялась в своей неуклюжести, — с невинным видом возразила Инна.

— Иннуль… — начал было Ларичев. Но она прервала его:

— Не надо, не пытайся читать мне нотаций. Я уже не маленькая и сама понимаю, что делаю. А ты имей в виду про молоток.

Следующее утро было субботним. Чудесным и восхитительным от сознания того, что не нужно идти на работу. Наоборот, чувствовать полную свободу от всех обязанностей, иметь возможность поступать в этот день по своему усмотрению, никуда не спеша, очень приятно.

Проснувшись сама, без будильника, Инна разнеженно потянулась всем телом. Потом, не торопясь выбираться из-под одеяла, перевернулась на спину и открыла глаза, обнаружив, что в комнате лишь начинает светлеть. Надо же, негодяй-будильник бессильно молчит, а она все-таки выпрыгнула из сна просто в силу уже выработавшейся привычки. Ну и ладно, раз так рано, можно со спокойной совестью перевернуться на другой бок и, изменяя привычке, преспокойно продолжить спать дальше. Или…

Инна встрепенулась, прислушалась к тому, что творится в квартире. Вокруг стояла тишина, из чего следовало, что Вадим тоже еще не встал. А значит, у нее сейчас имеется шанс подняться первой и приготовить им обоим завтрак. Помнится, с вечера они что-то вдруг заговорили про картофельные оладьи, вот и надо сделать их, горячие, хрустящие. Как раз к тому времени, когда Вадим проснется и выйдет из комнаты.

Окрыленная идеей, Инна легко соскочила с кровати, подхватила халатик и, уже на ходу затягивая на талии поясок, пропорхнула через большую комнату и прихожую… чтобы столкнуться с выходящим из ванной Вадимом.

— Иннулька, ты чего? — спросил тот, поневоле приняв ее в свои объятия.

— Я… это…

Инна отступила на шаг. Взглянула в его лицо со спадающей на лоб еще влажной и взъерошенной после умывания челкой. И больше говорить ничего не потребовалось, потому что он, как обычно, все прочитал по одному только ее взгляду. И от души рассмеялся:

— Понятно. Значит, мы с тобой сегодня оба решили не выспаться ради того, чтобы не оставить друг друга голодными.

— Ну да, — тоже засмеявшись, развела девушка руками. — Как-то вот так… что-то вроде того…

— Ну и что теперь? — спросил Ларичев, все еще продолжая улыбаться. — Разойдемся по комнатам, где, вместо того чтобы снова уснуть, будем чутким ухом караулить, как бы конкурент не пробрался на кухню первым? Или сразу пойдем туда вместе?

— Давай уж лучше сразу, — кивнула Инна.

Быстро приведя себя в порядок в ванной, она присоединилась к нему, уже вовсю колдующему над завтраком. Работа спорилась: один чистил картофелины и передавал другому, другой тер, а первый, все начистив, уже брался замешивать. А потом им вдруг пришло в голову жарить полученное тесто на разных сковородках — у кого быстрее получится. Вадим снимал со своей сковородки крошечные хрустящие оладушки один за другим, а вот у Инны тут вдруг что-то не заладилось. И она все никак не могла понять, почему Вадим так хитро улыбается, пока случайно не взглянула на вентиль газовой плиты.

— Ах ты, жулик! — напустилась девушка на него, незаметно ухитрившегося пригасить огонь под ее сковородкой до минимума.

— Иннуль, только без рук! А то ведь самой же потом лечить придется! — Вадим ловко увильнул от жаждущей мести Инны, после чего легко поймал летящее в него скомканное полотенце. А потом в знак примирения протянул к ее губам успевший немного остыть оладушек. — Лучше попробуй!

— Все равно жулик. Вот тяпнуть бы тебя сейчас за пальцы… — проворчала Инна, проводя пробу из его рук.

— Тяпай, — разрешил он. — Может, будет еще вкуснее?

Но Инна этого делать, конечно же, не стала. Ограничилась тем, что просто прогнала Вадима от его «удачливой» сковородки, демонстративно подставив ему свою, пусть теперь и такую же горячую, но все равно, дело принципа. Ларичеву ничего другого не оставалось, как молча покориться этому решению, и он встал от Инны с другой стороны, время от времени все еще чему-то едва заметно улыбаясь.

И девушка украдкой поглядывала на него. Сейчас он был каким-то другим, что невозможно было не заметить. Но она не стала ни о чем спрашивать Вадима: если у него сегодня не просто хорошее настроение, а есть для этого какая-то причина, то, если захочет, сам все потом расскажет.

В эту ночь, с пятницы на субботу, он снова долго не мог заснуть. У него была проблема, и очень серьезная: он все никак не мог выбрать следующую жертву. Лежа без сна в кровати, он все перебирал в памяти лица живущих в поселке женщин. И каждый раз безрезультатно.

Комизм ситуации был в том, что кое-кого из баб ему порой просто хотелось прихлопнуть, сгоряча и за дело. Он, конечно же, знал, что не сделает этого, но желание возникало не раз. А вот найти жертву для заранее продуманного и выношенного убийства не получалось. Выбрать бы такую, как Инна, похожую на нее… Но где в их поселке, да и во всем белом свете, найдутся еще такие глаза, и такие брови, и чистый высокий лоб, и крошечный трогательный носик, и губы, в которые его время от времени так и подмывает впиться своими? Нигде таких не найти!

Значит, решил он, устав от терзаний, надо просто найти бабу посимпатичнее, которая часто приходила к Инне на прием и была бы с ней в хороших отношениях. Ведь на самом деле на сей раз нужно выбрать жертву, собственно, не для себя, а для Инны. Довольно привередничать, сказал он себе. Если что-то не понравится в выбранной бабе, сделай так, чтобы нравилось, закрой глаза на недостатки и внимательнее вглядывайся в достоинства, только и всего. Как говорится, стерпится — слюбится. Тем более что «любить» предстоит не слишком долго.

И как только он об этом подумал, его отпустило. Исчезло напряжение, стало легче дышать, перестало гудеть в голове. Потому что он сразу перестал ненавидеть всех здешних баб за то, что те так мало похожи на Инну. И стал выбирать спокойно, хладнокровно, как выбирают помидоры на рынке, руководствуясь одним лишь вопросом: годится или нет? Перебрал всех, подходящих по возрасту, кого видел у Инны на ФАПе, кто приходил туда не раз и не два. По собственной нужде или со своими детенышами — не важно. Главное, что за время частых визитов у Инны возникал духовный контакт с его будущей жертвой, которая должна была стать ей небезразличной. И в конце концов он выбрал. А сделав свой выбор, устало расслабился на постели. Как будто до этого не лежал на ней же, а несколько часов подряд выполнял тяжелые физические упражнения. Но теперь — все! Теперь не только будет легче, но и начнется самое интересное…

После завтрака, пока Вадим мыл посуду, Инна поинтересовалась у него:

— Как сегодня думаешь день провести?

— Надо бы машину загнать в бокс, на двигатель взглянуть, — ответил Ларичев. — Что-то вчера вечером он мне не понравился, еле тянул.

— Написал бы заявку слесарям, и дело с концом, — предложила Инна.

— Ну, во-первых, они только в понедельник за дело возьмутся. Во-вторых, может, и не возьмутся, пока машина еще на ходу. А в-третьих, я свою ласточку всегда сам делаю, именно так, как мне нужно, зная, что делаю для себя. И потом, я долго возиться не собираюсь: если барахлит то, что я подозреваю, нужно будет лишь пару деталей заменить.

— Ладно, раз ты такой ответственный, то иди, — кивнула Инна. — А я, как свободный сегодня человек, тем временем обед приготовлю.

— Иннуль… — Вадим взглянул на нее и вдруг предложил: — А может, со мной пойдешь? Посидишь немного в кабине, пока я вожусь, а потом прогуляемся. Конечно, развлечение далеко не самое лучшее, но все же не дома на кухне торчать.

Мужчина явно очень хотел, чтобы Инна пошла с ним, она видела это. Хотел так же, как и сама девушка. А ей было все равно, куда с ним идти. Главным в прогулке был не путь — личность попутчика. Ведь, несмотря на то что они жили в одной квартире, Инна, всецело поглощенная своей работой, не так уж часто виделась с ним — утром, впопыхах, да вечером, уставшая. Да еще в короткие обеденные перерывы в том случае, если Вадиму удавалось заехать за ней. Инне же хотелось бы общаться с ним и чаще, и дольше.

— А и пойду! — сказала она вслух. — Ведь, как ни парадоксально, а за то время, что здесь живу, я поселок видела в основном из окна твоей машины или «персонально служебного» Валеркиного «уазика».

— Да бог с ним, с поселком, — отмахнулся Вадим. — Вот справлюсь с ремонтом и такие места тебе тут в округе покажу — залюбуешься.

Жалеть о своем решении Инне не пришлось. Вадим, и в самом деле прекрасно разбираясь в технике, быстро устранил неполадку. Отказавшись забираться в кабину, где ей ничего не было бы видно из-за открытого капота, девушка стояла рядом с Ларичевым и наблюдала за ним. Точнее, любовалась его точными, аккуратными движениями и повернутым к ней в профиль лицом мужчины. Вроде и не было в том лице ничего такого особенного, но Инне дорога была каждая его черточка. Как и весь сам Вадим.

А потом они гуляли. Спутник, как обещал, провел Инну просто по сказочным местам. Вначале побродили по лесу, окружающем Боровое со всех сторон. Девушка оказалась будто в заколдованном месте, где не ступала нога человека: высокие ели дремали под пухово-алмазными снежными покровами, а самым громким звуком был стук дятла, после которого наступала еще более глубокая тишина. Потом Вадим повел Инну к реке, спящей сейчас подо льдом, широкой, но при этом извилистой, как змейка. Противоположный ее берег был пологим, а другой, на который они вышли, крутым и отвесным, так что, стоя на этом высоком берегу, Инна могла видеть не только реку с перекинувшимся через нее мостом, но и укутанные в белое макушки растущих ниже по склону деревьев. А по другую сторону, на плавно поднимающемся от берега холме, стояла маленькая и тоже заснеженная избушка с растущей рядом березой. И при взгляде на эту избушку невольно приходили на ум слова: «В некотором царстве, в некотором государстве жили-были…» Потому что вокруг действительно была сказочная красота. Застывшая в легкой дымке и зимних голубоватых тенях, с ослепительными искрами там, где сугробов касалось солнце. Как завороженная, Инна сделала еще шаг в сторону этой волшебной страны.

— Иннуль, осторожнее. — Вадим подошел сзади и положил руки ей на плечи. — Сейчас не видно, потому что снега много намело, но ты стоишь на самом краю.

— Правда? — Отвлекаясь от восторженного созерцания, Инна сделала попытку оглянуться. — Но ведь ты сумеешь меня удержать?

— Не знаю, — честно ответил Ларичев. — Точно могу лишь обещать, что если уж и упадем, то только вместе.

— Нет, вот падать не надо.

Инна нежно провела своим тонким пальцем по его затянутой в черную кожу руке. Она не любила перчаток, предпочитая прятать кисти в пушистых меховых рукавах. А вот Вадим на улице перчаток практически не снимал: после ранения у него было нарушено кровообращение, и руки мерзли, теряя подвижность.

— Тогда давай лучше отойдем от края. — Он отвел девушку в сторону, по-прежнему слегка обнимая за плечи. Еще немного постояв над обрывом, они медленно двинулись дальше. Любуясь заснеженным лесом и испытывая неподдельное удовольствие от того, что идут так близко друг к другу.

Но на прогулке разнообразие этого субботнего дня не закончилось. Потому что вечером, когда Вадим с Инной уже собирались снова пристроиться возле телевизора, на пороге квартиры, как обычно, без предварительного звонка возник Зорин.

— Что, опять? — со страдальческим видом выдохнула Инна. — Что ж не позвонил, не предупредил? Я уже успела бы собраться.

— А ничего, я подожду, — заявил участковый. И, глядя на Инну, спросил с затаенной улыбкой: — Думаешь, приехал, чтобы отвезти тебя на вызов? Да ничего подобного! В выходной вечер Храбрый портняжка явился в замок людоеда для того, чтобы вызволить прекрасную принцессу из рук злодея и доставить ее на бал.

— За людоеда получишь… — пообещала Инна. — А все остальное, пожалуйста, повтори еще раз. И желательно с расшифровкой.

— На дискотеку решил тебя позвать, — выдал Валерий, уже откровенно улыбаясь. — Сегодня суббота, и в нашем пусть провинциальном, но весьма приличном клубе веселье идет полным ходом. Ну что тебе дома сидеть, киснуть? Скоро одичаешь точно так же, как Вадька. Он тоже нигде не бывает, даже с мужиками в гараже выпить в пятницу вечером не остается. Живет, похоже, только для того, чтобы руль покрутить в своем лесовозе.

— Каждому свое, — философски заметил, пожав плечами, Ларичев. И повернулся к девушке: — Правда, сходи, Иннуль. Развейся.

Инна задумалась, стоя под направленными на нее взглядами двоих мужчин. Пойти на дискотеку ее приглашали уже не раз. Только не участковый, а Светка с Наташкой, незамужние девчата, которые для пущего веселья были непрочь включить новую фельдшерицу в свою компанию. Но, как заманчиво ни звучали их предложения, Инна ведь любила танцевать, а девчонки слышали неизменный отказ, у нее не хватало времени. Потому что даже в выходные бывала занята — листала многочисленные справочники, приводила в порядок запущенные за неделю документы. А еще Инна очень уставала, причем не столько физически, сколько морально, после чего ей уже не хотелось «идти в народ». Но самое главное — она не хотела ради такого времяпровождения оставлять Вадима одного в пустой квартире. Однако теперь рядом с Инной стоял в ожидании ответа специально приехавший за ней Валера, и в такой ситуации ей казалось неудобным ему отказать. И девушка нашла компромисс.

— Я поеду, — согласилась она и обратилась к Вадиму: — Но только в том случае, если ты тоже поедешь.

— Я?! — На лице Ларичева отразилось такое неподдельное удивление, будто Инна только что как бы между прочим, но совершенно серьезно предложила ему прогуляться пешочком на Марс.

— Ты, — кивнула девушка. А затем повернулась к Зорину: — Надеюсь, не будешь возражать?

— Да мне-то что? Жалко, что ли? — Если Валерий и был чем-то недоволен, то сумел это скрыть. — Иди, собирайся. А я тем временем, будь спокойна, сумею уговорить Вадьку.

Клуб в Боровом, далеко не бедном, в общем-то, поселке, был, конечно, не элитным городским заведением, но, как справедливо заметил участковый, вполне приличным местом, где можно было неплохо провести время. Здесь имелись и бар, и бильярдная, но главным местом, куда в выходные по вечерам стекалась местная молодежь, являлся, конечно, танцевальный зал. Причем вполне соответствующий всем современным требованиям: с хорошей аппаратурой, откуда лилась популярная музыка, подобранная доморощенным «диджеем» Вовкой, и с прекрасным цветомузыкальным освещением. А вот что здесь было даже откровенно лучше, чем в городе, так это то, что все присутствующие были между собой давным-давно знакомы, благодаря чему любой пришедший сюда человек сразу же оказывался среди своих. И Инна не стала исключением. Напротив, едва появившись, она была встречена приветственными криками, а Светка с Наташкой так и вовсе стали немедленно проталкиваться к ней.

— Ну наконец-то! — воскликнули обе едва ли не хором, добравшись до фельдшера.

— Моя заслуга! — похвастался Валерий.

А Вадим молча отошел в сторону и встал у стены. Как ни странно, но его появление в танцевальном зале осталось практически никем не замеченным. А может, люди, никак не ожидавшие его здесь увидеть, просто не подали вида, что удивлены. Впрочем, Вадим и не претендовал на внимание — он согласился поехать, но сделал это нехотя, исключительно ради Инны.

Девчата тут же увлекли Инну в центр зала, где ее встретили радостными выкриками и шутливыми аплодисментами другие ее знакомые, многие из которых, по совместительству, так сказать, были хоть раз еще и пациентами. Радушно принятая в круг Инна, забыв обо всем, всецело отдалась льющейся из мощных колонок музыке и в этот вечер стала настоящей королевой бала. Не только потому, что многие действительно давно ждали, когда новая фельдшерица к ним присоединится, но еще и потому, что умела танцевать, как никто другой в этом зале.

В отличие от мамы всю свою жизнь посвятившей игре на фортепиано, Инна с раннего детства увлекалась танцами. И больше чем за десять лет, проведенных в различных танцевальных кружках и группах, научилась, конечно же, гораздо большему, чем просто ритмично двигаться под музыку. Сейчас девушка действительно танцевала, восхищая всех вокруг и заражая своим мастерством.

Светка с Наташкой и несколько других девчат увлеченно принялись копировать Иннины движения. А потом, уже весьма большой компанией, они принялись лихо отплясывать «ирландский танец» — четко отбивали ногами ритм под энергичную музыку, в то время как руки оставались практически неподвижными. Выбивая дробь изящным каблучками кожаных сапожек, Инна легко кружилась, иногда встряхивая головой, чтобы откинуть с лица пару-другую непослушных прядок, а те, кто не танцевал, завороженно наблюдали за ней. Даже из бильярдного зала, привлеченные разговорами, пришли мужики, которые в другое время никогда в танцевальном зале и не появились бы. Морозов, например. Или Топилов. Они встали вдоль стеночки, составив компанию замершему там же Вадиму.

Когда зазвучала медленная мелодия, Зорину, чтобы составить ей пару, едва удалось пробиться к Инне, хотя он и до этого танцевал все время рядом с ней. Точнее, старался попадать в такт музыке, в то время как глаза его были заняты исключительно Инной.

— И как у тебя только совести хватало такой талант хоронить! — делано возмутился Валера. — Вкатать бы тебе за это пятнадцать суток!

— Эй, полегче! — одернула его Инна. — А то смотри, у меня мази Вишневского много еще в запасе!

— А я постараюсь, чтобы у меня больше не возникало нужды в перевязках.

— Ничего, тебя я и так намажу, без перевязки, по блату.

— Ну и ладно. Если дашь слово, что будешь приходить сюда каждую неделю, согласен даже на то, чтобы ты меня конфетами перестала кормить, пока я за рулем.

Инна насмешливо взглянула на парня.

— Нет, не получится, это уже будет перебор. Конфетами я беру взятки с населения, так что мне нужно куда-то сбывать этот незаконно нажитый товар.

— Значит, ты меня, примерного участкового, вовлекла, оказывается, в преступную деятельность? — снова возмутился Валера.

— Ага, — кивнула Инна, — вовлекла. И ничего не попишешь… участковый.

Продолжая перепираться таким образом, они кружились на месте до тех пор, пока медленную мелодию опять не сменила быстрая. Тут, оттесняя Зорина прочь, к Инне снова подскочили девчата. Но та, пообещав скоро вернуться, выскользнула за пределы танцпола. К Вадиму, все так же неподвижно стоящему у стены.

— Ты тут не скучаешь? — спросила, подходя к нему.

Он улыбнулся ей в ответ:

— Нет, Иннуль. Разве можно скучать, глядя на тебя?

— И стоя при этом на месте? Конечно, можно, — кивнула Инна. Потом взяла его за руку и легонько потянула: — Пойдем, потанцуем. Что ты все время в стороне, как чужой?

— Иннуль… — Он покачал головой, не сдвигаясь с места. — С моей спиной такие развлечения мне заказаны. Но, поверь, я нисколько не жалею о том, что сегодня сюда пришел, потому что мне доставляет огромное удовольствие смотреть, как танцуешь ты.

— Правда? — спросила Инна, заглядывая ему в глаза.

— Честное пионерское, — кивнул Ларичев. — Иди, тебя там уже ждут.

— Ну, хорошо, пойду.

Девушка отступила на шаг назад, прежде чем повернуться к Вадиму спиной. А когда отвернулась, увидела, что ее и в самом деле ждут: и Валерка, и девчата стоят, не танцуют, а только смотрят в их с Вадимом сторону. Но, вполне возможно, дело было не только в одном ожидании, потому что, когда она подошла, Светка вдруг тихонько спросила:

— Так и не пошел?

— Не пошел, — признала очевидный факт Инна.

— А чего вы ожидали? — спросила услышавшая их разговор Наташка. — То, что этот дикий волк вообще сегодня здесь появился, само по себе уже диво. Куда было требовать большего!

— Он не волк… — тихо возразила Инна, но ее не услышали.

— Да ну его вовсе! — Светка тряхнула кудрями, подхватывая Наташку и Инну за руки. — Давайте танцевать!

И они снова танцевали, весело, задорно. До тех пор пока двери зала не распахнулись во всю ширь, хлопнув створками по стенам, и на пороге не возник Степан. Толком не одетый, несмотря на зимнюю пору, и какой-то весь растрепанный, а главное — с совершенно безумным взглядом.

— Инна! — крикнул он, разглядев фельдшера среди присутствующих. — Родная! Голубушка! Выручай!

— Что случилось, Степ? — Успев сообразить, что богатый событиями вечер только танцами для нее не закончится, Инна уже продвигалась ему навстречу.

— Верка моя… — выдохнул он.

— Что с ней? — встревожилась Инна.

— Началось… — так же выдохнул Степан.

— И только-то? — улыбнулась Инна. — Ну, тогда рано паниковать. Пошли! «Скорую» вызвал?

— Вызвал, — кивнул Степан. — Но когда она еще до нас доберется. А вдруг…

Парень не договорил, но Инна и так все поняла. Местный фельдшер была человеком, на которого будущие родители сейчас возлагали все свои надежды, считая ее, Инну, единственной, кто способен помочь, если вдруг настанет это пресловутое «вдруг». И девушка поспешила на улицу, к «уазику» безотказного участкового.

Прихватив на ФАПе неизменный чемоданчик и приехав к Степану с Верой домой, Инна быстро убедилась в том, что из них двоих больше всего нуждается в помощи как раз Степан. Вера стоически переносила выпавшие на ее долю испытания, а муж то суетился вокруг, то метался по комнате, хватая без нужды всевозможные предметы и большую их часть роняя на пол. Пока Инна осматривала Веру и выслушивала сердцебиение ребенка, Степан успел проделать это раз пять, не меньше. И тут Вера наконец не выдержала:

— Инночка, да выгони ты его отсюда, пожалуйста! Смотреть на него не могу!

— Понял, понял, Верочка, ты только не сердись, — забормотал Степан, пятясь к выходу из комнаты. Но Инна опередила его и, распахнув дверь, позвала:

— Мальчики!

Оставшиеся у Степана дома на тот случай, если потребуется помощь, Вадим с Валерой тут же возникли на пороге.

— Займитесь! — скомандовала Инна, тыча в Степана пальцем. — Убрать его на кухню и напоить валерьянкой!

— Да мы можем и чего покрепче сообразить, — пообещал участковый, увлекая растерянного «папашу» за собой. — Пойдем, Степка!

— Я вам соображу! — отдышавшись, крикнула им вслед Вера. Потом, обращаясь уже к Инне, тихо вздохнула: — Ну, слава богу, убрался. Как будто не понимает, что и без него сейчас тошно.

— Ты сама не заводись. — Инна подошла и села рядом, взяв роженицу за руку. — Думай сейчас о себе и о ребенке, остальное не должно тебя волновать.

— А у меня… у нас там в самом деле все в порядке? — с трепетом спросила Вера, бросив взгляд на свой живот.

— В полном, — заверила фельдшер, печально улыбнувшись этому «у нас». Да, Вера уже с полным основанием могла говорить сейчас во множественном числе — роскошь, которой лишилась когда-то сама Инна. — Ты не волнуйся. Обследовалась не раз, сейчас все идет своим чередом. А за Степкой, даже если наклюкается, мы здесь присмотрим, не оставим его одного.

— Ой, это-то дите сегодня точно няньки потребует, — согласилась Вера.

Они просидели еще где-то минут сорок. Как для своего, так и для Вериного успокоения Инна еще несколько раз осмотрела и прослушала ее, следя за процессом, как и положено, по часам. Наконец по окнам скользнул свет фар подъехавшей «Скорой».

Передав Веру с рук на руки прибывшей бригаде, Инна проводила ее до самой машины, возле которой успел собраться народ: здесь стояли и соседи, и несколько человек из числа тех, кто недавно был в клубе. Все они, узнав новость про Веру, тоже пришли ее проводить. Пока грузили носилки, вслед роженице неслись напутствия и пожелания. Инна же с облегчением вздохнула, услышав, как захлопнулась дверца микроавтобуса. Время еще есть, должны успеть в срок, подумала она, глядя вслед пустившемуся в обратный путь спецтранспорту.

Вадим с Валерой и основательно «облаянный» женой на прощание Степан стояли тут же, рядом. Свет габаритных фар плавно тронувшейся с места машины скользнул по их лицам… и Инна даже вздрогнула, увидев, с каким выражением смотрит на отъезжающую «Скорую» Вадим. Сделав шаг в его сторону, она просунула свою руку в его ладонь и переплела свои пальцы с его. Ларичев в ответ сжал их. Сильно, до боли. А потом, опомнившись, отпустил и забормотал:

— Прости, Иннулька.

— Ничего, — кивнула ему девушка. — Все хорошо, Вадим.

Тот вымученно улыбнулся и обнял ее одной рукой. Инна прильнула к его плечу.

— Эй, хорош вам там! — раздался голос стоящего чуть позади них Зорина. — Инесс, пакуй свой чемодан, да давай отвезем его, пока я еще трезвый. Потому как, что ни говори, а это дело надо основательно сегодня обмыть. Толпа, не расходись! Если Степка к себе не пригласит, то я угощаю!

— Да ты что, Валер? Как так не приглашу? — смущенно проворчал Степан.

Когда их пальцы переплелись, он даже вздрогнул. Этого не должно было быть! Это неправильно! Совсем не этого он ждал и хотел от нее! Но, быстро опомнившись, вдруг подумал: а почему бы и нет? Кто знает, может, внесенный Инной оттенок новизны сделает его игру даже интереснее. Экстремальнее, во всяком случае…

Ах, Инна, что она делала с ним одним своим существованием! А эти ее сегодняшние танцы? До сих пор у него перед глазами стояла картина: Инна отбивает каблучками четкий ритм, ее волосы взметаются светлым облаком, при движении подрагивает грудь… Он быстро отогнал от себя это сказочное видение, почувствовав, как сладострастно начинает сжиматься все внутри. Но нет, не сейчас, позже! Когда он останется один и сможет в полной мере насладиться этими воспоминаниями. А в следующую субботу непременно придет снова в клуб, чтобы опять любоваться ею, необыкновенной, неподражаемой.

Выбранная им жертва, продавщица Жанна, тоже сегодня танцевала с ней рядом. Как же жалко смотрелась эта баба на фоне его богини… Но он уже решил для себя, что не будет особо привередничать. К тому же их имена в чем-то созвучны: Жанна — Инна. К тому же торгашка ходит на ФАП часто, у ее трехлетней дочки бронхит. «По вечерам ребенка бабушке подкидывает, а сама на танцы несется», — вдруг с яростью подумал он. Жалкая жаба, а не мать! Таких и надо душить! И он это непременно сделает. Даже уже знает когда. Скоро, весной, у Инны будет день рождения, вот тогда он и преподнесет ей свой сюрприз. И будет с ней рядом, читая все на ее выразительном, нежном лице. Что будет испытывать Инна? Боль? Удивление? Отчаяние? А может…

Неожиданная мысль вдруг мелькнула в его мозгу: что, если б когда-нибудь, не сейчас, конечно, а позже, сделать Инну свидетельницей самого процесса? Показать ей, наглядно продемонстрировать, как он душит этих баб? Как бы она это восприняла? Быть может, совсем не так, как восприняли бы, оказавшись на ее месте, другие? Инна ведь удивительная, совершенно не такая, как все. Так почему бы не рискнуть, не попробовать…

В воскресенье Инна проснулась поздно, что было вполне объяснимо: легла ведь накануне почти на рассвете, до глубокой ночи просидев у Степана в компании набившихся в квартиру после отъезда Веры гостей. Кстати, вопреки всем страхам парня у него родилась дочурка. Кудрявая в маму, светленькая в папу. Рост 52 сантиметра, вес 3400.

Инна невольно улыбнулась, вспоминая такой короткий, но такой значимый в жизни Степана телефонный разговор. И его уже не слишком трезвые, но оттого не менее радостные вопли: ведь именно дочурку, как раз светленькую и кудрявую, он больше всего и хотел! А потом веселье грянуло в полную силу. Инна, возможно, и ушла бы пораньше, если бы не данное Вере обещание присмотреть за ее мужем, да и не только за ним — за домом тоже. А после так получилось, что и за самой Инной уже присматривал Вадим — просто ее как фельдшера чествовали едва ли не наравне с новоиспеченным отцом, хотя, если подумать, ее заслуга была не так уж и велика…

Прерывая Иннины мысли, к ней в комнату тихо постучал и, выждав немного, заглянул Вадим, тоже смотревшийся не слишком бодрым.

— Проснулась, Иннулька? — спросил он, входя и присаживаясь на край ее кровати. — А я как раз кофе сварил. Принести тебе сюда?

— Не надо, — улыбнулась девушка. — Сейчас встану. Я же сегодня небольная вроде, слава богу.

— Слава богу, — эхом повторил Ларичев.

— Ты-то как? — спросила Инна.

— Паршиво, — честно ответил он. — Давно так не перебирал.

— А по-моему, был вчера самым трезвым.

— Ну, это смотря с кем или с чем сравнивать, — усмехнулся Вадим, проводя ладонью по лицу, как будто в желании стереть со своего сознания следы похмелья.

Все внимание Инны, уже в который раз, снова приковалось к его руке — как у античного греческого бога. Не удержавшись, она заметила:

— Какая же у тебя в руках, наверное, силища…

— Иннуль… — Мужчина вдруг смутился. — Я тебе, наверное, чуть пальцы вчера не сломал, да? Прости. Ты в такие минуты лучше ко мне не подходи, а, наоборот, старайся держаться подальше.

— Да я о том и думать уже забыла, — отмахнулась Инна. — А насчет «подальше»… Помнишь, ты мне на берегу реки сказал, что если я упаду, то ты будешь падать вместе со мной? Так вот, если что, то я тоже буду рядом с тобой, Вадюш.

— Пожалуйста, не называй меня так, — попросил он.

— Тебя так Лариса звала? — догадалась Инна.

— Да.

— Хорошо, не буду, — послушно кивнула девушка. И тяжело вздохнула. Опять Лариса, которая, безмолвная и невидимая, как будто сидела с ними третьей в комнате. И так, похоже, будет всегда. Но, не желая показывать Вадиму, насколько сильно это ее затронуло, и чтобы как-то продолжить готовый угаснуть разговор, спросила: — А ты знаешь, что в поселке тебя прозвали волком?

Она не боялась задеть его своим вопросом, заведомо зная, что сообщит явно не новость. Так и получилось: Ларичев усмехнулся, утвердительно кивнув.

— Знаю, конечно. А еще бирюком. А кое-кто даже, подражая Храброму портняжке, называет людоедом. Ты, как я заметил, не слишком положительно на это реагируешь, да, Иннуль? Не бери в голову. Я лично вообще не придаю никакого значения чужим словам. Чего обижаться попусту? Тем более что со стороны я ведь и в самом деле выгляжу далеко не милым котом Леопольдом. Так что можно сказать, что в каждом данном человеку прозвище скрывается доля правды.

— И даже в «людоеде»? — хитро прищурившись, осведомилась Инна.

— Нет, не думаю, — рассмеялся он. — С этим Храбрый портняжка явно пересолил.

— К слову сказать, а почему наш участковый Храбрый портняжка?

— А как его еще было назвать, взъерошенного, задиристого? — пожал плечами Вадим. — Мы эти прозвища дали друг другу в госпитале. Валерка там с утра пораньше прохода никому не давал — ни больным, ни сестричкам. Задирал всех, кого и как получится. Вот я, наблюдая за ним, и прозвал его так в ответ на «людоеда». А на меня Зорин так взъелся, думаю, из-за Ларки, потому что с ней заигрывал поначалу. Потом понял, что его ухаживания бесполезны, и обвинил во всем меня.

— Выходит, Валера ее тоже любил?

— Этого, Иннуль, я точно сказать не могу, об этом только он сам знает.

— Но ведь смотри, до сих пор не женился.

— О, Иннуль, тут, скорее всего, совсем другая история. Валерка еще со школы был серьезно влюблен в одну девушку, которая была не местной, городской. Как ее звали, даже и не помню. Я в Боровом тогда уже не жил, а лишь изредка появлялся короткими наездами. Но мне и то запомнилось, как он по выходным ездил к ней с утра с цветами. Не с букетом, а буквально с охапкой, чтобы завалить перед ее дверью всю лестничную площадку. А уж когда она сюда однажды приехала… Выходила из автобуса, Валерка разве что пиджак свой ей под ноги не постелил. В общем, обожал ее до щенячьего визга.

— Так чего же тогда расстались?

— В подробностях не знаю, но краем уха слышал, будто у них все уже к свадьбе шло, когда Зорин вдруг случайно узнал, что его любимая беременна от другого, от женатого «папика» лет пятидесяти. Причем встречалась с ним только в городе, параллельно, несколько лет. Вот тогда-то свадьба и расстроилась. Валерка, говорят, явился к ней и избил страшно. Но дело замяли, мать ему помогла. У нее после мужа большие связи в городе оставались. А сама она, женщина властная, целеустремленная, умела добиться своего. И тут добилась. Правда, Валерка после этого в армию загремел, хотя у него была отсрочка, но это в сравнении с остальным уже мелочь. Вот, в общем-то, и все, что я знаю, Иннуль. Валерка после этого пустился во все тяжкие, ни одной юбки мимо не пропускал. Позже уже остепенился, через несколько лет после армии.

— Надо же! — удивилась Инна. — Никогда бы не подумала, глядя на нашего зубоскала, что он пережил такую драму.

— Так ведь душа человека — не лицо, Иннуль, в нее не заглянешь. Кто знает, что у него за этим зубоскальством скрывается, может, до сих пор ее любит, да не может простить. Поступила та девица с ним, конечно же, очень подло. Хотя и он в долгу не остался…

— И что избить кого-то может, тем более женщину, тоже никогда бы не подумала, — призналась Инна.

— Наверное, любой может, если его хорошенько из себя вывести. А Валерка еще и на мать потом руку поднял. До того она его держала в ежовых рукавицах, чуть что не так — быстро ставила на место, а тут вдруг вышла река из берегов. Впрочем, было с чего. По слухам, после всего случившегося властная родительница пристала к сыну с требованием все-таки жениться на той девушке, потому что свадьба сулила большие выгоды. «Папик» был очень влиятельным человеком и, желая устроить судьбу своей любовницы, был готов обеспечить Валерке очень даже неплохую карьеру. Зорин же в ответ на такое требование матери просто взбесился. А в поселке ведь ничего не скроешь… Но хватит об этом, что-то я с тобой рассплетничался, — прервал сам себя Вадим. — Не люблю таких разговоров, а сейчас, как видно, хмель еще из головы не вышел, вот язык и развязался. Между прочим, у нас с тобой кофе уже остыл, придется новый варить. Жду тебя на кухне.

Вадим вышел, и Инна поднялась с постели. Подошла к зеркалу, расправила волосы. Из зеркала на нее смотрела молодая женщина со слегка осунувшимся, но, чего греха таить, очень даже красивым лицом. И Инна с горькой усмешкой спросила у своего отражения:

— Ну что, пойдем теперь кофе пить… Лариса?

На том и закончились сыпавшиеся в эти выходные как из рога изобилия события. А следом закончились и сами выходные, после которых наступили привычные, хотя тоже не слишком однообразные рабочие будни.

Прошел понедельник, миновал вторник. А в среду вечером Инне в очередной раз позвонила мама.

— Ты не занята? Можешь говорить? — спросила она у дочери с какой-то необычной интонацией в голосе.

Инна была уже дома, с Вадимом на кухне.

— Могу. Что-то случилось, мамуль?

— Ты только отнесись к этому спокойнее, ведь все к тому и шло.

— К чему? — Начиная догадываться, Инна почувствовала, что меняется в лице.

— Юра умер. От передозировки. Доченька, ты меня слышишь? Милая моя!

Инна слышала. Но кусала губы, не в силах говорить. Лишь по дыханию в трубке мама поняла, что можно сообщить и остальную информацию.

— Ты не приезжай, моя хорошая, мы его уже похоронили. Я специально не позвонила тебе сразу, как только его нашли. Незачем тебе было приезжать, у вас ведь все давно было кончено.

— Пока, мам… — только и смогла выдавить из себя Инна, прежде чем отключила телефон.

Да, все давно было кончено. Но ведь когда-то было! И не могло пройти бесследно. Ни первые свидания, ни первые поцелуи при луне, ни свадьба и такое счастливое начало семейной жизни. И вот теперь ее Юрки, доброго и заботливого прежде мужа, слабовольного дурачка, собственными руками загубившего свою жизнь, больше нет на свете…

Спрятав лицо в ладонях, Инна опустилась на стоящий возле стола стул, не в силах ни опомниться, ни заплакать. Горло перемкнуло судорогой. Пододвинув еще один стул, Вадим сел рядом с ней и обнял:

— Иннуль…

И — ни слова больше. Лишь слегка покачивал ее, нежно касаясь щекой ее волос. И от этого покачивания, как и от тепла его рук, Инну в конце концов отпустило. Прекратилась бьющая тело мелкая дрожь, невидимая рука, судорожно перехватившая горло, разжалась, позволив наконец-то глубоко, с надрывом вздохнуть.

— Ну вот и хорошо, Иннуль, — продолжая обнимать, тихо сказал ей на ухо Вадим. Как пловец, однажды уже тонувший, другому, только что спасенному, вытащенному из воды.

Не в силах говорить, Инна благодарно прижалась к мужчине. К тому единственному, которому без стеснения могла показать свою боль. Потому что только он мог все понять. И поддержать, не совершив ни единого случайного прикосновения к кровоточащей в душе ране.

А в субботу Вадим сам позвал ее… на танцы.

— Да ты что? — Инна вначале даже не поверила, что слышит от него это предложение. — Мне? На танцы? Когда Юрка…

— Иннуль… О том, что случилось, знаем только мы с тобой, если, конечно, ты сама кому-то еще не сказала. Поэтому осуждения со стороны тебе бояться нечего. А что касается остального… Не повторяй моей глупой ошибки, не замыкайся в себе. Позволь себе хоть ненадолго забыться. Пойдем! На миру ведь, как говорится, и смерть красна.

Вадим еще долго уговаривал ее, но он знал, как это делать, и в конце концов уговорил, Инна согласилась. Но пошла в клуб без всякого настроения, с чувством вины за то, что делает. Поэтому весь вечер была тиха, не заводила, как в предыдущий раз, окружающих своими танцами, а периодически и вовсе убегала из круга, жалась к стенке рядом с Ларичевым. Валера все допытывался, что с ней такое произошло, но так и не смог добиться внятного ответа. А Вадим, как только она приближалась, негромко гнал ее от себя:

— Иннуль, хватит тут предаваться скорби! Не подкидывай дров в костер, наоборот, расшвыряй их прочь!

Печально улыбнувшись ему, Инна уходила. Чтобы через какое-то время вернуться вновь. Хотя он был прав, утверждая, что здесь ей станет легче. Но все-таки не за танцы, не за пеструю толпу она хваталась сейчас, как утопающий хватается за соломинку, ее поддерживало то, что Вадим рядом. А музыка и танцующие люди были лишь дополнением к его присутствию.

Одна мелодия сменяла другую. И вдруг, с началом новой, с энтузиазмом танцующая толпа остановилась. Все, как один, недоуменно уставились на Вовку, с подачи которого из колонок неожиданно полилась музыка, услышать которую здесь никто не ожидал. Как она оказалась у местного диджея на диске, было непонятно, потому что записывать ее специально для дискотеки Вовка точно бы не стал: как под нее танцевать? Однако оказалась. Необычная, нестандартная. Но Инна сразу узнала ее, потому что была поклонницей той самой группы, чья музыка звучала сейчас. Это было одно из лучших произведений — мистический вальс. Девушка тоже застыла, как все, слушая первые, сильные как по звучанию, так и по производимому впечатлению аккорды.

Вадим вдруг склонился к ней и спросил:

— Иннуль, а ты вальс танцевать умеешь?

— Не слишком хорошо, — призналась она.

— Ну, тогда пошли!

Ларичев свистнул Вовке и махнул ему рукой, мол, оставь, а потом взял Инну за руку, и не успела та опомниться, как оказалась с ним в центре зала, где Вадим обхватил ее за талию, повергнув всех в шок. Потому что в наши дни очень мало женщин умеют танцевать этот прекрасный танец, а еще меньше представителей сильного пола. Но Вадим относился именно к их числу. Вовкина рука так и застыла над пультом, а люди стали расступаться, уступая место Вадиму и Инне, паре, танцующей вальс.

Мужчина уверенно вел партнершу по залу. Вокруг мелькали невольно вытянувшиеся в изумлении лица, восторженно горящие глаза, но Инна их почти не замечала. Чуть откинув голову назад, она с удивлением и восхищением смотрела в лицо Вадиму. И он смотрел на нее с легким прищуром своими темными, а при таком освещении совсем черными глазами. Блики отсветов то падали ему на лицо, то пропадали, сменяясь тенями. И то проступающее, то исчезающее в тени его лицо казалось девушке не просто красивым — прекрасным. Что побудило его на танец, о чем он думал в этот момент? Для Инны это оставалось тайной. А явью было легкое, скользящее движение по залу, заставившее ее забыть о том, что одета сейчас в совершенно банальные джинсы, что на дворе двадцать первый век. В руках кружащего ее по залу Вадима она вдруг почувствовала себя настоящей принцессой в алмазном колье, в тонких перчатках, с веером на руке и в шелковом бальном платье до пола.

Инна вздохнула полной грудью, гордо расправила плечи. Виток, еще виток… Вадим подхватил ее за талию, поднял легко, как пушинку. Воспарившая над полом, девушка плавно описала круг в его надежных руках и снова легко коснулась пола сапожками… нет, бальными туфельками из атласа. Это было настоящее волшебство, это была сказка — вальс, в котором он кружил ее, то замедляя темп, чтобы дать успокоиться, то снова проносясь по залу так, что Инна ощущала на своем лице ласку легкого ветерка.

Когда стихли последние аккорды, в заполненном людьми помещении повисла тишина. А потом вдруг кто-то зааплодировал, и весь зал взорвался овациями. Задорно улыбнувшись, стоящая в центре Инна, которую держал за руку Вадим, сделала реверанс. А ее партнер, прищелкнув каблуками, склонил голову в поклоне. Выглядел он в тот момент вовсе не как шофер из захолустного поселка, а как блестящий офицер канувших в Лету времен. Затем, не разъединяя рук и не сговариваясь, Инна с Вадимом удалились из зала. Остановились лишь в фойе, посмотрели друг на друга и рассмеялись, как озорные школьники.

— А теперь, если не возражаешь, пойдем отсюда, — предложил Ларичев.

Девушка не возражала. Ей самой захотелось поскорее выйти из душного здания. И, закутавшись в поданную Вадимом шубку, она пошла с ним к выходу.

— Никогда бы не подумала, что ты так можешь, — уже на улице, с удовольствием вдыхая морозный, но с привкусом близкой весны воздух, сказала Инна.

Вадим лишь молча усмехнулся, закуривая. Что-то неуловимо изменилось в нем за короткие минуты вальса. Или это Инна смотрела теперь на него другими глазами?

Тихо хлопнула входная дверь — из клуба еще кто-то вышел, к неудовольствию Инны, которой хотелось бы в продолжение сказочного вечера просто побыть с Вадимом наедине.

— Пошли домой, — попросила она.

— Как хочешь.

Не став спорить, мужчина подал ей руку, и пара двинулась вперед по пустынной улице. Инна никак не могла прийти в себя, сердце ее все еще трепетало в такт аккордам, продолжающим звучать теперь в ее мозгу.

— Снежинки тоже танцуют вальс, — запрокинув голову и поймав на свое лицо несколько плавно опустившихся редких ледяных звездочек, сказала она. А потом, развернувшись к Вадиму, попросила: — Давай потанцуем еще?

— Прямо здесь, Иннуль? — удивился Ларичев, обводя рукой заснеженный пустырь, до которого как раз дошли.

— Да, прямо здесь, — кивнула девушка. — Я помню эту мелодию и буду ее напевать.

Вместо ответа Вадим просто протянул ей руки. И к чистому, звенящему от восторга голосу Инны присоединил свой, низкий, бархатистый. И они снова закружились, теперь на полутемном, едва освещенном фонарями пустыре. Призрачно сверкающий снег поскрипывал под их ногами в такт напеваемой обоими мелодии, и снежинки, все более частые, кружились вокруг них. Все усиливавшийся ветер трепал волосы Инны, но ей было все равно, потому что она уже не воображала себя танцующей принцессой. Она была просто счастлива. Так счастлива в эти минуты, что горло жгло и слезы сверкали на ее глазах, смешиваясь с тающими снежинками.

— Иннуль, ты что? — Заметив ее слезы, Вадим плавно остановился.

— Ничего, — шепнула она. И вдруг, уткнувшись лицом ему в грудь, неожиданно разрыдалась. Впервые с того момента, как узнала о Юркиной смерти. Громко и отчаянно.

Обняв ее, Вадим молча стоял рядом, давая ей выплакаться. И только когда Инна, все еще всхлипывая, но уже утирая слезы, прошептала ему:

— Прости! Сорвалась, как… — прервал ее:

— Перестань, Иннулька. Все понимаю, сам через это прошел. Вот теперь, пожалуй, можно идти домой.

— Пойдем, — кивнула она. А про себя неожиданно подумала: «Ничего ты не понимаешь! У тебя с твоей Ларисой все было по-другому. Поэтому просто не можешь понимать. Ни того, что Юрку, милого, глупого, доброго, мне отчаянно жаль, но и только, ни того, как я тебя люблю».

В эту ночь Инна долго не могла уснуть. Все лежала, вспоминая сегодняшний вальс. Вадиму тоже не спалось. Потому что уже далеко за полночь Инна услышала, как тихо захлопнулась за ним входная дверь.

Выйдя на улицу, он зло отбросил от себя очередной, уже который по счету за эту ночь окурок. Душа его сжималась и ежилась от чувств, словно листик бумаги под огнем. Причиной тому была Инна, которая так и стояла у него перед глазами — танцующая вальс. Его передернуло. Он и сам не знал, то ли так люто любил ее сейчас, то ли так страстно ненавидел, но чувства переполняли его, грозя разорвать. Временами даже охватывала дрожь. И подумалось: надо срочно дать возбуждению выход, пока оно и в самом деле его не уничтожило, не свело с ума настолько, чтобы захотелось делать непростительные глупости.

И тут в просвете между домами вдруг мелькнула фигура. Уже по-старчески неуклюжая, совсем неизящная, но женская. И главное, он сразу понял: прохожая эта совсем не чужая для Инны. Даже наоборот, очень хорошо знакомая.

Он замер, глядя ей вслед. Ему незачем спешить, потому что женщина наверняка вскоре пойдет обратно, поэтому пока можно подумать. Или, вернее, подавить в себе нарастающее отвращение. Тетке ведь далеко за сорок! Но это ведь экспромт, ему не надо готовиться заранее и смаковать детали убийства. Потому что детали неаппетитные, убийство весьма неприглядное, не в его стиле. Нужно просто подкрасться и наброситься, чтобы увидеть завтра Иннино лицо. Зная об отношениях Инны с ночной прохожей, он не сомневался в том, что девушка не останется равнодушной к ее смерти…

И, едва подумав об этом, он вдруг ощутил, как на него накатывает волна возбуждения, такого сильного, какое было познано им впервые лишь недавно, после появления Инны в поселке. Нет, он вовсе не опустится сегодня до этой толстой старухи, а через нее поднимется до Инны. Да, да, так он и сделает!

Лунный свет, пробивающийся через пелену снегопада, был достаточно ярок для того, чтобы Вадим мог все видеть. Но он смог бы дойти до надгробного памятника даже с закрытыми глазами, в любое время дня или ночи, в любую погоду, летом и зимой.

Подойдя, привычно опустился на колени возле могилы и замер. Застыл надолго. Взгляд его был устремлен к высеченному на черном мраморе портрету Ларисы, с языка не слетало ни слова. Его Ларка там, где-то очень высоко, Вадим был в том уверен, и может теперь читать прямо у него в душе, без слов. И сейчас он открывал перед ней свою душу, всю, до самого потаенного уголка. Собственно, так он делал всегда, делясь с ней сокровенными мыслями и чувствами. Но именно сегодня просто должен был это сделать. Лариска имеет право знать все.

А потом Вадим поднялся и, приблизив лицо к портрету, коснулся губами холодных мраморных губ жены.

— Ты хочешь, чтобы я жил, Ларка, — тихо, едва слышно все-таки произнес он вслух, глядя в глаза, высеченные на камне. — Хочешь, я это чувствую. Ты меня отпускаешь. Что ж, пусть будет по-твоему.

С этими словами, не отводя взгляда от портрета, Вадим очень медленно снял с руки и положил на надгробную плиту золотое обручальное кольцо.

Наутро по поселку прогремела шокирующая новость: найдена еще одна жертва «резинового душителя»! На сей раз погибла баба Клава, женщина пожилая, намного старше сорока. Раньше убийца предпочитал женщин гораздо моложе, но в остальном все указывало на то, что преступником снова был неуловимый местный маньяк.

Едва узнав о новости, Инна поспешила к месту преступления. Ни слова не возразив, Вадим взялся ее проводить, понимая, что сейчас она торопится не к бабе Клаве, которой, как и предыдущим жертвам, уже ничем нельзя помочь, а к деду Мите, находящемуся сейчас возле тела жены и едва живому от горя.

Вместе с Вадимом, Василием и Захаром, оказавшимися тут же, Инна отвела старика в здание ФАПа, которое тот и протапливал нынче ночью, как обычно. Его верная спутница жизни пришла сюда в поздний час спросить, как себя чувствует супруг. Ей не спалось то ли просто так, то ли от беспокойства, потому что накануне у него разыгрался радикулит. И женщина не позвонила, а именно пришла, потому что сотовый телефон, купленный родителям живущими в городе детьми, был у них один на двоих. Да и тем, если честно, они так и научились как следует пользоваться. Поэтому бабе Клаве проще было дотопать до фельдшерского пункта, тем более что жили старики неподалеку. И старой женщине, наверное, даже в голову прийти не могло, что кто-то может повстречаться ей на таком коротком отрезке пути, да еще оказаться в состоянии поднять на нее руку. Но на нее напали, когда она уже возвращалась домой.

Тихо, сдавленно рыдая, дед Митя сокрушался теперь, что не взялся ее проводить. Инна хлопотала возле него, тоже с трудом сдерживая слезы. Еще несколько человек были рядом, в приемной, готовые сделать все, что скажет хозяйка ФАПа. Только чем и они, и Инна могли помочь старику? Заварить чаю, измерить давление, дать успокоительную таблетку, сделать укол, чтобы поддержать немолодое сердце… Всего этого если и хватит, то ненадолго. А вернуть бабу Клаву, в чем так нуждался оставшийся одиноким старик, никому было не под силу.

В конце концов, Вадим с Захаром и еще пара мужчин, поддерживая деда Митю со всех сторон, увели его домой, где соседки вызвались за ним присмотреть до приезда вызванных по телефону детей. Инна же осталась в своей приемной одна. Выйти на улицу и снова увидеть неподалеку от здания тело бабушки Клавы у нее не хватало духу. Ей было довольно и одного невольного взгляда, когда она шла сюда. До сих пор стояли перед глазами растрепанные, разметавшиеся по снегу седые волосы и откинутая в сторону рука, пухленькая, морщинистая и такая вся какая-то добрая, повернутая ладошкой кверху.

Прерывисто вздохнув, Инна накапала себе капель в стаканчик и осушила его одним глотком. Все, нуждавшиеся сегодня в ее первой помощи — кто с давлением, кто с истерикой, — уже получили все, что она могла им дать, и разошлись, так что можно было теперь подумать и о себе.

Временами Инне все еще не верилось в произошедшее. Не укладывалось в голове, что это случилось на самом деле, что кто-то смог оказаться способным такое совершить. Но беспомощно раскинувшееся во дворе тело говорило само за себя. Инна шагнула было к окну, словно ее притянуло туда, но вовремя отпрянула, сообразив, что именно снова сейчас может увидеть. Пусть даже издали, все равно.

В полном смятении девушка вышла в пустынный коридор. Уж скорее бы полиция, вызванная из города следственная группа, закончила свои дела возле тела да увезла бы его отсюда! И тут легкая на помине полиция в лице участкового шагнула ей навстречу.

— Ну, как ты тут, Инесс? — спросил Валерий, пристально глядя фельдшеру в лицо. Как-то уж слишком пристально.

— Нормально, — вздохнула Инна. А что еще было сказать? — Настолько нормально, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Но будет еще лучше, если перестанешь буравить меня своим служебным взглядом.

— Перестану после того, как ты мне ответишь на один вопрос: Инесс, где сегодня ночью был Вадим?

Вопрос был задан прямо в лоб, отрывисто, официально, чтобы Инна случайно не подумала, что участковый по своей привычке все еще пытается с ней шутить. И услышав его, она вся похолодела. Потому что не знала, где Вадим был, но точно знала, что тот выходил из дома, вернувшись где-то часа через два. Что будет, если сказать сейчас об этом Валере? Полицейский начнет проверять его алиби? Так ведь нет никакого алиби! Нет и в помине! Потому что Вадим уходил один.

Инна не знала наверняка, но была уверена, что стоит ей сказать сейчас всего одно слово, и для Вадима, где бы тот ночью ни был, ничем хорошим ее признание не закончится. Слишком уж зол народ на пресловутого «резинового душителя», слишком все мечтают о том, чтобы убийца был пойман. И если даже полиция станет разбираться толком, а не арестует сгоряча Ларичева прямо тут же, не начнет выбивать из него признание — Инна была наслышана о таких случаях, об этом даже по телевизору было сказано не раз, — то сколько времени это займет, сколько причинит Вадиму вреда? Ведь одно то, как будут на него, подозреваемого в убийствах, смотреть односельчане, уже многого стоит! А если и впрямь примутся признание именно что выбивать? Из него, с его-то спиной! Что успеют сотворить с ним прежде, чем убедятся наконец в том, что признаваться Вадиму не в чем? Инне было даже страшно подумать об этом. Значит, совершенно ясно: где бы Вадим ни был ночью, выдавать его никак нельзя.

— Инесс! — резко окликнул ее Зорин. — Хватит смотреть на меня пойманной мышью, я задал конкретный вопрос. И жду от тебя ответа.

— Что ты кричишь на меня? — чтобы как-то оправдать свой испуг (ей почти ничего не удавалось скрыть на своем лице, и она знала это), спросила Инна.

— Я не кричу, я спрашиваю. Всего лишь спрашиваю.

— Нет, кричишь, — возразила Инна, оттягивая время.

Одна мысль, пронзив острым осколком, мелькнула вдруг у нее в голове: а мог ли убийцей быть Вадим? Слишком уж странное совпадение… И если — да, то, промолчав сейчас, она оставит на свободе, непойманным, снова безнаказанным, не человека — лютого зверя, осиротившего уже восьмую семью, безжалостно задушившего и потом цинично надругавшегося над жертвами. Даже над больной старой женщиной.

Нет, нет, Вадим этого сделать не мог! Только не он! Конечно, с точки зрения участкового, его кандидатура на роль убийцы вполне подходящая, но Инна отказывалась верить в то, что Вадим мог оказаться на такое способен.

— И вообще, с чего ты опять к нему привязался? — с вызовом спросила она у Валерия. — Что, нашел крайнего? А почему ты не подозреваешь, скажем, Сеньку Хухрина, которого собственная бабушка замордовала до потери пульса? Или того же Ваську Морозова, соорудившего на кладбище памятник живому человеку? Да мало ли у нас таких…

— Если тебе от этого станет легче, скажу: их я тоже подозреваю. И не их одних. Но с ними ты так тесно не общаешься, поэтому и говорить о них я буду с другими людьми. А с тобой — о Вадьке. Так что давай не юли, а отвечай по существу, ночевал он сегодня дома или нет.

Сердце у Инны колотилось все быстрее. Что ответить? Солгать или сказать правду?

— Да откуда мне знать?! — найдя выход, заявила она. — По ночам я, знаешь ли, сплю. И, кстати сказать, не в одной с ним постели, а за закрытой дверью, в своей комнате.

— Тогда чего ты так психуешь? Не могла сразу сказать? — уже спокойно, даже примирительно спросил Валерка. И напряженное до сего момента лицо его как-то расслабилось, а взгляд стал мягче.

— Да как же мне не психовать, когда тут такое сегодня произошло, а ты со своими вопросами, как гестаповец, привязался! — воскликнула находящаяся сейчас на грани истерики девушка.

— Инесс, успокойся. — Зорин обнял ее, застывшую, напряженную, неподатливую. — Пойми, я для тебя и стараюсь. Или ты хотела бы, чтобы тебя начал опрашивать кто-то другой? Наших здесь сегодня хватает! Но это было бы, могу тебя заверить, во сто крат хуже. Меня-то ты знаешь, и то вон как взвилась. Кроме меня, общаться с тобой в такой ситуации вежливо, как ты к тому привыкла, никто не стал бы, поверь мне на слово. Пойми, у нас не салонный разговор, не дружеская беседа.

— Уже поняла, — отстраняясь от него, сухо ответила Инна.

— Обиделась? — понял Валерка. — Зря, Инесс! Это моя работа. Кстати, в наших с тобой профессиях очень много общего. Как ты, бывает, колешь людей своими иголками ради их же пользы, так и мне порой приходится быть не слишком милым в общении, чтобы добиться правды. В нашем поселке безнаказанно разгуливает законченный подонок, и он должен быть пойман!

— С этим я согласна, — кивнула Инна. — Однако не согласна с тем, что ты решил заподозрить Вадима.

— Как уже было сказано, подозреваю я не только Ларичева. Но и его из вида не выпущу. — Голос участкового становился все жестче. — Потому что я давно здесь живу и хорошо знаю его. Знаю так, как не знаешь ты. Для тебя он романтический герой, а для меня — озлобленный жизнью волк, которому есть за что мстить женщинам: за то, что вынес в детстве от матери, и за Ларису, за то, что его жена сейчас в земле, в то время как другие разгуливают поверху. Речь идет об убийствах, о целой серии убийств, я буду прорабатывать все возможные варианты, не исключая того, что убийцей может оказаться Вадим. Как бы тебя это ни злило.

— У тебя нет на него никаких доказательств! — вспылила Инна. — Одни твои домыслы!

— Да, нет, согласен. Действительно, никаких. Так я пока и не предпринимаю ничего, как видишь. Все строго по закону. Не имея законных оснований для подозрения, я даже не пытаюсь уговорить тебя, чтобы ты переехала от Вадима куда-нибудь в другое место.

— И думать об этом забудь! — обрезала Инна.

— Забыть не забуду, — усмехнулся Валерка чему-то. — Но, может, самое логово волка и есть то место, где потенциальная жертва может находиться в наибольшей безопасности, ты как считаешь? Ага, молчишь… Я так и думал. Ну, если вдруг будет что сообщить, ты уж, пожалуйста, не откладывай это дело надолго.

У Инны гневно сверкнули глаза:

— Ты что, в шпионки меня завербовать пытаешься?

— Просто прошу помочь, если представится такая возможность. Потому что цена за неоказанную помощь может быть слишком высокой. И ее груз ляжет на твою совесть, Инесс! Подумай об этом хорошенько. Как и о том, что на месте очередной жертвы можешь оказаться ты сама.

День для него прошел не зря! Он до сих пор с волнением вспоминал потрясенное Иннино лицо и ее испуганные глаза. Ради того, чтобы заглянуть в них и пить из них этот испуг, наслаждаясь каждой каплей, стоило опуститься до того, чтобы прикончить старуху.

До прихода Инны на место совершенного преступления ему было просто стыдно за такое неприглядное убийство. В течение дня до его ушей не раз и не два доносились слова окружающих, мол, это на него совершенно не похоже, что раньше таких женщин он никогда не убивал. Да, не убивал! Никогда не опускался до старух! И даже сейчас с отвращением вспоминал запах беспомощно приоткрытых старушечьих губ, запах ее тела, совершенно отличный от запаха молодых женщин. Лишь осознание полной власти над мертвым телом помогло ему завершить, так сказать, процесс, не бросить на полпути. Но долго еще после этого оставался неприятный осадок, словно кислый привкус во рту.

Только когда Инна подошла к ФАПу и увидела тело, все резко изменилось. Он явственно видел, как глубоко девушка потрясена случившимся. Сегодня ему удалось затронуть ее. Очень ощутимо затронуть! Даже если бы он схватил Инну руками, эффект был бы не таким сильным. Еще вчера ему хотелось схватить ее, сжать, стиснуть, напугать так, чтобы она не смела даже шевельнуться. А потом, быть может, поцеловать ее прелестные губы, целовать грубо, прекрасно зная, что Инна не посмеет возразить. Но сегодня — все иначе. Сегодня он осуществил не мимолетное желание, дотронулся не до тела, как мечталось раньше, а проник гораздо глубже, до самого ее сердца, сжав свою руку на нем. И пусть Инна не знает, кто именно сделал это, не беда. Зато теперь, каждый день подходя к своему ФАПу, девушка будет думать о нем, пока еще для нее безымянном, но тем не менее реально существующем. А он будет знать, что она о нем думает. Каждый день.

Эта мысль не могла не волновать его, и он упивался ею всю последующую ночь.

Сообщить Вадиму, в чем подозревает его Валерий, Инна так и не решилась. Как и сказать, что знает: Вадим той роковой ночью уходил из дома.

Поразмыслив, она уже не допускала, что Ларичев причастен к убийствам. Он просто не может быть убийцей, как солнце не может быть холодным, камень — мягким, лед — горячим. Но все же… все же какой-то крохотный червячок сомнений оставался в душе, и никак его оттуда было не выгнать. Поэтому Инна всю неделю была зла на Валерку, практически с ним не разговаривала, несмотря на то что тот всеми силами старался загладить свою вину. Оставаясь непреклонной, она отвергла приглашение поехать с ним в город, а в субботу не пошла на дискотеку, зная, что Зорин будет ее там ждать.

Во вторник на следующей неделе Инна почти пожалела о том, что испортила отношения с участковым. Причина оказалась проста: Вадим исчез. Как в воду канул! Впервые за все прошедшее время не приехал, чтобы забрать ее с работы домой, и не отвечал на телефонные звонки. Точнее, его мобильный все время оставался недоступным. И когда прошли все разумные сроки возвращения Ларичева, Инна начала паниковать. Теряясь в догадках, даже подумала о том, не связаться ли с Валеркой, не попросить ли его выяснить, что могло случиться.

Время близилось к полуночи. Еще никогда Вадим не задерживался на работе так долго. Даже если бы у него сломалась машина, это не причина — лесовозы всегда идут колонной, кто-то из водителей непременно подобрал бы его и давно уж привез домой. А Ларичева все нет и нет! И телефон все так же недоступен. Хотя последнее не должно было особенно настораживать, ведь мобильная связь пропадала в лесу нередко, но сердце у Инны трепетало, словно в ощущении близкой беды. К тому же в это время Вадим уже не должен быть далеко от поселка!

Не зная, что и думать, девушка металась по квартире. То застывала у окна, то прислушивалась у двери. Но в подъезде было тихо, а на улице не видно ни прохожих, ни света фар мощной машины, держащей курс к дому. Инна в который раз взглянула на часы — двадцать три пятьдесят. «Ну все, еще десять минут, и звоню Валерке», — решила она. И замерла, глядя теперь только на часы в ожидании, когда истечет намеченное время.

Но тут на лестнице наконец-то послышались долгожданные шаги. Вздрогнув, Инна замерла — шаги были медленные, тяжелые, Вадим ходил совсем не так. Если только чего-то не случилось… Охваченная страшной мыслью, девушка кинулась в прихожую. Но все ее опасения оказались напрасными: в квартиру вошел Ларичев, слава богу, целый и невредимый. И, захлопнув дверь, привалился к ней спиной, глядя на Инну из-под полуопущенных век.

— Ты… — только и смогла выговорить пораженная она.

Да, это был Вадим. Но в каком виде! Одежда на нем с чужого плеча, вместо белого свитера, в котором ушел из дома утром, что-то темное, явно не подходящее по размеру. Лишь наброшенная, как обычно, сверху куртка вернулась домой вместе с хозяином. А главное — у него были совершенно другие глаза. Тоже какие-то чужие, не его.

— Иннулька, — не отрываясь от двери, Вадим виновато улыбнулся, — я сейчас пьяный в хлам, ты уж прости.

Вот оно, оказывается, что! Все объяснилось так просто! Успокоенная и одновременно сраженная наповал Инна стояла молча. У нее не было слов. Она так ждала его, так волновалась, а он…

— Прости, Иннуль, — видя ее потрясение, повторил Ларичев и, скинув на вешалку куртку, принялся разуваться.

— Ты мог хотя бы позвонить, — обретая дар речи, заметила Инна.

— Не мог! — Разувшись, Вадим выпрямился и направился в ванную. — Телефон накрылся. Бесповоротно. Придется теперь покупать новый.

— Что значит «накрылся»? — Инна пошла следом.

— То и значит — накрылся медным тазом! — весело сообщил он, берясь за дверную ручку. — Я в душ, Иннуль.

— Да ты же сейчас там просто утонешь! В таком-то состоянии! — встревожилась Инна.

— Не утону, Иннуль, — подмигнул ей Вадим. — Сегодня мне не судьба.

У Инны такой уверенности не было. Поэтому она все прислушивалась к журчанию воды, разогревая ужин. Но Ларичев справился без осложнений и довольно быстро вышел, едва Инна начала накрывать на стол. Сейчас он, немного протрезвев, уже гораздо больше был похож сам на себя. Увидел хлопочущую Инну и остановился у дверного косяка, оперевшись на него рукой, улыбнулся:

— Ну что ты так беспокоишься, Иннуль? Я ведь и сам мог бы все приготовить. А ты тут без меня хоть что-нибудь ела?

— Ела, — коротко ответила Инна.

Что толку сейчас рассказывать о том, что волновалась за него и потому ей весь вечер кусок в горло не лез? А он заявился даже не с пьянки, а с какого-то кутежа, поскольку с обычной пьянки не приходят в таком вот «разобранном» виде… Конечно, Вадим свободный человек, волен бывать, где ему хочется, но ведь мог бы подумать о ней! Разве сложно было всего-навсего позвонить и просто сказать, что жив, что ничего с ним не случилось? Наверняка ведь догадывается о тех чувствах, которые Инна испытывает к нему! Она же их и не скрывала, несколько раз весьма откровенно давая понять, что Вадим ей глубоко — очень глубоко! — небезразличен… Тут Инна вспомнила его слова про телефон и спросила:

— Так что у тебя все-таки случилось?

Не ответив, Ларичев лишь снова улыбнулся. Потом коротко рассмеялся.

— Инка…

— Что? — Она выпрямилась, не понимая, что с ним сегодня такое творится.

— Люблю я тебя! — выдал вдруг Вадим.

Услышав эту простую фразу, Инна настолько растерялась, что даже после длительной паузы не нашлась с ответом. Что это было с его стороны — пустословие пьяного мужчины? Насколько Инна знала, за Вадимом не водилось такого греха, но прежде ей еще ни разу не доводилось и видеть его в таком состоянии, как теперь. Или пьяная шутка? Но чтобы он мог так с ней шутить, верилось в это с трудом.

А Вадим стоял, прислонившись к косяку, и молча наблюдал за ней из-под полуопущенных век. Непроницаемый в отличие от Инны, у которой, при желании, всегда все можно было прочитать на лице.

— Садись, ешь, а то снова остынет, — кивнула она ему наконец.

И, проскользнув мимо него, ушла в смежную комнату. Где включила телевизор и застыла перед ним, как изваяние, на диване, подобрав под себя ноги. Не осознавая, что показывают, да и вообще не видя экрана. «Люблю я тебя!» — продолжали звучать у нее в голове слова Вадима.

Ужинал он или нет, непонятно, потому что вскоре Ларичев тоже пришел в комнату и спросил, присаживаясь рядом:

— Что смотрим?

— Вот! — Инна указала на телевизор зажатым в руке пультом, не зная, что сказать.

— А…

Мужчина глянул на экран, увидев там, похоже, не больше, чем она. И снова повернулся к ней. Рука его скользнула по ноге девушки, от голени к колену. Инна, чувствуя на себе пристальный взгляд Вадима, потупилась, поднять на него глаза у нее не хватало сил. Сердце забилось быстро-быстро.

— Иннулька… — Нежно коснувшись ее лица рукой, он наклонился и все же поймал взгляд из-под трепетно опущенных ресниц. — Одно твое слово, и я уйду.

— Нет, — прошептала Инна, — не уходи. Останься, Вадим!

Трель дверного звонка заставила Инну вздрогнуть всем телом. Резко оглянувшись, она посмотрела на часы — полтретьего ночи. Кого могло принести в такой час? Валерку Зорина? Значит, опять что-то случилось?! От этой мысли, особенно учитывая, в каком виде и когда вернулся Вадим, Инне едва не стало плохо. Поднявшись с дивана при свете экрана телевизора, все еще работающего, девушка на цыпочках подошла к двери:

— Кто там?

— Инночка, открой, это я, Петр Иваныч.

Она поспешно отперла замок, испуганно глянула на своего доброго соседа, явившегося к ней, судя по одежде, прямо с улицы:

— Что произошло?

— А ты не знаешь? — спросил мужчина, переступая порог. — Я на минутку. Увидел с улицы в окно, что у вас телевизор работает, и решил заскочить, узнать, как дела. Где Вадька? Как он? Самое главное, со спиной у него все нормально?

— Нормально. Спит. — Взмахом руки Инна указала на дверь комнаты Ларичева. — Он что, очень вам сейчас нужен?

— Да нет. Значит, ты ничего не знаешь… — понял Петр Иваныч. — Вадька ничего не сказал?

Инна отрицательно помотала головой.

— Он ведь человека сегодня спас. Вытащил из реки.

— Как?! — ахнула Инна. Все-таки не зря ей, оказывается, было так тревожно весь вечер.

— Они ехали несколькими машинами с дальней засеки, с той, которая за Медной речкой, — спеша поделиться новостью, стал рассказывать Петр Иваныч. — Николай — ты ведь знаешь его? — ехал первым, Вадька за ним.

Инна машинально кивнула. Как ей, фельдшеру, не знать Николая, подвижного, как мальчик, примерного отца троих детей, нередко приходившего с каким-нибудь из них на прием? Но продолжала слушать, стараясь не пропустить ни слова.

— Когда Коля поехал через речку по мосту, опора под ним обвалилась. Неизвестно еще почему, это дело потом отдельно разбирать будем. Мост сразу перекосило, и машина, как была, вместе с лесом, проломила перила, съехала вниз и рухнула в воду на самой середине реки. А там, в том месте, глубина такая, что лесовоз накрыло с макушкой. Вадька, как увидел это, сразу выскочил из своей машины, прыгнул за ним. Успел пролезть в кабину — Колька без сознания был — и вытащить его на свет божий, прежде чем он захлебнулся.

— А Коля сейчас где? — вспомнив о своих профессиональных обязанностях, встрепенулась Инна.

— Его на «Скорой» в город отправили. Мужики ведь оказались отрезаны от поселка рекой после того, как мост обвалился, так что сразу сообразили: быстрее к ним тот транспорт доберется, который выедет из города, по объездной дороге. Ну и позвонили, двинули на одном лесовозе навстречу. В общем, Кольку отправили. Я туда уже перезванивал, с ним все хорошо, завтра домой вернется. А Вадька так и вообще отказался ехать в больницу. Ну, мужики и не настаивали. Напоили его только, чтоб отогрелся, и скинулись, во что ему переодеться. Правда, и сами, паразиты, хряпнули за компанию! Машины так и остались за рекой, придется теперь завтра за ними… — вздохнул Петр Иваныч.

Несмотря на свой солидный, ближе к восьмидесяти, возраст, он оставался очень энергичным человеком. В свое время мужчина занимал в поселке какую-то довольно высокую руководящую должность, а теперь заведовал гаражами.

— Эх, взгреть бы того, у кого с собой самогонка в кабине была! — сокрушался сосед. — Да как это сделаешь, если выпивка так кстати пришлась? Но это я уже что-то отвлекся, — перебил сам себя Петр Иваныч. — Так с Вадькой все в порядке?

— Да, да, — заверила Инна.

— Ну, тогда спокойной ночи.

Согласно кивнув, мол, и вам спокойной, она закрыла за дверь. И остановилась у косяка, почти как вернувшийся сегодня Вадим.

Значит, вот что за пьяный кутеж был — со смертельно опасным прыжком в ледяную воду перед ним! Конечно, Вадим бросился спасать водителя упавшей в реку машины без лишних раздумий, иначе бы вспомнил про висящий у него на поясе телефон и успел бы его снять. Естественно, он не мог ей позвонить, ведь мобильный лежал где-то на дне.

Инна глубоко, с облегчением вздохнула — мерзкий червячок сомнений, глодавший ее в последние дни, наконец-то был с позором изгнан. Ведь совершенно ясно: Вадим, где бы он ни был в ту роковую ночь, никаким боком не причастен к убийству бабы Клавы. Потому что человек, способный рискнуть своей жизнью ради спасения другого, просто неспособен убить! Интересно, что теперь скажет Валерка?

Охваченная эйфорией, Инна едва не рассмеялась от этой мысли. А потом закусила губу, думая уже совсем о другом, не менее для нее важном. О том, о чем размышляла, сидя без сна перед телевизором, до того момента, как в дверь позвонил Петр Иваныч. «Люблю я тебя!» — сказал ей сегодня Вадим. А потом в экстазе прошептал на ухо: «Девочка моя! Вымолил я тебя у бога!» Инна нисколько не жалела о том, что сегодня произошло. Напротив, заранее была согласна на все. Но ей очень хотелось знать, к кому именно были обращены эти слова Ларичева? Кому на самом деле этой ночью дарил свои ласки Вадим? Ей ли — или по-прежнему своей Ларисе?

— Здравствуй, герой, — кивнула Инна утром появившемуся из своей комнаты Вадиму.

— Иннулька, ты что? — смешался тот от такого приветствия.

— Да нет, ничего. Я вчера, не зная, где ты был, в каких грехах тебя только не обвинила. Вот уж, воистину, твоя душа — точно не лицо, на котором хоть что-то можно прочесть, а тайна за семью печатями.

— Петр Иваныч заходил? — догадался Вадим. И добавил с доброй улыбкой: — Вот неугомонный.

— За тебя беспокоился. И по крайней мере, хоть ввел меня в курс дела. Скажи, как ты себя чувствуешь? Как спина?

— Нормально.

— Честно?

— Честно, Иннуль.

— Ну и слава богу! — успокоилась Инна. И усмехнулась, взглянув на Вадима. — Надо же, целую речь толкнул! Аж два слова!

Ларичев, рассмеявшись, обнял ее.

— Нет, а что было вчера рассказывать? Ну, пришлось порыбачить. Так ведь и раньше доводилось. Правда, раньше ловил удочкой, а не голыми руками, и улов был, конечно, помельче, но в остальном все примерно то же самое. Только в этот раз даже похвастаться нечем: трофей отобрали и увезли.

— Вот разбойники! — улыбаясь ему в глаза, с показным сочувствием вздохнула Инна.

Больше они об этом не заговаривали. Вадим проводил Инну до ФАПа, где растопил печь — дед Митя после похорон жены был увезен своими детьми в город.

— Иннуль, не знаю, успею ли заехать за тобой в обед: машина-то за рекой осталась.

— Так и не надо, вообще не приезжай до вечера, — отмахнулась Инна. — У меня сегодня по плану посещения на дому, а у тебя даже телефона нет, чтобы выяснить, где я. На обед сама домой заскочу, когда освобожусь.

— Тогда не задерживайся долго и не ходи голодная, — сказал он, покидая фельдшерский пункт.

И ни слова, ни единого намека на то, что было ночью! То ли сохраняя верность своей привычке молчать, то ли просто не помня о том, что вообще что-то во хмелю было. А может, уже раскаиваясь, что дал себе волю? Понимая, что все равно не сможет сама найти ответ, Инна заставила себя просто не думать об этом, включаясь в новый рабочий день.

Ближе к обеденному времени к Инне на прием явился Зорин, имевший весьма бледный вид.

— Привет, — кивнула ему Инна. — Что случилось?

— Живот что-то болит. Не посмотришь? — выдавил он.

— Ложись на кушетку.

Фельдшер осмотрела его. Детально, внимательно.

— Ну, что я могу тебе сказать… Надо обследоваться. Так обычно язвенная болезнь начинается.

— Лампу глотать не поеду! — категорично заявил Валерка. — Давай так поступим. Будем считать, что мы все уже выяснили, и ты просто назначишь лечение.

— Какое лечение? Что лечить? Ты понимаешь, что я не врач? И даже врач не поставил бы тебе диагноз навскидку, без анализов и полного обследования! — возмутилась Инна.

— Тогда расскажи мне, чем язву лечат, потому что я все равно никуда не поеду, — почти огрызнулся Зорин. Потом спросил, внимательно глядя на нее: — А ты чего сегодня сияешь вся, как китайская хризантема? Хоть бы посочувствовала… Или хотя бы видимость создала, если не вызываю сочувствия.

— Я тебе сочувствую, — сообщила Инна. А потом, не удержавшись, поинтересовалась: — Понимаю, что тебе сейчас ни до кого, но ты вообще-то в курсе, что Вадим вчера сделал?

— Ну, человека спас от верной гибели, — криво усмехнулся Валерка, вставая с кушетки и садясь за стол. — Об его геройстве уже весь поселок гудит с утра, как не знать… Только если ты хочешь этим сообщением развеять мои сомнения-подозрения, то зря надеешься. Я ведь и не утверждал, что Вадька ненавидит весь белый свет. Однако у него есть основания точить зуб на женщин. Исключительно на женщин, понимаешь? Поэтому его вчерашний поступок никак не повлияет на мои мысли о нем.

— А я считаю, что поступивший так человек просто не может убить! — возразила Инна.

— Да? — скептически поджал губы участковый. — Тогда могу тебя очень сильно разочаровать, прекрасная Инесс: ты не берешь в расчет его прошлого. А в прошлом он, наверное, даже и не считал, скольких положил за свою, так сказать, служебную карьеру.

— Он… А ты? — Внезапно вспылив, Инна подалась вперед, обеими руками уперлась в стол и склонилась к Валерию чуть ли не нос к носу, глядя ему в глаза.

Зорин резко отшатнулся, на побледневшем вдруг лице проступили не заметные ранее пятнышки.

— Смотрите-ка, как оскорбился! — фыркнула Инна. Выпрямилась и уже более спокойно сказала: — Как видишь, о других рассуждать гораздо легче, чем о себе. Да, ты, в отличие от Вадима, не убивал. Но скажи, сколько раз тебе мучительно хотелось это сделать? На всех тех наших с тобой выездах, ко всем тем уродам, которых и я, наверное, не пожалела бы ни мгновения?

— Хотелось, да… — после паузы признал Валерий. — Но, как ты правильно заметила, я этого не делал. А вот Вадька, даже не желая того, все равно убивал. И не раз, не два. Как говорится, почувствуйте разницу…

— Ну и гад же ты! — в сердцах выпалила Инна, снова, против воли, теряя обретенный было сегодня ночью душевный покой.

— Спасибо на добром слове, медслужба, — угрюмо произнес Зорин. — А теперь, если не хочешь меня здесь больше видеть, скажи, какие лекарства мне принимать.

— Сейчас все напишу, — устыдившись своей вспышки, примирительно кивнула Инна. — И даже выдам, у меня кое-что есть.

Участковый хмуро молчал.

— Сильно болит? — спросила Инна, действительно сочувствуя. — Может, укол сделать?

— Да ладно, обойдусь, — отмахнулся Валерий, но уже без прежней холодности. — Потерплю. Главное, причину устранить. Чтобы не мешала искать убийцу, — добавил он, поднимаясь и принимая лекарства из рук фельдшера. — И либо успокоить-таки тебя, либо все доказать наглядно.

— А я и сама теперь буду искать убийцу! — вскинув на него глаза, заявила Инна. — Параллельно с тобой. Потому что, как ты сам заметил, в наших с тобой профессиях много общего, и я тоже вхожа практически во все дома.

— Ну-ну, — с усмешкой кивнул полицейский, — флаг тебе в руки… коллега. Об одном только попрошу: будь осторожнее. Сунуться в такое дело — это тебе не шутки со мной шутить, тут и последствий можно ненароком дождаться.

— Учту, — пообещала Инна, глядя ему вслед.

Посетителей больше не было, и фельдшер отправилась совершать свой запланированный на сегодня обход, повесив на двери ФАПа записку: «Ушла на вызовы». Побывала у Николая, осмотрев заодно и его ребятишек, потом заглянула с визитом к выписанной из роддома Вере. После пошагала к привезенному из больницы на домашнее лечение Зеленцову, но до его дома не дошла — на полдороге ее перехватила бабулька Игнатова.

— Инночка, — с заговорщицким видом взяв фельдшерицу под локоток, заговорила старушка, — а что это за кралю твой сосед по квартире сегодня к вам привез?

— Кого? — не поняла Инна.

— Ну, девицу какую-то, — удивляясь ее непонятливости, пояснила бабулька. — Расфуфыренная такая, прямо куда там! Они и сейчас там.

— Да? — Изображая, будто ей все равно, Инна пожала плечами. — Ну, не знаю. Ларичев мужчина свободный, да и в квартире в своей хозяин, передо мной ведь отчитываться не должен.

— А я думала, ты знаешь! — Откровенно разочарованная не столько неосведомленностью собеседницы в этом вопросе, сколько ее удачно разыгранным безразличием, Игнатова отправилась восвояси.

Проводив ее взглядом, Инна свернула с прежнего пути и быстрыми шагами направилась домой. То, что она сейчас услышала, просто не укладывалось у нее в голове: Вадим привел домой женщину! Да еще именно сегодня, после всего, что у них было вчера! Когда у нее губы все еще горят от его поцелуев! Он в самом деле ничего не помнит? Или сделал это специально, чтобы таким образом дать ей понять, что их, как и прежде, ничего не связывает, кроме чисто соседских отношений? Но ведь можно же было это сделать каким-то иным, не столь откровенно грубым способом! Отложив на потом решение всех вопросов, Инна сейчас непременно хотела просто взглянуть на все своими глазами.

Войдя в подъезд, она не взлетела, а вспорхнула по лестнице. И, едва открыв дверь своим ключом, услышала журчащий из кухни мелодичный женский голосок. Вадим, что-то ответив гостье, выглянул в прихожую:

— Иннулька, ты?

— Я на минутку, — предваряя все вопросы, сказала она. И, в подтверждение своих слов, не раздеваясь, а лишь разувшись, пропорхнула в свою комнату. Постояла там для вида, попутно стараясь совладать с собой, а потом заглянула на кухню. Сидящая за накрытым столом женщина и в самом деле была хоть куда! Только не расфуфыренная, как описала ее настроенная откровенно враждебно бабулька Игнатова, а очень ухоженная.

— Здравствуйте, — сказала незнакомка, обращаясь к Инне.

— Это Инна, это Полина, — представил их обеих друг другу Вадим. Потом пригласил: — Присоединяйся к нам, Иннуль.

— Нет, спасибо, я недавно от Веры, мы с ней перекусили, — ответила она. Не хватало еще ей к ним «присоединиться», явно третьей лишней! Но надо же было как-то оправдать свое появление здесь… — Вадим, ты, случайно, чистые рецептурные бланки здесь нигде не видел?

— Нет, Иннуль.

— Не знаю, куда пропали, — вздохнула фельдшер. — Ну ладно, пойду дальше искать. Наверное, выложила сегодня у кого-то на столе и забыла!

Она направилась к двери.

— Иннулька, — шагнул за ней следом Вадим. — Мы сейчас с Полиной в город поедем. Я там пробуду недолго, но если вдруг опоздаю за тобой вечером на полчасика, то ты меня подожди. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула Инна, выходя.

Ну вот, и взглянула на все своими глазами, как хотела… Только легче от этого не стало. Наоборот! Если бы незнакомка не оказалась такой красивой, может, и было бы по-другому. Но вид Полины, этой милой, ухоженной куколки лишь подлил масла в огонь, бушевавший у Инны в душе. Выйдя на улицу, она оглянулась: обычно, приезжая домой ненадолго, Вадим оставлял свою большую машину недалеко от подъезда, на небольшом пустыре. Но теперь лесовоза там не было, а стоял внедорожник Петра Иваныча. На «Сузуки» соседа, не испытывая острой необходимости в приобретении собственного авто, время от времени ездил по доверенности Вадим. И сейчас джип ставил именно Ларичев — Петр Иваныч, оставляя машину, разворачивал ее совсем по-другому.

— Ну-ну, езжай, вези свою куколку в город. Надо же отвезти женщину… после того, как используешь! — в сердцах выдохнула Инна, обращаясь к оставшемуся дома, наедине с красавицей, Вадиму.

Она не ревновала его к Ларисе, привыкнув к мысли, что та в жизни мужчины всегда будет занимать первое место. Но к приезжей, ухоженной, лоснящейся самке… Вот так демонстративно, запросто привезенной домой…

У Инны все внутри кипело горячим ключом. Вытащив из кармана свой мобильник, она зло вдавила кнопку, отключая его — пусть теперь Вадим, если купит себе сегодня новый телефон и если ухитрится вспомнить ее номер, попробует до нее дозвониться! Отключенная трубка полетела на самое дно сумки, как будто тоже была в чем-то перед ней виновата. А потом, вдруг подумав о том, что ее могут увидеть со стороны, Инна все-таки взяла себя в руки. В конце концов, Вадим ничего ей вчера не обещал. Да и она, со своей стороны, не ждала от него никаких клятв. Так что нечего тут сейчас бесноваться, надо воспринимать все как есть. И если он не может дать ей в их отношениях большего, надо довольствоваться тем, что имеется на сегодняшний день. Ведь просто быть рядом с ним для Инны уже многое значило.

«Дура!» — обозвала она сама себя. Мелькнула мстительная мысль: а не пойти ли в гости к Валерке? Но девушка отбросила ее: Зорин не игрушка и не громоотвод, а искреннего желания просто навестить участкового нет и в помине. Поэтому, не найдя в себе силы нанести запланированный на сегодня визит к Зеленцову, Инна вернулась на ФАП. И обнаружила на крыльце ожидающую ее возвращения тетю Женю Сидорову, пришедшую измерить давление, а заодно и кое на что пожаловаться.

Инна давно уже подметила, что многим старикам можно помочь, просто выслушав их и дав самые что ни на есть простые советы. И теперь, поскольку спешить ей некуда было, очень внимательно выслушала посетительницу. Потом вдруг на ходу созрело решение: рабочий день подходил к концу, а возвращаться домой категорически не хотелось, так не напроситься ли к одинокой и разговорчивой женщине на чай?

Сделать это оказалось проще простого, достаточно было легкого намека, после чего Инна, закрыв ФАП, под ручку с тетей Женей отправилась к ней в гости. По дороге к ним присоединились еще пара старушек. Время с ними прошло на удивление очень даже неплохо — за чайком, за телевизором да за беседой, неожиданно оказавшейся весьма увлекательной. Пожалеть о хорошо проведенном вечере пришлось лишь тогда, когда настала пора расходиться.

Вышла Инна от тети Жени уже в двенадцатом часу ночи вместе с двумя старушками. Но те жили поблизости и вскоре оказались возле своего дома. Одна бабуля, правда, предложила фельдшерице, мол, сейчас разбудит сына, и тот проводит ее. Однако Инна решительно отказалась: ей было неудобно беспокоить человека, которому с утра идти на работу. Она попрощалась со старушками и, не слушая их сетований, летящих ей вслед, быстро пошагала вперед. Но прошла всего несколько дворов, завернула за угол, и тут ее решительность как ветром сдуло. Сделалось так жутко, что захотелось стучать во все двери без разбора. Или Валерке звонить. Хотя гордость не позволяла.

Инна остановилась в нерешительности. Ну и что делать? Идти дальше? Перед ней расстилалась весьма неважно освещенная улица, а залегшие под заборами тени казались черными монстрами, поджидающими припозднившегося путника. А ведь по поселку разгуливает самый настоящий убийца… Вот только отступать было некуда. И, решившись, Инна побежала вперед, стремясь как можно скорее попасть домой. Миновала одну улицу, свернула на другую. Дальше на ее пути цепочка дремавших за заборами домов обрывалась, уступая место небольшому парку — поросшему соснами пятачку с прудом и стоящими вокруг него несколькими скамейками, совершенно пустынному в это время и такому темному, что чернота между соснами казалась осязаемой. Девушка невольно притормозила, с ужасом взглянула на этот стоящий между нею и ее домом парк… и бросилась в него, как ныряльщик бросается в воду.

Она пробежала бы его на одном дыхании, но пришлось сбавить скорость, чтобы не споткнуться и не упасть: на тропинке попадались выступающие из-под снега корни. Поэтому вместо того чтобы бежать без оглядки, Инна вынуждена была идти, ступая осторожно и слыша, как в ушах отдается стук бешено бьющегося сердца.

Ощущение, что она здесь, в темноте парка, не одна, возникло у Инны лишь за секунду до того, как чьи-то руки схватили ее. Мужчина возник за спиной словно из ниоткуда, как черная тень, обхватил Инну так ловко, что обе ее руки оказались плотно прижаты к туловищу и совершенно обездвижены, и одновременно ладонью зажал ей рот. Девушка рванулась изо всех своих сил, но безрезультатно — схвативший ее человек даже не покачнулся. И почти сразу после этого, лишая равновесия, потащил к ближайшим кустам.

Стараясь достать ногами землю, Инна лихорадочно обдумывала, что предпринять. Попыталась укусить напавшего за руку, но его ладонь лежала на лице так, что невозможно было ухватиться за нее зубами. Попробовала подставить ему подножку, но он лишь чуть приподнял ее, ловко избегая созданного препятствия. Высвободить руки никак не удавалось, все ее усилия ни к чему не приводили: противник значительно превосходил ее в силе. Держал он ее не грубо, не причиняя ни малейшей боли, но все же его хватка не оставляла девушке ни малейшего шанса вырваться. Однако Инна не собиралась сдаваться просто так, дожидаться, когда пальцы мужчины сомкнутся на ее шее и перекроют доступ воздуха в грудь. Она принялась извиваться всем телом, отчаянно, как только могла, подумав с неменьшим отчаянием: «Я тебе не баба Клава, со мной ты не справишься так легко!»

Но он справлялся. И именно легко.

Яростно сопротивлявшаяся Инна почувствовала, что силы начинают ее покидать, а мужчина продолжал тащить ее к кустам, словно куклу. Возле кустов он остановился, и Инна вдруг со всей отчетливостью поняла, что настают самые последние мгновения ее жизни. Как понимали это до нее восемь других, умерших такой же смертью женщин…

И тут гибельные объятия внезапно ослабли, разжались, а над самым ее ухом знакомый голос вкрадчиво произнес:

— Вот разложить бы тебя, паршивку, на земле для полноты ощущений, да уж больно холодно.

— Вадим?!

Еще не до конца осознав, что опасность миновала, освобожденная Инна резко развернулась. И, повинуясь не успевшему угаснуть инстинкту самосохранения, взмахнула рукой. Ладонь обожгло от соприкосновения с лицом Вадима, из его разбитой губы на белоснежный свитер упало несколько капель крови.

— Ну, спасибо… — кивнул он. Достал из кармана носовой платок и прижал его к лицу.

Осознав, что натворила, Инна отпрянула от него. Взгляд ее огромных, все еще испуганных глаз был полон раскаяния. Но заставить себя извиниться после того, как по его милости едва не умерла от страха, было выше ее сил.

— Как ты мог?! — сквозь слезы яростно воскликнула Инна. — Да как ты только мог?!

Развернувшись, она хотела убежать, но Вадим успел крепко ухватить ее за плечо свободной рукой, снова легко удерживая на месте. И строго проговорил:

— Мог! Я лишь наглядно продемонстрировал тебе то, чем ты сегодня рисковала и что тебя реально могло ожидать, может, за следующим буквально деревом. Увидел, как ты с бабками рассталась, и очень уж захотелось, чтобы ты осознала это в полной мере, а заодно испытала хоть малую толику того ужаса, который пережил сегодня я, вначале исколесив весь поселок, а потом сбившись с ног в поисках тебя, не зная, что и думать, и воображая уже самое худшее. Ты хоть немного отдаешь себе отчет в том, что ты сегодня отколола?

— Пусти! — Инна попыталась стряхнуть с плеча его руку, но не тут-то было.

— Не пущу. Больше никуда, ни на шаг. Хватит уже на сегодня. Пойдем домой.

Но девушка все никак не могла успокоиться.

— Никуда я с тобой не пойду! Даже и речи об этом не может быть! Отпусти меня сейчас же, ненормальный!

— Ага, ненормальный, — неожиданно согласился Вадим, притягивая ее к себе. — Прости, Иннулька, я действительно перегнул палку. Но постарайся меня понять. Я несколько часов тебя разыскивал, успел заглянуть во все глухие переулки и овраги. Чуть с ума не сошел! Ты зачем отключила телефон? Что я должен был думать после этого, скажи?

— Что я деликатно освободила тебе квартиру на вечер, не желая мешать твоему общению с новой знакомой, — потупившись, выдавила из себя Инна, которой вдруг стало стыдно.

— Ох и ничего себе! — с чувством выдохнул он. — Вот уж, честное слово, Инка, даже не знаю, то ли рыдать над тобой, то ли смеяться. Но в любом случае благодарю за оказанную любезность, общались мы с Полиной действительно чудесно — пока ели да пока ехали. Меня, как я тебе уже говорил, в город сегодня командировали, а заодно попросили ее с собой захватить. Она какой-то там ревизор, приезжала нашу контору шерстить, а девчонки — в отместку, наверное, за ее «придирки» — даже чашки чаю человеку не согрели за весь день. Вот я и завез ее к себе домой, покормил. Надо же, и предположить не мог, во что это выльется! Кстати, что за бланки тебе были нужны, когда ты забежала? А, понял, у тебя ничего не терялось, просто какая-то добрая кумушка успела оперативно сплетню до твоих ушей донести, а ты кинулась проверять. Ведь так?

Инна ничего не ответила, охваченная раскаянием, но само ее молчание было равносильно признанию правоты его слов. Усмехнувшись этому безмолвному признанию, Ларичев обнял девушку.

— В другой раз, Иннуль, прежде чем устраивать мне такую жестокую сцену ревности, подумай вначале, есть ли для нее реальный повод.

— Сцену ревности? — переспросила Инна дрогнувшим голосом. — Да какое право я имею тебя ревновать?

— Полное, — ответил Вадим. И добавил, в очередной раз как будто читая ее мысли: — Я никогда не напиваюсь до беспамятства, Иннуль. Поэтому полностью отдавал себе отчет в том, что вчера делал.

— А в том, что перед тобой была я, а не Лариса, ты тоже отдавал себе отчет? — резко набрав в грудь воздуха, спросила Инна.

— А ты в этом сомневалась? — вопросом на вопрос ответил Ларичев.

— Не только сомневалась, но была почти уверена, — призналась Инна.

— Вот вчера и нужно было бить меня по физиономии, сразу бы тогда все и выяснили до конца, — внес Вадим запоздавшее предложение. Потом, взяв ее руками за плечи, заставил посмотреть себе в лицо. — Инка, я чем хочешь могу тебе поклясться, что не сравнивал тебя и Ларку. Да это и невозможно, потому что вы слишком разные. Правда, чертами лица похожи, но ведь, помимо лица, в человеке еще так много всего! Ларка, например, при всей ее способности к самопожертвованию, никогда в жизни не стала бы пытаться заменить собой другую, даже ради любимого мужчины. У нее был совершенно иной склад характера. И если между вами действительно есть что-то общее, кроме внешности, то только одно: обе вы — женщины с удивительным сердцем.

Инна, слишком счастливая и слишком потрясенная одновременно, молчала, не зная, что ответить. Вадим снова ее обнял, привлекая к себе:

— Пойдем домой, Иннуль. Я сегодня устал как собака.

Услышав это, Инна в порыве раскаяния прижалась к нему.

— Вадим, прости меня! Боже, какая я дура!

— Дурочка, — поправил он с мягкой усмешкой. — Инка, ты ведь должна была успеть неплохо меня узнать. Сколько мы уже с тобой живем бок о бок? То-то. Но нет, поспешила поверить первой прозвучавшей в мой адрес сплетне… Хоть бы подумала вначале: мог ли я оказаться на такое способен?

— Думать хорошо на холодную голову, а я была не в том состоянии, — взглянув ему в лицо, честно ответила Инна.

— Давай тогда с тобой сразу договоримся на будущее, Иннуль: в следующий раз ты не будешь на свою горячую голову рубить с плеча, а для начала попытаешься объяснишься со мной, — попросил Вадим.

— Я постараюсь, — ответила Инна.

Ответила так, потому что объясниться с Вадимом ей очень хотелось уже сейчас, но она не могла решиться. Как это сделать? Спросить его прямо, не тот ли он, случайно, маньяк, который убил восьмерых женщин? Ну и как Ларичев на такой вопрос среагирует? И главное, как определить, правда прозвучит в его словах или ложь?

Шагая с ним вместе к дому по темному и пустынному парку, Инна не испытывала ни малейшего страха и доверчиво прижималась к мужчине. Но вместе с тем у нее не шло из головы, как бережно и вместе с тем беспощадно, не оставляя ни малейшего шанса высвободиться, держал ее Вадим совсем недавно, когда вдруг схватил и тащил к кустам. И еще потом он сказал такую фразу: «Увидел, как вы с бабками расстались». Значит, перед тем как напасть, следовал за ней какое-то время. Наблюдал. Причем так, что Инна, даже с обостренными в тот момент чувствами, совершенно ничего не заметила, не услышала, не почувствовала до самой последней секунды…

Эти же мысли не оставляли девушку и в последующие дни. Прокрадывались время от времени в ее радостно озаренную душу — и Инне начинало казаться, будто сквозь теплое ощущение счастья на нее вдруг веет ледяным холодом.

Да, Инна была счастлива. Настолько, насколько это было возможно при данных обстоятельствах. Когда просыпаешься в объятиях любимого и, не тая своих чувств, смотришь ему в лицо, читая в нем ответные чувства, словно в собственном отражении, разве это не счастье? Но все же… на задворках ее сознания упорно не желала угасать загнанная туда мысль о том, что горячо, почти до безумия любимый мужчина может оказаться убийцей. Вот ведь как странны свойства человеческой души: можно кого-то и беззаветно любить, и бояться одновременно. А Инна боялась. Подсознательно, сама себя за это кляня. Хотя боялась не столько самого Вадима, сколько того, что тот еще может совершить, если в самом деле окажется тем, кем считает его участковый Зорин: убийцей, способным уничтожить еще чью-то жизнь, попутно разрушив в прах ее, Иннино, счастье.

Теперь, узнав Ларичева ближе, она вынуждена была признать, что в представлении Валерия о нем гораздо больше правды, чем ей когда-то казалось. Нет, Вадим не был матерым волчарой, как утверждал Валерка. Просто сейчас, когда между нею и Вадимом не осталось никаких барьеров, когда он полностью открылся ей, Инна поняла, что за его внешней сдержанностью скрывается натура горячая, страстная. Такой человек вполне способен на неожиданные, неординарные поступки. И Инна нередко спрашивала себя: а на какие же именно? И до какой степени она знает Вадима теперь?

Девушка вся извелась от этих мыслей. Взяла в библиотеке справочники по психологии и медицинской психиатрии, надеясь, что найдет в них подтверждение своих мыслей о том, что Вадим — заботливый, искренний, любящий, каким она его видит, не может оказаться способным на те убийства, что происходят в округе. Но буквально на первых страницах первой же книги прочитала о том, что известный маньяк Чикатило был любящим и заботливым семьянином. В сердцах Инна отбросила от себя справочники. И приняла единственное показавшееся ей верным решение: во что бы то ни стало найти, как и обещала Валерке, проклятого убийцу, отнявшего у нее покой. Значит, она должна отныне внимательно слушать, следить, наблюдать. И доказать всему свету, в том числе и себе, что местный маньяк — не ее горячо любимый Вадим.

Но принять решение было гораздо проще, чем осуществить его. По роду своей деятельности Инна могла беспрепятственно войти практически в любой дом, даже без приглашения. Но что делать дальше? Обратиться к женской половине каждой семьи с вопросом: «А не является ли ваш муж (сын, брат, отец) «резиновым душителем», давно разыскиваемым в поселке?» Инне самой стало смешно от этой мысли. А ничего более подходящего на ум пока не приходило.

Единственное, чем она стала методично заниматься, — это штудировать амбулаторные карты всех своих, и в том числе деревенских, пациентов, выискивая в записях, не было ли в их прошлом каких-либо психических отклонений от нормы. А заодно и спрашивая себя: на что, по ее собственному мнению, может оказаться способен человек?

Таких, как Коля и Степан, фельдшер сразу вычеркнула из своего списка подозреваемых, помня нарисованный Валерием психологический портрет преступника. Слишком откровенных скандалистов — тоже. И в результате имен осталось не так уж и много. Но список этих людей был похож на уменьшенную фотографию какой-либо галактики: вот вроде она вся перед тобой, а сколько тайн в ней скрывается, что даже представить себе невозможно!

Каждый раз, приходя к себе на ФАП (и каждый раз помимо воли вспоминая теперь при этом бабу Клаву), Инна смотрела в свой список, надеясь на какое-то озарение свыше. Мысленно перебирала тех, кто был в нем указан.

Вот Сенька Хухрин, жертва домашней деспотии, взрослый парень, не имеющий никакой личной жизни. Мог ли он убить? Кстати, маньяк в последнем случае переступил возрастной порог своих жертв. Не результат ли это того, что Хухрин дошел до точки кипения? Но Сенька продолжает ухаживать за командиршей-бабушкой. Причем ухаживать тщательно и терпеливо.

Тарас Сафронов, вернувшийся с войны «афганец», обнаруживший, что в доме бордель, а дети сданы в приют. С тех пор он не женился, считая женщин «лишним хламом». В таком роде и Инне высказывался, из-за чего у них доходило даже до конфликта. Но Тарас в одиночку воспитал двоих детей. И неплохо воспитал, вывел в люди.

Васька Морозов. С ним у Инны вроде как наладились отношения в последнее время. Недавно она вырезала у него из руки глубоко вонзившуюся, расщепившуюся занозу. Работа была кропотливой, и Василий, не выдержав долгого молчания, вдруг принялся изливать фельдшеру душу, признав, что и среди женщин бывают нормальные люди. Добавил, что Инна не только входит в их число, но еще и великолепно танцует. С тех пор он стал иногда заходить на ФАП, спрашивать, не нужно ли чем помочь. Инна иногда просила его кое о каких мелочах, хотя помощников у нее и без Василия было хоть отбавляй.

Захар Топилов. Тот вначале являлся со своей псиной, потом начал захаживать и просто так. Этого даже просить ни о чем не надо: если какой непорядок заприметит, то сам и исправит. А дрова таскает и двор чистит теперь в основном только он. О Захаре плохо думать Инна вообще не хотела. Замкнутый, одинокий, достойный сочувствия человек. Способный как на добрые дела, так и на вспышки гнева. Пару раз Инна была свидетелем таких вспышек, но ни разу не видела, чтобы Захар в своем гневе доходил до физической расправы.

Еще в ее списке были имена пары мужиков, о которых фельдшер знала только, что они молчуны и нелюдимы.

Ну и кто из них? Кто?!

А Вадим, не ведая о терзающих Инну сомнениях, все свое свободное время посвящал только ей. Теперь в отношениях между ними не было и в помине прежней недосказанности. Уже не сомневаясь, что общение вдвоем всегда для них притягательно и желанно, они оба больше не пытались деликатно оставить один возле другого индивидуальное, свободное пространство, а были постоянно вместе — и оставаясь дома, и совершая поездки в город или вояжи на природу. Прогулки по лесу Инна особенно любила, потому что состояние окружающего мира в чем-то было созвучно ее собственному.

Приближалась весна. Дни стали заметно длиннее, солнце ярче, а небо совсем иным, растеряв зимние пастельные тона. Теперь небеса если уж и сияли, то не белесоватой голубизной, а слепящей глаза лазурью, если хмурились, то не однотонной серой мглой, а взлохмаченными тучами, в которых собрались все оттенки серебра. Ветер гнал облака, заставляя их то скрывать солнечный свет, то позволял ему золотым водопадом обрушиваться на землю, еще спящую, но уже очень чутким, неглубоким сном, всю такую трепещущую в преддверии близкого пробуждения. И в воздухе все явственнее витал привкус наступающей весны. В нем все еще чувствовалась морозная свежесть, но в ней теперь было что-то хмельное, неуловимо тонкое, отчего сердце начинало биться глухими неспокойными ударами.

Инна и не желала покоя. Как и Вадим. Оба упивались и наступающей весной, и вновь обретенным ощущением жизни, и друг другом. Набегавшись, вдоволь надурачившись в лесу и надышавшись хмельным весенним воздухом, они с упоением целовались потом под застывшими в немом изумлении исполинскими елями.

Их, возвращавшихся с одной из таких прогулок, встретил Валерий. Встретил случайно. Остановился, издали демонстративно оценив, как они идут под ручку. Потом усмехнулся:

— А Ромео с Джульеттой все-таки крепче друг к другу прижимались.

— Это потому, что возле них такой, как ты, не вертелся, — усмехнулся в ответ Вадим.

— Как твое самочувствие? — спросила немного смущенная Инна, не видевшая Зорина несколько дней. — Желудок больше не беспокоит?

— Ну, о чем еще может спросить медслужба? — переводя взгляд на ее лицо, спросил Валерий. И тут же ответил: — Нет, не беспокоит. И самочувствие у меня отличное, вот только пульс зашкаливает иногда. Ну, вам-то это тоже знакомо.

Он опять усмехнулся, увидев, как Инна смущенно опустила глаза. Но воздержался от дальнейших комментариев, если таковые имелись, и в этот день, и при следующей встрече с фельдшером. Только дней через десять, когда они с Инной на пару возвращались поздним вечером с очередного совместного вызова, из деревни с нежным названием Дубки, участковый снова заговорил с ней о Вадиме. Заметил, кивнув на правую руку девушки, где на безымянном пальце красовался золотой перстенек:

— Красивое колечко. Людоед подарил?

— Нет, не людоед — Вадим, — ответила Инна.

— А что, есть какая-то разница? — Валерий криво улыбнулся. — Весь мир ведь можно условно поделить лишь на две категории людей: на тех, кто теоретически может оказаться на людоедство способным, и на тех, кто никогда, ни при каких обстоятельствах…

— Вадим относится к числу последних, — перебив, заявила Инна.

— И ты сама в это веришь на сто процентов?

— Да, — кивнула Инна.

— Ну ладно, будь по-твоему, — сдался Зорин. И добавил как бы невзначай: — Хорошо, когда можешь на все сто верить в человека, с которым живешь.

— Прекрати! — вспылила девушка, которую слова полицейского по вполне понятным причинам задели за живое.

— Сейчас-то чем тебе не угодил? — изумился тот.

— Ничем, — остывая, уже спокойнее произнесла Инна. — Извини. Просто привыкла уже к тому, что ты все время на Вадима нападаешь.

— Поэтому храбро встала на его защиту, — насмешливо кивнул Валерий. — Как будто нежный, слабенький и беспомощный Вадик сам не может за себя постоять. В то время как на самом деле он даже не считает нужным обращать внимание на такие мелочи, как нападки окружающих. Вот что меня в нем всегда восхищало и вызывало уважение, так это невероятная сила его характера. Ларичева не сдвинешь с курса, не прошибешь и даже не поцарапаешь — броня! Только, — Зорин вдруг нахмурился, — тебе я все-таки пожелал бы лучшей доли, Инесс. И дело даже не в том, что я в чем-то его подозреваю. Просто, помимо характера, у человека остается еще его бренное тело, а у Вадьки оно, в пику характеру, как раз не такое крепкое, как хотелось бы. Да, Ларичев сумел подняться на ноги. Но как долго сможет на них простоять? Не свалится ли однажды снова? И не окажешься ли ты тогда прикованной к нему, в самом деле слабенькому и беспомощному, каким пытаешься представить его сейчас?

— Надеюсь, с ним подобного не произойдет, — покачала головой Инна. — Но даже если… Нет, и в таком случае не испугаюсь, можешь за меня не переживать.

— Еще одна храбрая выискалась на Вадькину долю… — театрально вздохнул Валерий. — И что только вы, женщины, в нем находите? Хоть бы поделилась секретом.

— А луна-то сегодня какая красивая! — вместо этого невпопад заметила Инна, глядя на действительно очень яркую луну, светившую прямо в лобовое стекло.

— Любуйся, пока есть возможность. Вот как превращусь сейчас под ее светом в вампира… вот как нападу на тебя, беззащитную девицу… — сделал зверское лицо Валерий.

— Не нападешь, — улыбнулась Инна. — Еще ведь не полнолуние. И потом, не годишься ты в вампиры — лицо у тебя, как бы ни старался, доброе.

— Вот как?

Зорин вдруг остановил машину на пустынной дороге, с обеих сторон стиснутой глухим заснеженным лесом, и, медленно повернувшись к Инне, сомкнул руки у нее на шее. Но Инна только рассмеялась:

— Валерка, прекрати! Да и труп тебе девать будет некуда. Не бросишь же мерзнуть на улице?

— А ему не все равно, трупу-то? — зловеще спросил участковый.

— Моему — пока нет, — продолжая шутить, заявила Инна.

— Вот ведь незадача… — вздохнул Валерий. И, отпустив Инну, снова завел мотор. — Ладно, придется тебя невредимой домой отвезти. Неужели в самом деле настолько добрым выгляжу, что даже девицу-красавицу не в состоянии напугать? Тогда отчего ж ты за меня, такого доброго, замуж не пошла, пока звал?

— Не было уверенности в том, что ты это всерьез делал, — пожала Инна плечами. И вдруг поинтересовалась: — А почему ты и в самом деле еще не женат?

— Не судьба, — сказал он спокойно. — Раньше не получилось, а теперь уже привык жить один. Зависеть только от своих желаний, не подстраиваться ни под чьи привычки — это ведь кое-чего стоит, согласись. А заодно статус холостяка с девчонками заигрывать возможность дает. С тобой вот, например. Разве при жене я на такое решился бы? А ну как если бы она узнала да меня по голове сковородкой?

— Я тебя вылечила бы, — заверила его Инна.

— За что я потом снова получил бы, уже по отдельной ведомости, — засмеялся Валерий. — Нет, Инесс, уволь. Вот на тебе бы я, пожалуй, и вправду мог жениться, потому что ты не такая, как другие. Но что поделать, не срослось. Зато про вас с людоедом я еще недавно ни за что не подумал бы, даже не предположил бы, что все так получится. Странно, что в этом мире сильнее всего притягиваются друг к другу именно противоположности.

— Если ты о нас с Вадимом, то не такие уж мы с ним, по-моему, противоположности, — заметила Инна.

— Вы-то? О, вы, конечно, нет! — Губы Валерия искривились в подавленной с немалым трудом злой усмешке. — Вы с ним как раз даже внешне очень похожи. Прямо словно родные сестры, это даже издали заметно.

— Ой, ты тоже заметил? — подыгрывая его шутке, оживилась Инна. — Да-да, очень похожи! Настолько, что я иногда губы сестренкиной помадой крашу!

— Не знаю, как кому, а тебе-то их точно незачем красить, и так слишком хороши, — покосившись на нее, вдруг совершенно серьезно произнес Валерий. — Как будто специально созданы для поцелуев!.. А может, попробовать, а? От одного раза с Вадьки ведь не убудет…

— Не надо, — попросила Инна, не зная, насколько серьезно говорит сейчас спутник. — С меня убудет.

— С тебя? Ну, тогда ладно. — Зорин тяжело вздохнул, похоже, искренне. А потом, переводя разговор на другую тему, сказал с какой-то мечтательностью в голосе: — Слушай, а кроме шуток, вот что у вас с Вадькой действительно общее, так это то, как вы танцуете вальс…

Да, вальс они танцевали действительно хорошо, и с каждым разом все лучше. Почти каждую субботу, когда Инна с Вадимом появлялись на дискотеке, их теперь просили выйти в круг. И они не отказывались, танцуя пусть не с таким воодушевлением, как в первый раз, но с не меньшим удовольствием. Для них это стало чем-то вроде ритуала, который они проводили на виду у всех частью для себя, частью для окружающих, но суть которого до конца оставалась понятной только им двоим. Инна, во всяком случае, пусть запоздало, но безошибочно поняла теперь, что не пресловутая ночь, когда Вадим прыгнул в реку, а именно тот первый танец послужил отправной точкой для их новой жизни. Семейной жизни.

— Пусть это будет нашим с тобой обручением, — сказал Вадим, надевая Инне на руку свой подарок — золотой перстенек.

— Ой… — растерялась Инна.

Вообще-то она с радостью вышла бы за него замуж хоть сейчас. Но — оставался Юрка. Точнее, его смерть, совсем еще недавняя. И, уважая Юркину память, Инна не хотела подгонять события. Но Вадиму ничего и не надо было объяснять.

— Я не тороплю тебя с ответом, Иннуль, — сказал он, в очередной раз «считав» ее мысли. — Ты просто помни, что я буду его ждать. Столько, сколько потребуется.

И Инна знала теперь, что, как только решится на этот последний, окончательно и официально отрывающий ее от Юрки шаг, она сможет сказать Вадиму «да», и тогда уже ничто не встанет между ними. Если только… Пресловутое «если», непрошеное, незваное, ненавистное, снова всплывало в ее мыслях, как ледяная глыба. И как ни гнала от себя Инна начинавшуюся этим словом фразу, та, словно потешаясь над ней, все равно то фрагментами, то целиком звучала в ее мозгу: «Если только не выяснится, что Вадим и есть тот самый убийца». Вот и в тот момент прозвучала…

— Иннулька, что с тобой? — спросил Вадим, заметив, как изменилось выражение ее лица.

— Нет, ничего! — Она прижалась к нему, с такой силой отгоняя от себя прочь ненавистные сомнения, что даже дрожь пробежала по телу. И повторила, как заклинание: — Ничего! У нас с тобой все будет хорошо! Я верю в это!

— Я тоже в это верю, Иннуль, — обнимая ее, кивнул Вадим.

Он говорил так искренне, весь вид его внушал такое доверие, что терзающий Инну мерзкий острозубый червь сомнений снова отполз в сторону, оставив ее в покое. Но не убрался совсем. Лишь затаился. А вскоре опять принялся грызть ее своими не знающими пощады зубами. Причин для этого искать теперь не требовалось, и им даже не обязательно было быть достаточно вескими. Просто случайное воспоминание, какая-нибудь пустячная, двояко истолкованная фраза, неправильно понятый взгляд — и Инна вновь внутренне сжималась в страхе за свое счастье и за судьбу любимого человека.

Так было, например, когда Вадим обратил внимание на книги по психологии, все еще лежавшие у Инны на столе.

— Расширяешь кругозор, Иннуль? — поинтересовался он. — С чего тебя вдруг в такие дебри понесло?

— Пытаюсь вникнуть в психологию преступников, — ответила фельдшер. И вдруг, бросив на Вадима украдкой внимательный взгляд, быстро добавила: — Может, после того как вникну, смогу определить, кто именно в нашем поселке является убийцей…

Ларичев изменился в лице и тут же отобрал у нее все книги.

— Инка, тебе что, поиграть захотелось? Тогда подумай вначале, с чем ты собралась играть! Тоже мне, Шерлок Холмс доморощенный… Только попробуй в это сунуться!

— А если попробую? — спросила Инна, пытаясь отобрать у него справочники.

— Запру тебя! — ответил Вадим, не давая ей на это ни малейшего шанса. — Уволишься и будешь сидеть в квартире. Лично выгуливать тебя буду, исключительно вокруг дома, за ручку.

Инна хотела вспылить, заявив, что она самостоятельный взрослый человек, а не комнатная собачка. Но Ларичев вдруг добавил, умоляюще глядя ей в глаза:

— Инка, я тебя заклинаю! Хочешь, на колени перед тобой встану? Выбрось глупую мысль из головы! Это тебе не бабочек на полянке ловить! Кем бы тот человек по жизни ни был, он, собственно, и не человек, а зверь, абсолютно безжалостный, лютый зверь. И скорее всего, в курсе дел, происходящих в поселке. Если вдруг ты в самом деле начнешь догадываться, кто он такой, он точно это заподозрит, ведь у зверя чутье тонкое, и он сделает все для того, чтобы заткнуть тебе рот. Заткнуть навсегда! К сожалению, я не могу находиться при тебе постоянно, так что если не хочешь с ума меня свести, то лучше пообещай оставить поиски убийцы тем, кто и должен ими заниматься.

— Хорошо, — кивнула Инна, будучи не в силах ему отказать.

Потом, сама себя за это ненавидя, она долго размышляла, почему реакция Вадима была столь бурная. Тот действительно до безумия боится ее потерять? Или же все дело в страхе перед собственным разоблачением? От таких мыслей, чувствовала Инна, ей уже и самой недалеко до сумасшествия…

Порой девушка даже пугала Вадима своей нервозностью — вздрагивала от резких звуков, иногда просыпалась по ночам. Но истолковывал ее поведение как-то по-своему, поскольку не ведал, в чем его подозревает любимая женщина, Ларичев делал все для того, чтобы успокоить ее. А Инне становилось еще тяжелее, потому что к мукам страха присоединялись еще муки нечистой совести, ощущение своей вины перед Вадимом за самые ужасные подозрения.

Так она и жила в эти безумно счастливые и одновременно с тем такие страшные в своей рвущей напряженности дни пришедшей и разгулявшейся весны. А дни летели один за другим. Снег начал таять, вскрылась река. Потом прошло половодье. И, отвечая на прикосновение солнечных лучей, пригорки зазолотились звездочками мать-и-мачехи.

Он тоже наблюдал за изменениями в природе, как и Инна. Только мысли у него были совсем другие: близился день рождения фельдшера, и в голове роились планы, как преподнести ей свой очередной страшный «подарок». Он готовился к этому. Не раз и не два заговаривал с Жанной в ее магазине, вдыхал ее запах и даже, пользуясь случаем, несколько раз как бы невзначай коснулся ее. Ему было необходимо ощутить прикосновение к тому телу, которое должно будет оказаться впоследствии полностью подвластным ему, запомнить его нежность и тепло. Чтобы, уничтожая женщину уже в своем воображении, опираться не на одну лишь фантазию, но и на реально испытанные ощущения. Тогда, он знал это, при реальном осуществлении задуманного убийства каждая деталь будет восприниматься ярче, и его внимание не будет рассеиваться на мелочи. Уже зная, какие ощущения вызовет у него это тело, он будет тогда фиксировать только самое главное, только то, ради чего он, собственно, все и затевал, — угасание трепещущей жилки под ладонью, безвольно размыкающиеся, не борющиеся больше за глоток воздуха губы и обмякающее тело, становящееся полностью покорным его воле.

В предвкушении он торопил первые весенние деньки так, как многие другие торопят последние дни глубокой осени, от которых уже нечего ждать, кроме того, что должно последовать за ними. Но тут, грозя разрушить все его с таким старанием выношенные планы, Жанна вдруг завела себе хахаля! Он вначале глазам своим не поверил, настолько все не вовремя произошло, но потом пришлось поверить. Где только продавщица познакомилась с тем городским недомерком? По большому счету ему на такие детали было, конечно, наплевать, дело было в другом: теперь этот хлыщ почти не расставался с Жанной. Где бы та ни была, там же можно было увидеть и его. Более того, хахаль остался пожить у Жанны, вместе с ее матерью и дочкой. А по поселку поползли слухи о том, что по окончании своего отпуска «жених» намерен забрать Жанну с собой в город. Увезти ее из поселка! Вот где самая настоящая катастрофа!

Этого нельзя было допустить. Но и как-то воспрепятствовать тоже нельзя было. Ему оставалось бессильно взирать на то, как жертва буквально уплывает у него из рук, будто уносимая схлынувшим половодьем. Ко дню рождения Инны, он уже точно теперь знал, негодяйки Жанны здесь не будет. Что же делать? Выискивая выход, он бесновался в душе. Но лишь в душе, внешне его злоба никому не была заметна — он научился мастерски скрывать свои чувства.

Он был готов даже пойти на то, чтобы не дожидаться дня рождения фельдшерицы, да только до Жанны не добраться уже и сейчас. Хахаль провожал ее на работу, заходил за ней к концу рабочего дня, чтобы отвести домой, а порой еще и в магазине составлял ей компанию. Впору было убить для начала несносного мужика! Но он, при всей своей злости на возникшую помеху, никогда бы на подобное не пошел. К мужикам он не испытывал ненависти до такой степени, чтобы убивать, удовольствия ему бы это не доставило. Поэтому всю свою злость он обратил все на ту же Жанну, и желание расправиться с ней стало еще острее, так что даже ладони иногда чесались в предвкушении.

О том, чтобы убить вместо нее какую-нибудь другую бабу, не могло быть и речи: Жанна, и только Жанна должна была стать его жертвой. Он еще ни разу не бросал задуманного на полпути! Он уже был с ней, выбранной для нового действа, в своих мыслях не раз, процесс в его мозгу уже шел полным ходом. И отпустить теперь ее невредимой было выше его сил. При одной только мысли об этом у него возникала болезненная тяжесть в низу живота. Тяжесть пробужденного и неудовлетворенного желания. А он еще не знал людей, способных такое вынести.

Значит, надо как-то Жанну достать. Пусть даже и не в поселке, а в городе. Там, внезапно подумал он, уже начиная строить новые планы, это будет легче сделать, потому что ее ухажер вернется на работу и некому будет целый день водить Жанну за ручку. Да, придется бабу подкарауливать, придется ездить к ее новому дому. Но съездить туда несколько раз он сможет и между делом, совместив подготовку со своими рабочими поездками в город. Главное — изучить Жанкины новые привычки и основные ее маршруты. Тогда можно будет спланировать, где и как ее подловить. И придушить, наконец!

Инна все равно узнает о случившемся. Слухами ведь земля полнится. Да и мать Жанны останется здесь, так что будет кому донести до Инны информацию. Вот только не увидит он на сей раз — ах, как жаль, что не увидит! — лица фельдшера, как в тот день, перед ФАПом, возле тела бабы Клавы. Думая об этом, он чувствовал себя обделенным, обворованным, все в нем протестовало против такого неполноценного финала. Но вскоре извечно заполняющие землю слухи уже донесли до него точную дату Жанкиного отъезда, не оставляющую ему ни единого шанса на успех в Боровом, так что приходилось смириться.

С началом весенней распутицы Вадим перестал ездить в лес. Теперь он, как и остальные водители, освобождал успевшие за зиму основательно заполниться склады деревообрабатывающего комбината, отвозя их содержимое на вокзал. Готовая продукция требовала более деликатного к себе обращения, чем необработанный лес, поэтому на ее погрузку уходило немало времени, из-за чего рейсы затягивались допоздна. Инну, по просьбе Ларичева, стал забирать с работы Петр Иваныч на своей машине, а сам Вадим стал приезжать гораздо позже ее возвращения домой.

Теперь уже Инна занималась приготовлением ужина, а потом с нетерпением ждала любимого, прислушиваясь, не раздаются ли на лестнице его шаги. А услышав их, кидалась к двери и отпирала ее прежде, чем Вадим успевал вставить ключ в замочную скважину. Как же она по нему скучала! Как ей нехватало его в эти дни! Каким блаженством была каждая проведенная с ним рядом минута!

Поэтому в один из вечеров, когда Инна уже ждала Вадима домой, звонок от Валерия прозвучал для нее едва ли не как выстрел. Она вздрогнула и уставилась на дисплей ожившего телефона, спрашивая себя: а может, не брать трубку вовсе? Но потом рассудила, что, даже не дозвонившись, участковый все равно заедет за ней, так что отлучки из дому не избежать. Оставалось только надеяться на то, что сегодняшняя поездка не займет много времени.

— Да, Валер? — ответила она наконец.

— Инесс, ты что там, спала, что ли?

— Нет, не спала, в шкафу от тебя пряталась, — не удержалась Инна.

— Ладно, шутки прочь! — По встревоженному голосу Валерия сразу стало понятно, что произошло нечто неординарное. — Собирайся, я уже к тебе еду.

— А что случилось?

— Расскажу по дороге. А пока не теряй минуты, спускайся сразу, как оденешься.

Последовав его совету, Инна не стала тратить драгоценное время зря, поскольку ей очень хотелось вернуться домой до приезда Вадима. Быстро скинула с себя халат, натянула брюки, свитер, сапожки, намотала на шею шарф, а куртку захватила с собой, надевала уже на бегу, на лестнице. И выбежала из подъезда как раз в тот момент, когда возле него затормозил «уазик» участкового.

— Уважаю за оперативность, — сказал Валерий, перегибаясь через сиденье и открывая ей дверцу. — Садись! Едем в Овражцево, мне мужики оттуда позвонили.

— Так что случилось-то? — мрачно поинтересовалась Инна. Овражцево находилось между Боровым и городом, и ей было вдвойне обидно: выехав Вадиму навстречу, она разминется с ним в пути.

— У Нефедовых дочь пропала, старшая, Анжелка, ей всего пятнадцать, — сообщил Зорин. — Мужики ее сейчас ищут. Меня вызвали, поскольку у них подозрения нехорошие возникли относительно причины исчезновения девочки. А тебя я прихватил, поскольку если не Анжелке, то матери ее точно помощь уже требуется. С ней, говорят, истерика жуткая — девочка убежала из дома после их ссоры. Так что, где бы Анжелка ни оказалась, мать уже заранее винит во всем себя.

— А ты считаешь, что… опять душитель? — запнувшись, осторожно осведомилась Инна, подумав про себя: недавно ведь убийца уже изменил своим привычкам, отказавшись от принятых прежде ограничений в возрасте жертвы.

— Да что тут считать? На месте разберемся, — ответил Валерий, выезжая на шоссе.

Но Инна не могла оставаться такой же спокойной, как он. Как только разговор зашел о душителе, сердце заколотилось и в груди появилась неприятная ледяная тяжесть. Теперь, все же поглядывая через лобовое стекло вперед, не появится ли там идущий им навстречу лесовоз Вадима, Инна могла думать только о том, что же случилось с девочкой и кто мог оказаться в этом виновным.

У самого въезда в деревню машину ждал средний сын Нефедовых, Леня.

— Еще не нашли, — доложил он, забираясь в затормозивший возле него «уазик». — Все закоулки оббегали, теперь в лесу ищут.

— А мама где? — спросила Инна.

— Дома. Вначале тоже пыталась искать, а потом ей совсем плохо стало.

— Отвези меня туда, — попросила Инна Валерия.

Лишь молча кивнув, Зорин повернул к нужному дому, в окнах которого горел свет. Цепной пес во дворе, обезумев от количества посетителей, уже перестал лаять и только рычал, спрятавшись в будке. Мать семейства лежала на застеленной кровати, возле нее хлопотали соседки, сразу же расступившиеся при появлении фельдшера. Инна подошла к ложу, привычно поставила на стул и раскрыла свой чемоданчик.

— Ой, не надо мне ничего! — делая попытку подняться, застонала в голос женщина. — Ей помогите, ей! Может, еще не поздно!

— Всему свое время! — строго одернул ее вошедший следом за Инной участковый. — А пока сами нас не задерживайте. Доктор будет оказывать вам первую помощь, я буду снимать показания.

И — началось. Как-то уже привычно, как бывало не раз. Инна измерила женщине давление, сделала пару уколов. Полицейский тем временем четко задавал свои вопросы. Разница была только в том, что предыдущие их совместные выезды были на семейные скандалы и драки, еще ни разу Зорина и Инну не вызывали на пропажу людей. Для Валерия, судя по всему, все было едино. А вот Инна сама сейчас не отказалась бы от чего-нибудь успокаивающего — ее сотрясала нехорошая внутренняя дрожь. От страха за судьбу девочки и… и оттого, что… Но нет, Вадим не мог причинить Анжеле вреда! Чтобы убедиться в этом, Инне так же не терпелось вместе с участковым быстрее отправиться на поиски, как и сходящей с ума матери отослать их туда. Поэтому, оказав женщине посильную помощь, Инна еле дождалась, когда Валерий закончит свою часть работы, и впереди него сбежала по ступенькам крыльца.

— Инесс, не торопись, все равно без меня не уедешь, — попытался остудить ее пыл Зорин.

— Ну так давай поспеши! — оглянувшись на него через плечо, нервно бросила Инна.

— Я так понимаю, что если случилось то, отчего ты сейчас дергаешься, то моя спешка уже мало что изменит, — буркнул Валерий, усаживаясь за руль. — И вся твоя нервозность наглядно демонстрирует, как мало ты сама, вопреки своим собственным словам, веришь в его невиновность.

— Замолчи! — выдохнула Инна, с трудом разжав побледневшие губы. — Я переживаю за девочку. Может, ее еще можно спасти? А ты тут…

— А я что? Я уже еду, — примирительно сказал полицейский.

Инна ожидала, что он поедет к лесу со стороны города, но Зорин развернул «уазик» к поросшим деревьями холмам с противоположной городу стороны деревни.

— Ты куда? — удивилась она.

— Искать девчонку, куда ж еще? — пожал тот плечами. — Мать сказала, если ты это слышала, что у ее дочери есть любимое место — возле водопадика между теми холмами. И поскольку везде и сразу нам не успеть, проверим для начала именно это направление. Велика вероятность, что, психанув после ссоры с матерью, школьница помчалась как раз туда. Или ты считаешь, что она кинулась бы от самого порога куда глаза глядят, без разбора?

Больше не задавая никаких вопросов, Инна устремила свой тревожный взгляд через лобовое стекло. «Уазик» почти миновал деревню, но у последней избы их притормозила какая-то старушка.

— В той стороне искали уже, — сообщила она. — Нету ее там.

— Ничего, гражданочка, мы еще раз поищем, — ответил Валерий.

Проехали еще несколько десятков метров по твердой дороге, затем свернули на лесную грунтовку, машина, переваливаясь с боку на бок, двинулась дальше, к холмам. Справа и слева безмолвной стеной стоял по-весеннему темный, больше не подсвеченный снежным покрывалом лес, и лучи автомобильных фар делали окружающую тьму еще непрогляднее.

— Ты думаешь, мы так что-нибудь найдем? — спросила Инна.

— Сейчас еще немного проедем, а дальше двинемся пешком, — пообещал Валерий. — Так шансов будет больше, да и машина дальше все равно не проедет, застрянет. Вон уж сколько грязи взметаем колесами, заляпали моего «коня» по самую крышу. Тут, наверное, даже Вадькин лесовоз не проехал бы, забуксовал.

Инна вздрогнула. Вадим… Где он сейчас? Украдкой посмотрела на экран телефона, но перечеркнутая трубка на дисплее ясно говорила о том, что связи здесь нет.

— Людоеду хотела позвонить? — разгадал ее маневр Валерий.

— Просто смотрю, сколько времени, — не желая признаваться, соврала Инна.

— И сколько же? — спросил он.

— Много! — не позволила припереть себя к стенке девушка. — Особенно если учесть, что ребенок уж несколько часов как пропал.

— Ну, ладно, если ты так волнуешься, то вылезай. — Зорин остановил машину.

Инна не заставила себя упрашивать и сразу же выпрыгнула на землю — под ногами тут же неприятно чавкнула весенняя грязь. Зато ударивший в лицо ветер, словно желая компенсировать неприглядность размокшей тропы, оказался теплым и ароматным. В нем было все: и пряный запах прошлогодней прелой листвы, и мокрых оживших веток, и пьянящее дыхание пробудившейся к жизни земли. Стоять бы и дышать — если бы на душе не было так тревожно. Поэтому, позволив себе лишь пару глубоких вдохов, чтобы немного успокоиться, Инна двинулась вперед по тропинке.

— Ты смотришь вправо, я влево. — Валерий сунул ей в руки забытый фельдшером в машине фонарь. — Периодически будем останавливаться и звать Анжелу. Может, отзовется.

— Думаешь? — с надеждой спросила Инна.

— Надеюсь, — ответил Зорин. — Как и ты.

И они пошли вперед. Ветер налетал порывами, заставляя деревья раскачиваться и греметь голыми черными ветками. Под ногами все откровеннее чавкала грязь, начиная потихоньку просачиваться в сапоги. Но Инна не замечала ни жутковатой обстановки, ни дискомфорта. После каждого десятка шагов, сделанных по неуклонно поднимающейся к вершине холма тропе, она останавливалась и освещала фонариком склон в надежде разглядеть желто-коричневую курточку — по словам матери, убежавшая девочка была одета именно так. Или просто заметить что-то, хоть отдаленно напоминающее очертания человеческой фигуры. Однако, даже когда они прошли уже почти половину пути, поднявшись на весьма приличную высоту, периодически останавливаясь и окликая девочку по имени, единственным результатом их поисков так и оставались только ощутимо промокшие ноги.

— Зря мы, по-моему, сюда пошли, — в очередной раз останавливаясь и освещая фонариком круто сбегающий от тропинки вниз, поросший лесом склон, вздохнула Инна.

— С чего-то же надо было начинать, — откликнулся Валерий. — Я выбрал наиболее вероятное направление.

— Но ведь здесь уже искали, — возразила Инна.

— Так и в других местах тоже уже ищут, — сказал он. — Поэтому пойдем-ка лучше дальше. Глубоких рек в этом районе нет, значит, утонуть девчонка не могла. И если только не улетела по воздуху и не сбежала в город, поймав попутку, то где-то непременно должна будет найтись.

И они продолжили медленный, с остановками, подъем. Шагов десять вперед — и луч фонарика направлялся вниз, описывая по склону дугу.

— Ты тут поосторожнее, скользко очень, — вдруг во время одной из таких остановок произнес Валерий над самым ухом у Инны, внезапно возникнув за ее спиной. Она даже вздрогнула от неожиданности.

— Еще раз так подкрадешься ко мне — получишь в лоб фонариком, — пригрозила девушка.

— Даже и не думал подкрадываться! — Зорин вдруг обвил ее за талию рукой.

— Это еще что такое?! — ледяным тоном спросила Инна.

— Не хочу потом еще и тебя разыскивать, если вдруг укатишься сейчас под уклон.

— Никуда я катиться не собираюсь, — возразила Инна. — Так что, будь любезен, руки убери!

— А ночь-то какая, Инесс! — сказал он, наоборот, обнимая ее еще крепче.

— Да ты что, белены объелся, что лезешь на рожон? — вспылила Инна, пытаясь вырваться. — Вот уж действительно Храбрый портняжка!

Сказала — и вдруг успокоилась. Как будто давший Валерке это прозвище Вадим встал сейчас рядом с ней, готовый защитить от любых посягательств. И, осененная внезапной мыслью, она направила луч фонарика прямо Зорину в глаза, заставив того невольно отпрянуть.

— Нет в тебе никакой романтики, Инесс! — произнес Валерий как будто даже с упреком. И снова потянулся к ней, стараясь сократить разделяющее их и без того небольшое расстояние.

— Валерка, не дури! — извернувшись, Инна уперлась рукой ему в плечо. И вдруг замерла: — Тише! Ну-ка, слушай!

— Что? — не сразу понял он.

— Слушай, говорю, чудовище! По-моему, детский голосок… Откуда-то снизу…

Оба замерли, прислушиваясь. Инна — все еще упираясь рукой ему в плечо, Зорин — все еще обвивая одной рукой ее талию. А потом Инна без труда стряхнула с себя руку забывшегося Валерия и кинулась вниз, к тому месту, откуда ей послышался тихий тоненький оклик. Часть пути пробежала, часть, не удержавшись на ногах, съехала по склону. Участковый не отставал, луч его фонарика метался по деревьям наравне с Инниным. Но именно ее фонарик первым высветил цель: перепачканное в грязи, бледное девичье личико, повернутое в их сторону.

— Анжела, ты жива?! — бросилась к ней Инна.

— Жива, — тихо ответила девочка, вдруг начиная плакать.

— Вот и чудесно!

Инна тоже едва не расплакалась от счастья. Это действительно было чудесно: сознавать, что ничего страшного, ничего непоправимого не произошло!

— Я же говорил, где надо искать! — воскликнул подоспевший Валерий. — Вот видишь! А ты мне не верила! Что случилось, Анжел?

— Я бежала по тропинке, потом поскользнулась и упала, — плача все сильнее, ответила девочка. — Скатилась вниз, ударилась о камень и сознание потеряла. Очнулась, когда уже темнело, и поняла, что встать не могу: ноге очень больно.

— Ну-ка, посвети! — скомандовала Валерию Инна. И, не удержавшись, добавила: — Свети же, гений сыска, сюда!

Он беспрекословно подчинился. И спросил, пока Инна осторожно осматривала голову и ногу девочки:

— А ты слышала, как тебя тут искали? Как звали тебя?

— Нет, никто меня здесь не искал, — ответила измученная и перемерзшая Анжела. — Вы первые, кого я заметила.

— Искали, — заверил Валерий. — Но ты, видимо, тогда еще без сознания была, поэтому ничего и не услышала. В результате вся толпа проскочила мимо. Я что-то в подобном роде и предполагал, поэтому захотел осмотреть холм повторно.

— Тогда тряхни своей гениальностью еще раз и скажи, что нам делать дальше, — попросила Инна. — Идти Анжела не сможет, у нее наверняка сотрясение мозга, а лодыжка, кажется, сломана. Но надо действовать поскорее, пока девочка окончательно не замерзла.

— Машину сюда я подогнать не смогу, — задумчиво заговорил Зорин. — Значит, есть два варианта: либо пытаться дозвониться до деревни и вызвать подмогу, либо вынести раненую самим. Но вряд ли нам справиться с задачей: машина далеко, а тропа такая, что хуже трудно придумать.

— Тогда иди ищи место, где связь появится! — Реально оценив свои силы, Инна присела возле Анжелы и, стянув с себя куртку, попыталась подсунуть ее под замерзшую девочку. — Мы тебя будем здесь ждать. Если случится пройти возле машины, захвати из нее мой чемоданчик.

— Инесс… — Сняв свою куртку, Валерий попытался набросить ее на Инну. И, когда та тоже отдала ее девочке, воскликнул: — Замерзнешь ведь, пока будешь здесь сидеть! Если заболеешь, Вадька потом с меня голову снимет!

— Не снимет, — заверила его Инна. — Поспеши!

— Ладно, ждите.

Тем же путем Валерий побежал назад, лишь раз оглянувшись уже на середине склона и крикнув:

— Я быстро!

Анжела всхлипывала, не в силах успокоиться.

— Ну все, хватит! — Инна погладила девочку по волосам, примостив ее голову себе на колени. — Сейчас Валерий приведет сюда людей, отправим тебя в больницу, и все будет хорошо, выйдешь оттуда здоровой.

И добавила уже про себя: «Только бы пневмонии не было!»

— Да, я знаю, — кивнула Анжела. — Теперь мне уже не страшно. А вот если бы вы меня не нашли, что бы было? Я тут умерла бы до утра!

— Ну, об этом уже поздно плакать, — ответила Инна. — Потом скажешь спасибо дяде Валере. Если бы не он, не его ментовское чутье, то вот тогда действительно могли бы вовремя и не найти…

Ночью Инне приснился страшный сон: Валерка Зорин обеими руками крепко держит ее за талию на краю размокшей и очень скользкой тропинки, а чья-то громадная и черная рука тянется из темноты к ее горлу, желая задушить. Вздрогнув всем телом, девушка проснулась и резко села в кровати.

— Иннулька, ты что? — наученный еще армейской жизнью мгновенно просыпаться Вадим обнял ее, укладывая снова. — Опять кошмар?

— Опять, — призналась Инна, прижимаясь к нему. Глубоко, с надрывом вздохнула: «Знал бы он, отчего мне являются эти кошмары! Эх, Вадька… Любимый, родной…»

Ларичев без устали пытался дозвониться до Инны весь вечер. Потом все-таки сумел связаться с Валеркой и дождался их приезда, несмотря на свою усталость и поздний час. Встретил Инну у дверей подъезда, мокрую, грязную, и окружил заботой, беспокоясь о том, чтобы не заболела. А она не дает ему спокойно поспать оставшиеся до сигнала будильника пару часов. Но он ни единым словом не упрекнет ее, наоборот, его сильные и добрые руки обовьют ее, защищая от угроз всего мира, оберегая ее покой…

Только нет Инне покоя! Ни наяву, ни во сне! Потому что слишком любит она своего Вадима.

В день своего рождения Инна проснулась от необыкновенного аромата. Тонкого, свежего. Открыла глаза и увидела перед собой огромный букет тюльпанов. Изящных, с зазубренными краешками лепестков, снежно-белых, серебристо-сиреневых, всех оттенков розового и других — оранжевых и красных, бархатно-бардовых. Словно сама весна собрала для именинницы необыкновенный букет и положила в изголовье.

Но Инна знала, кто это сделал на самом деле. Торопясь увидеть его, уже тихонько что-то затевающего на кухне, вскочила с кровати… и тут же вынуждена была опуститься обратно. Голова закружилась, ладони стали липкими, к горлу подкатила ничем не обоснованная тошнота. Или все-таки обоснованная? Инне было знакомо такое состояние. Сев на кровати, она потянулась не к цветам, а к срезам их зеленых стеблей: вопреки всему, их свежий запах помог ей справиться с приступом дурноты. А придя в себя, тут же задалась вопросом: а давно ли происходило с ней элементарное физиологическое явление, которое должно было повторяться каждый месяц? И вдруг поняла: очень давно! Еще в начале марта! Но она не обратила на это никакого внимания, позволила себе забыть о нем, словно монашка, которой нечего было ожидать сюрпризов со стороны своего организма. А он, этот сюрприз, не заставил себя ждать.

— Господи! — Инна крепко стиснула руки. — Не дай этому ребенку повторить судьбу его сестрички! Позволь ему появиться на свет живым и здоровым!

Потом замолчала, услышав осторожные шаги Вадима: вот-вот должен был прозвенеть будильник, и любимый шел к ней, чтобы разбудить сегодня вместо злобного механизма. Тихо приоткрыл дверь и, увидев Инну уже сидящей, опустился перед ней на корточки. Взял за обе руки и поднес их к губам, глядя ей в лицо снизу вверх:

— С днем рождения, девочка моя!

— Спасибо! — Инна соскользнула с кровати, тоже почти села на пол, чтобы быть ближе к нему, обвила его руками за шею, поцеловала. — И за поздравление, и за цветы. Они просто прелесть! Как же ты утаил от меня вчера такую охапку?

Вадим лишь хитро улыбнулся, возвращая ей поцелуй.

Тут стоящий на столике будильник громко вздохнул, потом зевнул. Не дожидаясь, когда он начнет вопить, что пора вставать, Вадим поднялся и прихлопнул электронное чудовище ладонью. Потом протянул руки Инне:

— Пойдем, Иннулька!

Приняв его помощь, Инна встала и осторожно собрала с кровати цветы, еле уместившиеся у нее в руках. Расставила их в большой комнате по вазам, после чего в сопровождении Вадима прошла на кухню, где посреди празднично сервированного стола ее ждал сказочно воздушный торт.

— И это тебе, Иннуль.

— Спасибо! — Любуясь тортом, Инна не сразу заметила, что Вадим протягивает ей маленькую бархатную коробочку.

— Иннуль, очнись! — рассмеялся Ларичев. Потом заметил: — Какая-то ты сегодня не такая, как обычно. Растерянная, что ли…

— Ну так есть отчего — четверть века уже прожила! — отшутилась Инна. О своем сегодняшнем открытии она решила Вадиму пока не говорить, для начала надо осознать его самой.

На работе Инну тоже поздравляли. Народ шел потоком, открыл который Валерий. Он принес ей букет белых хризантем и плюшевого медведя с толстыми пятками.

— Будь счастлива, Инесс! А если что не так — жалуйся участковому.

— Спасибо! — Инна чмокнула его в щеку. — Хочешь конфетку?

— А развернешь? — хитро прищурился Зорин.

— Спрашиваешь! — Инна открыла для него целую коробку, выбрав его любимые, с темной начинкой. — Бери!

— Так, я не понял, у нас сегодня что, самообслуживание?! — возмутился он.

— Но ведь ты вроде сейчас не за рулем, чтобы тебя кормить, — заметила Инна. А потом махнула рукой: — Ладно, открывай рот!

— Так-то лучше… — буркнул Валерка, жуя конфету.

А на пороге уже возникли следующие посетители — первой вошла знаменитый на весь поселок цветовод баба Шура с кашпо, в котором буйно цвело нечто совершенно восхитительное и непередаваемое. Сразу за ней шествовало семейное трио: Степан, Вера и маленькая Настюшка, давно ли, кажется, родившаяся, но уже — как же время-то летит! — без всяких пеленок, в костюмчике.

— Гуляли, зашли тебя поздравить, — сказала Вера, целуя Инну после бабы Шуры, заверившей Инну, что ароматное разноцветье в кашпо будет радовать глаз почти круглый год. — Подарок с нас, чуть позже его тебе вручим.

— Да ладно вам, — отмахнулась Инна. — Помните и пришли — вот это и есть настоящий подарок.

— Как не помнить! — улыбнулась Вера. Потом, не удержавшись, заметила: — Чудесные у тебя сережки! И так тебе идут! Вадим подарил?

— Вадим, — кивнула Инна.

Отвлекшись от посетителей, она подумала: а кто же еще мог? Гуляя с ним в городе по магазинам, она как-то раз бросила один-единственный взгляд на витрину ювелирного магазина, где лежали эти серьги, и, не задерживаясь, прошла мимо, зная их примерную цену. Успел ли Вадим заметить ее мимолетный взгляд? Или сам угадал? Но выбрал и подарил ей именно их. И независимо от стоимости именно это делало в Инниных глазах его подарок бесценным.

— Вы бы хоть с ним расписались уже, что ли, Инночка, — заметила баба Шура. — Конечно, вам, молодежи, нипочем сейчас законы, а все-таки неправильно это.

— Как-нибудь соберемся, — покраснев, ответила Инна.

— Гражданка баба Шура! — строго обратился к старушке Валерий. — Жить семьей без штампа в паспорте есть дело уголовно не наказуемое, а вот за то, что вогнали именинницу в краску, могу привлечь вас к административной ответственности!

— Ладно тебе, балагур… — отмахнулась на него бабулька.

— Я не балагур, а блюститель порядка, — все так же строго поправил Валерий. — Кстати, как раз об этом: соседские коты к вам в теплицу больше не лазят? Я ведь с ними беседу провел, как вы и просили. Не с котами, конечно, — с хозяевами.

Желая прийти Инне на выручку, Валерий затронул больную тему азартного цветовода. И, забыв обо всем остальном, баба Шура начала выплескивать участковому свои обиды. Так они и вышли из кабинета под ручку, уступая место старушке Игнатовой. Та принесла Инне лично связанную ажурную шаль, за что была от души расцелована именинницей. Следующего посетителя Инна не стала целовать, хотя такой порыв и был: Захар Топилов вручил ей букет прекрасных роз. А главное, мужчина, обычно не страдающий красноречием, вдруг произнес такие слова, от которых у нее даже слезы на глаза навернулись.

— Знаешь, давай-ка чайник поставим, — предложила Инна. — На прием ко мне, похоже, никто сегодня не собирается, так что устроим в кабинете маленькое застолье, посидим.

Так они и сделали. Сели за стол вдвоем, но вскоре на ФАПе собралась целая компания из подтянувшихся и задержавшихся поздравителей. Были здесь Коля с семьей, и Зиночка Зеленцова, и Васька Морозов, и тетя Женя Сидорова с подругами, так что, когда в обед за Инной приехали вдвоем Вадим и Валерка, они едва сумели втиснуться в заполненный людьми кабинет.

— Одна нога там, другая — сям, Инесс! — пошутил Зорин, кивая за окно: во дворе рядышком стояли сразу две машины, лесовоз и «уазик».

Инна улыбнулась, пытаясь представить себе, как бы это выглядело. И невольно помрачнела, вспомнив вдруг о женщине, что лежала мертвая на снегу не так далеко от места, где сейчас были припаркованы машины, и потому не смогла сегодня прийти, — о несчастной бабе Клаве.

Он заметил перемену в Иннином лице. И возликовал, потому что причина не стала для него тайной. Вот уж не думал, что самое неприглядное из его убийств обернется самыми волнующими последствиями. Но так оно и было. Пока.

Жанна уехала, не оставив ему ни единого шанса преподнести Инне очередной сюрприз в этот чудесный день, день ее рождения. И возвращаться пока не собирается, хотя и оставила дочку бабушке. Но он уже знал, где бывшая продавщица теперь живет, и знал, что возле ее нынешнего дома есть длинная лиственная аллея. А между деревьями на той аллее — кусты сирени, что тоже хорошо, учитывая наступление северных летних ночей, возмутительно светлых. Раньше он никогда не приступал к делу в такое время года, но теперь не мог заставить себя отложить все до осени или хотя бы до августа. Значит, надо караулить Жанну за кустами в аллее. Женщина ходит там изредка и не в какое-то определенное время, так что придется дожидаться удобного случая. Может быть, даже не один день дожидаться, но оно того стоит. Потом останется затащить Жанну в кусты и…

Почувствовав, что возбуждается, он заставил себя думать об ином. То, что в момент нападения будет светло, — это, конечно, риск, следовательно, необходимо предусмотреть все связанные с ним мелочи. Но с другой стороны, люди обычно меньше боятся чего-либо в светлое время суток. Даже в глухих местах. В темноте боятся, а вот при свете — нет. Глупцы! Как будто свет способен их защитить. Вот и ладно, пусть так и думают. И пусть Жанна ходит по аллее, не опасаясь ничего, днем, вечером… А он будет ее ждать и уж не упустит подходящего момента.

Вечером имениннице позвонила мама. И ей-то Инна, пользуясь тем, что Вадим как раз вышел и она осталась в комнате одна, сообщила о своем открытии. Но мама в ответ только вздохнула:

— Ох, девочка ты моя… Отец, конечно, Вадим?

— Конечно, — подтвердила Инна.

Ни разу не видев Вадима, мама по непонятным причинам относилась к нему с каким-то предубеждением и, будучи в курсе почти что всех дел дочери, изначально отдавала предпочтение Валерию. Только повлиять на выбор Инны все равно бы не смогла и, зная это, даже не пыталась. Спросила только:

— А если у вас с ним дальнейшая жизнь не заладится?

— Значит, буду растить ребенка сама, — ответила дочь. — И ни о чем не пожалею. Но, мам, откуда сомнения? Что у нас может не заладиться?

— Ой, не знаю, Инночка. Тревожно мне почему-то, — вздохнула родительница. Она знать не знала ни о чем, а как будто чувствовала, что за события разворачиваются вокруг ее дочери в Боровом.

— Мне тоже тревожно, мамуль, но это прошлые страхи, — твердо, как заклинание, произнесла Инна. — И они не имеют никакого отношения к моему будущему. Так что лучше просто пожелай мне счастья. И здоровья моему малышу. Не думай ни о чем плохом, я тебе запрещаю!

— Не буду, — послушно согласилась мама. — Искренне желаю тебе всех благ. И здоровья твоему малышу. Но только…

— Никаких «только», мам! — не дала ей продолжить Инна. — Я счастлива тем, что есть.

Она нисколько не кривила душой, ей было отчего чувствовать себя счастливой. И этот день не был исключением — наоборот. К ее вечернему возвращению с работы Вадим, желая устроить имениннице праздник, уже накрыл в большой комнате стол. В гости к ним пришли три семейные пары, с которыми Инна была наиболее дружна, в том числе и Вера со Степой. Конечно же, были Петр Иваныч с супругой, ну и, естественно, Валерка Зорин. Блюститель порядка, когда Инна поделилась с ним опасениями — вдруг соседи будут недовольны шумом, которого не избежать, с улыбкой заявил:

— Пусть приходят и жалуются, участковый уже здесь. Может, кому и полегчает от того, что выслушаю… А если не полегчает, оформлю визит жалобщиков как разбойное нападение.

Но никто не пришел — видимо, все решили потерпеть один вечер, зная причину праздника. А веселье никак не утихало, в основном как раз благодаря участковому, которому впору было не то что за словом лезть в карман, а, наоборот, по карманам слова рассовывать. Глядя на него, Инна понимала, почему ему симпатизировала мама, — она ведь именно таким описывала приятеля-полицейского в телефонных разговорах с ней. На фоне Валерки, разговорчивого в этот день, как никогда, Вадим даже казался не просто молчаливым, а даже угрюмым. Но Ларичев таким не был! Не произнося лишних слов, Вадим буквально всю душу вкладывал в то, что делал для Инны. И пусть он совершенно не афишировал свою заботу, все равно ее невозможно было не заметить.

Когда гостей проводили, Инна, глядя им вслед из окна, потерлась головой о плечо стоящего рядом Вадима.

— Спасибо тебе за все…

И, повинуясь внезапному порыву, с чувством добавила:

— Даже за то, что ты вообще есть на свете.

— Ну что ты, Иннулька! — улыбнулся ей Ларичев. — Что бы я сегодня ни сделал, я все делал с удовольствием. И тут, кстати, нет моей заслуги, за это надо маму благодарить.

Инна заглянула ему в глаза, совершенно ясные — она уже успела заметить, что в самую последнюю очередь хмель касается именно глаз Вадима. И, поскольку тот впервые вдруг упомянул о своей матери, внезапно для себя спросила:

— Ты любил ее?

— Любил ли? Не знаю. Это было непросто, — честно ответил Ларичев, по заданному Инной вопросу догадавшись, что ей известно о его прошлом. — Но я всегда ее жалел. А еще постоянно мечтал о том, чтобы произошло чудо и мама изменилась бы, стала другой. Чуда, как ты знаешь, не случилось. Наверное, у любого человека есть в жизни такой порог, ступив за который он уже не в силах вернуться назад, а может лишь двигаться дальше, вниз по наклонной.

— Это точно, — согласилась Инна, вспомнив Юрку. Но, оттесняя его образ, перед ее мысленным взором вдруг встал другой — страшный, огромный, безликий. Образ «резинового душителя», тоже переступившего свой порог. И вряд ли теперь способного остановиться. Девушка невольно зябко повела плечами.

— Ты что, замерзла? — спросил Вадим, обнимая ее и согревая теплом своих сильных рук.

— Нет, не замерзла, — прильнув к нему, Инна взглянула снизу вверх в его лицо. — Но руки все-таки не убирай!

— Не буду. — Он улыбнулся. — Только спать ты когда собираешься?

— Несколько минут ничего не изменят, давай вот так постоим. — Инна прижалась к нему крепко-крепко. — Какое счастье быть с тобой рядом!

— И все-таки что-то тебя гложет, Иннуль, — заметил Вадим. — И не только сегодня.

Инна замерла, услышав эти слова. Гложет? Нет — жрет! Рвет зубами! Сказать ему, что именно? Сейчас, когда он сам вызывает ее на откровенность? Но как нелегко это сделать — бросить такое обвинение в лицо любимому человеку! И что потом? Как Вадим отреагирует? С чистой совестью рассмеется в ответ? Или смертельно обидится? А может, затаится, поняв, что она подозревает его и однажды сможет разоблачить? Собственно, что у нее есть на него? Валеркины подозрения? Да пусть Валерка засунет их куда подальше! Выходка Вадима, когда он напугал ее в парке? Так ведь заслужила, если честно. То, как неслышно Ларичев подкрался к ней и схватил? Но он же бывший боевой офицер, должен уметь такое проделывать. И что же остается в итоге, если отбросить все несущественное? Только та ночь, ночь убийства бабы Клавы, когда Вадима не было дома. Спросить его об этом сейчас?

Инна лишь вздохнула, понимая, что не сможет решиться на страшный разговор. И сказала, поскольку Вадим ждал от нее ответа:

— Боюсь я. За нас с тобой, за наше будущее. Что нам в нем уготовано?

— А ты не думай об этом, Иннуль. Того, что уготовано богом, люди изменить все равно не в силах. Поэтому не стоит страхами портить себе настоящее. По большому счету, если бояться жизни, то вообще не стоит появляться на свет. — Потом он легонько встряхнул ее и сказал: — Все у нас будет хорошо! Почему бы нам уже не исчерпать весь резерв наших бед? Точно, все будет хорошо!

Но хорошо было только недели две.

На следующей дискотеке Инна была встречена цветами и — множеством рвущихся к потолку разноцветных шариков, на которых маркерами были написаны самые лучшие пожелания ей к прошедшему дню рождения. На работе наступило затишье — успокоились метеозависимые больные-сердечники, закончился сезон простуд, и даже недавние буяны-мужики тратили теперь молодецкую силушку в основном на огородах, а не при выяснении отношений друг с другом.

Правда, совсем без травм в этот период все-таки не обошлось. Федор Разчин ухитрился провалиться сквозь крышу свинарника, которую сам же и пытался починить, но падение закончилось для него вполне благополучно, парень отделался несколькими синяками. Хотя и пропитался буквально насквозь стойким душком. Да еще к нему из-за этого прочно прилепилось прозвище «свинопас», которое отдельные личности заменяли более соответствующим действительности — «свинодав». Но Федор лишь отшучивался в ответ, пусть, мол, его зовут как хотят, он все равно начисто оглох от поросячьего визга. Поверить в такое утверждение было нетрудно, поскольку «голос» внезапно оседланной прилетевшим сверху хозяином хрюшки слышали даже на другом конце поселка.

Еще к Инниной практике добавилась парочка пациентов со змеиными укусами, но и в этих случаях для потерпевших все закончилось благополучно. Однако история имела неожиданное продолжение, и Инне пришлось стать свидетельницей трагедии совершенно иного рода, сопровождавшейся громким ревом главных участников. Прослышав о змеиных укусах, двое озорников пяти и семи лет от роду решили попугать своего дедушку и подложили ему на поленницу змею, точь-в-точь как настоящую, но каучуковую, стоящую немалых денег. Только дед не стал разбираться, дорогая перед ним лежит змея или дешевая, а просто огрел ее лопатой, разрубив на две аккуратные половинки, которые и поливали слезами никак не ожидавшие такого скорого и катастрофического финала внуки. А дедушка, в свою очередь, подшучивал теперь над ребятами:

— Хватит сопли-то распускать! Они у вас не живая вода, змее вашей срастись не помогут.

На что старший внучок, не растерявшись, пообещал дедушке выкинуть в огород его вставные челюсти. А потом, увидев, что дед вооружился, убежал от неминуемой расправы хворостиной через дырку в заборе.

Глядя ему вслед, Инна тихонько смеялась. И пыталась представить себе собственного ребенка. Каким тот будет, когда родится? А когда подрастет? Таким же сорванцом окажется? Почему-то она была уверена в том, что в этот раз у нее будет мальчик.

Инна все никак не решалась рассказать о своей тайне Вадиму. Что-то останавливало ее, а что именно, ей было непонятно. Хотя, возможно, просто боялась сглазить, потому и помалкивала, пока было возможно. А сама потихоньку, прячась в ванной, справлялась с приступами дурноты.

Спустя две недели к Инне, привезенной домой Петр Иванычем, поздно вечером нагрянул Валерий. При взгляде на него она сразу поняла: безмятежные полмесяца в начале лета были ей даны для короткой передышки, а теперь о покое можно снова забыть.

— Что случилось? — спросила Инна, едва открыв Валерию дверь.

— Вадим дома? — спросил участковый вместо ответа.

— Нет, на вокзал сегодня поехал, повез туда какие-то заказные доски. Наверное, вернется поздно. Да и не он один. Ты легко мог выяснить это в конторе, раз уж заинтересовался.

— А я и выяснил, — кивнул Зорин. — Но водители лесовозов отбывают с вокзала не все вместе, а по мере того, как освобождают их машины. Вадькину уже разгрузили, и он уехал. Это я тоже узнал.

— Значит, скоро будет дома, — пожала плечами Инна. — Что тогда он тебя так интересует?

— Инесс, можно я его здесь подожду? Мне важно видеть, когда и как Вадька вернется.

Инна почувствовала, что бледнеет. И, привалившись спиной к стене, выдохнула:

— Почему?

— Да ты же и сама уже обо всем догадалась, — скривился Валерий.

— Кто? — едва шевеля губами, спросила Инна, действительно поняв, что случилось.

— Жанна, — ответил участковый. — На нее сегодня напали в городе, на аллее возле ее нового дома. Но ты не бойся, — добавил Зорин, увидев, что фельдшер близка к обмороку, — она осталась жива. Была уже утащена в кусты и фактически задушена, когда в аллее вдруг появилась подвыпившая толпа. И кто-то из парней, заметив возню невдалеке от дорожки — время-то сейчас светлое, — крикнул что-то вроде: «Эй, влюбленные, вы бы хоть поглубже в заросли забирались!» И тут же, к изумлению гуляки, «влюбленный» бросился бежать. Его не попытались поймать, потому что сразу никто ничего не понял. А когда разобрались, обнаружив в кустах почти бездыханную женщину, гнаться за ним было поздно.

— А Жанна хоть что-нибудь видела? — спросила Инна, жестом призывая Валерия на кухню, где можно было присесть, потому что стоя ей такой разговор вести оказалось непросто. — Или она еще не пришла в себя?

— Да нет, откачали ее довольно быстро. Те самые, из веселой компании. Мои городские коллеги даже сумели женщину опросить, несмотря на то что жертва нападения сейчас не говорит, а сипит еле-еле, как при хорошей ангине.

— Ну, это понятно, — перебила его Инна. — И что Жанна им сказала?

— Что не видела лица мужчины, схватившего ее: тот позаботился о том, чтобы она не могла оглянуться. Но успела заметить, что напавший был в облегающем черном свитере, а на руках имел резиновые перчатки. Именно после получения этой информации следователь из города и созвонился со мной, связав воедино предыдущие дела с новым.

— Между прочим, у Вадима нет никакого черного свитера. Он, как ты знаешь, любит все светлое, — напомнила участковому Инна. — И сегодня тоже уехал в светло-серой, почти белой рубашке.

— В чем бы Ларичев ни уехал — не важно. Преступник, как я тебе уже говорил, далеко не дурак. Будь я на его месте, то перед преступлением непременно переодевался бы. Именно так он, полагаю, и делает. Чтобы не опознали по одежде. И чтобы наверняка не принести за собой домой никаких следов. Ни единого — ни запаха духов, ни приставшей волосинки. Возможно, маньяк сразу после совершенного преступления снимает с себя все и уничтожает для верности, так что по «рабочему» костюмчику вряд ли удастся его поймать.

— Так… — Инна лихорадочно обдумывала сложившуюся ситуацию. — А как насчет тех, кто уехал с вокзала до того, как разгрузился Вадим? И насчет тех, кто мог приехать в город из Борового еще утром, на автобусе? Или на личном транспорте?

— Ты что, за идиотов нас держишь? — поджал губы Зорин. — Все это уже проверяется. И, к твоему сведению, к тебе я не к первой сейчас зашел. Как только узнал о нападении на Жанну, так сразу пошел по поселку, заглядывая «на огонек» ко всем, кто у меня на подозрении. Проверил, кто где был, внешний вид оценил по достоинству. А что не успел проверить сейчас — проверю в ближайшее время. Самое трудное будет с частными машинами: их путь из Борового проследить сложнее всего. Так что в некоторых случаях придется устанавливать алиби владельцев авто. То есть мне придется изрядно поездить и как следует поднапрячься. И я, будь уверена, и поезжу, и поднапрягусь на совесть. Но только, по-моему, зря все это, Инесс. Я более чем уверен: у нашего душителя нет личной машины.

— Почему? — спросила Инна.

— Потому что все предыдущие убийства были совершены исключительно в Боровом и его окрестностях, куда легко добраться пешком. Если б у преступника имелся собственный автомобиль, он не был так ограничен бы в своих действиях, мог бы орудовать и в других поселках, и в городе, и где-нибудь на трассе. А между тем Жанна — единственное исключение из правила. В том смысле, что нападение на нее произошло в городе. И кстати, она наша, из поселка, перебралась в город недавно. Из чего я делаю вывод: либо душитель сегодня напал на старую знакомую, встреченную случайно, либо решил убить ее еще здесь, но не успел до ее отъезда, и раз уж так случилось, то просто вынужден был подкараулить женщину на новом месте жительства. Кстати, психологи, скорее всего, придут как раз к такому заключению: они уже со второго убийства начали предполагать, что жертву себе маньяк выбирает, вероятнее всего, не спонтанно, а ищет заранее. Облюбовывает, так сказать.

— Раньше ты мне этого не говорил, — заметила Инна.

— Я много чего тебе не говорил. — Валерий вздохнул. — Потому что обо всем рассказывать подробно никакого языка не хватит. Да и не любишь ты эти разговоры.

— Не люблю некоторые тебе известные их моменты, — уточнила Инна. И, понемногу приходя в себя, вспомнила о своих обязанностях хозяйки: — Чаю хочешь?

По виду участкового, тот явно нуждался в таком предложении: выглядел он сегодня каким-то загнанным. То ли в преддверии предстоящей ему напряженной работы, то ли успев уже набегаться.

— Не отказался бы, — кивнул Зорин.

— Тогда для начала придется еще и поужинать, — оценив его неважный внешний вид, объявила Инна.

Она накрыла на стол, а сама присела рядом, попивая из кружки кефир. Жаловаться на плохой аппетит ей в последнее время не приходилось, но девушка хотела дождаться к ужину Вадима. Мысль о нем не давала ей покоя.

— А припаркованные лесовозы в том районе проверили? — спросила она у Валерия. — Большую машину трудно не заметить, если бы кто-то оставил ее неподалеку от места преступления.

— Инесс, в нашем лесном краю с хорошо развитой деревообрабатывающей промышленностью на подобных машинах работает едва ли не четверть мужского населения, — ненадолго оторвавшись от еды, вздохнул полицейский. — Так что лесовозов и в городе хватает с избытком. А номерные знаки, как тебе известно, прохожие в книжечку не записывают, даже если и встретится им припаркованная где-то незнакомая машина. Да и сами лесовозы люди не рассматривают — примелькались уже. Посему на эту ниточку можно особо не надеяться, вряд ли потянется.

Валерий секунду помолчал, глядя на Инну в упор.

— Слушай, а ты чего в расспросы ударилась? Я, конечно, помню, что ты обещала подать мне убийцу на блюдечке, но лучше брось дурью маяться. Тут спецы поопытнее тебя ничего пока поделать не в состоянии. Все, что ты можешь мне сейчас предложить, у нас уже передумано и перепроверено, и даже чуть больше того. Сегодня проверяется, например, весь транспорт, опрашивают жильцов ближайших домов на предмет того, не заметили ли они из окон бегущего человека в черном. И еще ведется куча всякой рутинной работы. Но не за что ухватиться! Даже сейчас, после того, как душителя едва не схватили, во всяком случае, хоть видели. Даже его приблизительный рост и фигуру никто не смог описать — он нарочно бежал, пригнувшись.

Валерий прервался ненадолго, отправив в рот содержимое очередной ложки.

— Если хочешь знать мое мнение, то я уверен, что по холодным следам вычислить убийцу вряд ли когда-нибудь удастся, поймать его может помочь только счастливый случай. Подобный тому, какой едва не произошел сегодня на аллее. Потому что с абсолютной уверенностью взять этого гада можно только с поличным, на месте преступления. Ведь подозревать можно кого угодно, но как докажешь? Убивая, маньяк не оставляет следов, и опознавать его некому. Есть, конечно, надежда на то, что однажды он забудет на месте преступления какую-нибудь принадлежащую ему вещь, по которой его можно будет вычислить, но пока душитель явно не торопится нам ее оставлять. Еще остается надеяться на случайных свидетелей. Но до сей поры их не имелось. И сегодня этот вариант, похоже, тоже не сработал: сомневаюсь, что много удастся вытянуть из той веселой компании, что видела быстро удаляющуюся спину мужика в черном.

— Ну, хотя бы цвет волос…

— Парни заметили только шапочку — темную. Большего в тени аллеи никто не смог разобрать. Ну и, кроме того, говорят, что это был физически хорошо развитый мужчина, учитывая то, как он убегал. Хотя это и по предыдущим убийствам понятно: слабый просто не справился бы с отчаянно борющейся за свою жизнь жертвой.

Валерий умолк, снова принявшись за еду. Молчала и Инна. Несмотря на все ее мысленные доводы, которыми она пыталась себя успокоить, у нее из памяти никак не шел тот мастерский захват, которым напугал ее Вадим зимней ночью в заснеженном парке. И его руки, в которых угадывалась неимоверная сила. А еще его отлучка в ночь убийства бабы Клавы. Но на другой чаше весов была ее любовь и вера. Вера в то, что Вадим такого сделать не может. И хотя нередко сомнения пытались пробить в этом чувстве брешь, Инна верила в невиновность любимого и сейчас. Поэтому позволила участковому сидеть здесь и ждать возвращения Ларичева. Однако душа у нее мучительно болела.

— Скорее бы вы его поймали! — не выдержав, выдохнула девушка.

— Хочешь убедиться, что Вадька тут ни при чем? — понял ее мысль Зорин.

— Да. Хочу.

— А если вдруг выйдет по-другому, Инесс?

Ответить, и далеко не ласковыми словами, она не успела: раздался звук поворачиваемого в замке ключа. И, отбросив выяснение отношений с Валерием на потом, кинулась в прихожую.

— Иннулька! — Вадим подхватил ее, бросившуюся ему на шею.

Следом из кухни уже выходил Зорин, но Инна не разжала руки, не отпрянула: пусть немного и неловко перед Валеркой, но сейчас ей просто необходимо было заглянуть Ларичеву в глаза. Вот так, с близкого расстояния. Заглянуть, увидеть в них… Что? Она прекрасно помнила холодный блеск безумия, появлявшийся в Юркиных глазах, и побелевшие края раздувающихся ноздрей, когда ему нужна была доза. У упустившего жертву убийцы, наверное, должно быть похожее выражение. Но Вадим смотрел на Инну ясным открытым взглядом, и его лицо светилось улыбкой радости при виде ее.

— А к нам участковый зашел, — как будто Ларичев и сам не успел этого увидеть, сообщила Инна наконец-то отстраняясь от него.

— Здоро́во, блюститель порядка, — кивнул Вадим, протягивая Зорину руку. — Какими судьбами?

— Да все на нюх, все на запах, — усмехнулся Валерий, так же внимательно, как только что Инна, приглядываясь к Вадиму. Но, похоже, с тем же успехом. — Учуял, что ужин у вас вкусный…

— Ну, так не отвлекайся на меня. Сейчас к вам присоединюсь, только руки вымою.

— А ты что-то сегодня припозднился, — заметил полицейский. — Ведь когда еще разгрузился…

— Точно не скажу, примерно часа три назад, — пожал плечами Ларичев. — Ну, пока добрался да еще в магазин заехал по пути, а в этих супермаркетах время незаметно летит. Но с чего вдруг столь трогательное внимание к моей особе?

— В магазин? Случайно, не в «Звездочку»? — поинтересовался Зорин.

— Нет. В «Чайку». А теперь, может, расскажешь, в чем дело?

— На Жанну сегодня в городе наш «резиновый душитель» покушался, — сообщил участковый.

— На Жанну? — Вадим нахмурился. — Ничего себе! А я ведь виделся с ней несколько дней тому. Счастливая такая была, радостная…

— Что счастливая — это точно, — заметил Валерий. — Жива осталась. Спугнули убийцу.

— Сразу бы так и сказал, чем настроение портить, — с упреком произнес Вадим, отправляясь наконец-то в ванную. И, включая воду, спросил: — И что, его поймали?

— Если бы поймали, я уже дома сидел бы, у телевизора, а не бродил тут по квартирам, — проворчал Зорин. — Вот и у тебя хотел спросить, не встречал ли в городе кого из наших. Хотя если ты в «Чайке» был, то это совсем в стороне от, так сказать, событий.

— Встречал только Свиридова, — сообщил Вадим. — Тоже в магазине, да еще и с тещей, так что его сразу можешь вычеркнуть из списка подозреваемых.

— А в которому часу, не обратил внимания? — уточнил участковый.

— Нет, конечно. У меня нет привычки при встрече со знакомыми запоминать время, — усмехнулся Вадим. — А сейчас, кстати, сколько? Ого, уже двенадцатый час! Летом и не замечаешь, как ночь наступает.

— Нападение на Жанну произошло между девятью и половиной десятого, — пояснил Валерий. — Значит, не Свиридов, точно. Не в компании же с тещей, да и не с его характером это делать. Ведь если он до сих пор свою тещу не придушил, то, выходит, вообще на такое не способен.

— О чем я тебе сразу и сказал, только другими словами. — Вытерев руки, Вадим вышел из ванной и увлек гостя за собой на кухню. — А ты чего сегодня какой-то затравленный?

— Я-то? — Валерий не слишком успешно попытался оценить свой внешний вид, мимоходом взглянув на себя в стекло кухонной двери. — Не знаю. Наверное, в предвкушении завтрашних высоких морально-сексуальных отношений с вышестоящим начальством. Будет что послушать! Опять ведь получится, что это я во всем виноват.

— Да ладно тебе, что бы ни сказали, не бери близко к сердцу, — утешила его Инна. — Главное, что Жанна осталась жива.

Новость по поселку разнеслась быстро, как порывом ветра. И все, услышав ее, облегченно вздыхали: «Главное — жива». Жива! Все радовались этому, а его эта мысль изводила. Дождавшись наконец, когда Жанна пойдет по аллее, он огляделся, желая убедиться в том, что никто их не видит, неслышно шагнул к ней из-за кустов, схватил, зажал рот и легко, давно отработанным уже приемом затащил в заросли. Хорошо, что не поддался глупой самонадеянности и предпринял все меры предосторожности, помня о том, что находится почти в центре города, да еще и в непотребно светлую ночь. И, можно сказать, только тем себя и спас, что не позволил Жанне заглянуть себе в лицо. Ведь иначе она сразу узнала бы его, с первого же взгляда!

Но он всегда был умен и осторожен. Поэтому сегодня, в эту по-дневному светлую ночь душил ее со спины, повалив на землю и придавив всем своим весом. И — что бы раньше такое не попробовать! — получил огромное наслаждение, поскольку сейчас ощущал не только биение жилки на шее, но и трепет упругого тела женщины, в попытке вырваться отчаянно извивавшейся под ним, навалившимся сверху. Впрочем, сегодня он смог все это ощутить лишь из-за того, что оба были легко одеты. Зимой вряд ли удалось бы подобное испытать. Значит, снова останется только наблюдать за слабеющими губами. Хотя посмеет ли он еще хоть раз после сегодняшнего душить жертву спереди? Вряд ли. Ведь сегодня его спасло лишь то, что Жанна так и не смогла его увидеть. Он разоблачения его отделяли лишь какие-то мгновения и миллиметры, лишь один случайно брошенный — то есть, к счастью для него, как раз не брошенный! — взгляд жертвы. Иначе спасти его ничто бы уже не смогло.

Впрочем, не переставая ругал он себя, сам во всем виноват. Во-первых, вопреки своему мудрому внутреннему голосу не отложил расправу над Жанной на пару месяцев, а пошел на поводу у своих все возрастающих потребностей и взялся придушить женщину фактически в самый разгар белых ночей. А во-вторых, не учел того, что с разных углов и видимость за кустами разная. И то, чего никто не смог бы увидеть вблизи, прямо с дорожки, легко смогли заметить издали, под другим углом зрения — в злополучный просвет между двумя кустами сирени. Непрошеные свидетели испортили ему все!

Услышав оклик, он вначале даже не поверил, что кричат именно ему, что с ним такое могло случиться. Ведь он был так близко к вожделенной цели! Жанкино тело обмякло под ним, сводя с ума полной покорностью его воле, и жилка под ладонью уже едва трепетала. Оставались какие-то считаные секунды до самого апогея, когда вдруг все так грубо оборвалось. На несколько мгновений он замер, тяжело дыша от возбуждения и все еще не решаясь выпустить из рук свою добычу. Но потом сработал инстинкт самосохранения: кто знает, не сунутся ли беспардонные гуляки, не ограничившись одними комментариями, еще и сюда, в кусты? Он не мог так рисковать, слишком многое было поставлено на кон — его драгоценная свобода, а может, и жизнь. И Инна, наконец. Ведь если его сейчас поймают, он никогда уже не сможет ее увидеть! А у него насчет нее очень далеко идущие планы…

Но и Жанка от своей судьбы не уйдет, подумал он с ожесточением. Да, не уйдет. За все заплатит. И за сегодняшнее его поражение тоже. Придется, правда, отложить расправу над ней, переключиться временно на других баб, но он дождется момента, когда Жанна, напуганная на много месяцев вперед, перестанет шарахаться от каждой тени, и все равно придушит ее. Потому что так должно быть и так будет. Он так решил!

Неудовлетворенное желание свинцовой тяжестью давило на низ живота, изводя его, грозя вывести из себя. Но он держался молодцом и был собой доволен. Не каждый сумеет, пережив то, что он пережил сегодня, так хорошо владеть собой, так держаться!

После ужина Валерий начал прощаться. Понимая, что участковый устал, ни Инна, ни Вадим не стали его останавливать. Но тот сам затормозил на пороге:

— Инесс, можно тебя на минуточку? На два слова.

— Зачем? — удивилась девушка.

— Пошептаться относительно нашей с тобой профессиональной деятельности. Зачем же еще?

— Ладно, не буду вам мешать, — улыбнулся Вадим и тактично удалился обратно на кухню, где взялся за мытье посуды.

Валерий, взяв Инну под руку, вывел ее на лестничную площадку, а там тихим шепотом спросил:

— Слушай, может, тебя сегодня увезти отсюда? Под предлогом вызова? Боюсь я оставлять тебя здесь нынче ночью.

— С какой стати? Ты что, все еще думаешь на Вадима? Но ты же сам видел, каким спокойным он пришел домой! Я больше чем уверена, ты ошибался насчет него. Он тут ни при чем, такого просто быть не может.

— Хм, может, и не может, — кивнул Валерий. — А может, и наоборот. Я не раз говорил тебе, что наш маньяк является очень незаурядной личностью, крепкой как физически, так и характером. Он, будь уверена, умеет владеть собой на все сто. Выдержанный, хладнокровный убийца, одним словом. А еще, если ты обратила внимание, я выпытал вскользь у Вадьки, что алиби-то у него и нет. Так что если это все-таки он…

— Валерка, прекрати! — тоже шепотом обрушилась на участкового Инна. — Ну вот чего ты добиваешься? С ума меня хочешь свести?

— Хочу, чтобы ты осталась цела и невредима, — ответил Зорин. — Убийца упустил сегодня свою жертву, не завершил начатое. И теперь, по прогнозам все тех же психологов, должен маяться… да что там маяться — терзаться от неудовлетворенности. И, как знать, не откажут ли у него в таком состоянии тормоза? И на что он может оказаться способен, если все-таки откажут? Что будет, если маньяк не выдержит и решится плюнуть на неминуемое разоблачение ради удовлетворения сиюминутной потребности? Вот потому я и боюсь за тебя. Вдруг — сейчас я не утверждаю, а лишь допускаю такую мысль — наш душитель все-таки Вадька? Ты понимаешь, как рискуешь, оставаясь с ним сегодня ночью наедине? Ведь это все равно что мышке оставаться в одной норе с голодным котом… Поедем, а? — Валерий вдруг схватил Инну за руку. — Поедем, Инесс!

— Перестань, — только и сказала та. — Отправляйся домой и спокойно ложись отдыхать. Сам же говорил, что завтра у тебя тяжелый день.

— Не то слово, — вздохнул Зорин, отпуская ее. — Только… Ну хоть звони мне, если что. В любое время. Обещаешь?

— Обещаю, — кивнула Инна.

Полицейский наконец-то ушел. Стихли его шаги, потом с улицы донесся чуть слышный рокот мотора машины. А Инна все стояла на площадке, и снова ей было не по себе. Потом она развернулась и прошла в большую комнату. Встала у окна, глядя вслед удаляющимся красным огонькам Валеркиного «уазика».

— Вот ты где… — Вошедший в комнату Вадим встал у нее за спиной и обнял, заставив девушку невольно вздрогнуть всем телом. — Иннулька, опять ты вся на взводе…

— Ничего, — она упрямо покачала головой, — успокоюсь.

— Уж постарайся. — Руки Вадима скользнули вдоль тела Инны, легли на талию, а потом он скрестил ладони на ее животе. И вдруг спросил: — Когда мы с тобой все-таки распишемся, Иннуль?

— Распишемся? — Никак не ожидавшая этого вопроса Инна вначале даже растерялась.

— Вот именно, — кивнул Ларичев. — Я обещал, что не буду торопить тебя с ответом, но, по-моему, обстоятельства с тех пор несколько изменились.

— В смысле? — Повернувшись к нему, Инна пытливо заглянула в лицо мужчины. Что тот имеет ввиду? Неужели догадался?

— В смысле, я ведь не вчера родился, Иннуль, — улыбнулся Вадим, подтверждая ее мысли, — так что успел узнать, откуда дети берутся и как это примерно выглядит. Я же в последнее время рыбку тебе все чаще из города привожу вместо апельсинов, на которые ты больше и не смотришь. Не заметила? Ждал, ждал, когда ты сама соберешься мне сказать, но, похоже, скорее сразу покажешь. Или и тогда будешь прятать?

— Я просто сглазить боюсь, — призналась Инна, прижимаясь к нему. — Помню, как это было у меня в прошлый раз… И потом, тебе говорить что-либо вообще незачем, ты и так все схватываешь на лету. Или что, уже так заметно?

— Внешне еще абсолютно незаметно, — заверил Вадим. — Вот я и хочу, чтобы мы с тобой расписались именно сейчас, во избежание кривотолков. Если ты, конечно, еще не передумала брать меня в мужья.

— Ты мне и так как муж.

— «Как» в данном случае не годится, Иннуль. Решать, конечно, тебе, силой я в загс тебя не потащу. Но мне бы очень хотелось, чтобы у нас была нормальная, полноценная семья.

— И мне тоже, — кивнула она. И после некоторой паузы попросила: — Тогда давай тихонько зарегистрируем брак, обойдемся без всяких там свадеб и афиш.

— Как скажешь, Иннуль. Я заранее согласен на любой твой каприз, хотя бы уже потому, — на его лице появилась хитроватая улыбка, — что женщинам в твоем положении нельзя отказывать в принципе.

— Да ты мне и так никогда ни в чем не отказываешь, — с нежностью сказала она. — Только у меня это не каприз. В нашем с тобой случае, я думаю, будет лучше сделать все именно так, без лишнего шума. Просто не хочу никаких сравнений, ассоциаций и прочего, без чего не обойдется, поступи мы иначе.

— Пожалуй, ты права, Иннуль, — кивнул Вадим. А потом вдруг подхватил ее на руки и закружил по комнате, как будто в вальсе.

— Да тише ты, сумасшедший! — рассмеялась Инна.

Он остановился и сел на диван, по-прежнему не выпуская девушку из рук, усадив ее к себе на колени. Инна взглянула ему в лицо, словно озаренное изнутри светом. Вадим мягко улыбнулся ей. Потом спросил:

— Как ты думаешь, девочка будет или мальчик?

— Наверное, мальчик. Но вообще-то может быть одно из двух, — улыбнулась и Инна. — Так что на всякий случай надо выбрать имя сразу для обоих.

— Не знаю даже почему, но сына мне бы хотелось назвать Егором, — признался Вадим. — А для дочки ты уж подбери что-нибудь сама. — И, как будто успев прочитать едва мелькнувшую у Инны в голове мысль, добавил: — Только не Лариса, пожалуйста.

— Почему? — удивилась Инна. — Мне казалось, что ты, наоборот, захочешь…

— Нет, Иннуль, — твердо ответил он. — Не надо.

— Но ведь ты по-прежнему очень любишь ее, свою Ларису? — все так же глядя ему в лицо, тихо и серьезно спросила Инна. — Не пытайся меня обмануть.

— И в мыслях такого не было, — качнул Вадим головой, не отводя от нее взгляда, — мне незачем тебя обманывать. У тебя нет ни единого повода ревновать меня к ней, хотя — да, я ее люблю и всегда буду любить, иначе и быть не может. Но это совершенно другое чувство, чем прежде. С некоторых пор я перестал воспринимать Ларку как земную женщину, она стала для меня небожительницей, святой. Надеюсь, Господь простит меня за то, что я нередко обращаюсь к ней в своих молитвах. Но если у нас с тобой будет дочурка, я хочу, чтобы она была сама собой, а не чьим бы то ни было аналогом на земле. А то еще, боже упаси, повторит Ларкину судьбу. Потому и прошу — не надо, Иннуль. Дай ей любое имя, но только не это.

— Хорошо, — кивнула Инна. И, не удержавшись, заметила: — А ты, получается, тоже боишься за наше будущее? Хотя говорил мне, что нет.

— Такого я не мог сказать, Иннуль, потому что это было бы неправдой. — Вадим взял ее за руку, нежно перебирая пальчики. — Когда человек не один, он всегда становится уязвимее, в том числе и для страхов. Особенно когда уже знает, каково терять любимых. Я говорил о другом: нельзя поддаваться страхам и вечно жить под их гнетом.

— Нельзя, — согласилась Инна. И вдруг, повинуясь какому-то импульсу, спросила: — Вадим, а ты всегда говоришь мне правду?

Его лицо едва заметно дрогнуло, во взгляде проскользнуло удивление. Потом, явно обдумав свой ответ, он сказал:

— Стараюсь. По крайней мере, я никогда не обманывал тебя намеренно.

— Значит, о чем бы я тебя ни спросила, ты не станешь мне лгать? — уточнила Инна.

— Нет, Иннуль. Не стану.

«Тогда ответь мне, где ты был в ночь убийства бабы Клавы?» — хотела спросить она. Почти решившись, вдохнула побольше воздуха, взглянула Вадиму в глаза… Его ответный взгляд был доверчиво открытым — такой зачастую бывает у детей, которым еще нечего скрывать от окружающих. Но взгляд маленького Вадима был совсем другим, Инна видела его немногочисленные детские фотографии — на них был запечатлен мальчуган, чем-то напоминающий волчонка. Своей худобой, а более всего своим диковатым, чуть в сторону, настороженным взглядом исподлобья. Позже, попав в военное училище, Вадим научился прямо смотреть людям в глаза, но на снимках того времени его собственные глаза оставались непроницаемыми, как будто были надежно укрыты невидимым щитом. И только на Инну он с некоторых пор смотрел иначе — всецело доверяя, позволял ей заглянуть через свои глаза к себе в душу. Вот и сейчас на нее был устремлен его чуть удивленный, но счастливый и любящий взгляд. И Инне стало не по силам произнести вслух тот вопрос, который мог бы заставить угаснуть теплый свет этих глаз. Поэтому, вместо того чтобы спросить о той роковой ночи, она снова пошла на попятный. Потянулась к нему и сказала, коснувшись его губ своими губами:

— Что ж, учту на будущее. Надеюсь, в дальнейшем ты не изменишь политику.

— Не изменю, — пообещал Вадим, возвращая ей поцелуй.

Заявление в загс они подали через день. Ларичев отпросился с работы, Инна тоже взяла отгул. А Петр Иваныч, осведомленный о цели поездки в город, без лишних слов уступил им свою машину.

— Если будут тянуть со сроками, вы мне позвоните оттуда, я это дело улажу, — сказал сосед им на прощание.

Но улаживать ничего не пришлось. А может, Петр Иваныч не выдержал и подсуетился заранее. Приняв у Инны с Вадимом заявление, работница загса сообщила, что регистрация состоится чуть меньше чем через две недели.

— Ну что, Иннулька, насчет празднования не передумала? — спросил Вадим, когда они, счастливые, взявшись за руки, сбежали по ступеням от дверей загса на тротуар.

— Нет, — заверила Инна, — это уже решено. Приедем и тихо заберем документы. Ну, может, Петриваныча с Марьвасильной прихватим с собой. Да маме еще позвоню. Но настаивать на ее приезде особо не буду. Надеюсь, у вас еще будет время познакомиться.

— Я тоже на это надеюсь, — полушутя-полусерьезно кивнул Вадим. — Ну а пока пойдем хоть кольца обручальные купим.

И они пошли. И не только купили кольца, но вообще устроили себе в праздник: долго гуляли по цветущим липовым аллеям, вдыхая волшебный тонкий аромат, потом заняли столик в самом популярном городском ресторане и с удовольствием танцевали там. Правда, не вальс — в Иннином положении теперь не стоило так кружиться. Поэтому она просто двигалась в такт музыке, всем телом прижимаясь к Вадиму, ловя каждую минуту своего драгоценного счастья. С восторгом смотрела своему любимому в лицо, успевшее стать для нее самым прекрасным на всей Земле. И в его глаза, тоже самые-самые, казавшиеся сейчас бездонными от того, что зал практически не освещался: над столиками склонялись лишь небольшие светильники, да под потолком метались лазерные всполохи цветомузыки.

«Люблю тебя!» — беззвучно, одними губами прошептала Вадиму Инна. Он понял. Продолжая медленно двигаться под романтическую мелодию, склонился к партнерше, и, пользуясь темнотой, прижался к ее губам долгим поцелуем.

Они целовались и после, гуляя по сумеречно-светлому, замершему на ночь городу. Снова вдыхали аромат цветущих лип, стояли над рекой, на высоком, обнесенном парапетом берегу, любуясь величественным движением воды и отражающимися в ней, кажущимися призрачными огнями спящего города. Потом любовались рассветом, в который плавно перерождался закат. Тихо, почти крадучись, едва скрывшееся за горизонтом солнце поднималось вновь, собирая над собой на небесном полотне огненные краски, в то время как вторая половина неба оставалась по-ночному темной, и на ней явственно можно было различить звезды. На вековых липах под этими звездами самозабвенно пели соловьи. И им не мешал даже предрассветный ветер, который, налетев, вдруг взъерошил поверхность невозмутимо-гордой реки.

— Ты не замерзла, Иннулька? — чуть слышно спросил Вадим, заслоняя ее собой от ветра.

— Нет, — ответила она, хотя замерзла немного, но не решалась признаваться в этом, потому что тогда Вадим увел бы ее отсюда, посадил в машину, а ей все еще не хотелось уходить. Вино они оба не пили сегодня — ему ведь предстояло садиться за руль, а ей спиртное теперь вообще противопоказано, но Инна испытывала пьянящую эйфорию. От счастья. И так хотелось продлить это ощущение!

— А вот и да, — изобличил ее Вадим, чмокнув в кончик носа. — Нос-то холодный, значит, и сама замерзла. Так что идем греться. Не хватало еще тебе сейчас простудиться.

— Нет, ну и при чем тут нос? — только и осталось спросить Инне, потому что Ларичев уже увлекал ее от парапета в ту сторону, где была оставлена их машина.

— Вообще-то, так маленьких детей всегда проверяют, — сообщил он, улыбнувшись. — Если нос холодный — значит, ребенок замерз. Так что имей в виду на будущее.

— Первый раз слышу, — удивилась Инна. — Откуда ты такое взял?

— Из опыта, Иннуль. У меня все на опыте, — вдруг перестав улыбаться, добавил Вадим. — Если тебе кто-то уже рассказывал о моей матери, то ты наверняка знаешь и о том, что у нее были еще дети, кроме меня. Старшего своего брата я даже не знал, троих родившихся после меня почти не помню. Но вот одну сестренку запомнил накрепко. Она была младше меня лет на пять, и я, к тому времени уже осознававший действительность, выхаживал ее как только мог. И возможно, даже ухитрился бы вырастить, если б нас просто оставили вдвоем да подкидывали бы нам иногда еды.

— А что с ней случилось? — с сочувствием спросила Инна, которой было известно о печальной участи, постигшей всех братьев и сестер Вадима.

— Не знаю. Мать выгнала меня в тот вечер. А когда я под утро пришел домой, она уже окоченела в своей кроватке. И никакие одеяла больше не помогли. Может, чем-то болела, потому что сильно плакала накануне, как я ее ни укачивал, а может, срыгнула и захлебнулась. А может, еще что-то. Кто теперь точно скажет? От них, от всех пятерых малышей, даже могил не осталось — хоронили их как придется, без участия матери. Я потом пытался найти, да без толку.

— Жаль, — вздохнула Инна. — Жаль их. У тебя могла бы быть большая дружная семья.

— Надеюсь, еще будет. — Отгоняя от себя призраки прошлого, Ларичев сделал над собой усилие и улыбнулся девушке. — И дружная, и большая.

Утром, несмотря на очень позднее возвращение домой, Инна поднялась, как на крыльях, — все то же испытанное минувшей ночью ощущение счастья радостно наполняло ее душу, разгоняя сон. И на работу приехала, заранее обожая всех своих, даже самых занудных и привередливых, пациентов. Даже была мысленно готова расцеловать Анфису Марковну. Но та, не угадав момента, не явилась. Зато прибежала бабулька Игнатова. Но не на прием и даже не посплетничать, а чтобы угостить фельдшерицу только что сорванными огурчиками.

— Вот, Инночка, держи! Мои едоки сегодня все в городе, а такие огурчики надо есть прямо с плети, пока в них самый хруст да аромат. Ах, хороши!

Огурчики и впрямь были хороши. Инна вначале убрала их, плотные, прохладные и колючие, в ящик стола. Но те источали оттуда такой дразнящий аромат, что она выдержала не более пяти минут, а потом, надеясь, что никто сейчас не появится, достала огурчик и с хрустом вонзила в него зубы.

По закону подлости, именно в этот момент хлопнула входная дверь. Инна принялась торопливо дожевывать огурец, стесняясь представать перед пациентом с набитым ртом. Но, к ее облегчению, в кабинет вошел Валерка Зорин, при котором можно было особо не церемониться.

— Привет, Инесс! — кивнул он. И, принюхавшись, тут же понял: — Огурцом давишься, да?

— Что значит давлюсь? — возмутилась Инна. — Давятся всякой дрянью, а у меня, знаешь ли, продукт высшего качества! — Она открыла ящик стола. — Будешь?

— Отстегиваешь блюстителю порядка процент от взятки? — усмехнулся участковый. Но отказываться не стал, и они захрустели на пару.

— А ты чего пришел-то? Ехать куда надо? — спросила Инна.

— Да нет, ехать не надо. — Устроившись на краю стола, Валерий пожевал огурец и добавил: — Ты и так уже, похоже, наездилась. Вчера. Я был в городе, в прокуратуре, а когда возвращался, видел вас с Вадькой возле загса. Два голубка, и только! Я даже подойти не решился, чтобы вашу идиллию не нарушить. Что, решили свить официальное гнездышко?

— Решили, — кивнула Инна, не став отрицать очевидного факта. — Ты только, пожалуйста, не разглашай пока новость, ладно? Мы с Вадимом не хотим отмечать…

— Ой, ну и что раньше не предупредила? — Изображая деревенского увальня, Валерий почесал в затылке. — Я ведь уже на всех столбах объявления расклеил.

— Да ну тебя! — улыбнулась Инна, протягивая ему еще один огурчик. — Держи!

Участковый его взял, но есть не стал, внимательно глядя на Инну.

— Хотел бы тебя поздравить, Инесс, да язык, честно говоря, не поворачивается. Потому что из личных наблюдений успел сделать вывод, что Вадькина фамилия не приносит удачи представительницам женского пола. Во всяком случае, ни матери его не принесла, ни Лариске. И что у тебя-то за надобность возникла на те же самые грабли лезть? Ведь как-то вроде жила до сих пор. Или что, забеременела?

— А почему бы и нет? — все так же не считая нужным отрицать правду, откликнулась Инна.

— Что, серьезно? — Судя по всему, Валерий явно надеялся на другой ответ.

— А тебя-то это почему так волнует? — поинтересовалась она. — Такое впечатление, словно тебя в няньки подряжают. Причем уже сейчас.

— Да просто опять наш поселок вскоре останется без фельдшера. — Зорин покачал головой. — У Вадьки просто дар сманивать медицинские кадры.

— Ну, начнем с того, что Ларису он сам сюда и привез. А что касается меня… Ничего, не дрейфь, участковый, — попыталась утешить его Инна, — я еще никуда не ушла. А в случае крайней необходимости и на дому смогу консультировать.

— А… — досадливо отмахнулся Валерий, вымещая все недосказанное на огурце, хрустя им как-то зло. — Пожалуй, такую новость и впрямь лучше попридержать, дабы не вызвать вселенский плач в поселке прежде времени. Будешь ты консультировать, как же… да Вадька же и на пушечный выстрел к тебе никого не подпустит! Как будто ты его не знаешь? Остается лишь пожелать, чтоб ваше дите в него не пошло, а было бы более покладистым. Иначе хлебнешь ты с ним, еще с маленьким…

Услышав это, Инна невольно нахмурилась: Валеркины слова вдруг напомнили ей о позавчерашнем разговоре с мамой.

Она позвонила ей, чтобы сообщить о предстоящей поездке в загс, а мама, вместо того чтобы порадоваться за нее, внезапно ударилась в слезы, наотрез отказываясь верить в возможное счастье дочери с Вадимом, равно как и приезжать на предстоящее бракосочетание. Прямо навзрыд плакала в трубку: «Инночка, да что же ты с собой делаешь? Подумай еще, моя хорошая! Вырастим мы малыша, раз уж так получилось, сами вырастим. А Вадим твой… Да что же ты таких к себе притягиваешь-то, а? Юрка был наркоманом, а этот — сын алкоголички. К тому же инвалидность у него…» Не сдержавшись, Инна ахнула: «Мама, ну что ж ты такое говоришь? Словно товар выбираешь на рынке! Вадим ведь живой человек, и не его вина, что судьба у него так страшно сложилась!» Однако переубедить маму было не так-то просто. Точнее, вообще оказалось невозможно. «Как бы у него она ни сложилась, а меня прежде всего волнует моя дочь! — безапелляционно заявила родительница. — И я почти уверена в том, что он тебе не пара! Как бы не пришлось тебе с ним горя хлебнуть…»

Вот и Валерка вещал сейчас отнюдь не о счастье… И хотя Инну было ничем не напугать и не переубедить, потому что она была готова разделить с Вадимом любые испытания, но неприятный осадок на душе все-таки остался, испортив настроение.

— Дать бы тебе сейчас по шее, участковый! — в сердцах сказала она.

— Уж не знаю, за что собралась, но нельзя, — авторитетно заявил Зорин. — Я при исполнении, и это будет нападение на представителя закона.

— Ну, тогда вали отсюда и не искушай! — Все-таки на Валерку невозможно было долго сердиться, и Инна сопроводила свои слова невольной улыбкой. — Кыш со стола!

— Ладно, пойду, а то и впрямь что-то засиделся. — Полицейский поднялся на ноги, глядя на нее. — Как заскучаешь, свисти, не забывай.

— Про тебя забудешь… — проворчала Инна, засовывая ему в руку пару огурчиков на дорожку.

Вскоре о разговоре с ним она уже и не вспоминала: в кабинет прибежали и вызвали к тете Жене — у той, мол, приступ стенокардии. Потом фельдшер помчалась делать укол деду Котову, живописно застигнутому радикулитом прямо посреди огорода. А не успела Инна повторно вернуться на ФАП, как Захар притащил к ней очередную собаку.

— Я же просила тебя приходить с такими пациентами вечером, — напомнила ему Инна.

— Больно ей, чтобы ждать, — только и ответил тот, уже привычно укладывая небольшую рыженькую сучку на топчан. — Не бойся, никто не будет возмущаться, я позабочусь.

Инна только вздохнула, приступая к осмотру. У собачки оказался обварен бок. Залив его обезболивающим аэрозолем, фельдшер выстригла длинную шерсть, потом наложила повязку с мазью. И, уже бинтуя собачку, вдруг почувствовала под пальцами характерное шевеление в собачьем животе.

— Захар, да у твоей питомицы щенки, похоже, скоро будут.

Тот в ответ нахмурился и неприязненно отстранился от собачки, которую только что нежно гладил.

— Ты чего? — удивилась Инна.

— Не люблю я этого, — буркнул Захар. — С детства не выношу.

— Значит, и меня скоро выносить не будешь? — поинтересовалась она.

Мужчина вздрогнул, ошарашенно уставился на фельдшера, но ответить ничего не успел: дверь распахнулась, и в коридор заглянул Морозов, сообщив предельно вежливо:

— Инна Станиславовна, вам тут передачку послали. От тетки Женьки. Ей полегчало, хотела сама занести, да не посмела, когда увидела, что Захар сюда ввалился — знает, как он тут привечает посетителей.

— Как того заслуживают! — мгновенно откликнулся Захар. — Ты же не боишься входить?

— Я — нет. Так что вот… — Василий поставил на тумбочку контейнер с клубникой.

— Витамины? — многозначительно хмыкнул Захар, мрачнея.

— Да уж не отрава, — удивленно взглянув на него, ответил Морозов.

От Инны они ушли вместе: Василий придержал дверь, а Захар вынес псину — на вытянутых руках, избегая прижимать к себе. Оставалось только удивляться, глядя на такую реакцию пусть грубого, но зато готового соболезновать каждой зверюшке мужчины. Хотя, подумала она, не исключено, что причина идет из детства…

Во второй половине дня, выгадав несколько спокойных минут, он уже в который раз за последнее время снова принялся обдумывать сложившуюся ситуацию. А мысли все были только об одном — об Инне. С того момента, как она появилась в поселке, все пошло наперекосяк, все было вопреки его ожиданиям и планам. Вначале он, сам такого от себя не ожидая, грохнул ту старуху. Потом, впервые за все время, сорвалось спланированное заранее, тщательно взлелеянное убийство Жанны. В этом он тоже считал отчасти повинной Инну. Конечно, продавщица все равно от своей судьбы не уйдет — пусть даже и не надеется дожить до весны! — но он буквально мучился до сих пор от сознания того, что с первого раза у него ничего не вышло. А теперь вот Инна…

Изначально, словно бы специально отказавшись вести себя так, как он от нее ожидал, она чем дальше, тем больше преподносила ему сюрпризов, и с каждым разом сюрпризы становились все менее приятными. Один из таких шокирующих сюрпризов он простил ей: то, что Инна, согласно той роли, которую он ей вначале отвел, не осталась неприступной каменной статуей. А он так надеялся на это! Хотел почитать ее, как богиню! Но богиня перестала быть таковой, когда рухнула со своего высокого пьедестала, улеглась в постель мужчины. Какой шок он испытал, когда об этом заговорили в поселке! Однако простил. Инна так и не узнает, чего ему это стоило, потому что даже не заметила его внутренней борьбы. Он перестроил себя, переубедил. Но дальше, то, что происходит в Иннином теле теперь… С этим он смириться не мог!

Живущий в ней мокрый и сморщенный, покрытый слизью, опутанный сосудами краснорожий детеныш, уродливый гомункулус, так и стоял у него перед глазами. Взял бы и вырвал его голыми руками! А детеныш будет расти в ней, уродуя ее с каждым днем все больше. Он сейчас не только ненавидел самого детеныша, но и чувствовал, что начинает ненавидеть заодно Инну. Ах, как терзали его эти чувства! Он же готов был обожать ее! Конечно, только при условии, что Инна останется прежней. А прежней она никак не может остаться! Процесс уже пошел. И пусть пока ничто не предвещает грядущих изменений, метаморфоза не за горами. И ему не остановить. Или как-то можно?

Он задумался, нещадно терзая затухший окурок. Убить Инну, пока в ней еще не произошли эти отвратительные перемены, и уничтожить вместе с ней детеныша — вот единственный способ сохранить ее в своей памяти такой, какая она есть, чтобы никогда не увидеть такой, какой может стать. При мысли об этом он неожиданно всхлипнул. Он не хотел ее терять! Но вместе с тем, зная о ее беременности, прекрасно понимал, что уже потерял. Потерял навсегда. Ту прежнюю, чистую, прекрасную, грациозную и стройную Инну, которой он так дорожил…

Сколько времени у него в запасе? Он принялся прикидывать, все время сбиваясь от переизбытка чувств. Потом понял: раньше августа действовать все равно уже не решится. А вот когда вернутся на их северную землю нормальные черные ночи, он выйдет на свою охоту. И на сей раз будет не просто убийцей, а принесет жертву во имя истинной красоты. Какое же наслаждение должна будет доставить ему Инна, оказавшаяся в его полной, абсолютной власти! Инна с ее дивными губами…

При мысли об этом он ощутил такое возбуждение, что его рука нетерпеливо скользнула к ширинке. Иннина смерть, уже сейчас понял он, будет истинным апогеем всего, что ему доводилось испытать!

В августе у Инны обозначился животик, пусть пока едва заметный, но уже недвусмысленно намекающий на ее положение.

Он не мог на это смотреть. Стоило ему опустить взгляд, и его всего внутренне передергивало. К счастью, август в нынешнем году выдался весьма прохладный, и Инна ходила то в свитере, то в тонкой кожаной курточке, которые скрадывали очертания ее начавшей изменяться фигуры. А на работе от ужасного зрелища спасал белый халат. Но он понимал, что медлить больше нельзя, что надо готовиться. И мысленно рыдал, глядя на прекрасное Иннино лицо. Раз получив безмерное наслаждение, как же он потом будет страдать, больше не имея возможности видеть это лицо, которому суждено навеки исчезнуть под земляной могильной насыпью! Он больше не увидит чудных глаз Инны, ее неописуемо волнующих губ!

Думая об этом, он безмерно страдал, и у него опускались руки. Еще немного, говорил он себе, можно подождать, пока еще не так сильно заметно. А когда положение Инны будет уже не скрыть, то, вероятно, тогда ему и захочется убить ее, ни о чем не сожалея… Убить брюхатую самку…

Но однажды, в очередную мучительную бессонную ночь, он вдруг подумал: а ведь еще не поздно сделать так, что этого огромного уродливого живота у Инны может и не быть.

По крайней мере, попытаться это сделать — устроить ей эмоциональную встряску, от которой у нее произойдет выкидыш. Он вдруг ощутил, что как будто сам рождается заново. Вдруг и правда еще не все потеряно? И все еще можно исправить? Да, да, надо постараться избавиться от уродливого детеныша и сохранить свою прежнюю прекрасную Инну!

Он ведь, кстати, знает способ: следует придушить, как и собирался, но не Инну, другую бабу. И если ему повезет и нервы у Инны окажутся не слишком крепкими, он добьется своего, очистит ее тело, не теряя ее саму. Ну, а если не повезет, со вздохом, почти со всхлипом подумал он, то тогда у него уже не останется другого выхода, и Инна будет следующая. Инна, его прекрасная Инна…

Как же он любил ее — и как ненавидел! С некоторых пор он считал, что имеет полное право ненавидеть всех беременных, и никогда себе в этом праве не отказывал. Но Инна — совершенно особый случай. Умножающий его право в несколько раз.

К своему счастью, Инна даже предположить не могла, какие мысли внушает пресловутому «резиновому душителю» и какие планы тот вынашивает относительно нее. Напротив, сейчас она даже начала понемногу забывать о нем, несмотря на грубый, неизгладимый след, оставленный им, убившим бабу Клаву, в ее душе. Ведь теперь почти все мысли молодой женщины занимал малыш, тесно связанный с ней всеми возможными узами, целиком от нее зависящий, но уже живущий своей собственной жизнью, вздрагивающий и шевелящийся исключительно по своей воле. Ее ребенок, живое существо, новый человек.

Инна с нетерпением ждала того, пусть пока еще далекого дня, когда сможет увидеть его, свое творение. Ждал его и Вадим. С некоторых пор у него даже глаза светились как-то по-особому, когда он смотрел на нее. Почувствовав на себе его взгляд, Инна оборачивалась и улыбалась Вадиму в ответ на его мягкую, задумчивую улыбку. Она не сомневалась в том, что из него выйдет замечательный отец. Потому что даже в детстве маленький Вадик не бросил на произвол судьбы свою сестренку, а заботился о ней изо всех своих невеликих тогда сил. И потому, что вопреки и маминым, и Валеркиным утверждениям, был замечательным мужем, о каком только можно было мечтать. Ему, как и Инне, довелось познать истинную цену счастья на страшном опыте потерь, и теперь, вновь его обретя, Вадим оберегал свое счастье как мог.

Порой от той заботы, которой ее окружал муж, у Инны даже слезы наворачивались на глаза. Слезы умиления и радости. Эти августовские дни были настолько прекрасными, что Инна с жадностью ловила каждый их миг, совершенно забыв о том, что абсолютного счастья на свете не бывает. А если оно и бывает, то лишь затем, чтобы продемонстрировать свою недолговечность.

И однажды настал страшный день, когда все попросту рухнуло.

В тот день, в начале сентября, Вадим привез жену на ФАП и без слов принялся растапливать печку. Инна не стала возражать: действительно, в здании ощущалась прохлада, что и неудивительно, учитывая, что трава за окном была сегодня скована утренним инеем. Лето, скоротечное северное лето, прошло, и длинная холодная зима, хозяйка здешних мест, была уже не за горами.

— Ну вот, Иннуль, — прикрыв печную дверцу и выпрямившись, Вадим не удержался от того, чтобы ее поцеловать, — дров я принес достаточно, подкидывай по полену. И подожди, пока не раздевайся! Эх, надо было мне сегодня сюда приехать и протопить заранее…

— Не выдумывай, — пристально глядя мужу в лицо (еще бы, ведь расставаться-то приходилось на целый день!), ответила Инна. — Через полчаса здесь будет не хуже, чем дома. Так что езжай спокойно и не тревожься понапрасну. Да, и перчатки свои не забудь. — Она указала на стул возле тепло потрескивающей печки, где лежали брошенные туда Вадимом перчатки из тонкой кожи: с наступлением заморозков он уже не мог без них обходиться, потому что иначе у него коченели руки.

Вадим взял их, не отводя глаз от жены.

— До вечера, — улыбнулась ему Инна, зная, что сегодня он снова уезжает на весь день, в город и на вокзал.

— До вечера, — кивнул в ответ Ларичев.

На этот день у него было запланировано столько дел, что он, решив наконец-то действовать, боялся попросту не успеть. Но удача оказалась на его стороне — все шло, как будто было отрепетировано и согласовано заранее.

Он сгонял в город, уладил там свои дела, вернулся назад. И, вопреки своим опасениям, занял давно облюбованное укромное местечко в окутанном темнотой парке прежде, чем Танька, намеченная им жертва, вышла со склада в конце рабочего дня, чтобы отправиться через этот самый парк домой. Очередная безмозглая дура, усмехнулся он. Ведь прекрасно знает о том, что опасно ходить в темноте безлюдными тропинками, но каждый день надеется на извечный русский «авось». Что ж, ему это только на руку. Точнее, на обе, стиснувшие сейчас женскую шею в незнающем пощады захвате. Он думал, что после неудачи с Жанной ему будет страшно такое повторить — но нет, ощущал себя, как канатоходец, снова ступивший на давно знакомый канат. Как фанат своего дела, после долгой болезни вновь вернувшийся к любимой работе. И даже испытывал эйфорию от того, что снова это делает.

Когда все было кончено, он поднялся, отдышался, одернул на себе одежду. Посмотрел на неподвижно застывшую Таньку. Посмотрел требовательно, как будто та обязана была выполнить свою часть его плана и ни в коем случае не должна была его подвести. Потом, наклонившись, придирчиво подправил кое-что, чуть изменив позу лежащей женщины. И, не оглядываясь, пошел прочь. Сцену он подготовил. Теперь оставалось разыграть на ней свой многообещающий спектакль.

Зная, что не успеет вечером приехать за Инной, Вадим попросил сделать это Петра Иваныча. И, закончив все дела, Инна послушно ждала отзывчивого соседа — ей не прошел даром однажды преподанный Вадимом урок! Но после того как свет фар подъехавшей машины скользнул по окнам ФАПа, на пороге появился не Петр Иваныч, а Зорин.

— Привет! — кивнул он. — Как жизнь молодая?

— Это что, вопрос или предисловие к паршивым новостям? — осторожно поинтересовалась Инна.

— Исключительно — вопрос. Если только для тебя не станет паршивой новостью то, что я приехал за тобой вместо Петра Иваныча. Встретил его, он как раз за тобой собирался, и пообещал ему тебя подвезти. Мне все равно по пути было, так чего зря лишнюю машину туда-сюда гонять… А я к тебе по делу: таблеток от желудка еще не дашь? Опять что-то побаливает, зараза.

— Ну, поздравляю! — вздохнула фельдшер. — Это все нервотрепка на работе сказывается. И что, обследоваться снова не будем?

— Инесс, ну не начинай! — поморщился Валерий. — Столько мороки и мучений, а чего ради? В тот раз ведь обошлись таблетками, и прекрасно все помогло.

— Ну что с тобой делать? — Понимая, что настаивать бессмысленно, Инна только вздохнула, подбирая нужные лекарства. — Помнишь, как принимать?

— Помню. — Зорин засунул таблетки в карман. — Ну, а теперь поехали. Пока еще кто-нибудь не пришел на ночь глядя.

— Поехали, — улыбнулась Инна.

«Уазик» неторопливо тронулся в путь, к дому. «По той же самой дороге едем, — отчего-то вдруг подумалось Инне. — По которой когда-то, в первый раз, вьюжным вечером, чуть меньше года назад привез меня сюда на своем лесовозе Вадим». Сидя тогда рядом с ним, она даже и не предполагала, как привяжется ко многим жителям поселка, из которого в тот момент мечтала сбежать, как много событий ждет ее впереди, как круто все в ее жизни изменится и что Вадим станет для нее…

Возглас участкового отвлек Инну от ее мыслей:

— Опля! Это что еще за… Инесс, ну-ка, выйдем, глянем. Похоже, там, под кустиком, наш клиент загорает.

Насчет загара Валерка, конечно, явно преувеличил, потому что в такой темноте это было невозможно в принципе. Но вот насчет клиента полицейский оказался прав, потому что теперь и Инна отчетливо видела белеющую в свете фар под кустом часть обнаженной человеческой руки.

— Пойдем, Инесс! — Зорин уже выпрыгнул из машины.

— Сходи ты первым, — попросила Инна, не торопясь следовать за ним. — Мне страшно…

— Скажи еще, что и перегар тебе нюхать противопоказано в твоем положении, — усмехнулся Валерий, открыл дверцу и встал перед ней, ожидая, когда Инна выйдет. — Идем! Я от тебя много не потребую, просто поможешь мне эту морду пьяную разбудить, чтоб я смог его довести до машины. Здесь ведь замерзнет до утра, если бросить, ночи уже вон какие холодные. А на себе его тащить мне что-то не улыбается.

— Ну… ладно.

Поскольку участковый так и стоял перед открытой дверью, не собираясь трогаться с места без нее, Инна все-таки решилась и выбралась наружу.

Вдвоем они сошли с дороги и по мокрой поникшей траве направились к кустам, под которыми неподвижно застыл человек.

— Эй, любезный! — за несколько шагов окликнул его Зорин. — Хватит спать! Посмотри, кто за тобой пришел! Это мы, белочки из страшной сказки всех алкоголиков… — Участковый замолк на середине фразы и замер, наконец-то полностью разглядев до того наполовину скрытую кустами «находку». После чего глухо произнес: — Да, Инесс, похоже, ты и впрямь напрасно сюда пошла. Или нет? Постой-ка, я гляну, может, еще не поздно.

— Что с ней? — дрогнувшим голосом спросила Инна, пока полицейский, склонившись над лежащей женщиной, рассматривал ее и трогал пальцами шею. — Валерка, это же Таня Мыдина!

— И уже не дышит, — выпрямляясь, сказал тот. — Все как обычно. Тот же почерк, те же синяки на шее.

— Нет! — Резко отпрянув и сделав шаг назад, Инна прижала руки ко рту. В голосе ее слышались слезы. — Нет!

— Очень хотелось бы с тобой согласиться, да не могу, — вздохнул Зорин, доставая из кармана служебный телефон. — Иди-ка ты обратно в машину, Инесс! Помочь здесь уже не сможешь, а вот наследить — запросто.

Сказав это, он отвернулся от фельдшера, заговорив с ответившим на вызов дежурным городского отдела полиции. А Инна все стояла, не в силах сдвинуться с места, и тихо шептала, судорожно сжимая руки:

— Нет… Нет… Нет…

Гибель Тани потрясла ее до глубины души. И казалось, уже ничего не может быть страшнее. Но таковое нашлось. Притянуло к себе Иннин взгляд тотчас же, как только она смогла отвести его от лица мертвой женщины. Лежало рядом с убитой почти на самой границе темноты и падающего на землю по касательной света автомобильных фар. Едва сдерживаясь, чтобы не закричать, Инна смотрела туда и отказывалась верить своим глазам. Смотрела на черные перчатки из тонкой кожи, которые сама этим утром держала в руках. Это были перчатки Вадима! Они почти сливались с потемневшей сырой травой, но Инна видела их так отчетливо, как будто перчатки пылали огнем. Вот оно, доказательство, начисто отметающее всякие сомнения и надежды. Смертный приговор ее счастью. И Вадиму.

Подумав об этом, Инна вздрогнула всем телом. Потом воровато оглянулась на заканчивающего разговор Валерия. С того места, где стоял участковый, когда осматривал Таню, он не должен был их заметить. И не дожидаясь, когда заметит, да и просто когда снова развернется лицом к покойнице, Инна метнулась вперед. За долю мгновения наклонилась и снова выпрямилась, отступив. Содрогнулась от сырого, холодного прикосновения перчаток к руке. От них словно веяло смертью! Но, почти не веря в то, что сейчас делает, Инна запихнула их в свой рукав. И тут же Зорин повернулся к ней:

— Ну вот, вызвал ребят, скоро подъедут. А ты, Инесс, уж не в обморок ли хлопнуться собираешься? Такая бледная, что как будто даже светишься в темноте! Нет уж, если собираешься, то только не здесь. Шагай-ка в машину, здесь тебе делать нечего. Посидишь там, а потом я тебя домой отвезу. Сейчас-то не могу, до приезда следственной группы нельзя оставлять место преступления.

Не чувствуя ни ударов своего сердца, ни тела вообще, а только ощущая казнящее, омертвляющее прикосновение перчаток к своей руке, Инна безропотно позволила Валерию взять себя под локоть и проводить к «уазику».

— Инесс, ты вообще жива? — Не дождавшись ответа, он слегка похлопал ее по щекам.

— Жива, — отворачиваясь от него и забираясь на сиденье, через силу прошептала Инна. — Иди.

— Да куда идти-то? — Участковый тоже сел в машину. — Чего я там не видел, в темноте-то? Вот сейчас следственная бригада подъедет, наладим освещение, тогда и будем работать. А пока просто покараулим место преступления. Не знаю, правда, что здесь теперь караулить, но так полагается.

Валерий принялся еще кому-то звонить. Инна не знала кому, потому что не слушала его. Шок не проходил. Больше всего ей хотелось бы сейчас остаться одной, меньше всего — именно в компании с полицейским. Валерка всегда подозревал Вадима… И оказался прав…

Где-то через полчаса за Инной приехал Петр Иваныч и наконец-то отвез ее домой. Хотел посидеть с ней до возвращения Вадима, позвать Марьвасильну, но Инна убедила его, что лучше ей побыть одной. Конечно, это была ложь. Но пока Инна как следует не рассмотрела перчатки, у нее еще оставалась крохотная надежда на то, что вкралась какая-то чудовищная ошибка. Рассматривать же находку при Петре Иваныче она не могла.

Едва только сосед ушел, Инна выхватила перчатки из рукава и кинулась с ними в большую комнату, под яркий свет люстры. Но как она ни вертела их, как ни искала доказательства того, что все-таки ошиблась, наоборот, все больше убеждалась в обратном. Вот очень знакомо стерта кожа на самом краю мизинца, а вот — едва заметный след от перочинного ножа на большом пальце левой руки… Да и не носил никто в поселке перчаток в это время года. Никто, кроме Вадима.

Опустившись на диван, Инна смотрела на перчатки, и кровь все громче стучала у нее в висках. Лишь этот звук напоминал о том, что она еще жива. Потому что сама себя чувствовала сейчас мертвой. И может, так было бы даже лучше. Лучше было умереть, чем узнать всю правду!

Звук отпираемой входной двери заставил Инну вздрогнуть. Почти не отдавая себе отчета в том, что делает, она торопливо засунула перчатки под диванную подушку. В них и только в них заключалась теперь жизнь Вадима.

А тот уже бежал к ней от порога. Опустился перед женой, сидящей на диване, на колени, взял ее руки в свои:

— Иннулька, девочка моя, как ты? Мужики рассказали мне…

Сделав над собой невероятное усилие, Инна посмотрела ему в лицо. Лицо убийцы. Любимое даже сейчас. Любимое до последнего вздоха, до последнего удара сердца, до безумия. Потому что ее поступок иначе как безумием и нельзя назвать. Думая сейчас о скрытой ею улике, о проклятых перчатках, Инна испытывала адские муки совести. Но еще страшнее было осознавать ту потерю, которую она сегодня понесла. Не выдержав, Инна всхлипнула. А затем безудержно разрыдалась в нежных объятиях Вадима, не найдя в себе силы его оттолкнуть.

Спать они легли тоже вместе — Вадим ни за что не соглашался оставить ее одну. Откуда ему было знать, что ничто не может вызвать в Инне большего ужаса, чем близость его тела? А Инну ледяным холодом охватывало от мысли, что несколько часов назад это самое тело сплеталось в извращенных объятиях с покойницей, а перед тем его руки сжимали ее горло, и глаза бесстрастно наблюдали за агонией несчастной. Но признаться Вадиму в том, что она все знает, Инна заставить себя не могла. Теперь, когда пережитая истерика вернула ей способность ясно мыслить, она думала не о себе, а о своем ребенке. И не могла рисковать его жизнью в том случае, если вдруг припертый к стенке Вадим решит заставить ее замолчать навсегда. Поэтому все, что оставалось Инне, это лежать без сна, вздрагивая от малейшего движения мужчина рядом, от каждого его прикосновения к ней.

Утром Вадим, только взглянув на жену, заявил, что в таком состоянии не пустит ее на ФАП. Инна не стала спорить, поскольку и сама бы туда сегодня не пошла, потому что у нее на этот день были совсем другие планы.

Всю ночь она не могла заснуть. И не только от горя при мысли о том, что Вадим потерян для нее навсегда, не только от жуткого осознания, что лежит в одной кровати с убийцей, но и от огненно-лютых угрызений совести. По очереди перед ней вставали яркие картины: то худенькая девочка, дочка убитой зимой женщины, живущая теперь у тети в деревне, то разметавшиеся по снегу седые волосы бабы Клавы, то Таня с резко очерченными тенью глазными впадинами… И ведь именно она скрыла единственную улику, способную изобличить их убийцу! Инна боялась за него и желала спасти, подумав: независимо от того, покарают его или нет, убитых женщин все равно не вернуть. Но погибшие стояли у нее перед глазами, взывая к справедливости, и безмолвно кричали о том, что если она не остановит насильника сейчас, то будет и новая жертва, которая пока еще жива. Вот только смерть несчастной уже целиком ляжет на Иннину совесть.

Именно последний жестокий довод заставил ее сломаться к утру. И теперь она намеревалась, дождавшись, когда Вадим уедет, отправиться в город — в прокуратуру. Можно было бы, конечно, рассказать обо всем и Зорину, но это почему-то было выше Инниных сил. Вероятно, потому, подумала Инна, с отчаянием наблюдая, как Ларичев собирается на работу, что до города еще надо доехать, а значит, еще будет время поразмыслить. А Валерка рядом, в поселке. И решись она поговорить именно с ним, у нее уже не останется благовидного повода отсрочить тяжелый разговор.

Вадим оделся, похлопал себя по карманам куртки.

— Что ты ищешь? — спросила Инна, хотя прекрасно знала ответ.

— Перчатки, — ответил Вадим. — Куда-то запропастились.

— И что, не можешь вспомнить, где их оставил? — Эти слова дались Инне через силу, так что даже зазвенело в ушах.

— В том-то и дело. Помню, бросил их в машине, когда бумаги на вокзале оформлял — Петр Иваныч вечно ведь вешает на меня всю бухгалтерию. А потом как-то уже не до них было. Наверное, так в кабине и валяются. — Вадим взялся за ручку входной двери, но, прежде чем открыть ее, еще раз посмотрел на Инну. — Иннулька, может, мне все-таки остаться сегодня с тобой?

— Нет. — Инна мотнула головой: только не это! — Езжай. А я лягу спать. Хочу, чтобы дома была абсолютная тишина, иначе просто не усну. В другое время снотворное приняла бы, а сейчас, сам понимаешь, нельзя.

— Да, конечно, — согласился Ларичев. — Ты только позвони мне хоть раз, хорошо? Сам звонить не буду, чтобы ненароком не разбудить.

Инна кивнула, мол, хорошо. Хотя прекрасно знала, что не позвонит. Не сможет собраться с духом после того, что собиралась сегодня сделать. Если только… Если только после разговора в прокуратуре не наберет его номер, чтобы сказать одну-единственную фразу: пока тебя не схватили, беги, Вадим! Он, сильный, матерый зверь, с детства знающий здешний лес как свои пять пальцев, сумеет уйти от погони. Сумеет спастись.

Эта мысль не оставляла Инну все утро.

Приехав в город, она достала телефон, намереваясь позвонить Вадиму еще до того, как войдет в кабинет к следователю, да так и замерла. Задумалась, одной рукой сжимая трубку, а другой обвив стройную березку в раскинувшемся перед зданием прокуратуры сквере. Ну, позвонит она, и что дальше? Вадим превратится в загоняемую преследователями дичь. Если его не поймают сразу, то объявят на него охоту по всей стране. А не позвонит? Его схватят, заломят руки и привезут сюда. Чтобы уже не выпустить. От обеих представляемых картин Инне становилось плохо. Прижимаясь к стволу березки, она смотрела на широкое крыльцо, на двери, в которые собиралась войти, и не могла заставить себя сделать решающий шаг. Не могла!

Вадим так и стоял у нее перед глазами. Инна видела его то маленьким, вечно настороженным и полуголодным мальчишкой, сквозь прутья кроватки улыбающимся своей сестренке; то боевым офицером, кинувшимся прикрывать своих обстреливаемых из гранатомета солдат и сумевшим-таки снять гранатометчиков с высоты; то жестоко изувеченным, прикованным к кровати молодым мужчиной, которому светила медицины вынесли свой приговор; то опустившимся на колени перед свежей могильной насыпью отцом и мужем, медленно замерзающим под свист зимней вьюги… И никак не вязался в ее сознании ни один из этих образов с образом безжалостного убийцы. Никак! Сжимая телефон в дрожащей руке и глотая слезы, из-за которых все расплывалось перед глазами, Инна пыталась понять, что же и когда успело так страшно, так непоправимо надломиться в ее Вадиме. Есть ли его вина в том, что с ним произошло?

— Девушка, вам плохо?

Участливый женский голос заставил Инну вздрогнуть и оглянуться. Пожилая женщина в жемчужно-сером плаще и голубом шарфике стояла в двух шагах от нее, ожидая ответа. Поймав полный отчаяния Иннин взгляд, незнакомка перевела свои глаза ниже, на недвусмысленно округлившуюся талию. Затем снова посмотрела Инне в лицо и спросила:

— Может, я могу вам чем-то помочь?

— Да, — срывающимся голосом прошептала Инна, — можете. Если вам не трудно, проводите меня, пожалуйста, к вокзалу.

Судя по всему, женщина ожидала иной просьбы. Но не стала ни о чем более спрашивать, а просто взяла ее под руку, увлекая прочь из сквера. Выйти из него самостоятельно Инна вряд ли бы смогла: не знающая оправданий совесть держала бы ее там надежнее всяких капканов. Но это было все, на что была бы способна эта жестокая судья. Потому что оставалось еще сердце. То единственное, что было способно противостоять даже совести, принимая на себя все ее безжалостные удары, не ответив ни на один из них, но просто настаивая на своем, пока еще способно было биться. И сердце, любящее сердце никогда не позволило бы своей хозяйке переступить тот порог, от которого Инна удалялась теперь, поддерживаемая под руку отзывчивой незнакомкой.

На вокзале выяснилось, что на питерский поезд билеты есть только на завтра. Но так было даже лучше, хоть и намного тяжелее. Ведь это обстоятельство вынуждало Инну еще одну ночь провести с Вадимом, но оно же давало ей возможность сделать то последнее, на что у нее хватит сил. Нет, не собраться: самым ценным, что Инна увезет из Борового, будет ее ребенок, живая частичка Вадима. Главное — попытаться по мере сил предотвратить дальнейшее зло.

Следующим утром, снова сказавшись больной и с трудом отправив не на шутку встревоженного Вадима на работу, Инна покидала в небольшую сумку лишь самое необходимое, а потом села за стол, положив перед собой чистый лист бумаги. Замерла над ним, стараясь не слушать тихий стук подгоняющих ее стенных часов. Как нелегко было собраться с мыслями! Как нелегко было справиться с дрожью во взявшихся за ручку руках! Стиснув пальцы, Инна с трудом вывела на бумаге первое слово: «Вадим». И снова застыла, глядя на эти пять букв, складывающихся в самое любимое имя. Всхлипнула, сглотнула слезы, сжала зубы до боли в скулах. И, уже не останавливаясь, принялась писать, в волнении глубоко продавливая бумагу:

«Я уезжаю. Потому что теперь точно знаю, кто ты, Вадим, хоть и не решилась признаться тебе в этом сразу. Позавчера вечером я нашла твои перчатки. Ты оставил их не в машине! Совсем в другом месте! Вспомни, где именно, и ты все поймешь. Я очень тебя люблю, Вадим! Настолько безумно, что спрятала твои перчатки, пока их не заметил Валерка, и принесла домой. И не сказала никому ни слова, несмотря на то что уже дважды вынуждена была увидеть дело твоих рук. Но это предельное испытание для моей совести. Жить с тобой дальше после того, как узнала правду о тебе, я не смогу. Не пытайся меня разыскивать, умоляю тебя! Я и так схожу с ума при мысли о тебе и, если мы встретимся снова, не ручаюсь уже ни за что. А сейчас все, что я могу для тебя сделать, — это дать тебе шанс. Единственный шанс! Но если узнаю, что в Боровом появилась еще одна жертва, то больше не стану молчать, чего бы мне это ни стоило. Останови тебя бог, Вадим, если сам ты уже не в силах!»

Инна хотела добавить еще что-то, записка казалась ей незаконченной, но не нашла слов. А ожившая телефонная трубка — уже не в первый раз до нее пытался дозвониться Зорин — дала знать, что следует поторопиться, если она хочет ускользнуть никем не замеченной. Сдерживая слезы, Инна положила листок на стол в комнате Вадима, накрыв сверху найденными возле трупа перчатками. Потом подняла глаза к портрету Ларисы, словно моля ту, которая стала для Ларичева святой, спасти его и помочь. А потом торопливо выскользнула в коридор.

Лишь когда поезд тронулся, набирая скорость, Инна перестала высматривать среди снующих по перрону людей Вадима, в страхе и одновременно в надежде увидеть его в последний раз. А потом, когда вокзал скрылся из вида, замерла, прижавшись лицом к окну.

И года не прошло, как она приехала в Боровое, кляня себя за то, что согласилась это сделать. А теперь все на свете отдала бы, чтобы вернуться туда и продолжить там жить. В ставшей родной квартире, с самым любимым человеком на свете. И видеться каждый день на работе со своими пациентками-бабульками, и отвечать на Валеркины шуточки, и… И чтобы было еще много чего, ставшего родным и привычным. Глядя в окно, Инна думала не только о Вадиме, но и о всех тех, кого оставляла в Боровом. О Вере с Настюшкой и о Степане, о Зиночке Зеленцовой с ее соседкой Катей, и о Ваське Морозове с его злостью на женщин, по Инниному мнению, больше напускной, чем настоящей, и о Коле с его детьми, и о дедке Котовом с его озорными внуками, и о Петриваныче с Марьвасильной, и о странноватом Захарушке с его собаками…

Список далеко не безразличных ей людей можно было продолжать и продолжать. И всех их Инна оставляла теперь, даже не надеясь, что в Боровом скоро появится новый фельдшер. А значит, опять люди останутся без первой помощи, и ФАП будет медленно разрушаться, его здание будет печально глядеть на случайных прохожих пустыми темными окнами. Думая об этом, Инна не могла сдержать слез. Единственным утешением в череде ее грустных мыслей была лишь та искорка новой жизни, что зародилась в ней, тот человечек, которого она увозила в себе.

Маме, к счастью, ничего объяснять не пришлось. Едва увидев дочь, та сразу поняла: что-то случилось, и от греха подальше лучше об этом пока не спрашивать.

— Ты моя девочка… моя хорошая… — обнимая рыдающую Инну, бормотала мама. — Вот умница, что приехала. Что бы ни произошло, а здесь твой дом. И конечно же, я тебя не оставлю. Выберемся, проживем. Все будет хорошо.

— Мам, я ненадолго… — прошептала Инна. — Мне необходимо уехать как можно дальше отсюда. Может, поговоришь с тетей Наташей? Надеюсь, она согласится, чтобы я пожила у нее хоть пару месяцев?

Тетя Наташа была родной маминой сестрой и жила аж за Полярным кругом. И хотя Инна очень сомневалась, что даже там призрак «резинового душителя» позволит ей жить спокойно, страх гнал ее прочь. Но пока мама медлила с решающим звонком, уговаривая дочку остаться (не знала ведь, почему та рвется прочь), выяснилось, что уехать Инна никуда не сможет: через день после своего приезда она на долгий срок угодила в больницу. К счастью, ребенка удалось сохранить, но после выписки ни о каких поездках не могло быть и речи.

Вернувшийся в тот вечер с работы Вадим вначале передвигался по дому на цыпочках, думая, что Инна спит, и боясь потревожить ее сон. Но потом зачем-то зашел в свою комнату и увидел на столе злополучные перчатки. Найденную под ними записку ему пришлось перечитать несколько раз. Не потому, что с первого раза остался непонятен ее смысл — с этим как раз проблем не возникло, хоть Инна и не называла вещи прямо, своими именами, — а просто потому, что содержание не укладывалось у него в голове. Когда осознавший, что Инна уехала от него, Вадим начал приходить в себя, первым его побуждением было набрать номер ее телефона. Но, как и следовало ожидать, абонент оказался вне зоны доступа. И, учитывая обстоятельства, Ларичев очень сомневался в том, что еще хоть когда-нибудь окажется иначе. Скорее всего, Инна избавилась от этого номера с тем, чтобы он исчез навсегда. Что же ему остается? Бросить все и поехать за ней? Но Инна умоляла не делать этого. Снова и снова Вадим перечитывал строки ее пронизанного любовью и отчаянием письма. И понимал, что ехать нельзя. Нельзя ни в коем случае.

Почти бесстрастно — не время было сейчас предаваться эмоциям! — Ларичев прошел на кухню. Закурил и надолго задумался, невидящими глазами глядя в окно. Да, ехать было нельзя. И не только потому, что так просила Инна. Не только потому, что она могла сейчас не выдержать вызванного их встречей потрясения. Имелась и другая причина. Вадиму был известен адрес ее фактического проживания, она же, естественно, поехала к маме. А в паспорте местом предыдущей прописки Инны значился адрес ее бывшего мужа, к которому она не имела уже никакого отношения. Возможно, еще кто-то видел этот штамп, и если Вадим сейчас кинется к Инне, то сам, лично, выведет на нее заинтересовавшегося ею убийцу. Ведь в том, что «резиновый душитель» всерьез интересуется Инной, Ларичев ни минуты не сомневался. Иначе к чему был устроен им спектакль с перчатками?

Уж кто-кто, а Вадим-то точно знал, что никак не мог оставить их возле покойницы. Просто потому, что его в тот вечер и в помине на месте гибели женщины не было. Значит, оставить их там мог только убийца, не поленившийся проехать за Вадимом на вокзал, подкараулить момент и вытащить перчатки из кабины лесовоза. А ради чего? Ответ напрашивался сам собой. Уж конечно, не для того, чтобы, подставив Вадима, самому избежать разоблачения — разоблачением неуловимого насильника по сей день даже не пахнет. И не для того, чтобы, поставив жирную точку на череде своих преступлений, взять да и «завязать» — с каждым новым убийством подобные маньяки все меньше способны остановиться. А вот ради того, чтобы убрать Вадима подальше от Инны, вполне может быть.

По логике Ларичева после обнаружения его перчаток рядом с телом жертвы должны были бы арестовать. Надолго или нет, отдельный вопрос, но убийце времени наверняка бы хватило: разве трудно втереться в доверие к сломленной горем женщине и выманить ее на улицу в поздний час? Инна, одурманенная своими переживаниями, скорее всего, даже и не вспомнила бы о том, насколько это опасно. Тем более что «убийца» уже схвачен, вышла бы, ни о чем не задумываясь, ничего не подозревая, и… Вадима как током ударило, едва он представил себе дальнейшее — его бы рядом не оказалось, он не смог бы ее защитить, и подонок в очередной раз натешился бы. К счастью, Инна вместе с Валерием первой оказалась на месте преступления. И, первой заметив злополучные перчатки, поторопилась их спрятать, думая, что таким образом спасает его, Вадима. На самом же деле сорвала убийце все его планы.

Но успокаиваться никак нельзя. Нет никакой гарантии, что одержимый жаждой убийства маньяк не решится теперь последовать за Инной по ее новому месту жительства. Вадим знал, на что могут оказаться способны такие вот одержимые, ему доводилось сталкиваться с подобными в годы своего боевого прошлого. Эти нелюди со временем теряли и голову, и всякий страх, у них оставалась только цель, которой нужно было достичь любой ценой. И они стремились к ней с тем бо́льшим маниакальным упорством, чем труднее было до нее добраться. Душитель из Борового, возможно, тоже ни перед чем не остановится. Легко поймет, куда направляется Вадим, и тенью двинется за ним. И если сам он вряд ли бы смог найти Инну в городе с многомиллионным населением, то, когда пойдет по следам Вадима, шансы отыскать намеченную жертву заметно вырастут. А там уж дело случая.

В первую очередь именно поэтому ехать к Инне сейчас нельзя. Напротив, надо убедить убийцу в том, что не стоит дергаться понапрасну, потому что Инна вскоре вернется. Да, да, необходимо удержать его здесь, в Боровом. И, выиграв время, вычислить маньяка. Потому что только от его разоблачения зависят теперь и судьбы, и жизни всех троих: как Инны с нерожденным пока малышом, так и Вадима. Потому что, случись с беременной женой беда, он без нее…

Трель дверного звонка прервала мысли Ларичева. Раздавив в пепельнице уже и без того потухший окурок, Вадим прошел в прихожую и открыл дверь. На пороге стоял Зорин.

— Привет, людоед! — кивнул Валерий, делая шаг вперед. — Где Инесс?

— А что опять стряслось? — поинтересовался хозяин квартиры, не торопясь пропускать незваного гостя дальше. С позавчерашнего вечера Вадим был очень зол на участкового за Инну.

— Да ничего. Просто нужна. Где она?

— «Просто нужна» — не ответ. После того, как ты втравил ее в эту историю…

— Ты что, псих? Как я мог ее втравить? Все получилось случайно, по пути домой!

— Мог бы для начала сам сходить и взглянуть, что там тебе под кустами мерещится, а не тащить ее сразу с собой, — жестко ответил Вадим. — Знаешь, что с ней потом было? А теперь ты заявляешься и говоришь, что она тебе «просто нужна»… Вот я и спрашиваю: зачем? Уж не для того ли, чтобы еще добавить впечатлений своими вопросами?

— А если бы и так? — вспыхнул Зорин. — Задавать вопросы, знаешь ли, моя работа. Я участковый.

— А я муж Инны. И имею право быть в курсе всего, что с ней связано.

— Вот уж чего я тебе не гарантирую. А вот ей могу и повестку вручить, вызвать в город, к следователю. Ты этого будешь добиваться? Или все-таки позовешь ее сюда, чтоб мы могли все тихо-мирно уладить?

— А совести на повестку хватит? — усмехнулся Ларичев.

— Но у тебя же хватает гонора! — не остался в долгу Валерий.

Они стояли друг против друга, лицом к лицу. Будь Инна дома, Вадим, скорее всего, спустил бы сейчас «гостя» с лестницы. Но ее не было, и в данный момент (по крайней мере, с Валеркиной стороны) ей ничего не угрожало. Поэтому Вадим справился с собой и ответил:

— Уехала она.

— Как?! Куда?! — Зорин изменился в лице.

— Домой, куда же еще, — пожал плечами Вадим. Ему хватило одного беглого взгляда, и он сразу отвел глаза, не желая показывать, как удивлен реакцией Валерия, слишком уж эмоциональной для пришедшего провести опрос участкового. Разве что в Инну влюблен, так же как в свое время в Ларку? — Там у нее возникли проблемы.

— Какие еще проблемы?!

— Семейные. Которые не имеют никакого отношения к твоему следствию. Так что, если хочешь ее расспросить, придется подождать недели две или даже три. — Никого, даже полицейского, Вадим не собирался посвящать в свои планы.

— Так… — Валерий потупился, что-то обдумывая. Потом спросил: — А телефон у нее почему не отвечает?

— Она его уронила прямо под поезд, — не моргнув глазом, соврал Ларичев. — И хорошо, что в ее состоянии только телефоном дело обошлось. Могло быть и хуже.

— Куда уж хуже, — проворчал Зорин. — Вот что, дай-ка ты мне ее адрес.

— Ни за что! — покачал головой Вадим. — Нечего тревожить ее какими-нибудь известиями и вопросами, по крайней мере, в течение этих нескольких недель. Вот успокоится немного, а там уж видно будет. Оно даже и к лучшему, что ей именно сейчас уехать пришлось.

— Слушай, я ведь по-хорошему прошу, — попытался настаивать Валерий. — Откуда мне знать, что она уехала именно к матери?

— Придется поверить мне на слово. Потому что хоть по-хорошему, хоть по-плохому, а ты ведь меня знаешь. Короче, никому не дам ее новый номер телефона. И адрес не скажу.

— Вот устроить бы тебя за решетку на недельку-другую! — вспылил Зорин.

— Да хоть на части разрежь! — пожал плечами Вадим.

— Людоед, он и есть людоед, — в сердцах сказал Валерий, вместив в эти несколько слов все свое раздражение. Но он действительно знал Вадима, поэтому прекрасно понимал, что дальше чего-либо требовать бесполезно, поскольку тот будет стоять на своем даже под пытками. — Ладно, попытаемся пока как-нибудь обойтись без твоей прекрасной половины. Но только до ее возвращения.

— Уж попытайся, — кивнул Ларичев. — Надеюсь, не на ней одной все ваше следствие держится?

— Шел бы ты… — шагнув за порог, не удержался напоследок Валерий. И даже сказал, куда именно.

— О-о-о! — протянул Вадим. — Похоже, участковый, тебе тоже не помешало бы отдохнуть, а то вот грубить начал. Да и выглядишь что-то неважно.

— В каком смысле — неважно? — Валерий оглянулся через плечо, уже стоя на площадке.

— В таком, что будто только на тебе и держится все мировое правосудие, — обронил усмехнувшийся Ларичев, закрывая дверь. Хотя в голове вертелось совершенно другое, куда более грубое, зато и более меткое выражение из прошлой армейской жизни: «Будто тебя с бабы сняли в середине процесса».

И вертелось не зря. Вадим видел: определенно, мается сейчас человек на своей нелегкой должности. И даже не подозревает, что у него появился союзник. Но Ларичев не собирался этого афишировать.

Действовать он начал не откладывая. Прежде всего перчатки. Вадим нисколько не сомневался, что подложивший их убийца попытается выяснить, что же с ними случилось, почему их никто не нашел. Поэтому, как следует поиграв ими со своей доброй «приятельницей» — живущей при автопарке молодой лайкой, — Вадим бросил перчатки в кусты неподалеку от места убийства. Изжеванные, рваные, с прилипшими к ним многочисленными серыми шерстинками, они теперь всем своим видом говорили о том, что с ними произошло, то есть в чьих зубах они побывали, и что Инна здесь совершенно ни при чем.

Избавившись от перчаток и купив новые, Ларичев занялся другими делами. Прежде всего купил новую трубку и занес ее номер в свой собственный телефон вместо прежнего под именем «Иннулька». Не забыл зайти и в контору, где оформил жене отпуск за свой счет, сочинив целую историю о внезапной болезни ее матери. После этого ему оставалось только ждать, набравшись терпения и беспрестанно думая об Инне — о том, как она там сейчас, измученная, исстрадавшаяся, поверившая в то, что смог ей внушить подлый убийца, но тем не менее так и не сумевшая предать своего Вадима. Изводясь от этих мыслей, Ларичев все-таки решился отправить Инне деньги. Соблюдая все мыслимые меры предосторожности, многократно убедившись, что за ним не следят, он отослал перевод из города, и не на имя жены — как чувствовал, что та сейчас в больнице, — а на имя ее матери. К переводу приписал коротенькое послание, всего в несколько слов: «Иннулька, приехать пока не могу, но это не я!» После чего вроде бы немного успокоился за Инну.

Но Инна осталась в полном неведении относительно присланного сообщения. Зная, что пережитое ею потрясение как-то связано с зятем, мама получила перевод, намереваясь истратить деньги на Инну и малыша, но ни слова не сказала об этом, опасаясь подорвать какими бы то ни было известиями и без того хрупкое сейчас здоровье дочки. Откуда ей было знать, какое значение имели для той эти слова?

А Инна, вопреки своей мольбе, все ждала, что Вадим приедет за ней. И в глубине души лелеяла надежду на то, что приедет затем, чтобы оправдаться. Но муж не появлялся, и в глазах Инны его отсутствие служило лишним подтверждением его вины. Никакие другие муки не могли сравниться с этой!

Вадим… ее Вадим… Не было ни дня, чтобы Инна о нем не вспомнила. И лишь мысли о ребенке помогали ей пережить потерю любимого. Инна держалась благодаря своему малышу. Опасаясь, что все ее переживания могут на него повлиять, она каждую свободную минуту представляла себе, что держит его за ручку и успокаивала его, как могла. И это чудесным образом придавало силы ей самой, как будто еще не родившийся кроха тоже успокаивал ее в ответ. «Держись, — шептала ему Инна. — Вместе мы все переживем. Ты будешь сильным и отважным, мой Егорка». И порой едва удерживалась от того, чтобы не добавить: «Таким, как твой папа».

А держащий в страхе всю округу убийца снова маялся без сна, порой очень сожалея о том, что бессонницу нельзя убить, как тех баб, которые стали его жертвами. С каким бы удовольствием он убивал бы ее снова и снова! Но вместо этого бессонница издевалась над ним. Неуловимая, недосягаемая для расправы. Как Инна, опять смешавшая все его карты.

Он ждал, что либо Инна под действием пережитого потрясения избавится от своего детеныша, очистит от него свое тело, либо вместе с этим отродьем попадет к нему в руки уже как жертва. Но, вопреки всем его ожиданиям, Инна выбрала третий вариант — уехала. Взяла и сорвалась с места, так что он даже не успел за ней проследить. Отправляться за ней, искать ее в огромном городе не имело смысла: ему было известно, что фельдшерица поехала к матери, а он даже фамилию ее не удосужился узнать, за что и крыл себя теперь последними словами. Утешало лишь одно: Инна должна вернуться.

Вначале он не поверил в это известие, думая, что та попросту сбежала, прихватив подброшенные им перчатки. Их ведь так и не нашли! Но потом, внимательно осмотрев окрестные кусты, он отыскал перчатки и в бешенстве принялся топтать их ногами. Попадись ему сейчас утащившая их собака, ей досталось бы и того больше. Подумать только — его столь тщательно продуманный план оказался сорван! И кто виноват? Какая-то паршивая сука! Если бы не это… Он ведь видел, как глубоко была потрясена Инна. Еще бы немножко, еще одна встряска — и ей бы хватило, чтобы ненавистный детеныш убрался из ее тела прочь. А уж перчаток мужа на месте убийства точно хватило бы с лихвой. И все сейчас было бы по-другому, если бы не дрянная собака. Что ее сюда понесло? Обычно крутилась на стоянке лесовозов, редко от нее отбегая, а тут поперлась. Ни раньше, ни позже! И надо же такому случиться — унюхала запах своего постоянного кормильца и утащила его перчатки…

— Убью суку! — с чувством пообещал он, глядя на перчатки, почти полностью втоптанные в землю.

И выполнил свое обещание. Собака не баба, душить ее он не собирался: могла ведь и покусать. Поэтому просто подкинул ей кусок отравленной колбасы. Бросил издали, через ограду. Собака хлеб свой ела не даром и, зная всех шоферов наперечет, остальных жителей поселка подпускала к машинам только в их сопровождении. Правда, на посторонних не кидалась, а только облаивала, таким образом объявляя об их появлении. Вот он и не стал дожидаться, пока псина залает и привлечет внимание сторожа. Едва собака его увидела, он бросил ей колбасу и пошел назад, решив издалека убедиться, что «угощение» не пропало впустую. На колбасу не поскупился, выбрал самую дорогую, и не слишком избалованная псина, посомневавшись недолго, не устояла. А он, злорадно понаблюдав за ее трапезой, с чувством хоть какого-то удовлетворения пошел домой.

Поставив лесовоз на место, Вадим свистнул собаке. Обычно он приберегал для нее пару бутербродов на ужин, и та, завидев его машину, сама выбегала ему навстречу. Но сегодня ее что-то не видно. И это было странно: умная псина не покидала свой пост. Поэтому, не дождавшись появления собаки, Ларичев пошел в обход стоянки, разыскивая ее.

Нашел недалеко от ограды, в своеобразном логове из старых покрышек. Присел на корточки, заглянул в темнеющий проем:

— Белка, ты чего там залегла?

Собака лишь заскулила в ответ. Встревожившись, Вадим щелкнул зажигалкой. Белка лежала, неестественно съежившись. Темные глаза превратились в два омута боли, по углам пасти стекала пена.

— Белка… — выдохнул Ларичев. — Иди сюда! Ко мне!

Собака сделала слабую попытку шевельнуться. Поняв, что большего не дождется, Вадим растянулся на грязном асфальте и подсунул руки под ее сведенный судорогой живот. Вытащил, кое-как выпрямился — такие упражнения давались ему трудно — и понес к машине.

Дома он прежде всего заставил собаку проглотить крепкий соленый раствор, от которого ее сразу вырвало. В ноздри ударил резкий химический запах, в рвотной массе отчетливо были заметны остатки не успевшего полностью перевариться порошка. Поняв все, в порыве раскаяния Вадим взял собачью морду в ладони.

— Прости, Белка! Похоже, подставил я тебя. Но я и подумать не мог, что этот гад даже на тебя разъярится. Вот сволочь! Узнать бы, кто он! Только бы узнать!

Собака никак не отреагировала, но Ларичев и не ждал ответа. Не теряя времени, он принялся отпаивать ее в надежде нейтрализовать успевший всосаться в кровь яд.

Заснуть Вадиму удалось только под утро. Но зато, поднявшись по сигналу будильника, он обнаружил, что собака жива. Резко исхудавшая за одну только ночь, все еще болезненно подтягивающая живот, псина тяжело поднялась ему навстречу. Ларичев налил воды в миску, поднес к собачьей морде. К его радости, Белка принялась жадно пить.

— Порядок! — обрадовался Вадим и осторожно потрепал ее по загривку.

Продолжая лечение, влил ей в пасть пару сырых яиц. Потом ненадолго вынес на улицу. И снова занес домой со словами:

— Несколько дней поживешь у меня, отлежишься. Возражения не принимаются. Жди, днем заеду.

В обед Белка встретила его уже у дверей, требовательно поскребла в них лапой. Поняв ее просьбу, Вадим взял ее на руки и по лестнице пронес так, но на улице отпустил. Собака уже уверенно стояла на лапах. Сделала попытку повернуть в сторону своего «рабочего места», но Ларичев продел в кольцо ошейника прихваченную из дома веревку и потянул псину в другом направлении.

— Нет, не торопись. Раз уж взялась, помоги-ка мне еще раз.

Белка вопросительно посмотрела на Вадима, не понимая, чего тот от нее хочет.

— Пойдем со мной в парк, — позвал он. — Самому мне как-то не с руки появляться там без видимой причины, а вот с тобой в качестве предлога будет нормально.

Белка поупрямилась немного — долг звал ее вернуться к машинам, — но Ларичеву все-таки удалось уговорить собаку. И они пошли к парку, вроде бы прогуливаясь. На самом же деле Вадиму очень хотелось взглянуть на то место, куда бросил погрызенные перчатки. Ведь тот факт, что собаку попытались вчера отравить, ясно говорил: убийца их нашел.

Неспешным шагом направляясь к нужному месту, он не питал особых надежд на то, что преступник оставит ему там свою визитную карточку, ведь убийца осторожен и хитер. Но на всякий случай взглянуть все-таки стоило. Незаметно подтягивая за собой периодически упиравшуюся Белку, Вадим сошел с тропинки, завернул за кусты. И даже тихонько присвистнул: судя по всему, на бедной собаке бесновавшийся подонок сорвал уже остатки своего гнева, а основную его массу выплеснул здесь. Перчатки были настолько втоптаны в землю, что, не знай Ларичев, где их искать, ни за что бы и не заметил. Собака, до этого тащившаяся сзади, вдруг насторожилась, принюхиваясь и потянулась вперед.

— Нет, погоди, — остановил ее Вадим.

И сам остановился, внимательно рассматривая землю. Как на перчатках, так и на ней чувства вымещали, не стесняясь и без всяких опасений. Отпечатки подошв топтавшегося тут маньяка наслаивались один на другой, замешивая сырую землю в грязь, но Вадиму удалось рассмотреть и парочку почти уцелевших. Судя по следам, подошва на обуви убийцы была с неглубоким протектором, но зато с весьма характерным рисунком. Уже какая-то зацепка. И если подонок не переобуется в ближайшие дни, можно полюбопытствовать, у кого ботинки с такой подметкой.

— Пойдем, Белка, — сказал Вадим, отворачиваясь. Память у него была фотографическая, а других следов преступник оставить не удосужился.

Однако псина словно решила поменяться с ним ролями и теперь уже сама держала его на месте, с живейшим интересом обнюхивая кусты. Ларичев со вздохом подумал: жаль собака не служебно-разыскная, а то пустил бы ее по следу…

С самого начала, когда «резиновый душитель» только начал орудовать в здешних местах, оперативники пытались искать его с помощью кинологов, но убийца всегда пользовался каким-то веществом, напрочь отбивающим его собственный запах, так что след ни одна из собак взять не смогла. Белке же это сегодня, похоже, удалось. Хотя вряд ли от нее много толку будет… Впрочем, испробовать нужно все.

Следующим утром все пришедшие на работу мужики-водители хмуро косились на Ларичева. Кто-то не воздержался и от эмоциональных комментариев. Даже Петр Иваныч, вытирая ботинки о пожухлую траву, спросил с чувством:

— Вадька, тебе что, делать больше нечего?

Причина всеобщего неудовольствия была проста: подогнав лесовоз поближе к выезду со стоянки, явившийся спозаранку Вадим намыл его из шланга, так что вода растеклась вокруг и даже на асфальт нанесло грязи. Не возмущалась одна только Белка. Собака сидела рядом с его чистым лесовозом на единственном оставшемся сухом пятачке и приветливо помахивала проходящим мимо нее на стоянку водителям хвостом. Ларичев же, виновато разводя руками, вроде как пытался теперь ликвидировать последствия своей деятельности. А на самом деле внимательно изучал оставленные шоферами следы. Обнаружил пару похожих, но ни одного идентичного.

— Ну что ж, — безропотно выслушав все прозвучавшие в его адрес «комплименты», подмигнул он Белке, — и отрицательный результат чего-то стоит. Ты, кажется, тоже сегодня ничего не нашла?

Белка в ответ и ему вильнула хвостом.

— Ладно, — кивнул ей Вадим, — иди отдыхай. Мы с тобой и так сегодня вон какую кучу народа проверили. Если б каждый день по столько, то шутя за неделю справились бы.

Но, несмотря на все ухищрения Ларичева, неделя, а за ней и другая прошли без видимых результатов. Приближался обозначенный им самим срок, когда Инна якобы должна вернуться. И кто-то, до сих пор неизвестный, очень-очень ждал ее здесь. Прекрасно понимая, что болезненное нетерпение убийцы со временем будет только возрастать, Вадим не торопился приступать к своему плану, а честно выжидал, когда истечет третья неделя.

Собака не сдохла. Испытывая от этого мучительный внутренний зуд, он попытался отравить ее еще раз, но не вышло. Псина оказалась достаточно умна, чтобы усвоить все с первого урока. И как только он попытался снова подкинуть ей колбасу — да что там, только приблизиться! — собака яростно вызверилась на него. Оставалось лишь порадоваться, что их разделяет забор. Ее сверкающие из-за ограды клыки ясно дали ему понять, что отныне встреча с ней одним облаиванием для него не закончится. Теперь вообще лучше держаться от злопамятной суки подальше. Что он и сделал, считая это не самой большой неприятностью.

Куда большей неприятностью являлось то, что об Инне по-прежнему не было слышно ни слова. Он весь извелся за прошедшие с ее отъезда две с лишним недели и готов был уже считать не то что оставшиеся до ее возвращения дни, а даже часы. Какие изменения произошли с ней за это время? Какой она стала? От подобных мыслей его обдавало горячей волной.

На днях, будучи в городе, он увидел беременную бабу, и у него даже скулы свело. Прошел мимо нее, как бы нечаянно толкнув. Сам же удержал от падения, извинился. И долго потом не мог прийти в себя: дышал, как загнанный, глядя ей вслед. А добравшись домой, долго и яростно онанировал, представляя, как душит ее и давит на ее живот. Он ненавидел беременных! Именно поэтому его и тянуло к ним с животной силой. Кто-то не может спокойно смотреть на прыщик и не сковырнуть его, он же не мог спокойно смотреть на тяжелые, округлившиеся животы. А уж Инна…

Когда же фельдшерица приедет? Когда?! Знать бы наверняка! Но узнать неоткуда. Ларичев, единственный, у кого осталась связь с Инной, будто воды в рот набрал. Как к нему подступиться?

Этот несносный выродок, беспризорная безотцовщина, всегда подавлял его. И, что самое обидное, сам того не замечая. А ему и без того в жизни хватило, когда в свое время его подавляла мамаша. Гнусная жаба! Только он один, да, пожалуй, еще его отец доподлинно знали, какой тварью она была. Но мамашу он однажды, почувствовав себя взрослым, все-таки сумел поставить на место, и с тех пор, до самой своей смерти, та опасалась его задевать. С Ларичевым же все сложнее, мужик ему не по зубам. Вот допросить бы его с пристрастием, прибегнув к помощи официальной власти… Под предлогом того, что пропала женщина и ни слуху о ней, ни духу. А жива ли вообще? Докажите, уважаемый!

Но, зло усмехнувшись, он отогнал от себя эту мысль: прошедший огонь и воду бывший вояка даже под таким прессом не стушуется. Нет, надо взять себя в руки, хорошенько все обдумать. А то в последнее время что-то он начал сдавать. Инна, Инна всему виной!

С отъезда Инны прошло три недели. Затем миновала еще пара дней. После чего, не дожидаясь, когда к нему снова притупят с расспросами, Вадим… запил. Не вышел с утра на работу. А когда встревоженный Петр Иваныч заглянул к нему домой, открыл старику дверь в таком виде, что тот даже отшатнулся от неожиданности:

— Вадька, да ты что?!

— А, Петриваныч… Заходи, дорогой! — Вадим посторонился. — Я как раз к тебе хотел… мне это… отпуск бы взять…

— Отпуск? — Петр Иваныч вошел, все еще отказываясь верить своим глазам. — Ты в своем уме? Какой еще отпуск, когда распутица на носу, а у нас еще столько леса не вывезено и каждый человек на счету?

— Эх, Петр Иваныч… Зима в этом году запаздывает, осень сухая стоит… Погода по всем статьям фору тебе дала… так что не прибедняйся. А я много лет об отпуске… даже и не заикался… Могу хоть сейчас погулять?

— Вот именно, что погулять! — Старик изобличающе ткнул пальцем в стоящую на кухонном столе почти пустую бутылку. — Нет, не можешь! Кабы на что путное отпуск попросил, я б и в самый аврал пошел тебе навстречу. А так… В общем, протрезвляйся давай, и чтоб завтра был, как штык, с утра на работе!

— Не буду! — упрямо мотнул головой Ларичев. — В отпуск хочу!

— Я тебе сейчас такой отпуск покажу! — Не выдержав, старик в сердцах схватил Вадима за грудки, встряхнул, прижал к стенке. — Что, по материным стопам решил пойти? Так я тебя живо вылечу!

— Тошно мне, Петр Иваныч, паршиво… — отворачивая лицо, пробормотал Ларичев. — Так что дай мне недели две, а потом хоть убей, если хочешь.

— Тошно-то с чего? — Немного остыв, сосед отпустил его. — С Инночкой, что ли, что-то не так?

— С ней.

Вадим отошел и сел, пряча глаза, слишком трезвые. Многое он отдал бы за то, чтобы не расстраивать старика, но иначе было нельзя. Все должны были верить. Все!

— Понимаешь, Петр Иваныч, напугана она. Слишком сильно напугана. И как будем дальше жить — не знаю.

— Что, возвращаться не хочет?

— Да не то чтоб не хочет… Но и не рвется, как видишь, назад. А я отсюда не могу… Сам знаешь, многое меня здесь держит… Так что дай ты мне в себя прийти, а? Не затягивай тиски, а то и в самом деле сопьюсь.

— Подожди… Ну как же так? — Гнев Петра Иваныча как рукой сняло. — Ты это, прекращай унывать-то. Хочешь, пойдем к нам, посидим, обсудим все с Марьей Васильной?

— Чтоб и она увидела меня в таком виде? Нет, спасибо. Ты ей не говори пока ничего. Может, и не заметит? А отпуск мне дай. Серьезно прошу.

— Ладно, — сдался Петр Иваныч. — Дам десять дней, больше и не проси. Но чтоб — смотри у меня! — не смел больше так напиваться.

— Угу, — пьяно кивнул Вадим.

От Петра Иваныча он с того вечера начал скрываться. А выглядел день ото дня все хуже, чувствуя себя при этом отвратительно — как брошенный в лужу кот. Но играл свою роль! Самым тяжелым испытанием стало для него не ощущение небритости на лице (хотя он даже в госпитале не позволял себе отпускать щетину), и не мятые брюки, и не летящий в спину шепоток каждый раз, как только появлялся на улице, а привкус водки, которой перед каждым выходом из дома приходилось полоскать рот. Привкус, ненавидимый с детства, потому что в детские годы Вадим ощущал его постоянно — казалось, этим запахом были пропитаны даже стены. Но сейчас он должен был выглядеть именно таким — опустившимся, безвольным. И выглядел.

Пользуясь тем, что погода стояла на редкость стабильная (не располагающая к смене обуви), с пьяной неуклюжестью Ларичев разлил на крыльце магазина только что купленные две бутылки минералки и долго стоял, тупо таращась на оставляемые входящими мокрые отпечатки. Тех, которые искал, так и не увидел, зато уверенно исключил из своего мысленного списка еще несколько человек, ориентируясь не только по рисунку подошвы, но и по размеру обуви. Потом, как неприкаянный, долго шатался по поселку с Белкой, внимательно наблюдая за ее реакцией на окружающих: ему было известно о том, что умная серая лайка весьма злопамятна, а еще он помнил, с каким недобрым вниманием она обнюхивала кусты. Но собака реагировала лишь на него самого, взирая с мрачной обреченностью: «Как же ты мне надоел!» Однако терпела пока. Вадиму терпения тоже было не занимать. Он выжидал.

На третий день, когда Ларичев без собаки, но зато с недвусмысленно позвякивающей стеклотарой сумкой выходил из магазина, его перехватил участковый:

— Привет, людоед!

— А, портняжка… — косо улыбнулся Вадим. — Здоро́во!

— Здоровее видали! — Зорин окинул его взглядом с головы до ног. — И тебя в том числе. Причем еще три дня назад — именно столько, как народ вещает, ты клюкаешь.

— А ты что, воспитывать меня собрался? — Сосредоточив все свое внимание на ступеньках, Вадим начал спускаться. Потом перевел глаза на Валерия. — Тогда давай, валяй. Или не валяй, как хочешь.

— Чего я хочу, о том история пусть умалчивает. — Зорин крепко взял его под локоть. — А вот Петр Иваныч, как я слышал, караулит тебя в подъезде и хочет морду тебе набить.

Петр Иваныч? Это было что-то новенькое. То есть морду набить сосед, наверное, и в самом деле не отказался бы, но, насколько было известно Вадиму, именно сегодня с утра старик уехал в город — выбивать на автобазе комплектующие для машин. Но Ларичев не стал спорить, лишь криво улыбнулся:

— Скажи еще, что и Марья Васильна из-под локтя у него выглядывает со скалкой.

— А может, и она. — Валерий потянул Вадима к дому. — Так что давай-ка я тебя провожу на всякий случай, чтобы предотвратить серьезные телесные повреждения на вверенном мне участке.

— Ах, люблю я нашего участкового!

Войдя в роль, Вадим едва не бросился обниматься с Зориным, но тот перехватил его покрепче за руку и потащил за собой, на ходу удивляясь вслух:

— Ну ты даешь, людоед! Впервые тебя таким вижу!

— Тс-с-с… Не кричи громко, Петр Иваныч же караулит… — горячо зашептал ему в ответ Вадим.

В подъезде на лестнице, вопреки народным слухам, никого не оказалось, но Валерий довел Ларичева до самой квартиры и вместе с ним перешагнул через порог. Огляделся. Принюхался. Сделал выводы.

— Давай, проходи! — запоздало пригласил хозяин. — Хлопнешь со мной рюмашку?

Зорин был наверняка не тем, кого он поджидал, но, строго соблюдая конспирацию, Вадим исправно играл свою роль и ни для кого не делал исключений.

— С обеда, блин, пораньше? — Валерий взглянул на часы.

— А тебе что, медкомиссию проходить? — хохотнул Ларичев. — Или у нас на каждой улице пост ГАИ?

— Перед людьми неудобно, — проворчал участковый, проходя, однако, на кухню. — Кстати, о медкомиссии. Как там Инесс? Когда приехать-то собирается?

— Да шут ее знает, — пожал плечами Вадим. — Теща у меня, понимаешь…

Что Валерка должен понимать, он предоставил домысливать ему, а сам полностью погрузился в процесс извлечения из сумки бутылок.

— Так жена тебе звонила? Что говорит? — не сдавался Зорин, наблюдая за неуклюжими хлопотами пьяного хозяина.

— Не, не звонила, — мотнул головой Вадим, вкривь и вкось кромсая ножом не слишком свежую колбасу. — Мы с ней только эсэмэсками перекидываемся. А сигнал у нее на телефоне выключен, поскольку любые разговоры возбраняются: теще нужен покой. Теще нужен, а Инке как будто нет! Ходит там по струнке!

— Ну, услышь она сейчас твой голос, спокойнее бы ей точно не стало, — усмехнулся Валерий, притрагиваясь к налитой рюмке. Содержимое своей, не дожидаясь, когда выпьет гость, Вадим сразу нетерпеливо опрокинул в рот. И даже не стал закусывать.

— А что мне делать-то остается? — подперев кулаком клонящуюся к столу голову, пьяно вздохнул он. — Я прямо туда поехал бы и Инку забрал бы, да ведь с тещей при этом разлаюсь, а она меня и так не жалует. Потом уже Инка на меня за это взъестся. Вот и сижу здесь, собственную жену не могу заполучить обратно домой.

С чувством вздохнув, Вадим налил и влил в себя вторую рюмку. Вскоре его окончательно «развезло». Голова съехала с подпирающего ее кулака и тяжело опустилась на стол.

— Мда-а-а… — Полюбовавшись на эту картину, Валерий выплеснул водку из своей рюмки в раковину. Потом потряс хозяина квартиры за плечо: — Вадька! Эй, Вадька, слышишь?

Вадим только что-то промычал в ответ. Информацию, которую собирался выдать, он уже выдал Зорину целиком, а сочинять что-то еще на ходу совершенно не хотелось. Тем более что Валерка далеко не дурак, ему и лгать надо хорошо продуманными, умеренными порциями.

— Вадька!

Участковый еще раз встряхнул его, на что Вадим лишь безвольно колыхнулся. После чего ощутил, что Валерий… ощупывает его карманы. Это было настолько неожиданно, что у Вадима едва не сбилось дыхание. Но он быстро овладел собой, продолжая пьяно посапывать в согнутый локоть. Правый карман брюк… левый… брючный ремень… телефон… Зорин осторожно вытащил его из нацепленного на пояс футляра. Щелкнула сдвигаемая крышечка. Ясно! Не сумел допроситься Инниного номера, так решил раздобыть его сам, пользуясь случаем. Ну-ну…

После того как за ушедшим участковым закрылась входная дверь, Вадим поднялся. Со стола прибирать не стал — пусть все так и стоит, оживляет, так сказать, картину. Вон как сегодня Валерка зыркал по сторонам! Даже он поверил, а значит, и другие тоже должны. В том числе убийца, который, наверняка сгорая от нетерпения, просто не сможет не наведаться к Вадиму в ближайшие дни с тем, чтобы тоже расспросить об Инне.

Где-то через полчаса тихонько дзынькнул спрятанный в комнате «Иннин» телефон. Вытащив его, Ларичев посмотрел на экран. Так и есть, эсэмэска. С зоринского (Вадим сверился со своим телефоном) номера: «Привет, Инесс! Ты там как?»

«Валерка, ты?! Я нормально. Мама только болеет: сердце», — набрал Вадим.

«Как долго она у тебя еще болеть собирается? — почти сразу пришло в ответ. — И когда, наконец, приедешь домой?»

«Даже не знаю… Боюсь ее оставлять».

«А в поезде родить не боишься, если чересчур задержишься?»

«Боюсь. Но что делать? Ладно, Валер, я сейчас занята, потом тебе напишу».

«Приезжай, Инесс! Но только не сообщай людоеду, что я знаю твой номер. Он его никому не дает, сторожит, как дракон. Я стащил».

«Ах ты жулик!))) Хорошо, не сообщу».

Инна задерживалась. А он ведь так ее ждал! Две недели, три… Сколько еще придется? Но приедет же, в конце концов, не то ведь и родит там, а ее больной мамаше вряд ли нужен орущий под боком детеныш. Значит, просто должна быть здесь в скором времени.

Взволнованный последней мыслью, он прошелся по комнате. Потом закурил у окна, спрашивая себя: как отнесется к этому Инна, ну, когда поймет, что он намерен с ней сделать? Как воспримет?

Случились у него уже два момента, когда он почти готов был потерять контроль над собой. Первый — на пустынной дороге из деревни. Он тогда остановил машину и как бы в шутку взял Инну за шею. Как бы… Потому что вдруг почувствовал: если только Инна сейчас испугается, у него уже не хватит сил на то, чтобы разжать руки. И он будет стискивать их у нее на шее все сильнее, даже не думая в те минуты о последствиях. Но Инна не испугалась — наоборот, засмеялась. Как колокольчик. И даже пошутила про труп, сама не ведая, что этим себя и спасла. А второй… Второй был ранней весной посреди сырого, темного леса. Весна на него тогда, что ли, так подействовала? Но вдруг неудержимо потянуло к Инне. И захотелось даже не придушить, а… Только в живых он ее все равно вряд ли бы оставил. Знал ведь себя: вначале, может, и не собирался бы убивать, а потом не удержался бы, впал в раж, и…

Опять это пресловутое «и»! Не раз и не два за прошедший год он лелеял свои мечты об Инне. Представлял себя с ней и так и эдак. А на самом деле, предпочти Инна его волчаре, смог бы он с ней жить? И если смог бы, то как? Запугивая изощренными фантазиями? Или регулярно избивая, как Зеленцов свою Зинку?

Скорее всего, да. Став доступной, Инна наверняка вскоре перестала бы его удовлетворять, и ему пришлось бы получать удовлетворение как-то иначе: через физическую или моральную расправу, через боль. Ее боль. Так чего же он, дурак, тянул до сих пор? Дожидался, пока Инна уедет? Давно бы уже мог с ней покончить и был бы сейчас свободен от мыслей о ней!

Он зло выбросил окурок, продолжая думать об этом.

Петру Иванычу Вадим все-таки попался на глаза, только на следующий день. Тот подкараулил его на лестничной площадке и, без лишних слов втолкнув в квартиру, навешал ему оплеух, как мальчишке. Вадим не сопротивлялся: он любил старика. Лишь спросил, дождавшись конца экзекуции:

— Ну что, полегчало тебе, царь-батюшка?

— Да что ж ты, мерзавец, творишь? — с горечью спросил Петр Иваныч. — Как только у тебя рука поднимается стаканы себе наливать? Сколько ты без них обходился, а теперь… Да я тебя лучше убью, чем позволю спиться!.. Ну, чего молчишь-то? Сказать в ответ нечего?

— А что говорить-то? — буркнул Вадим.

— Скажи, что с тобой происходит? Глазам ведь не хочется верить! Марья моя уж несколько дней плачет, не переставая, с тех пор как в окно тебя увидела. И пришла бы тебя усовестить, да боится теперь подойти, в рожу твою бесстыжую глянуть: без того с сердцем плохо.

— У Марь Васильны?! Петр Иваныч, ну а ты-то на что? Успокой же ее как-нибудь!

Эти слова вырвались из самой души Вадима, без игры, без притворства.

Услышав их, Петр Иваныч с подозрением присмотрелся к нему. И вдруг приказал:

— Ну-ка, взгляни на меня!

— Зачем? — спросил Ларичев, не торопясь выполнять требование.

— Затем! — Взяв Вадима за ухо, сосед сам развернул его к себе лицом. И воскликнул, встретившись с ним глазами: — Да ты ведь трезвый! Трезвый как стеклышко!

— Стеклышки ни трезвыми, ни пьяными не бывают, — проворчал Вадим и мотнул головой, высвобождая ухо. — Только люди на это способны.

— Но ты-то… — Старик, похоже, отказывался, а точнее, боялся поверить собственным глазам. — Что за комедию ты вздумал ломать? Зачем?

— Надо, Петр Иваныч, — больше не пытаясь ничего изображать, серьезно произнес Ларичев. — Жизненно необходимо. Ты уж прости меня за обман, но никто бы не поверил, что я запил, если б вы с Марьей Васильной отнеслись к этому как ни в чем не бывало. А все должны поверить. Все без исключения.

— Поверить? Для чего? Вадька, что у тебя на уме?

— На уме у меня только одно: не потерять свою вторую семью. Ради меньшего я никогда не решился бы вас с Марьей Васильной обманывать. У меня просто не было выбора. Потому что наш пресловутый душитель на Инку глаз положил, я это точно знаю. Вот и хочу его подловить «на живца»: к пьяному ведь и подступиться легче, и церемониться с ним так не надо, как с трезвым. Да и мне под видом пьяного проще шататься по улицам, даже никакого предлога не нужно выдумывать: брожу — и все тут.

— Ну ты и завернул! — развел руками Петр Иваныч. — Надо же, прям артист, даже меня сумел обмануть. Впрочем, чему тут удивляться, если на пьяниц насмотрелся еще в детстве. Только зря ты это, Вадька: я тебя и так не подвел бы. А Марье просто накажем из дома не высовываться. Так что давай рассказывай мне обо всем. Может, ты еще и ошибаешься насчет Инночки.

— Если бы… Но нет, не ошибаюсь.

И Вадим все старику рассказал. Про Иннину записку, про перчатки. И про едва не отравленную собаку, и про следы на земле.

— Мда… — обдумав все, вздохнул Петр Иваныч. — С тех пор как Иннуся сорвалась и уехала, даже не попрощавшись, я чувствовал, что за ее побегом что-то кроется. Но все себя винил, что сам за ней не поехал в тот вечер. Думал, сбежала к матери, потому что нервы у нее не выдержали. Немудрено ведь: увидела такое, в ее-то положении, зная, что совершивший убийство отморозок все еще бродит поблизости. А дело, оказывается, вон в чем! Здорово этот гад с перчатками твоими придумал. Умно, нечего сказать. Пожалуй, даже я в тебе поначалу усомнился бы, если вот так их нашел, а ведь я-то тебя гораздо лучше знаю. О ней же и вовсе говорить не приходится. Но молодец девка! Молодец! Не предала! Я с такой, не раздумывая, пошел бы в разведку.

— Я бы тоже. — Глаза Вадима осветились улыбкой. Но тут же погасли, став снова серьезными. — Только прежде, чем куда-то идти, надо, так сказать, дорогу расчистить.

— У тебя есть какие-нибудь догадки, кто это может быть?

— Пока никаких. Я все жду, что он придет ко мне с расспросами. Ждет ведь Инну обратно. Не может не ждать.

— Да, — согласился Петр Иваныч. — Не ждать не может. Был ведь уже так близко к своей цели, что даже подумать страшно. Считай, почти уже держал ее за шею. Я-то, дурак, все сокрушался до сегодняшнего дня, что позволил Валерке уговорить себя в тот вечер не ездить за Инночкой! А теперь вот думаю: если б он меня не уговорил, не повез бы ее вместо меня, я-то наверняка проехал бы мимо того места, ничего не заметив. Инночка не увидела бы перчатки, не спрятала бы их, и по большому счету не было бы сейчас уже ни ее, ни тебя.

— Не было бы, — согласился Вадим. И вдруг, подсознательно насторожившись, переспросил: — Ты сказал, что Валерка тебя уговорил… Это как понимать? В смысле предложил съездить за ней вместо тебя?

— Нет, именно уговорил, — возразил Петр Иваныч. — Я уж тебе обещал Инночку домой привезти, вот и собирался это сделать, независимо от того, едет он в ту же сторону или нет. А Валерка начал со мной перепираться, задавил меня, можно сказать, разумными доводами, так что я в конце концов поддался на его уговоры, согласился дома остаться.

Старик внимательно посмотрел на задумавшегося Вадима.

— А ты с чего это вдруг этим заинтересовался?

— Да пока и сам не знаю. Однако странно как-то получается. Тебе так не кажется, а, Петр Иваныч? Какая-то чересчур уж ровная цепочка совпадений, словно Валерка специально Иннульку к перчаткам привез и только что носом ее в них не ткнул. Вначале, как ты утверждаешь, буквально вырвал ее у тебя из рук и сам повез через парк, в котором ты и правда ничего бы не заметил. Потом увидел что-то в кустах и сразу потащил за собой Иннульку вместо того, чтобы прежде туда сходить, посмотреть… Нет, чушь какая-то!

— Смысла никакого, — поддакнул сосед. — Ведь если предположить, что ему что-то было известно заранее, то разве тогда он позволил бы Инночке скрыть ее находку?

— Не позволил бы, — согласно кивнул Вадим.

И все же что-то не давало ему покоя. Уже после ухода Петра Иваныча он взял в руки «Иннин» телефон, взглянул на часы. Нет, еще не поздно… Пальцы заскользили по кнопочкам.

«Валерка, привет! Что делаешь? Как жизнь?»

Ответ не заставил себя ждать:

«Привет, Инесс! Жизнь нормально, только без тебя очень скучно. Когда приедешь?»

«Сразу, как только смогу. Сама уже хочу поскорее вернуться. Тоже скучаю».

«Ну так и бросила бы все. Кто тебе важнее: мать или собственная семья?»

«И то и другое. Разве можно выбирать?»

«Нужно. Вадька, например, загулять может. Не боишься?»

«А что, есть какие-то предпосылки? Напиши!»

«Да нет, это я так. Но ведет он себя странно».

«В смысле? Напиши подробнее! Что там у вас происходит?!»

«Ничего, не волнуйся. Но лучше бы тебе быть при нем. Приезжай скорее, Инесс!»

«Валерка, ты меня пугаешь!»

«Не больше, чем всегда, Инесс!»

«Ладно, — написал Вадим. Вдруг почувствовав, что смысл разговора начинает от него ускользать, и добавил: — Мама проснулась, так что пока. Спокойной ночи!»

«И тебе того же, вместе с твоей мамой!»

— Спасибо, — не без иронии кивнул телефону Ларичев. — И от меня, и от мамы.

Ну, вот и пообщались! Вроде ничего такого. С одной стороны, Валерка не «заложил», думая, что переписывается с Инной, «запившего» Вадима, но, с другой стороны, дал понять, что пора бы ей вернуться и навести здесь порядок. Только одна фраза странная какая-то: «Не больше, чем всегда, Инесс!» Как ее понимать? Что она может значить? Зорин и раньше что-то говорил Инне про мужа? Но что? Ведь раньше поводов для этого Вадим не давал. Ни единого.

Задумавшись, Ларичев потянулся за сигаретами. Чуть было не встал и не подошел с ними по привычке к окну, да вовремя вспомнил, что сейчас не стоит демонстрировать в оконном проеме свою уверенно стоящую на ногах фигуру. В итоге — чего уж там, гулять так гулять! — закурил прямо в комнате. А странная фраза все вертелась в голове, дразня кроющейся в ней загадкой. О чем Валерка мог говорить с Инной? Что мог рассказать? Да еще такое, чтобы ее растревожить? Хотя, возможно, слова участкового — намек на какой-то прежний и вполне безобидный разговор, поэтому смысл фразы доступен лишь им двоим с Инной. Или это просто одна из Валеркиных шуточек, а ему, Вадиму, померещилось сейчас невесть что?

Но подсознательно возникшая тревога не угасала…

На следующий день, сжимая в руке пластиковую бутылку с пивом, Ларичев бесцельно слонялся по поселку. Люди — в основном встречались только старушки, время было рабочее — обходили его стороной. Правда, некоторые потом останавливались и смотрели ему вслед. А он как будто никого не замечал. И только углядев на соседней улице фигуру участкового, встрепенулся, целеустремленно двинулся туда.

— Участковый! Спаситель мой! Здоро́во! — не дойдя до Валерки несколько шагов, громко крикнул Вадим.

Зорин, только сейчас заметивший Ларичева, недовольно поморщился:

— Привет, людоед. Все керогазишь?

— Не, уже выхаживаюсь потихоньку. Видишь? Пиво!

Вадим неловким движением сунул Валерию под нос бутылку, демонстрируя, что в ней не водка. Чуть ее при этом не выронил и сдавил, пытаясь удержать. Пиво из открытой бутылки пенной струей хлынуло, едва не обдав полицейского сверху донизу, прямо ему под ноги.

— Ты что, офонарел?! — успев отскочить, крикнул тот.

— Ой, Валерка, прости!

Желая подчеркнуть свое раскаяние, Вадим схватился за плечо Зорина свободной рукой, но пьяно качнулся назад, чуть не упав и не опрокинув на себя участкового.

— Да пошел ты! — вконец обозлился Валерий, вырываясь из цепких пальцев Вадима и делая шаг из чавкнувшей под ногами, все еще пенной от пива грязи. — Иди, дурак, домой! Проспись хоть немного!

— Все, все, иду… — примирительно вскинул руки Ларичев. И действительно, пошел восвояси. Потому что здесь ему делать было больше нечего.

А ведь он даже и не собирался проверять Валерку. Вообще! Не подозревал его ни секунды! И лишь вчерашняя непонятно отчего вдруг возникшая тревога подтолкнула его на это. И похоже, не зря. Простое совпадение или нет, но отпечатки, оставленные сейчас ботинками Зорина на мокрой земле, слишком уж походили на те, что Вадим видел возле истоптанных убийцей перчаток.

Вечером, встретившись с соседом, Ларичев обратился к нему с просьбой:

— Мне нужна твоя помощь, Петр Иваныч.

— Да все, что скажешь! — с готовностью откликнулся тот.

— Я кое-что проверить хочу. А потому мне нужно, чтобы ты вызвал участкового, о месте и времени договоримся, и чтобы я туда как бы случайно мог подтащиться с Белкой. Только при встрече со мной, смотри, не забудь, что я спиваюсь и ты на меня за это очень зол!

— Сделаем, — кивнул старик. — А ты что задумал-то?

— Пока не буду ничего говорить, потому что сам ни в чем не уверен. Но убедиться, пусть даже и в ошибке, все же необходимо. Так что подумай, куда можно вызвать Зорина и по какому поводу. Однако обстряпать все нужно так, чтобы ты при случае мог еще к нему обращаться. Вдруг потребуется?

— Ну и задал ты мне задачку, — немного подумав, вздохнул Петр Иваныч. — Тут ведь такой повод следует найти, чтобы случайно ни на кого поклеп не возвести. Ну, скажем, я в автопарке, на стоянке, пару деталей припрятал, а их якобы утащили…

— Со стоянкой лучше вообще не связываться, — сразу отмел предложение Вадим. — Если мои подозрения верны, то у него может найтись тысяча предлогов там не появляться. Именно из-за собаки. Придумай что-нибудь другое. На нейтральной территории.

— Ладно, — еще немного подумав, решительно произнес старик, — воевать так воевать! Завтра, минут в двадцать девятого, выходи со своей псиной к подъезду.

— К подъезду? — удивился Вадим. — И какое действо ты там собираешься устроить, если не секрет?

— Тебе что важно, цель или средства? — ушел от ответа Петр Иваныч. — Знай себе выходи и проверяй, что собирался, а уж за мной не заржавеет.

И действительно, не заржавело. Чтобы иметь достаточно веский предлог для вызова участкового, Петр Иваныч недрогнувшей рукой лично нацарапал ночью на своей серебристой машине, стоящей возле дома, совсем короткое, но очень неприличное слово.

Об этой проделке Вадим узнал, когда возвращался якобы после пьяных ночных скитаний, волоча за собой на продетом в ошейник обрывке веревки Белку. Собака шла неохотно: в последнее время Ларичев успел уже изрядно ей надоесть, и только привязанность к нему не позволяла ей в открытую выразить свой протест. Но вдруг насторожилась, принюхиваясь, а потом уже сама потянула временного хозяина к стоящим возле поцарапанного автомобиля мужчинам. Тянула все увереннее, так что изображающий пьяного Вадим уже едва поспевал за ней, а в нескольких метрах от участкового вдруг рванулась вперед, с грозным рыком взрывая когтями землю. Валерий резко развернулся на звук, а Вадим, не выходя из своей роли, упал от рывка на землю, прямо под лапы взъярившейся Белке. С трудом удержал ее.

Но успокаиваться собака даже и не подумала. Не обращая никакого внимания на стоящего рядом Петра Иваныча, она буравила взглядом Зорина, и в глазах у нее плясали злые зеленые огоньки.

— Тише! Ну, ты что, вообще уже? — бормотал себе под нос Вадим, продолжая удерживать за ошейник сверкающую клыками псину.

Косясь на нее, Валерий сделал шаг в сторону, к валяющемуся около машины увесистому булыжнику. Но тут, предотвращая дальнейшие действия с его стороны, Петр Иваныч накинулся на Вадима:

— Ты что же, подлец такой, выделываешь?! Уже людей собаками начал травить?!

— Да ты что, Петр Иваныч? Участковый мне друг, товарищ и брат! — принялся оправдываться Ларичев. Затем махнул свободной рукой в сторону новоиспеченного «родственника»: — Валерка, скажи ему!

— Я тебе так сказал бы… — хмуро процедил сквозь зубы Зорин.

Повернувшись к нему лицом, Петр Иваныч ткнул в Вадима пальцем.

— Валерий, проверь-ка ты в первую очередь этого! Вот где он шлялся всю ночь? Не исключено, что это безобразие именно его рук дело! — Старик кивком указал на испорченную машину. А потом взял участкового под локоть, увлекая его за собой. — Пойдем отсюда, смотреть на него не могу. Напишу заявление, а ты, если что, взыщи уж с него по всей строгости, чтоб неповадно было. На всю катушку, ладно? Сколько я за него переживал, сколько хлопотал, чтобы он человеком вырос, и вот — на тебе! Не представляю, что будет, когда Инночка приедет и такое увидит. Он же словно мать родную решил догнать!

— Говорят, что гены пальцем не размажешь, — глубокомысленно заметил Валерий. — А Инесс должна была понимать, за кого замуж идет.

— Ты-то хоть мне душу не трави! — уже удаляясь, напустился на него Петр Иваныч. — Без тебя тошней некуда! Главное — проверь, проверь его, подлеца. Я почти уверен, что его работа. Кому бы еще понадобилось такое выцарапывать?

Петр Иваныч еще немало чего сказал. И про людоеда, и про Инну с детенышем. А он, получив отповедь, дальше лишь молча кивал в ответ, злорадствуя в душе. Пусть, пусть Инна поскорее приедет и полюбуется на то, что здесь происходит! И сто раз подумает о том, не ошиблась ли, сделав свой выбор. А уж он-то сумеет тактично на ее ошибку намекнуть. И даже, может, сочувственно выслушает ответ. Но пусть Инна даже и не надеется на то, что он согласится пригреть ее вместе с детенышем у себя. Нет и нет! Даже если будет просить, умолять.

Впрочем, остудил он сам себя, не будет ни просить, ни тем более умолять, нечего и надеяться: Инна гордая. Но как приятно хотя бы помечтать, представить себе ее, растерянную, плачущую, отвратительно располневшую…

Действительно, какой она приедет сюда? Хватит ли у него сил на то, чтобы вообще на нее взглянуть? Взглянуть и — не удавить на месте? Нет, только не это! Пока он слушал сегодня сетования Петра Иваныча, у него зародился другой план: он избавится от Инны таким образом, что вся вина падет на людоеда, но на сей раз устроит так, что тому уже будет не отвертеться. И он сам защелкнет на людоеде наручники! Заодно станет героем местного значения. А если сможет после этого остановиться, то и обеспечит себе спокойное будущее: преступник ведь будет схвачен. Если не давать больше повода, никто и не подумает искать кого-то другого. Но для этого нужно, чтобы Инна приехала. И как можно скорее!

Кто сказал, что ожидание праздника лучше, чем даже сам праздник? Встреть он того умника на безлюдной тропинке, от души засветил бы ему в морду за эти слова. Потому что лично его ожидание изматывало, истощало, нервировало. Невозможно постоянно жить в таком напряжении. Он слишком сильно хотел того, что должно случиться, слишком сильно ждал. А момент все не наступал. И, что хуже всего, даже не было точно известно, когда наступит. Может, все-таки плюнуть на все и махнуть за Инной? Только сначала надо узнать фамилию ее матери, чтобы справиться в адресном бюро.

Оставшись дома один, он рывком расстегнул брюки. А в мозгу, в такт его движениям, пульсировало только одно: Инна, Инна, Инна…

— Даже и не знаю, что думать, — качая головой, произнес Вадим. — Не верится! Я кого угодно заподозрил бы, но только не его, не Валерку.

— Глаза у него сегодня, там, возле машины, очень вдруг злые стали, — не то соглашаясь, не то возражая, заметил Петр Иваныч. — Я раньше и предположить не мог, что он способен так смотреть. А потом всю злость враз, как рукой, с себя стер. Так тоже не бывает.

— Да это еще ладно, — отмахнулся Вадим. — Но вот следы… И поведение Белки как иначе объяснить? Собака ведь ни на кого раньше не кидалась, разве что на Ванчукова, который когда-то ее, маленькую еще, пнул. Она тот случай крепко запомнила. Всех только облаивала, в том числе Валерку еще недавно. Но, так сказать, по долгу службы. А теперь… Выходит, это ее пытался отравить Зорин? Кстати, Иннулькиными координатами только он один за прошедшее время интересовался, остальные ограничивались вопросами, как у нее идут дела, да приветы передавали.

Вадим замолчал, задумавшись. Ему вдруг вспомнилось выражение лица участкового, когда тот пришел к нему сразу после покушения на Жанну, — загнанное какое-то. Отговорился тем, что предстоят крупные неприятности от начальства. А на самом деле? И о чем Зорин мог перед своим уходом секретничать с Инной на лестничной площадке? Инна потом — возможно, именно после разговора, а не после известия о покушении! — была несколько взвинчена, что даже вздрогнула, когда Вадим подошел и обнял ее, стоящую у окна. Вздрогнула всем телом, как будто ожидала от него не ласки, а удара в спину. А может, и правда ожидала удара? Хм, тогда становится понятной фраза из эсэмэски Валерия, полагавшего, что переписывается с Инной: «Не больше, чем всегда, Инесс!»

— Опаньки! — выдохнул Ларичев. — Ну и ну!

— Ты о чем, Вадимушка? — поинтересовался старик сосед.

— О перчатках. Все и сходится, Петр Иваныч! Похоже, именно Иннулька и должна была их найти. Валерка явно рассчитывал не на то, что меня сразу арестуют, а на то, что она сама потом к нему придет и их принесет, тайком от меня. Потому и не следил за ней в оба глаза там, в парке, возле тела, допустив, чтобы Иннулька смогла увидеть перчатки и спрятать. Зорин, судя по всему, довольно долго внушал ей, что «резиновый душитель» не кто иной, как я.

— А ты думаешь, что Инночка так просто бы в это поверила?

— Если человеку постоянно мозги промывать, он в конце концов во что хочешь поверит. А тут еще и с моей стороны были кое-какие предпосылки…

И Вадим рассказал старику о своей ночной прогулке к могиле Ларисы в ту ночь, когда была убита баба Клава, а также покаялся в том, как напугал Инну в парке, когда та поздно вечером возвращалась домой.

— Какой же я дурак! — закончив повествование, воскликнул Ларичев. — Видел ведь, что ее постоянно что-то гнетет! Но она все отговаривалась другими причинами, а я, идиот, верил ее отговоркам, не пытался вызвать Иннульку на откровенность. А ведь знал, давно понял ее натуру! Но откуда ж мне было знать, что за игру затеял наш участковый?

Вадим потер лицо ладонями, стараясь прийти в себя. Да, похоже, Инна подозревала в совершенных убийствах именно его. Но, несмотря на это, не только не выдала его, а даже не оттолкнула от себя. Более того — связала с ним свою жизнь.

— Инночка очень тебя любит, — вторя мыслям Вадима, улыбнулся Петр Иваныч.

— Ну, Валерка, — прошептал Ларичев, — ну, гад… Подожди, Петр Иваныч, сейчас мы устроим ему последнюю проверку.

Он достал «Иннин» телефон и начал набирать эсэмэску.

«Валерка, привет! Мне не дают покоя твои слова о Вадиме, напиши подробнее. Он странно себя ведет — это ты о том, о чем мы с тобой и раньше говорили?»

«А ты как считаешь, Инесс? Или думала, что он в твое отсутствие перевоспитается и будет чинно сидеть, сложив ручки?»

«Хотелось бы в это верить».

«Инесс, а сколько «происшествий» тебе еще нужно, чтобы ты наконец поверила в обратное?»

«Валерка, не своди меня с ума! Я и так уже на грани!»

«Ты там, а он здесь. Так что, на твоем месте, я все-таки поскорее приехал бы, Инесс. Не знаю, как там маму, а тут кое-кого из местных жительниц ты бы, пожалуй, еще могла спасти».

«Что заставляет тебя думать, будто он снова на это готов?»

«Поверь на слово, Инесс! Без тебя он тут так занервничал, что даже издали стало видно. А у меня, как тебе известно, профессиональное чутье».

Больше Инна ничего не написала. Да он, зная ее, и не ждал чего-то еще. Сидел на кухне, держа в руках телефон, и представлял себе ее, растерянную, с большими-пребольшими несчастными глазами, глядящими в никуда. Как будто наяву видел Инну, сидящую возле кровати своей мамы в темной, освещенной лишь ночником комнате, мучительно размышляющую над тем, что ей теперь делать.

Вадим тоже хорошо знал Инну, поэтому и смог так достоверно вести от ее имени разговор с Валеркой. Поэтому и не стал отвечать на его последнее сообщение.

— Это он, Петр Иваныч! — сказал Вадим старику, убирая «Иннин» телефон.

— Да я уже и сам понял, — кивнул тот. — Ну, и что дальше, Вадимушка? В полицию обращаться, я думаю, бесполезно, ничего ведь не докажем.

— Не докажем, — согласился Ларичев. — Нас вообще там на смех поднимут. А значит, надо брать его с поличным. Только пойманный за руку, он уже не сможет отвертеться.

— Как это с поличным? — опешил старик. — Что же нам, ждать, когда он снова за свое грязное дело возьмется?

— Не только ждать, но еще и спровоцировать всеми возможными способами, чтоб долго не тянул. А я пока стану его тенью, глаз с него не буду спускать с наступлением темноты. Только так, Петр Иваныч! Если мы действительно хотим его обезвредить, то другого выхода у нас нет.

На следующее утро измятый (специально всю ночь лицом в подушку лежал) и опухший (наелся соленой рыбы и напился воды), но внешне вроде бы трезвый Вадим отыскал участкового.

— Тебе чего? — неприязненно поинтересовался тот.

— Да я это, извиняться пришел… Ты уж прости за вчерашнее… — замявшись, хмуро сказал Ларичев. — Старик сосед на меня злее злого и во всех грехах готов обвинить. Но собак я ни на кого вчера не натравливал. Не знаю, что на дуру нашло, на людей кидаться начала.

— Ты, наверное, ее достал, — подсказал Зорин. — Вот она и сорвалась на кого попало, не желая отыгрываться на своем любимчике.

Вадим кивнул. Объяснение казалось разумным. Еще вчера он действительно мог бы в него поверить. Но не сегодня. Уже нет.

— Скорее всего, — согласился Ларичев вслух. — Я ж последнее время постоянно таскал ее за собой. Скучно ведь было одному, а тут хоть живая душа, пусть и собачья.

— Чтоб одному не быть, ты лучше жену зови домой, потребуй, чтоб возвращалась.

— Ага, потребуй… Ну ты и сказанул! — Вадим «пьяно» махнул рукой и даже ногой в сердцах топнул. — Да Инка мне сегодня ночью звонила, рыдала в трубку, мол, не может приехать. Сказала, что уже собиралась, а маме, видишь ли, хуже стало.

— Так, может, и в самом деле хуже?

— Держи карман шире! Я стал Инку уговаривать, и тут тещенька проснулась, услышав наш разговор. Что тут началось! Вначале на Инку напустилась, а потом вырвала у нее трубку и такого мне наговорила! Я и эгоист, и… Ну, в общем, не важно, главное в другом: действительно больной человек так орать ни за что бы не смог, дыхалки б не хватило.

— Ты думаешь?

— А что там думать? Да она здоровее нас с тобой! Ей просто нянька нужна. Есть такой сорт баб, которым необходимо иметь под рукой кого-то, над кем можно поизмываться («Прости, теща! Ради дочери прости!» — добавил Вадим мысленно). А как только их жертва пытается выйти из-под контроля, так они сразу и начинают усиленно «болеть».

— Но ведь до этого мамаша как-то обходилась без Инны. Даже отпустила ее сюда.

— До этого она сама с мужиком жила. А недавно разлаялась с ним, что я очень даже хорошо понимаю, вот и вспомнила про дочку. Дала команду: «Инка, к ноге!» — и та послушно заняла свое место.

Его мать тоже долгое время управляла и им, и его отцом. Потом, когда отца похоронили, переключилась на одного сына. Шаг вправо, шаг влево, сделанный парнем, карался скандалом, а если не помогало, то сердечным приступом. И он послушно шел у нее на поводу. Настолько, что даже влюбился — до одури, до безумия! — именно по маминой указке.

Родительница считала их хорошей парой, а кроме того, видела данную партию очень выгодной для отпрыска. Знала ли о том, что девушка параллельно с ним имеет любовника? Знала, конечно! Но пожилой и очень влиятельный мужчина тоже входил в понятие «выгодно»: он многое посулил матери жениха в обмен на то, чтобы его подружка была пристроена замуж. Как он сам об этом узнал? Да после сорвавшейся свадьбы!

Когда скандал отгремел, любая другая, нормальная мать, отведя от сына угрозу тюрьмы, постаралась бы юношу поддержать, пожалеть, его же собственная мамочка завела разговор о том, что… жениться все-таки стоит.

А поняв, что он даже слышать об этом не хочет, снова начала давить на него по своему традиционному сценарию. Только истерика не подействовала, и очередной приступ он, озверев, вылечил в тот день за две минуты, не больше. Знать бы раньше, что от «больного сердца» так хорошо помогают вовсе не капли, а несколько пощечин, отвешенных с плеча! Сколько именно, он тогда не считал, потому что, решившись поднять на мать руку, уже не мог остановиться, пока та не упала, бледная, страшно напуганная… но абсолютно здоровая, без единого намека на только что мучивший ее сердечный приступ. И с тех пор больше не болела. Ни разу!

Эх, придушить бы ее тогда… Знал бы он в то время, какое это удовольствие, ни за что бы его не упустил. И Инкину бы мать туда же, до кучи! Не ради сексуального наслаждения, а ради душевной разрядки. Жаль, что баба далеко от него. А Инна… Инна наверняка, «поговорив» с ним эсэмэсками прошлым вечером о людоеде, поверила, встревожилась и активно засобиралась домой. Вот и получила «приступ» в ответ. Не зря и рыдала, звоня потом людоеду. Если б не мамаша, завтра была бы уже здесь…

— Валерка, ты чего на меня таким зверем смотришь? — чуть не взмолился Вадим. — Ну не могу я ничего поделать! Если приеду за ней, то без скандала не обойдется, а за скандал Инка первая меня выгонит.

Зорин вздрогнул. Что-то он в последнее время теряет контроль над собой… Надо с этим что-то делать, так нельзя. Хорошо еще, людоед сам, не дожидаясь никаких объяснений, удачно истолковал все по-своему, облегчил ему задачу. Но на душе легче не стало. Теперь ему мучительно хотелось прикончить уже двоих — Инну, прелестную Инну с уродливым животом, и ее мамашу. Причем последнюю, гнусную жабу, хотелось придушить не только саму по себе, но и, не в последнюю очередь, ради Инны. Однако обе сейчас были для него недосягаемы. Как это вынести? Где взять сил? И ведь никто, никто не должен догадаться, что с ним творится что-то неладное! Нельзя подавать даже вида!

— Да, ситуация у тебя не ахти, — сочувственно вздохнул Валерий, обращаясь к Вадиму. — Теперь я, кажется, начинаю понимать, отчего ты запил. А то все удивлялся: очень на тебя не похоже, не в твоем духе.

— Не в моем, — согласно закивал Ларичев, — это точно. Вот как только Инка вернется, сразу же завяжу.

— А что, раньше — слабо́? — не удержавшись, подколол Валерий.

— Да что б ты понимал… — огрызнулся Вадим. Потом, помолчав немного, признался: — Я ведь не только из-за Инки пью. Просто, как она уехала, мне все чаще мысли о Ларке в голову лезут. Раньше такого не было, а тут вдруг спасу никакого. А опрокинешь рюмку, и сразу вроде как все встает на свои места. Поэтому трезветь и не хочется. Так мне лучше пока. Вот только Петр Иваныч поедом ест…

— Слушай, а машину-то его ты поцарапал или нет? Скажи честно, не для протокола.

— Да не помню я! — развел руками Вадим. — Может, и было дело. Сигнализация ведь не сработала, когда царапали, значит, кто-то ее отключил, а ключи от машины только у меня да у старика. Только, правда, не помню, чтоб я это делал, хоть убей! Вообще понятия не имею, где гулял той ночью. Прояснилось в голове, лишь когда Белка меня дернула.

— Да, голубчик, надо Инесс как можно быстрее домой возвращать, — глядя на него, снисходительно протянул участковый.

— Валерка, прекращай! — Ларичев в сердцах мотнул головой. — Не дави на больную мозоль! Я и так почти каждый день смотрю записи, где Инка: так ее не хватает.

— Какие записи?

— Да видео, какие ж еще? На праздниках разных, но там она мельком. А вот когда вальс мы с ней танцевали как-то раз, это почти ее одну и снимали. Уже не помню кто, но сделали ей такой подарок ко дню рождения, вручили запись.

Вальс? Ах, как дорого он дал бы, чтобы еще раз на это взглянуть! На гибкую, изящно кружащуюся Инну, на ее стройную фигурку, которой, как ему думалось, он больше никогда не увидит. А оказывается, нет, есть шанс посмотреть на нее еще раз, пусть даже и в записи. Неплохо было бы себе такую же запись заполучить, но прежде всего — посмотреть. Взглянуть на прежнюю прекрасную Инну еще хоть раз. Да еще в тот момент, когда он любит ее больше всего.

Однако нельзя выказывать своего нетерпения. Людоед хоть и пьяный, но может задаться вопросом: а с чего это участковый проявляет такой горячий интерес к его жене? Надо просто навестить его и уж там заикнуться об этой записи. Кстати, и предлог для визита есть: должен задать еще несколько вопросов все по той же исцарапанной машине.

Что ж, Валерку он зацепил, тут сомнений у Вадима не было. Вначале разозлил его — Петр Иваныч так посоветовал, вот молодец! — рассказами о псевдобольной матери Иннульки, так что у Зорина даже глаза загорелись, а потом про саму Инну упомянул, про записи. И Валерка заглотил наживку вместе с крючком. Что ж, этого следовало ожидать, Ларичев помнил, как участковый пожирал глазами Инну, кружащуюся на танцполе. Вадим все видел, потому что большей частью не танцевал, а стоял в стороне, но тогда не придавал его взглядам значения: Инной в то время очень многие восхищались, не только Валерка.

Сейчас, воскрешая в памяти те дни и зная, кто является убийцей, Ларичев на многое смотрел иначе, запоздало испытывая страх. Ведь только теперь он начал осознавать, какому риску все это время подвергалась Инна, каким нездоровым был проявляемый к ней Зориным интерес.

Тот вальс… Вадим совершенно точно вспомнил, что именно после их первого с Инной танца и была убита баба Клава. Все тогда говорили, что на маньяка это совершенно не похоже, нападать на старушек совершенно не в его стиле. А он и не собирался! Скорее всего, убийца просто сорвался, набросился на первую попавшуюся женщину, в избытке эмоций гуляя по ночному поселку. Сорвался потому, что не мог в тот момент добраться до объекта своих вожделений. И Вадим надеялся, нечто подобное произойдет еще раз, только без такого печального финала: истосковавшийся по Инне маньяк не сможет остаться равнодушным, просмотрев предложенную ему запись, и снова выйдет на свою страшную охоту в ближайшее время здесь, в поселке. А уж ее исход будет зависеть от него, от Вадима.

Вечером Ларичев ожидал Валерку и потому сразу распахнул входную дверь в ответ на звонок. Однако на пороге оказались посетители, которых он уже давно и старательно избегал: Степка с Верой, Коля со своей женой Таней и еще пара шоферов из его бригады.

— Попался! — констатировал Степан, едва взглянув на уцепившегося за дверной косяк якобы нетрезвого Вадима. — Короче, мы к тебе. Разговаривать будем.

Вся компания, не дожидаясь приглашения, ввалилась в прихожую.

«Как же вы не вовремя, ребята…» — подумал Ларичев. Однако что-либо возражать было бесполезно, поэтому он, изображая пьяную покладистость, развел руками:

— Ну конечно! Заходи, честной народ! Сейчас все организуем!

— Вот как раз организовывать и не надо! — категорично заявил Коля и, демонстративно игнорируя кухню, прошел в большую комнату, а все остальные за ним. — Мы как раз, наоборот, по поводу, так сказать, реорганизации. Вадька! Пусть ты человек и нелюдимый, вроде как ни с кем в поселке горячую дружбу не водишь, но успел немало сделать людям хорошего. И Инночка твоя тоже. Вот мы и пришли сказать, что не можем спокойно смотреть на то, как ты катишься под откос.

— Я?! Ребята, да вы чего? — начал оправдываться Вадим. — Я только так, пока Инки дома нет. Просто расслабляюсь в законном отпуске.

— Ну, про расслабления твои отдельный разговор пойдет, — подхватил тему Степан. — Ты знаешь, что Петр Иваныч на тебя заявление участковому настрочил за испорченную машину? Он считает, что, кроме тебя, это сделать было некому. И, честно сказать, мы тоже так считаем. Но Петра Иваныча мы берем на себя — машину отремонтируем всей бригадой, а заявление уговорим забрать. Тебя же, так сказать, возьмем на поруки.

— Ребята, я ведь уже взрослый мальчик, если кто этого еще не заметил, справлюсь сам… — все же попытался возразить Ларичев. А про себя подумал: «Леший бы вас побрал! Хотя какие вы все хорошие… Вот уж не ожидал! Тронут до глубины души. Но как же вы не вовремя, ребята!»

— Мы видим, как ты справляешься. Стал похож на бомжа, шатаешься по городу с собакой, старух пугаешь, квартиру не узнать…

Что ж, Вадим именно такого эффекта и добивался. Но не предполагал, что его инсценировка принесет такой результат. Что именно успех постановки может вызвать помехи намеченному делу. Ему пришлось применить всю свою силу убеждения, чтобы заставить коллектив на время оставить его в покое. Не сообщать же правду про участкового! Одно дело — Петр Иваныч, старый разведчик, который дошел до открытия, то есть раскрытия личности местного маньяка, вместе с Вадимом. И совсем другое — эта компания, которая вряд ли сразу поверит в сообщение о том, кем на самом деле является обаяшка полицейский. К тому же слишком много народу, кто-нибудь точно не удержит язык за зубами. Спугнуть осторожного душителя очень легко.

А тот, легкий на помине, как раз появился. Вадим только-только успел худо-бедно договориться с неожиданными посетителями и теперь вел с ними мирную беседу, просматривая те самые видеозаписи, с Инной. Кстати, оказалось, что скучал по Инне не один ее муж, другим обитателям поселка тоже недоставало общения с доброй и отзывчивой фельдшерицей.

Увидев полную комнату гостей, Зорин вначале опешил, но быстро взял себя в руки. Разулся, повесил на вешалку подальше от входа пакет, в котором (кажется, лишь хозяин квартиры это и заметил) стеклянно звякнула, зацепившись за висящий там же зонтик, бутылка.

— Вот и участковый пришел! — приветствовала Валерия компания. — Заходи, тебя тут и не хватало, сразу проблему с заявлением обсудим.

— С каким заявлением? — Валерий не сразу понял, о чем идет речь, поскольку все его внимание, едва он переступил порог комнаты, приковалось к телевизионному экрану, на котором Инна кружилась по танцплощадке под музыку и громко выражаемое одобрение окружающих.

— Как какое? Да на Вадьку! — пояснил Коля.

— А, это… — Зорин, отмахнувшись, присел на диван между ним и Верой. — Вот уж не думаю, что ему вообще стоит значение придавать. Чем оно грозит-то? Денежным штрафом, не более. Да только не верю я, что Петр Иваныч так уж хочет Вадьке вредить. Попугает и сам свою писульку заберет. Для этого Вадиму вполне достаточно будет просто пойти к нему и извиниться. Только трезвому!

— Уверен? — уточнил Коля.

— Да о чем речь? Петр Иваныч всю жизнь относился к Вадьке как к родному сыну. И сейчас-то тоже не как по чужому беснуется.

— Кстати, по поселку ходили слухи, будто Вадим и в самом деле его сын, — заметила Таня.

— Байки! — не удержался Ларичев. Ему и самому доводилось слышать такие разговоры, но он всегда пресекал их на корню: было что у Петра Иваныча когда-то с его матерью или нет, это все уже осталось в прошлом. А в настоящем была Марья Васильна, которой сплетни об измене мужа, пусть даже и о давней, вряд ли доставят удовольствие. — А извиниться я, конечно, извинюсь. Вот только выхожусь немного.

— Давай-давай, — кивнул Коля. — И не откладывай надолго. А то вон сам говоришь, что Инночка может со дня на день приехать. И что она здесь застанет?

— А ей сейчас волноваться вообще нельзя, — поддакнул Степан. — Я, пока Верка беременная ходила, ни в чем ей не перечил. И боже упаси, чтобы чем побеспокоил. Зато у нас теперь и Настюшка спокойная.

— Сплюнь! — потребовала Вера. — А то кто его знает, как оно дальше будет.

— Ты ее как, все еще грудью кормишь? — как о само собой разумеющемся поинтересовалась Таня, мать троих детей, пока Степан символически выполнял Верино требование.

— Ну… да, — немного замявшись и слегка покраснев, ответила Вера.

— Вот оттого и спокойная, — констатировала Таня. — У меня уж это проверено.

«Наш вряд ли будет спокойный, — слушая их мирный разговор и украдкой наблюдая за участковым, с горечью подумал Вадим. — Эх, Иннулька, Иннулька, сколько тебе пришлось пережить за последнее время… Узнать бы, как ты там сейчас, хоть в два слова».

А он, кое-как поддерживая беседу, все не отрывал взгляда от экрана, на котором Инна то исполняла по просьбе публики вместе с Наташкой и Светкой свой «ирландский танец», выстукивая ритм изящными каблучками, то кружилась с людоедом в вальсе. Ах, если б он так умел! Тоже пригласил бы Инну на танец и не топтался бы с ней на пятачке танцпола, а кружил бы ее под волшебную музыку по всему залу, сжимая рукой гибкую талию…

Он провел ладонью по своему колену, представляя себе Иннино тело. Его снова отвлекли каким-то вопросом, и он ответил, даже не поворачивая головы в сторону собеседника. Потом, дабы его поведение не вызвало ни у кого недоумения, абсолютно откровенно заявил, что на такое искусство надо смотреть, не отвлекаясь. С ним согласились, потому что не согласиться было невозможно. И он снова приник к экрану. К Инне. К ее взметающимся в танце волосам и подрагивающей груди, к ее обтянутым брюками стройным бедрам, к загадочно мерцающим глазам, а главное — к ее губам, к которым его всегда так тянуло. Инна, прежняя, была сейчас перед ним, и это было непередаваемо!

Почему он, дурак, сам раньше не додумался о такой возможности? Для него бы многое тогда изменилось. Вполне вероятно, что, имей он диск с записью, Инна давно была бы ему уже не нужна. Давно бы осуществил задуманное и не дожидался бы этой ее безобразной беременности, да и свадьбы с людоедом тоже. Остались бы у него в памяти непередаваемые ощущения полной власти над ее телом, особенно ее прелестные губы, разжимающиеся в отказе бороться за последний вздох, а в настоящем была бы запись, которую можно прокручивать снова и снова. И Инна безотказно танцевала бы для него. Так же безотказно, как до этого повиновалось бы ему ее мертвое тело.

На Валерия никто не обращал внимания, не мешая ему по его же просьбе. Только Вадим, сидя в кресле в полутени дальнего угла комнаты, продолжал за ним наблюдать украдкой, из-под полуопущенных век, из-под успевшей изрядно отрасти за время «запоя» челки. Ларичев едва сдерживался, чтобы не вскочить и прямо тут же не схватить участкового за горло. Теперь он знал, что тот — убийца, и это знание позволяло ему видеть детали его поведения, которых раньше попросту бы не заметил: сладострастное движение рукой по колену, сбивающееся время от времени дыхание, алчные проблески в глазах, глумливое подрагивание губ. Несомненно, маньяк сейчас не только любовался Инной — он еще и думал о ней. И для Вадима ход его мыслей уже не был секретом. Но он подавил в себе закипающий гнев, словно окурок раздавил. Все, абсолютно все сейчас должно было быть подчинено лишь одной цели: поймать подонка, чтобы никогда больше эта сладострастно огладившая колено рука не сомкнулась на чьей-либо шее.

Он ушел вместе с прочими гостями, «забыв» принесенную бутылку на вешалке, дабы никто не заметил, что он ее сюда принес. Да и чтобы не таскать спиртное туда-сюда: не в его планах было позволить людоеду слишком протрезвляться в ближайшее время. Но уже оказавшись дома, пожалел об оставленной бутылке, чувствуя, что ему самому сейчас совсем не помешало бы опрокинуть стопку-другую. Сердце глухо колотилось в груди, не желая успокаиваться, и в низу живота тянуло, несмотря на полученную сразу по приходе домой физическую разрядку.

Не находя себе места, он взял в руки телефон, набрал эсэмэску:

«Привет, Инесс! Как твои дела? Скоро ли домой?»

И замер в ожидании ответа, пытаясь представить себе Инну, какой она стала сейчас: с ее животом и отяжелевшей грудью. Грудь… Сегодня он слышал об этой части женского тела, когда одна самка спрашивала другую о том, как та кормит своего детеныша. А он даже и не подумал бы, если бы не услышал их разговор, что давно разродившаяся Верка все еще сует в рот детенышу свое вымя…

Мобильник звякнул: пришло ответное сообщение. Он нетерпеливо нажал на кнопку, выводя текст на экран — и застонал в голос, когда его прочитал:

«Валер, не пиши мне пока, пожалуйста! Мама поругалась с Вадимом и теперь читает все мои письма».

Нет, это уже ни в какие ворота не лезет!

«Инесс! Вот и хорошо, пусть твоя мама прочитает: если ты в течение недели не вернешься домой, мы с Вадькой приедем за тобой сами».

«Валер, я же тебя просила! Пожалуйста, не надо!»

Он зарычал, потом грязно выругался. Но больше писать не стал, боясь в таком состоянии отпугнуть Инну неосторожным словом. Ничего, позже напишет. И как следует припугнет рассказами про людоеда. А пока… Пока он снова вернулся мыслями к раздувшемуся Веркиному вымени. Интересно, а если его стиснуть, молоко потечет? Как их доят, коров-то? Верка, конечно, никогда бы такого по отношению к себе не допустила…

Но ведь, внезапно встрепенувшись, подумал он, можно это сделать, не спрашивая разрешения! Потому что спрашивать будет уже не у кого, когда тело с молочными сиськами будет целиком подвластно ему. Делай что хочешь!

Вспомнив, как его бедро едва не касалось сегодня бедра сидящей рядом на диване Веры, он снова рванул вниз «молнию» на своих брюках…

— Полночи шатался за ним по поселку, — сообщил на следующий день Петру Иванычу Вадим. — Но он никуда конкретно не ходил, просто слонялся туда-сюда. Похоже, не спалось гаду.

— Это хорошо, — кивнул старик. — Значит, нервишки у него на взводе.

— Еще бы, — согласился Ларичев. — Видел бы ты, как он прилип вчера к телевизору! А после присылал эсэмэски. Думаю, диск с танцующей Иннулькой он у меня стянет. Может, еще вчера бы это сделал, да компания гостей нарушила все его планы. Он ведь с бутылкой пришел, наверняка хотел меня напоить, чтобы легче было хозяйничать.

— Компанией я займусь, больше они тебе мешать не будут, — пообещал Петр Иваныч. — Потом им все объясним. Ну а ты давай, спать ложись. Вид у тебя усталый.

— Так ведь караулил всю ночь. — Вадим потер виски. — Уже когда проводил его домой, все равно не решился уйти до рассвета, на тот случай, если ему еще раз вдруг вздумается прогуляться. Ну, ничего, сейчас высплюсь, а как стемнеет — снова на дежурство. За пару дней, я думаю, втянусь в такой график жизни.

— Может, мне хоть иногда тебя подменять? — спросил Петр Иваныч, с сочувствием взглянув на Ларичева.

— Не ерунди, — отмахнулся тот. — Во-первых, тут сноровка какая-никакая нужна, чтобы мерзавец слежку не заметил. А во-вторых, что бы ты стал делать, если б он вдруг решился действовать? Наш участковый спортивный мальчик, одной левой его не уложишь. Ты скорее бы сам лег рядом с его жертвой. Вроде с жертвой он пока не определился, но ведь невозможно предсказать с полной уверенностью, что ему в голову взбредет.

Насчет жертвы Вадим ошибался: маньяк уже выбрал ее и теперь, по своему обыкновению, «обхаживал». Только Ларичев этого видеть не мог, потому что днем отсыпался после своих ночных дежурств.

— Привет, Верунь! — как бы случайно встретившись с женщиной ближе к обеду возле магазина, поздоровался Валерий. — Что это ты сегодня одна — ребенок, куча сумок… А почему глава и опора семьи не оказывает помощь?

— Так он на работе, — напомнила жена Степана, позволяя участковому освободить ее от двух действительно тяжелых сумок. — А я сунулась — того нет, сего нет… Вот и пошла, прихватив Настюху, в магазин: надо ведь ужин готовить главе и опоре. Уж помоги мне, пожалуйста, донеси все до коляски, дальше сама справлюсь.

— Сделаем лучше, — предложил Зорин. — Ты свое дите на коляске домой вези, а я на машине сумки тебе закину буквально через полчаса. Идет?

— Да неудобно как-то тебя обременять.

— Ничего, мне все равно по пути. — Валерий улыбнулся ей одной из своих «фирменных» улыбочек. — Я ведь блюститель порядка, а женщина с такими сумками — это непорядок. Или боишься, что продукты в пути понадкусываю?

— Да ну тебя, балагур, — тоже улыбнувшись, отмахнулась Вера.

Зорин подъехал минут через десять после того, как Вера с дочкой вернулись домой. Занес сумки в дом и аккуратно поставил на скамейку.

— Спасибо тебе, Валерушка! — благодарно кивнула жена Степана. — Может, чайку со мной выпьешь? Я сейчас, только Настену спать уложу, ей уже пора.

— А не откажусь! — живо откликнулся участковый. — Вот только муж твой не приревнует?

— Ну что ты, — простодушно улыбнулась Вера. И, включив чайник, ушла в детскую комнату.

Валерий сел на табуретку. На этой же кухне они сидели, когда Верке пришла пора разродиться. Только тогда он, целиком захваченный мыслями об Инне, пропустил данное событие мимо сознания. А теперь…

Нет, нельзя думать об этом здесь, лучше дома. Отвлекая себя от неуместных сейчас мыслей, он огляделся. Все вокруг носило на себе следы заботливой руки хозяйки: красиво расставленная посуда в шкафу, вручную связанные салфеточки. У Инны тоже есть пара таких, подаренных именно женой Степана. Раньше, пока не родила, Верка очень любила вязать крючком. Теперь, наверное, ей стало не до рукоделия. Что она делает сейчас там, за дверью?

Валерий преодолел в себе желание подкрасться и послушать. Наверняка баба кормит свое отродье, а девчонка чавкает, сосет ее вымя. И стоит ему это услышать, как он может не удержаться. Ворвется в комнату и придушит обеих… У него тут же сладострастно заныло внизу живота, но он отогнал от себя возникшее желание. Не сейчас. Но скоро. На днях. Пока людоед еще пьянствует, вспоминая свою Лариску. Потому что пьяного его легко будет подставить, списать убийство на него, и пусть потом Инна кусает себе локти. А еще потому, что ему просто необходима в ближайшее время разрядка: он уже не мог без этого полноценно существовать. А тут, как назло, столько всего в последние недели его напрягало, что потребность в этом…

— Вот и я, — тихим голосом сообщила Вера, появляясь на пороге. — Уложила свое сокровище, теперь можем почаевничать.

Зорин кивнул, отводя взгляд от ее груди: неровен час, заметит там что-то не то и сорвется. А Вера уже хлопотала, как радушная хозяйка, накрывая на стол.

Дома, вечером, он снял с себя напряжение привычным способом. Хотелось пойти к людоеду и еще раз взглянуть на танцующую Инну, но он подумал: столько впечатлений в один день — уже перебор. Да и теперь, когда точно решено, что он убьет Веру, на какое-то время именно жена Степана завладела его мыслями. Инна будет чуть позже, потом.

Откинувшись на спинку дивана и прикрыв глаза, он снова прокручивал в памяти полчаса, проведенные у Веры на кухне. Вспоминал ее упругое тело, обтянутое тонким халатиком, — Верка всегда была не худой, не толстой, а какой-то объемной, ладно заполняющей свою одежду. Вспоминал ее голос, запах, движения. И злополучную грудь. Та как будто жила собственной жизнью, имела особый запах и колыхалась, стянутая лифчиком, как-то индивидуально. Или ему так только казалось? Не важно! Главное, что воспоминание приятно волновало. И очень хотелось поскорее сорвать с этой части тела женщины прикрывающие ее тряпки и схватиться за нее рукой…

Он закурил, подойдя к окну. Можно было бы провернуть все хоть сегодня, но оставался вопрос: как выманить Верку из дома? Чтобы баба полетела на улицу, забыв обо всем: о том, что это опасно в темное время суток, и даже о своем детеныше, которого нельзя оставлять одного.

Если придумать способ, то можно осуществить вожделенное действо в ближайшее время. Выдать за убийцу людоеда не составит труда. Тот ведь, находясь в запое, сам не помнит, где был и что делал, например, царапал машину соседа или нет. Скажем, предлогом может стать то, что собака снова заболела. Пусть Вадька побродит возле стоянки, засветится на улице. А если окажется настолько пьян, что будет не в состоянии куда-то идти, тоже не беда: для того, чтобы выдать его за убийцу, хватит и косвенных улик. А уж улики-то в этот раз он постарается подбросить так, чтобы больше ни одна собака не смогла вмешаться и что-либо изменить.

Способ выманить Верку он нашел на третий день. Даже не нашел, а как будто сама судьба послала его к нему в руки — в образе пьяного вдрызг (почти как людоед) мужика, прикорнувшего на сырой скамейке в городском парке. У ног спавшего пьянчуги валялся оброненный им телефон, и он поднял трубку, желая засунуть в карман владельцу. Но вдруг его осенило: да вот же тот самый искомый способ — никоим образом не привязанный к нему мобильник! Когда потом станут расследовать, откуда исходил последний звонок на номер покойной, то ни за что не свяжут этот вызов с ним, настоящим убийцей. Остается лишь придумать, что сказать Верке, чтобы баба пулей вылетела на улицу. Да еще уточнить график работы Степана, чтоб ненароком не позвонить, когда муж намеченной им жертвы будет дома. И все, дело в шляпе!

Через пару дней участковый зашел к Ларичеву. Тот открыл дверь, даже, похоже, не осознав, кого впускает.

— Привет! — на всякий случай поздоровался Зорин. — Ты что, прилип к бутылке пуще прежнего?

— Поправляюсь, а то голова болит, — еле ворочая языком, пробормотал Вадим.

Валерий вдохнул в себя витающий по квартире запах — несло, как на ликеро-водочном заводе. На кухонном столе сиротливо стояла пустая стопка в лужице, пролитой неверной рукой хозяина. «Да тут, кажется, и не придется особо стараться», — усмехнулся про себя участковый. И сообщил Вадиму:

— А я к тебе. Паршиво у меня сегодня на душе, на работе настроение испортили так, что выпить захотелось. Одному вроде как-то неуютно, вот и вспомнил про тебя как про товарища по несчастью.

— Отлично, присоединяйся! — немного оживился Ларичев.

Оживленности его хватило ненадолго, на какую-то пару стопок. Но, глядя на него, Валерий удивился тому, как ему и эти-то удалось выпить: руки Вадима дрожали, голова клонилась вниз. Надо же, никто ведь не ожидал, что людоед вдруг так сорвется, пустится во все тяжкие! Чем, интересно, кончился бы его загул, не вмешайся он, Зорин? Но узнать это не суждено никому. «Что ж, — подумал участковый, глядя на Ларичева, — многие смогут списать потом твой запой на угрызения нечистой совести. В тюрьме ты хоть протрезвеешь наконец-то. Благодаря мне».

Убедившись в том, что пьяный хозяин квартиры намертво прирос к столу и ни на что не реагирует, Валерий тихонько встал и направился в комнату Вадима. Там открыл шкаф. На плечиках все еще аккуратно — не дотянулись еще, видимо, сюда руки загулявшего людоеда! — висела одежда. Валерий стал передвигать плечики, разыскивая то, что ему было нужно: мундир, на котором блестели два омытых кровью Ларичева боевых ордена. Отыскал, полюбовался, отодвинув в сторону остальные вещи. Именно в этом своем мундире людоед был на свадьбе с Ларисой. Она так настояла. Это был первый и последний раз, когда Вадим надел его после увольнения в запас. Но все-таки сберег, оставил дома.

Зло усмехнувшись, Зорин достал принесенные с собой несколько пар акушерских перчаток с длинными манжетами и презервативы, запихал то и другое в карманы мундира. Потом, хоть в том и не было необходимости, снова расправил все плечики и, закрыв шкаф, вернулся на кухню.

Услышав его шаги, Ларичев сделал слабую попытку приподняться, но снова уронил голову на столешницу. Не задерживаясь больше возле него, Валерий прошел в большую комнату, где нашел диск с записью Инниных танцев. С ехидной ухмылкой заменил его на другой, только разбитый: пусть потом людоед ломает себе голову, пытаясь вспомнить, как это могло произойти. А уж тот это диск или нет, пьяница никогда уже не узнает. Снова усмехнувшись, участковый спрятал украденный диск в карман и сразу направился в прихожую. Обвел ее взглядом, желая найти какую-либо небольшую вещь, которая, даже обнаруженная в постороннем месте, явно указывала бы на своего хозяина. Но не увидел ничего подходящего, кроме перчаток. И в конце концов прихватил с собой их, решив: если с первого раза инсценировка с перчатками не получилась, это не повод для того, чтобы не попробовать еще раз.

— Диск с Иннулькой он стащил, как я и предсказывал. А еще вторые перчатки у меня упер, — сообщил Вадим на следующий день Петр Иванычу. — И смех, и грех, честное слово! Нашел бесплатную лавочку… Значит, ждать осталось недолго, у него, похоже, уже все готово. Вот только кого он наметил себе в жертву, до сих пор не знаю. Думал, получится иначе: догадаюсь и сумею максимально обезопасить ее.

— А может, он только еще собирается? — предположил сосед.

— Нет, — не согласился Ларичев. — Диск мне подложил расколотый — якобы я его разбил. Перчаток я мог не хватиться. Или списать их исчезновение на то, что сам потерял. Но вот еще одну улику я вполне был способен случайно обнаружить, испортив ему тем самым игру. Так что, полагаю, ее он не стал бы мне подсовывать задолго до намеченного события.

— Какую улику?

— Пойдем, покажу…

Вадим раскрыл перед Петром Иванычем шкаф.

— Да что же, для него вообще ничего святого не существует?! — искренне возмутился старик, увидев набитые резинками карманы мундира.

— А ты сомневался? Петр Иваныч, очнись! Что это в сравнении с тем, что он убил уже девятерых женщин и готовится к убийству десятой?

— Но… — Пожилой мужчина развел руками, глядя на набитые карманы. — Вадька, выбрось их сейчас же!

— Нет, ни в коем случае. Не сейчас. А то вдруг он еще раз надумает сюда сунуться, захочет проверить, все ли его «заготовки» на месте, или захочет еще что-нибудь подложить?

— Значит, ты считаешь, что он готов… — не стал спорить Петр Иваныч. — Что же нам с тобой делать? Как состыковаться? Ты один к нему даже не суйся! Если поймешь, что дело запахло жареным, сразу дай знать мне.

— Дам, — пообещал Вадим, решив не обижать старика отказом. — А что да как, будем ориентироваться по ходу событий.

Через три дня с неба начал робко сыпаться давным-давно запаздывавший в этом году снежок. И, глядя на него, он решил, что пора исполнить задуманное. Во-первых, пока снега не нападало — меньше следов. А во-вторых, сегодня бригада, в которой работал Степан, уехала, пользуясь тем, что дорога еще не завалена снегом, за Медную речку, значит, Веркин муж, учитывая, что рухнувший прошлой зимой мост до сих пор не восстановили, вернется домой около полуночи. Ближе к этому времени он и возьмется за дело. Раньше не стоит: мало ли, вдруг Верка захочет кого-то прихватить с собой в попутчики. А в поздний час баба постесняется будить соседей, даже если спохватится, что страшно бежать одной. Остается придумать, как подставить людоеда!

К Ларичеву Валерий зашел почти к десяти вечера. И застал в квартире Петра Иваныча, который тряс людоеда, схватив за грудки, рискуя при этом проломить то ли стену, то ли его безвольно мотающуюся голову.

— А, вот и ты! — явно обрадовался старик появлению участкового. — Очень вовремя! Слушай, давай сдадим его в вытрезвитель. Иначе, похоже, никак с ним не справиться.

— Что, еще какую-нибудь гадость на машине нацарапал? — деловито осведомился Зорин.

— Да просто делать что-то надо, так дальше продолжаться не может! Смотри, он же вообще никакой!

— Вадька! — Встав рядом, Валерий попытался привести Вадима в чувство, слегка похлопав по щекам.

Ответом было только мычание.

— Тьфу! — Петр Иваныч разжал руки, и тело Ларичева тут же безвольно съехало по стене на пол.

— Хорош… — констатировал участковый. — Я на днях заходил, Вадька уже и тогда был в хлам, но все же немного лучше. А теперь совсем…

— То-то и оно! Вызови своих, пусть приедут.

— Давайте отложим это дело на завтра. Сейчас наш красавец как куль с мукой, так что никуда до утра не денется. А завтра всем миром, может, уломаем его, чтоб сам, добровольно, обратился в наркологию.

— Ладно, — подумав, ответил старик. — Эх, глаза б мои на него не смотрели!

Не считая нужным далее задерживаться, Валерий попрощался и ушел. В квартире ему больше нечего было делать — о том, чтобы выманить людоеда на улицу, даже речи быть не могло. Плохо, что сосед тоже видел, в каком состоянии находился Вадим. Еще хуже, что старик все еще там. Оставалось лишь надеяться, что скоро отправится восвояси.

Как только шаги участкового стихли, Ларичев поднялся и улыбнулся Петру Иванычу:

— Ну ты артист! Кинематограф по тебе плачет!

— Ладно, мы оба молодцы, — отмахнулся сосед. — Хорошо, что выкрутились. Едва ведь не застукал нас с тобой, паразит. Чего это он надумал к тебе прийти на ночь глядя? Не сегодня ли собрался…

— Увидим, — кивнул Вадим. — Но мне сразу за ним идти нельзя, а то как бы нам не столкнуться. А ты, наоборот, прямо сейчас шагай к себе. Да помаячь возле окошка! Чтобы он увидел: ты вернулся домой.

Возле своей машины Валерий остановился, глядя на светящиеся окна дома, из которого только что вышел. Интересно, как долго старикан собирается сидеть у людоеда? «Как будто намерен обеспечить ему своим присутствием стопроцентное алиби…» — усмехнулся он. Конечно, это была не катастрофа, из-за которой стоило бы отказываться от намеченных на сегодня планов, но все же досадно. Даже более чем досадно… Пока Зорин раздумывал, на кухне у Петра Иваныча вспыхнул свет, и сам старик подошел к окну, распахнул форточку. Марья Васильна крутилась около него, кажется, с каплями. Понятно. Поплохело старику после общения с бывшим любимчиком. Теперь вряд ли еще раз к нему пойдет, побоится нового приступа. Да и жена не пустит, опасаясь того же. Вот и хорошо! Его свидетельство о том, что людоед был никакой, вряд ли поможет тому во время следствия: бывало ведь уже в жизни такое, что упившиеся почти до мертвецкого состояния вдруг поднимались на ноги с тем, чтобы в полной невменяемости натворить дел, на какие ни один псих не отважится.

Отвернувшись от окон, Валерий сел в машину. Вначале надо поехать домой, переодеться. Потом пешком пойти на место встречи с Веркой, сделать ей оттуда звоночек и…

Достав чужой телефон, Зорин посмотрел на часы. Одиннадцать. Ну что же, пора начинать. И не только потому, что вскоре вернутся водители, на которых может наткнуться Верка по пути к нему, но еще и потому, что нетерпение охватывало его все сильнее. Он весь был в предвкушении и не мог больше ждать! Веркин номер участковый добыл, когда снова с дружеским визитом (не надо ли опять чего в магазине?) зашел к ней домой. И теперь набрал успевшие впаяться в память цифры. Пошел вызов.

Ответила Вера почти сразу, видимо, уложив детеныша спать и ожидая своего Степана:

— Да… Кто это?

— Вера, — старательно изменяя голос (мало ли что!), заговорил Валерий, — беги к стоянке! Несчастье у нас: на машине крепления лопнули, и на Степана твоего бревно упало. Быстрее беги! Он тебя зовет — похоже, умирает…

Он сразу отключился, чтобы не тратить время на возможные расспросы, что да как. Слишком ее ждал, чтобы долго с ней объясняться!

Но, как выяснилось, Вера приняла сообщение за чистую монету сразу и тут же кинулась туда, где, как ее заверили позвонивший, случилось несчастье.

Валерий увидел, как между деревьями замелькало ее светлое пальто, и замер. А сердце заколотилось. Как волнующи эти минуты, когда жертва, ни о чем не подозревая, приближается к нему! Вот она все ближе, ближе… поравнялась с ним… Теперь надо ее пропустить. Неслышно втянуть носом воздух, улавливая запах женского тела. И только тогда тронуться с места, тенью последовать за ней.

Вера бежала слишком быстро, так что ему не удалось получить удовольствия, бесконечно долго подкрадываясь к жертве. Пришлось настичь ее в несколько прыжков. Женщина, захваченная мыслями о Степане, даже не услышала его приближения. И только когда он схватил ее сзади за шею и повалил, подминая под себя, вдруг все поняла. Сделала попытку закричать, даже почти вырвалась из его рук — адреналин, и без того бурливший в ее крови, придал неженских сил. Но с ним ей все равно не справиться. Он, умный, хитрый, неуловимый, гораздо сильнее!

Он позволил ей извернуться под его телом, хотя после покушения на Жанну обещал себе никогда больше не допускать подобного. Но сейчас ему важно было добраться до ее груди. Сжимая горло Веры одной рукой, другой он рванул на ней пальто. И снова локтями прижал ее руки в рукавах, так быстро, что женщина не успела ничего предпринять.

Пальто оказалось наброшенным на тоненький домашний халатик, и он сладострастно вздрагивал всякий раз, когда полная грудь сопротивляющейся Веры касалась его предплечий. Ах, что это было за ощущение! Впервые в жизни он почувствовал, что, может быть, испытает оргазм еще до того, как покончит со своей жертвой…

И вдруг на его собственной шее сомкнулся чей-то стальной захват. И тихий голос произнес едва ли не в самое ухо:

— Ну вот ты и попался, голубчик!

На несколько мгновений он оцепенел: слишком страшным был контраст между разворачивающимся упоительным действом и тем, что так грубо прервало его. И еще потому, что сразу узнал голос. Именно таким тоном однажды ночью людоед говорил с пьяным, устроившим дебош Зеленцовым, прежде чем нанести тому серию быстрых и точных ударов. Он, Валерий, слоняясь той бессонной ночью по улицам, стал невольным свидетелем расправы, притаившись совсем рядом и не осмелившись вмешаться. Теперь же… Нет, этого быть не могло! Он же сам пару часов назад видел людоеда в невменяемом состоянии!

Вера, которую ему даже не удалось толком придушить, шевельнулась под ним, пытаясь высвободиться, и людоед оттянул его назад, чтобы дать ей такую возможность. И тут Валерий опомнился. Потому что звериный инстинкт подсказал ему, что второго шанса у него уже не будет. Сделав обманное движение, как будто хочет вырваться, он вместо этого молниеносно извернулся и со всей силы нанес Вадиму удар в живот. Но, в отличие от Зеленцова, не сумевшего по-настоящему противостоять Ларичеву, он-то знал, куда нужно бить. Не в центр, где мышцы накачаны до твердости брони, а правее, туда, где находятся шрамы, которые иногда начинают ныть и просто так, без всякой причины. Вот если попасть по ним… да посильнее, да с оттяжкой…

Глухо вскрикнув, Вадим отпустил Зорина и осел, согнувшись. Мир для него взорвался мириадами искр. Отскочив от него, Валерий пошарил вокруг глазами в поисках подходящего булыжника, чтобы завершить начатое хорошим ударом, способным проломить череп. Но сразу не нашел, а дольше задерживаться было опасно. И, больше не думая о своей жертве, он кинулся бежать.

Научившись в этой жизни идти через боль, Вадим начал подниматься прежде, чем призрачные огоньки перед его глазами прекратили безумный хоровод. Увидел темнеющую на свежевыпавшем снегу цепочку следов и, сжав зубы, шатаясь, словно пьяный, заставил себя двинуться по ней. Самое главное, что спина, кажется, была в порядке, а остальное можно пережить. Можно!

— Вадим! — успевшая прийти в себя Вера подбежала к нему. — Это же Валерка был? Наш Валерка?!

Ларичев остановился. Дал себе несколько секунд, чтобы сделать пару коротких вздохов, после чего смог произнести:

— Да, Валерка. Иди домой, Верунь! И вызови полицию.

— А ты как? — Вера не решилась уйти сразу. — Он что, тебя ножом ударил?

— Нет, Верунь. Беги!

Вадим снова развернулся к цепочке следов, про себя подумав: «Да лучше б, наверное, ножом».

К счастью, идти пришлось недолго: Валерий не собирался удирать пешком. Добравшись до ближайшего попавшегося на пути лесовоза, он запрыгнул в кабину и вырулил на дорогу.

Взглянув на удаляющиеся габаритные огни, Вадим подтянулся на руках, на своих сильных руках бывшего инвалида-колясочника, в стоящий рядом. Привычное действие в этот раз далось ему с трудом. Он упал на сиденье, перевел дыхание. С невольным стоном подался вперед, схватившись за руль. Мотор был еще теплый, ключ торчал в замке зажигания. Ларичев развернул мощного железного зверя вслед за собратом, краем глаза увидев в зеркале заднего вида только что вернувшихся из рейса мужиков. Те, поняв, что их машины кто-то угоняет, вначале впали в ступор, который сменился криками и попыткой догнать. Поздно! Переключив передачу, Вадим надавил на газ, и тяжелая машина рванула вперед, теперь уже ничто не могло ее остановить.

Толком не умеющий управлять лесовозом Валерий оторвался от преследователя ненамного: едва выехав на ведущую к городу дорогу, Вадим снова увидел габаритные огни его машины. Груженный лесом прицеп лесовоза то слегка заносило, то покачивало. Будь Вадим на своей собственной «ласточке», то догнал бы Валерку в два счета. Но эту машину хозяин не баловал хорошим уходом, на что она отвечала соответствующими ходовыми качествами. Поэтому дистанция между несущимися по дороге лесовозами сокращалась медленно. Хотя Ларичеву пока достаточно было и того, что беглец оставался в зоне видимости. Главное сейчас — не дать ему уйти, а что делать потом, подскажут обстоятельства.

Все произошло перед «про́клятым поворотом», где ограниченная с одной стороны горой, а с другой обрывом дорога изгибалась почти под прямым углом. Этот участок шоферы прозвали так потому, что аварии здесь случались с роковой периодичностью.

Перед самым поворотом, который отнял у Вадима его прежнюю семью, не доезжая до него, Валерий притормозил. Но он ведь никогда раньше не управлял такой большой и тяжелой машиной, как лесовоз! От излишне резкого торможения, да еще на сырой дороге машина начала складываться пополам. По инерции ее стало выносить к обочине, обрывающейся еще не отвесным, но уже очень крутым и высоким склоном.

Ларичев, вовремя сбавив скорость, первую минуту только наблюдал за Валеркиными попытками выровнять машину. Но потом передумал. В один миг в его мозгу пронеслась лавина мыслей…

Законы в нашем государстве таковы, что человека могут надолго посадить за хулиганство, кражу или просто за глупость. А за убийство, совершенное не единожды, по не поддающимся логике причинам могут дать минимально допустимый срок. И мерзавцы, подобные Зорину, снова оказываются на свободе. И, как знать, не случится ли так же в случае с маньяком, на совести которого уже девять жертв. А Вадим хотел быть уверенным в безопасности своей любимой женщины, своего еще не рожденного ребенка. И в настоящем, и в будущем. А грех на душу… Что ж, пусть будет одним больше. Ему ведь доводилось убивать. Хоть и не так хладнокровно…

Не отрывая взгляда от машины впереди, Ларичев плавно переключил передачу. И, повинуясь его руке, большой железный зверь снова рванул с максимальной скоростью.

Валерий на своем лесовозе отчаянно боролся за жизнь, и, несмотря на неопытность, действия его были весьма логичны. В результате, хотя заднее колесо прицепа было еще на самом краю опасной обочины, сама машина уже заняла устойчивое положение, правда, выехала на встречную полосу.

Не дожидаясь окончания маневра Зорина, Вадим тоже вырулил левее и нажал на педаль газа. А затем резко затормозил. Теперь его машину понесло юзом по дороге, но не в обрыв, а прямо на лесовоз, в кабине которого сидел Валерка. К скрипу тормозов добавился скрежет металла… удар, еще удар… снова скрежет, надрывный, пронзительный. Машину заболтало. Лобовое стекло перед Вадимом выгнулось, пошло сетью трещин, а потом и вовсе вывалилось, впуская в кабину морозный ветер. Острый кусок металла мстительно впился Ларичеву в ногу. Хруст ломающейся кости он скорее ощутил, чем услышал. Но лишь стиснул зубы: ему доводилось пережить куда более страшную боль. Сейчас — не отвлекаться. Выровнять лесовоз. Выкрутить руль, заняв часть встречной полосы, только несколько иначе, чем это пытался сделать Зорин.

Много лет проведя за рулем лесовоза, Вадим знал эту машину как свои пять пальцев, поэтому смог завершить безумный трюк удачно. Покореженная махина послушно застыла, согнувшись под нелепым углом. Уже после того, как она остановилась, снова раздался скрежет, и груженный под завязку прицеп начал крениться набок.

А тем временем сбитый Ларичевым с дороги лесовоз катился вниз, переворачиваясь, словно игрушечный. На выбеленном снегом склоне Вадим отчетливо видел эту агонию. И заметил Зорина, который успел-таки выпрыгнуть из кабины почти в самом начале склона и теперь пытался подняться назад на дорогу.

Валерка глянул вверх, разыскивая глазами Вадима. Но вдруг со стороны оставшегося на дороге лесовоза, вернее, со стороны кренящегося все сильнее его прицепа раздался словно бы выстрел. А потом бревна, «расправившись» с удерживавшими их креплениями, сорвались с места и беспорядочно покатились по склону. Валерий заметался, заметив надвигающуюся опасность. От одного ствола он, может быть, и сумел бы уклониться, но не от стольких сразу, летящих с непредсказуемой хаотичностью. Бревна неслись прямо на него, словно некие мстители, словно души убитых им женщин. Поняв, что сейчас произойдет, Валерий закричал, отчаянно, пронзительно. Третий по счету ствол сбил его с ног, и он сразу затих. Остальные бревна уже прокатывались по лежащему телу, которое никак на это не реагировало.

Вадим попытался выбраться из машины, но обнаружил, что его накрепко держит впившийся в ногу кусок металла. Зажатая нога была насквозь мокрой, да и в ушах появился характерный звон. Стянув с себя ремень, Вадим просунул его себе под бедро и с силой затянул вокруг ноги, останавливая кровотечение.

Поскольку самостоятельно покинуть кабину он не мог, оставалось только ждать. Ларичев положил голову поверх скрещенных на руле рук, исподлобья глядя на все смелее кружащиеся снежинки, танцующие вальс. Вспомнил о Вере. Он не хотел подвергать ее или какую-либо другую женщину такому испытанию, а собирался схватить маньяка сразу же после попытки нападения. Но тот поджидал свою жертву в таком месте, что притаиться поблизости оказалось невозможно. Да и не думал Вадим, что все случится именно так, буквально через пять минут после того, как Валерка позвонил кому-то по телефону. О чем и с кем тот, интересно, говорил? Теперь это вряд ли удастся узнать.

Порыв ветра бросил горсть снежинок ему в лицо, и Вадим растер их ладонью. Вдруг вспомнилось, как таяли снежинки на Иннином лице тем вечером, когда они возвращались после своего первого вальса домой. И на душе сразу стало тепло и тревожно. Инна… любимая… Теперь ничто не помешает ему поехать к ней, как только немного схватятся кости на сломанной ноге и как только он сможет худо-бедно ходить. Конечно, Вадим поедет. Обязательно поедет, потому что не может жить без нее. Уже истосковался больше некуда. И постарается сделать так, чтобы они никогда больше не расставались.

Несмотря на старания врачей, ребенок у Инны все же родился раньше срока. Но, вопреки опасениям, совершенно здоровый, о чем тут же и заявил на весь белый свет громким криком. Голос у него уже сейчас был низким. Как у отца. Вот только похож малыш был, кажется, на свою маму. А ей очень бы хотелось, чтобы сын и внешне напоминал Вадима.

Уже лежа в палате, Инна все вглядывалась в крошечное личико, теперь спокойное и какое-то по-взрослому серьезное, как будто маленький человечек, только что пришедший в этот мир, помнил еще нечто такое, запредельное, что недоступно ни одному из взрослых. Вглядывалась в опущенные реснички, в сопящий носик, в подрагивающие губки. Это было ее творение, созданный ею человек. Так приятно было осознавать, что она, Инна, теперь не одна! И на долгие годы не останется одинокой, потому что с ней все время будет рядом ее маленький Егор Вадимович.

После выписки из роддома время для Инны, всецело занятой теперь хлопотами по уходу за ребенком, полетело в ускоренном темпе. Но она вспоминала про Вадима каждый день, а если честно, ни на день про него не забывала. Как он живет? Что вообще происходит в Боровом? Очень хотелось позвонить Петру Иванычу и узнать новости, но всякий раз Инна останавливалась в последний момент, боясь услышать самое страшное. Неизвестность в данном случае все-таки не так пугала, и она откладывала звонок со дня на день.

Пока однажды не прозвучал звонок в ее дверь.

Ожидая в тот день маму, Инна открыла, даже не спрашивая, кто там, — и замерла, забыв, кажется, даже о том, что нужно дышать. Потому что на пороге стоял Вадим. Все тот же, совершенно не изменившийся… или даже ставший еще краше и милее прежнего.

— Здравствуй, Иннулька, — тихо сказал он, когда молчание уж слишком затянулось. — Можно войти?

— Входи! — Инна отпрянула назад, поспешно освобождая проход, как будто боялась, что муж сейчас передумает и уйдет.

Ларичев вошел, и они снова молча встали друг перед другом. Пока ехал сюда, Вадим столько всего хотел сказать, а увидел ее, побледневшую, с широко распахнутыми глазами, растерял все слова.

— Иннулька… — Вадим коснулся ее плеча рукой.

Инна вздрогнула. А потом, словно решившись, порывисто прижалась к нему, уткнувшись лицом в грудь. Он обнял ее, потрясенную, дрожащую. Что здесь случилось за время их разлуки? Ему же ничего не известно! Ее стройную талию Ларичев заметил сразу, но не осмеливался что-либо спросить. Впрочем, у Инны могла быть и другая причина для такого волнения…

— Иннуль, я тебе писал. И почти сразу после твоего отъезда, и недавно. Ты получила хоть одно мое сообщение?

— Нет. — Оторвавшись от него, Инна растерянно взглянула ему в лицо. — Может, мама?

— Скорее всего, — кивнул Вадим.

То, что теща, мягко говоря, совсем его не жалует, Ларичев понял уже давно. Только и предположить не мог, что она начнет скрывать от Инны даже его послания. Разве что женщина не понимала, как важен их смысл для ее дочери. Выходит, даже матери Инна ничего не сказала. Ни слова. Зато и сама до сих пор ничего не знает.

— Инка… — выдохнул Вадим.

И тут, словно желая разрядить обстановку, из комнаты неуверенно, как бы еще не решив, то ли заплакать, то ли отложить это дело на потом, подал голос маленький человечек.

Инна метнулась в комнату, встала над кроваткой. Вадим лишь ненамного отстал от нее. Взглянул на лежащего младенца, а тот, словно почувствовав в мужчине родную кровь, от всей своей крохотной души продемонстрировал ему недавно приобретенное умение улыбаться. Вадим замер, вцепившись рукой в край кроватки. Наверное, ему на роду было написано бороться в своей жизни за каждый ее счастливый миг. Но эта борьба того стоила!

— Сын или дочь? — спросил он у Инны, не отрывая глаз от ребенка.

— Сын. Егорушка. Как ты и хотел.

— И сколько ему сейчас?

— Двадцать четыре дня.

Вадим сделал шаг и, чуть склонившись, осторожно коснулся пальцем крепко сжатого детского кулачка.

— Ты хромаешь… — заметила Инна. — Что случилось?

— Побывал в небольшой аварии. Ерунда.

— А если точнее?

Если точнее, то у него еще и гипс с ноги не был снят, наложенный после спиц, только Ларичев не собирался сейчас об этом рассказывать. Были другие, куда более важные вопросы. Отведя взгляд от малыша, он повернулся к Инне:

— Вначале ты мне скажи: не страшно было впускать в квартиру маньяка-убийцу?

Ответ свалил его наповал:

— Нет. Я слишком люблю тебя, Вадим.

Не в силах произнести ни слова, он только кивнул. Потом глубоко вздохнул, вновь обретая дар речи:

— Инка… Вот если б ты еще и доверяла мне хоть вполовину того, как любишь, сколько всего сложилось бы иначе! Ты не пережила бы такого кошмара, и я узнал бы о рождении сына не месяц спустя.

— Так это… не ты? — осторожно спросила Инна.

Ларичев лишь невесело усмехнулся и покачал головой, глядя ей прямо в глаза, так, как ни за что не смог бы смотреть человек, уличенный в убийстве.

— Но перчатки… я же видела их… — пролепетала Инна.

— А тебе не приходило в голову, что их подбросили, Иннуль, специально, чтобы ты думала на меня? Тот самый человек, который до того усиленно внушал тебе эту мысль, и подбросил?

Инна замерла, осознавая услышанное. Потом ахнула:

— Валерка?!

— Валерка, — кивнул Вадим.

— О боже… — выдохнула Инна.

Чувствуя, что она на грани истерики, Вадим обнял ее и увел на кухню, чтобы не потревожить малыша. Налил в стакан воды, заставил выпить.

— Иннулька, успокойся, все позади. Было и прошло. А я за вами приехал. Петр Иваныч свою машину для такого случая дал. Даже покрасил на дорожку. — Вадим не сдержал усмешки, вспомнив то короткое словцо, из-за которого пришлось это сделать. — Поедешь? Там тебя все ждут. Все до единого!

Инна улыбнулась, представив милые сердцу лица. Потом, вздрогнув, спросила:

— А Валерка? Его арестовали?

— Погиб при попытке бегства, — коротко ответил Вадим.

Многие в поселке до сих пор не могли поверить, что маньяком-убийцей оказался их балагур-участковый. И Ларичева тоже периодически охватывало двойственное чувство: с одной стороны, Вадим знал всю правду о Зорине, а с другой — с невольным сожалением вспоминал о задиристом Храбром портняжке. Оставалось только благодарить бога за то, что тот облегчил ему душу, не допустив, чтобы он убил Валерку собственными руками.

— Я так перед тобой виновата! — Инна взяла мужа за руку, переплела свои пальцы с его. Ей все еще до конца не верилось, что тот рядом, что можно к нему прикоснуться. — Чувствовала ведь, что это не ты, отказывалась верить.

— Вот и чудненько! — улыбнувшись, Вадим вдруг сгреб ее в охапку. — Инка! Как же я по тебе скучал!

— Теперь скучать будет некогда, — заверила Инна, услышав, как в комнате все-таки захныкал Егорушка.

— Да не очень-то и хотелось, — счастливо улыбнулся Ларичев, следом за ней возвращаясь в комнату — к сыну.

Content

Дарья Кожевникова
Ангелы далеко