Лоренс Блок, Стивен Кинг, Майкл Коннелли, Джеффри Дивер, Ли Чайлд, Джойс Кэрол Оутс, Джонатан Сантлоуфер, Джастин Скотт, Крэйг Фергюсон, Джо Р. Лансдейл, Роберт Олен Батлер, Меган Эббот, Николас Кристофер, Джилл Д. Блок, Крис Нелскотт, Уоррен Мур, Гейл Левин

На солнце или в тени

IN SUNLIGHT OR IN SHADOW: STORIES INSPIRED BY THE PAINTINGS OF EDWARD HOPPER

© Lawrence Block, 2016

© Перевод. Т. Покидаева, 2017

© Перевод. А. Соколов, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Лоренс Блок

Предисловие. Прежде чем мы начнем…[1]

Эдвард Хоппер родился 22 июля 1882 года в городке Аппер-Найак и умер в Нью-Йорке, у себя в студии рядом с Вашингтон-сквер, 15 мая 1967 года. Между двумя этими датами – очень интересная жизнь, но я не возьмусь пересказывать здесь ее события; для этого я отсылаю вас к книге Гейл Левин «Биография Эдварда Хоппера: о сокровенном».

(Гейл, которая была редактором систематического каталога творчества Эдварда Хоппера, вошла в число авторов этого сборника. Ее рассказ «Коллекция проповедника» – художественное изложение малоизвестного эпизода жизни художника – эпизода, о котором Гейл знает не понаслышке.)

Впрочем, я отвлекаюсь от темы, и, наверное, не в последний раз. Давайте я расскажу, как родилась идея сборника и почему в его создании приняли участие столь именитые авторы.

За многие годы я написал немало книг и статей о писательском мастерстве и творческих замыслах, и, казалось бы, мне очень просто рассказать, как возникла мысль об этой книге. Но это не так. Она просто пришла: замысел и название – и, не тратя времени на раздумья, я составил список авторов, которых мне хотелось бы пригласить поучаствовать в проекте.

Почти все приняли приглашение.

Не ради дружбы (хотя все авторы сборника – мои друзья). Не потому, что им нечем было заняться, и уж точно не ради скудного гонорара, который я мог предложить. Их привлек Эдвард Хоппер. Все они его знают и любят, а его работы их вдохновляют.

Картины Хоппера находят отклик в душе самых разных людей в Америке и во всем мире. Но я искренне убежден, что особенно сильно они воздействуют на тех, кто читает и пишет – на тех, кого привлекают истории. Находим ли мы удовольствие в том, чтобы погружаться в чужие истории, или в том, чтобы сочинять свои собственные, мы все – почитатели Эдварда Хоппера.

И вовсе не из-за историй, рассказанных в его картинах.

Хоппер всегда огорчался, если его работы воспринимались как иллюстрации. Как и абстрактных экспрессионистов, его прежде всего привлекали формы, цвета и свет, а не смысл и сюжет.

Хоппер не был ни иллюстратором, ни создателем сюжетных композиций. Его картины ни о чем не повествуют. Но они несут в себе истории, которые ждут, чтобы их рассказали. Он показывает нам мгновение, выхваченное из времени и запечатленное на холсте; у этого «кадра», вполне очевидно, было прошлое и есть будущее, но что это за прошлое и что за будущее, мы должны понять сами.

Именно это и сделали авторы сборника, и, признаюсь, я потрясен их работами. Тематические антологии часто включают в себя рассказы, слишком похожие один на другой, и их стоит читать медленно, по два-три рассказа, а не все подряд.

Но здесь не тот случай. Все рассказы написаны в разных жанрах, а то и вне всяких жанров. Одни были «сняты» прямо с холста, чтобы история полностью подходила под выбранную картину. Другие связаны с вдохновившими их картинами исключительно общим настроем. Насколько я могу судить, у всех собранных здесь рассказов есть только две общие черты: каждый из них превосходен, и для каждого источником послужила одна из картин Эдварда Хоппера.

Думаю, вам понравятся эти истории. А раз уж вы держите книгу в руках, то заодно и посмотрите замечательные картины.

Для нашей заглавной картины, «Утро на Кейп-Коде», как вы заметите, нет соответствующего рассказа. Таким образом, эта картина скрывает в себе – или же не скрывает – еще не рассказанную историю.

«Утро на Кейп-Коде» выбрал известный писатель и страстный поклонник Хоппера, согласившийся участвовать в создании сборника, но обстоятельства сложились так, что он не смог написать рассказ. Такое бывает, и никто никого не винит.

Однако у нас осталась одна неохваченная картина. Мы уже приобрели права на использование репродукции «Утра на Кейп-Коде» и переслали файл с репродукцией нашему человеку в издательстве «Пегас», и он вежливо заметил, что под эту картину, кажется, нет рассказа.

Я хорошо помню наш разговор.

– Ничего страшного, – сказал человек из «Пегаса». – Картина красивая. Можно использовать ее как объединяющую весь сборник.

– Да, – сказал я, – но для нее нет истории.

– Ну и что? Пусть читатели сочиняют свои истории.

Вот так и вышло, любезный читатель, что ты получил восемнадцатую картину. Правда, она завораживает? Посмотри на нее, проникнись, вбери в себя. В ней есть история, тебе не кажется? История, которая ждет, чтобы ее рассказали…

Не стесняйся. Рассказывай, если хочешь. Но только не мне. Считай, меня уже тут нет.

Но прежде хочу сказать несколько слов благодарности. Спасибо Эдварду Хопперу и всем авторам, чьи рассказы собраны в этой книге: без его картин и их историй это была бы лишь стопка чистых листов с заголовком.

Спасибо Шанне Кларк, которая нашла все картины и получила согласие на их использование. Эту не самую легкую задачу она решила весьма быстро, проявив находчивость и юмор.

Спасибо Дэнни Барору, моему литагенту и другу, чья вера в проект помогла ему воплотиться в жизнь.

Спасибо Клэйборну Хэнкоку из «Пегас букс», который сразу же увидел потенциал этой книги и вместе с Айрис Блейси и Марией Фернандес рьяно поддерживал наш проект от начала и до конца.

И конечно, большое спасибо моей жене Линн, которая всячески меня поддерживает уже тридцать с лишним лет и знает, когда надо спросить: «Тебе не надоело сидеть за компьютером? Почему бы тебе не сходить в музей Уитни и не посмотреть на картины?»

Лоренс Блок

Меган Эббот

Меган Эббот – обладатель премии Эдгара Аллана По и автор восьми романов, среди которых «Не бойся меня», «Лихорадка» и «Ты узнаешь меня». Ее рассказы печатались в нескольких сборниках, включая «Детройтский нуар», «Лучшие американские детективные рассказы 2015 года» и «Нуар на Миссисипи». Меган Эббот также является автором документального исследования остросюжетной литературы и фильмов в жанре нуар «Это была моя улица». Живет в Куинсе, Нью-Йорк.[2]

Стриптиз[3]

– Вся грудь напоказ.

– Что, даже соски не прикрыты?

– Сверкали, как два семафора.

Они сидят на крыльце, и Паулине слышно все, что они говорят. Бад рассказывает ее мужу о поездке в Нью-Йорк пару лет назад. Как он ходил в «Казино де Пари».

Ее муж почти ничего не говорит, курит одну сигарету за другой и следит за тем, чтобы у Бада в руке всегда была банка холодного пива «Блац».

– Соски как клубнички, – говорит Бад. – Но она не снимала стринги. И не раздвигала ноги.

– Да ну?

– Может, ты видел что-то такое, чего не видел я.

– Не понимаю, о чем ты, – говорит ее муж, бросая горящую спичку на траву у крыльца.

– Да уж.

Позже, когда муж заходит в дом, его щеки горят.

На следующий день он сидит в кухне, положив ноги на стол, и рисует.

Он не брался за свой альбом для эскизов уже месяца четыре. В последнее время он взял в привычку злобно коситься на Паулину, когда она приходила домой с работы в рекламном агентстве, и особенно – когда надевала новую бобровую шляпку из салона «Меха Шмитта», которую ей подарили в благодарность за нелегкий труд.

Но теперь он делает наброски с неистовым пылом, и она ничего ему не говорит и старается не приближаться. Они женаты четырнадцать лет, она знает все его слабости и заморочки, все достоинства и недостатки.

– Я же замерзну, – говорит она. Он так давно не обращался к ней с подобными просьбами, что поначалу она решила, будто он шутит.

Ему нужна натурщица.

– Встань у печки, – говорит он, закатывая рукава выше локтей. На руках вздутые, словно от ярости, вены.

Она идет к дровяной плите, пышущей жаром.

Возвращаются воспоминания. Почти пятнадцать лет назад, самый холодный январь на ее памяти. Она прижимается к печке-буржуйке на вокзале, обнимает ее двумя руками и чувствует, как что-то начинает давить ей на спину. Обернувшись, видит мужчину: руки в карманах пальто, щеки горят от мороза.

Она уловила аромат его дыхания – мятные освежающие пастилки «Сен-сен» – и масла «Макассар» для волос.

Она испугалась, но он был очень хорош собой, а ей шел уже двадцать восьмой год, и она оставалась единственной старой девой в своем родном городке.

Через три месяца они поженились.

Мой сердцеед, ласково называла его она, давным-давно.

Держа альбом на коленях, он ждет, когда Паулина сбросит халат, снимет чулки.

Последним на пол падает белье.

– Ты увидишь все то, чего мне не хочется тебе показывать, – шепчет она с придыханием. Она не знает, откуда взялся этот грудной голос.

Исполнение супружеского долга всегда давалось ей нелегко. Первая брачная ночь стала большим потрясением, хотя Паулина читала «Идеальный брак: Техника и психология» – эту книгу ей подарила подружка, которая к тому времени была замужем уже полтора года. Она, понизив голос, сообщила за кофе со сливками в кафетерии, что у нее там внизу «все растянуто, как старый чулок».

Паулина не одолела всю книгу, хотя честно пыталась – знаний латыни не хватало. И в итоге она оказалась неподготовленной, поскольку о том, что больше всего нравилось ее мужу, было написано уже после двухсотой страницы. А некоторые телодвижения и звуки, которые он издавал в процессе, в книге не упоминались вообще.

Но ей нравились мимолетные ощущения, которые иногда возникали почти случайно, пока он пыхтел на ней и сжимал ее плечи так крепко, что потом оставались отметины, похожие на синие лепестки, они потом напоминали о пережитых очень интимных мгновениях – внезапно, когда поезд подземки, дергаясь и сотрясаясь, тормозил и останавливался.

И вот снято все: халат, чулки, комбинация, бюстгальтер и трусики. Она стоит на табуретке. Стоит и думает, что занавески в кухне закрывают лишь нижнюю половину окна, и она опасается, что какой-нибудь очень высокий прохожий сможет увидеть ее с улицы.

– Повернись вправо.

Она вся покрылась гусиной кожей. Вены с обратной стороны коленей пощипывает, словно их щекочут крошечные паучки.

Ей сорок два года, и уже очень давно никто не просил ее раздеться. (Может, пообедаем вместе? – говорит ей мистер Шмитт каждый раз, когда звонит в агентство. Хочу посмотреть, как на вас сидит эта бобрушка.)

Она поворачивается и приподнимает грудь – ее гордость. У нее нет детей, и она никогда их не кормила, ее груди не опали, как две дрожжевые квашни, как говорят о своем бюсте некоторые знакомые женщины. Миссис Бертран, начальница телефонной службы у них в агентстве, однажды спросила, можно ли ей потрогать грудь Паулины, просто чтобы вспомнить.

Поймав свое отражение в хромированной стенке тостера, она улыбается, но почти незаметно. Только самой себе.

Он заставляет ее принимать разные позы, заламывать руки над головой на манер Марлен Дитрих, широко расставлять ноги, изображать боксерскую стойку. Рука на бедре, как у манекенщицы. Просит чуть присесть, держась за колени – как мама, воркующая с ребенком в коляске.

– Для чего это все? – наконец спрашивает она. Спина болит, все тело ноет от головы до пят. – Я танцовщица? Кто я сейчас?

– Ты никто, – говорит он без всякого выражения. – Но картина будет называться «Ирландская Венера».

Она много позировала ему в первые годы семейной жизни, но только для заказных рекламных афиш. Она была домохозяйкой в переднике (Романтика умирает при виде рук, испорченных мытьем посуды!), купающейся красоткой (Лишние десять фунтов изменили всю мою жизнь. У тощих девчонок нет шансов!), июньской невестой[4], подавальщицей пива в национальном баварском наряде. Потом, когда Паулина устроилась на работу и начала регулярно получать зарплату в рекламном агентстве, где сама рисовала целыми днями (бесконечные дамские туфли, или мужские шляпы, или детские пижамы), он предложил приглашать натурщиц из художественной школы, но она была против.

– Не ревнуй, – говорил он.

– Это единственное время, когда мы можем побыть вместе, – мягко настаивала она.

Но однажды, вскоре после своего повышения в должности, она задержалась на работе и пришла домой позже обычного.

Холст на мольберте был разорван пополам, а сам муж ушел в бар и вернулся домой только в четыре утра. Чуть не упал на крыльце, опрокинул бутылки из-под молока, а потом ворвался в спальню, набросился на Паулину и заставил ее делать ужасные, мерзкие вещи. На следующий день ей пришлось обратиться в больницу, и ей наложили внутренние швы. Проходя сквозь тугой турникет на станции, она расплакалась от боли.

Он клялся, что ничего не помнит, но на следующей неделе нанял натурщицу из художественной школы. У нее были кривые зубы, но он сказал, что так даже лучше: она лишний раз не откроет рот.

В тот вечер она позирует ему почти до двух часов ночи.

Она идет чистить зубы, а когда выходит из ванной, муж уже спит на кровати, в одежде и даже в туфлях. Обычно, почти каждую ночь, он спит на застекленной веранде.

Она расшнуровывает его туфли и осторожно снимает их, потом носки.

Посреди ночи он снимает брюки, потому что перед самым рассветом она чувствует, как его голая нога прижимается к ней сзади.

– Мой хороший, – шепчет она.

Он придвигается ближе к ней, матрасные пружины издают недвусмысленный скрип. Она медленно оборачивается к мужу, но он отодвигается от нее. Она это чувствует даже с закрытыми глазами.

Следующим вечером он снова просит ее поработать натурщицей. Вчера он делал наброски, а сегодня готов взяться за краски. Когда она приходит домой с работы, у него уже все готово: краски смешаны, новый холст стоит на мольберте.

После вчерашнего у нее до сих пор болят ноги, она устала на работе, но ее сердце трепещет от восторга, словно в нем поселилась пара крошечных мотыльков.

Она разогревает кофе на плите и ставит табурет на место, под засиженной мухами лампой, свисающей с потолка.

Он рисует ее несколько часов кряду, у нее все болит, ноги совсем онемели в туфлях на каблуках, ее немного подташнивает от резкого запаха скипидара и льняного масла.

Муж сосредоточенно хмурится, он полностью погружен в работу.

Вот оно, вдохновение.

– Можешь повернуться туда? – спрашивает он, указывая направление большим пальцем, перепачканным краской.

Сегодня еще холоднее, чем в предыдущие вечера. Работа над картиной продолжается шестой день. Один раз она обожгла о плиту бедро и два раза – ляжку, когда вертелась, покачиваясь на каблуках, на скрипящей табуретке.

В первый раз она дернулась и прижала пальцы к губам, словно девочка в мультике или женщина с календаря – из тех, что развешаны по стенам в автомастерской «Гараж Эла». Юбки у женщин на календарях всегда взметаются вверх, и подвязки сверкают, как черные стрелки.

Он посмотрел на нее поверх мольберта, но ничего не сказал.

Уже очень поздно, у нее ноет все тело, он предлагает завершить сеанс стаканчиком бурбона. Паулина обычно не употребляет крепкие напитки, но надеется, что виски поможет унять боль.

Он кладет ее ногу себе на бедро. Сначала она не понимает, что он собирается делать, но тут он берет кубик льда и прикладывает к ее коже, где два воспаленных ожога краснеют, словно открытые рты.

Еще позже, когда они лежат в постели, она чувствует его пальцы у себя на бедре. Он прикасается к ее ожогам, его пальцы холодные, как будто он долго держал их в ведерке со льдом, стоящем на тумбочке у кровати. Он рисует круги у нее на бедре, эти круги все шире и шире, рука уже подбирается к внутренней стороне бедра, к самому центру ее естества. Она чувствует, как приоткрываются ее губы, слышит собственное дыхание. Его пальцы все ближе и ближе, все так медленно.

У нее в голове возникает картинка, ни с того ни с сего и без всякого смысла: черноглазая женщина на соседней дорожке в кегельбане, несколько лет назад. Женщина протягивает Паулине ярко-красный шар, ее длинные пальцы утоплены в углублениях на шаре. Я разогрела его для вас.

На следующий день она отпрашивается с работы пораньше. Он будет рад, думает она с улыбкой. Мы сможем раньше начать. Мы сможем работать весь вечер.

Она приходит домой в начале пятого. На откидном столике в кухне стоит обувная коробка. Улыбаясь еще лучезарнее, Паулина открывает коробку, раздвигает папиросную бумагу и видит пару зеленых домашних туфель с крошечными золочеными каблучками. Она прижимает одну туфлю к щеке. Почти полное ощущение, будто это атлас. Хотя она знает, что этого не может быть. На карточке внутри коробки написано название цвета: абсентовый.

Туфли малы ей на два размера, но она не скажет ни слова.

– Спасибо, – говорит она, когда он приходит домой, и целует его в щеку. – Спасибо.

На ужин она приготовила его любимое мясное рагу с вустерским соусом.

Он смотрит на нее странно, и она указывает себе на ноги и щелкает каблучками, как Дороти из «Волшебника страны Оз».

В его глазах мелькает удивление. Возможно, он собирался сделать сюрприз. Возможно, он собирался преподнести ей подарок, когда она разденется, думает Паулина, смущенно зардевшись.

В тот вечер он хочет закончить пораньше. Он то и дело поглядывает на нее и в конце концов просит снять зеленые домашние туфельки и надеть «лодочки» на каблуках.

– В них подъем смотрится лучше, – говорит он. – Вот что я имею в виду.

Он пытается что-то сделать, но ничего не выходит.

Он говорит, красный цвет – совершенно не тот. Придется заново смешивать краски, или завтра бежать в магазин, или, может быть, Паулина утащит с работы тюбик киновари.

Потом он надевает куртку и говорит, что пойдет поболтает с ребятами «о делах», что означает попойку в баре за мясной лавкой.

Перед тем как уйти, он закрывает холст на мольберте куском старой кисеи. Он запрещает Паулине смотреть на свои незаконченные работы. Так повелось с самого начала.

Но альбом с зарисовками остается на кухонном столе. Он ничем не закрыт, и насчет него не установлено никаких правил. Паулина открывает альбом и смотрит на первый рисунок, сделанный цветными карандашами «Диксон», которые муж заставил ее утащить с работы.

На рисунке – женщина на темной сцене, выхваченная из сумрака светом прожектора. Под сценой – оркестровая яма. Бледный как мертвец барабанщик сидит, повернувшись в другую сторону. Видны головы зрителей первого ряда, небрежно вычерченные угольным карандашом. Мужчины смотрят на сцену, жадно тянут шеи, словно голодные птенцы.

Женщина на рисунке почти полностью обнажена, если не считать тонкой полоски голубой ткани – слишком тонкой, чтобы сойти за трусики.

Она обнажена и не стесняется своей наготы. Она гордо вышагивает по сцене, ее короткие каштановые волосы сверкают в свете прожектора. Кожа – кремово-розовая, грудь пышная, но крепкая, руки раскинуты в стороны, словно крылья, в руках развевается синяя ткань, струящаяся длинным шлейфом. Ноги еще не прорисованы до конца, но уже видно, что они будут стройными и сильными. На левом бедре выделяется бледный участок растянутой кожи.

Выражение ее лица… Паулина его узнает, но не может назвать.

– Вот это да, – шепчет она. – Я здесь как королева.

Она не дурочка. Она знает, что все дело в рассказе Бада о танцовщице, которую тот видел в Нью-Йорке. О стриптизерше, чьи соски были как две клубнички. Возможно, выбранный мужем сюжет должен был ее обеспокоить, как обеспокоил бы ее мать и ее благочестивых ханжей-соседей в городке, где она родилась. Когда-то Паулина расстроилась бы, увидев такую картинку. Но теперь – нет.

Однако картинка напомнила ей случай, о котором она не вспоминала уже очень давно. Ей было лет семь или восемь, она полезла в папин шифоньер за щеткой для обуви. Встав на цыпочки, потянулась к верхней полке и случайно нащупала прохладную глянцевую фотографию. Она неловко отдернула руку, и фотография упала на пол: раскрашенный снимок, на котором молодая женщина обвивалась вокруг лебедя с длинной шеей. Женщина была голой, ее прикрывали лишь рыжие локоны, очень длинные, почти до пят. Так Паулина впервые в жизни увидела неприличную картинку и впервые узнала о том, как взрослые тетеньки выглядят без одежды. Это рыжее пламя у нее между ног…

Мать застала ее за разглядыванием картинки и отлупила одежной щеткой.

Паулина не вспоминала об этой картинке уже много лет, убрала ее в шифоньер в самом дальнем чулане своей памяти и заперла дверцу на ключ.

* * *

На следующий день, в обеденный перерыв, она стоит перед роскошной витриной большого универмага. Обычно она покупает себе все в «Вулвортсе», где в витринах выставлены средства для лечения мозолей и утягивающие пояса. Но иногда, особенно в праздники, она заходит сюда, чтобы полюбоваться дорогими шикарными товарами, чаще всего – в отделе косметики, где стены обтянуты розовым шелком и где продаются духи в разноцветных флаконах и пуховки для пудры, напоминающие пушистые снежки.

Она идет по проходу мимо стеклянных витрин, похожих на сверкающие шкатулки для украшений, и думает о женщине на рисунке мужа, о ее гордо поднятой голове, о ногах, подобных стеблям белых лилий, только в тысячу раз сильнее.

Девушка-продавщица настойчиво машет рукой, подзывая Паулину подойти к прилавку. У нее на ладони крошечный розовый флакончик.

– С ним исчезает время, – говорит она и втирает нежнейший крем в руки Паулины, пока они не становятся как теплый шелк, – так, наверное, бывает, когда спрячешь руки в мягонькую меховую муфту.

Уже через пару минут Паулина запирается в кабинке в женской уборной на четвертом этаже и приспускает платье с плеч.

Она медленно втирает жидкий крем в шею, ключицы и грудь – берет грудь в ладони, приподнимает ее, проводит пальцами по соскам. Внезапно сладкий запах крема становится слишком густым, у нее кружится голова. Ей приходится сесть и досчитать до ста, а потом уже нужно бежать обратно на работу.

Уже очень поздно. Небо в окне кухни черное, как смола. Муж на миг отрывается от работы и смотрит на нее поверх холста.

– И что бы ты сделала? – спрашивает он резким тоном.

Она опускает руки, чтобы дать им отдохнуть.

– Что сделала?

– Если бы мужчины увидели тебя в таком виде? – Его голос становится жестким, натянутым. – Вот так бы и стояла? Вся напоказ?

Она знает, что эти вопросы не требуют ответа и что лучше ей промолчать.

Не говоря ни слова, она спускается с табуретки, достает из холодильника две банки пива, открывает их и протягивает одну ему.

Они оба жадно пьют, потом Паулина опять встает на табуретку. Запах дивного крема по-прежнему крепок, и она никогда не была счастливее.

Утром, когда она выходит в кухню, муж сидит за столом с хмурым видом и пьет «Бромо-зельцер».

Мольберт стоит в центре кухни, и муж мрачно его разглядывает.

– Что-то не так, – говорит он. – Я только сейчас заметил.

– Что не так? – спрашивает она.

– Картина, – говорит он, не сводя глаз с мольберта. – В ней все неправильно.

В тот вечер она ему не позирует, и на следующий вечер тоже.

В субботу вечером он идет играть в карты в дом ветеранов, но возвращается домой до полуночи.

Она находит его на веранде. Он сидит на полу, обложившись эскизами. В основном это детали: с полдюжины ее ног, крепкие икроножные мышцы, оставшиеся еще с юности, когда она каждое лето доила коров на пригородной ферме.

– Сегодня познакомился с одним парнем, – говорит он, не поднимая взгляда. – Он недавно сюда переехал. Говорит, видел тебя на неделе в ресторане отеля «Барроумен». Ты была с мужиком. Тот парень сказал, вы сидели, как два голубка.

– Я же тебе говорила. – Она очень старается, чтобы ее голос звучал спокойно. – Это был деловой обед, по работе. Это наш новый партнер, в типографии.

Он бьет ее по лицу, бьет наотмашь тыльной стороной руки.

– Моя девочка, ты в постели как снулая рыба, – говорит он, переводя дыхание. – И тебе никогда не удавалось жаркое.

На следующий день он приносит ей букет гвоздик.

Он снова встает за мольберт, но говорит, что она ему больше не нужна. Он нанял девчонку из художественной школы, всего за двадцать пять центов в час.

Вечером в понедельник, сразу после заката, Паулина заходит в кухню и смотрит на холст на мольберте – он как призрак под покрывалом из старой кисеи.

Подойдя к мольберту, она сдергивает кисею и швыряет на пол.

Поначалу ей кажется, что на холсте что-то чудовищно странное. Она хватает коробку спичек, зажигает одну и подносит к картине.

Что это? – думает она.

Картина совсем не похожа на эскизы в альбоме. Да, это женщина. Обнаженная женщина на сцене. Поза такая же, но в то же время другая. Все другое. Даже ощущение совсем другое.

Вместо коротких каштановых волос – длинная рыжая грива, жесткая, будто парик из искусственных волос. Кожа не кремово-розовая, а грязно-белая, ноги совсем не такие, как на эскизах. Они тонкие, неестественно длинные, бедра закрашены так, словно на них синяки. Туфли на высоченных каблуках – ярко-голубые, под цвет шарфа у женщины в руках.

Вместо пышной, но упругой груди, которой так гордится Паулина, – два конических бугорка с ярко-красными сосками, напоминающими помпоны на остроконечных клоунских колпаках.

И лицо… Паулина не может отвести взгляд от лица женщины на картине. Издалека оно представляется чуть ли не смазанным пятном. Но вблизи обретает жесткие, резкие черты. Губы накрашены ярко-красным, щеки густо нарумянены, как у клоуна в цирке.

– Я потерял кошелек, – говорит он, когда приходит домой ближе к ночи.

Подкладка его левого кармана вывернута наружу, как у пьяниц из комиксов.

– Где ты был? – спрашивает она. Давно остывшие макароны в кастрюле слиплись в неприглядный ком. – Где ты был целый день и весь вечер?

– Искал работу. Встречался с владельцем «Алиби-Лаунж». Может быть, он закажет у меня фреску на заднюю стену.

– Ты его там потерял, – спрашивает она, – кошелек?

– Нет. – Он говорит, что, наверное, потерял по дороге, когда шел домой вдоль железнодорожных путей. – Как какой-то бродяга.

В его голосе явно проскальзывает раздражение, и она понимает, что лучше ей помолчать. Он наливает себе молока и залпом выпивает. Когда он проходит у нее за спиной, она чувствует запах, который ей очень не нравится. И это не запах спиртного.

* * *

Она замечает его, когда он выходит из табачной лавки. Она совершенно не представляет, что он делает в городе днем, особенно без папки с рисунками.

Она возвращается из типографии, и ее ждут в агентстве, но она идет следом за мужем.

Несколько раз она едва не теряет его в толпе. Люди толкаются, гудят автомобильные клаксоны, кричат мальчишки-газетчики.

Театр находится в крошечном здании. Красный кирпич и закопченные окна.

Соски, как клубнички. Но она не снимала стринги. И не раздвигала ноги. Вот что Бад сказал ее мужу тогда, на крыльце. И добавил с намеком: Может, ты видел что-то такое, чего не видел я.

Она видит, как он заходит внутрь.

В голове – никаких мыслей.

У входа висит афиша почти в человеческий рост: Прямиком с Запада: Бурлеск братьев Ронделл! Откровенная музыкальная феерия! Шанхайская Жемчужина! Конча, Повелительница змей! Непрерывные представления ежедневно!

Под афишей – плакат поменьше: Каждый вторник: Восхождение Ирландской Венеры!

На картинке изображена рыжеволосая красотка, выходящая из половинки морской раковины.

Она стоит в пустынном переулке, курит уже вторую сигарету и думает.

У билетной кассы топчется какой-то высокий мужчина. Кажется, он смотрит на Паулину.

Она отворачивается от него как раз в ту секунду, когда он окликает ее: Эй, красавица!

– Огоньку не найдется? – вдруг слышится голос у нее за спиной.

Обернувшись, Паулина видит женщину, которая идет к ней с другого конца переулка, от задней двери театра. В ней есть что-то знакомое: что-то в походке, в ее вытянутой вперед бледной руке, в длинных тонких ногах и ярко-голубых туфлях.

– Я вас знаю? – спрашивает Паулина.

Женщина наклоняется к огоньку зажигалки, придерживая одним пальцем поля шляпки.

Рыжие волосы, тускло-медные на картине, в реальности пылают огнем. Лицо – вовсе не смазанное пятно. Оно подвижное и живое.

– Ирландская Венера? – спрашивает Паулина.

Женщина усмехается.

– Можешь звать меня Мэй.

Высокий мужчина, топтавшийся у кассы, уже вошел в переулок. Смотрит на них обеих.

– Тот человек… – говорит Паулина.

Мэй кивает:

– Мерзкий тип. Однажды ухватил меня так, что синяк не сходил две недели.

Она делает шаг в его сторону.

– Я вас вижу, мистер Макгроу! – кричит она, приставив ладонь ко рту. – Вы там держите его в штанах. Я позову Уэйда, он вам оборвет все, что плохо висит.

Мужчина бледнеет и быстро уходит, передвигаясь бочком, по-крабьи.

– Кто такой Уэйд?

Мэй подзывает Паулину поближе к заднему входу в театр и указывает на три крошечные игральные кости, лежащие на земле. Или это жемчужные запонки?

Паулина наклоняется, чтобы рассмотреть их поближе. И вспоминает, что видела что-то похожее на соревнованиях по боксу. Бледный боксер, изо рта хлещет кровь, зубы рассыпались по рингу.

Рассмотрев их как следует, она видит, что один из зубов – коренной.

– Он всегда носит с собой пассатижи. За подвязкой носка, – говорит Мэй.

Куда я попала? – думает Паулина.

Высокий мужчина снова маячит на углу.

– Уэйд! – кричит Мэй в открытую дверь. – Уэйд, этот деятель снова здесь!

Паулина смотрит на Мэй.

– Возможно, – говорит Мэй, – тебе лучше войти.

За кулисами пахнет крепким дымом, остывшим кофе и кислой капустой.

– Грета всегда квасит капусту, когда прохладно, – говорит Мэй, сморщив нос. – Можно вывезти девушку из немецкого захолустья, но захолустье из девушки не выводится.

Паулина почти не слышит ее из-за грохота барабана и резкой музыки с той стороны плотного парчового занавеса, так обветшавшего от времени, что кажется, тронешь его, и он рассыплется у тебя под рукой.

Они с Мэй проходят вдоль ряда мутных зеркал. На батареях сушатся костюмы из сетки и блесток. Кофейные чашки свалены в кучу. На спинках складных стульев висят полотенца, испачканные косметикой – призрачные отпечатки раскрашенных лиц.

В одной из ниш девушка в золотистом кимоно растирает высокую голую блондинку какой-то мазью, отчего ее грубая кожа с набухшими синими венами мгновенно становится гладкой, словно атлас.

В другой нише две длинноногие блондинки расправляют зеленые перья на своих костюмах.

– Мама Мэй приехала, чтобы забрать ее обратно в Канзас, – бормочет одна из них, глядя на Паулину. – Вернуть религиозное рвение ей в киску.

Паулина хочет ответить, но Мэй тянет ее за руку и уводит прочь.

– Не корми попугаев. На эту парочку только посмотришь издалека, и сразу надо бежать промывать желудок.

Они заходят в крошечную гримерную с двумя зеркалами. Здесь нечем дышать: удушливый запах духов, в воздухе пляшут пылинки пудры, как плотный туман.

– Садись, – говорит Мэй, указывая на стул. – Клео опять укусила змея, так что сегодня я в гордом одиночестве.

Паулина садится и вновь начинает дышать. Ее мучает только один вопрос: что она здесь делает? Из зала доносится вой тромбона, и Паулина боится, что сейчас разревется. Она сжимает кулаки, стараясь сдержать подступившие слезы. Нет, она не заплачет.

Тем временем Мэй наблюдает за ней и наверняка все понимает.

В мягком свете электрической лампочки ее рыжие волосы переливаются золотыми искорками и кажутся еще ярче. А когда она наклоняется, чтобы снять туфли, заляпанные уличной грязью, Паулина невольно обращает внимание, какие гладкие у нее ноги. Как туго натянутый атлас.

– Значит, ты выследила своего старичка.

Паулина молчит, впившись взглядом в пару домашних туфель на полу у ног Мэй. Туфли лежат в коробке, прикрытые папиросной бумагой. Паулине даже не нужно приподнимать бумагу, она и так знает, что это зеленые туфли. Цвета зеленого абсента.

– А… – говорит Мэй, проследив за ее взглядом. – Это твой, стало быть?

Паулина кивает.

– Он у нас постоянно, этот Ромео. Подарил мне еще и вот эту красоту. – Мэй указывает взглядом на большую, в форме сердца коробку конфет, стоящую на туалетном столике.

Паулина снова кивает и берет в руки коробку. Ей даже странно, что она вообще ничего не чувствует. Ей больше не хочется плакать. С ней происходит что-то другое.

– Как бы там ни было, – говорит Мэй, – он ничего не добился.

– Я не сержусь, – говорит Паулина, рассеянно поглаживая коробку.

– Он переключился на Клео. К змеям ей не привыкать.

Паулина гладит коробку и не знает, что сказать. В ушах гудит от барабанного боя и грохота музыки.

Мэй смотрит на нее, слегка кривит губы, потом оборачивается к зеркалу и начинает раскрашивать лицо. Берет баночку красных, с синеватым отливом, румян, окунает в нее палец и размазывает по щекам круговыми движениями, зажигая их румянцем.

– Слушай, – говорит она, указывая на коробку пальцем, измазанным в красных румянах, – дай мне конфетку. Я умираю от голода.

Паулина ставит коробку себе на колени. На крышке написано по-французски: «Madame Cou’s Crème Bon-Bons»[5]. Внутри коробка обтянута коралловым атласом, и в ней лежит около дюжины совершенно роскошных конфет: ярко-розовые, блестящие белые, позолоченные и присыпанные разноцветным кондитерским бисером.

– И сама угощайся, – говорит Мэй. – Сначала ты, милая, потом я.

* * *

Стоит лишь положить конфету в рот, и ты околдована.

Душистый вишневый джем, нежнейший сливочный крем, нуга, словно морская пена, миндальный ликер, от которого приятно щиплет в носу, горьковатый апельсин, мягкий абрикос.

Прижавшись друг к другу и хихикая, как две школьницы в церкви, они съели каждая по две конфеты, потом еще по две. Паулина в жизни не пробовала ничего вкуснее.

– Когда мне было семь лет, знакомая девочка видела, как я украла в магазине коробку тянучек, – говорит Паулина. Она никогда никому не рассказывала об этом. – Она пообещала, что если я с ней поделюсь, она на меня не наябедничает.

Паулина вспомнила ту девчонку, веснушчатую, с ободранными коленками. Они спрятались за витриной в чулочном отделе и съели вдвоем всю коробку, пряча фантики в тапочки, выставленные на продажу. Картонные ноги над ними, вяжущая сладость во рту… Это было волшебно.

Мэй облизывает пальцы и улыбается:

– Поделиться проблемой – значит почти решить ее.

Паулина улыбается в ответ.

– Бери еще конфету, – говорит Мэй, протягивая коробку.

Паулина пьянеет от сладкого, забывая обо всем. Может, это из-за ликеров и рома в конфетах, а может, из-за Мэй, которая теперь сидит рядом, положив длинные белые ноги ей на колени, и смеется, запрокинув голову. Ее губы – красные, сочные, как вишневый ликер в конфетах.

– Мэй, – говорит Паулина, – поможешь мне кое-что сделать?

Мэй внимательно смотрит на нее:

– Конечно.

– У тебя могут быть неприятности.

– Ты разве не слышала ответ?

Они обе смеются.

– Бери еще, – предлагает Мэй.

Раздеться вовсе не сложно. Намного проще, чем в кухне, когда он смотрит.

Наверное, ей должно быть холодно без одежды, но она почему-то совсем не мерзнет.

Мэй помогает ей снять чулки.

– Это первая хитрость, которую я узнала. – Мэй набирает на палец красные румяна и намазывает Паулине соски. – Публике нравится.

Паулина глотает конфету.

– Какая ты милая, – говорит Мэй, продолжая размазывать румяна легкими круговыми движениями, словно рисуя крошечные розы. – Извиваешься, как ласка.

Ощущения теплые и сладкие, как конфеты, которые, видимо, долго стояли под горячей лампой.

Мэй указывает на щербатое зеркало, захватанное жирными пальцами.

Приподнимая ладонями грудь с раскрашенными сосками, Паулина смотрит на себя в зеркало и улыбается.

Весь костюм – тоненькая, расшитая блестками голубая сеточка между ног. Она едва прикрывает то, что надо прикрыть.

– Я бы пришила тебе прокладку из плюша, – шепчет Мэй, разравнивая блестки, чтобы они не торчали, а лежали плоско. – Но у нас нет времени.

Паулина смотрит на рыжую гриву Мэй, которая опустилась перед ней на колени и помогает надеть «костюм».

Странно, но на секунду у нее перехватывает дыхание.

– И надо надеть еще это, чтобы тебя не загребли в «холодную», – говорит Мэй, набрасывая на плечи Паулины длинную пелерину, отделанную павлиньими перьями.

– Я привыкла раздеваться на холоде, – говорит Паулина.

Мэй молчит, просто смотрит на нее, улыбается и подмигивает.

Они стоят за кулисами, в темноте и прохладе. Музыка в зале играет так громко, что пол вибрирует под ногами Паулины, обутыми в абсентово-зеленые домашние туфли.

Мэй выглядывает из-за занавеса, закрывающего задник сцены.

– Он все еще там? – спрашивает Паулина.

Мэй кивает.

– Я поговорила с ребятами в яме. У них есть пятнадцать секунд чистяком. Если дольше, администратор проснется, и тогда ты попала.

– Ясно, – кивает Паулина, хотя понятия не имеет, о чем говорит Мэй. Она знает только одно: все ее тело напряжено и звенит, словно туго натянутая струна. Сжатая пружина, готовая распрямиться.

– Ты уже как очищенное яйцо. Так что просто пройдись там, как девушка Зигфелда[6], поняла?

Паулина кивает.

– Пару раз качни бедрами, дерни ножкой. И следи, чтобы она не сильно распахивалась, – шепчет Мэй, плотнее запахивая пелерину на дрожащих плечах Паулины. – А то копы тебя оштрафуют на двенадцать долларов.

Паулина выходит на сцену, которая не больше боксерского ринга.

Делает пару шагов, неуверенно замирает. Никогда в жизни она не была настолько обнажена и уязвима.

– Давай, красавица, – шепчет Мэй из-за кулис.

Паулина даже не представляла, что на сцене такой жаркий свет. Зал затянут клубящейся дымкой, и ей не видны упыри, как называет их Мэй (упыри, которым хочется посмотреть на розовенькое мясцо).

Внезапно музыка делается еще громче, и прожектор высвечивает Паулину.

Она не успевает сообразить, что происходит, но уже движется, качая бедрами. Павлиньи перья щекочут ей плечи, руки и бедра.

Грохочет музыка, Паулина вышагивает по сцене, распуская завязку пелерины. Ее крепкая грудь устремлена вперед.

Ее тело сверкает, ее соски как две алые розы.

Она идет с гордо поднятой головой и ощущает себя королевой, ее разгоряченная кожа сияет.

Из зала доносится свист и хриплые возгласы, кто-то смеется, хлопает в ладоши.

Ее глаза привыкают к необычному освещению, и теперь она видит собравшихся в зале мужчин – смутно, но видит.

А вот и он, думает она. Да, ее муж тоже здесь, сидит в первом ряду, рядом с мертвенно-бледным, худым барабанщиком без пиджака, точно как на картине.

Красный, как рак, с широко распахнутыми глазами, он выкрикивает ее имя. Громко, потом еще громче.

Паулина, что ты здесь…

Он уже вскочил на ноги.

Паулина!

Тромбон рвется вперед, как праща. Паулина извивается на сцене, затмевая оркестр, потом идет на последний круг, сбрасывает пелерину, держит ее в раскинутых руках, и та превращается в летящий шлейф, переливающийся на свету.

Ее взгляд скользит по мужчине в первом ряду, который наяривает рукой, прикрывшись пакетиком с леденцами. Он демонстрирует Паулине, что делает, открывается перед ней, его хозяйство вывалено наружу из расстегнутых штанов.

Уже почти у кулис она на миг замирает и наблюдает с невозмутимой, холодной улыбкой, как ее муж хватает мужчину за воротник и отрывает его с мясом.

Буквально в следующую секунду их уже разнимает огромный мужик, настоящий великан. Он берет ее мужа за шкирку и поднимает, словно тот ничего не весит. Сминает его, как тряпку.

Уэйд, думает она. О Боже.

Музыка постепенно замирает. Глядя в зал, Паулина поводит плечами, в последний раз дергает ножкой и скрывается за кулисами.

По-прежнему разгоряченная и сияющая, Паулина проплывает мимо высокой блондинки, готовящейся к выходу на сцену. Ее головной убор напоминает шлем викинга, перья дрожат, словно она уже начала танцевать.

– Уэйд неплохо его приложил, – говорит одна из девушек в зеленых перьях, распахнув заднюю дверь в переулок. – Иди глянь – бесплатное представление.

Паулина подходит к двери и смотрит поверх плеча девушки, как великан со всего маху бьет ее мужа в челюсть.

Она смотрит на сморщенное, сердитое лицо мужа, и на миг ей становится его жалко.

– Паулина! – кричит он, увидев ее. – Паулина, что ты со мной сделала?

Но Паулина уже отступила от двери, незаметно вырвав у девушки из «хвоста» одно перо.

Стуча золочеными каблучками, она идет обратно в гримерную Мэй, залитую теплым розовым светом.

Дверь приоткрыта, и еще из коридора Паулина видит тонкую, белую руку, слышит, как это нежное существо с пламенными волосами произносит ее имя.

Паулина заходит в гримерную и закрывает за собой дверь.

Джилл Д. Блок

Джилл Д. Блок, чей первый рассказ опубликован в «Детективном журнале Эллери Куина», писательница и юрист. Живет в Нью-Йорке. Джилл смутно припоминает, что видела слайд картины Эдварда Хоппера на занятиях по истории искусства в колледже – в тот краткий миг, когда свет в классе уже погасили, но она еще не успела заснуть.[7]

История Кэролайн[8]

Ханна

Когда я наконец решила отыскать ее, это оказалось совсем нетрудно. После бесконечных сомнений, готовясь к непременным неудачам и разочарованиям, я была уверена, что мне предстоит множество неверных ходов, бесплодных попыток и впустую выброшенных денег, – в итоге я потратила на все меньше месяца. Во-первых, помог Массачусетский закон об усыновлении, во-вторых, меня осенило несколько удачных догадок, а затем в дело вступили «Гугл» и «Фейсбук».

Труднее всего было придумать, как подобраться к ней достаточно близко, чтобы заглянуть в глаза, услышать ее голос. Я не ждала возвышенно-трогательного воссоединения и уж точно не хотела и не собиралась по прошествии стольких лет изображать привязанность. Даже не собиралась сообщать ей, кто я такая. Речь не о ней – я затеяла все не для того, чтобы отвечать на ее вопросы. Хотела бы она разузнать обо мне сама, могла бы меня поискать. Верно?

Может сложиться впечатление, что я на нее злюсь за то, что она избавилась от меня. Это не так. Я только хочу сказать, что она не проявляла никакого интереса к тому, что со мной стало. Что ж, это вполне нормально. Я это принимаю. Мне сейчас под сорок, и я давно поняла: нельзя винить человека за то, что он тебя не любит.

Она родила меня в шестнадцать лет. Поэтому, куда бы я сразу после появления на свет ни попала, это все равно лучше, чем останься я с ней. Согласны? Те, кто меня вырастил, мои родители, были добрыми, милыми людьми зрелого возраста – сорока с лишним лет. Они взяли меня в свой дом и сделали членом семьи. Почти. Оглядываясь назад, я думаю, что, взяв меня, они тут же забыли, почему так поступили. Скажу одно: в том доме не чувствовалось избытка любви. Они меня воспитали, дали кров, еду, одежду и образование. Я прекрасно осознаю и ценю все, что они для меня сделали. Немало детей растет, имея куда меньше того, что имела я. Но теперь мне нужно понять, что я потеряла.

Грейс

Она сидела за кухонным столом и слушала, как он дышит в соседней комнате. Глотнула кофе. Холодный. Ей следовало быть там, с ним. Дорожить этими последними, проведенными с ним днями и последними минутами. Она понимала: наступит момент – и очень скоро, – когда она не сумеет вспомнить, что ее держало на кухне, словно парализованную, в то время, как она могла находиться рядом с ним, и ей останется только сожалеть.

Когда он вернулся домой из больницы, Мисси и Джейн решили, что его нужно поместить в гостиную, а не в спальню на верхнем этаже. Они ворвались как ураган, размахивая мобильными телефонами и стаканчиками из «Старбакса», бросились открывать окна, разворачивать пакеты с едой, переставляли мебель, давая указания парням, которые доставили кровать, – словом, вели себя как дома. Словно сами здесь жили. Словно проблему, кроме них, некому было решить. Когда она привезла его домой, они с ним сидели – то вместе, то по очереди – держали за руку, приглаживали волосы, что-то ласково говорили, целовали в лоб. А затем, смахнув слезы с глаз, сказали ей, что скоро вернутся, сели в машины и исчезли.

Это было два дня назад. С тех пор она бо́льшую часть времени проводила здесь, за кухонным столом, пила кофе и слушала, как он дышит. Его нужно было регулярно кормить. В часы, не занятые тщательным перемешиванием и взвешиванием, чириканьем и кудахтаньем, как безмозглая птица, а еще вопросами, на которые, она прекрасно знала, он не ответит, ей было невыносимо находиться с ним в одной комнате.

Ее не угнетали монологи. Она привыкла вещать одна. Он больше двух лет не мог говорить – с тех пор как ему сделали последнюю серьезную операцию. Сначала пытался – издавал какие-то звуки, а она ломала голову, стараясь догадаться, что он хочет сказать. Результат был таким же, как если бы она вела беседу с котом. Иногда они над этим смеялись – пока еще сохранялось ощущение, что они оба пытаются добиться взаимопонимания.

Но затем они прекратили попытки. Повторив одно и то же три или четыре раза, он на все ее догадки качал головой, махал рукой – мол, проехали, не важно – и возвращался к газете. Тогда-то у нее появилось чувство, что она не оправдывает его ожиданий. Если бы связь между ними была действительно крепка, она могла бы сообразить, что именно он пытается сказать.

Если требовалось сообщить что-нибудь важное, он писал ей записки. Дом был завален тетрадками со сломанными пружинками и карандашами, которые он затачивал ножом. Что ей делать с этими тетрадками, когда он уйдет? Может, девочки захотят их взять. Вообразят, что найдут в них свидетельства романтической любви и высказывания о том, что его единственной радостью были отцовские чувства к ним. Но в основном целью этих записок было напоминать ей, что купить в магазине. Ватные палочки и наполнитель для кошачьего лотка.

В последние несколько месяцев до того, как он оказался в больнице, записок стало меньше. На ее вопросы он отвечал, поднимая или опуская большой палец. А иногда пожимал плечами (что для нее в зависимости от ее собственного настроения означало либо «не знаю», либо «не важно»), приподнимал брови («неужели?») или улыбался. Но в последнее время улыбки стали большой редкостью.

Джоз обещал приходить каждый день – купать его и менять постельное белье. Сказал, что поставил в холодильник коробку с лекарствами, которыми можно при необходимости пользоваться, и прикрепил к дверце записку магнитиком. Оставил кучу инструкций и сказал, что подыщет волонтера, чтобы приходил каждые несколько дней.

Ханна

Мой план состоял в том, чтобы объявиться в галерее, где она работала. Я надеялась, что узнаю ее по фотографиям, которые она помесила в «Фейсбуке». Скажу, что в городе я приезжая, притворюсь, что запуталась в улицах, спрошу, как куда-нибудь пройти или еще что-нибудь. Уйду, прежде чем она сообразит, что в моих словах нет никакого смысла. Этого будет вполне достаточно. Но после того, как в четвертый раз там ее не нашла, я сдалась и спросила по фамилии. Удивительно, с какой готовностью люди выкладывают самые неприглядные детали о других. Мне поведали, что она недавно неожиданно уволилась, чтобы ухаживать за больным мужем. Его рак дал рецидив. Сначала он лежал в больнице, затем его выписали, поскольку больше ничем помочь не могли.

Сразу созрел план Б. Я поступила на пятидневные курсы волонтеров для работы в хосписе. Согласна, смошенничала. Но ничего в этом плохого, как может показаться на первый взгляд, нет. Ничего дурного я не собиралась делать. Приду, присмотрюсь к ней, пару минут поговорю, а затем час или два посижу с ее мужем. Она тем временем сможет сходить в парикмахерскую или заняться чем-нибудь таким, что нельзя делать подле умирающего мужа. Потом объявлю добрым людям из хосписа «Пайонир-Вэлли», что не способна на такую работу. Скажу, мне очень жаль, но я для этого не создана. Затем каждый будет продолжать жить своей жизнью.

Грейс

Она только-только заварила кофе, когда услышала на подъездной аллее шум мотора. Волонтер. Бросила быстрый взгляд в зеркало и постаралась представить, какое производит впечатление. Хорошо, что Джоз приезжает по утрам, иначе она до сих пор бы сидела в ночной рубашке. Она глубоко вздохнула и с улыбкой открыла дверь.

– Привет. Вы, наверное, волонтер. Спасибо, что пришли. Меня зовут Грейс. Ричард в соседней комнате. Он… да что там… вы все сами знаете. Входите, пожалуйста. Не очень понимаю, как нам взаимодействовать. Ни с чем подобным раньше не сталкивалась. Так что говорите, как мне себя вести. Я вам нужна? Может, мне уйти?

– Привет, я Ханна. Я… м-м… тоже ничем подобным раньше не занималась. Сегодня в первый раз.

– Ну что ж, в таком случае будем думать, как себя вести, вместе. Проходите.

Ричард, когда они к нему заглянули, спал, и обе женщины вернулись на кухню.

– Я только что заварила кофе. Хотите?

– Конечно. То есть я хотела сказать, да, спасибо. Но это я должна вам помогать. Хотите поручить мне что-нибудь? Могу куда-нибудь сбегать. Или посижу здесь… если вам нужно куда-нибудь выйти.

– Нет-нет, не сегодня. Если не возражаете, давайте немного просто посидим. Мне приятно побыть в вашей компании.

Налив кофе, они расположились за столом.

– Красивый дом. Вы давно живете в Нортгемптоне?

– Переехали сюда после свадьбы. А в этот дом переселились около тринадцати лет назад. Сразу после того, как младшенькая пошла в школу.

– Так у вас есть дети?

– Две девочки. Теперь уже женщины. Мисси и Джейн. Примерно вашего возраста. Может, чуть моложе.

– Живут где-то поблизости?

– Мисси в Коннектикуте, в Хартфорде. Джейн в Стокбридже. Недалеко. До каждой примерно час на машине, правда, в противоположных направлениях. На этой фотографии Мисси и Джон. Снимались несколько лет назад на Гавайях. А это их мальчишки Вилли и Мэтт. А вот Джейн с Кэтрин и малышом. Джейн та, что с серьгами. Ричард сфотографировал их в аэропорту, когда они вернулись домой с Мэдисоном. Обе приезжали на пару дней, Мисси и Джейн, когда мы забирали Ричарда из больницы. Собираются снова объявиться в четверг к обеду. Будет годовщина моей свадьбы.

– Это хорошо. То есть я хочу сказать, что вы держитесь вместе. Сколько лет вы замужем?

– Тридцать восемь. Трудно поверить, что столько прожили вместе.

– Тридцать восемь? Не может быть! О, простите, это просто здорово! Вы, наверное, были очень молоды, когда выходили замуж.

– Да. Мы оба были молоды.

– Когда вы… как вы познакомились?

– Как познакомились? Бог его знает. Мне кажется, я знаю Ричарда с пеленок. Мы жили на одной улице, наши родители дружили. Это была, что называется, школьная любовь.

Они помолчали.

– Пойдемте посмотрим – если он проснулся, я вас познакомлю. Не знаю, в курсе ли вы, что Ричард не может говорить, а кормлю я его через желудочный зонд. Ну, встали. Ричард, дорогой, это Ханна. Она будет приходить к нам раз в несколько дней. Я правильно поняла, Ханна? Так мне сказал Джоз. Она будет проводить с нами немного времени. Хочешь, включу телевизор? Может, найду бейсбольный матч. Или новости? Сейчас попробую…

Муж помотал головой – не надо.

– Хорошо, дорогой. Тебе не жарко? Я только чуть-чуть подкручу… ладно-ладно, не буду. Извини, все нормально. Ханна сейчас уйдет, и я тебя покормлю.

Грейс проводила гостью до двери.

– Если хотите, могу прийти завтра, – предложила Ханна. – Если считаете, что это будет не слишком часто.

– Завтра – нормально. Мы будем дома, никуда не уйдем. О, извините, какую чушь я несу. Я хотела сказать…

– Все в порядке. Правда-правда. Вам что-нибудь принести? По дороге я могу заскочить в магазин и купить все, что нужно.

– Ничего не нужно. Хотя… Знаете, что я по-настоящему люблю? Без ума от картофеля фри и молочных коктейлей из «Макдоналдса». Купите это для меня? Только обещайте никому не рассказывать. Вообще-то я ничего подобного не ем. Сейчас дам вам денег. Ванильный. Вас не затруднит?

Ханна

Веди себя естественно. Сядь в машину, пристегни ремень. Обернись, помаши рукой, заведи мотор и поезжай. Все равно куда. Куда глаза глядят.

Что такого, черт возьми, случилось? Ну, встретилась с матерью. Ну, выпила с ней кофе. В первый раз за тридцать девять лет посидела с ней за столом. С женщиной, которая вышла замуж за свою школьную любовь. Ну, и что такого? Она выросла с Ричардом. Он с детства ее дружок. Ну, забеременела мной и отказалась от меня. А затем вышла за него замуж и родила двух дочек. И следующие тридцать восемь лет они провели вместе?

Что-то не вяжется.

Ричард мой отец. Или нет. Не исключено, что между Ричардом «до» и Ричардом «после» вклинился еще какой-то парень и задержался достаточно долго, чтобы она успела забеременеть. Честно говоря, я никогда не задумывалась об отце. Мне не приходило в голову его искать и даже выяснять, кто он такой. В той жизни, которую я придумала для матери, его не существовало. Для моей матери. Для Грейс.

А что с сестрами? Они мне родные или только наполовину? Эта Мисси со своим мужем с квадратным подбородком, проводящая отпуск в экзотических странах. И лесбиянка Джейн. Моя сестрица-лесбиянка воспитывает китайчонка. Надо же, как круто. Но как-то очень стандартно. Вот черт! Я, получается, сестра-неудачница.

Грейс

В среду Джоз спросил, не заметила ли она, что Ричард стал больше спать. Судя по всему, он не чувствует боли. Но через четыре дня после того, как его вернули домой, стало ясно, что он угасает. Она набралась решимости и спросила Джоза, как долго, по его мнению, это может продолжаться. Социальная работница в больнице говорила, что хоспис предназначен для тех, кому жить осталось не больше полугода, но сама она больше ничего не хотела тогда знать. Джоз сегодня заявил, что все продлится несколько дней или недель, но не дольше одной-двух. Сказал, он предпочел бы, чтобы больница пораньше помещала в хоспис смертельно больных, чтобы у них осталось больше времени побыть дома, где им лучше. Она не знала, что предпочла бы сама.

Когда пришла Ханна, они свалили обе порции жареной картошки на тарелку, вылили на край кетчуп из всех пакетиков, чтобы макать туда ломтики. И почти не разговаривали, пока все не подчистили.

– Скоро все закончится. Так мне сегодня сказал Джоз. Вы знаете Джоза? Медбрата? Он думает, остались считаные дни. Неделя или две, не больше.

– О, сочувствую.

– Завтра придется сообщить об этом дочерям. Им будет тяжело. Они не готовы к такому обороту. Не натерпелись с мое.

– А вы? Вы готовы?

– Хлебнула достаточно, если вы это хотели спросить. Думала, самое трудное позади. Понимаю, глупость. Когда мы поженились, Ричард пообещал, что теперь мы будем вместе преодолевать все трудности. И мне больше никогда не придется снова страдать одной.

– Снова?

– Долгая история. Давайте сначала уберем, а потом я схожу проверю, как там Ричард.

– Хотите, сделаю кофе?

– Я забеременела. Это произошло летом перед выпускным классом. Ричард только получил аттестат и собирался продолжать учебу в Амхерсте. Сами мы из Денвера, и он оказался более чем в двух часах езды от меня. Я никак не могла ему признаться. Боялась, что это погубит его жизнь. Что я погублю его жизнь. В итоге открылась матери, та поделилась с его матерью, и у них созрел план. Перед самым Днем благодарения они отправили меня в Дорчестер в Дом Святой Марии для матерей-одиночек. Можете себе представить? Похоже на сюжет из готического романа. Официальная версия была такой: я уехала в Чикаго помогать больной тете. Так мы всем и говорили, включая Ричарда.

– И люди верили?

– То ли верили, то ли нет. Это не имело значения. Не забывайте, шел одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмой, особенного выбора не было. Каждый год одна-две девочки исчезали из школы на несколько месяцев, а то и навсегда. Об этом не судачили. Считалось неприлично.

– Простите, я вас перебью. Вы сказали, что уехали в Дом Святой Марии?

– Да, в Дом Святой Марии. Было здорово и страшно. В подобной компании мне прежде бывать не приходилось. Словно попала на девичник с продолжением. В то же время мы до смерти скучали, стыдились и жутко боялись родов. Как только ребенок появлялся на свет, мать уезжала, и некому было поделиться опытом и рассказать, что это такое – рожать.

Мы вели бесконечные разговоры, как поступим – оставим младенца себе или отдадим. Выбирали мужские и женские имена и представляли, как обернется наша жизнь, если мы привезем ребенка домой. Я выбрала имена Томас и Кэролайн. Не знали мы только одного – выбор был не за нами, за нас уже все решили. Детей отнимали еще до того, как мы их рожали. У меня родилась девочка – Кэролайн. Мне даже не дали подержать ее на руках.

– Ох, Грейс, я вам сочувствую. Это ужасно.

– Да, ужасно. Я была в отчаянии. Будто в ступоре. За мной приехали родители, и мы договорились больше никогда об этом не говорить. Я вернулась в школу в выпускной класс. Честно говоря, я думала, что никогда не расскажу об этом Ричарду. Боялась, что тогда, вернувшись летом домой, он со мной порвет. Ведь я так ужасно с ним поступила, и он даже не смог бы понять почему. Пока не вернулась домой, не отвечала ни на одно его письмо. Но даже потом отделывалась несколькими строками – писала в основном о погоде и о занятиях в школе. Ужасно было что-то от него скрывать. Если бы у меня хватило мужества, нужно было самой с ним расстаться, а не ждать, когда он откажется от меня.

– Каким образом он вам писал? То есть, я хотела спросить, куда отправлял письма? Ведь он же считал, что вы в Чикаго.

– У меня там на самом деле жила тетя. Сестра моей матери. Она была в курсе всего и пересылала его письма к нам. Я их все прочитала, когда вернулась из Дома Святой Марии. Забавно. Какими глупыми кажутся теперь наши прежние тревоги.

– Так он вернулся домой?

– Да. На лето. Когда он объявился, учебный год еще не кончился. Мне удалось наверстать упущенное, так что я смогла окончить школу со сверстниками. На выпускной вечер я пришла с ним, как все и ожидали. Он никак не мог понять, почему я не такая, как прежде. Почему такая понурая. Сказать по правде, я и сама не понимала. Возникла небольшая проблема, ее решили, и все было позади. Никто не остался внакладе. Жизнь продолжалась. Вот только я возненавидела себя. Никогда не забуду того момента, когда я наконец ему призналась. Стоял жаркий летний день. Сначала мы отдохнули на Нантаскет-Бич, а затем отправились в парк развлечений «Парагон». Поели жареных моллюсков, покатались на американских горках, затем пошли в кино. Смотрели, кажется, «Аферу Томаса Крауна». Это же со Стивом Маккуином?

– Вроде бы да. Несколько лет назад сняли ремейк с Рене Руссо, кажется.

– Замечательный получился день. Вот только, открывая рот, я каждый раз боялась ляпнуть не то, что нужно. Поэтому больше молчала. Ричард отвез меня домой и в двадцатый раз спросил, что со мной происходит.

– Помню так, словно все было только вчера. Мы стояли на моем крыльце. Хотя время близилось к полуночи, жара еще не спала. Свет в доме не горел, но я знала, что мать не спит и ждет меня наверху. Может, даже подслушивает из окна спальни. Меня больше не ограничивали во времени – мой комендантский час отменили, – но мать все равно не ложилась в постель, пока я не вернусь и не погашу на крыльце свет.

– И вы ему сказали? О ребенке?

– О Кэролайн? Да. Смотреть на него не могла. Отвела взгляд и заговорила. Рассказала, что пропустила месячные и стала переживать приступы тошноты по утрам. Испугалась и, в конце концов, призналась родителям. Рассказала, как кричал отец. Как на следующий день наши мамы встретились за чашкой кофе и, вооружившись телефонной книгой, составили план действий. Я рассказала Ричарду о Доме Святой Марии и других девушках и о том, как мне было ненавистно уезжать из дома. Как скучала по нему и как всего боялась. Как родила Кэролайн и как ее у меня отобрали. Рассказала, что даже не подержала ее на руках. Как мне было горько. Как я ненавидела себя. Сказала, что никогда себя не прощу.

– И что он?

– Встал передо мной на колени, взял за руку и попросил выйти за него замуж. Сказал, если бы он раньше узнал про Кэролайн, то мы бы поженились и она осталась с нами. Но то, что теперь она в другой семье, ничего не меняет.

– И вы согласились?

– Да, согласилась. Через год мы поженились. Мы не хотели тянуть, но наши матери побоялись, что люди осудят, если не будет помолвки. Глупо!

– С тех пор вы счастливо жили?

– Да, жили счастливо, пока смерть не вздумала нас разлучить. Кстати, мне надо его покормить. А вам пора уходить. Я не собираюсь держать вас здесь все утро.

– Завтра прийти? Могу принести что-нибудь, что понадобится вам на обед.

– Приходите. Я буду вам очень признательна.

– Так что-нибудь захватить?

– Не надо. Мисси сказала, что приедет и все привезет. Хотя… может, сумеете заскочить в закусочную «Тако белл»? Возьмите там «суперначос».

Ханна

Вот так штука: моя мать – любительница дрянной еды. А отец при смерти. Еще у меня есть племянница и два племянника. Целая семья. И никто понятия не имеет, кто я на самом деле. Я во всем этом слишком глубоко увязла. Так что же мне теперь делать?

Грейс

Совсем не важно, что чипсы оказались недожаренными, а красноватый сыр напоминал резину. Они молча ели чипсы, пока не прикончили все.

– Я совсем не была уверена, что вы снова сюда придете. Простите, что вывалила на вас свои воспоминания. Если честно, сама давным-давно ни о чем подобном не думала.

Грейс ополоснула тарелку и поставила в посудомоечную машину.

– О, не извиняйтесь. Потрясающая история. Ричард, на мой взгляд, замечательный человек.

– Я была очень счастлива. У нас была хорошая семья, а потом он заболел. Думаю, мне придется напомнить об этом Мисси и Джейн. Хотите кофе?

– Да, спасибо. Они знают о Кэролайн?

– Конечно. Я давно решила больше ничего не скрывать. Рассказ о Кэролайн был их любимым, когда они были маленькими. Вот ваш кофе.

– Спасибо. Вы пытались ее искать?

– Нет. Не могла. Это было бы неправильно. Я не способна изменить то, что с ней совершила. Хотела бы, но не в состоянии.

– Но она-то об этом не знает. Откуда ей знать?

– Захочет меня найти – найдет. Думаю, она увидит, что это совсем нетрудно. Но я слишком много наговорила. Теперь хочу послушать. Расскажите мне о себе. Вы живете поблизости?

– Что-то вроде того. Я здесь как бы временно. Приехала на лето. Остановилась у подруги в Холиоке. Присматриваю за домом, когда ее нет. У меня самой квартира в Провиденсе. Есть работа, приятель. Но, похоже, я оттуда сбегу. В марте мне исполняется сорок, чувствую что-то вроде кризиса среднего возраста.

– Сорок лет – рубеж, который мне запомнился. Сами-то вы из Провиденса?

– Родилась в Массачусетсе, но выросла в Крэнстоне.

– Ваши родные так и живут в Род-Айленде?

– Нет. Больше нет. Мои… м-м… родители ушли из жизни.

– О, глубоко вам сочувствую.

– Все нормально. То есть, я хотела сказать, они были очень пожилыми. Я их приемная дочь.

– О!

– Простите, я не собиралась признаваться вот так. Но после вчерашнего было бы очень странно не сказать.

– Сколько вам лет, вы сказали?

– В марте исполнится сорок.

– И родились вы…

– В Массачусетсе. Извините, Грейс… я не хотела.

– Так вы…

– Так уж получается. Да.

– Вы Кэролайн?

– Да, полагаю, я Кэролайн.

– Что это? Машина? О Господи! Мисси приехала.

– Привет, мама. Держи. Я приготовила лазанью. Когда наступит время, надо будет только подогреть. Джейн я попросила привезти салат и захватить бутылку вина. Вино не помешает, правда? Я говорила с ней перед самым отъездом из дома. Она будет здесь с минуты на минуту. О, здравствуйте. Извините, я вас не заметила. Я Мисси. Так вот про вино: кто сказал, что нам нельзя немного выпить? Как папа?

– Здравствуйте. Я Ханна. Я…

– Папа в порядке. Большую часть дня спал. Ну, давай, проходи. Он очень хотел увидеться с тобой.

Ханна опустилась на свое место. Хотя Мисси говорила тихо, нараспев, тем воркующим тоном, каким разговаривают с детьми или больными, Ханна слышала каждое слово.

– Как ты себя чувствуешь, папа? Тебе удобно? Дай-ка я поправлю тебе подушку. Так ведь лучше? Правда? Джон и мальчики просили передать, что любят тебя. В воскресенье приедем к тебе все вместе. Хочешь? Не представляешь, в какую я попала пробку на Девяносто первом шоссе. Около Спрингфилда. Должно быть, произошла авария или что-нибудь в этом роде. Но я оказалась в самом хвосте и ничего не видела. Мам, кто эта женщина?

– Ханна. Волонтер из хосписа. Помогает мне. Выполняет кое-какие поручения.

Грейс заметила, что у Ричарда изогнулись брови, и отвела взгляд.

– Не буду тебе мешать. Поговори с папой.

* * *

Грейс вернулась на кухню и села.

– Мисси есть Мисси. Тараторит так, что слова не вставишь.

– Симпатичная. Но я, пожалуй, пойду.

– Пожалуйста, не уходите. Останьтесь. Познакомитесь с Дженни и пообедаете с нами. Я так хочу.

– Хорошо. Но вы уверены? Я останусь, если вы хотите.

Они слушали, как в соседней комнате Мисси ласково говорит с Ричардом:

– Хочешь, папа, я тебе почитаю? Привезла с собой новый роман Джона Сэндфорда из его серии про жертвы. Забыла, как точно называется. Погоди, сейчас вернусь.

Мисси вошла на кухню и достала из сумки томик.

– Решила, что могу ему немного почитать. Вот, захватила новый роман Джона Сэндфорда. «Призрачная жертва», вспомнила. Только сначала поставлю в духовку лазанью. Куда подевалась Джейн? По моим расчетам, уже должна была бы приехать.

Они слушали, как в соседней комнате Мисси начала читать отцу.

– «Что-то здесь не так, холодный шепот зла. Дом – пережиток модерна: камень, стекло и палисандровое дерево…»

– Он знает. Я о Ричарде. Он нас слышал.

– Он нас слышал?

– Знает, кто вы такая.

– Почему вы так считаете? Что вас навело на эту мысль?

– Вы же слышите, как Мисси читает. Так? Не напрягаясь. Я целыми днями сидела здесь и слушала, как он дышит. И мне не приходило в голову, что он точно так же слышит, что происходит здесь. Ему, конечно, все слышно. И вот, когда я сказала Мисси, что вы волонтер, у него изменилось выражение лица.

– Изменилось выражение лица?

– Поползли вверх брови, словно он хотел сказать: «Неужели? Да ладно тебе, Грейс. Мне казалось, ты обещала покончить со всеми этими тайнами».

– Грейс, мне очень жаль. У меня такое чувство, будто из-за меня все здесь пошло кувырком. Зря я так поступила. Напрасно. Я не хотела…

– Все в порядке, дорогая. Все в порядке.

На подъездной аллее прошуршала колесами машина.

– Это Джейн.

– О, мама! Как он? Прошлой ночью мне приснился ужаснейший сон. Будто еду сюда на машине, но, сколько ни газую, ни на дюйм не приближаюсь. Я имею в виду, во сне. Очень испугалась, что он умрет, прежде чем я сюда доберусь. Ехала несколько часов, а навигатор по-прежнему показывал, что до вас сорок две минуты. При чем здесь минуты? Разве не странно? Когда проснулась, поняла: это лишь сон. Потом села за руль и испугалась: а вдруг правда? Что, если это предчувствие или вроде того? Я так расплакалась, что пришлось свернуть с дороги и остановиться. Стало страшно: вот приеду сюда, а он уже умер. А потом поняла – надо ехать, иначе я сюда никогда не доберусь и мой сон сбудется.

– Дорогая, перестань реветь. Иди сюда и отдай сумки. Он…

– Боже мой, Джейн, что ты несешь? С ним все в порядке. Я читала ему, пока ты не влетела в дом как ошпаренная.

Джейн пронеслась мимо Мисси в гостиную.

– Извините сестру, у нее нелады с головой.

– Перестань, Мисси. Она просто расстроена.

– Так вы – Ханна. Извините, я правильно запомнила?

– Правильно.

– Занимаетесь волонтерской работой в хосписе? Очень великодушно с вашей стороны. Не сомневаюсь, это большое подспорье для мамы.

– Ничего особенного. Есть медсестры, которые способны оказать реальную помощь. В мою задачу входит лишь то, что называется временным уходом за больным. Чтобы дать вашей матери, если ей потребуется, передышку.

– Мои родные и я ценим вашу помощь. Но я не сомневаюсь, вам есть чем заняться, кроме как сидеть у постели умирающего. Поэтому…

– Мисси, я пригласила Ханну пообедать с нами.

– Ты пригласила? Ладно. Это отлично. Еды хватит на всех.

– Я хочу сейчас покормить твоего отца. Вы, девочки, пока накройте стол. Скажу Джейн, чтобы она пришла вам помочь.

Ханна и Мисси накрывали на стол и слышали, как в соседней комнате разговаривают Грейс и Джейн.

– Да кто она такая?

– Я тебе сказала – пришла оказать мне помощь и составить компанию.

– И вы так подружились, что ты пригласила ее принять участие в семейном обеде? После двух дней знакомства?

– После трех. И если хочешь знать, мы с ней в самом деле подружились. А сейчас я хочу, чтобы ты оставила меня наедине с отцом. Поэтому не препирайся – иди, познакомься как положено. Ты меня ставишь в неудобное положение.

Джейн вернулась на кухню и подошла к столу, куда водрузила свои пакеты. Мисси и Ханна смотрели, как она откупоривает бутылку вина. Наполнив три бокала, она села. Мисси без слов подняла бокал, и все выпили.

Мисси достала из сумки мобильный телефон. Джейн в который раз поправляла памятки, оставленные накануне на столе Джозом. Ханна опустила взгляд и смотрела на собственные руки. Все три прислушивались к тому, что шептала Ричарду Грейс, но слова были неразличимы.

Но вот в дверях появилась Грейс:

– Будьте добры, зайдите сюда. Мы с вашим отцом хотим вам кое-что сказать.

Мисси и Джейн поднялись.

– И вы, Ханна, пожалуйста, тоже.

Четыре женщины окружили кровать Ричарда – Джейн и Мисси встали с одной стороны, Грейс и Ханна с другой. Ханна впервые встретилась глазами с Ричардом. Больной улыбнулся.

– Мисси и Джейн, послушайте. Помните, я рассказывала вам историю Кэролайн…

Роберт Олен Батлер

Роберт Олен Батлер – автор шестнадцати романов и шести сборников рассказов, за один из которых, «Приятный запах со странной горы», он получил Пулитцеровскую премию по литературе. Батлер также опубликовал целый том своих лекций, посвященных творческому процессу, – «Откуда берутся мечты». Его последний роман «Душистая река» посвящен поколению бэби-бумеров, на которых трагически повлияла война во Вьетнаме. Три его романа написаны для шпионско-приключенческой серии о событиях Первой мировой войны, выходящей в «Мистериоз пресс» Отто Пенцлера. Батлер преподает писательское мастерство в Университете штата Флорида в Таллахасси.[9]

Soir Bleu[10]

Стоило лишь на минуту отвлечься, и за наш столик на открытой веранде уселся клоун. Я не слышал, как он подошел. А как же иначе. Он же Пьеро, а под слоем грима – мим.

Черт, я не мог не отвлечься. Когда к нам подсел этот клоун, полковник Леклер, сидевший по правую руку от меня, слишком уж красноречиво поглядывал на Соланж, которая отлучалась в отель освежить макияж, а теперь вновь вышла к нам и принялась откровенно заигрывать с полковником. Мне было невыносимо смотреть, как она превращается в женщину, которой когда-то была. Я спас ее – утащил с площадки Пигаль и сделал своей натурщицей. Я искупил ее наготу своим искусством. Но Леклер скорее купил бы ее, чем одну из моих картин. Шедевру Вашона он предпочел бы подругу художника, бывшую шлюху.

От всего этого меня бросило в жар, я с трудом оторвал взгляд от Соланж и стал смотреть на горы Эстерель в сгущавшихся сумерках, которые уже превращали голубой церулеум раннего вечера в берлинскую лазурь молодой ночи. Я подумал: Мои пальцы испачканы точно таким же оттенком синего. Я приехал в Ниццу писать картины, а не просто их распродавать. Она больше не шлюха. Она возведена на пьедестал. Она моя Муза. Моя единственная и неповторимая Муза. И она это знает.

Я опять посмотрел на Соланж. Она заново накрасила щеки и губы. Гуще и ярче. Теперь у нее страстное, неприкрыто соблазнительное лицо. Заметив, что я на нее смотрю, она стрельнула в меня глазами. Я могу прочитать каждый ее взгляд. Я их рисовал. И этот взгляд означал: Я пытаюсь его заманить исключительно ради тебя. Он купит твои картины. Он получит меня только через тебя.

Вот что она мне сказала. Одним быстрым взглядом. Потом она вновь обратила все свое внимание на полковника, и они продолжили разговор.

Так что я опустил голову и посмотрел на противоположный конец стола.

И там сидел он.

Он меня не напугал. Я уже занял место в зрительном зале, уже начал смотреть эту маленькую комедию дель арте. Полковник Леклер и Соланж – читай Капитан и Коломбина – были настолько поглощены друг другом, что не заметили появления Пьеро. И не замечают его до сих пор.

Теперь мы глядим друг на друга, я и Пьеро. Его лицо раскрашено словно рукой ребенка, одолжившего палитру у Делакруа: лысая голова и лицо густо замазаны цинковыми белилами, неестественно большие губы, выгнутые дугой брови и горючие слезы рогоносца, вытекающие из глаз, нарисованы алой киноварью. Живой портрет грустного клоуна, запечатленный на лице актера, как на холсте. Вблизи отеля, на авеню де ла Гар, есть несколько театров. Видимо, он пришел прямо после спектакля. Может, тоже решил подработать на улице. Чтобы поддержать свою труппу.

Его глаза тускло сверкают в темных, глубоких глазницах. Но это не клоун, это актер. Может быть, он совсем старенький. Может быть, сегодня у него просто нет сил, чтобы снять грим, пока не опрокинет стаканчик.

Невозможно понять выражение его глаз, утонувших в тени.

Но мы долго смотрим друг на друга, а потом он подносит два пальца ко рту, как бы держа в них сигарету, а другой рукой чиркает невидимой спичкой, делая вид, что закуривает и выпускает идеально круглое колечко дыма, которое я почти наблюдаю перед собой. Он наклоняет голову набок. Я не вижу его глаз, но кажется, он мне подмигнул.

Я понимаю.

Лезу в карман, достаю пачку «Житан», но Пьеро кривит губы в усмешке, вскидывает подбородок и раскрывает правую руку. В ней дымится зажженная сигарета. Вот такой фокус. Он подносит сигарету к губам, глубоко затягивается и выдувает уже настоящее колечко дыма, которое плывет через стол прямо ко мне.

Я смотрю на Леклера.

Он по-прежнему занят только Соланж.

Колечко дыма проплывает почти у него перед носом и растворяется в воздухе. Он ничего не замечает.

Я опять оборачиваюсь к Пьеро, и мы вместе курим. Струйки нашего дыма успевают дважды смешаться над столом. Между первой и второй затяжкой Соланж садится слева от меня. Мне не нужно смотреть на нее, мне не нужно смотреть на полковника, чтобы знать: их взгляды по-прежнему прикованы друг к другу.

Потом Леклер обращается ко мне:

– Месье Вашон, приношу глубочайшие извинения и вам, и мадемуазель. Я устал и иду отдыхать. Завтра утром вернусь и выберу картину.

Я оборачиваюсь к нему.

Он смотрит мимо меня.

– Конечно, полковник, – говорю я.

Он поднимается.

Он идет прочь.

Я смотрю на его широкую, мускулистую спину, прикрытую наполеоновским синим.

Я оборачиваюсь к Соланж.

Она улыбается и говорит:

– Он купит.

Нельзя не уловить двусмысленность в этих словах. Но я себя превозмогаю. Я знаю: она влюблена в мой талант. Влюблена в свой образ, который я для нее сотворил. Я выявил истинные цвета ее плоти, на солнце и в тени, в дреме и страсти. Только я знаю, что скрывается под вульгарными красками, которыми она рисует себе чувственное лицо, чтобы представить его Леклеру. Только я знаю оттенки ее подлинного румянца, натуральную сиену, желтую охру и кадмий. Мы с Соланж пришли к пониманию, что в каком-то глубинном смысле ее больше не существует нигде, кроме как на моих картинах.

Теперь, когда Леклер ушел, она смотрит только на меня. Быстро взглянув на Пьеро, я вижу, что он тоже смотрит на меня, смотрит в упор, сосредоточенный и серьезный. Я опять оборачиваюсь к Соланж и раскрываю ладонь в направлении клоуна, как сделал он сам, когда демонстрировал фокус с сигаретой.

Она смотрит туда, куда я показал.

И как будто не видит. Полное безразличие. Даже эта нелепая фигура в белом гриме не заставляет ее забыть о своих намерениях. Я думаю: Все ее мысли заняты оловянным солдатиком.

Эти игры меня утомляют. Я не хочу пить вино и курить сигареты, безуспешно пытаясь читать ее мысли.

– Иди наверх, – говорю я ей. – Я еще посижу. Жди меня в номере.

Она отодвигается от стола.

– Будь осторожнее, – говорю я, и это тоже звучит двусмысленно: осторожнее с ним; осторожнее со мной.

Она гладит меня по плечу. Потом поднимается и уходит.

Теперь, когда Соланж ушла, я сосредотачиваю все внимание на Пьеро. Его глаза прячутся в тени, но голова вырисовывается в темноте четким белым пятном; он словно не замечает ее ухода. Но когда она скрывается из виду, он кивает мне, словно хочет сказать: Все правильно. Молодец.

Я наклоняюсь к нему.

Он выгибает брови дугой и наклоняется ближе ко мне.

– Она делает все, что я ей велю, – говорю я.

Он пожимает плечами, приподнимает голову. Его нижняя губа ползет вверх, широкий клоунский рот едва кривится в скептической усмешке. Он покачивает головой, словно прикидывая, так ли это на самом деле, но весь его вид выражает сомнение.

Я не ведусь на это. Он ведь клоун. Над клоуном положено смеяться.

И я смеюсь. Хотя смех получается вымученным.

Но Пьеро доволен. Он опускает голову. На белом лице расцветает улыбка – широкая, искренняя. Он хорош, этот актер. Я, должно быть, ошибся, когда решил, что он старый. У него поразительно подвижное, выразительное лицо.

Теперь я понимаю, чем он меня так привлек. Почему я смеюсь, хотя он сомневается в моих словах. Я говорю:

– Я видел вас в пантомиме.

Он широко открывает глаза и склоняет голову.

– Может, не лично вас как актера, – говорю я. – Я видел вашего персонажа.

Он морщит лоб, задумчиво кивает.

– Это было давно, – говорю я. – Когда я был маленьким.

Я умолкаю, вспомнив еще кое-что. На самом деле это тяжелое воспоминание. К которому лучше не возвращаться.

Но что-то заставляет меня продолжать.

– Сколько мне было лет? – произношу я, понизив голос и пытаясь представить того мальчишку, которым я был когда-то.

Пьеро пожимает плечами и разводит руками, как будто я спрашивал у него.

Память разбужена простеньким образом из детства – клоунским лицом, – хотя мне взрослому не хотелось бы ничего вспоминать. Там, в этих воспоминаниях, рядом со мной кто-то сидит.

Пьеро расплывается в улыбке и ободряюще кивает.

Я уже подсчитал, сколько мне было лет, но лучше бы мне промолчать. Больше ни слова. Надо остановиться. И все-таки я продолжаю, решив, что рассказ будет касаться лишь самой пантомимы.

– Мне было двенадцать, – говорю я. – В Вальвене.

Я опять умолкаю. Пьеро вновь принял позу сосредоточенного внимания.

Я изучаю его, пока он изучает меня.

Возможно, я все-таки не ошибся насчет его возраста. Может ли он быть тем же самым актером? Тому сейчас где-то под шестьдесят. Да, это было бы удивительное совпадение. Но в жизни случается всякое.

Я говорю:

– В театре в Вальвене. Я ходил на «Пьеро, убийца своей жены» Поля Маргерита. Он сам играл Пьеро.

Я смотрю на актера, жду, не подаст ли он знак, что это действительно он. Приподнятая бровь. Легкий кивок. Что-нибудь. Но он снова застыл неподвижно и кажется персонажем с картины, написанной маслом, на фоне сгущающейся ночной синевы.

– Играл гениально, – говорю я, искушая его похвалой, и опять жду.

– Знаете эту пьесу? – спрашиваю, подмигнув.

В ответ – легкий намек на улыбку.

– А Поля Маргерита?

Этот Пьеро, сидящий напротив, поднимает указательный палец и качает им из стороны в сторону, как бы говоря: Ты меня разоблачил, но не будем об этом.

– Я понимаю, – говорю я.

Он перестает качать пальцем и протягивает в мою сторону ладонь, мол, продолжай. Рука на миг опускается, а потом он поднимает уже обе руки, ладонями вверх, загребая воздух к себе: он хочет услышать все.

И я начинаю рассказывать о потрясающем представлении Поля Маргерита, может быть, самому Полю Маргериту, но так, словно это не он, а кто-то другой. Я почти не слышу себя. Мысленно я перенесся в тот душный, крошечный театрик в парижском предместье, в тот летний вечер тридцать лет назад, и Пьеро в белом костюме и белом головном платке совершает преступление, ужасное, но вместе с тем идеальное, ведь его так и не раскрыли. Строгие задники сцены, обозначающие похоронное бюро, – густого черного цвета. На одном из них – огромный плакат с некрологом почившей в бозе Коломбине, супруге безутешного Пьеро; на другом – портрет несчастной усопшей. Рассказывая об убийстве, Пьеро играет и себя, и свою жену. Нет. Там было нечто большее. Даже ребенком я был заворожен этими образами внутри образов. Автор Поль Маргерит пишет сценарий для пантомимы, в которой актер Поль Маргерит играет Пьеро, который играет себя самого и свою жену, воссоздавая событие, в котором клоун становится убийцей, а его жена – жертвой.

Сначала, еще в одиночестве, Пьеро мучительно размышляет о том, почему он должен убить жену. Она его унижала. Она им пренебрегала. Хуже того: она завела любовника. Она предала Пьеро, превратила его в рогоносца, в посмешище. Потом он обдумывает варианты, как ему ее убить. Может, взять веревку и задушить? Но он представляет ее лицо, посиневшее, с выпученными глазами и вывалившимся языком… Нет, это невыносимо. Зарезать ножом? Слишком много крови. Реки крови. Отравить? Будут судороги и рвота. Застрелить? Слишком шумно. Соседи услышат и вызовут полицию. Перебирая в уме варианты, Пьеро мечется, как в лихорадке, спотыкается и ушибает ногу. Видно, что ему больно. Он снимает башмак, растирает стопу и начинает смеяться, невзирая на боль, которую пытается унять. Он щекочет себя и смеется – истерично, отчаянно. И вдруг умолкает. Теперь он знает, что делать.

– А дальше – гениально, – говорю я клоуну, сидящему напротив. – Вы сыграли гениально. – И я словно вновь вижу ту пантомиму – как Маргерит с поразительной достоверностью изображает их обоих, Пьеро и его жену, лежащих в постели, воплощаясь попеременно то в него, то в нее. Я вижу, как клоун привязывает жену к изголовью кровати, стаскивает с нее чулки и щекочет ей ступни. Она смеется и плачет, смеется и плачет, а потом содрогается и умирает в агонии непрестанного рефлекторного смеха.

Хотя смех и слезы передаются средствами пантомимы – совершенно беззвучно, – вся сцена убийства отдается оглушительным, страшным звоном в моей голове двенадцатилетнего мальчика. А когда Коломбина умирает, в голове, в мозгу нынешнего взрослого человека, уже мелькает мысль…

Я боялся ее. Прятался от нее. И теперь она меня настигает.

Я не слышал себя, пока говорил, обращаясь к Пьеро на открытой веранде в Ницце, но когда вдруг умолк, то услышал свое молчание. И в том маленьком театрике в Вальвене, когда Коломбина уже мертва, я внезапно вижу другую пантомиму, и она разыгрывается рядом со мной.

Повернув голову, я смотрю на отца.

На его мускулистую тушу. На его красный раздутый нос заядлого выпивохи. Рыхлый, рябой красный нос. Но при всем том мой отец был человеком неглупым. Торговал биржевыми акциями. В чем-то даже был тонкой натурой. Отец пугал меня и завораживал. Вот и сейчас, я смотрю на него с обожанием и страхом. В тот день он надел черный шерстяной костюм и рубашку с большим отложным воротничком из черного атласа. Он полностью сосредоточен на происходящем на сцене. Весь поглощен действием. Отец часто водил меня в театр.

Он чувствует, что я на него смотрю.

Зрители в зале ахают и смеются. Пантомима на сцене идет своим чередом, но отец поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются. Я не понимаю, что отражается в его глазах, но они горят тем же лютым огнем, каким горели секунду назад, когда он смотрел на Пьеро.

Я отвожу взгляд.

Тот вечер в театре. Это мой последний вечер с отцом. Больше я никогда в жизни его не увижу.

На следующий день моя мама мертва – у нее свернута шея.

Отец бесследно исчез.

Я борюсь с этими воспоминаниями. Широко открываю глаза, пытаясь вернуться к реальности. Веранда отеля «Сплендид» в Ницце. Китайские фонарики. Сумерки цвета берлинской лазури, только что растворившиеся в темноте. Клоун. Хмурый, суровый клоун. Я чувствую, как мои губы растягиваются в фальшивой улыбке, будто я тоже клоун, который пытается как-то отвлечь испуганного ребенка.

И тут Пьеро открывает рот.

– Иди к ней, – говорит он. У него хриплый, надтреснутый голос. Голос, подточенный болезнью, или травмой, или, может быть, севший от длительной нагрузки. Я думаю: Когда-то он был театральным актером. Но потерял свой инструмент и поневоле стал мимом.

Он передергивает плечами. Его раздражает, что я медлю.

– Будь осторожнее, – говорит он. – Тебе надо к ней.

Его рот, обагренный алой киноварью, застывает в хмурой усмешке.

Я понимаю. Внутри все сжимается. Каким же я был дураком!

Я уже на ногах. Пробираюсь к выходу с веранды, лавируя между другими посетителями ресторана, мужчинами в вечерних костюмах, женщинами с оголенными плечами, захожу в холл гостиницы, иду к лифту, скользя по мраморному полу, стараюсь не бежать, изо всех сил сдерживаю себя. Мое лицо. Оно застыло маской мима. Кажется, кожа натянута до предела. Я думаю: Эти люди за столиками между коринфских колонн, люди с бокалами в руках, люди, занятые разговорами, мельком глядящие на меня, – они что-то знают? Известно ли им, что скрывается за моим яростным молчанием? Не встречались ли здесь, в ресторане, Соланж и Леклер – нагло и беззастенчиво? Не брала ли она его за руку у всех на глазах?

Я прибавляю шаг. Огибаю конторку портье, заворачиваю в коридор, ведущий к решетчатой металлической двери лифта. Кабинки нет. Я решаю не ждать, а подняться по лестнице. Мчусь наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Я быстр и силен, я стремителен, как огонь, что пылает в моей груди. И вот я уже в коридоре, уже иду к нашему номеру.

Но, подходя ближе к двери, я резко замедляю шаг. Если она мне неверна, не надо, чтобы она слышала, как я подхожу. Я застану ее врасплох, разоблачу. Я замираю на месте. До двери всего два шага. Но я жду. Пытаюсь отдышаться. У меня дрожат руки. Мне надо успокоиться.

И я спокоен. Достаю из кармана ключ. Еще мгновение назад я горел, как в огне, но теперь я спокоен, холоден и собран.

Я подхожу к двери.

Прижимаюсь к ней ухом и слушаю.

Ни звука.

Я подношу ключ к замку под дверной ручкой. Моя рука тверда, словно я держу кисть: только что набрал краску и готов нанести на чистый холст первый мазок.

И вот ключ вставлен в замок, плавно, беззвучно. Свободной рукой я берусь за дверную ручку. Делаю глубокий вдох и поворачиваю одновременно ключ и ручку. Открываю дверь. Тихо-тихо.

В гостиной пусто. Мой мольберт стоит у окна. Дверь в нашу спальню слегка приоткрыта, из щели сочится желтый, как моча, электрический свет. Из спальни доносится тихий смех Соланж, потом шорох одежды и мужское кряхтение.

Я подхожу к двери в спальню и исполняюсь бесконечным, печальным спокойствием. Толкаю дверь и вхожу.

Да, это правда.

Они стоят у изножья кровати, Леклер держит Соланж в объятиях, прижимается к ней всем телом, а она выгибает спину, отклоняясь назад, словно сейчас упадет на постель, ее руки, обхватившие его синюю спину, кажутся ослепительно белыми. Он целует ее в губы, но она видит меня краем глаза, а потом уже смотрит на меня в упор и замирает. Он это чувствует и приостанавливается. На мгновение они застывают передо мной, словно позируют для картины.

Потом она резко сжимает кулаки и делает вид, что колотит его по спине. Они отрываются друг от друга. Леклер оборачивается ко мне и выпрямляется, демонстрируя военную выправку.

У меня мелькает безумная мысль, что мне придется с ним драться.

Но он вдруг моргает и ежится, словно его обдуло студеным ветром, и говорит:

– Все не так, как вы думаете. Она меня соблазнила.

Он щелкает каблуками, идет прямо на меня, мимо меня и исчезает из спальни.

Соланж снова врет, снова актерствует. Я даже и не надеюсь запечатлеть на холсте – при всех моих художественных талантах – непередаваемо сложное выражение ее лица, когда она лихорадочно соображает, как ей отвертеться, вырабатывает план спасения, и боится за свою жизнь, и раскаивается в изменах: не только в той, что сорвалась сейчас, но и в дюжине других, осуществившихся раньше, – и она видит, она понимает, что у меня открылись глаза на ее вероломство, пусть и задним числом.

В комнате жарко, Соланж такая красивая, она – моя Муза, и я медлю в сомнениях. Но потом на меня словно обрушивается столб ледяного, до боли студеного воздуха, и вся моя страсть к этой женщине – томление плоти в единстве с творческим духом – вмиг замерзает и разбивается вдребезги, я стремительно прохожу через комнату, так стремительно, что Соланж даже не успевает измениться в лице, и вот мои руки уже смыкаются на ее горле, и я смотрю, как они давят, сжимаются все сильнее и сильнее, и, отнимая у нее жизнь, я разглядываю свои пальцы – над ними синева, – а потом вижу ее алый рот, разверстый в беззвучном крике.

Наконец она мертва.

Я отпускаю ее, и она падает на кровать.

Мне в ноздри бьет запах.

Грим и «Житан».

Я оборачиваюсь.

Пьеро стоит у меня за спиной на расстоянии вытянутой руки. Стоит с мрачным, торжественным видом.

Он кивает, кладет правую руку себе на горло, что-то хватает под подбородком, его рука поднимается вверх, и белизна поднимается вместе с ней. Белизна – его кожа. И плоть под кожей. Он снимает ее, точно маску, и обнажаются кости шеи, потом – нижняя челюсть, рука поднимается, вот уже показались зубы, скулы и красный, мясистый нос. Рука поднимается еще выше. Последнее усилие – и Пьеро срывает с себя клоунское лицо. Остаются лишь серые кости и пустые глазницы. Только нос не истлел, почему-то остался нетронутым. Красный раздутый нос заядлого выпивохи. Рыхлый, рябой красный нос.

Как и положено черепу, он скалит зубы в улыбке.

Я не в силах заставить себя улыбнуться в ответ.

– Папа, – говорю я. – Что мы наделали?

Ли Чайлд

В прошлом телережиссер, профсоюзный деятель, разнорабочий в театре и студент юридического факультета, Ли Чайлд в какой-то момент лишился работы и был вынужден жить на пособие. И тогда ему в голову пришла светлая мысль написать бестселлер и тем самым спасти от краха семью. «Этаж смерти» завоевал всемирное признание. «Вечерняя школа», двадцать первая книга с главным героем Джеком Ричером, вышла в свет в 2016 году. Персонаж серии, этот вымышленный персонаж, добрая душа – он оставляет Ли достаточно времени, чтобы читать, слушать музыку и смотреть футбольные матчи с участием команды «Астон Вилла» и бейсбольные игры с «Нью-Йоркскими янки».

Ли родился в Англии, но теперь живет в Нью-Йорке и покидает остров Манхэттен лишь в том случае, если того требуют непреодолимые обстоятельства. Больше узнать о писателе можно на его сайте www.LeeChild.com. Там вы прочтете о его романах, рассказах и кинофильме «Никогда не возвращайся» с Джеком Ричером, которого снова играет Том Круз. Страничку Ли также можно найти в «Фейсбуке». Facebook.com/LeeChildOfficial, Twitter.com/LeeChildReacher и YouTube.com/leechildjackreacher.[11]

Правда о том, что случилось[12]

Я остался вполне доволен тем, как давал показания. Ответы были краткими и точными. Я превосходно держал себя в руках. Не сказал ничего такого, чего не должен был говорить. Воспользовался уловкой, которой меня давным-давно научили, – прежде чем отвечать на вопрос, сосчитать до трех. Фамилия? Раз, два, три – Альберт Энтони Джексон. Уловка снижает риск поспешных и неразумных ответов, поскольку дает время подумать. Те, кто задает вопросы, начинают выходить из себя, но ничего не могут поделать. Клятва не требует говорить правду, только правду и ничего кроме правды ровно через три секунды после того, как адвокат противоположной стороны закроет рот. Попробуйте сами. Не исключено, что настанет миг, когда эта уловка поможет вам прикрыть задницу. Но иногда человека так и тянет ляпнуть что-нибудь неразумное. Как в моем случае в то утро. Намерения председательствующего были очевидны: его первый вопрос не по процедуре, а по существу прозвучал так: «Почему вы не на военной службе?» Словно я трус или какой-нибудь извращенец. Как я полагаю, целью было подорвать ко мне доверие, на случай если мои показания станут когда-нибудь известны.

– У меня деревянная нога, – ответил я.

Это сущая правда. Не после Пёрл-Харбора или в результате ранения в бою. Если честно, в штате Миссисипи на меня наехал «форд» модели «Т». Узкий деревянный обод, ненадувная шина, раздробленная голень и только один сельский врач на многие мили вокруг. Он выбрал самый легкий способ лечения из всех – отхватил мне ногу сразу под коленом. Всего и дел. Но армии я оказался не нужен. И флоту тоже. Им требовались все остальные. Я же понадобился другим. Летом 1942 года ФБР подыскивало рекрутов. Моя нога их нисколько не волновала. Кленовая, как бейсбольная бита. Меня и спрашивать о ней не стали. Малость подучили, выдали значок и пистолет и выпроводили в мир.

Поэтому год спустя я был при оружии, хотя и не в регулярной армии. Но адвоката это нисколько не смутило.

– Печально слышать о вашем несчастье. – Фраза была произнесена с таким неодобрением и даже осуждением, словно все произошло из-за моей халатности или я даже спланировал аварию, чтобы увильнуть от армии. Но потом мы недурно поладили. Он главным образом задавал вопросы по процедуре расследования, а я, сосчитав до трех, на них отвечал и к четверти двенадцатого покинул кабинет. Шел, как уже сказал, в хорошем настроении, пока в коридоре меня не сцапал Вандербилт и не заявил, что мне придется дать еще одно.

– Еще одно что?

– Показание, – ответил он. – Но не по-настоящему. Никакой присяги. Никакой ерунды. Без протокола, только для наших архивов.

– А что, необходимо, чтобы в наших и их архивах хранилась разная информация? – спросил я.

– Решение принято, – отрезал Вандербилт. – Нужно, чтобы хоть где-то была зафиксирована правда.

Он отвел меня в другой кабинет, и там мы прождали двадцать минут, после чего появилась готовая делать записи стенографистка – полная, крепко сбитая женщина лет тридцати, волосы светлые с медным отливом. Я решил, что она неплохо бы смотрелась в купальнике. Разговаривать она не захотела. Затем пришел начальник Вандербилта – Слотер. Он утверждал, что родственник Эноса Слотера из бейсбольного клуба «Сент-Луис кардиналс», но ему никто не верил.

Мы сели. Слотер дождался, когда пышка заточит карандаш, и начал:

– Приступим. Выкладывай.

– Все? – спросил я.

– Для наших внутренних целей.

– Это была идея мистера Хоппера, – сказал я.

С обвинениями лучше никогда не мешкать.

– У нас не охота на ведьм, – заявил Слотер. – Начинай сначала. Для последующих поколений.

Раз, два, три.

– Альберт Энтони Джексон.

– Должность?

– Временный специальный агент ФБР, прикомандированный до окончания войны.

– К чему?

– К тому, где мы сейчас.

– И что это такое?

– Проект, – ответил я.

– Его название?

– Группа по разработке материалов.

– Новое название?

– Нам позволено его произносить?

– Да расслабься ты Джексон, – взорвался Слотер. – Ты среди друзей. Не под присягой. Тебе ничего не придется подписывать. Все, что от тебя требуется, – устный рассказ.

– Зачем?

– Мы не навсегда останемся эдакой модной штучкой. Рано или поздно на нас наедут.

– С какой стати?

– С той, что мы за них стараемся. Но они не хотят делиться с нами успехом. – Слотер стал раздражаться.

– Ясно, – буркнул я.

– Так что нам лучше держать нашу версию наготове. Итак, название проекта?

– Манхэттенский.

– Твои обязанности?

– Обеспечение безопасности.

– Успешно выполняются?

– До сих пор – да.

– Что просил тебя сделать мистер Хоппер?

– Начнем с того, что это был не он. Все началось очень просто. Потребовалось соорудить еще один объект. В Теннесси. Много бетона. Специальное инженерное проектирование. Бюджет в двести миллионов долларов. Понадобился человек, который бы за все это отвечал. Моя работа заключалась в осуществлении контроля и проверки.

– Что под этим подразумевалось?

– Мы выискивали всякие странности в личной жизни людей и подозрительные моменты в их политической деятельности.

– Зачем?

– Нельзя было допустить, чтобы их шантажировали с целью выведать секреты. И уж тем более, чтобы они разглашали секреты добровольно.

– За кем ты следил в этой связи?

– За человеком, которого звали Шерман Брайон. Он инженер-строитель. Старикан, но голова по-прежнему варила. Ему решили присвоить чин армейского полковника и привлечь к работе. Если бы за ним ничего не оказалось.

– Не оказалось?

– Поначалу все шло прекрасно. Я понаблюдал за ним во время одного собрания. Его проводили в связи со строительством судов с железобетонным корпусом. Хотел присмотреться к нему на расстоянии, чтобы он не заметил. Высокий малый, хорошо одет, седые волосы, седые усы. В летах, но держится прямо. Вероятно, прекрасная речь. Такого склада человек. Как говорится, аристократ. Все три раза голосовал против ФДР[13], но официально мы это поощряем. Никаких симпатий к левым. Казалось, что он подходит по всем статьям. Никаких финансовых проблем. Никаких профессиональных скандалов. Не было случая, чтобы рухнула какая-нибудь из его конструкций.

– И тем не менее?

– Далее следовало поговорить с его приятелями. Точнее, выслушать, что они скажут.

– Ну, и что же ты услышал?

– Поначалу немного. Люди подобного склада очень сдержанны. Очень порядочны. Общались со мной так, словно я почтальон. Очень тактично давали понять, что не сомневаются – организация, в которой я служу, нужна и полезна, однако откровенничать не собирались.

– Как же удалось переломить ситуацию?

– Мы частично открывали правду, хотя говорили отнюдь не все. Я намекал, что запущен проект чрезвычайной секретности. Военные разработки. Вопрос национальной безопасности. Намекал, что корабли с железобетонным корпусом жизненно необходимы. Говорил, что в наши дни делиться конфиденциальной информацией их патриотический долг.

– И что?

– Люди понемногу открывались. Им нравился этот человек. Они его уважали. Толковый, деловой, прямо идет к цели. Выполняет все обязательства, с подчиненными обращается хорошо. Профессионал высокого класса.

– То есть с ним все в порядке.

– Было нечто такое, о чем они умолчали. Пришлось поднажать.

– И каков результат?

– Старина Шерман женат. Но циркулировали слухи, что он ходит на сторону. Его, по-видимому, заметили с женщиной.

– Ты расценил, что этот факт может стать поводом для шантажа?

– Я пошел к мистеру Хопперу.

– Сообщи, кто этот человек. Для последующих поколений.

– Мой босс. Директор службы безопасности. Это было нелегкое решение. Мистера Хоппера особенно воодушевляла мысль, что наш кандидат – квалифицированный специалист. Он даже подумывал сделать его не полковником, а бригадным генералом. Считал, что нам требуется именно такой человек.

– Решил ли мистер Хоппер, что шантаж возможен?

– Вообще-то нет. Но как знать, где та черта, которую нельзя переступить?

– Ты посоветовал мистеру Хопперу что-нибудь конкретное?

– Я сказал, что нам нужно получить больше информации. Что нельзя принимать кардинальные решения, основываясь только на сплетнях.

– Мистер Хоппер прислушался к твоему совету?

– Не исключено. Мистер Хоппер не высокомерный начальник. Находит время для каждого из нас. Или ему просто претит устраивать совещания и закручивать гайки. Или он хотел отложить решение на какое-то время. Как бы то ни было, он согласился, что ему требуется больше информации.

– Что ты предпринял, чтобы ее получить?

– В первые три дня я ничего не добился. Старина Шерман не ходил к своим дамам. Был занят на конференции, посвященной бетонным кораблям. А вы как считаете, они и в самом деле могут плавать?

– Кто? Я? – удивился Слотер. – Корабли с железобетонным корпусом?

– Мне эта мысль кажется дикой.

– Я не специалист по морским судам.

– Это же не стальной лист. Корпус получится толстым.

– Давай-ка лучше придерживаться нашей темы.

– Прошу прощения. Итак, наш объект присутствовал на конференции. Работал не покладая рук. Днем в постель ни к кому не забирался. Но мистер Хоппер требовал полной ясности. Ему нравился этот человек, и то, как он справлялся со своим делом. Он не хотел оставлять сомнений. Поэтому нам следовало ждать.

– Как долго?

– Мы немного поспрашивали в округе. Главным образом, в гостиницах. Кого надо, слегка подмазали. И вскоре поступило сообщение по телефону, что старина Шерман снял в гостинице номер на ночь с пятницы на субботу. Двойной номер. Для себя и своей жены, чему никто не поверил. Зачем снимать где-то номер, если у них есть дом? У мистера Хоппера созрел план.

– Какой?

– Мы отправились в гостиницу. Мистер Хоппер решил, что наше дело надо решать в вестибюле, а не в спальне. Гостиничная спальня для такого человека, как он, совсем неподходящее место. Мы изучили поле слежки. Там стояли серые бархатные кресла – три с одной стороны, два с другой. Конторка администратора из массивного резного дуба. В помещение для завтрака вела дверь со шторой. Мистер Хоппер стал прикидывать, как выполнить задачу. Справа от двери в вестибюле имелось окно. В него можно было заглянуть с улицы, но для этого требовалось привстать на мысочки. Что было хорошо, да только не очень. Ему бы не удалось много часов подряд подглядывать в окно. Не с тротуара же вести наблюдение. Прохожие могли запросто вызвать копа. Надо было придумать что-нибудь другое. Но ему ничего не приходило в голову.

– И как же он решил проблему?

– Никак. Я предложил на пару дней прикинуться клерком. Так сказать, действовать под прикрытием. Решил, делать мне будет особенно нечего. Большую часть времени стану прятаться за абажуром торшера, и на меня никто не обратит внимания. А когда настанет время мистеру Хопперу заглянуть в вестибюль, включу наружный неоновый свет. Выключатель там под рукой.

– Твоя уловка заключалась в том, чтобы предупредить босса, когда объект с любовницей придут зарегистрироваться в гостинице?

– Мы решили, что от нее будет двойная польза. Мистер Хоппер, как ему хотелось, визуально зафиксирует факт свидания, а я в качестве сотрудника гостиницы рассмотрю вблизи ту, которая будет выдавать себя за жену объекта. Мистер Хоппер от такой перспективы был не в восторге – я уже говорил, Шерман ему нравился, – но надо было как-то определяться.

– Ваш план удался?

– Нет. Женщина оказалась и в самом деле его женой. Она предъявила мне свое водительское удостоверение. Похоже, чисто автоматически. Наверное, много с ним путешествует. Ездит на всякие закрытые конференции по судам с железобетонными корпусами. Привыкла предъявлять документ. Фамилия была та, которая требовалась. И фотография тоже.

– Как вы поступили?

– Никак. Играл свою роль гостиничного служащего. Затем зазвонил телефон. Меня вызывал мистер Хоппер из телефонной будки на другой стороне улицы. Дело было неотложным. Мы получили сведения, что другая женщина спешила в тот же отель. Именно в это время. Мистер Хопер велел мне быть начеку. Мне надлежало вызвать старину Шермана вниз. Это, на мой взгляд, не представляло трудностей. Он бы не захотел, чтобы я отправил женщину в номер в то время, когда там находилась его жена.

– Эта женщина появилась?

– Все происходило как в кинофильме. В какой-нибудь эксцентричной комедии. Я услышал, что движется лифт. Шахта находилась между мной и помещением для завтраков. Двери открылись, и из кабины появился старина Шерман. Он нес меховую накидку жены. Она следовала за ним шаг в шаг. В голубом платье, с журналом в руке. Я мыслил как агент и в то же время твердил себе: вали отсюда, пока не поздно. Но его жена никуда не спешила и прямо передо мной опустилась на стул. Открыла журнал и принялась читать. Он продолжал стоять в двух шагах от лифта. Я прятался за абажуром торшера. И тут в гостиницу вошла другая женщина. В меховом пальто, в меховой шапочке и в красном платье. Немолодая, примерно возраста Шермана. Она наклонилась и поцеловала в щеку жену Шермана. Затем подошла к нему и проделала то же. Я не мог понять, что происходит. Втроем в одной постели. Ничего худшего придумать нельзя.

– Что произошло дальше?

– Другая женщина села, а жена продолжала читать. Другая подняла взгляд и что-то сказала Шерману. Завязался вежливый разговор. Я включил неон и заметил, как мистер Хоппер заглянул в окно. Он все увидел. Все запомнил. Каждую деталь, включая картину на стене с изображением горного озера. Но не знал, как объяснить развернувшееся перед ним действо.

– Что он предпринял?

– Отступил назад и остался ждать на тротуаре. Старина Шерман вышел с женой, а другая женщина осталась в вестибюле и попросила вызвать ей такси. Я взял на себя инициативу – показал ей значок и понес ту же ерунду, что и друзьям нашего объекта. Национальная безопасность и все такое. А затем задал несколько вопросов.

– И что выяснилось?

– Женщина оказалась тещей Шермана. Моложе его на два года – вот такие дела. Старина Шерман очень счастлив со своей юной женушкой, она счастлива с ним. Теща рада за обоих. Приехала на месяц погостить и считала, что со стороны Шермана очень мило тратить на нее время. Он ее повсюду водил. Мы решили, он так поступал, чтобы угодить жене. И она того стоила, особенно если учесть, что из мужа скоро песок посыплется. Они остановились в гостинице, а не остались дома, поскольку поезд отправлялся очень рано. Паника оказалась напрасной. Многие мужчины женятся на женщинах моложе себя. Закон этому не препятствует. Мистер Хоппер решил, что Шерман для работы подходит, и он уже отправился в Теннесси приступать к делу.

Слотер немного помедлил и сказал:

– Хорошо. Думаю, мы получили все, что нам требовалось. Спасибо, Джексон.

Во второй раз за этот день я вышел с легким сердцем из кабинета, где давал показания. Я не сказал ничего такого, чего не хотел говорить. Часть правды зарегистрировали. Все остались довольны. В итоге мы победили. Затем нас взяли в оборот. Но это не имело значения. Старина Шерман Брайон к тому времени умер.

Николас Кристофер

Николас Кристофер – автор семнадцати книг: шести романов – «Солист», «Вероника», «Путешествие к звездам», «Фрэнклин Флайер», «Бестиарий», «Тигровый синкоп»; девяти поэтических сборников – из самых недавних: «На площади Юпитера», «Пересекая экватор», «Новые и избранные стихи»; исследовательской работы «Где-то в ночи: фильм-нуар»; книги для детей «Настоящие приключения Николо Зена». Он также редактор двух поэтических антологий: «До тридцати пяти» и «Прогулка по дикой стороне». Его книги активно переводятся и публикуются по всему миру. Николас Кристофер живет в Нью-Йорке.

Он пишет: «С 1913 по 1967 год Эдвард Хоппер жил и работал в студии на четвертом этаже дома номер 3 по Вашингтон-сквер. Я живу в нескольких кварталах от его дома из бурого песчаника и почти каждый день прохожу мимо. Вижу свет за его окнами, озарявший так много его холстов, вижу терракотовый кирпич и мансардные крыши, как на его картинах, соседние здания (в том числе и мой дом), которые он часто переставлял на своих картинах, чтобы они вписывались в композицию. И от этого его творчество казалось мне всегда каким-то особенным».[14]

Комнаты с видом на море[15]

1

В дом вели две двери. Одна – из маленькой комнаты без мебели – выходила прямо на море. Попасть в нее можно было только со стороны воды. Если в солнечный день широко открыть дверь, отраженные от поверхности моря блики освещали по диагонали половину ближней стены. Когда солнце опускалось за горизонт, стена служила часами: освещенная часть сокращалась, пока совершенно не темнела.

Вторая дверь вела из коридора с обратной стороны дома на неровную тропинку, что вилась по лесу и выводила в темный парк на городской окраине. В нем был фонтан с разбрызгивающими струи воды каменными русалками посередине, и он месяцами стоял сухим. Дома на улицах были терракотовыми и бурыми. Солнце, въедаясь в кирпич, поднимало в воздух хлопья пыли. На закате синеватые окна превращались в янтарные, у пожарных выходов курили и читали женщины, иногда поднимая глаза на вереницу плывущих к морю клочковатых облаков. Одна из них – худощавая с рыжими волосами – держала написанную столетие назад тоненькую книжицу под названием «Комнаты с видом на море». Автор, Клодин Рементериа, была замужем за эмигрировавшим в Америку кораблестроительным магнатом, баском по национальности. Она и сама была из басков и, чтобы порадовать мужа, незадолго до своей безвременной кончины в тридцать лет написала эти воспоминания на их родном языке эускера. Тираж был мизерным, и сохранилось всего несколько экземпляров. До недавнего времени ее воспоминания на английский язык не переводились и не публиковались. Рыжеволосая тридцатилетняя Кармен Ронсон была правнучкой Клодин Рементериа и обладала не только английским изданием, но и одним из сохранившихся экземпляров на эускера.

В тот день Кармен пришла домой в девять. Появилась из леса и зашагала по тропинке с зажатой в пальцах сигаретой и обоими изданиями книги «Комнаты с видом на море» под мышкой. Взяла ключ из-под камня в начале тропинки, отперла дверь. На ней было зеленое платье, украшенный изображениями трезубцев зеленый шелковый шарф, зеленые туфли, а на голове синяя замшевая шляпка с павлиньим пером за лентой. Губы подкрашены коралловой помадой того же оттенка, что лак на ногтях. Клодин Рементериа на черно-белом фронтисписе книги была точно в такой же шляпке.

Кармен направилась по длинному коридору с дюжиной узких белых дверей, спасенных с потерпевшего в Бискайском заливе кораблекрушение океанского лайнера «Сабина». Прошла через комнату с выходившей к воде дверью и села на красный диван в соседней, где на воду смотрело окно, но двери не было. Сняла шляпку и шарф и расстегнула заколку, стягивавшую ее волнистые волосы. Она была высокой, светлокожей, но без веснушек, прекрасное утонченное лицо, руки сильные. Ее голубые глаза с поволокой подходили по цвету к трепетавшим на ветерке занавескам.

Она открыла, устроив на низком столике бок о бок, обе книжки и положила рядом хранившийся в доме эускеро-английский словарь. Хотя она изучала язык эускера и провела два лета в стране басков, все равно читала с трудом – мысленно проговаривала текст и, спотыкаясь, беззвучно переводила. В этот дом ведут две двери… До нее донеслись запахи из расположенной через много комнат кухни. Жарился шалот, шипело на гриле филе амадая, в духовке пеклось печенье.

2

Повар поймал рыбу этим утром, забросив удочку из двери, выходившей в море; его ноги при этом свешивались с порога, а волны лизали пятки его сандалий. Его звали Соломон Фабиус. Много лет он работал на Каллету, мать Кармен. Когда та умерла и оставила дом дочери, он сохранил за собой место. Пообещал Каллете, что даст Кармен экземпляры книги «Комнаты с видом на море». Испанец, родившийся в Сенегале, он говорил по-французски, по-сенегальски, на эускера и по-испански. А вот английским, хотя давно обосновался в Америке, владел еле-еле. Утверждал, что и без того знает достаточно языков. Каллета говорила по большей части на эускера, и это была одна из причин, почему она наняла Соломона. Остальные, включая Кармен и ее отца Клауса, редко понимали, о чем шла у них речь. Датчанин Клаус Ронсон был врачом, познакомился с Каллетой в Венеции и через два месяца женился на ней. Он умер, когда Кармен исполнилось шесть лет – через год после того, как в доме появился Фабиус. Каждый день рождения Ронсона Каллета пила то же шампанское, которым они чокнулись, когда он сделал ей предложение. Произносила тост в его честь и уверяла, что он единственный мужчина, которого она любила и будет любить. После смерти ее мужа они с Фабиусом говорили только на эускера.

Фабиус приехал в Испанию совсем молодым и изучал свое ремесло в лучших заведениях Барселоны и Мадрида. Он работал шеф-поваром в двух пятизвездочных отелях – в «Султане» в Бильбао и «Атлантисе» в Севилье. Его коньком была баскская кухня. Именно в «Атлантисе» после шестой перемены блюд влиятельный юрист из старинной баскской семьи Хуан Азарола признался, насколько его покорило мастерство Фабиуса. Азарола занимался юридическими делами в Кадисе, в пятидесяти милях к югу, и бывал во многих баскских ресторанах. Но даже в Пиренеях редко наслаждался такими редкими и изысканными блюдами, какие готовил Фабиус. Он сказал, что в Америке живет его богатая кузина и ей нужен повар. Сколько бы ни получал Фабиус в «Атлантисе», она обещает вчетверо увеличить его жалованье. Виза, вид на жительство, разрешение на работу и медицинское обслуживание – об этом обо всем позаботятся. А зарплату в названной им валюте будут переводить в любой банк мира по его усмотрению. Интересует его такой контракт? Ошарашенный Фабиус лишь наполовину поверил обещанному, сказав, что ему надо подумать. Азарола ответил, что ему нужен ответ через двадцать четыре часа, до того, как он уедет из Севильи. Фабиус навел справки – у своего босса менеджера отеля и в представляющей «Атлантис» юридической фирме. Отзывы об Азароле были безупречными. Предложение казалось заманчивым. Фабиус его принял и ни разу не пожалел. За последующие четверть века он порядочно разбогател и, хотя пока не признался в этом Кармен, намеревался вскоре уволиться и вернуться в Испанию.

Фабиус был широкоплеч, грудь колесом. Даже в свои шестьдесят восемь лет выглядел выше, чем на самом деле. Он обычно был одет в белую поварскую блузу и брюки, но без поварского колпака. Вместо него на копне седых волос красовалась красная феска с кисточкой. Его жилье в бесчисленных коридорах было настолько далеко от комнаты с дверью на море, что никто, кроме него, не мог найти туда дорогу. В том числе и потому, что согласился он на эту работу при условии, что его жилье останется навсегда и без всяких исключений его личным пространством.

3

У дома было еще одно, на взгляд Кармен, тревожное свойство. Чего, например, стоил факт, что в нем ежегодно, совершенно без содействия людей, появлялась новая комната. Это началось в тот год, когда появился Фабиус, за несколько месяцев до того, как Клауса Ронсона скрутил рак легких. Каллета Ронсон отгоняла мысль о связи двух событий. И никогда не сомневалась, что комнаты могли внезапно появляться, словно вырастали из моря. Утверждала, что подобное, опровергая обычные законы физики, происходит повсюду, только никто этого не замечает. В шесть лет Кармен попросила ее привести примеры того, что все-таки люди замечают.

– Есть саламандры с двумя головами и одним сердцем, – ответила Каллета. – А в бразильских нагорьях водопады, которые текут вверх.

– Ты все это сама видела? – спросила Кармен.

– Конечно. Откуда бы еще я об этом узнала? Такие чудеса – знак удачи или даже божественного благословения.

Кармен понимала, что для матери сама необъяснимость какого-либо факта делала его более реальным и важным. И по мере того, как росла, привыкала к круговой логике и полетам фантазии матери.

Но даже Каллета сдалась, когда ей сделалось ясно, что процесс не намерен прекращаться и неизвестно, сколько комнат в итоге будет в доме. Через семь лет она связалась с архитекторами, которых нанимал ее муж, и объяснила ситуацию. Те ей не поверили. И были потрясены, когда приехали с первоначальными чертежами и обнаружили семь добротно построенных и свежевыкрашенных комнат. Сначала они решили, что над ними хотят подшутить, а помещения возвели реальные строители в реальном времени. Но с какой стати было над ними смеяться? Особенно если учесть, что час их работы обходится Каллете в четыреста долларов. Через два года те же архитекторы нанесли ей неожиданный визит, рассчитывая, что застанут врасплох, но обнаружили две новые комнаты. Один из них, обследуя дом, заблудился и, оказавшись в темном помещении, споткнулся и сломал руку. Другой, из испанцев правого толка, чей отец служил диктатору Франко, сердито заметил компаньону, мол, вот что бывает, если соберешься работать на басков. И, решив побороть дьявольщину, в качестве меры экзорсизма сжег на лужайке чертежи дома. Прощаясь с Каллетой, он бросил, что ей нужен экзорсист, а не архитектор. На следующий день у него случился обширный инфаркт.

4

Месяц назад в один из промозглых дней с Кармен случилось нечто необычное. Она взяла небольшую лодку, некогда принадлежавшую ее матери. С детских лет она умела управлять этим суденышком, и ничего плохого с ней никогда не происходило. Но на этот раз в спокойном море поднялась высокая волна и перехлестнула через борт. Ее не ударило, и она не покалечилась, не потеряла сознания, лодка не перевернулась, но в то долгое мгновение, приподнятая волной и словно подвешенная во времени, Кармен испугалась, что ее унесет в море. Однако волна рассыпалась в водную пыль, море успокоилось, и она благополучно добралась до берега.

С того дня Кармен не сомневалась, что процесс умножения комнат ускорился: каждая новая возникала теперь не ежегодно, а ежемесячно. Сколько бы она ни пыталась их пересчитать, всякий раз цифра получалась иная. Снаружи дом оставался таким, каким его построили тридцать лет назад, но внутри с каждым новым обследованием становился все больше. В итоге Кармен убедилась, что не способна ориентироваться в собственном доме. В ее сознании он превратился в непомерно огромное сооружение. Теперь комнаты и коридоры не только преумножались – они раздвигались, сжимались, меняли положение. Планировка стала гибкой. В одном и том же коридоре в различные дни она находила ответвления то в четыре спальни, то в две. Но бывали случаи, когда он кончался тупиком с запертой дверью в кладовку.

Комнаты были спальнями и гостиными. Стены покрашены в белай цвет, потолки – в голубой. Обстановка спален была одинаковой: кровать, бюро и прикроватная тумбочка. Во всех гостиных стояло по столу с зелеными стеклянными лампами и по мягкому креслу. На каждом столе лежало по голубой тетради и ручке. Кровати были тщательно заправлены, в тетрадях никаких записей.

В доме ночевали всего двое: Фабиус в неизвестно где располагавшемся жилище и до недавнего времени Кармен. Ее спальня и студия находились на маленьком втором этаже и представляли собой изолированное пространство вроде смотровой башни. Наверх вела винтовая лестница, и оттуда открывался обзор на триста шестьдесят градусов. Три окна выходили на море, четвертое – на лес.

Кармен не знала, почему Фабиус лучше других ориентировался в доме. Он не только умел приходить из своей зоны и возвращаться обратно, но быстрее, чем кто бы то ни было, находил дорогу в других местах. Однажды она спросила, как у него это получается, и он сначала притворился, что не понимает, чего от него хотят. Когда же она повторила вопрос на своем ломаном французском, он увильнул от ответа – сказал, что дом, «как всегда утверждала ваша мать, очень счастливый дом». И Кармен поняла, что больше ничего от него не добьется.

5

Хотя Кармен всю жизнь провела бок о бок с Фабиусом, она знала о нем на удивление мало. Его детство, школьные годы и жизнь в Сенегале – все это было скрыто завесой тайны. Ни на одном из известных ему языков он никогда о себе не рассказывал. Кармен не сомневалась, что мать знала о нем больше, гораздо больше, но лишь однажды коротко поделилась с дочерью, откуда Фабиус родом.

Сказала, что отец Фабиуса был испанским миссионером. Он женился на француженке – вдове инженера, которую отговорил совершать самоубийство. Она вышла на площадь деревеньки в джунглях, где в тени дремали шелудивые собаки и в пыли ковырялись куры, и приставила к сердцу пистолет. Дуло холодило грудь. Поясница стала мокрой от пота. Отец повара отшвырнул брошюры, которые раздавал прохожим. Они назывались: «Спасение – твой компас» и «Ставь парус, чтобы плыть по морю света». Сжав ладони, он рухнул на колени. Озадаченная, не мигая и не говоря ни слова, она опустила пистолет. И смотрела, как он поднимается, берет оружие и ставит на предохранитель. Он увел ее в тень к замшелой скамье под железным деревом, на которую вдова, разрыдавшись, рухнула. Он сел с ней рядом, и четыре часа они не произносили ни слова. Потом она рассказала, что ее дочь, единственный ребенок, утонула в реке во время сезона дождей. Неделей позже она вышла замуж за миссионера и через девять месяцев родила младенца, который теперь готовит пищу в доме у моря. Она нарекла мальчика Соломоном и, баюкая сына, сказала его отцу, что тот проживет сто лет или больше.

Кармен знала, что единственными близкими родственницами Фабиуса были семидесятилетние сестры-близнецы. Одна была бывшим преподавателем точных наук на пенсии и жила в Марселе, другая владела ночным клубом в Дакаре. Фотография сестер, снятых в двадцать лет, находилась на полке в кухне. Обе, в белых платьях, стояли, защищаясь от жаркого солнца под одним зонтом. Каллета говорила, что Фабиус не был женат, и Кармен не знала, чтобы у него были друзья. Оставаясь четверть века наемным работником, он в то же время был полным хозяином в доме. Редко его покидал, за исключением двух недель в году, когда ездил к одной из сестер. Выходил в море на океанском каяке и греб, пока не оказывался за много миль от берега, и, независимо от времени года и погоды, дважды в день подолгу купался. Продукты и запасы ему доставляла два раза в неделю частная судоходная компания. На кухне он всегда держал шахматную доску и, когда готовил, разыгрывал знаменитые партии. Алехина, Капабланки, Морфи.

Отношения Кармен с Фабиусом были обманчиво простыми. На самом деле всяких сложностей хватало. Они разговаривали по-французски – общем для них языке. Обсуждали меню того, что готовил повар, и, поскольку оба любили ходить под парусом, – морские течения и ветра. Ничего более личного. Кармен всегда интересовало, как сложились отношения матери с Фабиусом. Они держались непринужденно с того самого момента, когда морское такси привезло повара к выходящей на воду двери и он поздоровался с Каллетой на эускера. Одно время Кармен подозревала, что здесь замешан секс. Но после смерти отца поняла силу преданности Каллеты покойному мужу. Мать ни одного вечера не провела с другим мужчиной, не говоря уж о романтических отношениях с поваром. Выстраивая для себя границы возможного – Фабиус готовил любые блюда, но ни разу не сел за семейный обеденный стол, – мать относилась к нему скорее не как к слуге, а как к живущему в их доме художнику. Они играли в шахматы и вместе работали в огороде. Кармен наиболее странным во всем этом казалось само присутствие Фабиуса. До него в доме жила экономка, которая очень неплохо готовила. Хотя Каллета любила вкусно поесть, она могла днями сидеть на чае, сыре и яблоках. Но в поездке с мужем в Страну Басков во время их затянувшегося медового месяца культурно и гастрономически пристрастилась к местной кухне с ее яркими особенностями, когда на сложенных из кирпича очагах в железных горшках постоянно тушилось мясо и томились супы. Такой же очаг она велела сложить для Фабиуса, чтобы тот во всем блеске демонстрировал свое искусство.

Когда Кармен спросила Каллету, почему после стольких лет совместной жизни они так мало знают о Фабиусе, она без колебания ответила: «Я знаю все, что мне необходимо знать. Предпочитаю людей загадочных, которые не выставляют напоказ свою сущность. В первые месяцы жизни Фабиуса в нашем доме я ждала, что он раскроется и начнет говорить о себе. Но затем поняла: этого не случится никогда. Тогда мне пришло в голову, что мне больше ничего не нужно о нем знать. Я уважаю его желание. Стоит на него нажать и проявить любопытство, он отстранится и исчезнет».

6

Лишь однажды Кармен стала свидетельницей проявления Фабиусом сильных чувств – на похоронах матери. Двумя днями раньше, когда Каллета утром купалась, повар, взглянув в кухонное окно, понял, что хозяйка в беде еще до того, как все произошло. За сотню ярдов от берега ей показалось, что у нее сводит руку и ногу, но на самом деле это был легкий инсульт – онемела правая сторона тела. Боль была мучительной. На суше Каллета могла бы выжить – дождалась бы медицинской помощи и не умерла. Другое дело в воде. Она пыталась действовать левой рукой, чтобы голова удержалась на поверхности. Фабиус сказал, что он бросился в комнату с дверью на море, скинул обувь и нырнул в воду. Он хороший пловец, но даже ему не удалось побороть течение и оказаться на месте до того, как Каллета ушла на глубину. Плывя на боку, он дотянул ее до берега, положил на порог открытой двери и сам поднялся по короткой лестнице. Делал искусственное дыхание рот в рот, давил на грудь, чтобы вода вылилась из легких и забилось сердце, но было поздно. Фабиус плакал над телом, плакал на похоронах и плакал, сидя с Кармен, которая успела прилететь домой, чтобы развеять над морем прах матери. Целую неделю он поддерживал Кармен, а затем замолчал. И прежде неразговорчивый, Фабиус словно онемел. Попросил Кармен некоторое время излагать распоряжения, просьбы в письменном виде и пообещал отвечать ей таким же образом. Она безропотно согласилась, хотя сама горевала по матери. Кармен понимала: Фабиус остается в доме и продолжает для нее готовить лишь из верности Каллете.

Как-то раз любопытство взяло верх над Кармен, и она нарушила главный материнский запрет – после обеда попыталась пойти за Фабиусом, когда тот отправился с кухни к себе. Тихо одолев два коротких коридора, она перестала слышать его шаги и вдруг оказалась в темной, хоть выколи глаза, комнате с каменными стенами. Двигаясь на ощупь, она лишь в четвертой стене обнаружила дверь, которая вывела ее в незнакомый коридор, шириной только-только чтобы можно было протиснуться. После нескольких петель и поворотов, он привел ее к кладовой кухни.

Больше Кармен ходить за поваром не пыталась.

7

После того происшествия на море Кармен стала мучить тоска, которая перешла в страх. Она перестала спать. Побывала на приеме у двух врачей, и оба заявили, что у нее прекрасное здоровье. Прописали снотворное и посоветовали бросить курить. Кармен подумывала о том, чтобы уехать за границу. Она училась рисованию и технике живописи в Австрии и Италии, где чувствовала себя вполне комфортно. До смерти матери она не помышляла возвращаться в дом, где провела детство. Но теперь он принадлежал ей, и за то короткое время, пока в нем жила, она написала свои так называемые океанские полотна, которые должны были ее прославить. Еще она пыталась нарисовать некий большой дом, который жил в ее сознании, но он не поддавался воспроизведению карандашом. Кармен чувствовала, что он станет центральной темой ее следующего живописного полотна. Пока же рисовала и стирала, меняя наклон крыши, число окон, размер крылец и дверей, целеустремленно стараясь определить пропорции и детали.

Таблетки снотворного не помогали, и Кармен, не в силах вынести больше ни одной бессонной ночи, лежа, вперившись в темноту, решила снять в городе квартиру. В доме из бурого камня на тихой улочке с тенистыми деревьями. С тех пор прекрасно там спала, а к себе приходила по утрам, чтобы писать в течение дня. Обедала она в выходящей на море комнате, а ужин просила Фабиуса упаковывать в корзинку, которую в сумерках уносила с собой. Она не объяснила, почему выбрала такой образ жизни, и не удивилась, почему он это никак не прокомментировал.

Кармен продолжала читать «Комнаты с видом на море» Клодин Рементериа и почти закончила перевод на английский, когда обнаружила, что теперь ей труднее продираться сквозь дебри текста на эускера. Она не могла вкладывать в чтение столько энергии. Клодин подробно писала о своей свадьбе, о книгах и музыке, которые нравились и ей, и мужу, о рождении сына, будущего отца Каллеты Рементериа. Мимоходом упоминала большой викторианский дом, в котором они жили. Кармен поняла, что его основание вместило бы современное строение, но сам дом был раз в пять больше. Четырехэтажное здание возвели на фундаменте из светло-серого известняка, который привезли из Индианы. Отделку выполнили из дуба, крышу покрыли кровельным шифером. Очень детально Клодин описывала интерьер – эти осколки прошлой жизни семьи. Люди рождались, умирали, влюблялись, ели, пили, смотрели на звезды с застекленной террасы, а по ночам, лежа в постели, слушали убаюкивающий шум прибоя. Все члены семьи – мужчины, женщины, дети – много времени отдавали купанию, рыбной ловле, совершали долгие прогулки по берегу. Дом был относительно новым, добротно построенным, светлым, просторным. У Кармен пробежал по спине холодок, когда она прочитала, что он постоянно расширялся. Рементериа то и дело затевали перестройки, добавляя новые крылья, сносили стены, перепланировали комнаты, совершенствовали отделку.

Каллета как-то сказала дочери, что, как ни странно, не осталось ни одного изображения дома – ни фотографии, ни картины, ни рисунка. Пожар в библиотеке уничтожил все семейные альбомы фотоснимков и шкаф, где хранились чертежи и рабочие наброски здания. Тщетно Каллета пыталась отыскать копии чертежей в местных архивах – их там не оказалось.

Однажды днем Кармен обнаружила между страницами 178 и 179 издания на эускера потускневшую фотографию. На ней был дом. А перед ним снежным рождественским утром выстроилась вся семья Рементериа. Из-за снега и нечеткости выцветшего снимка Кармен едва разглядела лица. Наиболее характерными чертами дома были две башенки с обзором из окон на четыре стороны света, широкая «вдовья дорожка»[16] и вырезанные в известняке по сторонам двери арктические киты.

Таким образом, на фотографии, без сомнения, был их дом, и этот вывод подкреплялся разбросанными в тексте книги «Комнаты с видом на море» фрагментарными описаниями.

А еще были наброски Кармен, потому что она пыталась нарисовать тот же самый дом.

8

Последнюю главу Клодин начинала, приводя в качестве доказанного факта баскскую легенду, что этот народ – потомки жителей исчезнувшей Атлантиды, которая была уничтожена загадочным катаклизмом – землетрясением или извержением вулкана – и погрузилась на дно Атлантики. Ее последний царь Гадес основал и дал свое имя древнему городу Кадису на южном побережье Испании. Туда вынесло немногочисленных уцелевших атлантов, и они отправились на север и обосновались высоко в Пиренеях, чтобы жить как можно дальше от воды. Но в изложении Клодин у этой истории был неожиданный поворот. Несколько выживших, едва не утонувших атлантов превратились в амфибий и были вынуждены остаться у моря, поскольку не могли существовать без воды. Они стали рыбаками и построили вдоль побережья дома на сваях. Каждый день они должны были проводить в море не меньше восьми часов – либо купались на мелководье, либо далеко от берега ныряли со своих лодок.

Муж Клодин, как его отец и дед, унаследовал довольно большой рыболовецкий флот – к моменту, когда он стал руководить делом, в нем имелось более двух десятков судов. Его создал прадед – потомок поколений рыбачивших на лодках людей, чьи предки были простыми бедными рыбаками, теми самыми выжившими атлантами, поселившимися на берегу моря.

9

Через несколько недель после того, как Кармен пошла за Фабиусом, он собрал ей ленч за длинным обеденным столом. Меню получилось более изысканным, чем обычно – все из морепродуктов: суп из морского черта, салат из морских водорослей, севиче из осьминога и кальмар, фаршированный крабами и гребешками. За бокалом вина Кармен читала «Комнаты с видом на море» и, сравнивая издания, обнаружила, что в последней главе в английском переводе не хватает трех страниц.

Она так увлеклась, переключаясь с одного текста на другой и листая словарь, что не заметила, как Фабиус принес фаршированные козьим сыром абрикосы, еще один бокал и бутылку вина. Он стоял по другую сторону стола и смотрел на нее. Кармен удивилась, заметив, что на этот раз он не в обычном белом наряде, а в двубортном синем костюме и синей рубашке с голубым галстуком.

– Спасибо. Это восхитительно, – сказала она.

– Можно сесть? – спросил повар.

Кармен удивилась еще больше. Но не потому, что он захотел присоединиться к ней за обедом, а потому что выразил просьбу по-английски.

– Конечно.

Фабиус поставил бокал и бутылку и подвинул стул.

– Это самое старое в доме вино. «Фаустино риоха». – Он наполнил ее бокал, а затем налил себе.

– Вы говорите по-английски. – Английская речь казалась странной в его устах.

– Я никогда этого не отрицал. Упомянул лишь, что знаю достаточно языков. – Он положил ладони на стол. – Мне надо с вами поговорить. Вижу, вы почти закончили книгу.

– Да.

– Вы заметили, что количество страниц в обоих изданиях примерно одинаково, за исключением последней главы. Хотите знать почему?

– Я пыталась разобраться с оригиналом.

– Сэкономлю вам время. И добавлю нечто такое, что вам надлежит знать. Вы прочитали, что автор пишет о происхождении басков?

– Вы верите ее теории?

– Разумеется. Текст сокращен переводчицей, тоже из басков, по причине, которая заставила бы каждого из нас поступить подобным образом. Нельзя выдавать столь долго и бережно хранимые тайны.

– Вы тоже баск.

– Когда приехал сюда, я об этом не подозревал. Хотя, оглядываясь на свою жизнь, мог бы догадаться. Мой отец не говорил на эускера. Он вырос в Малаге, вдали от Страны Басков. Но был баском. Не знал об этом, поскольку был сиротой, которого в младенчестве усыновили супруги испанцы. Я выяснил, что его настоящие родители погибли при пожаре в Доностии – городе, который мы называем Сан-Себастьяном.

– Что же такое выбросила переводчица?

– Не стала упоминать о том, что некоторые баски умирают дважды.

– Как это?

– Потомки прибрежных басков, как пишет Клодин, амфибии. Расставаясь с земной жизнью, они на год становятся исключительно морскими существами. И только после этого гибнут окончательно. Они знают, когда приближается время превращения и готовятся к этому моменту. Им предстоит еще целый год наслаждаться жизнью – и быть в воде не восемь часов в сутки, а постоянно.

Кармен смотрела на него во все глаза.

– Вы не верите? – спросил Фабиус.

– Не знаю.

– Ваша прабабка в деталях описывает этот процесс. Ей предстояло пережить это самой. И с вашей матерью произошло то же самое.

– Вы о чем?

– Ваша мать не утонула. Ее не кремировали.

– Вы мне солгали?

– Такова была ее просьба.

– Значит, солгала она.

– Перед тем, как вы приехали на похороны, она покинула это место. Уплыла.

Кармен оттолкнула книги и ближе придвинулась к Фабиусу.

– Это произошло больше года назад.

– Да. Следовательно, ее больше на свете нет. Мне жаль, что приходится вас так волновать. Я рассчитывал рассказать вам об этом в более подходящий момент.

– В какой?

– В море, под парусом, – спокойно ответил он. – Но у меня нет выбора. Настало время готовиться. Сегодня я вас покидаю.

– Так сразу?

– В редких случаях нам отпускают больше времени, но обычно все происходит так сразу. Я прожил сто лет. Мне остался еще один год.

– Вам же шестьдесят восемь.

Фабиус улыбнулся:

– Поверьте, я прожил на земле дольше. Ваши родные были ко мне добры. Теперь мне пора возвращаться туда, откуда я произошел.

– В Страну Басков?

– Нет. Я говорю о Кадисе. – Фабиус помолчал. – Вы меня понимаете?

– Я вас слышу, но не понимаю.

– Это правда.

Кармен сделала глоток вина.

– То есть это случится и со мной? Вы это хотите мне сказать?

Фабиус кивнул.

– Но прежде вам предстоит прожить долгую жизнь.

10

Так попрощался с ней Фабиус. Кармен больше никогда его не видела.

Через несколько часов она заметила, что его океанский каяк исчез. Ключи он оставил на кухонном столе – ключи от дома и большой медный ключ, украшенный трезубцем. Все сияло чистотой. Передники Фабиуса висели на крюках, но фотография его сестер исчезла.

С ключами повара в руке Кармен вышла из кухни через дверь, которой обычно пользовался он. Миновала два коротких коридора, которые видела прежде, но не заблудилась, а попала в более длинный, хорошо освещенный проход. Ничего примечательного: белые стены с голубыми канделябрами и голубым потолком. По сторонам – комнаты с дверями с потерпевшей кораблекрушение «Сабины». В конце – голубая дверь с медным замком. Оказалось, попасть сюда очень просто.

Кармен дважды постучала, хотя понимала, что Фабиуса за дверью нет. Она отперла замок и оказалась в большой, пахнущей морем комнате. Круглые окна напоминали корабельные иллюминаторы, но были больше. И все как одно смотрели на море. Кровать без белья, в комнате ни одной личной вещи, на столе, в ящиках и шкафах пусто. Ванная тоже поражала своими размерами. Пол и стены были выложены белой и голубой плиткой, арматура медная. Ванна, унитаз и душ белого цвета. Но особое внимание Кармен привлекла круглая ванна. Ее синие плитки были еще влажными. Семи футов глубиной и пятнадцати в диаметре, она больше походила на бассейн, чем на ванну. Человек мог легко погрузиться под воду или плавать много часов подряд. Много часов, подумала Кармен. Когда погода не позволяла купаться в море или появлялась срочная работа.

Большинство своих вещей Кармен успела перевезти в городскую квартиру. Вечером она собрала то, что еще оставалось: краски, холсты, книги. Проходя мимо глядящей на море комнаты, она увидела, что дверь закрыта. Она выключила свет, заперла дом и пошла по каменистой тропинке.

Оглянувшись, она увидела дом, но не тот, который только что покинула, а большой, тот, что был на фотографии и на ее набросках. Окна освещены, море за ним ярко-голубое. Прежде чем войти в лес, Кармен долго не сводила с него глаз. Больше она не оглядывалась и никогда не возвращалась в это место.

Майкл Коннелли

Майкл Коннелли – автор двадцати восьми романов, в большинстве из них главный герой – детектив Гарри Босх из полицейского управления Лос-Анджелеса. Майкл живет во Флориде и в Калифорнии. Впервые он увидел картину Эдварда Хоппера «Полуночники» в Чикагском институте искусств, когда работал над первым романом о Босхе[17]. Картина произвела на Майкла неизгладимое впечатление, и он упомянул о ней в книге.

Полуночники[18]

Босх искренне не понимал, как в этом городе живут люди. Ему казалось, что ледяной ветер с озера вымораживает ему глаза. Он приехал сюда, совершенно не подготовленный к слежке в условиях чикагской зимы. Да, он надел под плащ несколько свитеров, но сам плащ был с подстежкой на рыбьем меху и явно не подходил для здешних условий. Босх ненавидел избитые фразы, но сейчас то и дело ловил себя на мысли: «Я уже староват для всего этого».

Объект его слежки прошла по Уобаш-авеню, свернула на юг, на Мичиган-авеню и пошла вдоль парка Гранта. Босх знал, куда она направляется, потому что вчера она тоже ходила туда в свой обеденный перерыв в книжной лавке. На входе в музей она показала именной абонемент, и ее сразу же пропустили. Босху пришлось отстоять очередь в кассу, чтобы купить билет. Но он не боялся ее потерять. Он знал, где ее найти. Он не стал сдавать плащ в гардероб, потому что, во-первых, промерз до костей, а во-вторых, не рассчитывал пробыть в музее больше часа – девушке следовало вернуться на работу.

Он быстро прошел по музею, прямиком в зал, где размещалась постоянная экспозиция Хоппера. Как он и предполагал, девушка была там. Сидела на длинной скамейке в центре зала, с блокнотом и карандашом наготове. Вчера Босх весьма удивился, когда увидел, что она не зарисовывает картину, на которую то и дело поглядывает, отрываясь от блокнота. Она что-то пишет.

Босх догадывался, что картина Хоппера – главная ценность музея, привлекающая посетителей. Перед картиной постоянно толпился народ, ограничивая девушке обзор. Она ни разу не возмутилась. Не сказала ни слова против. Иногда она наклонялась вправо или влево, чтобы все-таки посмотреть на картину из-за спин других зрителей, и Босх замечал, что она улыбалась, как будто ей нравилось разглядывать полотно под другим углом зрения.

Сейчас рядом с ней на скамейке сидели рядком четверо японских туристов. Судя по всему, старшеклассники, которых привели в музей посмотреть на самую известную работу великого мастера. Босх остановился в углу зала, за спиной объекта наблюдения, чтобы она его не заметила. Он стоял, растирая руки и пытаясь хоть как-то согреться. Все суставы ломило от холода и усталости после прогулки к музею. Девять кварталов пешком – не шутка. Поблизости от книжной лавки не было никаких заведений, откуда просматривался бы вход. Ему пришлось мерзнуть на улице у гаражей и ждать, когда девушка выйдет в обеденный перерыв.

Один из японцев поднялся, и на дальнем конце скамьи освободилось место. Босх подошел и присел – трое оставшихся школьников отделяли его от объекта наблюдения. Стараясь не наклоняться вперед и не слишком вытягивать шею, он попробовал рассмотреть, что она пишет. Но девушка оказалась левшой, и ее рука мешала что-то увидеть.

Когда толпа схлынула, Босх посмотрел на картину. Его взгляд сразу зацепился за человека, одиноко сидящего за стойкой спиной к зрителям. За боковой стойкой находились двое, мужчина и женщина, оба с тоскливым, скучающим видом. Одинокий мужчина не обращал на них никакого внимания, словно их не было вовсе.

– Ику дзикан.

Босх отвел взгляд от картины. Пожилая японка нетерпеливо махала руками школьникам, мол, пора уходить. Две девчонки и парень поднялись со скамейки и поспешили присоединиться к одноклассникам в соседнем зале. Пять минут приобщения к шедевру уже истекли.

Босх и объект его наблюдения остались на скамейке вдвоем. Их разделяло четыре фута пустого пространства. Теперь Босх осознал, что уселся он зря. Это была стратегическая ошибка. Если девушка отвлечется от картины и блокнота, она точно его заметит. А если ему придется и завтра сюда прийти, она наверняка его вспомнит.

Он не стал вставать сразу, чтобы не привлекать ее внимание. Решил подождать две минуты, а потом тихо уйти. Если что, он по-быстрому отвернется, чтобы она не увидела его лица. Пока она вроде бы не замечала его присутствия, и он продолжил рассматривать картину. Художник выбрал интересный ракурс: изобразил внутреннее пространство кафе, как бы глядя снаружи. Из сумрака ночи.

И тут она заговорила.

– Потрясающе, правда? – спросила она.

– Прошу прощения? – откликнулся Босх.

– Картина. Она потрясающая.

– Да, пожалуй.

– Кто вы?

Босх оцепенел.

– В каком смысле? – спросил он.

– Кто вы на картине? С кем вы себя ассоциируете? – поинтересовалась она. – У нас есть одинокий мужчина, пара, причем оба явно не в духе, и мужчина, работающий за стойкой. Кто из них вы?

Босх задумчиво посмотрел на картину.

– Я не знаю, – ответил он. – А вы?

– Я тот одиночка, который сидит к нам спиной, – сказала она. – Женщина, сразу видно, скучает. Разглядывает свои ногти. Мне никогда не бывает скучно. А этот, одинокий… это я.

Босх не сводил взгляд с картины.

– Да. Наверное, я тоже, – сказал он.

– Как вы думаете, о чем эта история? – спросила она.

– Чья история? Этих людей? Почему вы решили, что тут есть история?

– История есть всегда. Живопись – это рассказ. Картина называется «Полуночники»[19]. А по сути, здесь изображены ночные ястребы. Понимаете?

– Нет, если честно.

– Ну, «ночные» – это понятно. Но вы присмотритесь к лицу мужчины, который рядом с женщиной. У него нос как клюв.

Босх присмотрелся. Только сейчас он заметил, что крючковатый нос мужчины на картине действительно похож на клюв хищной птицы. И правда ястреб.

– Да, вижу, – сказал Босх.

Он улыбнулся и кивнул. Он узнал кое-что новое.

– Обратите внимание на свет, – предложила она. – Он словно идет изнутри кафе. Оно, как маяк, который привлек странников в ночи. Свет и тьма, инь и ян, все на виду.

– Я предположил бы, что вы художница, но, смотрю, вы что-то пишете, а не рисуете.

– Я не художница. Я писатель. То есть хочу стать писателем. Когда-нибудь.

Он знал, что ей двадцать три года. Слишком юная, чтобы чего-то достичь на писательском поприще.

– Вы писатель, но пришли посмотреть на картину, – сказал он.

– Я пришла за вдохновением, – призналась она. – Мне кажется, я могу написать миллион слов, глядя на эту картину. Когда у меня возникают проблемы, я прихожу сюда, чтобы их преодолеть.

– Что за проблемы?

– Когда пишешь, всегда важно знать, что будет дальше. Но иногда возникает ступор. Совершенно не знаешь, о чем писать. И тогда я прихожу сюда и смотрю вот на такие картины.

Она указала на «Полуночников» и кивнула. Проблема была решена.

Босх тоже кивнул. Ему казалось, он знает, как возникает вдохновение, как оно перетекает из одной формы в другую и как его можно направить в область, на первый взгляд совершенно не связанную с изначальным источником. Он всегда думал, что стал неплохим детективом отчасти из-за любви к саксофонной музыке, в которой разбирался и которую хорошо понимал. Он сам толком не знал почему, и вряд ли сумел бы это объяснить. Но он твердо знал, что «Колыбельная» Фрэнка Моргана помогает ему лучше сосредоточиться на работе.

Он кивнул на блокнот у девушки на коленях и спросил:

– Вы пишете о картине?

– Нет, – ответила она. – Я пишу роман. Но я часто сюда прихожу, заряжаюсь от картины. В надежде настроиться на ее настроение. – Она рассмеялась. – Да, знаю. Звучит, как бред сумасшедшей.

– Вовсе нет, – сказал Босх. – Мне кажется, я понимаю. Вы пишете книгу о ком-то очень одиноком?

– Да, очень.

– В основе ваша собственная история?

– Отчасти.

Босх снова кивнул. Ему нравилось с ней разговаривать, хотя это было против всех правил.

– Ну вот, я все вам рассказала. А почему вы здесь?

Ее вопрос застал его врасплох.

– Почему? – переспросил он, чтобы выиграть пару секунд на раздумья. – Просто хотел посмотреть картину. Увидеть ее вживую.

– Так сильно хотели увидеть, что ходите на нее любоваться два дня подряд? – спросила она.

Босх не знал, что и думать. Кажется, его раскрыли.

Она улыбнулась и показала пальцем на свой глаз.

– Говорят, хороший писатель должен все подмечать, – произнесла она. – Я видела вас вчера. – Босх смущенно кивнул. – И не могла не заметить, как вы дрожите от холода. Этот плащ… Вы ведь нездешний, да?

– Да, – ответил Босх. – Я из Лос-Анджелеса.

Он наблюдал за ней, когда говорил это. Его слова, казалось, обдали ее холодом, как ветер совсем недавно заставил его самого мерзнуть на улице.

– Ладно, кто вы такой? – спросила она. – Что все это значит?

Босх двадцать минут прождал в холле, и наконец охранник Гриффина проводил его в кабинет. Гриффин восседал за массивным письменным столом красного дерева. На том же месте, где он сидел, когда Босх приходил к нему в первый раз.

В окне справа виднелся бассейн, тихая водная гладь. Гриффин был одет в облегающую спортивную куртку с длинным рукавом и водолазку с горловиной на «молнии». Его лицо раскраснелось, как будто он только что пришел с тренировки. Или что там у него считалось тренировкой.

– Извини, что пришлось задержать тебя, Босх, – сказал он. – У меня была гребля. – Босх молча кивнул. Гриффин указал на стул перед столом. – Садись. И рассказывай, что нарыл.

Босх остался стоять.

– Да рассказывать нечего, – сказал он. – Ложный след. Я съездил в Чикаго, но это была не она.

Гриффин откинулся на спинку стула, переваривая услышанное. Он был человеком влиятельным и богатым и не привык к неудачам. Реджинальд Гриффин, продюсер трех фильмов, взявших «Оскара», добивался успеха всегда и во всем.

– Ты с ней говорил? – спросил он.

– Да, – сказал Босх. – Нам удалось побеседовать. И еще я проверил ее квартиру, пока они с соседкой были на работе. Я не нашел ничего, указывающего на то, что она живет под чужим именем. Это не она.

– Ты ошибаешься, Босх. Это она. Я точно знаю.

– Она сбежала из дома восемь лет назад. Это достаточно долгий срок, и люди меняются. Особенно если речь о детях-подростках. И та фотография была не особенно четкой.

– Мне рекомендовали тебя как очень хорошего детектива, Босх. Но, наверное, надо было плюнуть на рекомендации и нанять кого-то другого. Видимо, так я и сделаю.

– Детектив вам не нужен. Просто найдите генетика.

– Зачем мне генетик?

Босх держал руки в карманах плаща. Вернувшись из Чикаго, он отстегнул условно теплую подстежку и продолжал ходить в плаще. В Городе Ангелов зарядили дожди, и если плащ не спасал от холода в Чикаго, то здесь, в Лос-Анджелесе, он хотя бы не давал промокнуть, пусть даже в этом плаще Босх выглядел банально. О чем ему не преминула напомнить дочь. Но все могло быть и хуже. По крайней мере, он не обзавелся фетровой шляпой.

Он вынул из левого кармана небольшой пластиковый пакетик и положил на стол перед Гриффином.

– Здесь образец ДНК, – сказал он. – Волосы, которые я снял с ее щетки, когда проник к ней в квартиру. Пусть их проверят в лаборатории и сравнят с тем образцом, который есть у вас. Вы получите официальное научное подтверждение, что это не ваша дочь.

Гриффин схватил пакетик и рассмотрел его на свет.

– Ты говорил, у нее есть соседка, с которой они на пару снимают квартиру, – сказал он. – Откуда я знаю, чей это волос. Может, как раз соседки.

– Ее соседка – афроамериканка, – ответил Босх. – Любая лаборатория подтвердит, что эти волосы принадлежат белой женщине.

Босх снова сунул руку в карман. Ему хотелось поскорее уйти. Не стоило браться за эту работу. После всего, что дочь Гриффина рассказала ему в музее, на скамейке перед «Полуночниками», Босх окончательно решил для себя, что отныне ему следует тщательно проверять своих потенциальных работодателей, прежде чем браться за их поручения. Век живи, век учись. А Босх был еще новичком в деле частного сыска. Он ушел из полиции меньше года назад.

Гриффин убрал пакет в ящик стола.

– Я отдам его на проверку, – сказал он. – Но я хочу, чтобы ты продолжил расследование. Наверняка у тебя есть какие-то версии. Ты столько лет занимался поиском людей.

Босх покачал головой.

– Вы меня наняли, чтобы я съездил в Чикаго, проверил девушку с фотографии. Я проверил ее. Оказалось, это не та девушка. Остальное меня не интересует. Если ваша дочь решит проявиться, она сама с вами свяжется.

Гриффин, кажется, рассердился. То ли его возмутил отказ Босха, то ли мысль, что ему придется ждать, пока дочь сама захочет его увидеть.

– Босх, мы еще не закончили. Я хочу, чтобы ты продолжил расследование.

– Любой частный сыщик вполне справится с этим делом. Посмотрите в телефонной книге. Я не заинтересован в том, чтобы продолжать сотрудничество. Всего хорошего.

Босх развернулся. Перед дверью стоял охранник Гриффина. Он смотрел поверх плеча Босха на босса, ожидая указаний, что делать: задержать Босха или дать уйти.

– Пусть идет, – сказал Гриффин. – От него все равно никакого толку. Неудивительно, что он просил деньги вперед. Она его охмурила. На фото – она, я точно знаю, но она его охмурила.

Охранник открыл дверь и отступил в сторону, позволяя Босху пройти.

– Босх! – окликнул его Гриффин.

Босх замер в дверях и обернулся к Гриффину, чтобы выслушать последнее оскорбление лицом к лицу.

– Она рассказала тебе о Мауи, да? – спросил Гриффин.

– Не понимаю, о чем вы, – сказал Босх. – Я уже говорил: это не ваша дочь.

– Я был пьян, черт возьми, и больше этого не повторилось.

Босх ждал продолжения, но Гриффин молчал. Босх покинул кабинет.

– Я сам найду выход, – сказал он охраннику.

Однако тот все-таки увязался за ним и проводил до входной двери. В какой-то момент Гриффин крикнул из кабинета:

– Я был пьян!

«Как будто это тебя извиняет», – подумал Босх.

Он вышел из дома, сел в машину и поехал прочь. Он надеялся, что его старенький «джип-чероки» польет маслом вымощенную брусчаткой подъездную дорожку.

Отъехав довольно далеко от особняка Гриффина, Босх остановился у обочины и взял сотовый телефон, лежавший в чашкодержателе между сиденьями. Он позвонил по единственному номеру, который был установлен на быстром наборе в этой простенькой одноразовой трубке.

Ему ответили после третьего гудка.

– Да? – послышался голос молодой женщины.

– Это я, – сказал Босх. – Только что вышел из дома твоего отца.

– Он вам поверил?

– Не думаю. Но кто знает. Он взял волосы, сказал, отдаст их на экспертизу. Если и вправду отдаст, может, это его убедит.

– Вашу дочь это точно никак не заденет?

– Нет. Она никогда не сдавала образцов ДНК. Ее нет ни в одной базе. Просто будет установлено, что это не твои волосы. Остается надеяться, что на этом он и успокоится.

– Мне опять придется переехать. Я не могу рисковать.

– Думаю, это правильное решение.

– Он говорил о Мауи?

– Да, когда я уже уходил.

– Рассказал то же самое, что и я?

– Он ничего не рассказывал, просто упомянул. Но одно то, что он вспомнил об этом, подтверждает все. Я знаю, что поступил правильно.

Помолчав, она проговорила:

– Спасибо.

– Нет, это я должен сказать спасибо. Ты уже поняла, откуда эта фотография?

– Да. У нас в магазине была автограф-сессия Рейли, автора детективных романов. Он подписывал «Нет клетки прочней» – компания отца купила права на экранизацию книги. Я об этом не знала. У них есть отдел, который следит за всеми публикациями в СМИ, связанными с их продукцией и интеллектуальной собственностью. Это нужно для маркетинга и рекламы. Это была чистая случайность. Я попала в кадр на заднем плане, а потом отец, просматривая газетные вырезки со статьями о Рейли и его книге, увидел этот снимок.

Босх на секунду задумался. Как интересно все получилось. Фотография с автограф-сессии дала наводку на сбежавшую дочь. Когда Гриффин нанимал Босха, он не сообщил ему, где была сделана фотография.

– Анжела, – сказал Босх, – с учетом всего, что мы имеем на данный момент, тебе, наверное, придется сменить работу. И если думаешь переезжать, то лучше бы в другой город.

– Да, – тихо проговорила она. – Возможно, вы правы. Просто мне здесь нравится.

– Поезжай туда, где тепло, – посоветовал Босх. – Например, в Майами.

Его попытка пошутить не удалась. Анжела молчала, размышляя о том, что ей снова придется переезжать, скрываясь от отца.

Босх вспомнил картину. И мужчину, одиноко сидящего за стойкой. Интересно, подумал он, долго ли еще Анжела продержится в одиночестве, вечная странница, переезжающая из города в город, вечная полуночница за стойками ночных кафе.

– Послушай, – сказал он, – я не буду выбрасывать эту трубку. Да, мы собирались избавиться от телефонов, но свой я сохраню. Можешь звонить мне в любое время. Если будет нужна помощь или просто захочется поговорить. Позвони мне, хорошо?

– Хорошо, – согласилась она. – Тогда я тоже, наверное, не буду выбрасывать свой телефон. Вы тоже сможете мне позвонить.

Босх кивнул, хотя она не могла этого видеть.

– Я позвоню, – пообещал он. – Будь осторожна.

Он отключился и сунул телефон в карман плаща. Посмотрел в боковое зеркало: нет ли сзади машин. Дождавшись, когда их не будет, вырулил на дорогу. Он проголодался и собрался заехать куда-нибудь перекусить. Ему снова вспомнился мужчина с картины, одиноко сидящий за стойкой.

Я – это он, думал Босх, пока ехал.

[20]

Джеффри Дивер

Бывший журналист, фолк-музыкант и адвокат, Джеффри Дивер лидирует среди авторов международных бестселлеров. Его романы неизменно входят в списки самых продаваемых книг, изданы в 150 странах и переведены на 25 языков.

Он автор тридцати семи романов, трех сборников рассказов, книги по юриспруденции, текстов музыкального альбома в стиле вестерн-кантри. Неоднократно получал награды или входил в шорт-листы претендентов на престижные премии. Его книга «Брошенные тела» названа Международной ассоциацией писателей-детективщиков романом года. На это же звание номинированы роман «Разбитое окно» из серии о Линкольне Райме и внесерийный детектив «Грань». Он семикратный номинант премии «Эдгар».

Дивер также награжден премией Энтони Бучера за прижизненные достижения и премией Реймонда Чандлера в Италии.

По его роману «Могила девы» снят телевизионный фильм «Мертвая тишина» с Джеймсом Гарнером и Марли Мэтлин в главных ролях. Кинокомпанией «Юниверсал пикчерс» экранизирован роман «Собиратель костей», получивший название «Власть страха». В нем сыграли Дензел Вашингтон и Анджелина Джоли. Дивер также участвовал в написании сценария кинофильма «Слеза дьявола» по своему одноименному роману.

Отец и сестра Дивера – талантливые художники. Сам же Джеффри проявил себя в этом виде искусства, только размазывая краски пальцами. Но эти его произведения, к сожалению, не сохранились, поскольку мать настояла, чтобы стену в спальне отмыли.

Инцидент 10 ноября[21]

2 декабря 1954 г.

Первому заместителю председателя

Совета министров

Союза Советских Социалистических Республик

Генералу Михаилу Тасаричу

Кремль, Москва

Я, полковник Михаил Сергеевич Сидоров, до недавнего времени служивший в отделе военной разведки ГРУ, имею настоящим рапортом сообщить относительно инцидента 10 ноября и связанной с ним гибели коллеги следующее.

Прежде всего позвольте привести некоторые личные данные. Должен сказать, что из 48 лет жизни 32 года я был солдатом на службе Родины. Я горжусь годами службы и не променял бы их ни на какие деньги. Во время Великой Отечественной войны я сражался в Тринадцатой гвардейской пехотной дивизии в составе 62-й армии (как вы помните, товарищ генерал, наш девиз был: «Ни шагу назад!» И мы ни разу его не нарушили!). В Сталинграде я имел честь служить под началом генерала Василия Чуйкова, где вы командовали армией, которая во время победоносной операции «Уран» разгромила румынский фланг и окружила Шестую германскую армию, которая через несколько месяцев сдалась. Именно тогда была заложена основа победы нашей отчизны над фашистским рейхом. В мясорубке обороны Сталинграда я был несколько раз ранен, но остался в строю. За заслуги был награжден орденом Богдана Хмельницкого III степени и орденом Славы II степени. И разумеется, мое соединение, как и ваше, товарищ генерал, было удостоено награды – ордена Ленина.

После войны я остался на военной службе и поступил в ГРУ, поскольку, как мне сказали, у меня проявилась склонность к работе в разведке – я выявил и разоблачил ряд солдат, чья верность армии и идеалам революции вызывала сомнение. Всех, кого я вывел на чистую воду, либо сами признались в преступлении, либо их обвинили трибуналы и они были расстреляны или отправлены на Восток. Не многие офицеры ГРУ имеют такой послужной список, как я.

Я руководил агентурными сетями, на счету которых успешное разоблачение западных шпионов, пытавшихся проникнуть на территорию нашей Родины. В ГРУ меня повышали в званиях, пока я не стал полковником.

В марте 1951 года мне дали задание охранять некое лицо, которое признали полезным для осуществления планов нашей Родины по защите от западного империализма.

Человек, которого я имею в виду, бывший немецкий ученый Генрих Дитер, в ту пору сорока семи лет.

Товарищ Дитер родился в Обернессе, Вайсенфельс, в семье профессора математики. Мать преподавала естественные науки в школе неподалеку от университета, где работал муж. У товарища Дитера был брат моложе его на три года. Дитер изучал физику в Галле-Виттенбергском университете имени Мартина Лютера, где ему была присвоена степень бакалавра. Степень магистра он получил в Инсбрукском университете имени Леопольда и Франца. Докторскую диссертацию по физике защитил в Берлинском университете. Он специализировался в области исследования ионизированного следа альфа-частиц. Нет, товарищ генерал, я тоже понятия не имел, что это за тайный предмет, но, как вы вскоре поймете, штудии Дитера обещали привести к далеко идущим последствиям.

Еще во время учебы Дитер примкнул к студенческой ячейке Социал-демократической партии Германии (СДПГ) и ее боевому крылу Рейхсбаннер Шварц-Рот-Гольд. Но вскоре покинул эти организации, поскольку предпочитал проводить время в аудитории или лаборатории. Наполовину еврей, в нацистскую партию он вступить не мог. Он был аполитичен и не выставлял напоказ религиозных взглядов, так что ему разрешили заниматься преподавательской и научной деятельностью. Такая терпимость со стороны нацистов могла объясняться его исключительными способностями – сам Альберт Эйнштейн восхищался умом товарища Дитера, указывая на его редкое для ученого качество – способность теоретизировать и одновременно применять на практике полученные результаты.

Когда члены семьи Дитера поняли, что подобные им люди – интеллектуалы с еврейскими корнями – подвергаются в Германии риску, они стали строить планы эмиграции из страны. Родители и брат нашего объекта (с семьей) успешно перебрались из Берлина в Англию, а оттуда в Америку. Сам же товарищ Дитер замешкался, завершая научный проект, и накануне отъезда его задержало гестапо, действовавшее по рекомендации одного профессора. Было решено заставить его работать на военных. Учитывая интерес товарища Дитера к упомянутым уже альфа-частицам, ему поручили помогать в разработке самого страшного оружия нашего века – атомной бомбы.

Он был включен в германский ядерный проект, носивший неофициальное название «Уранверайн». Его осуществляли совместно армейские структуры и совет при министерстве образования. Вклад Дитера был существенным, но сам он из-за еврейских корней по служебной лестнице не продвинулся и не мог похвастаться высокой зарплатой.

После победы нашей Родины над нацистской Германией НКВД вычислило Дитера как участника немецкого ядерного проекта, и в результате плодотворной беседы с сотрудниками органов он вызвался переехать в Советский Союз и продолжить разработку атомного оружия теперь уже на благо нашей отчизны. Дитер заявил, что сочтет за честь помогать защищаться от тлетворной агрессии Запада, стремящегося распространить гегемонию капитализма и упадничества на Европу, Азию и весь мир.

Его немедленно переправили в Россию, где он прошел курс переобучения и перевоспитания. Вступил в коммунистическую партию, выучил русский язык и получил урок революционного мышления и осознания ценностей пролетариата. Всей душой он полюбил культуру нашей страны и народа. Когда переходный период завершился, Дитер был принят на работу во Всесоюзный исследовательский институт экспериментальной физики в главном атомограде страны – закрытом Арзамасе-16. В этот момент меня тоже отправили туда и поручили его охранять.

Я проводил с товарищем Дитером много времени и могу доложить, что он сразу включился в работу и внес большой вклад в создание в нашей стране водородной бомбы, которая, как вы помните, товарищ генерал, была взорвана в прошлом августе. Это был образец РДС-6 мощностью 400 килотонн. Недавно группа Дитера, как и американцы, приступила к разработке заряда мегатонного класса (хотя доподлинно известно, что их оружие во всех отношениях уступает нашему).

Как за всеми учеными международного уровня, которые нам необходимы в интересах национальной обороны, за Дитером пристально наблюдали. Одной из моих обязанностей стало следить, чтобы он сохранял верность нашей Родине, и докладывать о его поведении всем, кому об этом следовало знать. Тщательная слежка подтвердила его верность нашему делу, и я убедился, что его благонадежность выше всяких похвал.

Вот один пример. Как я уже упоминал, Дитер наполовину еврей. Он знал, что в Арзамасе-16 я разоблачил несколько мужчин и женщин, которые вели контрреволюционные разговоры и деятельность. По чистой случайности все они оказались евреями. Я спросил товарища Дитера, не огорчен ли он моими действиями. Он ответил, что нисколько – сам бы поступил точно так же, если бы человек, не важно друг или родственник, еврей или не еврей, только слово произнес бы при нем против советской власти. Чтобы доказать ему, что я нисколько не настроен против детей Давида, я рассказал, что одно из моих прошлых заданий заключалось в том, чтобы способствовать программе Центрального комитета по скорейшему переселению его соплеменников в только что образовавшееся государство Израиль. Узнав об этом, Дитер остался доволен.

Он не был женат, и я организовывал «случайные знакомства» с ним красивых женщин, чтобы он выбрал себе супругу русского происхождения. (Союз не был заключен, но с некоторыми из них он какое-то время поддерживал отношения.) Каждая его знакомая подробно отчитывалась передо мной об их разговорах. За все это время с губ Дитера не сорвалось ни одного враждебного слова. Даже в такие моменты, когда, как он считал, за ним не следили.

Не могу сосчитать, сколько раз мы сидели с ним за бутылкой водки, и я подолгу просвещал его в области философии марксистского диалектического материализма – читал большие отрывки из соответствующих книг. Русским языком Дитер владел хорошо, но не в совершенстве, и я ему также читал опубликованные в «Правде» выступления Председателя Совета министров Хрущева. Он с интересом воспринимал все, что слышал от меня.

Его преданность стала для меня очевидной благодаря еще одному аспекту жизни – его любви к искусству.

Дитер объяснил, что в их семье традиционно увлекались живописью и скульптурой. Брат Дитера – профессор искусствоведения в Нью-Йоркском университете, а его дочь, племянница товарища Дитера, художница и танцовщица на Манхэттене. Когда партия позволила ему переписываться с родными, я перлюстрировал его письма, чтобы убедиться: в них нет порочащих наше государство слов и признаков предательства (не говоря уж об информации, какую именно работу он выполняет в СССР). Темой писем товарища Дитера и его родных была исключительно любовь к искусству. Дитер с воодушевлением им писал о направлении социалистического реализма в нашей стране, которое со времен товарища Ленина отличает нашу культуру. Живописные полотна этого направления не только блестяще выполнены, но также укрепляют все четыре столпа ценностей нашей Родины – партийность, идеологию, классовое содержание и правдивость. Он послал родным открытку с пейзажем Дмитрия Маевского и еще одну с портретом кисти Владимира Александровича Горба, профессора знаменитого Института живописи имени Репина, а также плакат, сообщающий о грядущем партийном съезде, на котором должен был присутствовать сам Дитер. Трубач и знаменосец в исполнении Митрофана Грекова не могут не понравиться патриотически настроенным людям.

Брат Дитера в ответ посылал ему открытки и небольшие картинки, которые, как он считал, были в его вкусе и которыми он мог украсить свою комнату. Технический отдел ГРУ тщательно проверял корреспонденцию и не обнаруживал в ней ничего подозрительного – ни микрофильмов, ни тайных посланий – ничего подобного. Я вообще не считал, что такое вероятно. В связи с этими подарками, товарищ генерал, я был озабочен – и озабочен искренне – кое-чем иным.

Вы, вероятно, в курсе, что при Центральном разведывательном управлении США создан отдел международных организаций (который, должен добавить, ГРУ первым разоблачило). Эта коварная структура годами пыталась использовать в качестве оружия искусство, насаждая в мире невнятный упаднический американский «абстрактный экспрессионизм». Уродливые полотна таких, с позволения сказать, художников, как Джексон Поллок, Роберт Мазеруэлл, Виллем де Кунинг и Марк Ротко, истинные ценители искусства считают кощунством. Если бы эти люди (а среди них есть женщины) показали свои художества у нас, их бы непременно посадили. Отдел международных организаций ЦРУ предпринимает жалкие усилия доказать, что на Западе художник свободен выражать свое творческое начало, а у нас на Родине – нет. В корне абсурдное утверждение. Иначе почему даже президент США Гарри Трумэн сказал: «Если это искусство, то я готтентот»?

Однако я с облегчением узнал, что родные Дитера и он сам отвергают подобные бессмысленные пародии на искусство. Дитеру присылали иллюстрации картин и рисунков реалистического направления и традиционной тематики, не противоречащей революционным идеалам. Среди американских художников были: Фредерик Ремингтон, Джордж Иннесс и Эдвард Хоппер. Из итальянцев – Якопо Виньяли.

Смею утверждать, некоторые из репродукций, которые получил товарищ Дитер, достойны агитпропа, прославляющего ценности нашей Родины! Например, произведения Джерома Майерса, изображающего иммигрантов на улицах Нью-Йорка, или немца Отто Дикса, высмеивающего декаданс Веймарской республики.

Про товарища Дитера можно сказать одно: он был очарован своим новым отечеством. Интуиция разведчика подсказывала мне, что опасаться следовало не предательства этого человека, а происков иностранных агентов и контрреволюционеров, готовых пойти на его убийство, чтобы помешать нашей Родине создать ядерное оружие. Обеспечение его безопасности превратилось в цель моей жизни, и я делал все, чтобы он постоянно находился под охраной.

Описав «сценическую обстановку», я, товарищ генерал, перехожу к печальному инциденту 10 ноября сего года.

Товарищ Дитер был активным членом партии и, когда предоставлялась возможность, являлся на партийные съезды и участвовал в демонстрациях. Что, впрочем, в закрытом Арзамасе-16 случалось нечасто. На такие мероприятия он иногда выезжал в более крупные российские города или в другие республики СССР. Об одном из подобных форумов я упоминал, когда рассказывал о плакате кисти художника Грекова – Объединенном партийном съезде в Берлине. Он планировался на ноябрь сего года. С речами должны были выступить Первый секретарь ЦК КПСС Хрущев и председатель Совета министров ГДР Отто Гротеволь. На съезде собирались одобрить появление независимого немецкого государства и провозгласить единение двух народов. Каждый в нашей стране интересовался, как будут складываться отношения между недавними врагами.

Меня назначили обеспечивать безопасность Дитера в дороге, и я действовал в контакте с МВД, то есть с Министерством внутренних дел, и только что созданным КГБ – Комитетом государственной безопасности. Мне нужно было знать, есть ли у них разведывательные данные об угрозе жизни советским гражданам в период работы съезда и особенно, не грозит ли опасность моему подопечному. Мне ответили, что данных о таких угрозах нет. Но я вел себя так, как если бы угроза реально существовала. Я сопровождал объект не один, а с помощником из КГБ – лейтенантом Николаем Алесовым. Мы оба были при оружии. Оба работали в связке со Штази. Я не поклонник методов Министерства государственной безопасности ГДР, но мало кто будет отрицать – как бы точнее выразиться? – безжалостную эффективность этой организации.

Наши инструкции от командования ГРУ и КГБ были таковы: товарищ Дитер никоим образом не должен подвергаться опасности со стороны контрреволюционеров или иностранных агентов. И разумеется, со стороны криминальных элементов. Берлин славится тем, что является центром подрывной деятельности, поддерживаемой Римом, католиками и евреями, которых не выселили из города.

Мы получили также дополнительный приказ: если возникнет реальная вероятность похищения товарища Дитера контрреволюционерами или шпионами, нам надлежало действовать так, чтобы он не сумел выдать врагу секретную информацию о нашей ядерной программе.

Начальники не пояснили, каким способом, но это было ясно без слов.

Буду откровенен, товарищ генерал, впоследствии я пожалел бы, но в момент угрозы у меня не дрогнула бы рука убить Дитера, чтобы он не попал в руки недругов нашей Родины.

План был таков: накануне открытия съезда, 9 ноября, мы вылетаем на военном самолете в Варшаву и оттуда следуем на поезде в Берлин. Нам приготовили жилье в районе Панков неподалеку от дворца Шёнхаузен. Красивейшее место – лучше всех, что мне приходилось видеть. Открытие съезда было назначено не следующий день, и вечером мы втроем пошли на балет (вполне сносная постановка «Лебединого озера», хотя и не на уровне Большого театра). После представления мы поужинали во французком ресторане (еще шутили: использовать атомную бомбу на Западе не придется – они сами обожрутся до смерти!). В отеле выкурили по сигарете, выпили коньяку и разошлись по своим комнатам. Мы с Алесовым не спали – по очереди охраняли дверь товарища Дитера. Сотрудники Штази обыскали отель на предмет возможных угроз и заверили нас, что все гости тщательно проверяются.

Ночью опасных ситуаций и в самом деле не возникло. Но хотя враждебные типы не появлялись, я почти не сомкнул глаз. Однако не потому, что все время стерег Дитера. Мне не давали покоя мысли: я нахожусь в стране, чей народ совсем недавно жестоко расправился со множеством моих братьев по оружию. Я сам был ранен. Но теперь нас воодушевляют почти одинаковые идеалы. Таковы универсальные уроки революции и несокрушимость единства пролетариата. Нет сомнений, что наша Родина завоюет мир и будет процветать тысячи лет.

На следующий день мы присутствовали на партийном съезде, который, несомненно, оказался судьбоносным событием. Какая честь лично смотреть на Председателя нашего Совета министров Хрущева в то время, как в зале исполнялся «Интернационал», рукоплескали собравшиеся и реяли кумачовые флаги. Казалось, там присутствовала половина жителей Восточного Берлина. Речь следовала за речью – шесть часов без единого перерыва. Затем в приподнятом настроении в сопровождении мрачного, с лицом, напоминающим крысиную мордочку, агента Штази, поужинали в пивной и вернулись на вокзал ждать ночного поезда до Варшавы. Там сотрудник Штази с нами попрощался.

Вокзал и стал ареной происшествия, о котором я пишу.

Мы сидели в зале ожидания, где, кроме нас, было много народу. Читали, курили, и вдруг товарищ Дитер положил газету и сказал, что, пока не пришел поезд, он хочет отлучиться в туалет. Агент КГБ и я, разумеется, пошли вместе с ним.

По дороге я заметил пару среднего возраста. Женщина сидела с книгой на коленях, на ней было розовое платье. Мужчина в брюках и жилете стоял перед ней, курил сигарету и смотрел в окно. Хотя вечер выдался прохладным, ни на мужчине, ни на женщине не было ни плащей, ни шляп. Мне показалось, что в этих людях было нечто знакомое, хотя я не мог определить, что именно.

Внезапно товарищ Дитер резко повернул и направился к ним. Прошептал им несколько слов и кивнул в сторону нас с Алесовым.

Я моментально встревожился и приготовился действовать, но ничего не успел предпринять – женщина подняла с колен книгу, под ней обнаружился пистолет! Это был «вальтер»; она схватила его и направила на меня и Алесова. А мужчина без пиджака поволок Дитера прочь. На русском с американским акцентом женщина потребовала, чтобы мы бросили оружие на пол. Но мы с Алесовым мгновенно выхватили наше оружие. Двумя выстрелами женщина ранила меня и убила Алесова. Я выпустил пистолет и рухнул на колени – боль была сильной.

В следующее мгновение я вскочил, подхватил оружие и, превозмогая боль и не обращая внимания на грозившую мне опасность, выбежал из зала, готовясь стрелять левой рукой. Но было поздно. Вражеские агенты и товарищ Дитер исчезли.

Силы Управления по уголовным расследованиям Национальной народной армии и Штази обыскали вокзал, но все делалось спустя рукава, ведь конфликт произошел между Западом и СССР. Никто из восточных немцев в нем не участвовал. Похоже, местные товарищи заподозрили, что я сам расправился с Алесовым, поскольку никто из свидетелей не вызвался подтвердить, что произошло на самом деле. Доказательств такой версии в Штази не нашли, но в то же время усомнились, что немолодая женщина могла совершить подобное преступление. Что ж, их позиция понятна: арестовать синицу в руке легче, чем заниматься поисками журавля в небе. Тем более что синица – агент конкурирующей разведывательной организации.

Через два дня в Штази пришли к выводу, что я невиновен, но обращались со мной так, словно я пустое место. Препроводили к польской границе и позорно сплавили с рук. Польские полицейские, которых я просил срочно доставить меня в Варшаву, чтобы оттуда улететь в Москву, не горели желанием сотрудничать, хотя я показывал всем и каждому удостоверение старшего офицера разведуправления.

По возвращении домой я попал в госпиталь, а после излечения от ранения мне было приказано подготовить доклад для вашего управления, товарищ генерал, с описанием событий 10 ноября.

В соответствии с этим я подаю вам этот рапорт.

Теперь мне ясно, что похищение Дитера – это операция ЦРУ, осуществленная с помощью брата и племянницы ученого. Утверждение о семейной склонности Дитеров к искусству, вероятно, чистая выдумка. Упоминание об этом в первом письме Дитера родным в США – способ поставить их в известность, что он ищет тайных контактов с американскими спецслужбами, чтобы те, в свою очередь, нашли способ вывезти его на Запад. Как представляется теперь, брат и племянница Дитера не имеют никакого отношения к искусству, но сами – известные ученые.

Агенты ЦРУ, без сомнений, связались с братом Дитера, и тот посылал ему иллюстрации картин, о которых я упоминал. Однако выбор был не случайным. Каждая репродукция имела смысл, который Дитер сумел разгадать. На мой взгляд, содержание переписки было таково:

• Первой Дитер получил репродукцию картины художника XVII века Якопо Виньяли «Архангел Михаил спасает души», которая сказала ему, что американские спецслужбы помогут ему – вызволят из СССР.

• Далее пришла репродукция картины Фредерика Ремингтона «Кавалерист». Фигура мужчины с карабином означала, что операция предполагает силовой момент.

• Идиллический пейзаж Джорджа Иннесса звал в нью-йоркскую долину, где живут его родственники, и предлагал присоединиться к ним.

• И наконец, идея «иммиграции», то есть перемещения с Востока на Запад, содержалась в картине Джерома Майерса, изобразившего восточных иммигрантов на площади Нью-Йорка.

Вы помните, что среди открыток и прочих иллюстраций Дитер отправил в Америку плакат художника Грекова. Дело было не в рисунке, а в сведениях, что в Восточном Берлине состоится объединенный партийный съезд. В ЦРУ правильно оценили скрытую информацию – товарищ Дитер будет тоже присутствовать на форуме. Западным агентам в Берлине ничего не стоило пробежаться по отелям и билетным кассам и выяснить, когда и с какого вокзала Дитер с охраной будут уезжать из Восточного Берлина.

Предпоследней пришла открытка с картиной Отто Дикса, на которой изображался пейзаж в Германии. Американцы давали Дитеру понять, что Берлин – приемлемое место для контакта с западными агентами.

Самой важной была последняя открытка, воспроизводившая картину Эдварда Хоппера.

Полотно называлось «Отель у железной дороги». На нем изображались двое: читающая книгу женщина среднего возраста в розовом платье и глядящий в окно мужчина без пиджака и шляпы. (Вот почему пара на вокзале показалась мне знакомой. Незадолго до этого я видел открытку с репродукцией Хоппера.) Изображение продемонстрировало Дитеру, как будут выглядеть агенты, которые в Восточном Берлине обеспечат его побег. Они будут в такой же одежде и в тех же позах, как на картине.

Я описал, как состоялось похищение. С тех пор я узнал, что после перестрелки в зале ожидания двух агентов и Дитера увезла поджидавшая на улице машина. В тайном месте в Берлине они незамеченными перешли в западный сектор. Оттуда перелетели в Лондон на американском военном самолете и далее в США.

Таковы мои воспоминания и оценка инцидента 10 ноября 1954 года и обстоятельств, приведших к нему.

Я в курсе письма, в котором председатель КГБ выражает мнение, что я один виноват в побеге с нашей Родины в Америку талантливого ученого и в смерти товарища Алесова. Утверждается, что я не раскусил истинную натуру Дитера: он только притворялся верным коммунистом и преданным нашей Родине человеком. А на самом деле вынюхивал, что только возможно, о нашем ядерном проекте и ждал дня, когда представится возможность бежать на Запад. Далее в письме утверждается, что я не предвидел заговора с целью обеспечить его побег.

В свою защиту могу заявить одно: ухищрения Дитера и его план общаться с Западом посредством произведений искусства несут на себе печать гениальности. Должен признать, что раскрыть такой план не по зубам даже самому опытному разведчику, каким являюсь я сам.

Следует также отметить, что товарищ Дитер – действительно уникальный человек.

В связи с этим покорнейше прошу вас, товарищ генерал Тасарич, замолвить за меня слово перед Первым секретарем товарищем Хрущевым, бывшим, как и я, солдатом, повлиять на решение суда с тем, чтобы предложение КГБ сослать меня пожизненно на Восток за этот трагический случай было отвергнуто.

Но как бы ни сложилась моя судьба, знайте, что моя преданность делу партии, лично товарищу Хрущеву, нашей Родине и бессмертным идеалам революции остается такой же, как прежде.

Искренне Ваш

Михаил Сергеевич Сидоров

Лубянская тюрьма, Москва

Крэйг Фергюсон

Крэйг Фергюсон писал сценарии фильмов и телевизионных шоу. Автор пары книг и многих номеров для артистов разговорного жанра. Но он смущается, если его называют писателем, – считает более точным определением «шут с претензиями на артистичность». Он носит маску клоуна и отпускает такие шуточки, на которые настоящий писатель никогда бы не решился. И в меру радуется тому, что не в чести у псевдоинтеллигенции.

Он муж эффектной женщины, которую любит, отец красивых и умных детей, которых тоже любит, а еще он держит много разных кошек и собак (плюс рыбу, которая, как он говорит своему младшему сыну, постоянно «возрождается»), и, по правде говоря, не так уж сильно их всех любит. (Ладно, может, только одну из собак.)

Он написал рассказ для этого сборника, потому что является восторженным поклонником мистера Хоппера и мистера Блока, причем последнего он побаивается. Еще ему нравится Элвис и святой Августин, но это вы уже знаете, если успели прочитать рассказ.

Иногда его тревожит, что ему когда-нибудь придется умереть.[22]

Стезя[23]

Преподобный Джефферсон Т. Адамс, больше пятидесяти лет всеми любимый и уважаемый настоятель прихода, глубоко затянулся длинной тонкой ямайской сигаретой с марихуаной и задержал дым в легких. Кайфа он больше не испытывал, паники и паранойи тоже не было – никаких неприятных чувств. Вообще никаких ощущений – одно удовольствие от исполнения ритуала.

Он слушал доносившуюся из церкви музыку. День был слишком хорош, чтобы входить внутрь. Прохладный и тихий, с высоким каскадом молочно-белых облаков, достаточно рассеивающих свет, чтобы выровнять пейзаж, сгладить острые углы и скрыть изъяны, как на фотопортрете старого актера.

Море выглядело притихшим и виноватым, словно только что чем-то чрезмерно насытилось.

Слишком много раз он присутствовал на похоронах. Невозможно столько времени управлять приходом и хоть немного от этого не устать. Или очень сильно устать.

Холодный и тихий.

Это не только о сегодняшнем дне.

Старый дряхлый горемыка в церкви. С годами он все больше и больше выстуживался и замедлялся, пока совершенно не заледенел и не замер.

Звучание было превосходным. Детишки из местной воскресной школы исполняли грустную, почти неземную версию песни Элвиса «Рок-а-Хула бейби» из ужасного кинофильма 1961 года «Голубые Гавайи». Забавного, глупого, странного и печального.

Как его жизнь.

Билли подсадил его на травку после того, как он рассказал ему о раке. Билли показал ему статьи из Интернета многих «ведущих специалистов в области здоровья», как он объявил в той странной манере, которая была характерна для него, когда он думал, будто сообщает что-то очень важное.

«Травка тебя не вылечит, – сказал он, – но снимет стресс и избавит от тошноты после химиотерапии». Процитировал, полностью переврав, утверждение надутого неформала, продавшего ему марихуану в аптеке в Портленде. Тот имел в виду совершенно обратное: был уверен, что марихуана способна победить рак.

Джефферсон ответил, что химиотерапия ему не прописана, сам он думает, что, поскольку ему за восемьдесят, она лишь усугубит его состояние на пути к неизбежному, да и доктор Найсмит считает, что курс химиотерапии ему не поможет. Билли не обратил на его слова никакого внимания. Он обладал милым, но выводящим из себя других качеством оставаться глухим ко всему, что противоречило его теориям. И вот два старика пристрастились располагаться на берегу, курить приятную разрешенную травку и ждать смерти или выздоровления. Джефферсон на самом деле наслаждался марихуаной – от нее он успокаивался, расслаблялся и забывал о страхе.

Правда, это произошло не сразу.

Благодаря травке он привязался к Билли, хотя тот был последним человеком, с кем бы он хотел провести немногие оставшиеся дни своей жизни. Билли по-сумасшедшему верил в миллион всяких тайн и годами доводил его вопросами об Иисусе, Его учениках, о Ковчеге Завета и – пару неприятнейших недель – о духовной пользе тантрических сексуальных практик, которым Билли, за неимением партнера, с энтузиазмом предавался в одиночку.

Джефферсон снова и снова терпеливо объяснял, что ему за восемьдесят, он пресвитерианин, не говоря о том, что церковный священник, и поэтому многие из этих предметов вне сферы его компетенции. В особенности – пожалуйста, больше об этом не заговаривай – тантрический секс.

Его восхищал духовный голод Билли, его неуемный аппетит и растущая прожорливость на все «необъяснимое» в то время, как все явственнее проступали признаки старческого слабоумия. Еще подкупала способность Билли сочувствовать: тот каждую неделю тратил четыре часа на дорогу в Портленд, где покупал преподобному легальную травку, хотя ему было сказано, что в этом нет необходимости.

Разумеется, и самому Билли нравилась марихуана. Он научился скручивать мастырку, поглядев на ютьюбе учебное видео. Они испробовали разные методы курения: зажимали между пальцами завернутый в одну бумажку состав на манер посаженных за решетку белых расистов или эмансипированных девиц двадцатых годов, курили кальян, подражая мальчишкам из какой-нибудь студенческой организации, даже пытались испечь шоколадное печенье с коноплей, но поскольку их всю жизнь опекали матери и жены, в области приготовления еды оба были безнадежны. Они остановились на ямайском растафарианском стиле – тройной сигаретной бумаге с картонным мундштуком. Он показался им самым приемлемым с точки зрения религии способом поймать кайф.

Церемония подготовки была настолько же важна, как процесс вдыхания священного дыма.

Они знали друг друга больше семидесяти лет – друзьями все это время, конечно, не были, но в начальной и средней школе учились в одном классе. Джефферсон уехал из города в семинарию – дань его глубоко религиозным родителям – и, вернувшись, стал в третьем поколении Адамсов духовным пастырем горожан. Все этому радовались – община в то время состояла в основном из рыбаков и их семей, а это такие люди, которым нравится преемственность. Стабильность успокаивает, если приходится иметь дело с капризами моря.

Билли досталась автомастерская отца, и он женился на Барбаре Френч. У них родились две дочери, с которыми он потерял контакт после того, как Барбара его бросила и переехала жить в Прескотт в штате Аризона к торговцу ксероксами, с которым познакомилась на конференции в Ванкувере.

Таким образом, Джефферсон и Билли знали друг друга, но до тех пор, пока не умерла Джин, тесно не общались. Джефферсону никогда не приходило в голову, что жена, которая была на десять лет моложе его, уйдет первой, но всего через месяц после своего шестидесятилетия и через два после его семидесятилетнего юбилея она упала на кухне с обширным инфарктом. Позже врач, решив, что таким образом утешает вдовца, сказал, что она, вероятно, умерла, не успев стукнуться о пол, но боль Джефферсона от этого меньше совсем не стала. Умереть вот так было как-то нечестно и в какой-то степени по-мужски, тем более что жена всегда отличалась крепким здоровьем.

Их единственная дочь Молли даже не приехала на похороны. После окончания школы она упорхнула в Калифорнию и после того, как стала сайентологом, решила, что родители «подавляют ее личность» и, поскольку ставят под сомнение ценности ее веры, надо избегать с ними любых контактов.

Его прихожане были замечательными людьми – после неожиданной смерти жены сочувствовали, сопереживали, предлагали помощь, но, как водится в мире, стали забывать о случившемся раньше, чем он. Все, кроме Билли. Месяц за месяцем он приходил каждый вечер. Тот факт, что ему не с кем было поговорить, конечно, подогревал его альтруизм. Но постепенно Джефферсон стал замечать, что ждет его появления и, готовясь к неизбежному, в семь часов каждый вечер ставит на огонь чайник.

По мере того как время утекало, живущие на расстоянии нескольких миль старики узнавали друг о друге все больше, как могут узнавать люди, которые не стыдятся и не боятся показаться смешными, рассказывая о своих неудачах. В качестве мужей, в качестве отцов, в качестве любовников, в качестве мужчин. Взаимная откровенность о жизненных провалах неизбежно вела к возникновению симпатии между ними. Доверия, на которое способны только обреченные. Узнать что-нибудь о Билли не составляло труда – он рта не закрывал, рассказывая о себе, но частенько и сам задавал вопросы и поражал вниманием, с каким выслушивал ответы.

Ему удалось вытянуть из Джефферсона два его главных секрета. Об одном не подозревала даже покойная Джин.

Джефферсона усыновили, и он был атеистом.

Новость об усыновлении шокировала и заинтриговала Билли. Он считал Джефферсона чистокровным янки. Как же иначе – его же фамилия Адамс! Им овладело мучительное желание узнать, кто на самом деле биологические родители Джефферсона, что было совершенно невозможно, поскольку приемные отец и мать давно замели следы. Они стеснялись своего бесплодия и не хотели, чтобы об этом стало известно жителям городка. Джефферсон и сам узнал об этом только из предсмертной исповеди матери, которая объяснила, почему он единственный ребенок в семье и почему у него такие большие уши. Сначала он счел ее признание старческим бредом старой алкоголички под действием обезболивающего наркотика. Но затем спросил у отца, который в то время был еще жив, хотя и угасал в доме престарелых для священников, где обеспечивается круглосуточный уход.

Отец подтвердил рассказ матери и добавил шокирующую деталь: они купили Джефферсона у грязного арендатора-издольщика во время евангелической поездки на Миссисипи после Рождества то ли 1934-го, то ли 1935 года.

Джефферсон рассказал об этом жене и какое-то время они пытались раскопать больше фактов о его рождении, но отец и мать умерли той же зимой, и не осталось никого, с кем можно было бы поговорить и задать вопросы.

– Теперь никак не узнать, кто я такой, – сказал Джефферсон Билли. – Да и какая разница? Все мы умрем.

* * *

Но Билли считал важным знать о себе правду, а теперь, когда появился Интернет, полагал, что с его помощью можно добыть любые сведения.

Однако ничего подобного, разумеется, выяснить было нельзя – нет таких сайтов, где содержалась бы информация об имевших место незаконных усыновлениях, да еще столь давних. Но поиски в Интернете, как ни парадоксально, убедили Билли, что Джефферсон не кто иной, как брат-близнец покойного Элвиса Пресли.

Элвис был одним из двух братьев-близнецов, появившихся на свет именно в то время в семье бедного арендатора-издольщика в Тьюпело в штате Миссисипи. Брат Джесс родился мертвым, но, по мнению, Билли, это было не так. Благочестивые, но не имевшие средств к существованию Вернон и Глэдис Пресли испугались, что не сумеют выкормить двух малышей, и продали одного ребенка несчастной бесплодной семье священника откуда-то с Севера.

Выслушав версию Билли, Джефферсон расхохотался раскатисто и громко. Билли остался доволен: с тех пор, как умерла Джин, его товарищ не только не смеялся, но даже ни разу не улыбнулся.

Больше они не касались этой темы, и правда о происхождении Джефферсона отошла на дальний план.

Вторая тайна была тревожнее и всплыла на свет лишь благодаря мертвому киту. Стоял прохладный солнечный апрельский день. Они только что докурили большой и очень крепкий мексиканский косячок. Эффект от травки оказался таким, что некоторое время они и не пытались разговаривать, а просто сидели на вершине дюны и слезящимися покрасневшими глазами смотрели на тушу североатлантического кита, выброшенного накануне на берег убийственным весенним течением.

Первым, как и следовало ожидать, нарушил молчание Билли, сообщив Джефферсону, что прогуглил кита, после чего оба стали истерически хохотать и десять минут не могли остановиться.

А когда пришли в себя после вызванного наркотиком неистового веселья и ощутили умиротворение вроде того, какое бывает после близости с женщиной, Билли объяснил, что узнал из Интернета: североатлантический кит – одно из существ, которым грозит полное исчезновение.

– Считается, что их осталось около пяти сотен, – добавил он.

– Неудивительно, что они выбрасываются на берег, – ответил после долгой паузы Джефферсон.

– Этот был старым, – продолжил Билли. – Думаю, умер до того, как коснулся земли.

– Как Джин, – проговорил Джефферсон. – Мне ее не хватает. Прошло десять лет, а я все жду, что она вот-вот придет. Странно, правда?

– Ты ее увидишь, когда отправишься туда, где тебе за все воздастся. – Билли говорил очень мягко, словно успокаивая.

Джефферсон коротко хохотнул, и это не понравилось его приятелю.

– Ты так не думаешь?

Джефферсон ответил, что нет, не думает. Сказал, что за долгие годы видел многих на пути туда, где им «должно воздаться». Молодых и старых, хороших и не очень, здоровых и больных. Все после смерти выглядели на один манер. Вроде как пустыми. Словно все для них закончилось. Все осталось позади.

– Ты что, даже не веришь в Бога? – спросил у него Билли. И Джефферсон ответил, что не верит, изрядно огорчив друга.

Сказал, что когда-то верил, но с годами жизнь стала подбрасывать все больше таких вот редких – вонючих и дохлых – китов на его берег и на все побережье, и он заключил, что все это сказки. Средство не позволить людям сойти с ума от отчаяния. Он продолжал выполнять свои обязанности после того, как перестал верить в ложь, поскольку понимал, что дает прихожанам утешение, ведь без Великой Выдумки они бы просто сломались.

– Я читал об этом в какой-то книге, – заявил Билли. – Когда с хорошими людьми случается что-то плохое, это реально помогает.

– Билли, плохое случается со всеми. С хорошими и не очень. Здесь нет закономерности, все это чушь.

– Не может быть, что ты в самом деле в это веришь!

– Я не могу верить ни во что иное, – печально отрезал Джефферсон.

Билли был потрясен: все эти годы друг учил других тому, что сам считал ложью. Джефферсон сказал, что он вел себя как актер, который играет роль, чтобы развлечь и утешить зрителей.

– Какой смысл молиться Богу, если ты в Него не веришь? – с недоверием пискнул Билли.

– Вроде как вошло в привычку. Заботился о семейном бизнесе. Это была моя работа. Разве я кому-нибудь навредил?

– Ты навредил уже тем, что говорил неправду. Учил не тому, что считал правдой.

– На мой взгляд, правду сильно переоценили, – решительно заявил Джефферсон.

Билли от откровений приятеля стало сильно не по себе, но он, призвав на помощь свою почти нечеловеческую силу оптимизма и способность отстраняться от всего плохого, отнес сказанное на счет тяжелой болезни и выкуренного крепкого мексиканского косячка.

За всю жизнь он ни разу не подверг сомнению существование всесильного Бога, который творит чудеса неведомыми тайными путями. Отнюдь не глупец, он был благословенно наделен верой августинца и вывесил на кухне вышитую и помещенную в рамку цитату из святого Августина:

«Пытаться проникнуть в сознание Всевышнего – все равно что пытаться вместить океан в чашку».

Это был подарок жены, которая убежала от него в поисках лучшей доли.

Они встречались у туши кита каждый день, следили, как он разлагается, только приходилось выбирать место так, чтобы ветер не дул в их сторону, потому что вонь уже стала тошнотворной.

Когда гигантский костяк, подобно развалинам древней церкви, стал виден под гниющей плотью, Джефферсон перестал курить марихуану.

Сказал, что она ему больше не требуется, и привел пример доктора Джекила и мистера Хайда.

Билли понимающе кивнул.

– Потому что марихуана превращает тебя в мистера Хайда – чудовище, не верующее в Бога? – спросил он, желая подтвердить свою догадку.

– Все как раз наоборот, – отозвался Джефферсон. – В рассказе в определенный момент доктор Джекил понимает: чтобы остановить превращения в мистера Хайда, ему требуется средство, которое бы действовало противоположно тому, как было вначале. Зелье изменило его. То же самое случилось со мной. Когда я теперь курю, то начинаю нервничать, мне становится страшно, как было прежде. Но если обхожусь без марихуаны, чувствую себя лучше, раскованнее и кайфовее.

– Разве еще говорят «кайфовее»? – спросил Билли.

– Я говорю, – ответил Джефферсон.

– То есть ты по-прежнему не веришь в Бога?

– Угу. По-прежнему не верю.

Билли решил, что больше не будет поднимать эту тему, и Джефферсон, считая себя его другом, не стал возражать.

Давно наступило лето, и, когда они решили выйти в море, скелет кита успел почти исчезнуть. Билли позаимствовал маленькую деревянную лодку с подвесным мотором. Ему дал ее Дэннис Митчелл, опоздавший с оплатой новой трансмиссии для своего грузовика и теперь искавший способ продлить кредит. Физическое угасание Джефферсона было таким же быстрым, как разложение несчастного кита – он таял на глазах. Мужчины договорились порыбачить, но оба понимали, что это последняя перед концом престарелого священника морская прогулка.

Они вышли из старой каменной гавани на легкую зыбь мутного серого моря. Ветра не было, и застилавшая горизонт дымка казалась всего на тон светлее воды. Ограниченный обзор не смущал стариков – они здесь все знали. Знали, куда плыть.

Джефферсон спокойно сидел и смотрел вперед. Когда с берега их больше не могли увидеть, Билли заглушил мотор. Старики немного помолчали. Первым, ломая традиции, заговорил священник:

– Я вот что хочу сказать – как бы там ни было, когда атеист умирает, он больше не атеист.

Они улыбнулись друг другу, но момент был испорчен: лодку внезапно так сильно накренило, что обоих чуть не выбросило в воду.

– Это еще, черт побери, что такое? – прошептал Джефферсон.

– Понятия не имею, – ответил Билли.

Их страх еще не прошел, когда в пятнадцати футах сбоку от утлой лодчонки поверхность разрезал хвостовой плавник взрослого североатлантического кита и, с плеском уходя на глубину, окрестил их леденящей соленой морской водой. Лодка снова накренилась набок.

– Быстрее! Заводи мотор! – крикнул Джефферсон.

Билли дернул шнур стартера, но в лучших традициях подвесных моторов этот тоже отказался запускаться в критический момент. Билли продолжал попытки, когда оба почувствовали, что суденышко слегка приподнимается над водой.

Кит был прямо под килем.

Лодка на спине гигантского животного медленно поднялась над поверхностью, затем кит аккуратно поставил ее на воду.

Старики в благоговейном страхе смотрели на монстра, в чьей власти оказались их жизни. Голова чудовища находилась рядом с суденышком. Кит повернулся, и теперь его черный блестящий глаз смотрел прямо на них.

Они молча наблюдали, как гигант отплыл немного в сторону и, сделав вокруг их лодчонки три круга по часовой стрелке, ушел в темную глубину, не оставив на поверхности даже ряби.

Старики переглянулись, а потом, не сговариваясь, разом завопили, как фанаты выигравшей команды. Смеялись, кричали, победно молотили руками в воздухе.

Прошло несколько мгновений, прежде чем они успокоились и перевели дыхание.

Билли перехватил взгляд Джефферсона. Принял решение, метнулся вперед и толкнул приятеля за борт. Джефферсон не вскрикнул, и Билли наблюдал, как он скрывается из виду вслед за китом.

Преподобный Джефферсон Т. Адамс, больше пятидесяти лет всеми любимый и уважаемый настоятель прихода, глубоко затянулся длинным и тонким ямайским косячком с марихуаной и задержал дым в легких. Слушал музыку в церкви и понимал – это выбор Билли. «Рок-а-Хула», ни больше, ни меньше.

Он невольно улыбнулся.

К нему подошел Элвис Аарон Пресли в том нелепом, расшитом блестками костюме, который носил в последние годы в Вегасе.

– Привет, братишка, искренне рад тебя видеть.

Джефферсон повернулся к нему и отметил, что они и в самом деле похожи.

– Это галлюцинации умирающего ума?

Старый бог рок-н-ролла пожал плечами.

– Не знаю, приятель, – сказал мертвый Король. – Думай сам.

Стивен Кинг

Я вовсе не удивился, когда узнал, что у Стивена Кинга нет времени написать что-то для антологии, и все же он не отказался с ходу – из уважения к большому художнику, которому посвящен этот сборник. «Я люблю Хоппера, – написал он, – и попробую найти время, но ничего не обещаю». Позже он выбрал картину, о которой хотел написать, – существовал очень малый шанс, что время все же найдется. «Я возьму «Комнату в Нью-Йорке». У меня дома даже есть репродукция. Чем-то эта картина меня привлекает». Очевидно, влечение оказалось неодолимым, и «Музыкальная комната» тому подтверждение.[24]

Музыкальная комната[25]

Супруги Эндерби сидели в музыкальной комнате – так они ее называли, хотя это была просто лишняя спальня. Когда-то они полагали, что здесь будет детская для крошки Джеймса или Джил Эндерби, но после десяти лет безуспешных стараний стало вполне очевидно, что долгожданный ребенок не появится из ниоткуда. Они смирились с бездетностью. Зато у них была работа: прямо подарок судьбы в эти непростые времена, когда людям приходится отстаивать очереди за бесплатным супом. На их долю тоже выпадали тяжелые периоды, это правда, но когда находилась работа, они могли позволить себе не думать ни о чем другом, и это устраивало их обоих.

Мистер Эндерби читал «Нью-Йорк джорнал американ», новую ежедневную газету, которая начала выходить с полгода назад. Вроде как бульварная газетенка, а вроде и нет. Обычно он начинал с комиксов, но когда у них была работа, он первым делом просматривал городские новости, особенно полицейские сводки.

Миссис Эндерби сидела за пианино, которое им подарили на свадьбу ее родители. Иногда она трогала пальцем клавиши, но не нажимала. Сегодня в музыкальной комнате звучала лишь симфония ночного города, лившаяся в открытое окно: шум уличного движения на Третьей авеню. Третья авеню, третий этаж. Хорошая квартира в добротном кирпичном доме. Они редко слышат своих соседей сверху и снизу, а соседи редко слышат их. И это только к лучшему.

Из стенного шкафа донесся глухой удар. Потом еще один удар. Миссис Эндерби поставила руки на клавиши, словно собравшись играть, но удары прекратились, и она снова сложила руки на коленях.

– По-прежнему ни единого слова о нашем добром приятеле Джордже Тиммонсе, – сказал мистер Эндерби, шурша газетой.

– Может, стоит проверить олбанийский «Геральд», – предложила она. – Кажется, он есть в киоске на углу Лексингтон-авеню и Шестидесятой.

– Зачем? – спросил он, наконец открывая раздел комиксов. – Мне хватает «Джорнал американ». Если мистера Тиммонса объявили пропавшим без вести в Олбани, пусть там его и ищут те, кому это надо.

– Хорошо, дорогой, – сказала миссис Эндерби. – Я тебе доверяю.

У нее не было причин ему не доверять – до сих пор все шло как по маслу. Мистер Тиммонс был у них уже шестым гостем в специально укрепленном стенном шкафу.

Мистер Эндерби хохотнул:

– Братишки Катценьяммер опять учудили. На этот раз поймали Капитана на незаконной рыбалке. Собственно говоря, он палил сетью из пушки. Кстати, довольно забавно. Хочешь, я тебе почитаю?

Прежде чем миссис Эндерби успела ответить, из шкафа донесся еще один удар и какие-то слабые звуки, видимо, крики. Сложно сказать, пока не прижмешься ухом к деревянной двери, а миссис Эндерби уж точно не собиралась этого делать. Она не намерена подходить к мистеру Тиммонсу ближе, чем на то расстояние, на котором стояла ее скамья у пианино – пока не придет время от него избавляться.

– Когда он уже успокоится?

– Скоро, милая. Совсем скоро.

Еще удар – как бы в опровержение сказанного.

– То же самое ты говорил и вчера.

– Похоже, я поторопился, – сказал мистер Эндерби и добавил: – Ого! Дик Трейси снова охотится за Кислым.

– У меня прям мурашки от этого Кислого, – отозвалась она, не повернув головы. – Вот бы детектив Трейси упрятал его в тюрьму навсегда.

– Этого никогда не произойдет, милая. Все поддерживают героев, но помнят злодеев.

Миссис Эндерби ничего не сказала. Она ждала очередного удара. Когда он раздастся – если раздастся, – она будет ждать следующего. Ждать – это самое худшее. Бедняга, конечно же, мучается от голода и жажды; они перестали кормить его и давать воду три дня назад, когда он подписал последний чек, полностью обнуливший его банковский счет. Его бумажник они выпотрошили сразу, там было почти двести долларов. Во времена столь глубокой депрессии двести долларов – хороший куш, а если получится удачно продать его часы, то можно выручить еще двадцатку (хотя она понимала, что это был чересчур оптимистичный прогноз).

Счет мистера Тиммонса в Национальном банке Олбани оказался прямо-таки золотой жилой: восемьсот долларов. Когда пленник достаточно проголодался, он с радостью подписал несколько чеков для обналичивания с пометкой «Командировочные расходы». Возможно, жена и детишки отчаянно нуждались в этих деньгах, ведь отец семейства не вернулся домой из поездки в Нью-Йорк, но миссис Эндерби запрещала себе даже думать об этом. Ей больше нравилось представлять, что у миссис Тиммонс есть богатые родители, имеющие собственный особняк в Олбани, щедрые маменька с папенькой прямиком со страниц романов Диккенса. Они не бросят в беде дочь и внуков, скажем, двух милых мальчишек – очаровательных сорванцов вроде Ганса и Фрица, братишек Катценьяммер.

– Слагго разбил у соседа окно и свалил все на Нэнси, – сказал мистер Эндерби, посмеиваясь. – Клянусь, по сравнению с ним Катценьяммеры – сущие ангелы!

– А какая у него ужасная кепка! – добавила миссис Эндерби.

Из шкафа донесся очередной удар, на удивление сильный для человека, который должен вот-вот умереть от голода. Но мистер Тиммонс был крупным мужчиной. Даже после изрядной дозы хлоралгидрата в бокале с вином он едва не поборол мистера Эндерби. Миссис Эндерби пришлось помочь мужу. Она уселась на грудь мистеру Тиммонсу и сидела, пока он не затих. Приличной женщине такое не подобает, но выбора у нее не было. В тот вечер окно, выходящее на Третью авеню, было плотно закрыто, как всегда, когда мистер Эндерби приводит гостя на ужин. Он знакомится с ними в барах. Он очень общительный, мистер Эндерби, и у него хорошо получается распознавать бизнесменов, изнывающих от одиночества в городе, – мужчин, столь же общительных и всегда готовых завести новых друзей. Особенно таких друзей, которые могут стать выгодными клиентами. Мистер Эндерби оценивал их по костюмам и всегда замечал золотую цепочку для часов.

– Плохие новости, – сказал он, нахмурившись.

Она вся напряглась и повернулась к нему:

– Что случилось?

– Мин Безжалостный взял в плен Флэша Гордона и Дейл Арден. Держит их в шахтах по добыче радия в Монго. А там эти твари, похожие на крокодилов…

До них донесся приглушенный, еле слышный вопль. В тесном, обитом звукопоглощающим материалом шкафу бедняга, наверное, так надрывался, что чуть не сорвал голос. Как у мистера Тиммонса хватало сил так кричать? Он уже продержался на сутки дольше, чем каждый из предыдущих пяти гостей, и его возмутительная, прямо-таки неприличная жизнеспособность уже начала действовать ей на нервы. Она надеялась, что сегодня все благополучно закончится.

Ковер, в который его завернут, уже лежит в спальне, автофургон с надписью «ЭНДЕРБИ ЭНТЕРПРАЙЗЕС» на боку припаркован прямо за углом, с полным баком, готовый к очередной поездке в Пайн-Барренс в Нью-Джерси. Когда они только поженились, фирма «ЭНДЕРБИ ЭНТЕРПРАЙЗЕС» действительно существовала. Депрессия – которую «Джорнал американ» теперь называет Великой депрессией – положила конец этому предприятию два года назад. Но теперь у них есть эта новая работа.

– Дейл боится, – продолжил мистер Эндерби, – и Флэш пытается ее подбодрить. Он говорит, что доктор Жарков…

Теперь раздалась целая очередь ударов: десять, может, двенадцать подряд – в сопровождении таких же воплей, приглушенных, но все равно жутких. Миссис Эндерби представляла бисеринки крови на губах мистера Тиммонса, кровь на его разбитых костяшках. Она представляла, какой тощей сделалась его шея, как исхудало и вытянулось его прежде упитанное лицо, когда тело сожрало собственный жир и мышцы, чтобы выжить.

Но нет. Тело не может поедать само себя, чтобы оставаться живым, верно? Эта идея так же ненаучна, как френология. И как же ему сейчас хочется пить!

– Это так раздражает! – не выдержала миссис Эндерби. – Почему он никак не успокоится? Зачем ты привел такого сильного мужчину, дорогой?

– Затем, что он был еще и состоятельным мужчиной, – мягко проговорил мистер Эндерби. – Я это понял, как только он открыл бумажник, когда мы решили повторить и он сказал, что угощает. Его вклада нам хватит месяца на три. На пять, если будем поэкономнее.

Удар, еще удар и еще. Миссис Эндерби поднесла пальцы к вискам и принялась легонько массировать нежную кожу.

Мистер Эндерби посмотрел на нее с сочувствием:

– Я могу сделать так, чтобы все закончилось прямо сейчас, если хочешь. Вряд ли он будет особенно сопротивляться в его состоянии; особенно после того, как он израсходовал столько сил. Один быстрый удар твоим самым острым кухонным ножом. Разумеется, если я это сделаю, убирать придется тебе. Так будет по-честному.

Миссис Эндерби с потрясенным видом уставилась на него:

– Может, мы и воры, но мы не убийцы.

– У всех будет иное мнение на этот счет, если нас поймают, – проговорил он, как бы извиняясь, но твердо.

Держа руки на коленях, обтянутых подолом красного платья, она сплела пальцы в замок с такой силой, что у нее побелели костяшки, и посмотрела прямо ему в глаза:

– Если нас посадят на скамью подсудимых, я приду в суд с высоко поднятой головой и скажу судье и присяжным, что мы стали жертвами обстоятельств.

– Я уверен, ты будешь весьма убедительна, дорогая.

Еще один удар в дверцу шкафа, еще один крик. Это и вправду уже неприлично. Да, вот самое верное слово для подобной жизнеспособности. Неприлично.

– Но ведь мы не убийцы. Нашим гостям просто недостает самого необходимого, как и многим другим в эти тяжкие времена. Мы их не убиваем: они угасают сами.

И снова вопль человека, которого мистер Эндерби привел домой из «Максорлиса» больше недели назад. Может, это были слова. Может, это была фраза ради всего святого.

– Осталось недолго, – пообещал мистер Эндерби. – Если не сегодня, то завтра уж точно. И мы сможем несколько месяцев вообще не работать. И все же…

Она все так же сжимала пальцы и все так же смотрела на него в упор.

– И все же?

– В каком-то смысле тебе это нравится, я думаю. Не этот этап, а момент, когда мы их берем. Так охотник берет зверя в лесу.

Она обдумала его слова.

– Да, наверное. Мне, конечно же, нравится то, что у них в бумажниках. Мне это напоминает, как папа устраивал поиски кладов нам с братом, когда мы были маленькими. Но то, что после… – Она тяжко вздохнула. – Я никогда не умела ждать.

Снова удары из шкафа. Мистер Эндерби перешел к разделу деловых новостей.

– Он из Олбани и, стало быть, получил по заслугам. Сыграй что-нибудь, дорогая. Это поднимет тебе настроение.

Она открыла банкетку у пианино, достала ноты и сыграла «Я никогда не буду прежним». Потом сыграла «Я хочу танцевать» и «То, как ты выглядишь сегодня». Мистер Эндерби поаплодировал ей и попросил повторить на бис эту третью, и когда отзвучали последние ноты, удары и крики в специально укрепленном стенном шкафу с шумоизоляцией тоже затихли.

– Музыка! – провозгласил мистер Эндерби. – В ее волшебной власти дарить покой встревоженной душе!

Это их рассмешило. Они засмеялись вдвоем, как принято у супругов, которые много лет прожили вместе и давно понимают друг друга без слов.

Джо Р. Лансдейл

Джо Р. Лансдейл – автор более сорока пяти романов и четырехсот коротких прозаических произведений, включая рассказы, новеллы, статьи, рецензии и предисловия к сборникам. Он был редактором дюжины антологий. Некоторые его произведения экранизированы, включая «Бабба Хо-Теп», «Холод в июле», «Рождество с мертвецами» и цикл романов о Хэпе и Леонарде, по которому был снят телевизионный сериал. Лансдейл – обладатель множества литературных премий, в том числе премии Эдгара По, премии Спар, девяти премий Брэма Стокера за свои книги и еще одной – за заслуги в развитии жанра. Лансдейл живет в Накогдочесе, штат Техас, вместе с женой Карен и двумя питомцами – питбулем и котом.[26]

Киномеханик[27]

Многие думают, что работа у меня легче легкого: включаешь проектор и сиди, плюй в потолок. Мало кто знает, что за проектором надо следить в оба – вовремя менять катушки с пленкой, причем менять так, чтобы фильм шел непрерывно, чтобы все было ровненько и без заминок. Если где накосячишь, лента может порваться и будет шлепать хвостом по линзе или, наоборот, застрянет, и ее прожжет лампой. Зрители тут же начнут возмущаться, что отнюдь не на пользу бизнесу и отнюдь не на пользу тебе, шеф все узнает, можно не сомневаться, в зале стоит такой ор, что его только глухой не услышит.

Со мной подобное случается редко, раза два-три я прошляпил конец части, один раз сжег пленку, но мы ее получили уже испорченную. Ее неправильно упаковали, она перекрутилась в катушке, и я никак не мог этого знать. То была не моя вина. Даже шеф понял.

И все-таки смотреть надо в оба.

Я согласен, работа уж всяко приятнее, чем рыть канавы, а я в свое время их вырыл немало, потому как недоучился в школе. Мне оставалось чуть больше года, но пришлось бросить школу в силу некоторых обстоятельств. У человека, не имеющего аттестата о среднем образовании, не так-то много возможностей в жизни.

Я думал, что обязательно доучусь, что когда-нибудь вернусь в школу, сдам экзамены, получу аттестат, но это «когда-нибудь» так и не наступило. Зато с самого раннего детства я проводил много времени в кинотеатре, в кабине киномеханика, старика Берта, который знал моего отца, хотя это было лишь шапочное знакомство. Берт впускал меня через служебный вход, и я бесплатно смотрел кино из проекционной кабины. Берт – замечательный дядька. Он мне очень помог. Я считаю его своим ангелом-хранителем. Он определил мой путь.

Пока я часами сидел у него в кабине, он объяснял мне, как работает кинопроектор. И когда Берт решил выйти на пенсию, его место досталось мне. Тогда мне было двадцать пять. И с тех пор я работаю киномехаником, уже пять лет.

Что еще хорошо: можно бесплатно смотреть кино, хотя есть фильмы, которые я и вовсе не стал бы смотреть, будь моя воля. Если еще раз увижу «Семь невест для семи братьев», со мной, наверное, случится истерика. Я вообще не люблю музыкальные фильмы.

Даже если не смотришь на экран, ты все равно слышишь реплики персонажей, сеанс за сеансом, и если фильм идет в кинотеатре целую неделю, ты волей-неволей запоминаешь все диалоги и можешь их повторить, словно ходячий проигрыватель. Я пытался вставлять в разговор остроумные фразы о парне из фильмов, подкатывая к девчонкам, но мне это ничуть не помогало.

Я не красавец, но и не урод. Просто не умею общаться с женщинами. И никогда не умел. Мой отец нравился женщинам. Он был высоким и статным, с черными кудрявыми волосами, резкими чертами лица и яркими голубыми глазами. Крепкий и мускулистый от физического труда. Женщины от него млели и сами вешались ему на шею. Как только он получал ту, которую хотел, она ему быстро надоедала, как это произошло и с моей матерью, а он уже был готов к новым подвигам и свершениям. Да, отец умел затащить женщину в койку и вытянуть у нее пару-тройку долларов на свои личные нужды. В нем было все, что так нравилось женщинам. До тех пор, пока он их не бросал.

Он всегда говорил:

– К женщинам нужен подход. Все бабы падки на лесть. Поэтому им надо льстить. Они от этого прямо балдеют. Бери любую, какую захочешь. А потом иди дальше. Впереди еще столько непокоренных вершин.

Такой он был, мой отец.

А Берт говорил по-другому:

– Мужик, который гордится, что может любую уговорить лечь с ним в койку, считает, будто только это и важно. Будто это и есть любовь. Но все должно быть иначе. Мы с Мисси женаты уже полвека, и хотя нам давно неинтересно стаскивать друг с друга исподнее, нам по-прежнему приятно видеть друг друга за завтраком. Это, сынок, дорогого стоит.

Так, если вкратце, Берту виделись отношения с женщиной.

И было еще кое-что. Он всегда говорил:

– Даже не пытайся понять, о чем она думает. Все равно не поймешь. Уж если на то пошло, и она никогда не поймет, о чем думаешь ты. Просто будьте с ней вместе. Ты – для нее, а она – для тебя.

Проблема в том, что рядом со мной никогда не было человека, с кем можно было оставаться вместе. Наверное, это из-за того, что я сильно сутулюсь. Берт всегда говорил:

– Выпрямись, Картрайт. Не сутулься. Ты же не горбун, а ходишь весь скрюченный. Смотри людям в глаза, бога ради.

Даже не знаю, почему так происходит. В смысле, почему я сутулюсь. Может, потому, что я очень высокий – шесть футов шесть дюймов – и тощий, как глист. Я пытаюсь следить за осанкой, но иногда у меня возникает чувство, что мне на плечи давит груз воспоминаний и не дает распрямиться.

На днях мистер Ловенстейн нанял новую капельдинершу. Это, скажу я вам, что-то с чем-то. Он требует, чтобы на работе она носила красное. Всегда только красное. В кинотеатре вообще много красного. Сиденья обтянуты красной тканью. Местами материя залоснилась на спинках, где зрители-мужчины прикасаются к ним набриолиненными затылками. Занавес, закрывающий сцену перед экраном, тоже красный. Я люблю, когда занавес раздвигается и можно запускать проектор. Люблю наблюдать, как два красных полотнища расходятся в стороны, открывая экран. Мне от этого радостно, и я даже немного волнуюсь. Однажды я рассказал об этом Берту, думал, он надо мной посмеется, но он лишь кивнул:

– Мне тоже, сынок.

По субботам, перед утренним сеансом мультфильмов, на сцене выступают клоуны, жонглеры, дрессированные собачки и убогие. Детям вроде бы нравится, они бесятся, и кричат, и швыряют в актеров попкорн и конфеты.

Бывает, дрессированные песики гадят прямо на сцене, или клоун падает с велосипеда, или жонглер не успевает поймать подброшенный мячик, и он бьет его по голове. Детишки в зале хохочут, им смешно. Странно все же устроены люди, если подумать: обычно нас смешит что-то, связанное с чужим унижением, болью или конфузом, вы замечали?

Но эта новая капельдинерша… Ее зовут Салли. По сравнению с ней девушки из кинофильмов кажутся не привлекательнее зачерствевшего бутерброда с сыром и ветчиной. Она настоящая красавица. Младше меня лет на шесть или семь. У нее длинные светлые волосы и лицо гладкое, как у фарфоровой куклы. На работе она ходит в красном – заведение предоставляет ей «форменную» одежду, – а в нерабочее время предпочитает наряды спокойных, неярких цветов. Она переодевается в кинотеатре, тут же и красится. Когда Салли выходит из раздевалки в красном платье и в туфлях на шпильках, она буквально сияет, как нос оленя Рудольфа. Платья ей выдают мистер и миссис Ловенстейн, причем миссис Ловенстейн ушивает их по фигуре, и они сидят как влитые. Не хочу показаться грубым, но если бы Салли была загорелой, то загар прорывался бы сквозь материю, вот как плотно они, эти платья, облегают ее фигуру.

Мистеру Ловенстейну лет шестьдесят пять, не меньше. Однажды мы с ним стояли у буфета, где я взял хот-дог и бутылку воды, чтобы унести к себе в кабину. Я каждый день обедаю и ужинаю хот-догами, потому что они положены мне бесплатно. В тот день, как раз перед первым сеансом в полдень, мы с мистером Ловенстейном стояли у буфета, и тут Салли вышла из раздевалки, из той же самой раздевалки, которой пользуются клоуны, жонглеры и дрессировщики собак. Она вышла в своем облегающем красном платье и туфлях на шпильках. Ее светлые волосы рассыпались по плечам. Она увидела нас и улыбнулась.

У меня подкосились ноги. Когда она прошла в зрительный зал, чтобы приступить к работе, мистер Ловенстейн произнес:

– Думаю, Мод следовало бы немного расставить это платье.

Я ничего не сказал, но подумал: «Надеюсь, она этого не сделает».

Каждый день я смотрю из кабины на Салли. Она стоит сбоку от занавеса, под красными лампами. Они неяркие, но света хватает, чтобы зритель, который захочет выйти в туалет или буфет, сумел выбраться из темного зала, не переломав ноги.

Салли провожает зрителей на места, что вообще-то без надобности. Билеты у нас только входные, и каждый садится, куда захочет. Ее зарплата – дополнительные затраты для кинотеатра, но мистер и миссис Ловенстейны считают, что она привлекает мальчишек-подростков. Мне кажется, кое-кто из солидных женатых мужчин тоже не прочь на нее поглазеть. Как я уже говорил, она настоящая красавица. Я смотрю на нее и не могу наглядеться. Просто сижу и смотрю. Раньше, если мне было скучно, я разглядывал юные парочки в задних рядах, как они там целовались и обжимались, хотя мне всегда представлялось, что так неправильно: я не должен за ними подглядывать, а они не должны это делать в общественном месте. Возможно, я просто завидовал.

А теперь я смотрю только на Салли. Из моей кабины отлично просматривается место, где она стоит каждый вечер под красной лампочкой, от света которой ее светлые волосы кажутся чуть красноватыми, а яркое платье – еще ярче. Однажды я так на нее загляделся, что забыл поменять катушку – впервые за долгое время, – и фильм оборвался на середине. Конечно, я быстренько все поправил, но мистер Ловенстейн не мог не услышать возмущенных криков и топота из зала.

Разумеется, он рассердился и устроил мне выговор после сеанса. Я знал, что он полностью прав, и я знал, что его возмущение никак на мне не отразится. Он понимал: от ошибок не застрахован никто. Он видел, что я хорошо выполняю свою работу. Но он был прав: следовало быть внимательнее. И все-таки я не жалел, что засмотрелся на Салли. Оно того стоило.

Буквально на следующий день после того разговора все стало тухло. Миссис Ловенстейн закрыла билетную кассу и уехала домой пораньше. У нее есть своя машина, и ей не надо дожидаться, пока мистер Ловенстейн закончит дела. Мы с ним стояли за стойкой буфета, я пил бесплатный напиток, положенный мне как сотруднику, и тут из раздевалки вышла Салли. Она уже переоделась в свое платье, явно не новое, свободное, в мелкий цветочек. Она увидела нас и улыбнулась. Мне хочется думать, что улыбалась она только мне. Я всегда расправлял плечи, когда Салли смотрела в мою сторону.

А потом в кинотеатре появились два человека – они вошли через стеклянные двери и направились прямо к буфету. Обычно я сам запираю передние двери после вечернего сеанса, сразу, как только уйдут все зрители. Но в тот вечер я завозился с напитками и еще не успел запереть замок.

Когда запираются передние двери, мы с мистером Ловенстейном, а иногда и с Салли, хотя обычно она уходит чуть раньше, выходим на улицу через заднюю дверь, и мистер Ловенстейн ее запирает. Каждый вечер он спрашивает у меня:

– Тебя подвезти?

И я отвечаю:

– Спасибо, не надо. Я лучше пройдусь пешком.

Если Салли выходит с нами, он предлагает подвезти и ее.

Салли тоже предпочитает ходить пешком. Жалко, что нам не по пути. Ей – в одну сторону, мне – в другую.

Так было каждый вечер.

Мне действительно больше нравилось ходить пешком. Однажды мистер Ловенстейн меня подвез, но его машина так провоняла сигарным дымом, что меня чуть не стошнило. Мой отец тоже курил сигары, и пахли они точно так же: дешевый табак, очень крепкий и очень вонючий. Дым намертво въедался в одежду, и избавиться от этого запаха получалось лишь после второй-третьей стирки.

К тому же мне и вправду нравится ходить пешком. Пару раз я шел домой даже в дождь. Мистер Ловенстейн пытался меня отговаривать, но я сказал, что люблю гулять под дождем. Люблю приходить домой мокрым, замерзшим, быстренько раздеваться, долго стоять под горячим душем, потом вытираться насухо и ложиться спать в одних трусах. Такая простая, нехитрая радость, может быть, глупость, но мне это нравилось. Иногда после душа я варил себе какао и пил его, сидя на кровати. Перед тем, как лечь спать.

Но в тот вечер те двое спокойно вошли в кинотеатр, потому что двери были открыты, хотя должны были уже быть заперты. Впрочем, не важно. Эти парни все равно бы вошли, рано или поздно, так или иначе.

Один из них, невысокий крепыш в синем костюме, напоминал кривоногий пожарный гидрант. Поля его черной шляпы были загнуты вверх. Может, на ком-то это смотрится стильно, но на нем выглядело глупо. Думаю, дело не только в дурацкой шляпе. С первого взгляда было понятно, что этот парень не будет ломать себе голову, пытаясь сообразить, как работают электроприборы или, уж если на то пошло, как открываются двери. Второй был повыше, потоньше и более лощеным. В коричневом костюме и коричневой шляпе. Одна штанина заметно топорщилась на лодыжке, словно в ней скрывалась кобура с пистолетом.

Они подошли к нам, улыбаясь, и тот, который повыше, посмотрев на мистера Ловенстейна, сказал:

– Мы работаем на районный Совет по защите бизнеса.

– Что еще за Совет? – нахмурился мистер Ловенстейн.

– Не суть важно, – сказал коротышка в дурацкой шляпе. – Ты пока помолчи и послушай, какие мы предлагаем услуги. Мы обеспечиваем защиту. Всякое может случиться – вдруг сюда кто-то вломится, устроит поджог, или захочет тебя ограбить, или кого-то избить. Мы проследим, чтобы такого не произошло.

– У меня есть страховка, – сообщил мистер Ловенстейн. – Я владею кинотеатром уже много лет и прекрасно справляюсь.

– Нет, – возразил высокий. – Твоя страховка не покроет ущерб, который могут нанести. А наша, она покрывает все. Она гарантирует отсутствие любого ущерба, который точно нанесут, если ее не будет.

Вот тогда-то мы с мистером Ловенстейном все поняли.

Поняли, что это за люди и что им нужно.

– Как это видится нам, – продолжил высокий, – вы не платите взносы. В этом квартале много разных заведений, и все хозяева заплатили нам взносы еще на прошлой неделе. Ты – единственный, кто не платит. Не будешь платить, мы не сумеем обеспечить тебе защиту.

– Давайте я как-нибудь сам о себе позабочусь, – сказал мистер Ловенстейн.

Высокий покачал головой:

– Знаешь, это не лучшая мысль. Всякое может случиться, причем внезапно. Вот было все хорошо, а потом вдруг стало плохо. Такой славный кинотеатр, будет жалко его потерять. Я тебе вот что скажу, мистер Жид: сейчас мы уйдем, но вернемся в следующий вторник. У тебя будет почти неделя, чтобы хорошенько подумать. Но если в следующий вторник мы не получим… ну, скажем, сто долларов… и потом по сто долларов каждую неделю… тогда ты лишишься нашей защиты. А без нее жди беды, точно тебе говорю.

– До скорой встречи, – сказал коротышка. – Начинай копить денежки.

Когда они вошли, Салли застыла. Она слышала весь разговор, стоя в дверях раздевалки, в каких-то десяти шагах от нас. Коротышка задумчиво посмотрел на нее.

– Ты же не хочешь, чтобы у этой малышки помялось платьице, хоть оно старое и застиранное. А сама девочка очень даже. Прямо не девочка, а конфетка.

– Не говори так о ней, – сказал мистер Ловенстейн.

– Я говорю, как хочу, – пожал плечами коротышка.

– Это последнее предупреждение, – бросил высокий. – Никому не нужны неприятности, которых очень легко избежать. Ты нам платишь сто долларов в неделю – и жизнь прекрасна.

– Точно, – подтвердил коротышка. – Прекраснее некуда.

– Сто долларов – это большие деньги, – не отступал мистер Ловенстейн.

– Нет, – сказал коротышка. – Это совсем мало, если учесть, что может случиться с твоим кинотеатром, с тобой, с твоими работниками, с твоей жирной женой, с этой сладкой малышкой, с этим длинным дурнем… Исправлять потом выйдет дороже. И кое-что не исправишь ни за какие деньги.

Они ушли, очень довольные собой. Салли, подойдя к нам, спросила:

– Что это было, мистер Ловенстейн?

– Вымогательство, – ответил он. – Ты не волнуйся, голубушка, они тебе ничего не сделают. И ты не волнуйся, – сказал он, обращаясь ко мне. – Но сегодня я отвезу вас обоих домой.

И он нас отвез. Я не стал возражать. Я сидел на заднем сиденье, за спиной у Салли, и всю дорогу смотрел на нее и вдыхал запах ее волос сквозь тяжелый сигарный дым.

В тот вечер в своей маленькой квартирке я долго думал об этих парнях, чем-то напоминавших моего отца. Бахвальство, угрозы, самолюбование. Дрянные люди, которым нравится делать больно другим. Я беспокоился за мистера и миссис Ловенстейн, я беспокоился за Салли, и, врать не буду, я беспокоился за себя.

На следующий день я пришел на работу как ни в чем не бывало, и когда брал в буфете хот-дог – мой бесплатный обед, – ко мне подошла Салли. Она спросила:

– Эти люди, которые приходили вчера, они опасны?

– Не знаю, – сказал я. – Наверное, да.

– Мне нужна эта работа, – вздохнула она. – Я не хочу увольняться, но мне страшно.

– Понимаю, – кивнул я. – Мне тоже нужна работа.

– Ты остаешься?

– Конечно, – сказал я.

– Ты меня защитишь, если что? – спросила она.

С тем же успехом можно было попросить воробья вступить в драку с ястребом, но я кивнул:

– Даже не сомневайся.

Хотя надо было сказать совершенно другое. Надо было сказать, чтобы она сегодня же взяла расчет и начала искать другую работу, ведь все может закончиться очень плохо. Я знаю, как это бывает. Знаю не понаслышке.

Но, если по правде, я был эгоистом. Мне не хотелось, чтобы Салли уволилась. Мне хотелось, чтобы она оставалась рядом. Хотелось видеть ее каждый день, и в то же время я понимал, что вряд ли сумею ее защитить. Одних намерений мало. Берт всегда говорил, что благими намерениями вымощена дорога в ад.

В тот вечер после работы, когда Салли собралась идти домой, я сказал:

– Давай я тебя провожу.

– Мне в другую сторону, – ответила она.

– Ничего страшного. Я тебя провожу, а потом пойду домой.

– Ладно, – согласилась она.

По дороге Салли спросила:

– Тебе нравится работать киномехаником?

– Да.

– Почему?

– Неплохая зарплата, бесплатные хот-доги.

Она рассмеялась. Я добавил:

– И можно бесплатно смотреть кино. Я люблю кино.

– Я тоже.

– Наверное, это странно, но мне нравится, что я там один, у себя в кабине. Может, мне иногда и бывает одиноко, но не то чтобы совсем. Если мне надоедает смотреть один и тот же фильм или фильм мне не нравится, я все равно не скучаю. Читаю книжки. Хотя читаю я медленно. На одну книжку уходит несколько месяцев.

– Я читаю журналы и книги, – сказала она. – Недавно прочла «Землю»[28].

– Это здорово.

– Ты читал?

– Нет, я сам не читал. Но здорово, что ты прочитала. Я слышал, это хорошая книжка.

– Да, неплохая.

– Наверное, я все-таки предпочитаю кино, – сказал я. – Там больше действия, и история не тянется долго. Час или два, и ты уже знаешь, чем все закончится. Что мне еще нравится в моей работе – я смотрю на экран, на актеров в кино и знаю, что это я включил фильм. Что без меня ничего этого не было бы. Я вроде как бог у себя в кабине, и пока я не включу свой проектор, актеры не появятся на экране. Я как будто даю им приказ начать действие. Вызываю их к жизни. Звучит странно, да?

– Есть немножко, – согласилась она.

– Я вновь и вновь вызываю их к жизни, а на следующей неделе нам привозят новый фильм, и актеры из предыдущего для меня больше не существуют, но теперь у меня есть другие, и я вроде как за них в ответе. Я не управляю ими, они делают только то, что заснято на пленку, но без меня они не сделают вообще ничего. Пока я не включу проектор, кино не начнется. И если я вовремя не поменяю катушки, у них все застопорится.

– Интересная перспектива, – улыбнулась она.

– Перспектива? – переспросил я. – Мне нравится слово. Нравится, как ты говоришь.

Она озадаченно нахмурилась.

– Это обычное слово.

– Да, но ты знаешь слова, которых я не знаю. Или знаю, но не употребляю. Потому что боюсь, что произнесу их неправильно или не к месту и надо мной будут смеяться. Сейчас я боялся сказать «застопорится», поскольку не уверен, где тут правильное ударение, хотя само слово знаю. И то, что оно означает.

– Ничего страшного, – сказала она. – Я тоже не знаю, как произносится слово «поборник». Я его видела только в книжке, но не знаю, как его правильно произносить.

– Я даже не представляю, что оно значит, – заметил я. – И как его употребить в предложении.

– Наверное, я все-таки наберусь смелости и спрошу у кого-то из преподавателей, – сказала она. – По выходным я хожу на вечерние курсы в колледже.

– Ты учишься в колледже?

– А ты сам не думал пойти учиться? В колледже интересно.

– Я верю. Но это стоит денег.

– И дело того стоит. Даже вечерние курсы. Если получу диплом о неполном высшем образовании, то смогу найти работу получше. Я думала, что, может быть, выйду замуж, но потом решила, что я еще молода и надо немного пожить для себя. Надо хоть что-то увидеть в жизни и хоть чему-нибудь научиться прежде, чем посвятить себя детям и дому. К тому же все парни, с которыми я встречалась… вряд ли из них получились бы хорошие мужья.

– Семья не всегда хорошо, – сказал я. – Бывает, лучше вообще без семьи.

– Возможно, мне понравилась бы семейная жизнь. Мне кажется, я буду хорошей женой. Но не сейчас. Сначала надо пожить в свое удовольствие.

Вот тогда я и подумал, что, может, семья это и вправду не так уж плохо. Ведь бывают же счастливые семьи. Вдруг у нас с Салли как раз все получится так, как надо. Но это была просто мысль. Мало ли, какие мысли приходят в голову. Мы проходили мимо аптеки на Марджин-стрит, и я увидел наши отражения в витрине. Она выглядела как богиня, а я… ну, я выглядел как фигурка из палочек, кое-как связанных тонкими нитками. Как уже говорил, я совсем не урод, но в тот миг осознал в полной мере, что я ей не пара. Еще я заметил, как из магазина, который уже закрывался, вышли двое парней под руку с подружками. Один из парней посмотрел на нас с Салли, и я прямо прочел его мысли: «Как ему удалось подцепить такую красотку?» Они прошли мимо и скрылись из виду.

Мы добрались до дома, где жила Салли. Это было двухэтажное кирпичное здание, сумрачное, но неплохо освещенное. Прямо перед подъездом стоял фонарь, и сквозь стеклянную входную дверь было видно, что в холле горит свет.

– Я живу на втором этаже, – сказала она.

– Хорошо. Высоко.

– Да, ты говорил, что тебе нравится твоя кабина над залом.

– Ага.

– Иногда я смотрю в окно, наблюдаю за людьми на улице.

– Я тоже люблю наблюдать за людьми, – признался я. – Хотя кино я люблю больше, но когда фильм идет в третий-четвертый раз, я наблюдаю за зрителями в зале. А если фильм очень хороший, я смотрю его снова и снова, хоть всю неделю. И мне совсем не надоедает. Я уже знаю сюжет, ничего нового не увижу, и все-таки мне нравится. Я знаю, кто там плохой, кто хороший и чем все закончится. А в жизни с людьми непонятно. Люди непредсказуемы. От них не знаешь, чего ожидать. Я люблю фильмы, потому что мне нравится заранее знать, как все будет.

– Интересно, – произнесла Салли.

На самом деле я не был уверен, что ей действительно интересно слушать меня. Я уже пожалел, что не завел разговор о погоде или о чем-то подобном, вместо того чтобы рассказывать о своих идиотских фантазиях, что я вроде как бог в кабине киномеханика. Иногда я бываю таким придурком… Отец так всегда и говорил: дескать, ты неудачник, сынок, а вдобавок еще и придурок.

– Ну, что ж, – заметил я. – Ты почти дома.

– Да. Спасибо тебе.

– Не за что.

Между нами возникла немного неловкая пауза, а потом Салли сказала:

– Думаю, завтра увидимся.

– Конечно, увидимся. Если хочешь, я снова тебя провожу домой.

– Не знаю. Посмотрим, что будет завтра. Может, все не так страшно и я зря испугалась.

– Ну, да. С тобой все будет в порядке.

Я открыл перед ней стеклянную дверь. Салли вошла в подъезд и направилась к лестнице, но остановилась на первой ступеньке, обернулась ко мне и улыбнулась. Не знаю, насколько искренней была эта улыбка и что она означала. Но я вдруг почувствовал себя маленьким и беспомощным.

Я улыбнулся в ответ.

Она вернулась и вышла ко мне на крыльцо.

– Это значит «защитник, ревностный сторонник».

– Кто?

– Поборник, – сказала она. – Или как там произносится это слово, я не знаю.

Она опять улыбнулась и зашла обратно в подъезд. Эта вторая улыбка понравилась мне больше. Я наблюдал сквозь стеклянную дверь, как Салли поднималась по лестнице. Потом она скрылась из виду, и я побрел домой.

Я принял душ и, пока вытирался, долго рассматривал свою грудь в маленьком зеркале на дверце аптечного шкафчика. Зеркало было все в мелких трещинках – как и моя грудь. Вся в уродливых сморщенных шрамах от давних ожогов.

Я выключил свет и лег спать.

А на следующий день, прямо с утра, отправился к Берту. Мисси ушла за покупками, и, хотя в любой другой день я был бы рад с ней повидаться, в то утро меня как раз очень устраивало, что ее дома не оказалось.

Берт впустил меня, налил кофе и предложил тостов. Я не отказался. Мы сели за стол в их крошечной кухне, и я намазал тост маслом и инжирным джемом, который сварила Мисси. У них на участке за домом росло фиговое дерево, и каждый год по весне Мисси с Бертом разбивали там маленький огородик, чтобы сделать запасы на зиму.

Я съел тост, выпил кофе. Мы с Бертом болтали о пустяках.

Когда я доел, Берт налил мне еще кофе и предложил выйти на заднее крыльцо. Там под навесом стояли удобные кресла, в которые мы и уселись.

– Ну, выкладывай, – сказал Берт. – Ты же не просто так зашел в гости, как я понимаю.

– В кинотеатр приходили какие-то люди, – сказал я. – Нехорошие люди.

– Ясно.

– Они угрожали мистеру Ловенстейну, мне и Салли.

– Кто такая Салли?

Я рассказал Берту о Салли и о тех двух мужиках: как они выглядели и что говорили.

– Я знаю, кто они такие, – сказал он. – Но с ними сам я не знаком, понятно?

– Ага.

– Слушай, сынок. Теперь все не так, как было раньше. Мне уже семьдесят четыре года. Как по-твоему, я похож на крутого парня?

– По-моему, вполне похож.

– В тот, прошлый раз… в прошлый раз у тебя не было выхода. А теперь выход есть: увольняешься, ищешь другую работу. Тебя ничто там не держит.

– Мне там нравится, – сказал я.

– Да… понимаю. Мне тоже там нравилось. Иногда я скучаю по тем славным денькам, но дома все равно лучше. Я просто хочу спокойно жить, сидеть дома, смотреть сериал «Дымок из ствола». У нас с Мисси все хорошо. Она смирилась с моим темным прошлым, мы все забыли, и я не хочу волновать ее снова.

– Понимаю.

– Не то чтобы я за тебя не тревожусь, сынок. Не то чтобы я за тебя не болею душой. Но, опять же, мне семьдесят четыре. Тогда я был моложе. И действовать надо было быстро… а ты был совсем пацаненком… Один бы не справился. А теперь справишься. Ты можешь уйти. Или можешь сказать Ловенстейну, чтобы он им заплатил. Я бы именно так и сделал. Я бы им заплатил.

– Нет, – ответил я. – Не могу.

– Как знаешь, сынок, но я тебе вот что скажу: дело скверное. Эти парни от вас не отстанут. Те двое, что к вам приходили, и еще трое, которые всем заправляют. Всего, стало быть, пятеро.

– Откуда ты знаешь?

– Старые связи, сынок. Остались кое-какие контакты, еще с тех времен… до того, как я устроился киномехаником. Не то чтобы я был в курсе всего, что сейчас происходит в городе, но какие-то слухи доходят и до меня. Вот, кстати, давай-ка я поспрошаю, чего и как.

– Хорошо, – сказал я.

В тот вечер я включил проектор, но не смотрел на экран. Я даже не помню, какой был фильм. Я делал все, что положено. Менял катушки не глядя, поскольку все время смотрел на Салли, стоявшую под красной лампой у выхода из зала. Вид у нее был встревоженный, растерянный. Она постоянно оглядывалась по сторонам.

Те парни сказали, что вернутся в следующий вторник. Прошло только три дня, и я рассудил, что сейчас нам бояться нечего. Пока все хорошо. Но надо было придумать, что делать дальше. До вторника оставалось всего ничего.

Перед тем как закрыть кинотеатр Ловенстейн подошел ко мне и сказал:

– Я им заплачу.

– Да, – кивнул я.

– Ну, вот. У меня хороший бизнес. Сотня в неделю, конечно, тяжко. Но что я сделаю против этих ребят? Я вчера позвонил в полицию, и знаешь, что мне сказали?

– Что?

– Заплати им.

– Прямо так и сказали?

– Да. Как я понимаю, сынок, и у них вся полиция куплена на корню. Ну, может, не вся… но которые надо, те куплены. Они отбирают деньги у честных предпринимателей, и полиция в доле, точно тебе говорю.

Я подумал, наверное, так и есть. Если я хоть чуть-чуть разбираюсь в людях.

В тот вечер я опять проводил Салли домой, а когда вернулся к себе, оказалось, что Берт ждал меня у подъезда. Он сидел на крыльце, а рядом с ним на ступеньке стояла небольшая деревянная коробка.

– Что-то ты припозднился, малыш. Я уже собрался уходить.

– Извини – провожал Салли.

– Хорошо. У тебя есть подружка. Рад за тебя.

– Это не то, что ты думаешь, – сказал я.

– Это ведь та, о которой ты мне рассказывал?

– Да. Но все не так, как ты думаешь.

– И как же?

– Никак. Если бы ей не было страшно ходить одной, она бы и не посмотрела в мою сторону. То есть она всегда милая и приветливая, но, черт… ты сам знаешь, Берт. Где я, и где эта куколка? Умная. Учится в колледже, на вечерних курсах.

– Да ну?

– Знает всякие умные слова.

– Симпатичная?

– Очень.

– Умная и симпатичная. Это славно, сынок. Такую нельзя упускать. Ты уж постарайся. И пусть все у вас будет. Ты заслужил.

Я указал взглядом на деревянную коробку.

– Что там?

Он похлопал ладонью по крышке:

– Ты знаешь.

– Да, знаю.

– Я тут поспрашивал по округе. Эти парни, что к вам приходили, отжимают себе территорию и отстегивают полицейским какую-то часть, чтобы те их крышевали. Банда у них небольшая. Пять человек, как я тебе говорил. Они тут недавно, но за дело взялись всерьез. И пока они еще толком и не развернулись. И знаешь, что я тебе скажу? Дай им волю, они развернутся так, что мало не покажется.

– Ясно, – сказал я. – Всего пятеро.

– Пятеро это не так уж и мало.

– Согласен. Мистер Ловенстейн говорит, он будет платить.

– Очень правильное решение. Самое мудрое. Но должен сказать, пройдет месяц, может, два, и одной сотней долларов он уже не отделается. Они потребуют пару сотен, а потом и все три. Выдоят из него все, что можно, а потом приберут к рукам сам кинотеатр. Они так и делают. Уже завладели кондитерской на углу. Очень скоро они отожмут и соседние заведения, а потом – весь квартал. А там, глядишь, замахнутся и на район. Такие люди никогда не уймутся. Им всегда всего мало.

Мы помолчали. Потом Берт поднялся:

– Ладно. Пойду я домой. А то сказал Мисси, что уйду ненадолго, а получилось надолго.

– Она видела коробку?

– Нет. Я постарался, чтобы она ничего не заметила. Она знает только, что я в свое время пошел по кривой дорожке, но потом завязал и устроился киномехаником, чтобы зарабатывать честным трудом. Она не знает о нас с тобой и о том, что нас связывает. Она тебя любит, говорит, ты славный мальчик. Она не знает, что в этой коробке. Коробку я оставляю тебе, но ты ее не храни. Избавься от греха подальше. Чтобы я ее больше не видел. Те парни, которые тебе нужны, живут в конце улицы. Кэриа-билдинг[29]. Последний этаж.

– А почему это здание так называется? – спросил я.

– Без понятия. Но они не такие уж важные шишки, чтобы завести себе телохранителей или вроде того. Их пока пятеро, а как будет дальше – не знаю, но они явно намерены расширяться.

Я кивнул.

– Ловенстейн звонил в полицию, – сообщил я.

– Можешь не говорить, что из этого вышло, я и так знаю. Не отчаивайся, сынок. Держи хвост трубой. И запомни: есть и другие кинотеатры, другие девчонки и другие города. Мой тебе совет – выкинь эту коробку в канаву и уезжай отсюда.

Он хлопнул меня по плечу, сунул руки в карманы и, прихрамывая, ушел. А я еще долго стоял на крыльце и смотрел ему вслед.

Потом я поднялся к себе, лег в кровать прямо в одежде и туфлях. И поставил коробку рядом.

Я помнил, как мой отец приводил домой своих женщин и делал с ними всякое-разное. Совсем маленький, я все это видел из своего закутка в той же комнате.

Женщины приходили к нему постоянно, но ему все было мало. Когда они уходили, он укладывал меня к себе в постель и делал со мной почти то же, что и с ними. Ему нравилось меня трогать. Он говорил, это нормально и правильно. Но я не считал это правильным. Мне было противно и страшно.

Однажды я ему так и сказал, что это неправильно, нехорошо, и он прижал меня грудью к раскаленной печной решетке и держал, не позволяя вырваться. Я кричал так, что сорвал голос, но в том доме, где мы тогда жили, никто не пришел мне на помощь. Никому не было дела.

Никому, кроме Берта. Берт с Мисси тогда жили неподалеку от нас. Он только-только устроился киномехаником, я приходил к нему в кинотеатр, и мы с ним разговаривали обо всем. Он разрешал мне сидеть у него в кабине хоть целый день. Однажды он увидел кровь у меня на рубашке, когда ожоги еще не зажили. На коже была корка из струпьев запекшейся крови, которая трескалась и кровоточила. Временами так сильно, что промокала рубашка.

Так Берт все и узнал. Он спросил, где я обжегся, и я рассказал ему правду. Я распахнул на груди рубашку, чтобы ему показать. Отметины от решетки были четкими, словно татуировка.

Берт был знаком с моим отцом. Он говорил, отец выполнял кое-какую работу для определенных людей из нашей округи, и их Берт тоже знал. Работу, связанную с тем, чтобы махать кулаками, а иной раз и с чем посерьезнее.

До того разговора с Бертом я и понятия не имел, чем занимался отец. Я не спрашивал у него, где он работает. Мне было неинтересно. Когда он уходил по делам и я оставался дома один, это было самое счастливое время. Я любил ходить в школу – куда угодно, лишь бы подальше от отца, – но, как уже говорил, мне пришлось бросить учебу.

Я рассказал Берту, как все было в тот вечер, когда отец меня обжег. Он ворвался в мою каморку и попытался меня пощупать. Я его оттолкнул. Я был уже не малыш. Я стал старше, сильнее, но где мне было тягаться с отцом. Он повалил меня на кровать и сделал все, что хотел. Он всегда получал, что хотел. В тот раз было по-настоящему больно. Он сказал, что будет еще больнее, если я стану рыпаться. Сказал, все закончится очень печально. Как с Дорис. Так звали мою маму. Я уже давно подозревал, что с ней произошло что-то плохое – она не просто сбежала, как всегда говорил отец, – но отныне я точно знал, что мои подозрения были оправданы. И я знал, кто это сделал.

Когда все закончилось, он подтащил меня к печке. Заставил смотреть, как он разжигает огонь, и как только решетка нагрелась, прижал меня к ней. Сказал, это будет мне уроком.

Я не хотел жаловаться и ныть, но когда Берт спросил, откуда ожоги, я все ему рассказал. Не потому, что ждал сочувствия, а потому, что был зол. На себя. Я думал, со мной что-то не так. Что я какой-то испорченный, раз отец так со мной поступает.

– Дело не в тебе, сынок. Дело в нем. Это он испорченный, а не ты.

– Я его убью, – выпалил я.

– Тебе с ним не справиться, – сказал Берт. – Я знаю, кто он и чем занимается. Он хуже, чем я о нем думал, и тебе с ним не справиться. Он тебя просто сотрет в порошок. В прямом смысле слова.

Я заплакал.

Берт приобнял меня за плечи и произнес:

– Все хорошо, сынок. Все будет хорошо.

Так и вышло, что я перебрался к Берту. Они с Мисси как раз переехали из квартала, где мы тогда жили с отцом, в собственный маленький домик. Но не то чтобы очень далеко от нашего дома. Отец узнал о моем побеге к Берту и узнал, где он живет. Он пришел к нам с еще одним парнем – коротышкой с сияющим лысым черепом. Этот отцовский приятель был не из тех парней, кто носит шляпы. По тем временам то была редкость: мужчина без шляпы.

– Я пришел забрать сына домой, – заявил отец.

Они с тем лысым парнем стояли на крыльце. Берт открыл саму дверь, но не отпер дверь с сеткой. Он держал в руке свой автоматический пистолет, пряча его за дверной рамой, чтобы с улицы было не видно. Я стоял в глубине гостиной, и меня тоже не было видно с крыльца. Но я смотрел на отражения отца и его приятеля в зеркале на стене.

– Он не хочет домой, – сказал Берт. – Считай, он взял отпуск.

– Я его отец. Ему придется уйти со мной.

– Нет. Он никуда не пойдет.

– Я могу обратиться в полицию.

– Обратиться ты можешь, – сказал Берт. – Но у парня есть что рассказать.

– Так вот, оказывается, в чем дело.

– Знаешь, что я думаю?

– Мне плевать, что ты думаешь. Скажи моему сыну, пусть выйдет ко мне.

– Не сегодня.

– А я думаю, надо просто войти и забрать пацана. Без разговоров, – подал голос лысый.

– Я так и знал, что ты примерно это и подумаешь, – сказал Берт. – И еще я решил, что это будет не лучшая мысль.

– Говорят, когда-то ты был очень крут, – снова вставил лысый. – Но теперь ты работаешь киномехаником.

– Обо мне всякое болтают, – отозвался Берт. – Попытаешься забрать мальчишку, тоже будешь потом говорить. Если сможешь.

– Ладно, – сказал отец. – Пусть остается. Ненадолго. Но потом он вернется домой.

– Тебе по ночам одиноко? – спросил Берт.

– Ты следи за своим языком! – разъярился отец. – И вообще поберегись.

– Если не будешь рвать сетку на двери, то до свидания, – сказал Берт.

– Ты нарываешься, приятель, – бросил отец. – До добра это не доведет.

– Да ну? – Берт пожал плечами.

– Когда у человека есть дом, милая женушка, работа в теплом местечке… Жалко все это терять.

Берт мгновенно насторожился.

– Я никому не советую мне угрожать, – сказал он.

– Мы зачем пришли? – спросил лысый. – Мы пришли все решить по понятиям, чтобы облегчить тебе жизнь, иначе эта угроза, как ты ее называешь, станет фактом.

– Так чего ждать? – сказал Берт и передвинул руку так, чтобы они увидели пистолет. – Заходите. – Он отпер дверь, сдвинув щеколду стволом пистолета. – Заходите, гости дорогие.

– У нас есть время, – сказал мой отец. – У нас есть время и есть возможности. А вы, мистер, только что вляпались в огромную кучу дерьма.

– Еще посмотрим, кто вляпался, – усмехнулся Берт.

Отец и его лысый приятель развернулись и пошли прочь. Я, подойдя к двери, стал смотреть, как они садятся в машину. Лысый – за руль, отец – на переднее сиденье. Когда они отъезжали, он, взглянув в боковое окно, увидел меня и улыбнулся, как лев в предвкушении добычи.

Я лег спать на кушетке в гостиной, а Мисси с Бертом ушли к себе в комнату. Я думал, они тоже легли, но когда перевернулся на другой бок, увидел Берта в прихожей, с деревянной коробкой в руках. Он достал из коробки какие-то штуки, рассовал по карманам пальто и вышел из дома.

Я вскочил, быстро оделся, проскользнул в прихожую и открыл коробку. Она оказалась пуста. Дно было выстлано тканью, но сама коробка – пуста.

Выскочив на улицу, я подбежал к живой изгороди и заметил Берта – он бодро шагал по улице. Я дождался, когда он отойдет подальше, и двинулся следом.

Прогулка получилась долгой. На улице было противно. Дул сильный ветер, моросил дождь. Берт шагал быстро. Тогда он был моложе – далеко не юноша, уже в годах, – но все равно я еле-еле за ним поспевал.

На очередном перекрестке Берт свернул за угол, и когда я сам туда добрался, его не было видно. Я растерянно замер: Берт как сквозь землю провалился. Мы уже вышли из района частных домов и оказались в той части города, где были большие многоквартирные здания. Я прошел вдоль длинного дома, тянувшегося целый квартал, остановился на дальней его стороне и заглянул за угол. Берт стоял на крыльце подъезда. Прямо под фонарем над дверью. Он поднял руку, в которой что-то держал, и разбил лампочку. Потом резко вогнал эту штуку – я только потом узнал, что это было, – между дверью и рамой. Раздался тихий щелчок. Берт открыл дверь и скрылся в подъезде.

Я поднялся на крыльцо, но не смог заставить себя войти внутрь. Стоял, ждал на улице, напряженно прислушиваясь, и вскоре услышал звук – как будто кто-то громко кашлянул. Потом был крик и снова – такой же странный кашляющий звук.

Еще через пару секунд дверь распахнулась, едва не сбив меня с ног. Передо мной был Берт.

– Черт, малыш! Что ты здесь делаешь?

– Я за вами следил.

– Это я вижу.

Он поднял автоматический пистолет стволом вверх и открутил глушитель. Сунул глушитель в один карман, пистолет – в другой.

– Так, по-быстрому. Пойдем отсюда. Не бегом, но в темпе.

– Вы его?..

– Да. Но не твоего старика. Он сейчас дома. Так мне сказал этот лысый удод, когда я спросил.

– Вы спросили?

– Ага. Очень вежливо. А когда он ответил, я его пристрелил. Пальнул дважды, для верности. Там был еще один дятел, про которого я не знал. Вышел из туалета. Пришлось пристрелить и его тоже. Буду с тобой откровенен, сынок. Они оба мертвы. Мертвее некуда. Ладно, давай-ка чуток поторопимся.

Конечно, я был ошарашен, но все же доволен. То есть те парни… Они ничего мне не сделали, в отличие от отца, но были на его стороне. Может, думали, что я вру. Может, думали, я заслужил, чтобы меня прижгли печной решеткой. Там, где мы жили, многие именно так и думали. Отец всегда в своем праве. Слово отца – закон. Кто не согласен, того следует вразумить. Кто не с нами, тот против нас.

Мы подошли к дому, где жил отец, где я жил вместе с ним до того, как сбежал к Берту. По обеим сторонам дорожки, ведущей к подъезду, тянулись кусты, которые никто никогда не стриг. Отцовская квартира располагалась на первом этаже, в дальнем конце коридора, слева от входа.

Остановившись в густой тени под кустами, Берт спросил:

– Ты уверен, сынок? Если кто дает дуба, это уже насовсем. А он все-таки твой отец.

– Он мне никто, Берт. Никто. Если он заберет меня обратно, то просто меня убьет. И вы это знаете. Я для него даже не человек. Просто вещь, которую он использует, а потом выбросит. Так было и с мамой. Мама была хорошая. Я до сих пор помню, как от нее вкусно пахло. А потом она просто исчезла. Из-за него. Она исчезла, а он остался.

– И все-таки он твой отец, – повторил Берт.

– Я не буду о нем жалеть.

Берт кивнул. Достал пистолет и глушитель, приладил глушитель на место.

– Ты подожди меня здесь. А еще лучше – иди домой.

– Вы не раз занимались такими вещами, да, Берт?

– Всю дорогу, – ответил он. – Я не горжусь тем, что делал. Но о сегодняшнем тоже жалеть не буду. О тех двух дятлах, о твоем отце. Они нехорошие люди. Может, это мне и зачтется. Не то чтобы прямо как отпущение всех прошлых грехов, но тем не менее.

– Я пойду с вами, Берт.

– Лучше не надо, сынок.

– Я пойду с вами.

Когда мы подошли к двери подъезда, Берт вручил мне пистолет, чтобы я его подержал, пока сам он будет открывать дверь. Замок он взломал маленьким ломиком буквально за пару секунд. Я отдал ему пистолет. Мы вошли стремительно и бесшумно, словно два призрака.

У двери отцовской квартиры Берт опять достал ломик, но я его остановил, схватив за руку. У нас был запасной ключ, который хранился в щели за дверной рамой. Если не знать, где искать, ни за что не найдешь. Но я знал. Щель была запечатана оконной замазкой под цвет дерева. Я протянул руку, отковырнул замазку, достал ключ и отпер дверь.

Я сразу почувствовал, что он там. Не знаю, как описать это словами, но я его почувствовал. Еще до того, как увидел. Отец сидел в кресле рядом с кроватью, курил сигарету и услышал нас сразу, как мы вошли.

– Мой тебе добрый совет: ни звука, – сказал Берт.

Отец включил лампу на тумбочке у кровати. Свет был неярким, но его вполне хватило, чтобы он сумел нас разглядеть. Мы подошли ближе.

– Наверное, я должен был догадаться, что ты придешь, Берт. Я знаю, кто ты. Знаю о твоих прошлых делах.

– Зря ты мне угрожал, – сказал Берт. – Очень зря.

– Мой приятель, Амос, он говорит, ты когда-то работал на солидных людей, которых он знает. Он тогда еще не был в деле – так, на подхвате. Он сказал, ты прямо живая легенда. Но когда мы к тебе приходили, как-то ты не был похож на живую легенду. И все же ты здесь.

– Да, – подтвердил Берт. – Я здесь.

– И ты уже все решил, и уговаривать тебя бесполезно?

– Бесполезно.

Дальше все произошло очень быстро. Отец схватил лампу и попытался швырнуть ее в Берта, но провод был слишком коротким, а вилка не выдернулась из розетки. Лампа грохнулась на пол, но не разбилась, в продолжала светить. Отец вскочил, и у него в руке был пистолет, который он достал из-под подушки на кресле.

Берт выстрелил первым.

Вспышка света, запах пороха и звук, словно кто-то отхаркнул вязкий ком мокроты… Отец рухнул в кресло. Он тяжело, хрипло дышал. Рука, державшая пистолет, безвольно повисла. Он попробовал ее поднять, но не смог. С тем же успехом он мог бы пытаться поднять стальную балку.

Берт забрал у отца пистолет и отдал мне. Потом поднял лампу и поставил на место. Свет от нее был таким плотным, что казалось, он давит отцу на лицо, которое стало белым. Я смотрел на него и пытался почувствовать хоть что-нибудь, но не чувствовал ничего. Ни злости, ни жалости – ничего. Тогда еще нет.

Отец хрипел, в его груди что-то булькало и клокотало. Наверное, пуля пробила легкое.

– Можем дождаться, пока он не отдаст концы, если это тебя порадует. Или можем прикончить его, чтобы не мучился. Тебе решать.

Я поднял пистолет и нацелил на отца.

Берт сказал:

– Погоди.

Я застыл как статуя.

– У тебя без глушителя, – сказал Берт. Мы обменялись пистолетами. – Он уже ничего не сделает. Как ты не мог ничего сделать, когда был совсем малышом. Подойди ближе и прикончи его.

Я подошел ближе к отцу, приставил пистолет к его голове и нажал на спусковой крючок.

Пистолет кашлянул.

Теперь коробка была у меня, деревянная коробка с автоматическим пистолетом и глушителем. В тот вечер, много лет назад, Берт хорошенько протер отцовский пистолет кухонным полотенцем и швырнул на пол. Свой пистолет он забрал и теперь передал мне, чтобы я им воспользовался, а потом выбросил. И дело было не только в том, чтобы избавиться от улик. Я думаю, что, отдав мне пистолет, Берт как бы говорил, что отныне и впредь он завязал со своим прошлым.

В тот вечер, когда не стало отца, мы с Бертом тихо вышли из дома и устремились прочь. Мы не сказали друг другу ни слова. Я знал, и Берт тоже знал, что мы сделали, и этого было достаточно. Мы ни разу об этом не заговорили. Даже не заикались о случившемся.

Впервые за несколько лет я нормально заснул, и меня не мучили кошмары. У меня наконец появился свой дом, а со временем я сменил Берта в будке киномеханика. Все шло хорошо, пока в кинотеатр не заявились те двое.

Теперь круг замкнулся. Я защищал не только себя самого, но и Салли, и Ловенстейнов. В коробке лежал еще и маленький ломик, которым Берт в свое время взламывал замки на дверях. А в самом низу я нашел маленький листок бумаги.

Это был список – три адреса. Две квартиры располагались в одном доме. Возможно, даже в одном подъезде.

Третий адрес – частный дом на окраине, почти за городом. Рядом с железной дорогой. При всем их гоноре и стремлении пустить пыль в глаза эти парни мало чем отличались от моего отца. Жили на задворках, тратили деньги на женщин и выпивку. На словах великаны, а по жизни бараны, как однажды сказал Берт.

Я убрал пистолет в передний карман штанов. Рукоятка торчала наружу. Я прикрыл ее полой рубашки и запихал глушитель в другой карман. Ломик пришлось положить в задний карман, где я обычно носил бумажник. Но в тот вечер бумажник был мне без надобности.

Я вышел из дома. Пистолет, глушитель и ломик оттягивали карманы.

Дом по первому адресу располагался недалеко от меня, почти рядом с кинотеатром.

Повернув за угол, я резко остановился. У тротуара стояла машина. Я знал эту машину. Дверца открылась, мне навстречу вышел человек.

Это был Берт.

– Решил составить тебе компанию, – сказал он.

В первой квартире все прошло легко и быстро. Берт отобрал у меня ломик и открыл дверь. Я вошел и увидел их в одной постели. Два голых парня лежали в обнимку. Я о таком слышал. Они даже не шелохнулись. Я пристрелил их обоих во сне. Берт посветил фонариком, чтобы я убедился – это именно те, кто нам нужен. Это была не та парочка, что заявилась к нам в кинотеатр, но Берт сказал, они из той самой пятерки. Бандиты, мошенники. Все произошло так быстро, что они даже не поняли, что их убивают.

Во вторую квартиру мы проникли так же легко и просто, но там никого не было.

Меня это встревожило, но ничего поделать было нельзя. Пришлось уйти.

Мы сели в машину и поехали в пригород. Припарковались в пекановой роще у дороги и подошли к дому. Внутри горел свет. Дом стоял на отшибе, других строений рядом не было, хотя чуть дальше, в пределах слышимости, виднелись два дома, темных и тихих.

Мы подошли ближе и заглянули в окно. На диване в гостиной сидел какой-то мужик и смотрел телевизор. Нам было слышно, как он смеется. Диалог в телевизоре то и дело прерывался записью дурацкого закадрового смеха. Этого парня я видел впервые, но Берт сказал, он тоже из тех, кто нам нужен.

Потом мы увидели и тех двоих, кто приходил угрожать мистеру Ловенстейну. Они вышли из кухни, держа в руках по бутылке пива.

Мы с Бертом отошли от окна.

– Ладненько, – сказал он. – Вот и все пятеро, включая этих троих. Они сейчас вместе. Это хорошо. Не будет болеть голова за того, кого не было в квартире. Это он, на диване.

– Ты уверен?

– Я знаю, кто они, – сказал Берт. – Они тут не то чтобы давно, но и не прямо вчера появились. Это та самая банда, о которой я говорил. Прибирают к рукам район. Раньше ходили в шестерках, а теперь вот поднялись и пытаются урвать кусок территории для себя. Их всего пятеро. С двумя мы разобрались.

– Что будем делать?

– Ну, проще всего было бы порешить их во сне, поодиночке. Но, как говорится, мы имеем, что имеем.

– В смысле?

– В смысле, их больше, чем я ожидал. Надо вернуться к машине, малыш.

Мы отправились к машине. Берт достал из багажника двуствольный обрез. Приклад тоже был спилен. Берт зарядил оба ствола патронами из коробки в багажнике, потом зачерпнул еще горсть патронов и спрятал в карман.

– Надеюсь, мне она не понадобится, эта дура. Слишком громко бабахает.

Мы пришли обратно к дому. Засели в засаде в кустах и просидели там около часа. Не разговаривали, просто ждали. Я вспоминал, как все было с отцом. Как я приставил к его голове пистолет. Как он смотрел на меня. Получилось неплохо, на самом деле. И два сегодняшних парня. Я их не знал. Я их видел впервые в жизни, но я не жалел о том, что сделал. Может, я похож на отца больше, чем мне хотелось бы думать.

Наконец Берт повернулся ко мне:

– Слушай, сынок. Мы можем вернуться в другой раз, когда они будут спать. Может, если они разделятся, этот третий уедет к себе… Тогда нам будет проще. Или можно вломиться к ним внаглую прямо сейчас и закончить все разом.

– Давай закончим все разом.

– В гостиной две двери. Если мы войдем одновременно с двух разных сторон, то сможем их завалить, прежде чем они успеют понять, что происходит. И вот что: если там окажется кто-то еще, нам придется убрать и их тоже. Слышишь меня?

Я кивнул.

– Постарайся не попасть под перекрестный огонь, – сказал Берт. – И сам смотри, куда палишь. Будет обидно, если один из нас ненароком уложит другого.

Мы подошли к задней двери, Берт взял ломик и вскрыл замок. Раздался треск, но не громкий. Не такой, чтобы его можно было услышать при воплях телевизора.

Внутри мы разделились. Берт пошел по коридору направо, а я – налево.

Только парень с моей стороны заметил нас прежде, чем мы приступили. Высокий парень, который приходил в кинотеатр. Он попытался вытащить пистолет из кобуры на ноге. Это было не самое лучшее место, где держать пушку. Я выстрелил раньше. Пистолет с глушителем издал надрывный туберкулезный кашель, и высокому парню снесло пол-лица.

Тут вступил Берт с обрезом. Пальнул сначала из одного ствола, потом из другого. Уложил двоих, как нечего делать. Практически размазал по стенам. Звук его выстрелов в замкнутом помещении был таким, словно рванули две атомные бомбы.

Берт бросил взгляд на телевизор.

– Ненавижу эту программу, этот закадровый смех.

Я на секунду подумал, что он сейчас выстрелит в телевизор.

Мы быстро вышли из дома. Через заднюю дверь. Под рев закадрового смеха из телевизора.

К двери прикасался лишь ломик, в доме мы ничего не трогали, и можно было не беспокоиться об отпечатках пальцев.

Я думал, в соседних домах загорится свет, но они оставались такими же темными, как и раньше. Видимо, шум выстрелов в ночи был не таким громким, как мне показалось. Или всем было плевать.

Мы сели в машину, Берт пристроил обрез между водительским и пассажирским сиденьями, и мы поехали. Но не обратно в город, а в противоположную сторону. Подъехав к реке, Берт спустился под мост, выбрался из машины, тщательно вытер оба ствола и бросил в реку вместе с ломиком и глушителем.

Берт довез меня до дома, а когда я уже открыл дверцу и собрался выйти, попросил:

– Погоди, сынок.

Я сел на место.

– Слушай сюда. Мы с тобой крепко повязаны, и ты это знаешь.

– Крепче некуда, – кивнул я.

– Именно. Но сейчас я скажу то, что тебе не понравится, сынок. Больше ты ко мне не приходи. Не надо. Я сделал для тебя все, что мог. Больше, чем собирался. Теперь мое прошлое утонуло в реке, и пусть там и останется. Я люблю тебя, малыш. Я на тебя не сержусь, ты не думай, но лучше нам разойтись. Больше я в этих делах не участвую.

– Да, Берт.

– Без обид, ладно?

– Без обид, – сказал я.

– Ничего личного, но пусть будет так, как я прошу. И выброси эту коробку. Удачи, сынок.

Я кивнул и выбрался из машины. Берт уехал.

* * *

На следующий день я опять проводил Салли после работы домой. И провожал еще несколько вечеров, потому что ей было страшно ходить одной. В последний раз я проводил ее в понедельник, а на следующий день – во вторник – к нам должны были прийти бандиты.

Салли и Ловенстейны с ума сходили от беспокойства, но мистер Ловенстейн уже отложил сотню долларов для вымогателей. Другого выхода он не видел. Салли сказала, что ей все это очень не нравится, но она рада, что он решил заплатить.

Мистер Ловенстейн читал газеты и видел сообщения об убийствах в многоквартирном здании и в частном пригородном доме, но не связал их с парнями, которые приходили требовать у него денег. Да и с чего бы он стал их связывать? Но он об этом заговорил, мол, что в мире творится… Как страшно жить! И я с ним согласился.

Когда я в последний раз провожал Салли, она сказала:

– Завтра я не пойду на работу. Приду послезавтра, когда мистер Ловенстейн им заплатит. Так что, наверное, тебе больше не нужно меня провожать. Когда он им заплатит, я смогу и сама добираться. Думаю, все со мной будет в порядке.

– Хорошо, – согласился я.

– Но я не хочу там находиться, когда они придут снова. Даже если он им заплатит. Понимаешь?

– Понимаю.

Мы подошли к ее дому и остановились у подъезда. Я знал, что с ней ничего не случится, и был этому рад.

– Салли, если отбросить весь этот кошмар… Может, сходим куда-нибудь выпить кофе на следующей неделе? Перед работой. А в выходной можем сходить в кино, задаром.

Я произнес это с улыбкой, потому что мы с ней и так каждый день смотрим кино. Я – из своей кабины, она – со своего места в зале. Она улыбнулась в ответ, но это была ненастоящая улыбка. Как будто она взяла ее поносить.

– Спасибо за приглашение, – сказала она. – Но у меня есть парень, и ему вряд ли это понравится.

– Ни разу не видел, чтобы ты была с кем-то, – заметил я.

– Мы почти никуда не выходим. Но он заглядывает ко мне.

– Правда?

– Ага. И знаешь, у меня нет времени куда-то ходить. Утром мне надо готовиться к занятиям в колледже, днем и вечером я работаю, а в какие-то дни еще и учусь. У меня только один выходной в неделю, и надо столько всего успеть, а еще уделить время моему парню… В общем, сам понимаешь.

– Да, понимаю. Ну, ладно. Как зовут твоего парня?

Она на секунду задумалась. На секунду дольше, чем нужно.

– Рэнди.

– Значит, Рэнди? Его так зовут?

– Да. Рэнди.

– Как Рэндольфа Скотта. В том фильме, что мы крутили на прошлой неделе. «Большой страх». Ты говорила, он тебе понравился.

– Да. Как в том фильме. Его зовут Рэндольф, но все называют его Рэнди.

– Ясно. Ну, удачи вам с Рэнди.

– Спасибо, – сказала она, как будто я говорил всерьез. Как будто поверил, что у нее и вправду есть какой-то Рэнди.

Салли так и не вернулась на работу. И разумеется, никакие бандиты не приходили. Мистер Ловенстейн сохранил свою сотню долларов. И владельцы других заведений во всем квартале тоже сохранили свои деньги. Наверняка мог бы возникнуть кто-то еще вроде тех ушлых парней, но то, что случилось с той пятеркой, весьма умерило пыл их возможных последователей. Никто не знал, что за банда заправляет в квартале. Это были мы с Бертом, но об этом никому не было известно.

Мне нравится крутить фильмы в моей аппаратной. Иногда я смотрю на то место, где раньше стояла Салли, но, разумеется, ее там нет. Мистер Ловенстейн не стал брать никого ей на замену. Рассудил, что народ все равно будет ходить в кино.

Пару раз я встречал Салли в городе, видел издалека. Каждый раз она была с парнем и каждый раз – с другим. Я почему-то уверен, что ни того, ни другого не звали Рэнди. Если она меня видела, то никак этого не проявила. Интересно, а что бы она сказала, если бы знала, что я для нее сделал, что я сделал для всех нас?

Вот так я и живу: кручу кино, после работы иду домой. Бывало, я иной раз делал крюк, чтобы пройти мима дома Берта. Сам не знаю зачем. Потом я прочел в местной газете, что его жена Мисси скончалась. Хотел послать Берту цветы, что-то типа того, но в итоге так и не собрался.

А буквально на днях я прочел, что Берт умер.

Мне нравится моя работа. Нравится быть киномехаником. Я всем доволен, сижу в своей будке, сам себе хозяин, и меня все устраивает, но иногда – врать не буду – иногда мне становится одиноко.

Гейл Левин

Гейл Левин – профессор истории искусства, американистики, феминологии и гуманитарных исследований магистратуры и колледжа Баруха Нью-Йоркского университета. Признанный авторитет по творчеству американского художника-реалиста Эдварда Хоппера, автор многочисленных статей и книг о нем, включая каталог и биографию живописца (обе книги вышли в 1995 году). Она редактор двух антологий: «Безмолвные места: дань памяти Эдварда Хоппера», в которой собрала беллетристические тексты с упоминанием о творчестве художника (2000) и «Поэзия одиночества: дань памяти Эдварда Хоппера», где поместила посвященные ему стихи (1995). Гейл Левин также работала музейным хранителем, в том числе в Музее американского искусства Уитни, где в 1976–1984 годах устраивала выставки Эдварда Хоппера и других художников. Вошедший в данный сборник рассказ – ее первое опубликованное художественное произведение. Повторяя сентенцию из романа Дорис Лессинг «Золотая тетрадь», Гейл пишет: «Должна признать, что с точки зрения «правды» вымысел лучше, чем простая констатация факта».

Левин также выставляет и публикует свои фотографии, коллажи и другие творческие работы. В мае 2014 года в Национальной ассоциации женщин-художников в Нью-Йорке состоялась выставка ее автобиографических коллажей «Как НЕ стать живописцем». В 2015 году такая же выставка была организована в Санта-Барбаре, Калифорния, Санта-Фе, Нью-Мексико, и Беркшир-Хиллс в Массачусетсе. В настоящее время в рамках образовательной программы Фулбрайта она работает над несколькими книгами, исследуя связи азиатской и американской культур.[30]

Коллекция проповедника[31]

Меня зовут преподобный Санборн. Урожденный Артайр Р. Санборн-младший, я появился на свет в 1916 году в Манчестере, Нью-Хэмпшир, в семье Артайра и Анни Куимби Санборн. Окончил Гордонский колледж, добропорядочное христианское заведение в Уэнхеме, штат Массачусетс, затем теологическую семинарию Андовер-Ньютон. Служил в американских баптистских церквях в Вудвилле, штат Массачусетс, и Вунсокете, штат Род-Айленд, после чего перебрался в Найак, Нью-Йорк. Одновременно с назначением я получил дом по соседству с храмом, где поселился с женой Рут и нашими четырьмя детьми.

Вскоре в церкви я познакомился с нашей соседкой и давнишней прихожанкой Мэрион Луиз Хоппер. Стареющая одинокая женщина, она жила одна в семейном доме рядом с храмом. Ей нравилось хвалиться, что ее младший и единственный брат Эдвард – знаменитый художник. Хотя этот Эдвард, судя по всему, старался иметь как можно меньше общего и с сестрой, и с Найаком.

В начале апреля Мэрион заболела и попросила Эдварда помочь. Ему с женой Джо пришлось поспешить в Найак с Манхэттена. Врачи признали у Мэрион желчнокаменную болезнь и опасные изменения в крови. Ей было тогда семьдесят пять, она жила в старом доме с изношенной системой отопления и старым водопроводом, которые едва могли выполнять свои функции. В доме было угнетающе темно, поскольку Мэрион покупала лампочки мощностью не больше двадцати пяти ватт. Кот у нее отощал и тоже болел.

Брат, который был всего на два года ее моложе, не обрадовался роли спасителя. Он пожаловался, что у него стало шуметь в ушах, и поспешил в Нью-Йорк показаться врачу, а Мэрион оставил на попечение Джо. Та сестру мужа выносила с трудом и сетовала, что они одна от другой заболевают и одна другую раздражают. Ничего серьезного у Эдварда не нашли, и ему пришлось возвращаться в Найак на подмогу Джо – следить за Мэрион и заниматься отоплением на случай, если разразятся запоздалые весенние бураны. Джо тем временем дала мне понять: она рассчитывает на помощь «благородных» друзей Мэрион в церковном приходе – те имеют возможность делом подтвердить, что хоть чего-то сто́ят. Так получилось, что моя роль в судьбе Мэрион стала более значительной.

По мере того, как Мэрион дряхлела и становилась немощнее, ее зависимость от церкви росла. Я сам следил за тем, чтобы активистки из прихожанок заглядывали к ней почаще. Но решил, что этого мало и нужно заняться ею самому. Настоял, чтобы Мэрион дала мне ключи от дома на случай непредвиденной ситуации. Купил бедной затворнице телевизор, и она подсела на «мыльные оперы». Это развязало мне руки: пока она, не отрываясь от экрана, следила за сюжетом, я обследовал дом снизу доверху. Решив, что нужно проверить состояние крыши, я однажды поднялся на чердак.

Там я с удивлением обнаружил не течь в кровле, а кипы ранних работ Эдварда Хоппера: стопки рисунков, картин и иллюстраций. Я поднимался туда не раз и, покопавшись, нашел ценные документы, включая письма молодого Эдварда родным из Европы, куда он трижды ездил после окончания художественной школы. Чем больше я знакомился с тем, что хранилось на чердаке, тем сильнее тревожился о судьбе этих сокровищ после смерти Мэрион. Сам я всем этим заняться не мог, а из наследников старой дамы остались только ее брат и Джо. Но они были на несколько лет моложе Мэрион и тоже не имели детей, которые могли бы взять на себя заботы об имуществе.

Меня стала посещать мысль, что спасение произведений искусства от забвения не только правомерно – тот, кто этим займется, будет настоящим героем. И я предпринял шаги, чтобы наследие Эдварда Хоппера не пострадало. Известно, что в пустующих домах могут поселиться бомжи. Велика также опасность пожара. Старинную мебель и произведения искусства могут разграбить, повредить, уничтожить. Мэрион, разумеется, не разрешит мне перевезти картины – они принадлежат Эдварду. Но сам он бросил их здесь много лет назад, когда переехал в Нью-Йорк. Получалось, что я единственный человек в мире, кого тревожила судьба сокровища. Я понимал, какова его цена. Ходил в библиотеку и читал об Эдварде Хоппере. Изучал материалы о нем и превратился в знатока. Исследовал генеалогию семьи Хоппера вплоть до прибытия его предков в XVII веке в Нью-Амстердам.

Со временем я нашел способ стать полезным Эдварду и Джо. Приезжать в Найак с Манхэттена они не любили. А целых полгода визиты сюда были для них вообще невозможны. Это время они проводили в Южном Труро на дальней оконечности полуострова Кейп-Код. Возвращаясь в Нью-Йорк, пожилые супруги ехали через Найак, где Эдвард оставлял в семейном доме машину. Только в это время и еще весной, когда они являлись сюда за машиной, Хопперы виделись с Мэрион. Близки с ней они не были, и она оставалась заброшенной и забытой.

Она не понимала, как живет брат в Нью-Йорке. Когда в 1964 году Музей американского искусства Уитни устроил его ретроспективную выставку, Мэрион попросилась на открытие и написала, что хотела бы взять с собой подругу Беатрис и меня. Я бы с удовольствием составил ей компанию. Но Эдварда, которому в то время исполнилось восемьдесят два года, мысль о присутствии сестры на церемонии нисколько не воодушевила, и он написал в ответ: «Это единственный раз в году, когда у меня появляется возможность встретиться с директорами музеев, критиками и известными коллекционерами, и я должен уделить все свое внимание им (поэтому на тебя, доктора Санборна и Беатрис у меня не останется времени)». Он был почти груб.

Еще меньше было у Эдварда времени, чтобы позаботиться о своих работах, брошенных на чердаке дома его юности. Сначала я спас несколько маленьких рисунков и полотен, которые унес домой, чтобы как следует изучить. Особенно мне понравился рисунок этого самого чердака и несколько автопортретов маслом. Мэрион даже ничего не заметила. Сначала я не задумывался о денежном эквиваленте работ Хоппера. Его ранние произведения, написанные задолго до того, как он стал знаменит, ни разу не появлялись на рынке. В то время он ничего бы не сумел продать.

В Библии, в Послании к Ефесянам (4:28), говорится: «Кто крал, вперед не кради, а лучше трудись, делая своими руками полезное, чтобы было из чего уделять нуждающемуся». Я понимал, что мои труды исследователя и усилия по спасению наследия Хоппера оправдывают мои деяния. Своими доходами я делился с женой, тремя сыновьями, дочерью и девятью внуками – всем требовалось дать образование, всех надо было женить и обустроить в жизни. Нельзя было допустить, чтобы такие ценности пропали.

Мэрион оставалась в фамильном доме до мая 1965 года, когда к ней ворвался грабитель в красной маске, зажал ладонью рот и потащил наверх. Здоровье восьмидесятипятилетней женщины сильно пошатнулось. Когда нанятая Эдвардом и Джо домработница потребовала дать ей Четвертого июля отпуск, брату Мэрион с женой пришлось приехать и неделю исполнять роль сиделок. Я вызвался привезти их в Найак из города и отвезти обратно. 16 июля Мэрион поместили в больницу, и на следующий день она умерла. Я снова привез пожилую пару в Найак и организовал похороны Мэрион.

Эдвард интереса к наследству не проявил, и Джо осталась одна разбирать фамильные ценности и фотографии. Она провела в Найаке около шести недель. Заявила мне, что Мэрион была такой же барахольщицей, как она сама.

– Я ей никогда не нравилась, но чувствую: там, где она сейчас, испытывает благодарность, что я не выбросила ее сокровища и не продала ее столетнее родовое гнездо. А Эдвард, – жаловалась она мне, – оставил меня дышать вековой пылью.

Я ждал, когда Эдвард и Джо уедут из Найака. У меня имелся ключ от дома, где было полно произведений Хоппера, семейных бумаг и старинных вещей. Здоровье Эдварда ухудшилось, и я продолжал переносить предметы из чердачного клада к себе. Забота о ценном голландском буфете заставила переместить его из пустого дома к соседу. Явись сюда слабеющий Эдвард или Джо, я бы заявил, что поступил так ради его сохранности. Но поскольку все три находившиеся в собственности Хопперов дома были завещаны, я рассчитывал оставить желанный предмет себе. Я один заботился о нем. И один имел на него право.

Эдварду стало хуже. В декабре 1966 года у него случился настолько сильный болевой приступ, что Джо пришлось вызвать «скорую помощь», которая отвезла его в больницу. Джо сообщила мне по телефону, что ему предстоит удалить грыжу. Жена Эдварда решила, что в таком случае сама отложит операцию катаракты, из-за которой слабело ее зрение. В июле Эдвард опять оказался на больничной койке. У Джо ко всему развивалась глаукома и, собираясь к мужу в больницу, она оступилась в студии и сломала руку и шейку бедра. Ее привезли в ту же больницу, где лежал Эдвард, и они провели там вдвоем три месяца. Глаукома Джо зашла настолько далеко, что от удаления катаракты отказались.

Выйдя в декабре 1966 года из больницы, Хопперы обнаружили, что без посторонней помощи им больше не обойтись. Они жили на верхнем этаже старинного таунхауса, куда вела лестница из семидесяти четырех ступеней. У супругов не осталось сил заботиться об имуществе в доме в Найаке. Через девять месяцев после удаления грыжи Эдварда снова поместили в больницу, теперь из-за проблем с сердцем. Домой он вернулся, став еще более слабым. В мае 1967 года, не дожив двух месяцев до восьмидесяти пяти лет, он умер в своей студии.

Брошенная друзьями, которых интересовал только знаменитый Эдвард, Джо поняла, что ей больше не на кого положиться, кроме меня. Я организовал похороны Эдварда в Найаке, для чего мне пришлось срочно прилететь из Питсбурга, где я тогда находился. Она называла меня «тринадцатым апостолом – крепко сбитым футбольным тренером приятной наружности, взвалившим на себя обязанность пасти стадо дам из Найака, в поте лица заботиться о страждущих, трудиться для них, в том числе и на кухне, готовя ленч для Мэрион». За мои труды она подарила мне 500 долларов – жалкая милостыня за то, что я сделал для их семьи.

Джо была беззащитна и одинока. Она болела и теряла зрение. В живых не осталось родных – ни ее, ни Эдварда. Джо понимала, что нужно распорядиться имуществом в Найаке и утвердить завещание, но решила, раз она всеми брошена и почти ослепла, то не станет этим заниматься. Все ее силы уходили на то, чтобы прожить очередной день. Нога восстанавливалась медленно, и Джо чувствовала себя узницей на верхнем этаже полупустого городского дома. Нью-Йоркский университет приобрел таунхаус и, поскольку не имел права выселить Хопперов, ждал смерти обоих, чтобы завершить реконструкцию.

В беззащитности Джо я увидел новую возможность. После смерти Эдварда к ней почти никто не приходил, но я взял за правило ее навещать. И во время одного из визитов, когда ее зрение настолько ухудшилось, что она едва передвигалась по студии, взял под свою опеку один из непроданных холстов ее мужа – картину «Городские крыши», которую он написал в 1932 году. Прежде заброшенное полотно обрело надежный дом. Я убедил Джо изменить завещание и вписать в него меня. К несчастью, она не оставляла мне произведений искусства, и я не знал, что она продолжала скрупулезно регистрировать местонахождение каждого холста мужа. Продолжала вести записи в конторской книге, которые начала делать вскоре после их свадьбы, – фиксировала, каким образом картина покидала мастерскую: отправлена на выставку, продана или подарена. Позже я заявил, что она отдала мне «Городские крыши», потому что не сомневался – она так и поступила бы, если бы по достоинству оценила мои усилия по спасению наследия Эдварда в Найаке. Она же дрожащей рукой вывела, что работа, которую я взял, не продана и «находится в студии».

Джо Хоппер умерла 6 марта 1968 года, за двенадцать дней до своего восемьдесят пятого дня рождения и меньше чем через десять месяцев после того, как потеряла мужа. Узнав новость, я бросился к соседу забрать голландский буфет, который спрятал у него после того, как благополучно вынес из дома Хопперов. Похороны Джо никто не запомнил. На них не было ни одного человека. Кому она была нужна?

Когда огласили завещание Джо, оказалось, что все художественное наследие Эдварда она оставила Музею Уитни. Я продолжал присматривать за пустым домом и экспонат за экспонатом увеличивал свою коллекцию раннего Хоппера, пока через два года после смерти Джо в 1970 году душеприказчик, местный юрист из Найака, не выставил дом на торги. Его купила миссис Линет, решившая, что приобрела строение со всем содержимым. Я попросил разрешения взять из дома несколько пустячных вещей, но она не позволила. И поплатилась за свою скаредность – потеряла все состояние. Ее отказ заставил меня действовать. Я сообщил душеприказчику о картинах на чердаке. Ни он, ни Музей Уитни не потрудились осмотреть дом в Найаке и не подозревали о хранящихся там полотнах.

Прежде чем все запереть, мы с сыном вынесли с чердака оставшиеся живописные работы. Кое-что из картин, памятных вещей и документов я оставил для своей коллекции, а остальное по совету душеприказчика передал дилеру Хоппера – Джону Клэнси, а через него картины попали в музей. Покупательница удивилась, обнаружив, что чердак опустел и на нем не осталось ни одной картины и, подав в суд, расторгла сделку. Сохранившиеся в доме предметы мебели продали с аукциона в пользу церкви.

После последнего пополнения моей коллекции я стал потихоньку выставлять картины Хоппера на аукционы. При этом письменно предупреждал аукционные дома, что лоты должны продаваться только анонимно. До поры до времени не хотел привлекать к себе внимания. Но потом понял: для повышения цен на оставшийся товар следовало, чтобы какой-нибудь лично знавший художника человек объяснил, как картины попали ко мне, таким образом он засвидетельствовал бы их подлинность.

Я был поражен, когда Бостонский музей изящных искусств заплатил больше шестидесяти тысяч долларов за автопортрет Эдварда, который я отдал для продажи моему товарищу – такому же, как я, нуждающемуся священнику. Меня удивило и обрадовало, что живопись Хоппера поднимается в цене. Я владел сотнями рисунков зрелого периода художника и множеством ранних работ, включая около восьмидесяти живописных полотен. Не хватало письменного свидетельства, что хотя бы что-нибудь из этого мне передали Эдвард или Джо.

В 1972 году я позвонил в Нью-Йоркские картинные галереи Кеннеди, где собраны произведения американского искусства. Я видел в художественных журналах в библиотеке их заметки о творчестве Хоппера. В Найак прислали эксперта оценить мою коллекцию. Я показал только небольшую часть того, чем владел. Не усомнившись в моем праве собственности на работы ведущего американского живописца, известная галерея предложила сделку на все, что я продемонстрировал. В тот же день мне выписали чек на 65 тысяч долларов в качестве задатка в счет будущих продаж. Я бросился в местный банк его обналичить и, как только получил деньги, подал в Первую баптистскую церковь прошение об отставке. Моя свободная жизнь началась в пятьдесят шесть лет. С этого момента я решил посвятить ее изучению творчества Эдварда Хоппера и реализации его работ.

Вскоре оказалось, что я стал конкурентом Музея Уитни, который потихоньку распродавал произведения из завещанной Джо коллекции. В 1976 году музей выбросил на рынок то, что было названо «авторскими копиями Хоппера». В музее не знали, что делать с таким количеством работ живописца. В ответ в «Нью-Йорк таймс» появилась статья искусствоведа Хилтона Крамера, который раскритиковал музей за то, что он разбазаривает художественные сокровища. Я же сделал вывод, что моя коллекция этому музею совершенно ни к чему.

Чтобы восстановить репутацию, Музей Уитни добился гранта и нанял молодого искусствоведа для изучения творчества Эдварда Хоппера и составления полного каталога завещанной его женой коллекции. Хилтон Крамер приветствовал в «Нью-Йорк таймс» кандидатуру Гейл Левин, отметив, что «в выполнение стоящей перед ней важной задачи она привнесет острый взгляд и эрудицию».

Статья привлекла мое внимание: я понял, чтобы обеспечить надежную продажу работ из моего собрания, необходимо, чтобы мисс Левин засвидетельствовала подлинность еще оставшихся у меня произведений Эдварда. Ознакомившись со статьей, я сразу направился к ней. Не теряя времени, сложил в портфель стопку работ и принес в ее кабинет в Уитни. Моя внешность соответствовала моему душевному состоянию человека на отдыхе: я был загорелый и спокойный, никуда не спешил и, поскольку стоял благоуханно-теплый день конца июня, надел бермуды.

Я объяснил мисс Левин, что был близким другом Эдварда и Джо, открыл портфель и показал подборку ранних работ Хоппера. Новому сотруднику музея было двадцать с чем-то лет, и она с интересом и вниманием рассматривала все, что я принес. Затем стала задавать вопросы, нет ли каких-либо записей, личных писем, то есть чего-либо такого, что подтверждало бы мое право на владение этими произведениями искусства. Я ответил, что все это подарки и мне больше нечего ей показать.

Мисс Левин продолжала исследования и позднее обнаружила, что Джо скрупулезно регистрировала все, что Эдвард дарил ей или другим, и записывала в регистрационные книги каждую картину, которая покидала стены студии. Единственным исключением было то, что оказалось в ее дневнике. В тот момент я не оценил значение этой детали. Мисс Гейл только приступила к работе, и у нее не было пока оснований меня в чем-то подозревать.

В то лето мисс Левин приехала ко мне и моей жене Рут в наш загородный дом в Ньюпорте, штат Нью-Хэмпшир. Этот дом я купил на средства от продаж нескольких работ Хоппера, но искусствоведу знать об этом было вовсе ни к чему. Она приехала из Нью-Йорка посмотреть коллекцию картин художника. Но бо́льшую часть работ на время ее первого визита я спрятал – не хотел ошеломлять наивную, но пытливую молодую даму и давать ей повод задавать лишние вопросы.

Мисс Левин проявила неудержимое любопытство. Ее заинтересовало, откуда у нас столько набросков к более поздним картинам Хоппера. Совершенно правильно предположила, что они не могли храниться на чердаке в Найаке вместе с юношескими рисунками Эдварда. Моя жена в качестве объяснения предложила такую версию: «Преподобный Санборн – наследник Хоппера, поэтому после отправки живописи в Музей Уитни ему разрешили купить вещи из мастерской в Нью-Йорке. Все оценили в сумму немного больше ста долларов. Мы воспользовались возможностью и приобрели голландский книжный шкаф и секретер. И когда стали сдвигать и заглянули под них, то обнаружили вот это». Мисс Левин, казалось, устроило это объяснение.

Затем она нагрянула к нам в Мельбурн-Бич, штат Флорида, где я держал большую часть коллекции Хоппера. Привезла за счет музея профессионального фотографа, чтобы заснять для каталога каждую работу. Тем самым она подтверждала их подлинность для потомства. То есть делала именно то, чего я от нее ждал.

Той же зимой Лоренс Флейшман из Галереи Кеннеди организовал выставку живописи Эдварда Хоппера. Все ранние работы и некоторые более поздние рисунки были из моей коллекции. Он добавил купленное где-то еще, не отметив в своем каталоге моих выдающихся заслуг. Это меня возмутило, и я решил больше не иметь с ним дел. Он упомянул о мисс Левин и Ллойде Гудриче, который проводил выставки Хоппера в Музее Уитни. А обо мне ни слова.

Когда в 1979 году мисс Левин затеяла в Музее Уитни свою первую выставку Эдварда Хоппера, я предоставил ей из своей коллекции много иллюстраций и рисунков. Из тех, что спас с чердака в Найаке, когда ими больше никто не интересовался. Меня удивило, что, выразив благодарность, она не отметила, что я был другом Эдварда и Джо, а ведь я ей об этом говорил. Кажется, она с самого начала не поверила мне. В таком случае с какой стати мне делиться с ней документами Хоппера, как она просила?

Я сохранил для своей коллекции все его семейные фотографии и документы с чердака. У меня есть письма, которые он посылал родным из Парижа, и иллюстрированное письмо, отправленное матери в 1925 году из Санта-Фе, куда они с Джо ездили вскоре после свадьбы. Еще я сохранил два журнала учета Хоппера, один из которых продал Галерее Кеннеди. Потом узнал, что Ллойд Гудрич отдал Музею Уитни те, что достались ему в соответствии с завещанием Джо. Два же моих в наследстве Эдварда никогда не фигурировали.

В 1980 году мисс Левин открыла свою вторую большую выставку в Музее Уитни «Эдвард Хоппер: искусство и художник». И снова, на мой взгляд, не оценила проделанную мною огромную работу по спасению его наследия. Я все-таки предоставил ей несколько писем и документов, и она цитировала их и даже ксерокопировала текст, не получив на то моего разрешения. Я отправился к ее начальнику, директору музея Тому Армстронгу. Он хотел получить главный регистрационный журнал, который по-прежнему находился у меня.

– Это можно обсудить, – ответил я.

Оказалось, мисс Левин заявила боссу, что свою коллекцию я украл с чердака дома в Найаке и из мастерской Хоппера. Мы договорились с Армстронгом, что это никогда не станет достоянием общественности. Он пообещал уволить мисс Левин, если я отдам журнал и кое-что еще. Мы заключили сделку. Все остальное, как говорится, дело прошлое. Моя роль коллекционера Эдварда Хоппера гарантирована и не подвергается сомнению. Дети и внуки позаботятся о моем наследии.

Гейл Левин работала в Музее американского искусства Уитни с 1976 по 1984 год. Ее полный каталог работ Эдварда Хоппера для этого музея опубликован издательством «Нортон и компания» в 1995 году.

Артайр Р. Саборн-младший умер 18 ноября 2007 года в своем доме в Селебрейшн, штат Флорида, в возрасте 91 года. Из всех, кто был упомянут в этом рассказе, в живых остается только автор.

Уоррен Мур

Уоррен Мур – профессор английской словесности в Ньюбери-колледж в Ньюбери, Южная Каролина. В 2013 году опубликован его роман «Вальсы разбитого стекла». Рассказы Уоррена Мура регулярно появляются в небольших изданиях и интернет-журналах, в 2015 году его рассказ был включен в сборник «Огни темного города». Он живет в Ньюбери и благодарит отца (который познакомил его с Хоппером) и мать (которая познакомила его с Мардж).[32]

Вечер в офисе[33]

Пока Вальтер копался в бумагах на столе, Маргарет слушала грохот проходившего мимо поезда. Шнур оконных жалюзи покачивался, и она не могла понять почему: то ли от сотрясений, вызванных проносившимся составом, то ли от ветерка, дувшего в окно. Она не чувствовала движения в воздухе, как не чувствовала облегающего ее любимого голубого платья. Все внимание приковывал Вальтер и документы в лужице света от настольной лампы.

Она задержала руку на папках – показалось, что жест был из другого времени целую жизнь назад. Эта мысль вызвала у нее едва заметную улыбку. Любой отрезок времени можно назвать чьей-то жизнью – все зависит от того, сколько человек живет. Бывали минуты, когда Маргарет думала, что, может, и у них с Вальтером была долгая совместная жизнь. Пока она не умерла.

Маргарет Дюпон никогда не нравилось ее имя. Лучше бы ее назвали, как кинозвезду, – Джин или Бет – а у нее что за имя? Напоминает людям фильмы с комиками братьями Маркс. Но она с ним свыклась – куда деваться? – еще и потому, что ее второе имя Люсиль ей нравилось еще меньше. Ее назвали так в честь умершей в юности тети, и иногда она задавалась вопросом: не несет ли это имя в себе проклятия? Но бабушке имя нравилось, и, как однажды заметила кузина, когда Маргарет была еще девчонкой, «старуха буквально допекла ее мать – назови дочь так и не иначе». Что ж, такое можно представить: мать, обессиленная, лежит в больнице и отвечает: «Черт с ним, Маргарет так Маргарет». Конечно, ничего подобного она не произнесла бы при людях вслух, как не стала бы расхаживать с зажженной сигаретой. Леди так себя не ведут.

Но Маргарет в детстве нисколько не напоминала леди, и, вероятно, поэтому они с матерью, случалось, неделями не говорили друг другу ни слова. Мать была миниатюрной, Маргарет, наоборот – крупной, в отца, который в девять лет уже мог управляться с плугом и с этого возраста перестал ходить в школу. Мать проучилась на пару лет дольше, через несколько лет вышла за отца замуж и переехала в город. Еще через несколько лет родилась Маргарет. Она была вторым и последним ребенком в семье – родилась такой большой, что это чуть не стоило матери жизни, о чем ей не уставали повторять.

Маргарет была для своего возраста очень крупной – ее так и прозвали, Большая Мардж, потому что была крупнее большинства мальчишек. И оставалась такой, пока не заболела. Скарлатина, объявили ее родителям врачи. Болезнь подействовала на сердце и замедлила рост. Однако ей повезло, она легко выкрутилась – не каждый выздоравливал после скарлатины. Но Маргарет вцепилась в жизнь – так было нужно, – и ей даже не приходило в голову, что у нее был другой выбор. Хотя ее рост и замедлился, она была слишком высокой: шесть футов для девочки – это уже перебор. Какому парню понравится такая каланча? Ей пришлось пропустить год, теперь она была старше одноклассников и от этого еще выше остальных. Большая Мардж, нескладная дылда. Во время школьных танцев она вывихнула колено, и боль от позора падения на пол была острее боли в ноге.

Но она была смышленой и окончила школу, ни мать, ни отец ничего иного и не ожидали. Работала летом и после учебы, а когда родители уходили на работу, занималась домашними делами. Сестра была на семь лет старше, вышла замуж и жила отдельно. За умение печатать на машинке Маргарет вручили в школе медаль. Она научилась так хорошо рисовать, что ей заказывал рекламу местный универмаг, а потом за подписью публиковал в газете.

Но все это в Гринсберге не имело значения. Она так и осталась дочкой Вайолет и Эрни, Дубиной, Лосихой, Большой Мардж. Городок был слишком маленьким, чтобы ей превратиться в кого-нибудь еще. Значит, следовало переехать в другое место.

Когда она сказала родителям, что собирается в большой город, и все трое не сомневались, что за этими словами стоит Нью-Йорк, мать спросила, не повредилась ли она рассудком. И добавила, что дочь не сможет так поступить. Маргарет ответила: сможет, она накопила денег, присмотрела места, где спокойно могут жить девушки – отели «Барбизон», «Ратлидж». Мать заявила, что любая девчонка, стремящаяся в большой город, неизбежно станет шлюхой либо выйдет замуж за итальянца. Она возразила, что ей скорее всего не потребуется делать ни то ни другое, и получила пощечину. Мать выставила ее из комнаты, и она стояла, сдерживая слезы, пока мать не ушла, а отец не расплакался.

– Собралась хотя бы в Атланту.

Она тоже заплакала, но когда сказала, что хочет испытать судьбу в таком месте, где больше возможностей и заведений, где не откажутся взглянуть на ее портфолио и рисунки, покачал головой и ушел. Маргарет видела, как сотрясались его плечи. Через три дня, не сказав матери ни слова, она уехала. Всякий раз, когда пыталась заговорить с отцом, он начинал плакать, и Маргарет поняла: еще одна попытка, и она не сможет покинуть дом. Упаковала вещи, села в поезд, и ей никто не помахал на прощание. Потом нашла в чемодане десять долларов в конверте с единственным написанным на нем словом: «Папа».

Билет до Нью-Йорка стоил больше, но она доплатила из своих и еще четверть доллара дала носильщику. Часов тридцать тряслась в вагоне (надо будет купить часы, сказала себе), а показалось, тридцать лет. Поела супа в вагоне-ресторане и положила в сумочку крекеров – похрустеть в дороге. На второй день пути ей улыбнулся молодой солдат и попытался завести разговор. Маргарет не знала, что ответить, – ей не могло прийти в голову, что она способна привлечь внимание мужчины – высоченная, неловкая, Большая Мардж. Солдат вышел где-то в Огайо, наспех черкнув адрес, и сказал, чтобы написала, когда станет знаменитой художницей. Маргарет ответила, что на это уйдет некоторое время, но поблагодарила. Она понимала, что больше никогда его не увидит, поскольку не собиралась еще раз пересекать штат Огайо.

В Нью-Йорке ей кто-нибудь подвернется. Она представляла его высоким, как отец, выше ее. Белокурым, с добрым голосом и, конечно, любителем искусства. Нужно только остерегаться. Маргарет читала журналы и знала: есть такие мужчины, которые, взяв у девушки то, что им надо, бросают ее. Тогда придется возвращаться в Гринсберг к матери, но об этом лучше не думать.

Маргарет вздремнула, привалившись головой к оконному стеклу, и проснулась, когда кондуктор мягко тронул ее за плечо.

– Вокзал Пенсильвания, мисс. Конечная.

Вставая, она покраснела, взяла сумочку и отправилась за вещами в багажный вагон: за чемоданом, косметичкой и папкой с рисунками. Потом купила в газетном киоске карту и стала искать «Барбизон». Он оказался в двух с половиной милях, но Маргарет приехала в Нью-Йорк не для того, чтобы тратить деньги на такси, и потому пошла пешком: на север, по Седьмой авеню, к Центральному парку, затем на восток.

Чтобы дойти до отеля, ей понадобилось два часа. Могла бы одолеть это расстояние и за час, но то и дело останавливалась, ошеломленная высоченными башнями и множеством народа. Подумала: «Вот он какой, Нью-Йорк». И тут же уточнила: «Вот он какой, Нью-Йорк, когда в нем я». Наконец нашла отель – он оказался самым большим зданием, какое ей когда-либо приходилось видеть. Вошла в вестибюль и приблизилась к конторке.

– Будьте добры, мне нужен номер.

Женщина за конторкой напомнила ей библиотекаршу начальной школы: узколицая, строгая. И при этом она каким-то образом умудрялась смотреть на Мардж свысока, хотя была на голову ниже.

– Под какой фамилией вам забронирован номер?

– У меня нет брони.

– Рекомендации?

– Вы имеете в виду, как для поступления на работу?

– Нет, мисс. У тех, кто хочет остановиться в «Барбизоне», мы требуем три рекомендательных письма. Мы очень избирательны в отношении проживающих у нас юных дам.

– Ничего подобного у меня нет. Я только что приехала в Нью-Йорк и не знала ваших правил. Не могли бы вы…

– Прошу прощения, – отрезала «библиотекарша». – Это совершенно невозможно. Всего хорошего.

Женщина отвернулась, а Маргарет, сделав шаг назад, почувствовала, как у нее отливает от лица кровь и начинают слегка дрожать колени. Опустив голову, она вышла на улицу. Была середина дня, и город уже накрывала тень высоких зданий. Маргарет направилась в сторону парка, затем на юг. По мере того, как уменьшались цифры на табличках домов, язык на них стал меняться – сначала с английского на немецкий, затем снова появился английский. На некоторых немецких вывесках возникало слово Bund, и Маргарет заинтересовалась, те ли это люди, которых она видела в кинохронике.

Багаж все сильнее оттягивал руки. Маргарет пересекала верхние восьмидесятые и ругала себя: надо же было оказаться настолько глупой. Еще вопрос, захотят ли родители востребовать ее тело, когда она умрет в каком-нибудь переулке. И тут вдруг увидела написанное от руки объявление: «Сдаются комнаты». Маргарет постучала в дверь.

У открывшей ей женщины волосы были зачесаны назад и собраны в пучок, но она выглядела добрее той, что прогнала ее из «Барбизона». Она посмотрела на багаж Маргарет и объявила:

– Комната, холодный завтрак и обед за пять долларов в неделю. За две недели задаток.

Голос был приятным, но говорила она с акцентом. Маргарет представляла, что так разговаривают эльфы. Она, не подумав, спросила:

– Вы ирландка?

Женщина поморщилась:

– Это что, проблема, мисси?

Маргарет моргнула:

– О нет, мэм, просто я хотела сказать, вы говорите как священники в кино.

– Сама ты говоришь, как деревенщина.

– Может, я и есть такая. Только я деревенщина, которой нужна комната. И у меня есть десять долларов.

– Пятнадцать, девонька. Десять задаток и пять за эту неделю.

Маргарет сделала в уме быстрые подсчеты. Работу придется искать не откладывая, но то, что ей удалось разглядеть за плечом женщины – коридор и столовую, – выглядело чистым.

– Хорошо, пятнадцать. – Она отдала хозяйке деньги и, заглянув в кошелек, мысленно поправилась: работу нужно найти очень-очень быстро.

– Как тебя зовут, деревенщина?

– Маргарет Дюпон. Мисс Маргарет Дюпон. А вас?

– Миссис Дороти Дейли. Но при том, что мой муж уже два года как ушел в мир иной, от этого «миссис» мне ни холодно, ни жарко. – Женщина перекрестилась. Маргарет чуть не улыбнулась – такое она тоже видела только в кино, – но сдержалась, оставшись серьезной. – Тебя, Пегги, я вижу, ростом Бог не обделил. Готова спорить, ешь ты за обе щеки.

– Стараюсь следить за фигурой, – ответила Маргарет. То, что она читала о грубых ньюйоркцах, походило на правду. – Почему вы назвали меня Пегги?

– Сокращенное от Маргарет, девонька. – Миссис Дейли покачала головой. И прежде чем Маргарет смогла оценить ее слова, продолжила: – Не стой как столб, пошли, до обеда покажу тебе комнату.

Комната оказалась маленькой – в Гринсберге такую назвали бы тесной – с односпальной кроватью, тумбочкой, раковиной и комодом. С зеркала на тумбочке местами сошла амальгама, а в остальном оно вполне подходило, чтобы смотреться. Наконец Маргарет смогла поставить вещи на пол и стала слушать, что хозяйка говорила о правилах поведения в доме.

– Гостей наверх не водить, душ принимать не больше четырех раз в неделю. У меня чистый дом, но не дворец. Телефон внизу в коридоре. Разговаривать не больше пяти минут и никаких междугородних звонков без предварительной оплаты.

– Хорошо. Мне все равно некому звонить.

– И вот еще что, Пегги.

– Да?

– Как только освободишь чемоданы, принеси их вниз.

– О! Вы храните у себя чемоданы гостей?

– Можно сказать и так, деревенщина. А можно сказать, страхуюсь. Ты не улизнешь отсюда, если не в чем будет унести вещи.

Маргарет сделала так, как ей велели, только оставила в комнате папку с рисунками – решила, что это образцы ее работ, а не багаж. На обед была курица с картошкой и зеленая фасоль – такое она много раз ела и много раз готовила сама, но вкус был совсем не такой, как дома. Но хотя бы не суп с крекерами, и она все подчистила. Хотела попросить добавки, но вспомнила замечание миссис Дейли по поводу ее роста и решила воздержаться. Еды было достаточно. Какое-то время она сумеет продержаться, питаясь два раза в день.

Миссис Дейли познакомила ее с другими жильцами: от самого старшего пожилого мужчины до женщины, которой, как решила девятнадцатилетняя Маргарет, было лет тридцать. От всех треволнений после еды ее потянуло в сон, и она тут же забыла, как кого зовут. Немного для приличия посидела, затем поднялась наверх и упала на кровать как подкошенная. Завтра четверг – день, когда следовало идти искать работу.

И в пятницу тоже был такой день. И в последующие недели тоже. Великие идеи мистера Рузвельта еще явно не дошли до магазинов, и там не нужны были ни оформители витрин, ни художники. Маргарет надеялась, что ей что-нибудь перепадет в квартале модисток, но и там ничего не получила. Она почти пожалела, что отвесила оплеуху хозяину бара, который предложил ей место официантки и вознаграждение, как он выразился «в виде комиссионных за привлечение новых клиентов». Почти. Не хотела признавать, что мать была права.

Обследуя квартал с магазинами готового платья в часе ходьбы от дома, где остановилась, Маргарет заметила обветшалое здание с офисами, видимо, такими же убогими, как и место, где они находились. Но и ее саму жизнь изрядно потрепала. Даже при двухразовом питании деньги и время быстро утекали. Еще немного – и придется просить миссис Дейли разрешить ей вместо части квартирной платы мыть посуду и готовить еду. Но пока надо искать и искать.

Маргарет вошла в здание, увидела указатель и стала его изучать. Офисы располагались на десятом, седьмом, шестом и третьем этажах, и она решила начать сверху и спускаться вниз, чтобы в конце, когда выяснится, что работы здесь нет, осталось меньше ступеней. Она поднялась на лифте и потратила полторы минуты, чтобы узнать, что компании «Гарлэндсон архитектс инкорпорейтед» работники не требуются – спасибо, мисс. Три пролета лестниц, и она вполне ожидаемо оказалась на седьмом этаже, где в компании «Паркер и сын», чем бы та ни занималась, ее ждал такой же плачевный результат. И поскольку не встретилась ни с Паркером, ни с сыном, то так и не узнала, каким бизнесом занимаются в этой конторе, кроме как отказывают претендентам на работу. Дальше по коридору Маргарет наткнулась на букинг-менеджера, некоего мистера Ландсберга, который заверил, что, раз она не умеет танцевать, ей ничего не светит. Она чуть не ляпнула, что готова попробовать, но ответила, что, к сожалению, не танцовщица.

– Может, все-таки попытаетесь? – спросил Ландсберг. – У вас для этого подходящая фигура. Какой у вас рост?

Маргарет настолько удивилась, что ее фигура вообще может для чего-нибудь подходить, что сказала правду:

– Пять футов, одиннадцать с половиной дюймов.

Ландсберг покачал головой:

– Нет, дорогуша, для ансамбля «Рокетс» высоковата. Но если передумаете, позвоните.

«Наверное, для всех будет лучше, если не передумаю», – сказала она себе, уходя по коридору. Фигура танцовщицы? Это у Большой Мардж? Ноги длинные, за последнее время постройневшие – двухразовое питание помогало сохранить фигуру. Пожалуй, она стала слишком худой. Миссис Дейли даже стала иногда предлагать ей по вечерам дополнительную порцию. Что ж, в ее ситуации имелись и положительные моменты.

Очередной пролет лестницы привел ее на шестой этаж, который оказался пустым. «Как и мои перспективы», – подумала Маргарет. Но, настроившись доделать все до конца, пошла по коридору и наткнулась на дверь с вывеской на рифленом стекле: «Вальтер Шрёер. Адвокат». Золотые буквы были довольно свежими – краска еще не шелушилась, держалась крепко. Маргарет различила за стеклом силуэт человека и постучала.

– Входите, – прозвучал голос. Голос был мужским и довольно приятным. Маргарет открыла дверь. – Вы, должно быть, девушка из агентства. Почему так задержались?

Маргарет подмывало солгать, сказать, что да, она девушка из агентства, но затем решила, что это плохая мысль. Ведь девушка из агентства (кстати, какого?) может объявиться в любой момент.

– Не понимаю, о чем вы, – ответила она. – Я просто ищу работу. Но если вы ждете кого-то конкретного…

– Ждал, – сказал мужчина. – Но она, судя по всему, не придет.

Маргарет осмотрелась. Кабинет был маленьким, не намного больше ее комнаты у миссис Дейли. Мистер Шрёер – Маргарет решила, что это он и есть, поскольку для других сотрудников там не хватило бы места, – сидел за небольшим письменным столом из коричневого дерева, стоявшим на зеленом ковре. За его правым плечом у стены этой странной комнаты возвышался шкаф для хранения документов. Комната по форме напомнила ей пастилку от кашля или колоду карт для игры в «Грача» до того, как ее разложили на аккуратные стопки. Справа расположился стол еще меньшего размера с пишущей машинкой на нем. Лампа на столе хозяина кабинета стояла так, чтобы освещать регистрационную книгу, а у его левого локтя примостился телефон.

– Печатать умеете? – спросил он.

– Да, сэр. Примерно шестьдесят – шестьдесят пять знаков в минуту.

Шрёер присвистнул.

– Вести картотеку?

– Ну, знание алфавита помогает печатать.

Он улыбнулся.

– Писать под диктовку сможете? Давайте попробуем. Садитесь туда. – Он указал на стол с пишущей машинкой. – В ящике есть блокнот и карандаш. – Они там в самом деле оказались. – Итак, мисс…

– Дюпон, – ответила Маргарет. – Мар… Пегги Дюпон. – Ей понравилось звучание нового имени. Может, оно принесет ей удачу.

– О’кей, Мар-Пегги. – Теперь улыбнулась она. – Пишите. 19 октября 1935 года. Дорогой мистер Макгилликудди – с двумя «д», – рад вас проинформировать, что правооснование на участок земли под индексом Зет219Экс3 свободно от арестов. Определения сервитутов не требуется, поскольку полоса отвода включена в право собственности. Необходимые документы прилагаются. К вашим услугам. Искренне ваш, Вальтер Шрёер. Теперь прочитайте. – Маргарет прочитала. – Неплохо. Теперь напечатайте. – Она напечатала. – Можно взглянуть?

– Почему же нельзя? Вы в своем кабинете. – Маргарет удивилась собственной, как она решила, дерзости. Мать от таких ее слов забилась бы в истерике. Она подала Шрёеру листок. Тот посмотрел и сказал:

– Прекрасно. – Вернувшись за свой стол, он взялся за телефон. – Бюро по найму на работу «Аякс»? Беспокоит Вальтер Шрёер. Говорите, произошла путаница? Бывает. Вакансия закрыта. Благодарю вас. До свидания. – Он снова повернулся к Маргарет. – Судя по вашему произношению, мисс Мар-Пегги, вы не из Бруклина. Где вы научились печатать и писать под диктовку?

– В гринсбергской школе, сэр. Гринсберг – это в Теннесси.

– Не знал, что у вас там печатают.

– Не все. – Маргарет ехидно прищурилась.

– Наверное, поэтому вас оттуда и выставили.

Она начала подниматься, но Шрёер, вытянув руки ладонями вниз, подал ей знак успокоиться:

– Остыньте, Мар-Пегги.

– Вам обязательно продолжать так меня звать? Вполне достаточно Пегги.

– С радостью приму к сведению. Вам приходилось раньше работать секретарем? Нет. Если вас устроит зарплата семнадцать с половиной долларов в неделю, считайте, что вы им стали. Обычная оплата – двадцатник. Но попробуйте найдите такое место. Я начал бы с просмотров объявлений о смерти. Еще вам придется отвечать на телефонные звонки, но это не слишком обременительно, поскольку телефон звонит нечасто.

– Семнадцать с половиной меня вполне устраивает.

– Кабинет маловат, чтобы посадить сюда кого-нибудь еще. Дай бог, разместить клиента. Так что вам придется довольствоваться одним Вальтером.

Мать бы такое не одобрила, но здесь Нью-Йорк, а не Гринсберг.

– Хорошо, Вальтер.

– Отлично. Теперь скажите, что вам известно о законах о собственности?

Маргарет о них ничего не знала, и Шрёер потратил остаток дня, рассказывая, что такое правооснование, чем он занимается, где находится городское регистрационное бюро, куда ему придется ее время от времени посылать, и кулинария, где он завтра попросит ее купить сандвич на ленч. Наконец в пять часов он спросил:

– Есть вопросы?

Не больше миллиона, подумала она, но ответила:

– Вы сообщили мне достаточно. И спасибо, что даете шанс.

Шрёер пожал плечами:

– Благодарите «Аякс». До завтра, до девяти.

– Хорошо, сэр. – Три мили до дома, где она снимала комнату, показались ей самыми короткими в жизни. До следующего утра. Наконец она шла не по чужому городу – у нее возникло ощущение, что она идет по своим улицам.

Маргарет не сразу привыкла к тому, что умерла. Прошла всего пара недель, и она пока не знала, какими руководствоваться правилами. Сколько времени она должна их изучать? Наверное, вечность. Не надоест ли ей быть… привидением или нетопырем, как это называют в Гринсберге? Превращаться в нечто иное или вообще в ничто? Что бы там ни было, ей хотелось знать, как все устроено.

Например, ее тело. Она знала, что тело вернулось в Гринсберг и лежит на кладбище на фамильном участке. По крайней мере, так подумала, когда узнала, что отец его запросил. Немного удивилась, что ей не обязательно следовать за ним. На самом деле, даже невозможно. А если и возможно, то она не знала, как это делается. Только надеялась, что похороны были благопристойными. Ее тетя Конни любит хорошие похороны, особенно такие, когда родственники заходятся от горя, ревут, голосят, падают на могилу и все в таком роде. Маргарет решила, что ничего подобного на ее похоронах не было. Мать бы не одобрила. Извини, тетя Кони. Но лучше слушать музыку.

Она оставалась в Нью-Йорке и в роли привидения пользовалась некоторыми преимуществами. Не надо было платить за комнату, ей было безразлично, где находиться – в доме или на улице, – не тяготило постоянное состояние бодрствования (или лучше сказать, состояние без сна?), потому что она больше не уставала. Иногда ей хотелось осмотреться, прошвырнуться по городу, иногда нет. Прошло много часов, может, даже пара дней, прежде чем она отключилась. Всякий раз, когда бы это потом ни случалось, где бы она ни находилась, все равно оказывалась либо в кабинете, либо перед домом миссис Дейли, где…

Да, там, где умерла. Ничего трагического, но то, что случилось, было неотвратимо. Она не стала жертвой уличного преступления, не попала под колеса такси, просто неудачно упала. Задумалась о духах с ароматом жимолости, которые только что купила в универмаге «Мейси», когда на бровке тротуара сломался каблук. Или снова подвело колено. Детали не запомнились, да и не имели особого значения. Она рухнула на мостовую и еще успела подумать: «Будет больно». Но боли не почувствовала. Затем как-то очутилась за спиной миссис Дейли и слушала, как та рассказывает соседке, что их высокая девушка упала и тут же умерла, будто свечку задули (миссис Дейли перекрестилась). И что приезжал ее несчастный отец и забрал вещи туда, где они живут. У нее теперь пустует комната, и нужно снова искать жильца.

Маргарет понимала, как это грустно, но сама расстраивалась не сильно, ничего ее особенно не тревожило. Она могла ходить на выставки и в музеи – куда угодно в городе – и ни за что не платить. Разумеется, ее никто не останавливал. Ей казалось, ее видели некоторые животные: кошки в переулках и на окнах, птицы, и, когда она находилась рядом, белки в Центральном парке по-особенному наклоняли голову. А люди не видели. Она могла путешествовать целый день напролет, не ощущая ни голода, ни усталости. И это ее тоже устраивало.

Она видела в городе другие привидения (слово до сих пор казалось странным, даже коробило, как «незамужняя мать» или «негр», но другого она не знала), но если они ее и замечали, то скрывали это. Может, так было принято. Каждый занимался своим делом, она своим, и это устраивало ее.

Впрочем, делать она могла немного – например, проходить сквозь предметы – и воспользовалась этим, как только услышала голос миссис Дейли. Но это не далось просто так – предметы также получили возможность проходить сквозь нее и постоянно этим занимались. Через несколько дней Маргарет поняла, что если сконцентрироваться, можно проникнуть в машину, такси или поезд метро и ехать в них, а не стоять столбом, пока они проносятся сквозь нее. Но она не могла ни поднимать, ни передвигать вещи, во всяком случае, ничего тяжелее пылинки. И даже это требовало концентрации внимания и времени. Когда же она иссякала, не хотела больше концентрироваться, отключалась и оказывалась у дома миссис Дейли или в офисе.

Маргарет не очень представляла, как выглядит. Не знала, что видят животные, когда смотрят на нее, или другой, то есть другие. Когда она думала об этом и бросала взгляд вниз, где раньше было ее тело, ей казалось, что она выглядит по-прежнему: в любимом голубом платье с белым воротником (может, в нем ее и похоронили? Может, в нем она и умерла? Маргарет не знала, но ей нравилось это платье), в чулках и темных туфлях. Без пояса, но она его и раньше не носила. Увы, никто не мог ей рассказать, как она выглядит. Однажды ей показалось, что она увидела свое отражение в витрине универмага – с голубым цветком в темных волосах, который так подходил к платью. Но произошло ли это на самом деле, сказать не могла – может, это была игра света. Может, она сама и есть игра света, но такой она себя не чувствовала.

А какой? Третьей копией под копирку самой себя: тусклой, но разборчивой и слегка в пятнах. Вполне подходящей, чтобы подшить в дело, но негодной для отправки клиенту. Но она по-прежнему находилась в городе, который стал ее городом, где она превратилась в Пегги, пусть даже здесь ее подвела неуклюжая Большая Мардж, из-за которой она так неудачно упала.

Маргарет скучала по Вальтеру. Они проработали вместе полгода, прежде чем она умерла, и ей нравилось находиться рядом с ним. Пусть это была работа, но он оказался приятным начальником, был на редкость красивым мужчиной, что нисколько не мешало, и к тому же истинным джентльменом.

Черт возьми! Она тоже держалась как леди. Даже мать не справилась бы лучше. Хотя Мардж понимала, что некоторые мужчины заглядываются на нее – видела в их глазах блеск, слышала, что трепал языком продавец в кулинарии. Иногда ей казалось, что Вальтер тоже положил на нее глаз. Если честно, именно поэтому она и купила духи.

В прошлом у него была возлюбленная, которая умерла от полиомиелита, когда он учился на юриста. Вальтер заговорил об этом всего раз, когда не было клиентов, и они расслабились без работы. Она заметила в его глазах боль и поспешила сменить тему. Может, однажды он почувствовал бы нечто подобное и к ней. Маргарет десятки раз видела такой сюжет в кинофильмах: босс западает на секретаршу, и у них возникают отношения. Почему бы такому не случиться и с ней?

Но не случилось. Может, поэтому она так часто оказывалась теперь в офисе. Вальтер иногда засиживался там допоздна. А было ли такое, когда она у него работала: возвращался ли он в кабинет, когда она уходила домой? Как будто нет. При хорошем секретаре в этом нет необходимости.

Вальтер снова размышлял вслух. Так бывало и при ней, и ей нравилось служить звуковым экраном. Что-то искал в папке клиента, но не мог найти. Не иначе напортачила присланная агентством «Аякс» девица. На стуле у шкафа валялся блокнот для стенографирования. Сама она всегда клала его рядом с машинкой, чтобы не искать потом по всему кабинету.

Кабинет казался более запущенным, чем она помнила. Неужели он такой маленький, такой затрапезный? Через секунду Маргарет поняла, в чем разница. Все вещи стояли на своих местах. Но раньше это было то место, где перед ней открывались возможности. А теперь все это исчезло. Исчезла и она сама. Впервые с тех пор, как умерла, Маргарет почувствовала себя обманутой.

Но только на мгновение. Она приехала в город, не зная, что ее тут ждет. Город ее принял, и вскоре она превратилась в его часть. Она стала той, которой никогда бы не смогла стать в Гринсберге, – Пегги Дюпон.

А теперь кто она? Маргарет не знала. Но не знала этого и раньше. Однако нашла свой путь в город. Значит, сумеет найти путь в то неизведанное, что лежит перед ней. Она вспомнила других, таких же, кого встречала, проносясь по городу. Они с ней не заговаривали – выполняли миссию, для которой, как им казалось, были призваны. Почему она видела их так редко? Может, потому, что они не сознавали, что им не положено здесь находиться?

Она была в Гринсберге в плену, пока не решила, что ей пора оттуда вырваться. Без средств к существованию, одной, чтобы положить этому конец. А как теперь убедиться, что ей больше не нужно здесь находиться? Она не представляла, что́ перед ней откроется, но ведь ей понравилось то, что она обнаружила раньше. Так не стоит ли попробовать и посмотреть, что там дальше?

В этот момент Пегги Дюпон поняла, чего всегда хотела, – свободы. И она ее получила. Свободу от Гринсберга, свободу от матери, свободу от большого тела, которое ее предало, а теперь еще и свободу унестись, куда только сможет вообразить. Она вспомнила строки из очень длинной поэмы, которую читала в школе:

Весь мир лежал открытый перед ними,

И их вело Господне Провиденье.

Так об руку нетвердыми шагами

И медленно направились они

Через Эдем в свой одинокий путь[34].

У Маргарет возникло ощущение, что пред ней простиралось нечто большее, чем мир (как город больше, чем маленький кабинет), и все ее скитания в прошлом – лишь крохотные неловкие шажки. Ей предстояла новая дорога. Но как быть с Вальтером? Любила ли она его? Этого Маргарет больше не знала. Но не сомневалась в его доброте. Может, она сумеет напоследок оказать ему добрую услугу.

Она заметила, что потерянный лист лежит наискосок в открытом ящике шкафа. Сосредоточилась сильнее, чем обычно. Может, от этого, а может, от ветерка и тряски проходящего состава, бумага слетела на пол у стола. Вальтер пока ее не замечал, продолжая перебирать документы в папке, но скоро должен был найти.

Он нашел через несколько минут, но Пегги уже исчезла. Только на следующее утро, собирая нужные документы, Вальтер Шрёер почувствовал легчайший запах пыли и жимолости.

Джойс Кэрол Оутс

Джойс Кэрол Оутс – автор нескольких романов и сборников рассказов, включая недавние «Человек без тени» и «Хозяин кукол: страшные сказки». Оутс – член Американской академии искусств и литературы и обладатель множества литературных премий, в том числе: премии Брэма Стокера, Национальной книжной премии США, премии О. Генри и Национальной гуманитарной медали США.[35]

Женщина в окне[36]

Она спрятала их под сиденьем синего плюшевого кресла. Ее рука почти робко нащупывает эту вещицу и отдергивается, словно обжегшись.

Нет! Не глупи. Ты все равно ничего не сделаешь.

Сейчас одиннадцать утра. Он обещал прийти к ней, в эту комнату, где всегда одиннадцать утра.

Она делает то, что умеет лучше всего: она ждет.

Ждет его так, как он любит: голой. Но в туфлях.

Обнаженной. Он говорит: обнаженной. Не голой.

(Голая – грубое слово. Он – джентльмен, ему претит вульгарность. Женщина не должна произносить грубых слов.)

Она понимает. Она сама не одобряет, когда женщины сквернословят.

Только наедине с собой она позволяет себе выражаться, да и то без крепких словечек: Черт! Черт побери. Чтоб тебе пусто было…

Только когда она очень расстроена. Когда ее сердце разбито.

Ему позволено говорить все что угодно. Это прерогатива мужчин – произносить вслух любые, самые грубые и жестокие слова, сопровождая хриплым смешком – мужику можно все.

Хотя он может и прошептать: Господи!

Не богохульство, а выражение восхищения. Иногда.

Господи! Ты такая красивая.

Она красивая? Она улыбается при этой мысли.

Она – женщина в окне. В тусклом свете осеннего утра в Нью-Йорке.

В синем плюшевом кресле. В ожидании. В одиннадцать утра.

Она плохо спала этой ночью, а потом долго лежала в ванне, готовя себя для него.

Втирала лосьон в грудь, живот, бедра и ягодицы.

Такая мягкая кожа. Потрясающе… Его голос как будто застревает в горле.

Сначала он не решается к ней прикоснуться. Но только сначала.

Это почти ритуальное действо: она втирает в кожу сливочно-белый лосьон со слабым запахом гардении.

Словно в трансе, словно во сне, она втирает лосьон, поскольку ей страшно, что кожа пересыхает от жара батарей, в сухой духоте «Магуайра» (так называется ее дом) – старинного многоквартирного здания на углу Десятой авеню и Двадцать третьей улицы.

Снаружи «Магуайр» представляется роскошным, солидным домом.

Но внутри он просто старый.

Как обои в этой комнате, как тускло-зеленый ковер, как плюшевое синее кресло – сплошное старье.

Ох уж это сухое тепло! Иногда она просыпается посреди ночи, потому что ей нечем дышать, а в горле сухо, будто там пепел.

Она видела иссохшую кожу женщин в возрасте. Некоторые из них не такие и старые, за пятьдесят и даже моложе. Кожа тонкая, как бумага. Шелушащаяся и сухая, как сброшенная змеиная кожа. Лабиринт мелких тонких морщинок – страшно смотреть.

Как у ее собственной матери. Как у ее бабки.

Она говорит себе: не глупи. С ней такого не будет.

Интересно, а сколько лет его жене? Он джентльмен, он ничего не рассказывает о жене. Она не решается спрашивать. Не решается даже намекнуть. Его лицо горит негодованием, его широкие ноздри точно два темных провала, нос морщится, словно почуяв зловоние. Он становится тихим и сосредоточенным, очень тихим и сосредоточенным. Верный признак опасности. Она уже знает, когда следует отступить.

И все-таки думает, мысленно тихо злорадствуя: Его жена немолода. Она не такая красивая, как я. Даже когда он с ней, он думает обо мне.

(Но так ли это на самом деле? Последние полгода, с прошлой зимы, после долгой разлуки на Рождество – она оставалась в городе; он уехал с семьей в путешествие, а куда – не сказал, по всей видимости, на Багамские острова, потому что вернулся с загаром на лице и руках, – она уже не так уверена.)

Она никогда не была на Багамах, да и вообще ни на одном тропическом курорте. И вряд ли когда-нибудь там окажется, если он не свозит ее на отдых.

Нет, она заперта здесь, в этой комнате, как в ловушке. В комнате, где всегда одиннадцать утра. Иногда ей начинает казаться, что она прикована к этому креслу у окна, в которое она смотрит с неизбывной тоской… на что?

На каменный дом, точно такой же, как тот, в котором живет она. На узкую полосу неба. На свет, который начинает тускнеть уже в одиннадцать утра.

Жутко уставшая от этого синего кресла, которое начало протираться.

Жутко уставшая от этой кровати (которую выбрал он), двуспальной кровати с высокой спинкой в изголовье.

Ее прежняя кровать в ее прежней квартирке на Восьмой Восточной улице, в крошечной однокомнатной конуре на пятом этаже в доме без лифта, конечно, была односпальной. Тесная девичья кроватка, слишком узкая, слишком хлипкая для него.

Для его габаритов, для его веса – как минимум две сотни фунтов.

Сплошные мышцы – говорит он. (В шутку.) И она шепчет в ответ: Да.

Если она и закатывает глаза, то он этого не видит.

Она уже успела возненавидеть свое одиночное заключение в этой комнате. Где всегда одиннадцать утра. Где она всегда ждет его.

Чем дольше она размышляет об этом, тем сильнее разгорается ее ненависть. Словно медленно тлеющий жар, готовый вспыхнуть пламенем.

Она его ненавидит. За то, что запер ее в этой комнате.

За то, что обращается с ней как с грязью.

Хуже, чем с грязью. Как с чем-то прилипшим к подошве ботинка, что он пытается соскоблить и при этом морщится с брезгливым видом, из-за чего ей хочется его убить.

Еще раз дотронешься до меня – пожалеешь.

А вот на работе все сослуживицы ей завидуют.

Другие секретарши знают, что она живет в «Магуайре», поскольку однажды она пригласила одну из них в гости.

У Молли были такие глаза! Любо-дорого посмотреть.

И это действительно очень хороший дом. Гораздо лучше всего, что она могла бы позволить себе на зарплату секретарши.

Правда, здесь нет кухни, только крошечная плита в угловой нише, так что готовить дома не очень удобно. Обычно она перекусывает в кафе-автомате на углу Двадцать первой и Шестой, а иногда (но не чаще раза в неделю, и то в лучшем случае) он водит ее в ресторан.

(И даже тогда ей приходится быть осторожной. Это так отвратительно, когда женщина жрет, как свинья, сказал он однажды.)

У нее есть крохотная ванная комната. Первая в жизни отдельная ванная комната.

Он оплачивает ей квартиру. Она его не просила, он сам дает деньги. Каждый раз – как будто ему только сейчас это пришло в голову.

Моя красавица! Только молчи, иначе разрушишь чары и все испортишь.

Который час? Одиннадцать утра.

Он опять опоздает. Он вечно опаздывает, когда идет к ней.

На углу Лексингтон-авеню и Тридцать седьмой улицы. Направляясь на юг.

Мужчина в темной фетровой шляпе, в пальто из верблюжьей шерсти. Что-то насвистывает сквозь зубы. Невысокий, хотя производит впечатление рослого человека. Не особенно крупный, но не уступит дорогу другому прохожему.

Прошу прощения, мистер! Смотрите, черт побери, куда прете!

Не сбавляет шаг. Не глазеет по сторонам.

Сосредоточенный взгляд. Сжатые челюсти.

Вот-вот произойдет убийство.

Женщина в окне – ему нравится рисовать ее в воображении.

Он стоял на тротуаре тремя этажами ниже. Считал окна в доме. Он знает, где ее окно.

Когда стемнеет, освещенная комната отражается в шторах, превращая их в просвечивающую кожу.

Когда он уходит от нее. Или когда он приходит к ней.

Он редко приходит к ней днем. Днем он занят работой, семьей. Его дни – это то, что известно.

По ночам он другой человек. Он сбрасывает плотную кожуру: пальто, брюки, белую хлопковую рубашку, пояс, галстук, носки и туфли.

Но теперь у нее выходные по четвергам, и позднее утро в «Магуайре» – вполне удобное время.

Позднее утро превращается в день. День превращается в ранний вечер.

Он звонит домой, передает сообщение через прислугу: Задержусь на работе. Не ждите к ужину.

На самом деле больше всего ему нравится размышлять о женщине в окне, поскольку в его воображении она не произносит вульгарных слов и не демонстрирует вульгарных манер. Не говорит ничего банального, предсказуемого или глупого. Его чувствительную натуру оскорбляет (к примеру), когда женщины пожимают плечами, подражая мужчинам, когда женщины пытаются сострить или отпустить саркастическое замечание. Он ненавидит, когда женщины усмехаются.

Больше всего его раздражает, когда она кладет (голую) ногу на ногу и бедра расплываются. Мускулистые ноги с пушистыми, мягкими волосками. Противно смотреть.

Шторы должны быть задернуты. Плотно.

Сумрак, не солнечный свет. Вот почему темнота лучше всего.

Лежи тихо. Не шевелись. Не говори ничего. Не надо.

* * *

Она прошла долгий путь с тех пор, как сбежала из Хакенсака, чтобы свободно вздохнуть.

Она никогда не оглядывалась. Конечно, ее называли бессердечной эгоисткой. Какого черта? Если бы она осталась, ее бы уже давно высосали, как мозг из кости.

Грех так говорить. Ее польская бабушка гневно гремит четками, молится вслух.

Да кого это волнует?! Черт, оставьте меня в покое!

Сначала она устроилась секретарем-делопроизводителем – по сути, девочкой на побегушках, в «Тринити траст» на Уолл-стрит. Зря потратила три года жизни в ожидании, когда ее начальник, мистер Бродерик, бросит свою жену (инвалида) и дочь-подростка (эмоционально неустойчивую), хотя, казалось бы, сразу можно было понять: ничего ей не светит.

Вторая работа – снова девочка на побегушках. Но очень скоро ее повысили до секретаря-машинистки в «Машинописной конторе Лаймана» на Четырнадцатой Восточной улице. Это самое малое, что мог для нее сделать старый сквалыга, и она добилась бы большего, если бы ей не перешла дорогу эта жирная корова, Стелла Чехи.

Однажды она чуть не сбросила Стеллу Чехи в шахту лифта, когда у них в здании сломался лифт. Двери открылись в пугающий темный провал, где висели пыльные маслянистые кабели, сплетавшиеся, точно черные змеи. Стелла испуганно вскрикнула и отскочила назад, она даже схватила Стеллу за руку, они обе так испугались: О Господи, там нет кабины! Мы чуть не погибли!

Потом она пожалела, что не столкнула Стеллу. А Стелла, наверное, пожалела, что не столкнула ее.

Третья работа – «Недвижимость и страхование Твека» в Флэтайрон-билдинг, личным секретарем мистера Твека: Что бы я без тебя делал, моя хорошая?

Мистер Твек платит ей вполне прилично. И он не обижает ее, как на прошлое Рождество, когда ей хотелось умереть.

Сейчас одиннадцать утра. Может, все произойдет уже сегодня? Она дрожит от волнения, от страха.

Ей так хочется сделать ему больно. Наказать!

Сегодня утром, приняв ванну, она завороженно, словно со стороны, наблюдала, как ее рука открывает ящик комода и берет портновские ножницы. Наблюдала, как ее палец легонько касается кончиков лезвий – очень острые. Острые, как нож для колки льда.

Она наблюдала, как ее рука прячет ножницы под сиденье синего плюшевого кресла у окна.

Она прячет ножницы под сиденье не в первый раз. Она не впервые желает его смерти.

Однажды она спрятала ножницы под подушку.

В другой раз – в ящик тумбочки у кровати.

Она его ненавидела всей душой и все-таки (пока) не нашла в себе смелости или еще не дошла до такого отчаяния, чтобы его убить.

(Убить – страшное слово, правда? Если ты убиваешь, то становишься убийцей.)

(Лучше думать об этом как о наказании, справедливом возмездии. Когда нет иных средств, кроме портновских ножниц.)

Она никогда никого не обижала! Даже когда была маленькой, не участвовала в неизбежных детских драках. По крайней мере, не часто. По крайней мере, она такого не помнит.

Это он изувер. Он убил ее мечты.

Его следует наказать, прежде чем он ее бросит.

Каждый раз, когда прячет ножницы, она подходит чуть ближе (как ей представляется) к тому последнему мигу, когда она ими воспользуется. Ударит его – вот тебе, вот! – как он сам бьется в нее, в ее тело, просто используя ее тело, его лицо искажается, такое уродливое, неприятное. Страшно смотреть.

Поступок совершенно немыслимый и предопределенный.

Портновские ножницы больше и крепче обычных ножниц.

Ножницы ей достались от мамы, искусной портнихи. В польском сообществе в Хакенсаке ее мама пользовалась уважением.

Она тоже пытается шить. Хотя у нее получается не так хорошо, как у мамы.

Но все равно надо чинить одежду – подолы платьев, белье, даже чулки. К тому же шитье успокаивает нервы. Как вязание, вышивание, даже печатание на машинке, когда не надо спешить.

Вот только: Ты хорошо отпечатала эти письма, моя дорогая! Но, боюсь, все-таки не идеально. Придется перепечатать заново.

Иногда она ненавидит мистера Твека так же яростно, как ненавидит его.

Под угрозой насилия она сумеет крепко сжать ножницы в руке. Она уверена, что сумеет. Она печатает на машинке с пятнадцати лет, и ее пальцы стали не только сильными, но и уверенными.

Конечно, она понимает: мужчина сильнее. Он запросто сможет отобрать у нее ножницы. Если сообразит, что она собирается сделать. До того, как острые кончики ножниц вонзятся в него.

Надо бить быстро и надо бить в горло.

В сонную артерию. Она знает куда.

Не в сердце. Она не уверена, где именно располагается сердце. К тому же сердце защищают ребра. Он сам крупный и грузный – слишком много жира. Она вряд ли сумеет пронзить ему сердце одним ударом.

Даже со спины, где не такой толстый слой жира. Ей все равно страшно. Ей представляется кошмарная картина: ножницы торчат у него из спины. Вошли недостаточно глубоко, чтобы убить. Просто поранили. Кровь хлещет фонтаном. Он машет руками, кричит от боли и ярости…

Поэтому в шею. В горло.

Горло одинаково уязвимо у мужчин и у женщин.

Когда острые кончики ножниц пронзят его кожу, пробьют артерию, пути назад уже не будет. Для них обоих.

Одиннадцать утра.

Легкий стук в дверь. При-вет.

Ключ поворачивается в замке. А потом…

Он захлопнет за собой дверь. Приблизится к ней.

Будет смотреть на нее. Его глаза, как муравьи, бегущие по ее (обнаженному) телу.

Это как сцена из фильма: вожделение на лице у мужчины. Голодный блеск глаз, ненасытный.

(Заговорить с ним или промолчать? Ей часто кажется, что в такие мгновения, когда он полностью погружен в то, что видит, он даже не воспринимает ее слова.)

(Наверное, и вправду лучше промолчать. Чтобы он не поморщился, услышав гнусавый акцент жительницы Нью-Джерси, чтобы не шикнул на нее: Тсс!)

Прошлой зимой после той жуткой ссоры она попыталась забаррикадироваться в квартире. Подтащила к двери тяжелое кресло, но ему это (конечно) не помешало войти. Хоть и пришлось применить грубую силу.

Глупо и бесполезно пытаться не пустить его в дом.

У него есть свой ключ. Разумеется.

Потом он ее наказал. Со всей строгостью.

Швырнул на кровать, вдавил лицом в подушку, ей было нечем дышать, ее крики тонули в подушке, она умоляла его: только не убивай! – а он со всей силы лупил ее кулаком по спине, по ногам, по ягодицам.

Потом он грубо раздвинул ей ноги.

Просто, чтобы ты знала, что я с тобой сделаю, если ты – еще раз – вытворишь – что-то – подобное.

Паршивая полька!

Конечно, они помирились.

Они всегда мирятся. Каждый раз.

Он наказывал ее тем, что не звонил. Не приходил. Но и в итоге всегда возвращался. И она знала, что он вернется.

Принесет ей дюжину красных роз. Бутылку его любимого виски.

Можно сказать, она принимала его обратно.

Можно сказать, у нее не было выбора.

Нет! Не глупи. Ты все равно ничего не сделаешь.

Она напугана, но и возбуждена.

Она возбуждена, но и напугана.

В одиннадцать утра он подойдет к ее двери, достанет ключ из кармана. Он будет смотреть на нее так жадно, что она почувствует свою власть – пусть лишь на краткие мгновения, – власть быть женщиной.

Вожделение на лице мужчины. Его хищный рот, словно щучья пасть.

Этот взгляд собственника, когда он думает: Мое.

К тому времени она наденет другие туфли. Конечно.

Как в сцене из фильма, очень важно, чтобы на женщине были не простенькие удобные туфли на низком каблуке, которые она носит, когда одна дома, а шикарные, сексуальные туфли на шпильке, которые он ей купил.

(Хотя им не стоит рисковать и появляться на публике вместе, ему нравится водить ее по обувным магазинам на Пятой авеню. У нее в шкафу стоит уже дюжина, если не больше, пар дорогих туфель, которые он ей купил. Все туфли на шпильке, неудобные, но несомненно роскошные. Очень красивые туфли из крокодиловой кожи, которые он подарил ей на день рождения, в прошлом месяце. Он настоятельно требует, чтобы она носила туфли на шпильке, даже когда они только вдвоем у нее дома.)

(И особенно когда она обнажена.)

Когда она видит, как жадно он на нее смотрит, то она думает: Конечно, он меня любит. Если бы он меня не любил, то не смотрел бы так.

Она ждет, когда он придет. Кстати, который час? Одиннадцать утра.

Если он действительно ее любит, то принесет ей цветы.

Чтобы загладить свою вину, моя сладость. За вчерашнее.

Однажды он сказал, что она единственная из всех женщин, которых он знал, довольная своим телом.

Довольная своим телом. Приятно слышать!

Как она понимает, он имел в виду зрелых женщин. Девочки вполне довольные своими телами, пока они еще маленькие/юные.

Довольны и счастливы.

Я так несчастна. Вернее, я счастлива…

В смысле, я счастлива, да.

Счастлива и довольна своим телом.

Счастлива, когда я с тобой.

И поэтому, когда он придет, она улыбнется ему счастливой улыбкой. Она протянет к нему руки, как будто не испытывает к нему ненависти и не желает ему смерти.

Подняв руки, она ощутит тяжесть своей груди. Увидит, как он жадно вопьется взглядом в ее соски.

Она не крикнет ему: Какого черта ты не пришел вчера вечером, как обещал? Что за скотское отношение? Я человек, а не налипшее на ботинок дерьмо!

Она не крикнет ему: Думаешь, я буду это терпеть? Думаешь, я такая же, как твоя чертова жена? Что я буду просто лежать и терпеть все твои мерзости? Думаешь, женщина не способна ударить в ответ? Думаешь, я не найду способ тебе отомстить?

Оружие мести. Не мужское оружие, а женское: портновские ножницы.

Вполне уместно, что ножницы когда-то принадлежали ее матери. Хотя мама никогда не использовала их так, как, возможно, хотела использовать.

Если она крепко сожмет их в руке, в сильной правой руке, если сумеет точно направить удар, если у нее не дрогнет рука…

Если она из тех женщин, которые не только хотят, но и могут.

Но она не такая. Она романтичная девушка, которой мужчина приносит в подарок дюжину красных роз, коробку дорогих шоколадных конфет, предметы одежды (шелковой, интимной). Дорогущие туфли на шпильке.

Женщина, которая напевает чай вдвоем, чай для двоих, когда мы одни, я и ты, ты – со мной, я – с тобой…

Одиннадцать утра. Он опять опоздает!

Черт. Он ненавидит опаздывать. И все равно вечно опаздывает.

На углу Лексингтон-авеню и Тридцать первой улицы он поворачивает на запад, на Тридцать первую. Доходит до Пятой авеню. Потом поворачивает на юг.

Шагает на юг, в более скромный квартал Манхэттена.

Он живет на пересечении Семьдесят второй улицы и Мэдисон-авеню в Верхнем Ист-Сайде.

Она живет в очень приличном районе (с его точки зрения) – для нее.

В чертовски приличном районе для секретарши-польки из Хакенсака, Нью-Джерси.

Хочется выпить. Может быть, в баре на Восьмой авеню.

Хотя еще нет и одиннадцати утра. Слишком рано для выпивки!

Полдень – самое раннее. Все-таки существуют какие-то нормы.

В полдень уже начинается время ленча. На деловых ленчах принято выпивать. Коктейль в качестве аперитива. Коктейль за едой. Коктейль в завершение. Но у него есть свои принципы. До полудня – ни капли. А потом он возьмет такси и поедет к себе на работу, в офис на Чемберс-стрит.

Его отговорка – запись к зубному. Отказаться никак нельзя!

Разумеется, пять часов вечера – вполне допустимое время для выпивки. Стаканчик в пять вечера можно считать «первым за день», поскольку после обеда прошло много времени.

Выпивка в пять вечера – это «выпивка перед ужином». Ужин в восемь, если не позже.

Он размышляет, не сделать ли небольшой крюк, прежде чем пойти к ней. Винный магазинчик. Бутылка шотландского виски. В той бутылке, которую он принес ей на прошлой неделе, наверное, уже почти ничего не осталось.

(Конечно, женщина втихаря выпивает. Сидит у окна с бокалом в руке. Не хочет, чтобы он знал. Как он может не знать? Лживая сучка.)

На Девятой есть одно место. Отель «Трилистник». Можно зайти туда.

Он рассчитывает на то, что они выпьют вместе. Чем хороша эта полька – она отменный собутыльник, а когда пьешь, вовсе не обязательно поддерживать разговор.

Главное, чтобы она не пила слишком много. Меньше всего ему хочется выслушивать ее жалобы и обвинения.

Меньше всего ему хочется наблюдать, как она хмурится и надувает губы. Она некрасивая, когда хмурится. Резкие морщины на лбу – как предсказание, какой она станет лет через десять, если не раньше.

Это нечестно! Ты обещаешь позвонить и не звонишь! Обещаешь прийти и не приходишь! Говоришь, что любишь меня, а сам…

Он столько раз слышал эти слова, что они уже начинают его утомлять.

Он столько раз делал вид, что внимательно слушает, хотя уже не всегда сознает, кто из них осыпает его упреками – его женщина у окна или его жена.

Он научился говорить женщине у окна: Конечно, я тебя люблю. Тебе этого мало?

Он научился говорить жене: Ты сама знаешь, что у меня много работы. Я, черт возьми, вкалываю как проклятый. Кто за все платит?

У него сложная жизнь. Это чистая правда. Он не обманывает женщину. Не обманывает жену.

(Хотя… Может быть, он обманывает жену.)

(Может быть, он обманывает женщину у окна.)

(Но женщины всегда знают, что их обманут, не так ли? Обман – одно из условий контракта на секс.)

На самом деле он честно сказал этой сладенькой секретарше-польке (предупредил ее) в начале, почти два года назад (Господи! Уже так долго! Неудивительно, что он задыхается и чувствует себя пойманным в капкан): Я люблю свою семью. Семья для меня всегда будет на первом месте.

(Дело в том, что она ему попросту надоела. Наскучила. Она слишком много болтает и даже когда молчит, он слышит, как она думает. Ее тяжелая грудь уже начала отвисать. Кожа на животе дряблая. Когда они лежат в постели, он порой с трудом подавляет желание схватить ее за горло и просто сжать посильнее.)

(Она, наверное, станет сопротивляться? Она вовсе не миниатюрная женщина, но он сильнее.)

(Та француженка, с которой они «повздорили», – он предпочитает именно это слово, – отбивалась, как бешеная лисица, или хорек, или ласка, но это было во время войны, в Париже, люди дошли до предела, даже совсем молоденькая девчонка, исхудавшая, точно голодный крысенок. Aidez-moi! Aidez-moi![37] Но на помощь никто не пришел.)

(Трудно воспринимать их всерьез, когда они что-то болтают на своем чертовом языке, похожем то ли на крик попугая, то ли на лай гиены. Еще хуже, когда они начинают кричать.)

Сегодня он вышел из дома поздно. Жена и так что-то подозревает, черт бы ее подрал.

Вчера он провел вечер дома, как примерный муж. Не пошел к своей девочке. Та, конечно, расстроилась. И все из-за жены.

Душной, холодной, как рыба, жены. Господи, как же она ему надоела!

Ему наскучила ее подозрительность. Наскучили ее обиды. Ее унылый, подавленный гнев. Но больше всего на него нагоняет тоску ее вечная скука.

Он, конечно, не раз представлял жену мертвой. Сколько они женаты? Двадцать лет? Двадцать три года? Он-то думал, ему повезло: женился на дочке состоятельного биржевого маклера. Но потом оказалось, что маклер был не таким уж и состоятельным, а через пару лет и вовсе стал банкротом. Даже просил денег взаймы у него.

Жена, надо признать, совсем подурнела. От былой красоты не осталось и следа. Увядшая женщина в возрасте. Лицо и тело оплыли, без слез не взглянешь. Он не раз представлял, как жена умирает (несчастный случай – он здесь ни при чем), и ему выплачивают страховку: сорок тысяч долларов, не облагаемых налогом. И он свободен и волен жениться на ком-то другом.

Вот только хочет ли он жениться на ней?

Черт! Ему надо выпить.

Уже одиннадцать утра. Чертов мерзавец опять опоздает.

После того, как обидел ее вчера!

Если он опоздает, она исполнит задуманное. Она будет колоть и кромсать – вот тебе, вот! – пока он не истечет кровью. Это гигантское облегчение: все наконец-то решилось само собой.

Она проверяет портновские ножницы, спрятанные под сиденьем. Что-то странное и тревожное: лезвия ножниц слегка отливают красным. Может, ими резали красную ткань? Но она не помнит, что резала красную ткань.

Наверное, просто так падает свет, проникающий сквозь тюлевые занавески.

Когда прикасаешься к ножницам, это как-то утешает.

Она никогда не взяла бы нож с кухни – нет. Никаких тесаков и ножей. Такое оружие для предумышленного убийства, а портновские ножницы – именно то, что схватила бы женщина, опасаясь за свою жизнь. Первое, что подвернулось под руку.

Он мне угрожал. Он меня бил. Он пытался меня задушить. Он не раз грозился меня убить.

Это была самозащита. Господи, помоги и спаси! У меня не было выбора.

Она смеется в голос. Уже репетирует свои реплики, как актриса перед выходом на сцену.

Она могла бы стать актрисой, если бы мама, чтоб ей провалиться, не записала ее на курсы секретарей-машинисток. Но она же красивая. Ничем не хуже большинства актрис на Бродвее.

Это он так сказал. Когда пришел к ней в первый раз, принес дюжину кроваво-красных роз и пригласил в ресторан.

Только они не пошли в ресторан. Провели ночь в ее крошечной однокомнатной квартирке на пятом этаже в доме без лифта на Восьмой Восточной улице.

(Временами она скучает по той квартире. В Нижнем Ист-Сайде, где у нее были друзья и соседи здоровались с ней на улице.)

Странно быть голой, то есть обнаженной, но в туфлях на шпильке.

Кстати, пора втиснуть (босые) ноги в те самые туфли.

Как танцовщица-стриптизерша. На закрытых вечеринках, только для мужчин. Она слышала о девушках, которые танцуют на таких вечеринках. Танцуют обнаженными. За одну ночь зарабатывают больше, чем она – секретарша – за две недели.

Обнаженная – изысканное слово. Утонченное и напыщенное.

Одно удручает: ее тело уже начинает стареть. На улице, издалека (возможно) она еще способна показаться молоденькой случайному наблюдателю, но не вблизи.

Ей страшно смотреться в зеркало.

Страшно увидеть увядшее, как у матери, погрузневшее тело.

И ее поза в этом чертовом кресле, когда она одна дома – наклонилась вперед, руки лежат на коленях, пристально смотрит в окно, смотрит на узкую шахту солнечного света между высотными зданиями, – в такой позе у нее выпирает живот, сминаясь мягкими складками жира.

У нее был настоящий шок, когда она это заметила в первый раз. Просто случайно взглянула в зеркало.

Не признак старения. Просто она набирает вес.

Это подарок на день рождения. Сколько тебе исполняется – тридцать два?

Она немного смутилась. Да, тридцать два.

Она не смотрела ему в глаза. Сделала вид, что ей не терпится развернуть подарок. (Судя по размеру и весу коробки – еще одна пара чертовых туфель на шпильке.) Сердце бешено колотилось в исступлении страха.

Если бы он знал. Тридцать девять.

Это было в прошлом году. Следующий день рождения приближается неумолимо.

Она его ненавидит. Хочет, чтобы он умер.

Только тогда она больше его не увидит. И жена получит страховку.

Она не хочет его убивать. Она не из тех, кому нравится делать больно другим.

Но если честно, ей хочется его убить. Просто нет выбора: очень скоро он ее бросит. Она больше никогда его не увидит, у нее ничего не останется.

Сидя дома одна, она все понимает. Потому и спрятала под сиденьем портновские ножницы. В последний раз.

Она скажет, что он ее бил, грозился убить, схватил за горло и стал душить. У нее не было выбора – пришлось схватить ножницы и ударить, в отчаянии, ударять снова и снова, не имея возможности ни дышать, ни позвать на помощь, пока его грузное тело не оторвалось от нее, брызжа кровью, и не грохнулось на ковер, в зеленый прямоугольник света.

Ему явно больше сорока девяти, она уверена.

Однажды ей удалось взглянуть на его удостоверение. Когда она рылась в его бумажнике, пока он спал и храпел, как больной носорог. Ее поразила его фотография в молодости – на снимке он был моложе, чем она сейчас, – густые черные волосы, взгляд буквально впивается в камеру, глаза горят. В военной форме, такой красивый!

Она подумала: Где этот мужчина? Я могла бы его полюбить.

Теперь, когда они занимаются любовью, она отрешается от происходящего, представляя его таким, каким он был раньше. Молодым. Тем человеком, к которому она могла бы испытывать искреннее чувство.

Ей слишком часто приходится притворяться. Это так утомляет.

Притворяться, что она счастлива и довольна своим телом.

Притворяться, что она счастлива, когда он к ней приходит.

Больше ни одна секретарша у них в конторе не может позволить себе квартиру в этом доме. Что правда, то правда.

Чертова квартира так нравилась ей поначалу. Теперь она ее ненавидит. Он покрывает расходы. Тщательно проверяет счета, словно боится переплатить.

Вот тебе на первое время. Побалуй себя, дорогая.

Она его благодарит. Она хорошая девочка и всегда его благодарит.

Побалуй себя! С теми деньгами, которые он ей дает. Пара десяток, иногда даже двадцатка! Господи, как же она его ненавидит!

Ее рука дрожит, сжимая ножницы. Просто хочется почувствовать прохладу металла.

Она так и не решилась сказать ему, что ненавидит эту квартиру. Встречает в лифте старух, некоторых – с ходунками, и все эти старухи поглядывают на нее. Пожилые семейные пары. Все поглядывают на нее. Неприветливо. С подозрением. Как секретарша из Нью-Джерси может позволить себе «Магуайр»?

Сумрачное помещение на третьем этаже, словно темная зона души, куда не пробивается свет. Потертая мягкая мебель, матрас уже провисает, как тела в сновидениях, которые мы чувствуем, но не видим. Но она каждый день застилает чертову постель, даже если никто, кроме нее, этого не увидит.

Он не любит беспорядка. Он рассказывал ей, как научился правильно застилать постель. В армии, в 1917 году.

Главное, говорит он, постель надо застилать сразу, как встанешь.

Туго натягиваем покрывало. Подтыкаем уголки – потуже. Чтобы никаких морщинок! Разглаживаем рукой. Ребром ладони. Еще раз!

Он дослужился до старшего лейтенанта. Уволился в этом звании. Военная выправка чувствуется до сих пор. Спина прямая как палка. Может, даже больная. Артрит? Шрапнель?

Она часто задумывалась: Доводилось ли ему убивать? Пулей, штыком? Голыми руками?

Что она никогда ему не простит, так это то, как он сразу отстраняется от нее, когда получит свое.

Его липкая кожа, волосатые ноги, пучки жестких, колючих волос на плечах, на груди, на животе. Она любит, когда они с ним засыпают в обнимку, но такое происходит редко. Она ненавидит, как дергаются его ноги. Ненавидит, как он водит носом по ее коже, как будто обнюхивая. Как он мгновенно вскакивает с нее, когда кончит, скотина.

Он так ее хочет, что аж трясется, а потом все внезапно завершается: они опять каждый сам по себе, он – в своих мыслях, она – в своих.

Вчера вечером она ждала, что он позвонит. Объяснит, почему не пришел. С восьми вечера до полуночи она ждала звонка, успокаивая себя виски с водой. Размышляла об острых портновских ножницах. Может, она сама ими зарежется, когда-нибудь.

В те долгие часы, изнывая от ненависти к нему и от ненависти к себе, она все-таки загорелась надеждой и со всех ног бросилась к телефону, когда наконец послышался звонок.

Сегодня никак не получится. Дома проблемы. Извини.

Сейчас одиннадцать утра. Она ждет его прихода.

Она знает, что он опоздает. Он вечно опаздывает.

Она так взбудоражена. Но еще слишком рано для выпивки.

Даже чтобы успокоить нервы, слишком рано.

Ей кажется, она слышит шаги. Слышит, как дверцы лифта открылись, потом закрылись. Легкий стук в дверь. Он всегда стучит, прежде чем отпереть дверь своим ключом.

Сгорая от нетерпения, он шагнет внутрь, подойдет к двери в спальню… увидит ее. Как она сидит в кресле и ждет его…

(Обнаженная) женщина у окна. Ждет его.

Его жадный взгляд. Хотя ненавидит его всей душой, она так тоскует по этому взгляду.

Желание мужчины, вполне искреннее желание. Его невозможно изобразить. (Ей хочется так думать.) Ей не хочется думать, что его вожделение к ней – такой же обман, как ее вожделение к нему. Но если так, то зачем он к ней ходит?

Все-таки он ее любит. Он любит что-то, что видит в ней.

Он думает, ей тридцать один. Нет – тридцать два.

А его жена старше как минимум лет на десять – двенадцать. Как и жена мистера Бродерика, она инвалид.

Как-то все подозрительно, черт побери. Что ни жена, то инвалид. У всех и каждого.

Наверное, так женщины уклоняются от секса. Они вышли замуж, родили детей – и довольно, хорошего понемножку. И мужчине приходится получать секс в другом месте.

Который час? Одиннадцать утра.

Он опаздывает. Конечно, опаздывает.

После вчерашнего унижения, когда она целый день ничего не ела в предвкушении ужина в «Дельмонико». А он вообще не пришел. И позвонил только ночью, и придумал какое-то невнятное оправдание.

Он и раньше вел себя непредсказуемо. Пропадал на несколько дней. Она думала, он собирался ее бросить. Она видела, с каким отвращением он смотрел на нее. Отвращение невозможно подделать. Но потом он опять появлялся. Звонил. Через неделю, через десять дней.

Или приходил без звонка. Легонько стучал в дверь, прежде чем отпереть своим ключом.

Смотрел чуть ли не с яростью, чуть ли не с возмущением.

Не могу без тебя.

Господи, я от тебя без ума.

* * *

Ей нравится рассматривать себя в зеркале при тусклом свете. Зеркала в ванной следует избегать, оно беззащитное и беспощадное в ярком солнечном свете, но на трюмо зеркало мягче, снисходительнее. В зеркале на трюмо отражается женщина как она есть.

На самом деле она выглядит (ей так кажется) моложе тридцати двух.

И гораздо моложе тридцати девяти!

Пухлые губки, как будто вечно надутые, в красной помаде. Лицо слегка хмурое, но это ей идет. Яркая брюнетка, чертовски привлекательная до сих пор, и он это знает, он видит, как на нее смотрят мужчины на улицах и в ресторанах, провожают ее глазами, раздевают ее глазами, и ему это нравится, его это возбуждает (она точно знает), хотя если она реагирует на их взгляды, если она озирается по сторонам, он сразу же злится – на нее.

Так устроен любой мужчина – он хочет женщину, которую вожделеют другие мужчины, но сама женщина не должна поощрять чужое внимание. Не должна даже его замечать.

Она никогда не перекрасится в блондинку. Ей нравится быть брюнеткой. Это естественная красота. В ней нет ничего фальшивого и искусственного, нет ничего показного. Она настоящая.

Следующий день рождения – это уже сорок. Может, она покончит с собой.

Хотя еще только одиннадцать утра, он все же заходит в «Трилистник» и берет выпивку. Водку со льдом. Всего одну порцию.

Его приятно волнует мысль о женщине с хмурым лицом, которая ждет у окна, сидя в синем плюшевом кресле. Полностью обнаженная, но в туфлях на шпильке.

Пухлые губы, красная помада. Тяжелые веки. Густые черные волосы, чуть жестковатые. Волосы на всем теле. Это его возбуждает.

Немного противно, да. Но возбуждает.

Однако он уже опаздывает. Почему? Как будто его что-то держит, не дает пойти к ней. Взять еще водки?

Он думает, взглянув на часы: Если я не доберусь до нее к одиннадцати пятнадцати, значит, все кончено.

Волна облегчения. Больше он с ней не увидится!

И не надо бояться утратить контроль над собой, сделать ей больно.

Не надо бояться, что она спровоцирует его с ней повздорить.

Она решает, что даст мерзавцу еще десять минут.

Если он не придет к одиннадцати пятнадцати, между ними все кончено.

Она запускает руку под сиденье, нащупывает ножницы. Вот они!

Она не собирается его зарезать – конечно, нет. Только не здесь, не в ее комнате, где кровь зальет зеленый ковер и синее плюшевое кресло и ей никогда не отмыть эти пятна, даже если она сумеет убедить полицию (а она сумеет), что он пытался ее убить, как часто бывало, когда они занимались любовью и он хватал ее за горло, сжимая сильно-сильно, а она просила его: Не надо, мне больно, – но он даже не слышал ее в пароксизмах ненасытной страсти, он долбился в нее всей своей массой, неутомимый, как отбойный молоток.

Нельзя так со мной обращаться. Я не какая-то шлюха. Я не твоя жалкая женушка. Если ты меня оскорбишь, я тебя убью – убью тебя, чтобы спасти свою жизнь.

Например, прошлой весной, когда они собирались в «Дельмонико», он зашел за ней и так возбудился, увидев ее, что даже сбил лампу с тумбочки у кровати, неуклюжий тюлень, и они занимались любовью весь вечер, а потом было уже поздно идти в ресторан, и она подслушала, как он объяснялся по телефону (она вышла из душа и подслушивала из ванной, прижав ухо к двери, завороженная, разъяренная). Голос мужчины, когда он объясняется с женой, такой беспомощный, такой заискивающий и жалкий… Ее до сих пор мутит от отвращения.

И все-таки он говорит, что ради нее пренебрегает семьей. Говорит, что любит ее.

Водит по ее телу руками, как слепой, которому хочется видеть. Смотрит на нее горящими глазами, его изрытое шрамами лицо все сияет. Она нужна ему так же, как умирающему от голода нужна пища. Умру без тебя. Не бросай меня.

Ну, так… она его любит. Наверное.

Одиннадцать утра. Он переходит через улицу на углу Девятой и Двадцать четвертой. Порывы ветра задувают песок в глаза. Водка течет по венам.

Он настроен решительно: если она посмотрит с укором, он ударит ее по лицу. Если она расплачется, он просто схватит ее за горло и сожмет посильнее.

Она не угрожала ему, что все расскажет его жене. Ее предшественница угрожала, о чем потом пожалела. И все-таки он представляет, как она мысленно репетирует разговор.

Миссис _____? Вы меня не знаете, но я знаю вас. Я – та самая женщина, которую любит ваш муж.

Он ей сказал, что все не так, как ей кажется. Он не может любить ее в полную силу вовсе не из-за семьи. Его держит отнюдь не семья, а его прошлое, о котором он никогда никому не рассказывал. Его прошлое на войне, в пехотных войсках, во Франции. Это прошлое парализует его.

Все, что ему довелось пережить, все, чему он был свидетелем, все то (немногое), что он сотворил собственными руками. Когда они вместе пьют, у него все отражается на лице. Скорбь, тоска, ужас. Болезненное сожаление, которое она никогда не хотела понять. Она просто берет его руки, которыми он убивал (так она предполагает) (но лишь на войне), целует их и кладет себе на грудь, которую ломит, как грудь юной матери, движимой неодолимым желанием накормить, поддержать, напитать.

И она говорит: Нет. Это была твоя прежняя жизнь.

Я – твоя новая жизнь.

Он вошел в подъезд. Наконец-то!

Сейчас одиннадцать утра. Он все-таки не опоздал. Его сердце бешено бьется в груди.

В крови бурлит адреналин. Впервые после войны.

На Девятой авеню он купил бутылку виски. Купил букет роз у уличного торговца. Дюжину красных роз.

Для женщины в окне. Либо ты убиваешь, либо убивают тебя.

Сейчас все решится. Сейчас он откроет дверь, увидит ее и поймет, что с ней делать.

Одиннадцать утра. Женщина ждет у окна, в синем плюшевом кресле. Она сидит обнаженная, но в туфлях на шпильке. Опять запускает руку под сиденье – проверить спрятанные там ножницы. Странно, ножницы теплые на ощупь, даже влажные.

Она смотрит в окно, смотрит на узкую полоску неба. Она почти безмятежна. Она приготовилась. Она ждет.

Крис Нелскотт

Лауреата многих премий Крис Нелскотт (это псевдоним писательницы Кристин Кэтрин Раш) хорошо знают в мире по циклу романов о Смоуки Дэлтоне. Первый из серии – «Опасная дорога» – получил премию «Геродот» как лучший исторический детектив и был включен в шорт-лист на премию «Эдгар». Третий – «Тонкие стены» – по версии «Чикаго трибюн» стал лучшим детективом года. «Дни ярости» и самый последний роман из цикла о Смоуки Дэлтоне «Уличное правосудие» номинированы на премию «Шеймус» за лучшее произведение года о частном детективе. Американский еженедельник «Энтертейнмент уикли» сравнивает Крис Нелскотт с Уолтером Мосли и Реймондом Чандлером. Журнал «Буклист» называет серию о Смоуки Дэлтоне детективами высокого класса, а интернет-журнал «Salon.com» пишет, что «Крис Нелскотт претендует на то, чтобы ее остросюжетные книги были признаны лучшей серией детективов американского автора».

В следующем романе Нелскотт «Спортзал», который должен появиться весной 2017 года, возникает новый персонаж – из второстепенных персонажей серии. Главное действующее лицо публикуемого в настоящем сборнике рассказа – герой из не названного еще проекта, который находится в стадии разработки. Рассказы о Лурлин выходили также в сериях антологий «Фикшн ривер».

Нелскотт – не единственный псевдоним, за которым скрывается Кристин Кэтрин Раш. Чтобы больше узнать о Нелскотт и подписаться на ее новости, откройте сайт krisnelscott.com. Обо всем, что пишет автор, сообщается также на kriswrites.com.[38]

Натюрморт, 1931[39]

Первое, что она отметила в Мемфисе, – в вагонах тут черные и белые ездили вместе. Сейчас она стояла напротив еще одного закрытого банка. Очередь огорченных клиентов вилась вокруг всего квартала: мужчины в пропыленных брюках, запятнанных спецовках и в кепках и женщины на низких каблуках, в затрапезных платьях и поношенных шляпках.

Лурлин выглядела иначе – и этого было вполне достаточно, чтобы она привлекала к себе внимание. Ее зеленая шляпка колоколом была чуть новее, чем у других, пальто чуть плотнее. Туфли, правда, сбиты, как у всех, но от путешествий, а не от длительной носки и времени. Она вцепилась в двойные ручки своей коричневой спортивной сумки и прочла свидетельство упущенной возможности. В окне была выставлена бумажка с безнадежной надписью: «Наличности нет. Приходите завтра». Ни даты, ни подписи. Неизвестно, когда это «завтра»: вчера, три дня назад или, в самом деле, на следующий день.

Она не хотела ничего уточнять у пропыленных унылых людей, выстроившихся в очередь, есть ли хоть малейший шанс, что в банке появятся деньги. За два прошлых месяца Лурлин видела ту же картину в шести других городах и не уставала удивляться, почему толпа не бьет окна, не ломает двери и не пытается забрать все, что можно за ними найти.

Вероятно, каждый здесь сознавал, что не осталось ничего. Вообще ни цента.

Она вздохнула и крепче сжала пальцами в перчатке толстые ручки спортивной сумки, стараясь показать, что в сумке пусто и в нее просто необходимо положить наличность. Она понимала, что не стоило бы ездить с такой суммой денег, но выбора не оставалось.

Неизвестно, какому банку можно доверять, учитывая, как много по пути сюда она видела уже закрытых или готовых закрыться. Боялась, что если разместит все свои сбережения в один из таких, то потом не получит обратно ни цента.

Ей было ясно, почему люди покупают сейфы и устанавливают в своих домах.

Но у нее дома больше не было. Никакого.

Дом она не стала продавать – не было смысла. Он превратился в лачугу. В плохую погоду ветер задувал в щели в стене и наносил в четыре комнаты столько грязи, что она не успевала убирать за день.

К тому времени, когда умер Фрэнк, ей было невыносимо там оставаться. Похоронив его на семейном участке, она собрала сохранившиеся после давних путешествий два чемодана – чистые и крепкие, словно их брали в дорогу две недели назад.

Она взяла нижнее белье и одно чистое платье, рассчитывая новое купить по пути. Забрала деньги, которые оставил ей Фрэнк – все 200 долларов, – планируя, что свои получит по дороге.

С любовью у нее не вышло.

У женщин такое случается. Они тонут в чьих-то карих глазах и теплых улыбках, надеясь ухватить последний шанс завести детей, которые никогда так и не рождаются, и обрести в будущем относительный комфорт, которого тоже никогда не получают.

До знакомства с Фрэнком она оставалась одинокой женщиной на одинокой дороге и хорошо делала то, что, кроме нее, никто не умел.

Тогда она была моложе, жизнерадостнее и, несмотря на все, что видела, верила в людскую доброту.

До тех пор пока…

Она покосилась на застывшую очередь у банка. Едва заметно покачала головой. Стоит бросить клич – и эти отчаявшиеся люди превратятся в толпу, безумно орущую и слепо изливающую ярость на все вокруг.

Катализатором послужит единственная фраза – можно придумать какую угодно гнусность.

Она надеялась, что ничего подобного ей больше не доведется услышать.

Это сделал он!

Мимо нее бежали люди с побагровевшими лицами, вопили и потрясали над головой кулаками. Она, не выпуская куклу, прижалась к столбу напротив универмага. Мама, держа за руку ее сестру Норин, осталась внутри. Норин вертелась, пытаясь вырваться, но у нее не получалось.

Отца с ними не было – он уехал в Атланту закупать для магазина товары. Мама потратила деньги на телеграмму, но ответа не получила. И вот ей пришлось все брать в свои руки, а Норин ей лгала.

Позапрошлой ночью Норин обжималась, а затем поцапалась с Джорджем Тарлином, велев Лурлин не подглядывать, потому что это взрослые дела. Лурлин пыталась сказать матери, что это был Джордж Тарлин, а не тот славный парень, который сидит у дерева в плохой части города, читает книжки и всегда спрашивает, как поживает ее кукла.

Но Норин заявила, что это был именно тот славный парень. Всегда он и только он. Это он ее обидел, а не Джордж Тарлин, который влепил ей вчера утром пощечину, когда она сказала, что не может выйти за него замуж без согласия отца. Нет, настаивала она, фингал ей поставил тот славный парень.

Слухи расползались с сумасшедшей скоростью, и теперь каждый знал, что Норин «испорчена», и сделал это тот славный парень, и он должен за это ответить.

Говорили, это его рук дело. И он поплатился.

Лорен сразу его увидела – он висел на дереве, глаз уже не было, лицо изувечено, одежда порвана, весь в крови. Отец вернулся домой и, несмотря на протесты матери, потащил ее сюда. Слабые это были протесты.

Мама хотела, чтобы она поняла, на что способны такие славные парни.

Вот почему отец привел ее на место, где уже побывали вопящие и свистящие люди, а потом сказал, что пожалел об этом. Когда она закрыла глаза, усадил ее в машину, а сам пошел и что-то сделал с телом – звук был чмокающий, словно топором рубили голову курице.

Норин изменилась и прежней никогда не стала. Ни с кем не разговаривала, и люди не сомневались: это из-за того, что сделал с ней тот славный парень. Джордж Тарлин больше ее не хотел тоже из-за того, что сделал с ней славный парень.

Вот только он ничего с ней не делал.

Лурлин и Норин обе это знали.

Вечером, перед тем как покончить с собой очень острой отцовской бритвой, Норин сказала сестре: «Запомни, крошка, ложь может тебя убить. Ложь может убить все. Никогда не лги о том, что сделала. Вообще не лги. Обещаешь?»

И Лурлин пообещала.

Долгое время вообще не лгала. А потом стала лгать по любому поводу.

Потому что постепенно поняла: все время лгать – единственный способ когда-нибудь отыскать правду.

Лурлин покачала головой. Очередь, толпа и недовольный народ ее всегда пугали – она боялась того, что люди могут натворить. Поэтому отвернулась от очереди у захудалого мемфисского банка, куда положила целых 50 долларов своих с трудом заработанных денег, которые теперь не сможет вернуть, и смотрела на проходящий поезд.

Из-за банка, очереди или воспоминаний на нее вдруг нахлынуло отчаяние. И дело было даже не в том, что у нее мало денег. Просто их стало меньше, чем когда бы то ни было.

Мимо проезжали товарные вагоны, боковые двери были открыты, на полу, свесив ноги, сидели в грязной одежде мужчины, и у нее появилась необычная мысль. Она смотрела на такие же грязные, как одежда, лица и поймала себя на том, что стремится увидеть под пятнами грязи светлую кожу, а под другими пятнами грязи – темную кожу.

Подумала: Это до добра не доведет.

И сразу себя одернула. Она не против смешения людей разных рас. Не как все остальные. До встречи с Фрэнком даже была знакома со смешанными парами (некоторые из них это старались скрыть). Давно поняла, что цвет кожи – то же самое, что цвет волос. Возможно, из-за того славного парня, с которым познакомилась, когда была маленькой. Которого убила ложь ее сестры. У него была темная кожа. Он любил читать, а Джордж Тарлин не любил. И славным он не был.

Но проблемы в том…

У Лурлин не осталось иллюзий. Она понимала, что здесь, где война еще шла, где до сих пор чтили ветеранов конфедератов и романтика прошлого затмевала правду о нем, расовое смешение – выбор не лучше, чем те лживые слова – его рук дело – вкупе с указующим перстом.

Лурлин отвернулась и поплелась на станцию, где под присмотром носильщика, оказывающего услуги людям с деньгами, остался ее второй чемодан.

Надо сосредоточиться на собственных сложностях. Именно это она сказала себе, когда покидала западный Техас, и именно это собиралась сделать.

Она путешествовала в поисках лучшей доли и, казалось, объехала полстраны. Но ездила в настоящих железнодорожных вагонах, в кресле, как благородная дама, с другими благородными белыми людьми, с которыми не заговаривала, поскольку считала, что должна из принципа их ненавидеть.

Ей надо было собрать деньги, которые она отложила, расставаясь со своей второй жизнью – той, что была до Фрэнка. Лурлин не могла этим заняться, пока он не умер, а он на целый лишний долгий год задержался в этом лучшем из миров.

Теперь все маленькие банки исчезли, частные банки, что работали самостоятельно, не являлись частью банковской сети, а были основаны местными жителями, самостоятельно принимавшими решения.

Маленькие банки, чьи владельцы заглядывали женщинам в глаза и говорили: Наступила новая эра, сестра. Женщины получили право голосовать, и вы – да-да! – можете открыть счет независимо от мужа. И они действительно хотели, чтобы так и было. Лурлин думала, что, поддерживая такие банки, творит добро. А в итоге – как сказал бы Фрэнк, если бы узнал, – просто разбазаривала деньги. Вот чем обернулось ее «разумное» решение.

Осталось всего несколько городов: Нэшвилл, Роанок и еще несколько пунктов на севере. Настоящем Севере, там, где обитают янки. На Севере, где она не была с довоенных времен. Как ни парадоксально, до Фрэнка она работала на Севере, принадлежащем янки – Белом Севере, – а работала на цветных. И не возвращалась туда с тех пор, как закончила Барнард-колледж.

Хотя не совсем так. Все это, разумеется, не совсем правда. Был диплом, квартира, временная работа машинистки и Эллиот. Затем отец спас ее от сожительства с «этим евреем» – приехал и утащил домой, куда Эллиот за ней не последовал. Не мог, признался он по телефону, когда Лурлин, потратив кругленькую сумму, позвонила ему из отцовского магазина. Ты же понимаешь меня, дорогая?

Она не понимала ни его, ни других мужчин. А когда снова выбралась ненадолго на Север – сколько продолжалось это «недолго» она не подсчитывала, Эллиот уже был женат. На женщине, которая «больше ему соответствовала», как объяснила его мать, глядя на Лурлин с мрачным неодобрением.

Она уехала, поклявшись никогда не выходить замуж, а когда узнала, что Эллиот погиб при наступлении в Аргонском лесу, сделала вид, что ее это нисколько не трогает.

Но не бросила работу, которую начала, чтобы произвести на него впечатление.

И не бросила до тех пор…

Лурлин откинула голову и закрыла глаза, не обращая внимания на вес полдюжины книг в черном чемодане. Она прочитала каждую газету из тех, что засунула между ручек сумки, чтобы со стороны казалось, будто она несет в ней газеты, а не деньги. Но обнаружила, что больше размышляет, чем читает.

Вспоминала, какой была практичной четырнадцать лет назад, когда взяла у матери Эллиота деньги, которые та ей навязала, чтобы она забыла, что была помолвлена с ее сыном. И больше никогда об этом ни слова, заявила мамаша. Еврейскую семью из высших слоев нью-йоркского общества смущало, что Эллиот связался с небогатой девушкой-христианкой из западного Техаса, как и ее родителей, что их дочь полюбила еврея. Только в Техасе об этой связи никто не знал. Зато были в курсе друзья из Барнард-колледжа.

Многие не сомневались, что это был бы брак по любви. И Лурлин была того же мнения до той поездки, в которой не считала дней.

До того визита, когда мать Эллиота предложила ей баснословную сумму в пять тысяч долларов, чтобы она забыла о знакомстве с ее сыном. Уничтожила их любовные письма, разорвала портрет, который они заказали для помолвки, и вернула кольцо.

Лурлин уничтожила письма, разорвала портрет и принесла матери Эллиота кольцо. От ярости, от злости. Надеясь при этом, что потеря такой крупной суммы нанесет ущерб наследуемому имуществу Эллиота.

Но потом, прочитав некролог, узнала, во сколько оценивали его семью. Предложенная ей сумма была больше, чем за десять лет заработал отец Лурлин, но родные Эллиота посчитали бы это мелочью на карманные расходы.

Вот почему Эллиот мог заниматься исключительно Добрыми делами – он знал, что у него нет необходимости зарабатывать на жизнь – нужду ему испытывать не придется.

Схема, которой занялась Лурлин, изначально придумал Эллиот для них двоих. Они хотели изменить мир, а ее бледную кожу и светло-рыжие волосы использовать как прикрытие. Он все разложил по полочкам, например, воспользовался дипломом юриста, желая убедиться, что они получают достоверную информацию.

Именно Эллиот установил связи с Национальной ассоциацией содействия развитию цветного населения. Он же заключил, что их исследовательский порыв нуждается в человеке, способном общаться с белыми с Юга – убеждать их прозреть и признать, сколько всякого ужаса они ежедневно творят. Это Эллиот назвал их проект Добрыми делами, а влекло его (Лурлин поняла это позднее) ощущение пьянящего возбуждения.

Его стремление к риску и опасности.

То же стремление к риску и опасности потянуло его в Европу против воли матери.

План Эллиота касательно Южных Добрых дел казался безупречным, но Лурлин быстро поняла: на практике ее избранник превратился бы в обузу, сунься он на Юг со своими курчавыми черными волосами, смуглой кожей, щетиной на щеках, сколько бы он ни брился, и необоримым нью-йоркским выговором. Их бы вышвыривали из одного города за другим, если, конечно, населенные пункты предвоенного и послевоенного Юга можно назвать городами.

Но его идея рассредоточить средства по местным банкам на случай, если их ограбят или они потеряют деньги, была здравой. У Лурлин всегда на ближайшей железнодорожной станции имелся фонд на непредвиденные расходы. Ведь бывали дни, когда требовалось экономить каждый цент.

Не вина Эллиота, что она на семь лет оставила деньги на счетах в банках.

Это были годы Фрэнка.

* * *

Лурлин взяла деньги из банка в Нэшвилле, а в Роаноке не получилось. Банк не просто был закрыт – его не стало еще в 1926 году. Значит, банковский кризис, о котором она прежде не слышала, все-таки разразился.

Банк в Ричмонде, когда она туда приехала, оказался открыт, но сохранил не все ее сбережения. Из пятидесяти положенных на счет долларов ей предложили двадцать пять, и она взяла, понимая, что ни остальные двадцать пять, ни накопившиеся с 1917 года проценты получить не удастся.

Следующим пунктом назначения был Нью-Йорк.

Поезд прибыл на Пенсильванский вокзал и остановился в клубах пара под крики проводников: Конечная станция! Состав идет в депо! Конечная станция!

Лурлин получила багаж. Она много часов не выходила из вагона и теперь на ветру ощущала себя грязной.

Вышла с другими пассажирами из дверей, спустилась по лестнице на платформу и, подобно окружавшей ее деревенщине, задрав голову, посмотрела вверх.

От величия увиденного у нее перехватило дыхание. Лестницы вели с платформы в главное помещение, и отсюда открывался вид на стальные арки, от обилия света резало глаза.

Платформа пахла дымом и сдобными крендельками, духами и по́том. Лурлин вцепилась в чемоданы, остерегаясь воров и карманников, наводнявших все вокзалы, какие ей доводилось видеть. Высоко подняв голову, она пошла наверх.

Было время, когда она выглядела провинциалкой, но теперь все будет по-другому. Она должна выглядеть как дама из Нью-Йорка, которая знает, куда ей идти. На деле это оказалось непросто. Пенсильванский вокзал был совсем не таким, каким она его запомнила. О! Металлические конструкции, свет остались прежними, а люди смотрелись совсем по-другому. Раньше не ходили такими толпами и так не шумели. И не было продавцов – по крайней мере, она их не помнила. Тогда тут все казалось новым, словно в музее, где ждут посетителей, а теперь слой копоти отражал эхо тысяч голосов.

Нью-Йорк. Янки. Быстрый пульс Севера.

Лурлин успела забыть, сколько энергии в этом месте.

Она уже проявила себя деревенщиной и сделала на этом пути завершающий шаг – остановилась у справочного бюро – такого же круглого и большого, как сам вокзал. Оно находилось в центре людского моря. Усталый мужчина за конторкой едва поднял на нее взгляд, но все же сообщил, что в районе Пенсильванского вокзала много отелей и в середине дня там наверняка будут свободные места.

– Однако такой даме, как вы, следует обходить большинство из них стороной, – добавил он. – Если бы вы были моей дочерью, я бы посоветовал гостиницу «Нью-Йоркер». Выход в ту сторону. Она на пересечении Тридцать четвертой улицы и Восьмой авеню. Там к вам хорошо отнесутся, и вы будете в безопасности.

Он отвернулся, не заметив, что глаза Лурлин наполнились слезами. С тех пор как заболел Фрэнк, никто не заботился о ее безопасности. Но и раньше об этом не слишком тревожились. Фрэнк видел в ней только жену, и притом неудачную: вести хозяйство не обучена, детей ему не родила. Моменты страсти, волнующие мгновения любви первых дней знакомства ушли в прошлое, словно никогда их и не было.

Лурлин заставила себя не думать о Фрэнке, поскольку мысли о нем вызывали звенящее чувство одиночества, не дававшее покоя последние полгода его жизни и пришедшее вместе с осознанием, что, когда он умрет (именно когда, а не если), она никому не будет нужна.

Она привалилась к справочному бюро и смотрела на сказочно освещенный арочный выход из вокзала. Даже с этого места разглядела табличку со словами «На Восьмую авеню».

Что ждет ее там? Гостиничный номер и… что еще? Работа? Но рабочих мест не было даже для квалифицированных людей. Да и не нужна ей никакая работа, даже при том, что четверть ее денег пропала или украдена банками, которым не следовало доверять.

Другие банки компенсировали потерю. Проценты за много лет без кризиса частично восполнили утрату.

Теперь следовало придумать, что делать с наличностью. После того, как в декабре страну потрясла новость – рухнул Банк Соединенных Штатов, – она решила забрать деньги из своих банков, так поступали многие американцы. После этого решения у нее появилась цель для путешествий, хотя завершать свою миссию с набитой деньгами сумкой здесь, где располагался Банк Соединенных Штатов, казалось полным безрассудством.

В глубине души она продолжала верить, что Нью-Йорк порождает только хорошее. Хорошее, правильное и желанное.

Таким был Эллиот.

На нее наткнулся мужчина, Лурлин быстро развернулась и ударила его по ноге тяжелым черным чемоданом. Он споткнулся, и она заметила, что в руках у него ничего нет – похоже, не карманник. А может, не получилось украсть, потому что она его вычислила. Лурлин обожгла его взглядом, и он без извинений, прихрамывая, отправился дальше.

Она крепче сжала сумку с деньгами. Газета по-прежнему торчала между ручками. Никто не сумеет добраться до долларов, не вытащив ее оттуда и не открыв застежку.

Но все равно нужно остерегаться, ведь, Бог свидетель, заботиться о ней некому.

Лурлин пересекла большой открытый зал, поднялась по лестнице и, выйдя на улицу, оказалась на Восьмой авеню с ее шумом, тусклым солнечным светом и автомобильными гудками. Мощеная проезжая часть и запах бензина. Ни одной лошади – еще одно несовпадение с воспоминаниями, как и то, что открылось взгляду.

Здание, настолько высокое, что нельзя увидеть верхушку, не задрав голову. По сторонам снижающийся каскад крыльев с окнами. Ее обошел мужчина и бросил на ходу:

– Глазей сколько хочешь, только не стой на дороге, сестричка.

Лурлин вспыхнула и отступила в сторону. Вот уж действительно деревенщина. Разъезжая столько лет по стране, она старательно училась изображать местную, и вот, пожалуйста, результат: провалилась в городе, где провела самые важные для себя годы. Над золотистыми дверями над тротуаром выступал навес. Большие буквы наверху здания сообщали название отеля – «Нью-Йоркер».

Она перешла улицу, сдерживаясь, чтобы больше ни на что не заглядываться, хотя это далось с трудом. Прогудел проезжавший мимо автомобиль, и Лурлин укрылась за стоявшей у кромки тротуара черной машиной. Юноша-коридорный вынимал из багажника чемоданы, а мужчина постарше подавал руку встававшей с пассажирского сиденья даме.

Лурлин пожалела, что не догадалась почиститься в поезде: из-за въевшейся в пальто дорожной пыли она ощущала себя той самой «белой швалью», какой ее считала мать Эллиота, не понимая, что даже на Юге (особенно на Юге) расслоение общества сильнее, чем кажется на первый взгляд.

Она умудрилась проскочить в дверь, прежде чем ее заметил кто-нибудь из коридорных. Один стоял в противоположной стороне большого мраморного зала, и она поспешила к регистрационной конторке, прежде чем он успел к ней подскочить. При этом мысленно одернула себя, чтобы не засмотреться на свисавшие с золотого потолка люстры и ограждение балкона второго этажа из матового стекла с рисунком.

Мужчина за конторкой при ее появлении и глазом не повел. Возможно, сыграли свою роль шляпка колоколом и пусть даже измявшееся в поезде, но модное пальто.

Стоимость номеров от трех с половиной долларов за сутки, сообщил он и поинтересовался, какая ей нужна комната. Что-нибудь небольшое и удобное, ответила она. Он спросил, как долго мадам намеревается жить в отеле. От этого «мадам» она на некоторое время потеряла дар речи – так к ней еще никто не обращался. Но она уже не сопливая девчонка и, очевидно, такой и не выглядит.

– Пока не знаю, на какое время у вас остановлюсь. По крайней мере, на несколько дней, – ответила она.

В качестве аванса она отдала ему последнюю хрустящую десятидолларовую купюру из кошелька и в обмен получила ключи. Номер, сообщил портье, на одном из «средних этажей» (его слова) с видом на Восьмую авеню. И пообещал, что там будет спокойно.

Все здесь было проникнуто атмосферой покоя, что удивило Лурлин, которая запомнила Нью-Йорк шумным, зловонным, непростым для жизни городом. Она никак не ожидала, что найдет место вроде этого.

К ней подлетел коридорный и предложил отнести в номер багаж. Отказаться значило привлечь к себе внимание.

– Спортивную сумку я понесу сама, – сказала она и поплыла, как ходят светские дамы в лучших отелях Юга. Коридорный потянулся за ней с черным чемоданом.

Пришлось миновать целую армию обслуги: коридорный, лифтер, горничная на этаже – все желали ей доброго дня. Лурлин отвечала, слегка наклоняя голову, и позволила коридорному открыть ее ключом комнату и показать номер: принимающее четыре станции радио, персональную ванную и окна, открывающиеся вверх, отчего (как он утверждал) почти невозможно ничего из них выбросить.

Лурлин чуть не спросила, что значит «почти невозможно» и каким образом они это выяснили, но удержалась. Она дала ему монету в 25 центов – наверное, слишком много, – но ей не терпелось, чтобы он поскорее ушел. Затем сняла шляпку, положила на трюмо и пригладила рукой волосы.

Сняв пальто, повесила его на плотно приставленный к коричневому столу стул, сбросила туфли и выскользнула из платья. Несколько мгновений в голове у нее царил полный сумбур. Опустившись на край кровати, она подумала, что нужно побыстрее принять ванну, но не могла сдвинуться с места.

Ложиться в чистую постель, не вымывшись, не хотелось, однако сначала следовало придумать, что делать с деньгами.

Необходимо было с ними как-то разобраться. Часть переложить в бумажник, остальные где-то спрятать. Лурлин не хотела оставлять деньги в номере. Отели такого класса должны гарантировать проживающим безопасность, но она бы при этом сильно нервничала. Банкам она не доверяла, даже личным ячейкам. Какая гарантия, что на следующее утро она не наткнется на закрытую дверь?

Можно отказаться от услуг горничной, но это вызвало бы подозрение. С чего вдруг? Что она прячет в номере?

Все это она заранее не обдумала. Стремилась в Нью-Йорк, словно к Святому Граалю. Словно здесь вся суть – все концы и начала. В школу она возвращаться не хотела, но не знала, какие еще есть возможности.

А вдруг удастся получить место в Национальной ассоциации содействия развитию цветного населения и наконец представиться мистеру Уайту? Он много лет получал от нее открытки, главным образом, без подписи. На всех – жуткие картины: линчевание, сжигание заживо или «наслаждающаяся» зрелищем толпа.

На каждой – дата, чтобы у мистера Уайта появился очередной материал для развернутой десять лет назад кампании против суда Линча. С тех пор, казалось, прошла целая вечность. Вспомнит ли он ее? Она не забыла его теплый голос во время нескольких очень дорогих телефонных разговоров, когда диктовала ему фамилии тех, кто рассказывал ей об ужасах.

У нее больше не было ее записных книжек. Перед тем как уехать с Фрэнком в западный Техас, она упаковала их и отправила по адресу: Нью-Йорк, Пятая авеню, 69, кабинет 518, где сама никогда не была. Она так и не узнала, дошли ли ее книжки по назначению.

Может, следует выяснить? После всех поездов прогулка ей не помешает.

Но сначала надо принять ванну. Сначала надо отдохнуть.

Сначала немного подумать, что делать дальше.

* * *

Лурлин поняла, что речь идет об искуплении.

Она давно призналась себе, что ее поездки по родному Югу не имеют никакого отношения к Добрым делам. Все было связано с Норин. Скажи Норин тогда правду, может, до сих пор была бы жива. И она, и тот славный парень, чьего имени Лурлин не знала. Коротали бы дни где-нибудь независимо друг от друга, и их жизни и судьбы никак не пересекались. Обзавелись бы каждый своей полноценной семьей, имели бы разные, но равноценные дома, жили бы отдельно друг от друга, но вели примерно одинаковое существование.

Хотя Лурлин достаточно всего насмотрелась, чтобы понимать: отдельно не значит равноценно и одинаково. Как правило, это означает отдельно и неравноценно.

Все говорило за это. Вся ложь, к которой она прибегала в поисках правды.

Иногда она представлялась Лурин Тейлор, чья семья жила в Атланте. Иногда Норин Дрейтон, приехавшей навестить родственников в нескольких милях отсюда. Иногда превращалась в миссис Вейси, подыскивавшую место школьной учительницы. А иногда, задержавшись в каком-то месте всего на день, говорила столько лжи, чтобы лишний раз убедиться, что жители маленьких городков – как бы эти городки ни назывались – сразу чувствуют правду.

Обычно она уезжала, прежде чем ее выдворяли из города, до того, как успевали выкинуть вон.

А кое-где вливалась в общество на неделю, на месяц, на лето. Объявляла себя вдовой, или старой девой, потерявшей надежду выйти замуж, или замужней женщиной, получившей от отца деньги и решившей купить дом, но так, чтобы преподнести супругу сюрприз.

Удивительно, что многие верили ее лжи. Особенно после того, как она научилась отличать выговор жителей Атланты к северу от Пидмонта от выговора новоорлеанцев из Паркового квартала. Она могла сойти за уроженку Хантсвилля и задурить голову каролинцам, убедив их, что приехала из Алабамы. Трудновато давался арканзасский выговор, и она не сумела усвоить различий в речи жителей Мемфиса и Нэшвилла, поэтому компенсировала пробел речью жительницы Атланты, поскольку всем известно, что тамошние уроженцы непоседы и вечно живут на колесах.

Ее редко ловили на лжи. В 1919 году чуть не случился прокол в Арканзасе. Местные женщины выгнали ее вон. И был еще тот день в Далласе, когда она познакомилась с Фрэнком. Она задавала слишком много вопросов, и, когда шла обедать, за ней следили какие-то мужчины. Лурлин скользнула за столик к Фрэнку, который пил кофе со сладким яблочным пирогом, и попросила разрешения немного с ним посидеть.

Фрэнк решил, что хулиганы заинтересовались тем, что у женщины под юбкой, а она не стала его разубеждать. Они разговорились, стали переписываться, и это привело к тому, что последовало за ее бегством из Уэйко.

Путешествуя, Лурлин, несмотря на трудности, обнаруживала много интересного. За обедом в меблированных комнатах ей рассказывали по секрету всякие истории. С гордостью показывали снимок, на котором родственники позируют рядом с убитым. Советовали не соваться в определенный городской район, если она не хочет напороться на вульгарных парней с бегающими глазками.

Ее миссия заключалась в том, чтобы разговаривать со всяким отребьем – с убийцами и их родными, горожанами, для которых линчевание стало развлечением. Она всегда приезжала слишком поздно, когда ей показывали открытку или фотографию или до нее доходили слухи. Она собирала информацию для статей, которые потом появлялись в газетах «Амстердам ньюс», «Кризис», «Защитник» или «Атланта индепендент». Беседовала с адвокатами, которым не хватало как раз этого свидетельства, этой информации, чтобы помочь клиенту. Даже общалась с великим Дэрроу[40], рискуя, что он, узнав, кто она такая, откажется от дела.

Она занималась тем, во что верила, что вдохновляло, пугало и наполняло смыслом ее существование. Это были Добрые дела Эллиота. Искупление за Норин.

И на какое-то время ее собственная жизнь.

Разбираться с деньгами пришлось полночи. Двадцатку она положила в бумажник. По сотне сунула в четыре конверта и спрятала в сумочку. Еще в один конверт тоже положила сотню и опустила на дно чемодана. Очередную купюру пристроила под плитку в ванной. Остальное поместила в спортивную сумку, завернув в несколько слоев нижнего белья и ночных рубашек. Поверх всего положила коробку со свадебным кольцом и жемчужным ожерельем, чтобы, когда она попросит менеджера отеля поставить сумку в сейф, с полным правом сказать, что поручает его заботам драгоценности. Потом обвязала сумку двумя веревками и затянула старинным двойным узлом, которому научил ее отец, чтобы быть уверенной – внутрь никто не влезет.

От отеля она выбрала направление по Манхэттену к дому номер 69 на Пятой авеню, которая, судя по карте, пересекала Четырнадцатую Вест-стрит. Лурлин успела забыть прелести и неудобства прогулки по большому городу. Ей попадались спешившие на работу мужчины в стильных костюмах и женщины в красивых платьях. Она проходила мимо витрин магазинов. Натыкалась на людей в обтрепанных пиджаках или в рабочей одежде, на стариков с табличками на шее «Согласен работать за еду» и сидевших за ними женщин в изношенных до дыр платьях с безучастными детьми на коленях.

Лурлин, как все, отводила глаза – слишком много горя, и это горе не ее. По дороге ей попались три открытых банка. Она не наводила о них справки, но это ее не тревожило. Никто не сомневался, что Банк Соединенных Штатов самый солидный в стране. Лучший банк в Нью-Йорке, говорили многие о нем за полгода до того, как он рухнул, напомнив людям, что банки – предприятие ненадежное.

Но это все же надежнее, чем таскать деньги в дамской сумочке или в спортивной сумке. У нее достаточно средств, чтобы снова рискнуть. Лурлин положила в каждый из трех банков по 90 долларов, оставив по две пятерки из конвертов, которые отдала первым двум встретившимся нищим женщинам с семьями. Мужчины, думала она, шагая дальше, деньги пропьют. А женщины что-нибудь купят для детей.

От собственной щедрости ей легче не стало. В каждом квартале через каждые несколько домов ей попадалось не меньше пяти человек, которым требовались деньги, чтобы протянуть дольше недели или месяца. Им требовалась работа, помощь, крыша над головой.

Приближаясь к Четырнадцатой Вест-стрит, Лурлин снова от всех отворачивалась, крепко держа сумочку. Если бы она не смотрела вверх после того, как перешла Шестую авеню, то не заметила бы дерзко трепещущего на холодном весеннем ветру флага. Он был в полуквартале от нее, но смысл послания был очевиден.

Вчера линчевали человека.

Лурлин моргнула и на мгновение превратилась в кого-то иного. В мужчину в Уэйко, которого волокли по Мэйн-стрит. Он вопил, взывая о помощи, и на миг его полные страха темные глаза встретились с ее глазами. Она пошла следом, завороженная зрелищем первой и единственной совершенной в ее присутствии расправы.

Она все запротоколировала, записала известные ей фамилии, даже сделала несколько поспешных зарисовок, в которых не было никакой надобности, поскольку фотограф местной газеты делал снимок за снимком, видимо, намереваясь превратить какие-то из них в открытки.

Молодой человек не переставал кричать, и Лурлин, не выдержав, спотыкаясь, ушла. Не нашлось никого, кто пришел бы на помощь, остановил самосуд и призвал к здравому смыслу. Власти находились тут же: полицейские, двое судей, несколько адвокатов, мэр. Все они подбадривали линчевателей или, обмениваясь мнениями, поносили жертву.

– Он это сделал!

Лурлин его не спасла. Дневным поездом уехала в Даллас писать заметки. Местные заинтересовались, чем она занимается, и она…

Прибилась к Фрэнку и влюбилась в него. По крайней мере, убеждала себя в этом.

Поскольку любовь – единственное, что могло оторвать ее от продолжения Добрых дел. Ведь добропорядочная женщина вроде нее не убегает. Она вмешивается, урезонивает мужчин, все исправляет.

Она же никогда так не поступала.

Лурлин отбросила воспоминания, заставляя себя отвернуться от флага и продолжить путь к коричневому зданию. Ей нужны этажи пониже, а не флаг.

Но превозмочь себя не могла.

Одолела еще полквартала и увидела растянутое на окнах объявление:

Кризис.

Еще бы не кризис. Целых несколько, и все переплетены в нечто такое, что она до сих пор не способна понять.

Но она знала, что вот эта надпись – название конкретного «Кризиса», журнала Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, который она все эти годы добросовестно читала. Даже Фрэнк не сумел ее отучить. Тряс перед ней номером и спрашивал: «Зачем ты читаешь эту мерзость?», – а она отвечала, почти умоляя: «Почитай сам, попытайся увидеть в тексте стиль, поэзию, сюжеты, голоса».

Но Фрэнк не стал, да она ничего такого от него не ждала. Он был человеком широких взглядов, насколько это возможно при том, как его воспитывали, ни единой живой душе он не сделал ничего дурного, но и против разделения людей по расовому признаку не протестовал.

Они поспорили по этому вопросу всего раз, и больше она этой темы не касалась. Иначе ей пришлось бы рассказать, зачем столько лет моталась по стране. Если бы Фрэнк узнал, что она добывала для Ассоциации сведения – причем делала это бесплатно – и снабжала фактами адвокатов, он бы… Нет, она не хотела выяснять, как бы он себя повел. Мог отреагировать как угодно: от небрежно брошенного «Я тебя не понимаю» до предложения убраться из его дома.

По спине пробежал холодок. В следующее мгновение Лурлин поняла, что снова повела себя как провинциалка: встала посреди тротуара и разглядывает флаг и слова в окне.

Крепче прижав сумку, она перешла Пятую авеню и заставила себя войти в здание. Своими четкими формами и обилием позолоченной отделки оно напоминало отель. Вестибюль с мраморным полом, в стене напротив несколько лифтов, двери некоторых открыты, в кабинках в ожидании замерли лифтеры.

Лурлин вошла в ближайшую и, не глядя на лифтера, четко проговорила:

– Пожалуйста, на пятый. – Такой уж выдался день: смотреть ни на кого не хотелось.

Кабинка пропахла табачным дымом, но чувствовался и легкий намек на аромат женских духов. Кабинку во время движения потряхивало, однако Лурлин этого не замечала. Все здесь казалось ей волшебным.

Дверцы раздвинулись, и за ними открылся коридор с потертой плиткой или каким-то другим дешевым покрытием, под мрамор в вестибюле. По сторонам тянулись закрытые двери из матового стекла, отчего вид казался еще более удручающим.

– Пятый этаж, мисс, – объявил лифтер, ожидая, что она выйдет.

Лурлин проглотила застрявший в горле ком и сделала шаг в коридор. Дождалась, когда дверцы кабинки закроются, и пошла искать дверь с табличкой 518.

Найти ее не составляло труда. Дверь была слегка приоткрыта, и из-за нее слышался стрекот пишущих машинок и гул голосов.

У Лурлин совершенно пересохло во рту. Она заглянула в щель и увидела склонившихся над столами мужчин и женщин – женщины печатали, мужчины вели беседы по телефону. На стенах висели листовки и плакаты. Одни призывали чернокожих быть начеку, другие приглашали сторонников демократии вступать в Ассоциацию.

Все в помещении оказались черными. Ни одного белого.

Она была не из их круга.

Лурлин отвернулась, и в этот момент услышала женский голос:

– Могу вам чем-нибудь помочь?

Она набрала в легкие воздух. Могла ответить: «Нет, спасибо, я перепутала двери». И это было бы самым разумным. Но в ней с прошлых лет еще осталось достаточно решимости, чтобы снова повернуться к двери и сказать:

– Я… пришла к мистеру Уайту.

Стоявшая на пороге женщина была молода и привлекательна. Зачесанные со лба волосы открывали полные сострадания глаза.

– Заходите. Он здесь.

Чувствуя, как все внутри сжалось, Лурлин прошла сквозь матовую дверь и оказалась в мире письменных столов, звонивших телефонов и картотечных шкафов у стены. Гул голосов стал громче.

Все, кто был в комнате, подняли на нее глаза и тут же, не встречаясь взглядом, отвернулись, и Лурлин поняла: снова совершила тот же промах – задала себе направление, не определив реальной цели. Что она скажет мистеру Уайту? Что имела честь заниматься для него расследованиями? Так ли это? Был ли он для нее кем-нибудь еще, кроме голоса в телефонной трубке и фамилии на конверте?

– Мистер Уайт на совещании, – сообщил ей подошедший молодой человек. Он был выше Фрэнка, в костюме с жестким воротничком. Его карие глаза напомнили ей глаза того, кого линчевали в Уэйко. – Могу я вам чем-нибудь помочь?

Лурлин покачала головой. Ей следовало уйти. У нее не было реальной причины оставаться в этой комнате и беспокоить хороших людей.

– Они обсуждают алабамское дело, – объяснил молодой человек, словно она могла знать, что́ за событие там произошло. – Должны скоро закончить. Если хотите, подождите.

Лурлин неловко стояла, не зная, как поступить. Вокруг энергичные лица занятых делом людей, которые верят в свою цель и пытаются переделать мир.

Она же, творя свои «добрые дела», не помышляла менять мир, даже когда работала на Ассоциацию. Изучала его болячки на расстоянии – болячки ее мира – и, пользуясь выпавшей ей возможностью «помочь», оставалась лишь сторонним наблюдателем, подглядывавшим за чужими жизнями.

Никому она не помогла и, когда появился шанс сделать что-то реальное, когда требовалось пойти на риск, открыто заявить о себе, может быть, спасти человека, отступила, растворилась в ценностях, в которых была рождена, укрылась в браке – союзе не по любви и отнюдь не результате сокрушительной страсти. Она бежала в мир, в котором была воспитана, но и там потерпела неудачу.

– Нет, – тихо ответила она. – Ждать не хочу. У вас и без меня достаточно забот.

Произнося эти слова, Лурлин почувствовала, как плечи отпускает напряжение, и разжала стиснувшие сумку пальцы. И тут сообразила, что у нее с собой.

– Я хотела бы… сделать пожертвование, – сказала она. – Примете?

– Конечно. – Молодой человек опустился за ближайший незанятый стол, вынул из ящика бланк квитанции и поднял на нее взгляд.

Лурлин достала из сумки последний конверт.

– Ваша фамилия? – спросил он.

Она облизнула губы. Ее фамилия значится в их списках – во всяком случае, раньше значилась. И она, чтобы не попасть в неловкое положение, не хотела ее называть.

– Могу я сделать анонимный взнос?

– Безусловно. – Он сказал это так, словно ожидал именно такого ответа. У Лурлин вспыхнули щеки. – Какая сумма?

Лурлин открыла конверт и помахала купюрами, чтобы все их видели. Поступила так, чтобы никому в голову не пришла мысль присвоить деньги.

– Сто долларов.

Было слышно, как ахнули за ближайшими столами. Молодой человек поднял на нее глаза, перевел взгляд на деньги и уставился на квитанцию. Ручка слегка дрожала, когда он выводил сумму.

– Хотите кому-нибудь посвятить этот дар? – По его интонации Лурлин поняла: он ждет, что она скажет «нет».

– Хочу, – ответила она. – Пожалуйста, напишите, что дар посвящается Норин Куорлз.

Он попросил продиктовать фамилию по буквам и покосился на соседнюю дверь. Она различила темные фигуры за матовым стеклом. Вероятно, там проходило совещание, на котором присутствовал мистер Уайт.

Молодой человек вырвал из чековой книжки квитанцию и, сложив пополам, поместил в нее доллары, а ей подал копию из-под заранее вложенной в книжку копирки.

– Большое спасибо.

Лурлин приняла квитанцию так, словно она могла ей как-нибудь пригодиться, и сделала шаг к выходу.

– По крайней мере, возьмите газету или что-нибудь еще, – предложил молодой человек. – Например, листовку с сообщением, над чем мы сейчас работаем. – Он сделал жест в сторону заваленного ежедневными и еженедельными газетами стола. Там были номера «Кризиса». Она не читала этот выпуск и взяла, но газеты не тронула: взгляд упал на сложенную страницу из новоорлеанской «Таймс пикаюн» двухдневной давности, подколотую скрепкой к блокноту с отрывными листами.

ВОСЬМИ НЕГРАМ ВЫНЕСЕНЫ СМЕРТНЫЕ ПРИГОВОРЫ ЗА ИЗНАСИЛОВАНИЕ

Несправедливые приговоры суда Алабамы обвиненным в изнасиловании

Лурлин не удержалась и легонько постучала пальцем по странице.

– Это и есть алабамское дело?

– Да, – кивнул молодой человек. – Слышали об этих ребятах? Две недели назад их выволокли из товарного вагона и уже успели вынести каждому по смертному приговору.

– Почти линчевание, – прозвучал чей-то негромкий комментарий.

Лурлин подняла голову, но не поняла, кто это сказал.

– Мы сейчас продумываем, кого послать представлять их после апелляции, – пояснил ее собеседник. И, помахав деньгами, добавил: – Ваше пожертвование пойдет на транспортные расходы.

Она кивнула, довольная, что сумела хотя бы немного помочь. Вышла из комнаты и, оставив позади половину коридора, вспомнила, что ни с кем не попрощалась.

Уже в лифте ощутила в себе прежнюю пустоту. Деньги, пожертвованные Ассоциации, ничего не изменили, как и пятерка милостыни нищим. Да, она помогла, но только в данный конкретный момент – оплатила дорогу какому-то адвокату и каким-то представителям. Единовременная помощь – деньги уплачены, и конец.

Возвращение в отель заняло, казалось, больше времени, чем дорога в Ассоциацию. Она вошла в здание через стеклянные двери со стороны Восьмой авеню и остановилась в вестибюле, прикидывая, сколько месяцев может кормиться какая-нибудь семья на то, во что обошлись все эти растения, отделка потолка и прочее внутреннее убранство.

Фрэнк бы, конечно, возразил, что это здание годами кормит сотни семей. Не говоря уж о том, сколько человек потеряли бы работу, если бы такие, как она, не останавливались в дорогих номерах.

Она ждала лифта у столика, заваленного брошюрами и самыми разными расписаниями – от подземки до поездов. Взяла несколько штук, чтобы рассматривать в кабинке и не давать повода лифтеру с ней заговорить.

Ей не стоило об этом беспокоиться. Лифтер поздоровался с ней кивком, когда она назвала этаж, и больше не открыл рта. Даже не смотрел в ее сторону и, когда она выходила на своем этаже, не пожелал удачного дня.

Кто-нибудь другой, кто-нибудь более важный, написал бы на него жалобу. Она же поняла: его, как и ее, просто вымотала жизнь. Везде кризис, везде что-нибудь не так. Люди умирают за то, чего не совершали.

Ни один человек не сказал: Он этого не делал. Он этого не совершал. Просто не смог бы.

По крайней мере, из тех, кто обязан был его выслушать.

Отпирая замок, Лурлин хмурилась – что-то не давало ей покоя. Закрыв дверь, она достала газету, которую прихватила в поезде. «Нью-Йорк таймс» вышедшая несколько недель назад, еще до того, как она отправилась в Мемфис.

Пролистав ее, она нашла то, что раньше привлекло ее внимание, – в середине газеты, перед страницей с рекламой.

НАЧАЛЬНИК ТЮРЬМЫ ПРОСИТ НА ПОМОЩЬ ВОЙСКА. ТОЛПА ГРОЗИТ РАСТЕРЗАТЬ НЕГРОВ

После того, как за изнасилование девушек были арестованы девять человек, в Скоттсборо опасаются бунта.

Опираясь на стол, Лурлин читала статью, стараясь разглядеть, что скрывается между строк. Из товарного вагона выволокли девятерых мужчин и обвинили в том, что они напали на двух девушек. Что-то еще насчет драки между черными и белыми, которым пришлось уносить ноги из поезда. Белые дали телеграмму на следующую станцию, требуя, чтобы негров арестовали.

Собралась толпа.

Лурлин поежилась.

Шериф вызвал войска, чтобы не допустить линчевания, которого так жаждали белые. Через несколько недель после произошедшего девять юношей были еще живы, но их успели допросить, осудить и вынести смертный приговор.

Неудивительно, что Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения решила вмешаться.

Читая статью, Лурлин поняла: конфликт не в том, что чернокожие посягнули на белых девушек. Черные и белые находились в одном вагоне и дышали одним воздухом. Конфликт заключался в том, что черные не захотели терпеть неравенство.

Она посмотрела число. Все случилось до того, как она уехала в Мемфис. До того, как увидела тот товарный состав с ехавшими вместе беднягами с кожей разного цвета.

До того, как ей пришла в голову странная для нее мысль: это до добра не доведет. Подумала так, потому что это уже породило проблемы.

Большие проблемы.

Она тогда скользнула взглядом по тексту статьи и тут же забыла о ней, потому что все последние годы учила себя не обращать внимания на материалы, которые в прежние времена погнали бы ее бог знает куда.

Лурлин швырнула газету на стол, сняла шляпку и устроила на ставшем уже привычным месте на трюмо. Разделась и повесила платье так, чтобы не помялось.

Затем сбросила туфли. Хотела перед обедом вздремнуть, но заснуть не смогла. Взяла одно из железнодорожных расписаний – руки словно понимали, чем, пока не признаваясь себе, интересовался мозг.

Деньги совсем не бесполезны. Они могут работать во благо. Но они не способны противостоять приливу бедности. Деньги даже не камень, уложенный в прорвавшуюся дамбу.

Она не в состоянии остановить линчевания или те страшные, страшные смерти, которым нет имени. Сожжения заживо. Выстрелы в упор.

Для этого у нее не хватит смелости. У нее вообще нет смелости. Достаточно вспомнить, как она испугалась в штаб-квартире Ассоциации.

Она там чужая.

Но она может заниматься расследованиями и успела это доказать. У нее есть дар убеждать людей ее расы признавать, какие ужасы они творят, а потом похваляются ими.

Обычно до нее доходили сведения, когда было уже поздно, люди были мертвы. Но юноши в Скоттсборо в штате Алабама еще живы. Их историю нужно обнародовать и расследовать, и не исключено, что кто-то сумеет их спасти. Официальные юристы уже привлечены и обсуждают дело в Алабаме. И если она что-нибудь понимает в таких обсуждениях, кого-нибудь отправят в семьи осужденных убеждать биться, и биться до последнего.

Но для того чтобы сражаться, необходимы улики.

Чтобы получить улики, требуется человек, который переговорил бы с обеими сторонами, после чего были бы признаны факты, которые до этого даже не обсуждались.

Она больше не станет называть подобные расследования Добрыми делами. Это не Добрые дела, а Необходимое зло, и им займется женщина, которая сама провела столько времени в этом зле, женщина, которая не способна ему решительно противостоять.

Зато сможет солгать во имя правды.

Лурлин склонилась над расписанием, выискивая поезд, который привезет ее туда, где она пересядет на другой – до Скоттсборо. По иронии судьбы ей пришлось приехать в Нью-Йорк, чтобы стало ясно: нужно возвращаться на родину, где она проведет еще несколько лет, притворяясь кем-то другим и узнавая, что происходит на самом деле, чтобы другие – смелые, толковые, решительные – могли рискнуть своими жизнями ради спасения чужих.

Такой она сама не сумеет стать.

Будет вечно прятаться в тени и посылать куда-то свои заметки.

Это самое меньшее – воистину самое меньшее, – что она должна сделать.

И не ради Норин, которая указала на человека и солгала.

Но ради того, на кого она указала, – ради молодого человека с книжкой, улыбавшегося маленькой девочке с куклой. Он был к ней очень добр – так добр, как может одно человеческое существо быть добрым к другому, – это так редко случается в нашем мире, и об этом нельзя забывать.

Она посвятит свои усилия ему и другим, как он, тем, кто в лучшем случае остался в списках, в худшем – на фотооткрытках.

Она будет трудиться, пока сможет.

Пока не кончатся деньги.

Примечание: автор рассказа Кристин Кэтрин Раш использовала псевдоним Крис Нелскотт. Обратите также внимание, что название рассказа «Натюрморт, 1931», хотя название выбранной картины «Номер в отеле. 1931». (Ох, уж эти писатели…)

Джонатан Сантлоуфер

Джонатан Сантлоуфер – автор пяти романов, включая бестселлер «Живописец смерти» и роман «Анатомия страха», удостоенный премии Ниро Вульфа. Он выступил соавтором и иллюстратором сборника «Темная сторона улицы», а также редактором и соавтором сборников «La Noire: избранные рассказы», «Хроники марихуаны» и серийного романа «Покойник в наследство». Его рассказы печатались в журналах «Эллери Куин», «Стрэнд» и многочисленных сборниках и антологиях. Сантлоуфер дважды получал гранты Национального фонда поддержки искусств, преподавал в Американской академии в Риме и в международной художественной студии в Вермонте. Является членом правления «Яддо» – старейшего в США сообщества деятелей искусства.

Джонатан Сантлоуфер известен и как художник, его работы представлены в музее Метрополитен, Чикагском институте искусств, Ньюаркском музее и многих других. Сантлоуфер – давний поклонник творчества Эдварда Хоппера. Созданный им портрет Хоппера в 2002 году был представлен на выставке «Искусство об искусстве и художниках». Сантлоуфер живет и работает в Нью-Йорке, он директор Академии детективной литературы в Литературном центре. Сейчас он работает над новым детективным романом и иллюстрированным приключенческим романом для детей.[41]

Ночные окна[42]

Вот она, снова. Розовый бюстгальтер, розовая комбинация. В одном окне, потом в другом, то появляется, то исчезает. Картинка в зоотропе – мерцающая, неверная, сводящая с ума.

Да, именно так: сводящая с ума.

Потом он подбирает еще одно слово: аппетитная.

И еще одно: пытка.

Он не ожидал, что так скоро найдет замену. Та, последняя, Лора или Лорен, да, в общем, без разницы, как ее звали, съехала месяцев пять назад. Не то чтобы он их считает, но все же. Каждую легко заменить, одна ничуть не лучше другой. Хотя та, последняя, ему понравилась. Понравилась ее чистота и невинность – и как он их отобрал. Он пытается представить ее, но черты уже стираются в памяти, словно она была акварельным портретом и он провел мокрым пальцем по ее лицу, размывая черты, убирая с бумаги. Сначала создал ее, а потом уничтожил. Собственно, именно так и было. Так всегда и бывает.

Женщина в розовом наклоняется, ее задница нацелена прямо на него. Он бы расхохотался, но она может услышать, обернуться на звук и заметить его, мужчину в окне напротив, мужчину в темноте. Он еще к этому не готов. Встречу надо спланировать. И они обязательно встретятся. Уже скоро.

Женщина выпрямляется, оборачивается к окну, опирается о подоконник. Ее светлые волосы подсвечены сзади. Он думает: Боги послали мне новенькую.

Той последней повезло, что она встретила его. Неискушенная молоденькая провинциалка, которой оказалось просто манипулировать, даже как-то уж слишком просто. Он ее выдрессировал для себя – он ее просто сломал.

Так откуда у нее взялись силы, чтобы сбежать?

Впрочем, ладно. Все равно она уже ему надоела. Надоел ее тоненький писклявый голос, ее рвение ему угодить.

Эта новенькая – идеальный вариант. Она так и скользит мимо окон, не зная, что за ней наблюдают.

Она будет легкой добычей.

Он вытирает пот с верхней губы и смотрит на три сияющих в темноте окна эркера. Его собственный домашний театр. Он медленно выдыхает, и занавеска в ее окне надувается парусом, словно дышит с ним в унисон.

Аххххх…

Темнота скрывает его, как непроницаемая вуаль; он видит ее, а она не видит ничего.

Он смотрит на ее босые ноги на уродливом зеленом ковре, на том же самом ковре. Эта новенькая даже не удосужилась его поменять. Он чувствует покалывание в ногах и напряжение в паху, вспоминая, как сам касался босыми ногами этого ковра. Вспоминая лодыжку той, кто была у него последней, – лодыжку, прикованную наручниками к батарее.

Его окно распахнуто настежь, чтобы ему лучше было видно. Воздух жаркий и душный, льется в окно с улицы и растворяется в свежем кондиционированном воздухе квартиры. Он стоит у окна, снизу ощущая прохладу, а сверху – жару, он словно очутился на стыке двух атмосферных фронтов, холодный фронт против теплого, в его душе зреет буря. Он тянется за бутылкой, подливает себе виски. Лед в стакане почти растаял.

Он замечает у нее за спиной маленький металлический вентилятор. Лопасти крутятся, но толку чуть, он уверен. Хотя ему это нравится. Ветерок теребит ее комбинацию и развевает волосы. К тому же это значит, что в такую жару она не закроет окна на ночь.

Он подносит стакан к губам, виски обжигает язык, но по горлу проходит мягко. Он смотрит сквозь темноту – плотную, почти осязаемую, словно это дорожка от его окна к ее окну, прямиком в ее комнату. Его взгляд упирается в ее тело, прикасается, как будто трогает ее, сначала нежно, потом чуть жестче. И еще жестче, до боли.

Женщина уходит в глубь комнаты, словно почувствовав боль. Прочь от окна.

Он стоит, ждет.

Он представляет ее квартиру, которую знает как свои пять пальцев. Унылое и запущенное жилище – тесная спальня, потрескавшийся кафель в ванной, крохотная кухня, старомодные люстры.

Ничем не покрытая батарея в гостиной. Дом старый, давно без ремонта, что ненормально для этого города. Сам он владеет четырехэтажным особняком. Постройка начала века. С задним двором, который никогда не используется. Он купил этот дом во времена экономического спада, но и тогда он был отнюдь не дешевым, а теперь стоит и вовсе немыслимо дорого, даже по его собственным меркам. Он и не думал, что будет здесь жить. Он всю жизнь провел в Верхнем Ист-Сайде, в высотках со швейцарами на входе. Но теперь ему здесь даже нравится. Нравится уединение.

Он допивает виски и добавляет еще – быстро, нетерпеливо, – в темноте не рассчитывает и проливает немного себе на руку.

Что она делает? Почему так долго?

Он смотрит на свои часы – тонкий золотой циферблат на еще более тонком золотом браслете. Черт, из-за нее он опаздывает на деловой ужин.

Ну, давай же. Давай.

Может, она принимает душ? Или сидит на унитазе? Он представляет и то, и другое. Жалко, ничего не видно. Ну, ничего. Скоро все наверстает.

Он раскуривает сигару – рядом нет никого, кто стал бы возмущаться, ни первой жены, ни второй, так давно канувших в Лету, что не осталось даже плохих воспоминаний; нет ни той красотки, которая два года назад осмелилась заявить, что его сигары – гадкая привычка. Что ж, он показал ей гадкие привычки, разве нет?

Перед глазами встает картина: его отец – крупный мужчина, курящий сигару, – разъяренный, с багровым от гнева лицом, надвигается на него с ремнем в руке, или со стиснутой в кулак рукой, или с тлеющим кончиком сигары. Хотя, возможно, он сам это выдумал, или грозный образ отца был навеян рассказами матери, которая говорила, что тот умер, когда ему было пять. Лишь спустя много лет он узнал, что это было вранье, хотя с тех пор он этого человека не видел.

Вспышка розового, как мазок краски, в ее окне. Он подается вперед, тянет шею, как черепаха, выглядывающая из панциря. Потом она исчезает, но ее розовый образ остается в его сознании, наводит на мысли о мясе, о нежной телятине, о сочной свинине. Во рту собирается слюна, как у голодного пса.

Он затягивается сигарой, задерживает дым в легких, пока вот-вот не пробьет кашель, потом резко выдыхает. Серое облако перед лицом. Когда дым рассеивается, она снова в окне, в глубине комнаты, расстегивает бюстгальтер, стоя рядом с торшером, омывающим ее тело мягким золотистым светом. Он щурится сквозь дым, пытаясь рассмотреть детали, но они ускользают. Она словно на картине импрессиониста. Мерцающая. Красивая. Прямо хочется вставить в рамку и повесить на стену, или посадить в клетку, или приковать к стене.

Потом она вновь исчезает из виду, и он думает о той, последней – юной и чистой, – как он содрал с нее всю чистоту, соскоблил, словно старую, мертвую кожу.

Он смотрит на часы. Пора собираться на ужин, нельзя опаздывать на эту встречу. Важный клиент из Дубая. Но женщина в розовом возвращается, ее шелковая комбинация как будто струится на бедрах, в этом есть что-то трогательно старомодное. Спадающая комбинация и ее пышное тело с аппетитными формами – так непохожее на худосочных девиц с торчащими ребрами, морящих себя голодом по нынешней моде, ковыряющихся в салатах, пока их рыба, всегда только рыба, остывает, нетронутая на тарелке, обеды на две сотни долларов просто выкинутых на ветер, на женщин, которые не едят, – перевешивает ужин с бизнесменами из Дубая.

Он смотрит на нее и моргает, словно делает снимки. Жалеет, что у него не осталось старенького пленочного «Никона» с телеобъективом. Представляет себя Джимми Стюартом в «Окне во двор», наблюдающим за убийством, – было бы здорово, правда?

Женщина в розовом – так он мысленно ее называет – наклоняется, потом выпрямляется и вертится на месте, как будто красуясь перед зеркалом, и только теперь он замечает, что там и вправду есть зеркало, в глубине комнаты. Но прячется в тени, и это уже что-то новенькое, он не помнит, чтобы раньше там было зеркало. У него вдруг мелькает мысль, что она может увидеть его отражение, и он делает шаг назад, в клубах сигарного дыма.

Но это, конечно же, невозможно. Он далеко, и, давайте начистоту, вампиры не отражаются в зеркалах – попробуй поймать меня в зеркале! Он хрипло смеется, и если бы не уличные шумы – автобусы, такси, сирены, – она могла бы услышать, как он смеется, и тогда все пошло бы не так.

Но может, она слышит, поскольку прекращает вертеться перед зеркалом, подходит к окну и выглядывает на улицу.

У него перехватывает дыхание, и он отступает еще дальше в комнату, в плотную темноту.

Она смотрит на меня, действительно, на меня?

Ему не видно, куда устремлен ее взгляд. Освещенное сзади, ее лицо остается в тени, а ее светлые волосы – бледный, расплывчатый нимб.

Потом она исчезает, уходит. Ему тоже пора, и он уже собирается отойти от окна, но она возвращается, едва различимая в тусклом внутреннем освещении, и открывает входную дверь. Потом свет гаснет, окна темнеют.

Если он поторопится, то успеет перехватить ее у подъезда, но он остается на месте, в темноте. Курит сигару, допивает виски. Заставляет себя продлить ожидание. Ему нравится этот этап, когда они еще не знают о нем, а он уже знает о них.

Три недели и два дня. Еще дюжина представлений. Для него это маленькие спектакли, сценки, которые женщина в розовом разыгрывает ради него одного.

Но хватит. Время пришло. Откладывать дальше нельзя, иначе он просто сойдет с ума.

Это легко. Он видит, когда она приходит и уходит, свет зажигается, свет выключается, видит, как она одевается на работу и раздевается, когда приходит домой. Видит, как она уходит на свидания и возвращается одна. Всегда одна. Ему это нравится. Шлюхи его не интересуют.

Дважды он проследил за ней до одного и того же ресторана, наблюдал с улицы через стекло. Она ест одна, читает книжку, одинокая, застенчивая – хороший знак. С этим можно работать.

Он смотрит на часы. Скоро она вернется домой. Он уже приготовился к ее приходу, оделся, как на работу, – дизайнерский летний костюм, волосы тщательно уложены, но не зализаны гелем, как у какого-нибудь волка с Уолл-стрит, одна густая прядь с проседью как бы небрежно падает на лоб, смуглый от автозагара. Дорогой английский одеколон, запах типично мужской, но мягкий, едва уловимый, она почувствует аромат, только если подойдет совсем близко, а она подойдет, можно не сомневаться.

На другой стороне улицы, в маленьком кинотеатре на три экрана-окна, зажигается свет – горячий, слепящий, – на мгновение весь мир раскаляется добела. Потом свет остывает, и она уже там, проходит через гостиную, одетая в строгое деловое платье, прямое, темно-синее. Она исчезает в спальне, он ждет. Через пару минут она снова в гостиной, теперь – в топе без рукавов и белых джинсах. Идет в прихожую, открывает дверь и выходит из квартиры.

Он тоже выходит.

На улице – нервы напряжены, но сердцебиение нормальное, у него никогда не бывает больше восьмидесяти ударов в минуту – он мельком видит свое отражение в магазинной витрине и остается доволен. Привлекательный мужчина, это видно любому, привлекательный и успешный; его атрибуты богатства не нарочиты, но их нельзя не заметить.

Он заворачивает за угол и видит ее. Голубой топ, белые джинсы, светлые волосы блестят в бледнеющем свете летнего вечера. Она выходит из подъезда, словно на киноэкране в его личном кино: она вся видна так отчетливо, в мельчайших деталях. Он дрожит от предвкушения, в голове глухо гудит, он идет следом за ней по людной улице, заходит в ресторан, где она уже сидит одна за столиком на двоих, ресторан – подделка под французское бистро, народу не так уж и много. Он садится за соседний с ней столик, заказывает бокал мальбека и наблюдает за ней, глядя поверх меню, как будто она выступает на крошечной сцене над верхним краем листа, на сцене, которую он создал исключительно для нее.

Она заказывает белое вино, шардоне, отпивает глоток, и он замечает, что ее волосы и вино у нее в бокале – одного цвета. Она заказывает салат с анчоусами, и он дожидается, когда к нему подойдет официант, молодой человек с промасленными волосами и столь же масляным французским акцентом, кивает в ее сторону и говорит громко, чтобы она наверняка услышала:

– Мне то же самое, что у нее.

Она оборачивается к нему, он улыбается, и она улыбается в ответ. Вот и все: она на крючке, удочка – в его руках, и можно вытаскивать рыбку.

– Вы здесь в первый раз? – интересуется он.

– Что? – говорит она, отрываясь от книги. – А, нет. Не в первый.

– Стало быть, вам здесь нравится.

Она старше, чем ему представлялось. Наверное, чуть за тридцать. Приглушенный свет в ресторане смягчает ее черты, и он сомневается, даже опасается, как бы она не оказалась еще старше. Он любит, когда они младше его лет на десять, по крайней мере. Но не совсем малолетки, он ведь не какой-нибудь извращенец.

– Вы живете поблизости? – спрашивает он.

Она снова кивает. Он видит, что она присматривается к нему, настороженная, не уверенная, стоит ли вступать в разговор с мужчиной, явно старше ее, весьма привлекательным и представительным, но все равно незнакомым.

Он прекращает наматывать воображаемую леску, вернее, просто сбавляет обороты. Достает телефон, делает вид, будто проверяет почту, а сам украдкой наблюдает, как она читает книгу.

Слава богу, она не шевелит губами.

Он любит, когда они робкие, наивные и послушные, но не глупые. Только не глупые. Иначе в чем интерес? В чем прелесть?

Та, последняя, Лора или Лорен, не отличалась большим умом, но и не была полной дурой. Просто слишком доверчивая и молоденькая, чуть за двадцать. И девственница. Он был потрясен, когда узнал. Пришел в восторг. Он всегда что-то берет, но это… это был неожиданный подарок.

Когда приносят салат, он кивает и спрашивает:

– Вы сами не из Нью-Йорка, да?

– Из Салины, – говорит она. – Вы, наверное, и не слышали.

– Штат Канзас, – говорит он.

Она выглядит удивленной, но улыбается.

– Ким Новак, – поясняет он. – «Головокружение».

– Прошу прощения?

– Фильм Хичкока. Ким Новак, то есть ее героиня, она из Салины.

– А-а, – протягивает она.

– Вы не видели этот фильм?

– Нет.

– Потрясающий фильм, – говорит он, размышляя о том, как Джимми Стюарт изменяет героиню Ким Новак, словно воскрешая из мертвых. Полная противоположность тому, что любит делать он сам. – Сейчас в «Кинофоруме» идет фестиваль фильмов Хичкока. Непременно сходите. Нет, лучше я вас свожу.

Она удивленно приподнимает бровь, но без недовольства.

– Прошу прощения, я не хотел быть навязчивым… Возможно, вы замужем, или у вас есть жених. Я не должен был… – Он умолкает, не договорив, и смотрит смущенно, немного застенчиво. Этот взгляд он перенял у киноактеров.

– У меня нет жениха… я не замужем… просто только недавно сюда приехала, и, если честно, этот город немного меня пугает.

– Ну, тут не так уж и страшно, – говорит он и смотрит теперь не смущенно, а приветливо, сердечно.

– Если по правде, мне трудно знакомиться с новыми людьми.

– Знаете, что? – произносит он с лучезарной улыбкой. – Давайте я к вам пересяду.

И прежде чем она успевает возразить, а говоря откровенно, не похоже, что она собиралась возражать, он пересаживается за ее столик, прихватив тарелку с салатом. Делает знак официанту, и тот переставляет его бокал, и вот он сидит прямо напротив нее, пытаясь разглядеть в ней настоящую женщину, а не розовый силуэт в ночном окне, хотя этот образ накрепко въелся в его сознание.

После второго бокала вина она рассказывает ему всю историю своей жизни: закончила школу в Салине, училась на секретаря-машинистку в Топике, работала в бухгалтерской фирме, где, по ее словам, «сплошные бухгалтеры и до смерти скучно». При этом она морщит нос.

– Здесь вам не будет до смерти скучно, – говорит он. – И я не бухгалтер.

Он берет еще по бокалу вина, и она рассказывает ему, что ей тридцать два, она разведена, решила начать новую жизнь на новом месте, а он поощряет ее говорить, но о себе сообщает очень мало – только то, что он работает на себя, «в финансовой области, ничего выдающегося, но на жизнь хватает».

Она смеется. Потом пристально смотрит на него и говорит:

– Странно, что такой красивый мужчина, как вы, до сих пор не женат.

– Я был женат, один раз, – произносит он и добавляет: – И был бы не против попробовать снова.

Дергает за крючок, представляет, как он вонзается в ее плоть, кровь течет по щеке – красная, не розовая.

Потом он провожает ее до дома.

Прекрасный вечер, не обычная манхэттенская летняя духота. Легкий ветерок, низкая влажность, теплый воздух, как легкая маска поверх той маски, которую он уже нацепил.

– Вот и мой дом. – Она останавливается у подъезда.

Неловкий момент, но он не торопится нарушить молчание, ждет, что она сделает дальше.

– Ну, что ж… – Она протягивает руку, прощаясь.

Он берет ее руку в ладони, задерживает на мгновение.

– Приятно было познакомиться, – говорит он. – Так что вы решили?

– Насчет чего?

– «Кинофорум». Хичкок.

– А-а, – вспоминает она. – Когда?

– Фестиваль продлится две недели. Сеансы каждый вечер. Может, завтра?

Она задумчиво покусывает нижнюю губу.

– Давайте попробуем. А какой завтра фильм?

– Двойной сеанс. «Головокружение» и… «Психо».

– Всегда боялась смотреть «Психо».

– Не бойтесь, – говорит он. – Я вас защищу.

Он ждет, когда она войдет в подъезд, потом мчится домой и успевает как раз вовремя: она раздевается у окна, белые джинсы падают на пол, топ – долой, на секунду она замирает в освещенной гостиной, и он думает, может быть, она чувствует, что он за ней наблюдает, иначе с чего бы вдруг скрестила руки на груди?

– Мне понравились оба фильма, – говорит она, когда они выходят из «Кинофорума». Гринвич-Виллидж, ночь душная, жаркая. Воздух влажный. – Сфотографируй меня, – просит она и дает ему свой телефон.

Он фотографирует ее на фоне афиши «Психо». Она хихикает, как подросток, забирает у него телефон, поднимает повыше и фотографирует их обоих.

– Я не люблю, когда меня фотографируют, – говорит он. Это правда. Он никогда не разрешает себя фотографировать. Он даже подумывает вырвать у нее телефон и швырнуть его об стену. – Сотри этот снимок, ладно?

– Как скажешь. – Она нажимает на кнопки в своем телефоне. – Извини, я не хотела…

– Ладно, забыли. – Он заставляет себя улыбнуться, но улавливает ее напряжение. Это надо исправить.

– Как тебе «Психо»?

– Ой, такой страшный фильм.

– Но великолепный. Даже после многократных… – он медлит, подбирая нужное слово, с языка чуть не срывается оргазмов, – просмотров.

Внутри он весь бурлит, как готовая взорваться бутылка шампанского. Ему было непросто сохранять внешнее хладнокровие: он высидел два сеанса рядом с молодой женщиной, чувствовал запах ее духов, а она вскрикивала и хватала его за руку во время сцены в душе, и когда зарезали детектива, и когда обнаружили труп матери. К тому моменту он чуть не сорвался. Норман Бейтс на экране развлекался, как мог, а ему приходилось держать себя в руках.

На этот раз он везет ее домой на такси. В салоне холодно, кондиционер включен на полную мощность. Таксист всю дорогу болтает с кем-то по телефону.

– Хорошо, что приехали быстро, – говорит он, хлопнув дверцей такси. – Я бы там долго не выдержал.

– Да. Хотя прохладу я бы с собой прихватила.

– Зачем?

– У меня нет кондиционера. Давно собираюсь поставить, но все ленюсь.

– Лето почти закончилось. Сейчас уже нет особого смысла. – Ему хочется, чтобы ее окна всегда оставались открытыми, чтобы работал маленький вентилятор, развевая ее волосы, теребя ее комбинацию. – У меня дома прохладно. Может, зайдем ко мне?

Она смотрит себе под ноги.

– Не сегодня.

– Тогда к тебе? – спрашивает он и как бы смущенно смеется.

– Мы с тобой едва знакомы, – говорит она.

– Правда? А у меня ощущение, что мы знакомы давным-давно. – Он пытается поймать ее взгляд, но она по-прежнему смотрит вниз. Он легонько касается ее подбородка и чуть приподнимает заученным жестом, подсмотренным в кино. – Хорошо, – говорит он. – В другой раз. Когда ты узнаешь меня поближе. Когда будешь мне доверять.

– Я тебе доверяю. Дело не в этом. – Она неловко переступает с ноги на ногу. Сегодня на ней босоножки на низком каблуке, ногти на ногах накрашены розовым лаком. Очевидно, ей нравится розовый цвет. Ему тоже.

– Понимаю. Просто хочу, чтобы ты знала: ты мне очень нравишься. А я нечасто встречаю женщин, которые мне по-настоящему нравятся.

– Почему? – спрашивает она.

– Нью-йоркские женщины… как бы это сказать… они как сушеные воблы, заморенные голодом и унылые. Да и как тут не станешь унылой, если моришь себя голодом?

Она звонко смеется и раскидывает руки в стороны, мол, посмотри на меня.

– Я уж точно не морю себя голодом.

– И слава богу. – Он пожирает глазами ее аппетитные формы. Потом склоняется к ней и сдержанно целует в щеку, хотя ему хочется вонзить в нее зубы. – Я позвоню.

– Хорошо, – говорит она и заходит в подъезд.

Он смотрит ей вслед. Он знает, что она у него на крючке. Ей уже никуда не деться.

Он ждет неделю, ожидание для него столь же мучительно, как, наверное, и для нее, хотя у него есть свой собственный маленький театр на три окна: женщина в розовом, женщина в бюстгальтере и комбинации, женщина в трусиках, полностью голая женщина. Ожидание как тягучая карамель, липкая и сладкая.

Наконец он звонит, наблюдая за ней в окне.

– А, это ты… – Она стоит посреди гостиной, прижимая к уху трубку. – Я рада, что ты позвонил. – Но ее голос звучит равнодушно, такой холодный, далекий.

– Я был занят по работе. Пришлось уехать из города.

– И там не было связи? Где ты был?

Крючок засел даже крепче, чем ему представлялось.

– Просто был очень занят, – говорит он. – Извини.

– Ничего страшного, – смягчается она и пытается расстегнуть блузку одной рукой, держа телефон в другой.

Он все видит, все знает. Она только что пришла домой, зажгла свет, а теперь раздевается, снимает блузку, разговаривая с ним по телефону. Это как пантомима, а ее голос в трубке никак не соотносится с женщиной, за которой он наблюдает.

– Ты сегодня свободна? – спрашивает он.

– Мы с коллегой собирались в бар.

– Жаль. Впрочем, так мне и надо. Не звонил, не звонил, а потом вдруг в последний момент…

Долгая пауза.

– Знаешь, давай я сейчас перезвоню своему сослуживцу. Мы с ним можем встретиться и в другой день.

– С ним? – Слова вырываются сами, нечаянно. – Я пошутил. Кто я такой, чтобы тебя ревновать?

– А ты ревнуешь?

– Немножко.

– Мой бывший муж никогда меня не ревновал.

– Ладно, тогда я жутко ревную.

Она смеется.

– Давай встретимся через час. Мне надо принять душ и переодеться.

Он наблюдает, как она кладет трубку, снимает юбку, подходит к окну, выглядывает на улицу и задергивает занавески. Одну и вторую.

Она знала, что он за ней наблюдает?

Она увидела, что за ней наблюдает кто-то еще?

Черт.

Он так крепко сжимает в руке бокал с виски, что стекло трескается, кровь течет из ладони, капает на деревянный паркет, расцветает на нем бутонами крошечных алых роз.

Он идет в свою белую ванную, держит руку под холодной водой, наблюдая, как кровь стекает в слив раковины, и представляет себе сцену из «Психо», в которой потоки крови стекают в слив ванны, хотя, как известно, для съемок Хичкок использовал сироп «Хершис» – вполне правдоподобную замену крови в черно-белом кино, но не убедительную в жизни.

Рана не такая уж и серьезная, сосуды не задеты, хотя порез пульсирует болью, и чтобы остановить кровь, пришлось сменить целых три пластыря. Многообещающее начало вечера, думает он: кровь, боль.

– Что у тебя с рукой?

– Да так, ерунда, – говорит он.

Они сидят друг против друга во французском бистро, сегодня вечером здесь многолюдно и шумно. Он нарочно говорит шепотом, чтобы она наклонялась к нему поближе, ее лицо – буквально в нескольких дюймах от его лица.

Они снова заказывают по салату, хотя ему хочется мяса, полусырого, с кровью. Ему хочется ощутить вкус крови во рту, но можно и потерпеть, можно дождаться, когда все будет по-настоящему.

Ужин тянется бесконечно. Пустой разговор ни о чем. И все это время он думает только о том, как бы поскорее увести ее к ней домой, и ощущает тяжесть наручников в одном кармане и армейского швейцарского ножа – в другом.

На этот раз она приглашает его к себе. Квартира практически не изменилась. Осталась такой же, какой была раньше, когда здесь жила та, последняя. Новая обитательница не стала ничего менять. Он хочет спросить почему, но, конечно, не спрашивает.

– Твоя рука, – говорит она.

Кровь просочилась сквозь пластырь.

– Иди сюда. – Она ведет его в ванную комнату, резким движением сдирает пластырь с его ладони.

Он старается не морщиться.

– Неслабо порезался, – замечает она.

– «Китайский квартал», – произносит он.

– Что?

– Именно эти слова Фэй Данауэй говорит Джеку Николсону в «Китайском квартале». – Она озадаченно хмурится. – Один из величайших фильмов за всю историю кино, – поясняет он.

– Ты прямо киноман.

– Я смотрел его больше десяти раз. А какой там конец… – Он качает головой, представляя простреленную голову Фэй Данауэй.

– Плохой?

– Иногда плохой конец неизбежен. – Он смотрит на нее в упор.

– Ого, – говорит она, – это жестко.

– При случае обязательно посмотри, – советует он и снова старается не поморщиться, когда она клеит на рану свежий пластырь и осторожно разглаживает его пальцем.

Он не поморщился, но все-таки вздрогнул.

– Хочешь выпить? – спрашивает она, провожает его в знакомую крохотную кухоньку, берет два стакана, наливает бренди, один стакан передает ему.

Он осушает свой стакан одним глотком.

Она подливает ему еще, но сама не пьет.

– Когда я сюда въехала, бутылка бренди уже была здесь, – говорит она. – Наверное, осталась от прежних хозяев.

У него чуть не срывается с языка: Да, я помню, – когда он представляет себе ту, последнюю, жившую в этой квартире. Но он успевает вовремя остановиться. Он обнимает ее за талию, привлекает к себе, целует сначала мягко, потом жестче, настойчивее, заставляя разжать губы и впустить в себя его язык.

Она упирается ладонью ему в грудь и отталкивает:

– Подожди.

Он резко выдыхает, готовый взорваться.

– Долго ждать?

– У меня мало опыта.

– Но ведь ты была замужем?

– Это еще не гарантия опыта, – говорит она, и они оба смеются.

Потом она целует его сама, затяжным поцелуем, вновь отстраняется и спрашивает:

– У тебя есть презервативы?

Он молча хлопает по карману.

– Ты все продумал заранее? Я такая предсказуемая?

– Я всегда все продумываю заранее, – говорит он.

В спальне он наблюдает, как она раздевается. На ней – розовая комбинация и розовый бюстгальтер. Он с трудом сдерживает возглас изумления, когда видит все это вблизи, кружевные края, которые не разглядишь издалека.

Он думал, она будет робеть, как все остальные, что он возьмет на себя роль лидера, как было всегда, но она уже лежит в постели, голая.

– Ты не хочешь присоединиться? – спрашивает она чуть ли не раздраженно.

– Хочу, – отвечает он, прикасаясь к наручникам, спрятанным в кармане, но не успевает их вытащить, потому что она увлекает его на кровать, стягивает с него брюки, ее руки шарят по его телу, словно в бреду, ее губы буквально впиваются в него, так жадно, и он не может ее контролировать, он теряет контроль над собой, он забывает о наручниках, о предвкушении крови, у него кружится голова, его трясет, как в лихорадке, и ей приходится его удержать и напомнить о презервативе, а потом все заканчивается, и он полностью обескуражен потерей инициативы, такого с ним не было никогда, он не верит, что это случилось, ведь он так тщательно все продумал.

Его партнерша уже встала с постели и надевает комбинацию. Она бросает взгляд на его поникший член и едва не соскользнувший презерватив, и протягивает бумажную салфетку.

От стыда у него горят щеки.

Как она перевернула все с ног на голову?

– Где у тебя ванная? – спрашивает он, как будто не знает.

– Вон там. Да, и не спускай эту штуку в унитаз, а то он забьется.

Он разглядывает себя в знакомом зеркале в ванной. Он столько готовился, предвкушал – и в итоге не было ничего: ни женщины, извивающейся в наручниках, ни мольбы о пощаде, ни криков, ни даже слез. Ему хочется переломить ситуацию, показать ей, кто тут главный, силой надеть на нее наручники и взять все, что ему причитается, но это не в его стиле. Он джентльмен; ему нужно, чтобы ему подчинялись добровольно – сначала, – иначе будет неинтересно. Он комкает салфетку, в которую завернут использованный презерватив, и бросает в мусорное ведро вместе с надеждами на приятный вечер.

Может быть, с ней он ошибся.

Когда он возвращается в комнату, она уже полностью одета и вертит в руках его наручники:

– Смотри, что я нашла.

Он чувствует, как у него отвисает челюсть, но ему все-таки удается произнести:

– Это просто… игрушка.

– Ты же не собирался надеть их на меня?

Он уже справился с потрясением.

– А ты бы хотела?

– Возможно, в следующий раз, – говорит она и отдает ему наручники.

– Что у тебя с пальцем? – спрашивает он, заметив пятнышко крови.

– Прищемила «молнией». Ничего страшного. – Она подносит палец ко рту и сосет ранку. – Мне надо выйти купить молока. По утрам я пью кофе только с молоком.

Она нетерпеливо переминается с ноги на ногу.

Он стоит перед ней, голый, и его бьет озноб, хотя в комнате жарко, он представляет себя восьмилетним парнишкой, гонит воспоминание о том, что ему тогда было почти четырнадцать, он обмочился в постель, мама его искупала, а потом привела к себе в спальню и уложила с собой в постель, чтобы утешить, ее рыхлое, мягкое тело обхватило его, засосало в себя, обволокло… и густой, удушающий запах ее духов… ему нечем дышать…

Он поспешно одевается.

Когда они выходят на улицу, ему не терпится убежать от нее, но она первая говорит «до свидания», быстро чмокает его в щеку и уходит по своим делам, а он стоит, смотрит ей вслед, ощущая себя дураком.

Проходит день. Второй. Он не может сосредоточиться, не может думать ни о чем другом, кроме того, как ему не удалось исполнить задуманное, как женщина перехватила инициативу, подавила его и лишила способности действовать. Он никогда не позволял им главенствовать, ему невыносима сама мысль о том, что он потратил несколько недель впустую и не получил своего – не заставил ее жалко причитать и рыдать. Что это она им воспользовалась для своего удовольствия.

Это надо исправить.

Ее окна закрыты жалюзи, но он знает, когда она приходит домой, и на этот раз он готов.

Он сидит в кресле, в одной руке – бокал с виски, в другой – дымящаяся сигара. Он ждет.

Жалюзи поднимаются, и вот она, в розовом бюстгальтере и розовой комбинации. Такой он увидел ее в первый раз.

Он берет телефон, уже собирается ей позвонить, но тут она высовывается из окна и машет рукой.

Что?!

Он рефлекторно отклоняется назад, роняет телефон на пол. Поднимает и видит, что экран треснул.

– Черт!

Женщина снова машет рукой, зовет: «Иди сюда». По крайней мере, ему так кажется, хотя и не верится, ее голос тонет в шуме вечернего города.

Она знала, что он за ней наблюдает? Знала с самого начала?

Он стоит в глубине своей темной гостиной, сжимая в руке разбитый телефон, и пытается сообразить, что происходит. А когда решается снова подойти к окну, то видит, что она машет кому-то другому… кому-то внизу? Но кому?

Он должен узнать.

Он тушит в пепельнице сигару, залпом допивает виски.

Он подбегает к ее подъезду, в висках стучит кровь, он весь дрожит. Но у подъезда никого нет.

Может, они уже поднялись.

Он набирает на домофоне номер ее квартиры, и она открывает, даже не спросив, кто там.

Он бежит вверх по лестнице на пятый этаж, перепрыгивая через две ступеньки, дыхание сбилось, он запыхался, он уже собирается постучать в ее дверь – ему хочется ударить по этой двери кулаком, выкрикнуть имя женщины, ворваться к ней, влепить пощечину и наконец сделать с ней все, что давно собирался, – и вдруг замечает, что дверь приоткрыта. До него доносятся голоса.

Он входит в прихожую, замирает, прислушивается. В голове вихрем проносятся мысли о расправе: он убьет ее. И того, кто сейчас с ней.

В коридоре никого нет. Голоса доносятся из гостиной, металлические, неживые.

Работает телевизор.

Идет программа новостей. Все в комнате, где мерцает голубой экран, кажется зыбким, размытым, но постепенно обретает очертания. Подушки, разбросанные по полу. Перевернутый стул. Собранный в складки ковер, словно на нем боролись. Его обычно спокойное сердце сейчас бешено бьется в груди.

Алые пятна на светло-коричневом линолеуме. Следы, ведущие в спальню, где отдельные пятнышки превращаются в дорожки. Лужа крови на смятой белой простыне, сброшенной на пол с кровати. Еще больше крови – на голом матрасе. Рядом с окровавленной простыней валяется половина розового бюстгальтера. Вторая половина – в дальнем углу, рядом со знакомой розовой комбинацией, разодранной в клочья и забрызганной кровью.

Он судорожно сглатывает ком, вставший в горле. Во рту все пересохло. Остаточный вкус табака становится едким, противным. Он вздрагивает от рева сирен, которых не слышал еще секунду назад, но теперь они близко.

Кровь стучит у него в висках, приливает к лицу жгучей волной, щеки горят. Он озирается по сторонам, видит, как занавески у нее в спальне колышутся на ветру, вспоминает, что за этим окном есть пожарная лестница, и бросается туда. Но почему? Он ничего не сделал.

Он уже почти вылез в окно, но тут в комнату врываются полицейские с пистолетами наготове и приказывают ему остановиться.

Как они здесь оказались? Откуда узнали?

В комнате для допросов душно, но холодно. Сколько его здесь продержали? Он потерял счет времени. Ему разрешили пить кофе, он выпил три или четыре чашки, его мочевой пузырь сейчас лопнет, но когда он спрашивает, нельзя ли сходить в туалет, они делают вид, что не слышат.

Его допрашивало несколько человек, один следователь за другим, они задавали все те же вопросы, совершенно бессмысленные и глупые.

Вы знали эту женщину?

Где она сейчас?

Что вы с ней сделали?

Проходит не один час, прежде чем ему разрешают сделать положенный по закону телефонный звонок.

Его адвокат, Рич Ловенталь, которого он знает еще с колледжа – нет, не друг, у него вообще нет друзей, но человек, которому он доверяет, – смотрит на него в упор, вздыхает и сплетает пальцы на своем громадном животе.

– Что ты им рассказал?

– Ничего.

– Хорошо. – Ловенталь наклоняется к нему и шепчет: – Но мне-то можешь сказать. Эта женщина, кто она? Кем она была… для тебя?

– Она была… – Он долго думает. – Да никем. Я ее едва знал. Встречался с ней пару раз, вот и все.

Ловенталь откидывается на спинку стула.

– Ты не обязан мне ничего рассказывать, я в любом случае буду тебя защищать, но…

– Мне нечего рассказывать.

Ведь так и есть, правда? Он ничего с ней не сделал, только наблюдал. Он не совершал преступлений. Если не считать преступлением, когда ты подвергаешь молодых женщин предельному унижению, превращая их в жалкие скулящие существа, все в слезах и соплях. Но это не преступление. Они все соглашаются, поначалу, пока он их не сломает, не доведет до предела, за которым уже невозможно сопротивление. Причем многие из них были профессиональными проститутками, разве нет?

Он пытается представить этих женщин и вспоминает лица двух или трех и еще той, последней, Лоры или Лорен, которая была до женщины в розовом. Ее образ мелькает в сознании – как она рыдает, умоляет его прекратить, умоляет ее любить, – а потом все блекнет.

– Вы поссорились, и ты был в состоянии аффекта? – спрашивает Ловенталь. – Мне можешь сказать все, как есть.

– Ты говоришь, как коп.

Ловенталь вздыхает.

– Они утверждают, что у них есть улики.

– Улики?

Мелькает мысль, что его адвокат – недоумок. Такой же придурок, как все остальные, как все вокруг.

– Во-первых, твои отпечатки пальцев. По всей квартире.

– Ну, да. Я был у нее, один раз…

Нет, не один раз. Много раз с той, последней, но с этой действительно только раз.

– Один раз, – повторяет он.

– Хорошо. Но среди мусора нашли использованный презерватив. Отдали в лабораторию. Скажи мне, что там не твоя сперма.

Он судорожно сглатывает.

– Даже если мы с ней занимались сексом… Это не значит, что я ее убил!

– Так, дружище, спокойно. Тебя никто ни в чем не обвиняет. Тело еще не обнаружено, что говорит в твою пользу.

Он чувствует, что у него горят щеки.

– Это безумие. Я ничего не сделал.

Ловенталь задумчиво покусывает губу.

– Говорят, в ее телефоне были твои фотографии.

– Да? И что?

– И она писала заметки.

– Какие заметки?

– Мне не сказали. Просто упомянули, без деталей. Приберегают их для окружного прокурора. Как я понял, она делала записи у себя в телефоне. Писала, что боится за свою жизнь, боится тебя. Она обнаружила, что ты наблюдаешь за ней из окна, и…

– Но я…

– Твои окна располагаются прямо напротив ее окон, да?

– Да, но…

– Она писала, что ты за ней наблюдал, преследовал, морочил ей голову, а потом заковал в наручники и грозился убить.

– Я никогда… Все было не так.

Хотя именно так все и было. Но с другими, не с ней. С ней он ничего не успел, только наблюдал.

Ловенталь снова вздыхает:

– Если бы я знал, то не дал бы им обыскать твою квартиру. А теперь нашли наручники. И нож. Говорят, на ноже была кровь. Его тоже отдали в лабораторию.

Он смотрит на своего адвоката, пока лицо не расплывается и на его месте не возникает другое лицо: женщина в розовом сосет ранку на пальце. Прищемила «молнией». Ничего страшного.

– Она из Салины, – говорит он. – Это в Канзасе.

– И что?

– Разыщи ее.

– В Канзасе?

– Не знаю. Может быть. Я… мне кажется, она меня подставила.

– Почему?

Он не знает. Он не уверен, что это так.

– С ней в квартире кто-то был. Она махала кому-то из окна. Я видел.

– Когда это было?

– Как раз перед тем, как я пришел к ней и увидел…

– Значит, ты за ней наблюдал?

Один из детективов возвращается в комнату, держа в руках прозрачный полиэтиленовый пакет. В пакете – его швейцарский армейский нож.

Она представляет розовую комбинацию и бюстгальтер. Она сама толком не знает, почему выбрала именно их, просто они показались ей милыми и невинными. И вполне подходящими. Она вспоминает, как разорвала бюстгальтер пополам, разодрала комбинацию в клочья, щедро полила их кровью. Она никогда не расскажет об этом сестре. Она не уверена, как Лорен это воспримет. Милая, славная Лорен, совершенно подавленная и сломленная, держится исключительно на лекарствах. Ее младшая сестренка, которую она обожает и сделает все, чтобы ее защитить. Да, защищать уже поздно, но отомстить… отомстить можно всегда.

Она обнимает Лорен, гладит ее острые выпирающие лопатки, потом отстраняется и смотрит сестре в глаза. Такие красивые глаза, сейчас совершенно неподвижные.

– Ты сколько сегодня приняла таблеток, малышка?

– Таблеток? – Лорен медленно качает головой. Прошло уже два месяца, как ее выписали из больницы, но улучшения не наблюдается, хотя шрамы от порезов у нее на руках бледнеют, и уже почти не видны, как и шрамы на руках, животе и ногах. И все это сделал он. Однако те раны, которые остались внутри – в душе – затянутся еще не скоро. – Не помню, – говорит Лорен.

– Не надо пить много таблеток, малышка. Это опасно.

Тусклый взгляд Лорен падает на белый бинт на запястье сестры.

– Что… случилось?

– Да так, ерунда. Просто царапина.

Она прикасается к бинту, чувствует, как рана под ним пульсирует болью, вспоминает, как полоснула бритвой по запястью, и сама не поверила, как много вылилось крови, хотя она и надеялась, что крови будет много, она чуть не потеряла сознание, когда прекратила поливать кровью матрас и простынь, и ей пришлось извести два бинта, чтобы перетянуть рану. Это было совсем не похоже на мелкую ранку на большом пальце, который она проколола его ножом, а потом размазала кровь по лезвию, закрыла нож и вернула на место, в его карман.

– Где… ты была? – спрашивает Лорен.

– У меня были дела, но теперь я вернулась. И Мария прекрасно заботилась о тебе, пока меня не было, да? – Она улыбается молодой мексиканке, которую наняла, чтобы та присматривала за сестрой, и которая помогла ей купить дом. Она уедет вместе с ними.

– Я уже упаковала все вещи мисс Лорен, – говорит Мария.

– Куда… мы едем? – спрашивает Лорен, ее язык заплетается от успокоительных.

– В безопасное место.

Взгляд Лорен на мгновение проясняется, она бьет руками в воздухе перед собой, как будто отбивается от невидимого насильника.

– Нет! Нет! Не надо!

Она ласково прикасается к плечу Лорен.

– Все хорошо, малышка. Тебя никто не обидит. Я обо всем позаботилась.

Лорен затихает и прижимается к старшей сестре, которая заботилась о ней всегда.

К старшей сестре, которая знает, что полиция скоро придет побеседовать с Лорен, которая жила в той квартире и чье имя указано в арендном договоре.

Но ее имени никто не знает, его нет нигде.

Пусть приходят. К тому времени их здесь уже не будет. В Пуэрто-Морелосе их ждет дом, купленный на чужое имя. Это небольшая жертва ради спокойствия сестры, да и ей самой всегда нравилась Мексика.

– Все будет хорошо, – говорит она, гладя Лорен по голове.

Она знает, что его вряд ли осудят за убийство, поскольку тела не найдут. Но она знает и то, что судьи выносят обвинительные приговоры, имея на руках меньше улик, и в любом случае, пока идет расследование – а оно будет идти очень долго, – за ним будут пристально наблюдать.

Джастин Скотт[43]

Джастин Скотт – автор тридцати четырех триллеров, детективов, книг о морских приключениях, таких как «Мужчина, который любил Нормандию», «Буйство» и «Месть», – последняя была включена Международной ассоциацией авторов триллеров в список 100 книг, которые стоит прочитать.

Ему принадлежит серия детективов с Беном Эбботом («Ландшафт», «Бут», «Линия промерзания», «Макмэншн» и «Мавзолей»). Иногда он выступает как соавтор Клайва Касслера (серия приключенческих романов об Исааке Белле).

Он был номинирован на премию «Эдгар» за лучший первый роман и за лучший рассказ. Он является членом Лиги американских писателей, общественного клуба «Плеерз» и объединения «Адамс раунд тейбл».

Пол Гаррисон – псевдоним, которым Джастин Скотт подписывает романы современной морской тематики («Пламя и лед», «Красное небо на рассвете», «Погребенный в море», «Морской охотник» и «Волновой эффект») и детективы, в которых действует придуманный Робертом Ладлэмом персонаж Пол Джэнсон («Миссия Джэнсона», «Выбор Джэнсона»).

Скотт родился на Манхэттене и вырос у южной лагуны на Лонг-Айленде в семье профессиональных литераторов. Отец – Александр Лесли Скотт – писал вестерны и стихи, мать – Лайли К. Скотт – романы и рассказы для глянцевых и бульварных журналов. Его сестра Элисон Скотт Скелтон тоже романистка, как и ее покойный супруг К. Л. Скелтон. Джастин Скотт имеет степени бакалавра и магистра в области истории. Перед тем как начать писать, водил суда и грузовики, строил дома на берегу Файер-Айленда, редактировал журнал по электронике, работал барменом в одном из салунов нью-йоркского района «Адская кухня».

Скотт живет в Коннектикуте со своей женой – кинорежиссером Эмбер Эдвардс.

Женщина на солнце[44]

Могла ли она передумать? Сделать четыре шага до окна, высунуться и крикнуть: «Не надо!»

Или дойти до окна и крикнуть: «Вперед! Удачи!»

Или стоять здесь и ничего не предпринимать.

Он оставил ей свою последнюю сигарету. Она упросила его не брать револьвер, и он сдержал слово. Револьвер по-прежнему лежал на прикроватной тумбочке, завернутый в ее чулок. За время, пока она курит, ей надо на что-то решиться. Если не курить, времени осталось бы больше. Пусть бы сигарета дотлела сама.

Она посмотрела на себя в старинное поворотное зеркало.

Голая женщина курила сигарету в утреннем солнце. Она стояла около односпальной кровати. Под ней валялись ее туфли на высоком каблуке. Кровать была слишком для нее коротка. Ночью ступни вылезали из-под одеяла и замерзали. Он же был еще выше и провел часть ночи, сидя в кресле.

– Ты стоишь, как балерина, – сказал он ей.

– Нет, – ответила она. – Я теннисистка. Иначе откуда, по-твоему, у меня такие ноги?

Сильные, как у мужчины, и по-мужски мускулистые.

Он улыбнулся, и на мгновение его лицо скрылось в облаке дыма.

– Любительница или профессионалка?

Она могла бы сказать: «А откуда у меня, по-твоему, такие груди: вздернутые, как у девочки?» Годы тренировок спасли ее грудь от дряблости – с тех пор, как она в двенадцать лет сформировалась, занималась только тем, что денно и нощно совершенствовала мастерство. Она могла ответить коротко: «Профессионалка», – и все дела. Но это была ночь разговоров.

– Если проигрываешь все матчи в сезоне, ты уже не профессионалка.

– А до полосы проигрышей выигрывала?

– Да, выигрывала.

– Так какая разница? Ты еще слишком юная, чтобы выйти в тираж. Что произошло?

Хороший вопрос.

Она так мало играла в этом сезоне, что с нее сошел загар, а волосы потемнели и приобрели естественный цвет, какого она не видела уже несколько лет.

– Скучаю по солнцу. Переживаю оттого, что не у дел. Вчера играла первый раз за месяц. – Пробный матч. Поразительно, но после такого простоя ее координация была убийственно точной, она летала как молния и била сильнее обычного. Мастерство осталось при ней, а воли к победе не было. – Умер мой тренер, – сказала она. – Мой отец.

Она наклонилась и повернула зеркало так, чтобы оно отражало туалетный столик, револьвер на нем и ее второй чулок, брошенный на плафон лампы. Последнюю ночь на память попросил он у нее в баре, как отправлявшийся на войну солдат.

– А в следующий раз, когда я сюда приду, будешь хвастаться перед барменом?

– Мертвые не говорят.

– Если не передумаешь.

– Не передумаю.

Она поверила, и у нее возникла мысль передумать за него.

Дело было не в выпивке. Она тянула бесконечный коктейль, и бокала хватило бы на всю ночь. Они разговаривали. В паузах он делал глоток пива. В какой-то момент бармен налил ему второй стакан, но он так к нему и не притронулся.

– А вдруг эта последняя ночь так тебе запомнится, что тебе захочется повторить?

– В нашем распоряжении вся ночь. Я не собираюсь умирать в темноте.

– Я имею в виду, повторить на следующую ночь?

– Мне нужно одно – чтобы прощание запомнилось.

– А может, ты все свистишь, чтобы затащить меня в постель, а наутро улизнешь, а я останусь гадать, с какой стати на все это клюнула?

– Я оставлю тебя с сознанием, что ты проявила ко мне величайшую доброту, и я не забуду этого целую вечность.

Она почему-то рассмеялась. Он тоже. Завеса поднялась, они вышли в теплую ночь и поцеловались на парковке.

– Я тебе обещала, что выжму из тебя улыбку.

– Это я сказал, а не ты.

– Ты сказал, а я подумала.

– Последний шанс посмеяться.

– Смех не в счет. Он совсем не то что улыбка. Смех возникает сам, невозможно удержаться, а улыбнуться надо захотеть.

– Самоубийство – это грех? – спросила она.

– Только у католиков.

– А что у протестантов? Не могу вспомнить.

– Слабость характера.

Ответ ей настолько понравился, что она вышла из машины и забралась на его мотоцикл.

Он не стал объяснять, в чей дом они приехали. Это не имело значения. Дом был в их распоряжении.

Она услышала, как хлопнула рама дверной сетки. Хлопок не вписывался в отмеренный по сигарете отрезок времени.

– Скажи еще раз, почему ты решил покончить с собой?

– Я тебе уже говорил: это никого не касается.

– Когда вообще у тебя появилась эта мысль? – Она понятия не имела, почему в ее голове возник такой вопрос, но по выражению его лица почувствовала, что попала в точку. Он немного подумал, прежде чем ответить:

– Именно тогда, когда продал машину и купил мотоцикл.

– До или во время?

Он еще подумал.

– Во время. Спросил себя, зачем я это делаю, и ответ был таков: потому что готов умереть.

– Спрашивал себя, почему?

– Конечно, – поспешно ответил он и тут же помотал головой. – Нет. Неправда. Не спрашивал, просто знал.

– Что знал? – Ее голос прозвучал резче, чем она хотела.

– Знал, что так надо. Слушай, тут нет ничего интересного.

– Я тебе не верю. Ты все насочинял. Когда на тебя накатило? В самый первый раз?

– Когда был в дебрях.

– В дебрях? Что значит – в дебрях? В каких дебрях?

– Это так говорится. В глухомани. У черта на рогах. В джунглях. Ты представляешь, где Вьетнам?

– Когда-то он назывался Французским Индокитаем. Я встречалась с французским теннисистом, который там вырос. Его отец был дипломатом.

– Вот в тех дебрях я и был, когда мне пришла в голову эта мысль.

– Ты задался вопросом, почему?

– В этом не было необходимости. Почувствовал огромное облегчение. Помнишь, я тебе говорил, что был механиком, обслуживал вертолеты?

– Помню.

– Меня сбросили в джунгли, чтобы я починил вертушку, которая там рухнула. В бамбуковые поросли. У меня из головы не выходила мысль, что бамбук – это то, чем нас пытают.

– Кто?

– Я знавал одного парня, которого они взяли в плен.

– Кто они?

– Вьетминье. Повстанцы. Вьетконговцы. Я боялся их до смерти. Трясся от мысли, что если меня найдут, прежде чем я починю чертову машину и улечу, то меня замучают.

– Ты был один?

– Как перст. Таких, как я, там было немного. Начальство не хотело терять больше одного.

– Какое начальство?

– Из корпуса морской пехоты.

– Тебе приказали починить вертолет и улететь, но не дали никакой охраны?

– Только вот этот «кольт». – Он кивнул на револьвер на прикроватной тумбочке. – Меня трясло, парализовал страх. Я подпрыгивал при каждом звуке – а в джунглях звуков полно. И вдруг до меня дошло.

– Что?

– Грандиозное ощущение: Мне совсем не надо быть здесь. Я могу отправиться куда угодно, как только захочу.

– Каким образом?

– При помощи револьвера. Он не для кого-нибудь, а для меня.

– Но ты больше не в джунглях.

– Я привык к этой мысли.

Она снова повернулась к зеркалу. Выражение лица было недовольным. Нечего киснуть. «Что я такого сделала? И что теперь делать?» Зеркало отразило в свете лампы их обоих. Он встал у кровати на колени и положил ее ноги себе на плечи.

– Может, хочешь со мной?

– Нет, не думаю.

Он закурил последнюю сигарету, глубоко затянулся и отдал ей. Кончик был совершенно сухим.

От открыл дверь спальни, прошел по коридору.

Толкнул сетчатую дверь. Мотоцикл сверкал на солнце. Разве что-нибудь изменилось? Женщина-неудачница. Мужчина-неудачник подцепил женщину-неудачницу. Он надеялся провести ночь с женщиной, вот и все. Получил, что хотел. Теперь прощайте. На редкость хорошее расставание. Беды в сторону, всем большой привет.

Потрясающий способ ухода. Чудесный способ.

В следующей жизни надо будет снова воспользоваться.

* * *

Она упросила его не брать револьвер, и он сдержал слово. Револьвер по-прежнему лежал на ночном столике, завернутый в ее чулок. За время, пока она курит, ей надо на что-то решиться. Если не курить, времени осталось бы больше. Пусть бы сигарета дотлела сама. Дверь хлопнула.

Она сделала шаг сквозь яркую лужицу солнечного света. У окна солнце сияло ослепительно. Она увидела его темный силуэт на светлом фоне. Он садился на мотоцикл. Револьвер ему был не нужен. Он никогда не планировал им воспользоваться. Мотоцикл надежнее – не подведет. Если на скорости восемьдесят миль в час врезаться в дерево, результат гарантирован.

Если заговорить до того, как он заведет мотор, он ее услышит.

Он нажал на кик-стартер.

– Ты правда хочешь, чтобы я поехала с тобой?

– Только если сама решила.

– Что ж, давай попробуем.

Она обула туфли, перекинула сильные ноги через подоконник и спрыгнула на песок.

Он смотрел, как она к нему идет, и ему нравилось то, что он видел, нравилось, как она выглядела, нравилось ее самообладание.

– Оделась не легко, не простудишься?

– На солнце уже тепло.

Лоренс Блок

Лоренс Блок написал бессчетное множество романов и рассказов, а также несколько книг по писательскому мастерству. За все эти годы он каким-то непостижимым образом умудрился составить и отредактировать более десятка антологий, включая недавно вышедшие в свет «Огни темного города». Блок всегда был поклонником творчества Эдварда Хоппера и не раз упоминал о нем в своих книгах, особенно в романах о Келлере, городском киллере-одиночке. Замысел сборника «На солнце или в тени», как это обычно бывает, возник у Блока, когда он обдумывал совершенно другой проект, но идея показалась ему интересной.[45]

Осень в кафе-автомате[46]

Шляпка меняет все.

Если тщательно подобрать наряд, если одеться чуть лучше, чем требуется для этого заведения, ты чувствуешь себя королевой. Когда заходишь в кафетерий на Сорок второй улице, пальто и шляпка сразу дают понять, что ты настоящая леди. Возможно, ты предпочитаешь здешний кофе тому, который подают в «Лоншамп». Или здешний фасолевый суп превосходит по качеству аналогичный в «Дельмонико».

Ты подходишь к окошку разменной кассы «Хорн и Хардарт» вовсе не потому, что тебя заставляет нужда. Никому даже в голову не придет так подумать, глядя, как ты открываешь сумочку из крокодиловой кожи, чтобы достать долларовую бумажку.

Доллар меняют на пятицентовики, четыре кучки по пять монет. Пересчитывать не обязательно, кассирша знает свое дело. Целый день только и делает, что принимает доллары, выдает пятицентовики. Это кафе-автомат, и бедная девочка сама, как живой автомат.

Ты берешь пятицентовики и выбираешь еду. Опускаешь монетки в прорезь, поворачиваешь ручку, открываешь маленькое окошко и забираешь свой приз. Одна монетка в пять центов дает чашку кофе. Три монетки – легендарный фасолевый суп. Еще монетка, и ты получаешь булочку, посыпанную кунжутом, и кусочек масла.

Ты несешь поднос к стойке, ступая медленно и осторожно, и замираешь у разделенного на ячейки металлического подноса со столовыми приборами.

Как только заходишь сюда, ты сразу же выбираешь себе столик. Конечно, его могут занять, пока ты возишься у автомата, но обычно он остается незанятым. И теперь ты идешь к нему со своим подносом.

Она ела медленно, смакуя каждую ложку фасолевого супа и тихо радуясь, что не пожалела пять центов на чашку кофе. Обычно она экономит. Пять центов, конечно, пустяк, но если откладывать по пять центов два раза в день, за месяц набирается три доллара. И даже больше, на самом деле. Тридцать шесть долларов и пятьдесят центов в год, а это уже кое-что.

Но нельзя же отказывать себе во всем. То есть да, ей приходится экономить и во многом себе отказывать, но на еде экономить нельзя. Как там говорил Альфред?

Kishke gelt. Деньги за счет живота. Деньги, которые ты экономишь, недоедая. Урываешь у собственного желудка. Она прямо слышала, как Альфред произносит эти слова, видела, как он кривит губы.

Конечно, лучше потратить лишние пять центов и выпить кофе.

Не из опасений, что Альфред станет ее презирать. Он уже ничего не узнает. Ему все равно, что она ест, и насколько дорого это стоит.

Если только, как она то надеялась, то боялась – попеременно, – жизнь не кончается после смерти. Предположим, его острый ум, блестящий интеллект, слегка мрачноватый юмор… предположим, все это продолжает существовать в какой-то другой реальности, пусть даже тело Альфреда, уже упокоилось в земле.

Она не то чтобы в это верит, но иногда такие мысли ее утешают. Она даже с ним разговаривает, изредка – вслух, но чаще – мысленно. Когда он был жив, она почти ничего от него не скрывала, а теперь его смерть сокрушила последние преграды, и можно рассказывать ему обо всем, даже о том, о чем она не решалась рассказывать раньше. Когда у нее есть настроение, она придумывает его ответные реплики и представляет, что слышит его голос.

Иногда его ответы приходят так быстро, с такой беспощадной прямотой, что она поневоле задается вопросом, откуда они берутся. Она сама их выдумывает? Или он по-прежнему присутствует в ее жизни, хотя его больше нет?

Возможно, он где-то рядом, невидимый и бесплотный ангел-хранитель. Наблюдает, оберегает. Заботится о ней.

И как только она об этом подумала, в голове прозвучал ответ. Я просто наблюдаю, Liebchen[47]. Давай ты сама позаботишься о себе.

Она разломила булочку пополам и намазала маслом. Положила ее на блюдце, взяла ложку, зачерпнула суп. Потом снова. Затем откусила кусочек булочки.

Она ела медленно, используя время, чтобы изучить обстановку. Зал заполнен лишь наполовину. Две женщины, двое мужчин. Мужчина и женщина – похоже, семейная пара. Еще одна пара, оба взволнованы, но робеют в присутствии друг друга. Она рассудила, что у них, видимо, первое или второе свидание.

Можно было развлечься и придумать историю об этих влюбленных, но ее мысли сейчас были заняты совершенно другим.

За остальными столиками люди сидели поодиночке, мужчин было больше, чем женщин, и почти все мужчины читали газеты. Конечно, лучше сидеть в тепле, когда в городе поздняя осень и ветер дует с Гудзона. Пить кофе, читать «Ньюс» или «Миррор», коротать время…

Администратор был в костюме.

Большинство посетителей-мужчин тоже были в костюмах, но его костюм смотрелся дороже, качественнее, и было заметно, что его отдавали в глажку совсем недавно. К костюму прилагалась белая рубашка и галстук какого-то неяркого цвета, который она не могла определить на таком расстоянии.

Она наблюдала за ним краем глаза.

Альфред ее научил. Смотришь прямо перед собой, вроде бы не обращая внимания. При этом стараешься мысленно фиксировать все происходящее.

Тут нужна практика, но у нее было время потренироваться. Она вспоминает урок на Пенсильванском вокзале, напротив левого багажного окошка. Пока она наблюдала за человеком, проверявшим свой чемодан, Альфред задавал ей вопросы о пассажирах, стоявших в очереди на посадку на поезд в Филадельфию. Она описывала их по очереди и светилась от счастья, когда он ее хвалил.

Администратор кафе, примечала она сейчас, был невысокого роста, с тонкими поджатыми губами. Коричневые туфли-броги отполированы до зеркального блеска. Она наблюдала за ним украдкой, он же, напротив, разглядывал посетителей, не таясь. Его взгляд демонстративно, чуть ли не агрессивно перемещался от столика к столику. Ей показалось, что некоторые клиенты чувствовали на себе этот взгляд и непроизвольно ерзали на стуле, словно нервничая.

Она подготовилась, но когда взгляд администратора уперся в нее, она все-таки задержала дыхание и чуть не повернулась в его сторону. Она невольно нахмурилась и сама это почувствовала, а когда потянулась за чашкой кофе, ее рука дрожала.

Он стоял в дверях кухни, заложив руки за спину, строгий и неприветливый. Он смотрел на нее в упор, а она наблюдала за ним незаметно, как ее научили.

Сделав над собой небольшое усилие, она все-таки смогла отпить кофе, не пролив ни капли. Потом поставила чашку на блюдце и сделала новый вдох.

И что же, как ей представляется, он увидел?

На ум приходит полузабытое стихотворение, которое когда-то читали на уроке английского языка. Что-то о желании человека иметь способность видеть себя так, как его видят другие. Но что это за стихотворение, и кто автор?

Как ей представляется, администратор кафе увидел миниатюрную, невзрачную женщину определенного возраста, одетую вполне прилично, хотя ее вещи тоже были уже «в возрасте». Скромная шляпка заметно утратила форму, манжеты пальто из «Арнольд Констебль стор» слегка обтрепались по краям, одна костяная пуговица потерялась, и ее заменили похожей, но все-таки отличающейся от остальных.

Хорошие туфли, простые черные лодочки. Сумочка из крокодиловой кожи. И то, и другое отменного качества. Куплены в дорогих магазинах на Пятой авеню.

И то, и другое выдает ее возраст.

Впрочем, она и не пытается молодиться.

Что он увидел? Обнищавшую аристократку, пытающуюся сохранять достоинство даже в трудные времена. И хотя ей не нравилось думать о себе в таком ключе, именно так и было. Пусть одежда изрядно поизносилась, она все равно свидетельствовала о том, что ее владелица настоящая леди.

Мужчина за соседним столиком справа – темный костюм, серая шляпа, салфетка заткнута за воротник, чтобы защитить галстук, – пил кофе и ел десерт. Кажется, яблочный крисп. Она даже не думала о десерте, но теперь ей отчаянно захотелось яблочного криспа. Она и не помнила, когда ела его в последний раз, но хорошо помнила вкус – идеальное сочетание сладкого и кисловатого, хрустящую сахарную крошку.

Они с Альфредом нечасто лакомились яблочным криспом, но теперь все говорило за то, чтобы взять себе порцию, пока есть возможность. Десерт обойдется ей в три пятицентовика, максимум в четыре, и у нее еще оставалось пятнадцать из тех двадцати, что ей разменяли на доллар. Надо лишь встать, подойти к отделу десертов и забрать свой трофей.

Нет.

Нет, потому что она почти допила кофе, а значит, к десерту придется брать новую чашку. Еще один пятицентовик. И хотя она может себе это позволить, как может позволить и сам десерт, ответ будет…

Нет.

На этот раз «нет» словно произнес Альфред.

Ты тянешь время, Knuddelmaus[48]. На самом деле тебе не хочется сладкого. Тебе всегда страшно откладывать исполнение желаний.

Она улыбнулась своим мыслям. Если диалоги с Альфредом создаются ее воображением, оно справляется мастерски. Knuddelmaus, так он ласково к ней обращался, но очень редко, и она уже сто лет не вспоминала это слово. И вдруг оно всплыло в ее сознании, как и голос Альфреда. Он хорошо говорил по-английски, почти без акцента, но в его речи иной раз проскальзывал колорит улицы Курфюрстендамм.

Ты слишком хорошо меня знаешь, произнесла она мысленно. Она ждала, что он скажет в ответ, но ответа не было. Он высказал все, что хотел.

И он был прав, разве нет?

Роберт Бернс, подумала она. Шотландский поэт, писавший на диалекте, не всегда понятном ученикам старших классов. Она не помнила стихотворение полностью, только две строчки:

А вот бы нам уменье обрести

Себя увидеть так, как видят нас другие.

Но если по правде, размышляла она, кому в здравом уме захотелось бы иметь такую способность?

Мужчина в серой фетровой шляпе положил вилку на стол, вытащил из-за ворота салфетку и вытер крошки яблочного криспа. Поднес к губам чашку кофе, обнаружил, что она пустая, и отодвинулся от стола вместе со стулом, намереваясь встать и уйти.

Но внезапно передумал и снова уткнулся в газету.

Она вообразила, что может читать его мысли. В кафетерии было не много народу, и никто не дожидался свободного столика. Он оставил здесь достаточно денег – за пирог с курицей, кофе и яблочный крисп, – и мог сидеть за столиком, сколько вздумается. Здесь никто никого не подгонял. Похоже, тут понимали, что продают не только еду, но и пристанище, в кафе было тепло, а на улице холодно, так почему бы не посидеть тут подольше, тем более, что дома никто не ждет.

Ее тоже никто не ждал дома. Она жила в десяти минутах ходьбы отсюда, в пансионе на Восточной Двадцать восьмой. Комнатка у нее крошечная, но неплохая по соотношению цены и качества: пять долларов в неделю, двадцать долларов в месяц. Она давно положила кружевную салфетку на тумбочку, чтобы скрыть прожженные сигаретами пятна, оставшиеся от предыдущего жильца, и развесила по стенам вырезанные из журналов картинки, чтобы замаскировать пятна от протечек. На полу ковер – крепкий, хоть и потертый. Мебель в вестибюле добротная, но явно знавала лучшие дни, что вполне соответствовало жильцам пансиона.

Обнищавшая аристократия.

Через два столика от нее женщина примерно ее возраста положила еще ложку сахара в чашку с недопитым кофе.

Бесплатное маленькое удовольствие, подумала она. Сахарницы стоят на столиках, и можно класть в кофе столько сахара, сколько захочешь. Администратор, наблюдавший за обеденным залом, наверняка подмечал каждую ложку, но вроде бы не возражал.

Когда она только начала пить кофе, ей нравился кофе со сливками и очень сладкий. Но Альфред научил ее пить черный кофе без сахара, и теперь она только так его и пила. По-другому уже не могла.

Сам Альфред любил сладкое. В Йорквилле у него было любимое кафе-кондитерская, где, как он утверждал, торты и пирожные не хуже, чем в кафе «Демель» в Вене. Но свои пуншкрапфены и торты и пироги «Линц» он всегда запивал крепким черным кофе.

Нужен контраст, Liebchen. Горькое и сладкое. Один вкус усиливается другим. И за столом, и вообще в жизни.

Сейчас у него очень сильный акцент. Атин фкус усилифает трукой. Когда они познакомились, он только-только приехал в Америку, но даже в то время в его речи почти не ощущался восточно-европейский акцент, и буквально за пару лет он сумел окончательно от него избавиться. Только наедине с ней Альфред не следил за своим акцентом, словно ей одной было позволено знать, откуда он родом.

А в полную силу его немецкий акцент проявлялся только тогда, когда он говорил о своем прошлом, о Берлине и Вене.

Она допила кофе. Неплохой кофе. Конечно, он не идет ни в какое сравнение с тем крепким горьким напитком, к которому ее приучил Альфред, но пить вполне можно.

Не взять ли еще чашечку?

Не меняя угол взгляда, она еще раз осмотрела зал. Администратор уже не смотрел на нее, теперь он смотрел на женщину, которая только что добавила сахар в кофе.

Наряд этой женщины напоминал ее собственный. Скромная шляпка, хорошо скроенное пальто, серое с голубоватым отливом. И то, и другое не новое. Женщина уже начала седеть, и на лбу у нее появились морщины, но губы еще оставались гладкими и упругими.

Женщина смотрела прямо на нее, изучала ее, не зная, что ее тоже внимательно изучают.

Обзаводись союзниками, Schatzi[49]. Они тебе пригодятся.

Она немного повернула голову и встретилась взглядом с женщиной. Заметив, как та смутилась, улыбнулась, чтобы сгладить неловкость. Женщина улыбнулась и отвела взгляд, снова уставившись в чашку с кофе. Что ж, контакт установлен. Она поднесла ко рту собственную чашку, уже пустую. Но об этом никто не знал, и она отпила глоточек пустоты.

Ты тянешь время, Knuddelmaus.

Ну… да. Она тянула время. В кафе было тепло, а на улице – холодно. Но день близился к вечеру, становилось еще холоднее. Она не хотела вставать из-за столика вовсе не потому, что сегодня ветер и падала температура.

Уже четвертое число, а заплатить за комнату надо было еще три дня назад. Она и раньше опаздывала с платежами, и знала, что никто ничего ей не скажет, пока задержка не превысит неделю. У нее было еще три дня, чтобы найти деньги, а потом, ей, конечно, напомнят. Напомнят с мягкой улыбкой, мол, вы забыли внести платеж за этот месяц.

Она не знала, что будет дальше. Пока ей удавалось находить деньги. И в тот единственный раз, когда ей напомнили о задержке, она внесла плату за месяц на следующий день после того, как ее настоятельно попросили оплатить жилье.

В тот раз она заложила в ломбарде браслет. Три камня, сердолик, лазурит и цитрин – овальные кабошоны в золотой оправе. Вспомнив о браслете сейчас, она невольно взглянула на свое голое запястье.

Этот браслет подарил ей Альфред, да и все украшения, которые у нее были, дарил ей Альфред. Просто браслет был любимым и отправился в ломбард в самую последнюю очередь. Она говорила себе, что обязательно его выкупит. Как только будет возможность. И сама в это верила до тех пор, пока не продала закладную квитанцию.

К тому времени она привыкла, что у нее уже нет браслета, и было не так обидно.

Человек ко всему привыкает, Liebchen. Даже к виселице: повисит и привыкнет.

Эта фраза звучит особенно убедительно, когда ее произносят с берлинским акцентом.

Ты все еще тянешь время.

Она поставила сумочку на стол, и тут на нее напал кашель. Она поднесла салфетку ко рту, судорожно вдохнула и закашлялась снова.

Она не смотрела по сторонам, но знала, что люди поглядывают на нее.

Вздохнув поглубже, она сумела сдержать кашель. Она по-прежнему держала в руке салфетку, которую использовала, чтобы тщательно вытереть столовые приборы: столовую ложку, кофейную ложечку, вилку и нож для масла. Потом она сложила их в сумочку и защелкнула застежку.

Теперь она огляделась по сторонам и сделала виноватое лицо.

Она поднялась на ноги и почувствовала легкое головокружение, как часто бывало в последнее время. Она оперлась рукой о стол, дожидаясь, пока не пройдет слабость. Потом сделала глубокий вдох и направилась к выходу.

Она шагала размеренно и спокойно, не торопясь, но и не мешкая. В этом кафе, в отличие от другого кафе-автомата ближе к ее пансиону, были вращающиеся двери, и она помедлила, пропуская входившего человека. Стоя у двери, она думала о хозяйке пансиона и о двадцати долларах, которые следовало заплатить еще три дня назад. Сейчас в ее сумочке лежало семь долларов и пятнадцать пятицентовиков, значит, можно пока заплатить за неделю, и у нее будет еще несколько дней, чтобы найти деньги, и…

– Куда это вы собрались? Стойте, мэм.

Она шагнула к двери, но тут кто-то грубо схватил ее за плечо. Она обернулась, и – да – это был он, администратор с тонкими, поджатыми губами.

– Наглость – второе счастье, – сказал он. – Вы не первая, кто пытается вынести из кафетерия ложку или нож, но вы взяли целый набор. Да еще и протерли салфеткой.

– Да как вы смеете!

– Отдавайте, что взяли. – Он схватил ее сумочку.

– Нет!

Она вцепилась в сумочку обеими руками.

– Да как вы смеете! – вновь возмутилась она, на этот раз громче, зная, что все посетители кафетерия сейчас смотрят на них. И пусть смотрят.

– Вы никуда не уйдете, – сказал ей администратор. – Господи, я просто хотел вернуть, что вы украли, но при таком отношении… – Он крикнул через плечо: – Джимми, звони в участок! Пусть пришлют полицейских.

Его глаза блестели – о, он прямо-таки наслаждался происходящим, – говорил без умолку, повторял, что она сама напросилась, и это станет наукой для остальных, а ночь или целые сутки в участке заставят ее уважать чужую собственность.

– Так что, – сказал он, – откроете сумку сами, или будем ждать полицейских?

Полицейских было двое. Один лет на десять старше другого, хотя оба казались ей молодыми. И было вполне очевидно – они не рады тому, что их вызвали наказать женщину в возрасте, которая украла из кафетерия столовые приборы.

Именно старший полицейский обратился к ней и чуть ли не виновато попросил открыть сумочку.

– Конечно, – сказала она, щелкнула застежкой и достала из сумочки вилку, нож и обе ложки. Полицейские смотрели на них без всякого интереса, но администратор кафе сразу понял, что сейчас будет, и она с трудом скрыла улыбку, увидев, как он изменился в лице.

– Мне нравится, как здесь кормят, – сказала она. – Сюда ходит приличная публика, здесь удобные стулья. Но что касается ложек и вилок… Мне не нравится, как они ощущаются в руках и во рту. Я предпочитаю собственные столовые приборы. Это из маминого набора, настоящее серебро. Видите, тут монограмма, мамины инициалы…

Тут же последовали извинения, но она была непреклонна. Администратор предлагал в качестве компенсации оплатить ее сегодняшний обед за счет заведения – и еще много обедов на месяц вперед – и…

– Теперь ничто не заставит меня вернуться сюда еще раз.

Что ж, ему очень жаль. К счастью, никто не пострадал, так что…

– Вы унизили меня на глазах у людей. Вы схватили меня за руку. Пытались вырвать у меня сумочку. – Она обвела взглядом зал. – Вы видели, что он сделал?

Несколько клиентов кивнули, включая женщину, которая положила в кофе так много сахара.

Очередной поток сбивчивых извинений, но она не желала ничего слушать.

– Мой племянник – юрист. Я ему позвоню сразу, как только вернусь домой.

Администратор изменился в лице.

– Давайте пройдем ко мне в кабинет, – предложил он. – Я уверен, мы все уладим.

Вернувшись к себе в пансион, она первым делом заплатила за комнату. За просроченный месяц и еще за два вперед.

Она поднялась к себе, достала из сумочки ложки, вилку и нож и вернула все в ящик комода. Это действительно набор, на каждом предмете монограмма, но инициалы вовсе не мамины.

И это вовсе не чистое серебро. Иначе она давно продала бы весь набор. Но приборы красивые, посеребренные. Обычно она их не носит с собой, но дома они служат ей верой и правдой, когда она разогревает на крошечной плитке банку консервированной фасоли.

И сегодня они послужили ей как нельзя лучше.

Когда она оказалась в кабинете администратора, тот попытался откупиться от нее сотней долларов, но мгновенно удвоил сумму, когда она одним взглядом дала понять, что он ее оскорбил. Когда она сделала шумный глубокий вдох и решительно покачала головой, двести долларов тут же превратились в триста. Она задумалась, чуть было не согласилась, но лишь вздохнула и высказалась в том смысле, что, возможно, ей лучше все-таки проконсультироваться с племянником.

Администратор слегка побледнел и предложил пятьсот долларов. У нее было чувство, что она могла бы выжать из него и больше, но Альфред ее научил, что надо уметь вовремя остановиться. Поэтому она, надолго задумавшись, любезно согласилась принять компенсацию.

Он попросил ее подписать какую-то бумагу. Она не стала возражать и подписалась тем именем, которое использовала и раньше, а он отсчитал ей оговоренную сумму банкнотами по двадцать долларов.

Двадцать пять штук.

Или десять тысяч пятицентовых монеток, Liebchen. Если хочешь, чтобы у кассира случился сердечный приступ.

– Все прошло хорошо, – произнесла она, обращаясь к Альфреду. – Я замечательно справилась, да?

Ответ был настолько очевиден, что не требовал его участия в диалоге. Она повесила шляпку на гвоздь, вбитый в дверь, убрала пальто в шкаф. Потом присела на краешек кровати, пересчитала деньги, отложила одну двадцатку, а все остальные припрятала в надежное место, где никому не придет в голову их искать.

Альфред научил ее прятать деньги. Так же как научил их добывать.

– Я не знала, получится у меня или нет, – сказала она. – Мысль пришла совершенно внезапно. Однажды мне попалась вилка с погнутым зубчиком, и я подумала, какие плохие у них приборы, к ним нужно приходить со своими, чтобы можно было нормально поесть. Потом я об этом забыла, а потом вспомнила, и…

Одно за другим, и план созрел. И все получилось как нельзя лучше, и ее болезненная нервозность вполне соответствовала той роли, которую она играла. Теперь, размышляя о произошедшем, разбирая случившееся с критической точки зрения Альфреда, она поняла, что еще следует доработать, чтобы улучшить это представление, чтобы рыбка уж точно попалась на крючок.

Можно ли повторить такое снова? Пока в этом нет надобности, и не будет какое-то время. Она заплатила за комнату до конца года, денег, которые она отложила, тоже хватит до конца года и даже дольше.

Разумеется, ей нельзя возвращаться в тот самый кафетерий. Но есть и другие кафе-автоматы, включая одно симпатичное заведение рядом с пансионом. Хотя, может, администраторы сетевых кафетериев информируют друг друга обо всех происшествиях? С другой стороны, тот человек, с кем ей пришлось иметь дело, администратор с тонкими губами и маленькими злыми глазками, проявил себя не с лучшей стороны, и ему вряд ли захочется хвастаться своими «подвигами». Но ведь никогда не угадаешь, так что лучше перестраховаться…

Возможно, какое-то время ей следует столоваться где-нибудь в другом месте. В округе немало заведений, где приличная женщина, попавшая в сложные жизненные обстоятельства, может вкусно поесть по приемлемой цене. К примеру, сеть ресторанов «Чайлдз», один из которых располагается неподалеку, на Тридцать четвертой улице, практически под эстакадой линии Третьей авеню.

Или «Шрафтс». Там чуть-чуть дороже, и публика более изысканная, но она вполне впишется в их компанию. И если там будет правильный администратор, она знает, что делать, когда ее сбережения подойдут к концу.

Человеку приходится приспосабливаться. Она уже слишком стара, чтобы поскальзываться на только что вымытом полу в «Джимбелз», у нее слишком хрупкие кости, чтобы спотыкаться на эскалаторе, а все остальное, чему ее научил Альфред, не провернешь без партнера.

Стало быть, «Шрафтс», решила она. Она начнет с того, который на Двадцать третьей улице, в самом сердце «Дамской мили».

Есть ли там яблочный крисп? Она надеялась, что да.

Список иллюстраций

Все картины, представленные во вклейке, выполнены Эдвардом Хоппером маслом на холсте, если не указано иное.

Меган Эббот. Стриптиз

Стриптиз. 1941

32 × 38 дюймов (81,3 × 96,5 см)

Private collection/Bridgeman Images

Джилл Д. Блок. История Кэролайн

Летний вечер. 1947

30 × 42 дюйма (76,2 × 106,7 см)

Private collection © Artepics/Alamy Stock Photo

Роберт Олен Батлер. Soir Bleu

Soir Bleu. 1914

36 1/8 × 71 15/16 дюйма. (91,8 × 182,7 см)

Whitney Museum of American Art, New York; Josephine N. Hopper Bequest 70.1208 © Heirs of Josephine N. Hopper, licensed by Whitney Museum of American Art. Digital Image © Whitney Museum, NY

Ли Чайлд. Правда о том, что случилось

Вестибюль гостиницы. 1943

32 1/4 × 40 3/4 дюйма (81,9 × 103,5 см)

Indianapolis Museum of Art, William Ray Adams Memorial Collec-tion, 47.4 © Edward Hopper

Николас Кристофер. Комнаты с видом на море

Комнаты с видом на море. 1951

29 1/4 × 40 дюймов (74,3 × 101,6 см)

Yale University Art Gallery, Bequest of Stephen Carlton Clark, B.A. 1903

Майкл Коннелли. Полуночники

Полуночники. 1942

33 1/8 × 60 дюймов (84,1 × 152,4 см)

Friends of American Art Collection, 1942.51, The Art Institute of Chicago

Джеффри Дивер. Инцидент 10 ноября

Отель у железной дороги. 1952

31 1/4 × 40 1/8 дюйма (79,4 × 101,9 см)

Hirshhorn Museum and Sculpture Garden, Smithsonian Institution; Gift of the Joseph H. Hirshhorn Foundation, 1966. Photography by Lee Stalsworth

Крэйг Фергюсон. Стезя

Церковь в Южном Труро. 1930

29 × 43 дюйма (73,7 × 109,2 см)

Private collection

Стивен Кинг. Музыкальная комната

Комната в Нью-Йорке. 1932

37 × 44 1/2 дюйма (94 × 113 см)

Sheldon Museum of Art, University of Nebraska-Lincoln, Anna R. and Frank M. Hall Charitable Trust, H 166.1936. Photo © Sheldon Mu-seum of Art

Джо Р. Лансдейл. Киномеханик

Нью-йоркский кинотеатр. 1939

32 1/4 × 40 1/8 дюйма (81,9 × 101,9 см)

Given anonymously. The Museum of Modern Art, New York, NY. Digital Image © The Museum of Modern Art/Licensed by SCALA / Art Resource, NY

Гейл Левин. Коллекция проповедника

Городские крыши. 1932

29 × 36 дюйма (73,7 × 91,4 см)

Private collection

Уоррен Мур. Вечер в офисе

Вечер в офисе. 1940

22 3/16 × 25 1/8 дюйма (56,4 × 63,8 см)

Collection Walker Art Center, Minneapolis; Gift of the T. B. Walker Foundation, Gilbert M. Walker Fund, 1948

Джойс Кэрол Оутс. Женщина в окне

Одиннадцать утра. 1926

28 1/8 × 36 1/8 дюйма (71,3 × 91,6 см)

Hirshhorn Museum and Sculpture Garden, Smithsonian Institution; Gift of the Joseph H. Hirshhorn Foundation, 1966. Photography by Cathy Carver

Кристин Кэтрин Раш. Натюрморт, 1931

Номер в отеле. 1931

60 × 65 1/4 дюйма (152,4 × 165,7 см)

Madrid, Museo Thyssen-Bornemisza. Inv. N.: 1977110.

© 2016 Museo Thyssen-Bornemisza/Scala, Florence

Джонатан Сантлоуфер. Ночные окна

Ночные окна. 1928

29 × 34 дюйма (73,7 × 86,4 см)

Gift of John Hay Whitney. The Museum of Modern Art, New York. Digital Image © The Museum of Modern Art/Licensed by SCALA / Art Resource, NY

Джастин Скотт. Женщина на солнце

Женщина на солнце. 1961

Масло на льняном холсте. 40 1/8 × 60 3/16 дюйма (101,9 × 152,9 см)

Whitney Museum of American Art, New York; 50th Anniversary Gift of Mr. and Mrs. Albert Hackett in honor of Edith and Lloyd Goodrich 84.31 © Heirs of Josephine N. Hopper, licensed by Whitney Museum of American Art. Digital Image © Whitney Museum, NY

Лоренс Блок. Осень в кафе-автомате

Кафе-автомат. 1927

36 × 28 1/8 дюйма (91,4 × 71,4 см)

Des Moines Art Center, Permanent Collections; Purchased with funds from the Edmundson Art Foundation, Inc., 1958.2. Photo Credit: Rich Sanders, Des Moines, IA.

Вклейка

Эдвард Хоппер. Утро на Кейп-Коде. 1950

Эдвард Хоппер. Стриптиз. 1941

Эдвард Хоппер. Летний вечер. 1947

Эдвард Хоппер. Soir Bleu. 1914

Эдвард Хоппер. Вестибюль гостиницы. 1943

Эдвард Хоппер. Комнаты с видом на море. 1951

Эдвард Хоппер. Полуночники. 1942

Эдвард Хоппер. Отель у железной дороги. 1952

Эдвард Хоппер. Церковь в Южном Труро. 1930

Эдвард Хоппер. Комната в Нью-Йорке. 1932

Эдвард Хоппер. Нью-йоркский кинотеатр. 1939

Эдвард Хоппер. Городские крыши. 1932

Эдвард Хоппер. Вечер в офисе. 1940

Эдвард Хоппер. Одиннадцать утра. 1926

Эдвард Хоппер. Номер в отеле. 1931

Эдвард Хоппер. Ночные окна. 1928

Эдвард Хоппер. Женщина на солнце. 1961

Эдвард Хоппер. Кафе-автомат. 1927

Сноски

1

© Перевод. Т. Покидаева, 2017.

2

© Перевод. Т. Покидаева, 2017.

3

Рассказ Меган Эббот «Стриптиз» вдохновлен одноименной картиной Эдварда Хоппера.

4

«Июньская невеста» – голливудский фильм 1948 г. с Бетт Дэвис в главной роли. – Здесь и далее примеч. пер.

5

«Конфеты с кремом от мадам Ку» (фр.).

6

Имеются в виду девушки, танцевавшие в театральных постановках «Безумства Зигфелда», очень популярных на Бродвее в первой четверти XX в.

7

© Перевод. А. Соколов, 2017.

8

Рассказ Джилл Д. Блок «История Кэролайн» вдохновлен картиной Эдварда Хоппера «Летний вечер».

9

© Перевод. Т. Покидаева, 2017.

10

Синий вечер (фр.).

Рассказ Роберта Олена Батлера «Soir Bleu» вдохновлен одноименной картиной Эдварда Хоппера.

11

© Перевод. А. Соколов, 2017.

12

Рассказ Ли Чайлда «Правда о том, что случилось» вдохновлен картиной Эдварда Хоппера «Вестибюль гостиницы».

13

Франклина Делано Рузвельта.

14

© Перевод. А. Соколов, 2017.

15

Рассказ Николаса Кристофера «Комнаты с видом на море» вдохновлен одноименной картиной Эдварда Хоппера.

16

Площадка с перильцами на крыше прибрежного дома, где жены ожидали ушедших в море мужей.

17

© Перевод. Т. Покидаева, 2017.

Имеется в виду роман «Черное эхо».

18

Рассказ Майкла Коннелли «Полуночники» вдохновлен одноименной картиной Эдварда Хоппера.

19

В оригинале картина называется «Nighthawks» – «Ночные ястребы» (англ.).

20

© Перевод. А. Соколов, 2017.

21

Рассказ Джеффри Дивера «Инцидент 10 ноября» вдохновлен картиной Эдварда Хоппера «Отель у железной дороги».

22

© Перевод. А. Соколов, 2017.

23

Рассказ Крэйга Фергюсона «Стезя» вдохновлен картиной Эдварда Хоппера «Церковь в Южном Труро».

24

© Перевод. Т. Покидаева, 2017.

25

Рассказ Стивена Кинга «Музыкальная комната» вдохновлен картиной Эдварда Хоппера «Комната в Нью-Йорке».

26

© Перевод. Т. Покидаева, 2017.

27

Рассказ Джо Р. Лансдейла «Киномеханик» вдохновлен картиной Эдварда Хоппера «Нью-йоркский кинотеатр».

28

Имеется в виду роман «The Good Earth» (1931) американской писательницы, лауреата Нобелевской премии Бак Перл (1892–1973).

29

В оригинале: Career Building. Career – карьера, карьер, успех, быстрое движение (англ.).

30

© Перевод. А. Соколов, 2017.

31

Рассказ Гейл Левин «Коллекция проповедника» вдохновлен картиной Эдварда Хоппера «Городские крыши».

32

© Перевод. А. Соколов, 2017.

33

Рассказ Уоррена Мура «Вечер в офисе» вдохновлен одноименной картиной Эдварда Хоппера.

34

Джон Мильтон. Потерянный рай. Книга XII. Перевод О. Чюминой.

35

© Перевод. Т. Покидаева, 2017.

36

Рассказ Джойс Кэрол Оутс «Женщина в окне» вдохновлен картиной Эдварда Хоппера «Одиннадцать утра».

37

Помогите мне! (фр.)

38

© Перевод. А. Соколов, 2017.

39

Рассказ Крис Нелскотт «Натюрморт, 1931» вдохновлен картиной Эдварда Хоппера «Номер в отеле».

40

Дэрроу, Кларенс Сьюард (1857–1938) – юрист, юрисконсульт муниципалитета г. Чикаго. Его имя часто используют как пример образцового адвоката.

41

© Перевод. Т. Покидаева, 2017.

42

Рассказ Джонатана Сантлоуфера «Ночные окна» вдохновлен одноименной картиной Эдварда Хоппера.

43

© Перевод. А. Соколов, 2017.

44

Рассказ Джастина Скотта «Женщина на солнце» вдохновлен одноименной картиной Эдварда Хоппера.

45

© Перевод. Т. Покидаева, 2017.

46

Рассказ Лоренса Блока «Осень в кафе-автомате» вдохновлен картиной Эдварда Хоппера «Кафе-автомат».

47

Любимая, дорогая (нем.).

48

Мышка для обнимашек – мягкая детская игрушка (нем.).

49

Милая, дорогая, любимая (нем.).

Content

Лоренс Блок, Стивен Кинг, Майкл Коннелли, Джеффри Дивер, Ли Чайлд, Джойс Кэрол Оутс, Джонатан Сантлоуфер, Джастин Скотт, Крэйг Фергюсон, Джо Р. Лансдейл, Роберт Олен Батлер, Меган Эббот, Николас Кристофер, Джилл Д. Блок, Крис Нелскотт, Уоррен Мур, Гейл Левин
На солнце или в тени

Лоренс Блок

Предисловие. Прежде чем мы начнем…

Меган Эббот

Стриптиз

Джилл Д. Блок

История Кэролайн

Ханна

Грейс

Ханна

Грейс

Ханна

Грейс

Ханна

Грейс

Роберт Олен Батлер

Soir Bleu

Ли Чайлд

Правда о том, что случилось

Николас Кристофер

Комнаты с видом на море

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Майкл Коннелли

Полуночники

Джеффри Дивер

Инцидент 10 ноября

Крэйг Фергюсон

Стезя

Стивен Кинг

Музыкальная комната

Джо Р. Лансдейл

Киномеханик

Гейл Левин

Коллекция проповедника

Уоррен Мур

Вечер в офисе

Джойс Кэрол Оутс

Женщина в окне

Крис Нелскотт

Натюрморт, 1931

Джонатан Сантлоуфер

Ночные окна

Джастин Скотт

Женщина на солнце

Лоренс Блок

Осень в кафе-автомате

Список иллюстраций

Вклейка

Сноски