Драгунская Ксения Викторовна

Честные истории

Драгунская Ксения Викторовна

Честные истории

* * *

Жалко, что я узнал Ксюшу Драгунскую уже на закате молодости. Потому что такому маленькому мальчику, каким был я, очень подошла бы такая маленькая девочка, какой была Ксюша. Почему? Девочка Ксюша была бы САМАЯ ГЛАВНАЯ — а это меня бы очень закалило, и я бы не так сильно страдал потом от САМЫХ ГЛАВНЫХ тётенек. Девочка Ксюша была бы САМАЯ ВЕСЁЛАЯ, а это бы закалило меня уже в том смысле, что есть люди и повеселее меня. К тому же юмор у Ксюши абсолютно добрый. А если кто-то считает, что он абсолютно злой, то это открытая злость, ясная и чистая, как горный хрусталь. Девочка Ксюша была бы САМАЯ ЖАЛОСТЛИВАЯ, а мне бы очень пригодилась такая девочка, потому что от мальчиков сострадания, как известно, не дождёшься. И без Ксюши мои огромные детские обиды воспалялись бешено, и, может, поэтому, у меня получился в дальнейшем неправильный юмор. И ещё девочка Ксюша была бы САМАЯ ПОНИМАЮЩАЯ. Таким образом, хотя бы один человек во всем мире поверил бы в мои нераскрытые литературные таланты. Но ничего этого не случилось. Не было такой маленькой девочки в моей жизни. Не повезло мне. Но появилась. Повезло мне. А теперь и вам — тем, кто впервые прочитает эти живые рассказы с тонким привкусом мистификации. И тут я как бы естественно перехожу к характеристикам прозы Ксюши Драгунской. И так же естественно с этими характеристиками закругляюсь, потому что чего зря языком чесать, когда пора читать и улыбаться, как кот на сметанку.

Лев Яковлев

Вступление

Повзрослеть человек не успевает.

Жизнь слишком короткая.

Человек успевает только научиться ходить не падая, есть не пачкаясь, врать, ненавидеть, притворяться, не плакать, когда очень больно…

Лица меняются, вырастают бороды, а люди всё те же — дети, лелеющие глупые мечты, затаившие надежды, которым не суждено сбыться.

И старушки тоже — маленькие девочки…

Бывают, конечно, редкие люди, которые никогда не были детьми. Именно они обычно становятся вредными взрослыми.

Но им эту книжку лучше не читать!

Честные истории

пособие по борьбе с вредными взрослыми

и другими мелкими неприятностями

Эту книжку я пишу для своих внуков. Их у меня, правда, пока ещё нет, но обязательно будут. Если есть сын, значит, будут и внуки. Верная примета! Надеюсь, что это будут именно внуки, в смысле, мальчики. Когда у меня ещё не было сына, больше всего на свете я боялась, что родится девочка. Что с ней делать-то? О чём говорить? Чему учить? Я всё детство мечтала стать мальчиком, и до сих пор надеюсь, вдруг повезёт, и стану всё-таки. Нет, не дядькой, а мальчиком. А с девочками я совсем не умею обращаться — какие-то там бантики, розовые штучки, тонкие голоса. К тому же куколки. В детстве у меня не получалось пеленать куколок, и от злости я отламывала им руки-ноги…

Нет, вся надежда на мальчиков, мы будем с ними гонять на великах, строить из «лего», приводить домой бродячих барбосов, а по осени ходить на речку, чтобы стрелять из рогатки по рыбакам. Конечно, мы будем промахиваться, и наши камешки весело поплюхаются мимо, в воду, а рыбаки станут оглядываться по сторонам, не понимая, что происходит. И мы распугаем им всю рыбу, и правильно, потому что пусть лучше рыба плавает и живёт дальше в нашей речке, а съесть на ужин рыбаки могут что-нибудь другое. Тем более, что рыба в этой речке давно несъедобная — очень мелкая, но обычно двухголовая, бородатая и с глазами на животе.

А уж к тому времени, как мои внуки подрастут, и вовсе неизвестно, что будет водиться в нашей речке.

Так что я пишу эту книжку для своих внуков уже сейчас, заранее, пока помню, какое было у меня детство и что со мной случалось. А то вдруг потом, когда стану старенькая, я всё забуду и перепутаю?

Дурные наклонности

Запросто, легко умещаясь, я сижу на широком подоконнике.

На кухне взрослые говорят про жизнь, рассказывают анекдоты, понижая голоса, «это не при ребёнке», упоминают Галича и Солженицына. Хочется закричать, что я всё слышу и прекрасно знаю эти фамилии.

То-то они все там на кухне удивятся!

Я смотрю с одиннадцатого этажа на Садовое кольцо. Там машинки — «Волги», такси с оранжевыми крышами, жёлто-синие милицейские «москвичата», «запорожцы», похожие на божьих коровок и милые, грустно улыбающиеся троллейбусы, дальние родственники слонов и бегемотов. Посреди Садового кольца ещё толпятся старые дома, кафе «Радуга», мастерские ремонта обуви, лавчонки, норки, «мебелирашки», как говорит мама.

И машинки бегут по Садовому. Как я их люблю! Когда я вырасту, у меня непременно будут свои машинки, и я буду с ними дружить, лечить их и умывать, и мы вместе будем ездить туда, где весело и интересно.

Машинки — вот это да, это я понимаю…

Но все говорят: «Ты же девочка!» И дарят мне больших пластмассовых кукол. Их полагается пеленать. Пеленать у меня не получается, и девчонки в детском саду смеются надо мной. Ещё я лохматая, рыжие волосы не хотят сидеть в косичках, как туго их ни заплетай. К тому же я медленнее всех ем, последняя остаюсь за столом, воспитательницы злятся и грозят кормить меня кривой ложкой. Страшно…

Но сейчас ничего, терпимо. Я дома. На своём подоконнике. Всё ничего, жить можно.

Я решаю потренироваться пеленать, беру жёсткую крупную куклу, раскладываю на подоконнике тряпочки и начинаю. Так, сначала «с ручками». Это сюда, это сюда… Не получается. Что-то откуда-то торчит, какие-то неровности, лишние куски ткани.

На кухне смеются взрослые, мамин смех круглый и крепкий, как яблоки.

Теперь попробую запеленать «без ручек». Вдруг так лучше получится?

Так, это сюда… Это сюда… Заворачиваем. Какая жёсткая, твёрдая и холодная кукла… Не получается. Начинаю злиться, но пробую ещё и ещё.

На кухне ужинают и смеются.

Не получается пеленать! Раздражение и досада душат меня. Смотрю на лупоглазое твёрдое чучело, хватаю за розовую ногу и с наслаждением бью пустой белокурой головой о батарею. Ещё и ещё. Откручиваю руки и ноги. Пытаюсь выковырять распахнутые голубые глаза. Пинаю в угол комнаты, где красуется «псише», огромное, от пола до потолка старое зеркало в резной раме…

И, желая удивить и позлить взрослых, громко ору:

— Солженицын! Солженицын! Солженицын! Галич! Галич! Академик Сахаров!

Дурные наклонности, ничего не попишешь. Трудное детство.

Прошли годы, стемнело, дождик пошёл.

Снесли кафе «Радуга». Расширили Садовое.

Сын вырос и заранее предупредил, что не даст мне внуков, а то ведь я пеленать не умею и быстро злюсь, мало ли что…

Машинкам всё равно тесно, и они жалобно, протяжно гудят, скучая в знаменитых московских пробках.

А почему я так любила смотреть на Садовое? С какой-то неясной надеждой? Да потому что… Неужто не понятно? Ведь в конце концов там, да не там, ну куда вы смотрите, вон там, напротив и чуть наискосок, левее от Самотёчной эстакады, поселился-появился мой большой друг, харизматический лидер, человек эпохи возрождения, гармоническая личность, учёный, физик, философ, культуролог, волейболист, душа общества, затейник всевозможных проказ и художественных акций и, чего уж там, просто красавец — Нечипоренко Юрий Дмитриевич. Всё своё долгое скучное детство я провела в ожидании Юрия Дмитриевича, и когда он появился, моё детство, которое продолжается и по сей миг, стало весёлым и правильным.

И кукол я больше не потрошу.

Людей — интереснее…

«Мятые облака»

В детстве у меня совсем не было ни кота, ни собаки. Мама обещала завести мне собаку, когда я подрасту и смогу сама нести за неё ответственность и следить, чтобы собака или кот ничего в квартире не погрызли и не обшерстили.

Я росла, росла, собаку всё не заводили и не заводили… Так я и выросла без собаки.

Зато теперь я сама командую в своей семье и жизни и могу напихать хоть полный дом барбосов и котов!

Но тогда, в детстве, такое было у меня грустное бескошачье и безбарбосное житьё…

И вот однажды я шла через подземный переход на метро «Маяковская». Возле телефонов-автоматов болтались без дела ребята постарше, с гитарой. Они пели какую-то странную песню, похожую на считалку:

Сниддл-ти и сниддл-ту

Ники-наки-э

Тили-пули-уруру

Дики-даки-де

Сниддл-ти и сниддл-ту

Ники-наки-тям

Мяка-умарака-фу

Били-сили-сям![1]

С виду они были довольно лохматые и в дырявых джинсах.

Это сейчас можно надевать на себя всё что угодно, и никто на тебя даже не посмотрит. А раньше — ого-го! Попробуй походи лохматым и драным, все тут же решат, что ты отъявленный хулиган и вообще псих.

Я так и подумала, когда увидела эту компанию: «Ничего себе психи». Но потом разглядела среди них Ерёму, брата одной девчонки из нашей школы. Её пока ещё не выгнали из нашей школы, а Ерёму — давным-давно. Но он ничуть не воображал, а крикнул мне:

— Привет, Ксюха, чего грустная такая?

— Грущу, что нет у меня ни барбоса, ни кота, — призналась я.

— А ты не грусти! — утешил Ерёма. — У нас есть восемьдесят четыре копейки, мы сейчас пончиков купим. И пойдём к тебе в гости, пить чай.

— В гости? — я как-то оробела.

Целая куча незнакомых лохматых психов с гитарой.

— Твоя мама дома? — спросил Ерёма.

— Нет.

— Жалко, — почему-то сказал он. — Ну, пошли к тебе в гости, будь другом, а то мы уже замёрзли. А мы, между прочим, не какие-нибудь там, мы ансамбль «Мятые облака».

В маленьком окошке на улице по-соседству мы купили пончиков, посыпанных сахарной пудрой, и пошли ко мне в гости пить чай. Когда мы пришли в мою квартиру, то музыкальные психи почему-то стали ужасно стесняться, вытирать ноги, говорить шёпотом и даже мыть руки. Но постепенно, за чаем с пончиками они вполне освоились, попривыкли, и затянули свою песню, отбивая ритм по столу с чашками:

Сниддл-ти и сниддл-ту

Ники-наки-э

Тили-пули-уруру

Дики-даки-де

Сниддл-ти и сниддл-ту

Ники-наки-тям

Мяка-умарака-фу

Били-сили-сям!

Мы пели громко, и никто не услышал, как в коридоре хлопнула дверь. Моя мама появилась на пороге кухни прямо в пальто и сапогах. Лицо у неё было такое… Такое… Что «Мятые облака» просто испарились, исчезли через секунду.

— Это ещё кто такие? — спросила мама ужасным голосом.

— Не знаю, — от страха голосом ещё более нахальным, чем обычно, сказала я. — В подземном переходе познакомилась. А что? Ты целыми днями на работе, а вечером идёшь в театр или в гости, а мне даже поговорить не с кем…

Мама долго проветривала и пылесосила квартиру.

А дня через два у меня появился не то чтобы котёнок, а совсем ещё молодая кошка Блэки, похожая на корову, — белая в больших чёрных пятнах. Такая славная усатая симпатяга! Мы тут же подружились.

Поняла, выходит, мама, что надо мне домашнее животное завести, пока не поздно.

В булочной я встретила Ерёму и похвасталась кошкой.

— Ерёма, ты гений!

— Да ладно, чего там… — заскромничал он. — Обращайся, если что…

Это было давно…

Ну а теперь-то какое раздолье! В любом подземном переходе стоят музыканты, бренчат на гитарах, на барабанах барабанят, а то и на скрипках с флейтами играют.

Дружочек!!!

Если тебе не разрешают завести меховых домашних животных, то не зевай, зови подземных музыкантов в гости, бери к себе домой, можешь даже сказать родителям, что привёл их к себе навсегда-навсегда. Музыкой заниматься — петь и бренчать с утра до ночи.

Да что музыканты! Вон сколько толпится у метро всяких ребят постарше — лохматых, с банками пива в руках, хохочущих страшными голосами. Твои родители тут же поймут, что по сравнению с этими «чудиками» и пёс, и кот, и жираф с макакой, и даже крокодил — сущие пустяки, просто прелесть…

Кстати, Ерёма в конце концов взялся за ум, в институте выучился… Я его вижу довольно часто. Вы все его видите. Он работает теперь ведущим новостей на Первом канале. Который именно? Как фамилия? А вы посмотрите повнимательней. Когда я на него внимательно смотрю, то он тоже на меня внимательно смотрит, и так тихо-тихо, чтобы только мне слышно было:

Сниддл-ти и сниддл-ту

Ники-наки-э

Тили-пули-уруру

Дики-даки-де

Сниддл-ти и сниддл-ту

Ники-наки-тям

Мяка-умарака-фу

Били-сили-сям!

Превращение

В нашем классе была девочка Олеся со смешной фамилией Черемох. Она вообще была чудная такая… Двоечница-предвоечница. Всегда опаздывала, даже если ко второму уроку. А однажды в мешке со сменкой принесла только одну тапку. Вместо второй был котёнок. Черемох сказала, что он заполз в мешок со сменкой случайно, потому что дома полно котят и вообще жуткий беспорядок. Мне, конечно, тут же страшно захотелось в гости к Черемох, ведь у меня дома был один сплошной порядок и очень не хватало котят, а я их обожала.

Учительница позвала завуча, и тот велел Черемох сию минуту отнести котёнка домой, ведь в школе ему не место. Черемох пожала плечами, не спеша собралась и ушла, и я видела в окошко, как она вприпрыжку бежит через школьный двор на волю, пока мы все, почти сорок несчастных детей, решаем задачи и читаем стихи про природу.

Черемох всё время врала. Притом иногда даже без всякого смысла, без выгоды, не для того, чтобы придумать какую-то уважительную причину для опоздания или пропущенных уроков, а просто так.

Например, про пленного немца. Рядом с моим домом была (она там и сейчас стоит, хотите, проверьте) маленькая будочка. Теперь-то я знаю, что это всего лишь вентиляция, для метро. А в детстве нам казалось, что это какой-то таинственный домик.

И вот Черемох «внесла ясность». Она сказала, что в этом домике живёт пленный немец, из тех, что строили дома в Москве после войны. Почему он остался жить в этом крошечном домике, она и сама не знала, но твёрдо сказала, что мы, потомки солдат-победителей, должны относиться к пленному немцу великодушно, то есть — подкармливать.

И мы оставляли перед будочкой яблоки и куски булок и всё ждали, что в один прекрасный день из будочки выйдет довольно упитанный немецкий солдат, и мы строго скажем ему:

— Одумался? Езжай домой и больше не нападай на нашу Родину!

Про нашу учительницу алгебры Черемох рассказывала, что та, якобы, раньше в другой школе преподавала физкультуру, но однажды на соревнованиях по прыжкам в высоту среди толстяков сильно стукнулась головой и стала после этого преподавать алгебру.

А в седьмом классе, на занятиях по предмету «домоводство», это когда девочек учат готовить и шить, а мальчиков что-нибудь привинчивать или, наоборот, отпиливать, случилась совсем непонятная история.

Домоводство шло перед химией. По химии ожидалась контрольная. Пока мы месили тесто для блинчиков, которые мы изучали на этом уроке домоводства, все с ужасом говорили о предстоящей контрольной. Черемох, принесшая из дому тёмного цвета варенье для начинки, предложила угостить блинчиками учительницу химии. Никто даже не заподозрил ничего, мы часто приглашали учителей попробовать наши угощения по домоводству. Учительница химии пришла, с аппетитом съела два блинчика с черемоховским тёмным вареньем… Зазевала-зазевала, потом села в сторонку, а уже минут через пятнадцать за ней приехал муж-военный на машине «Жигули», унёс её, сладко спящую, на руках, и она не появлялась в школе недели две. Интересно, что остальные — хоть бы хны. Все девчонки и учительница по труду Зоя Дмитриевна тоже пробовали блинчики с тёмным вареньем… Может, Черемох добавила в варенье специальное снотворное, действующее только на учителей химии?..

Вот какая была у нас Олеся Черемох.

Когда мы подросли, Черемох первая перестала носить противную школьную форму — коричневое платье и чёрный фартук, надела короткую юбку и красный свитер.

«Угомонись, Черемох, — предупреждали учителя, целых два завуча и директор. — Возьмись за ум, пока не поздно. Иначе ты будешь валяться в канаве. Ты окажешься в глухой деревне одна-одинёшенька. Ты будешь улицу мести, и это в лучшем случае. Тебя заберут в милицию навсегда-навсегда».

Но Черемох не собиралась «угоманиваться» и браться за ум. Она сбрила брови и нарисовала другие повыше — тоненькие-претоненькие. Ногти накрасила зелёным, а к ушам пристегнула какие-то здоровенные пуговицы. Говорила, что это такие модные серьги.

В общем, после восьмого класса, (а раньше такие экзамены, какие сейчас сдают после девятого, сдавали после восьмого), Черемох ничего не сдала, нахватала двоек, или, как мы тогда говорили «бананов», и её выгнали из нашей школы.

Куда она девалась, я точно не знаю. Наверное, совсем перестала учиться. Иногда посреди уроков она подъезжала к нашей школе на настоящем мотоцикле. За рулём сидел какой-то кудрявый парень в кожаной куртке. Парень страшно газовал и шумел своим мотоциклом, а Черемох свистела в два пальца, бросала в окна мелкие камешки и дразнила учителей.

Ужас, ужас…

Что с ней было дальше, я тоже не знаю. Честно говоря, я просто боялась об этом думать. И вот недавно, когда мы с моими одноклассниками встретились в кафе, чтобы съесть чего-нибудь вкусного и как следует повспоминать наши счастливые школьные годы, кто-то рассказал про Черемох.

Ну, как вы думаете, что ней стало?

Совсем пропала? Угодила в милицию навсегда-навсегда? Метёт улицу? Живёт в заброшенной деревне?

XА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!!!

Олеся Черемох стала учительницей начальных классов. Такой строгой, что её побаиваются не только ученики, но и родители, и другие учителя, и не только в её школе, а во всём учебном округе.

Дорогие ребята! Если у вас в школе есть самая строгая учительница, которая никогда не шутит, и все её боятся, посмотрите за ней повнимательней, понаблюдайте, разведайте — не наша ли это знаменитая Олеся Черемох? И даже если это не Олеся Черемох, а Ирина Петровна или Ася Иосифовна, то всё же подумайте: не была ли она в детстве страшной безобразницей? Спросите у неё как-нибудь невзначай про зелёные ногти, пуговицы на ушах и мотоцикл. И про котёнка в мешке со сменкой.

Про мальчишек

Дорогие ребята! Наверное, вы знаете, что я написала пьесу «Все мальчишки дураки». Может быть, вы смотрели такой спектакль в театре, или читали эту пьесу, или просто знаете, что есть история с таким названием.

Так вот. Пора признаваться…

Когда я была маленькая, я организовала тайное девчонское общество «Все мальчишки дураки». Даже не помню теперь, с чего всё началось. Кажется, была начата какая-то война мальчишек и девчонок. Спрашивается, почему? Ведь я всю жизнь дружила с мальчишками.

В детском саду я дружила с мальчишками, потому что девчонки были вредины и воображалы с капроновыми бантами и розовыми пупсами в руках. А я ходила лохматая, моя мама не умела плести косички с бантами — ведь до меня у неё был мой брат совершенно без косичек. Пупсов пеленать у меня не получалось, и от злости я отламывала им руки-ноги. Так что с девчонками у меня не было общих интересов.

Кроме Саши Табаковой — мы с ней вместе придумывали пытки для воспитательниц.

Вот с мальчишками я хорошо дружила в детском саду. Мы тайком проносили чёрный хлеб в спальню и сушили сухари для предстоящего побега. Все они хотели на мне жениться, и мы договорились, что я выйду замуж за всех по очереди — за близнецов Пашу и Егора Коганов, потом за другого Егора, потом за Лёшу Королёва, Гришу, Никиту, и когда уже буду старенькая, за Юру Андреева. Однажды всю эту команду женихов наказали, за то, что у них на руках цветными ручками было написано «Ксюша» и нарисовано сердце, «пронзённое» стрелой. Ни за кого из них выйти замуж мне так и не удалось — Пашу и Егора их мама увезла в Америку, остальные женихи тоже куда-то подевались. Но я их до сих пор помню.

Дальше — школа.

Там вообще какое-то безобразие, девчонок тридцать штук, а приличных людей, то есть, парней — всего девять. Плюс Коля Агеев. Его то и дело грозились отдать в школу для отсталых. Рот у него всегда был приоткрыт, и глаза сквозь толстые стёкла очков здорово косили. Однажды, классе в пятом, я опоздала, и в пустой раздевалке долго стаскивала сапоги и ненавистные рейтузы. Поодаль возился тормознутый Коля. Вот он упаковал в мешок свои ботинки, поглядел на меня, и глаза его стали ещё косее. Тогда я тоже посмотрела на себя. Оказалось, что дома впопыхах я забыла надеть платье. На мне майка, х/б колготы расцветки типа «за наше счастливое детство спасибо, родная страна» и чёрный фартук. Я так застеснялась, что ушла домой и больше в тот день в школу не вернулась.

И на следующий день я шла туда с ужасом, что все будут надо мной смеяться, насмерть задразнят меня, ведь Агеев им всё рассказал.

Но никто ничего не узнал!

Потом Колю всё-таки перевели в школу для дураков, и я не успела поблагодарить его за благородство.

Недавно я встретила его в метро — рот у него так до конца и не закрывается, и косовато-близорукие глаза устремлены во мрак тоннеля — Коля теперь машинист и водит поезда московского метро по оранжевой линии.

Спасибо тебе, Коля. Я тебя помню. Ты хороший. Счастливого пути!

Пожалуй, пора писать другую пьесу: «Не все мальчишки дураки».

Ложь во спасение

Когда я была маленькая, моя мама работала учительницей английского языка в училище для медсестёр. Ей там ужасно не нравилось. Ну, заниматься английским с девочками — это ещё ничего. А вот всякие собрания, заседания и педсоветы мама просто терпеть не могла.

И вот однажды…

Пять уроков закончились. Половина второго. Мы с Иркой и Верой Ильинской идём по Садовому. В булочной куплены свежие булки с изюмом, идём и едим на ходу — красота, наслажденье, жизнь, товарищи, совсем хорошая, как верно заметил писатель Гайдар в рассказе «Голубая чашка».

Верка Ильинская грустит — получила двойку по математике, а дома её всегда ругают за плохие отметки.

— Убегу из дому, — решает Верка. — На стройку. На БАМ. Там нужны рабочие руки.

— Не надо, — отговариваю я. — Там плохо. На БАМе люди болеют и умирают, потому что им не привозят еду и лекарства. Так мой брат говорит, а он жутко умный, он даже родился с открытыми глазами.

— Почему не привозят еду? — Верка удивляется. — Потому что далеко, что ли?

— Воруют много, — с набитым булкой ртом объясняет Ирка. — Это всё потому что вредителей всяких расстреливать перестали. Вот порядка и нет. Так мой дедушка говорит. Вот при Сталине…

Так беседуем мы, десятилетние пионерки. Прощаемся на углу Каретного и Садовой. Верка вздыхает:

— Везучая ты, Ксюшка… Никогда за отметки не ругают.

Да, за отметки меня не ругают. Но у меня свои, «личные трудности».

Рано утром, когда я собиралась в школу, а мама на работу в училище, она дала мне важное и ответственное задание.

— Сегодня у нас в училище после занятий собрание, — сказала мама. — Мне совершенно не хочется там сидеть лишних два часа. Поэтому, пожалуйста, Ксюша, когда придёшь из школы, позвони ко мне на работу, в учительскую, и скажи мне, что у тебя болит живот и что ты просишь меня скорее прийти домой.

— Но у меня не болит живот!

— А ты скажи, что болит. Это никакое не враньё, а ложь во спасение, — строго сказала мама. — Всё, ровно в полчетвёртого звони в учительскую. Я уже буду сидеть там у телефона.

Время подходит к половине четвёртого. Я в ужасе таращусь на телефонный аппарат и даже несколько раз снимаю трубку. Но я не могу!!! Все поймут, что я вру, и вообще, я стесняюсь.

Время идёт. Я мучаюсь.

Звонит телефон.

— Что это значит? — сквозь зубы, то ли от раздражения, то ли, чтобы никто не услышал, шипит мама. — Я кому сказала? Немедленно звони сюда…

— Ой, что-то я волнуюсь, — максимально громко и встревоженно говорит она, теперь наоборот, чтобы все слышали. — Дочка трубку не берёт… Ой… Она сегодня с утра что-то плохо себя чувствовала… Животик… А вдруг аппендицит?.. Она ведь там одна, нет у нас никого…

Мама приходит домой. Отпустили с собрания, ведь дома дочка одна с больным животиком.

— А если бы была война?! — взыскательно спрашивает она, и глаза у неё от злости становятся «зелёные, как крыжовник», (правильно папа в рассказах про Дениску написал). — А если бы фашисты тебя спросили, куда побежали партизаны? Ты бы тоже им правду сказала? Бывает просто ложь, а бывает ложь во спасение… Ты видела, что партизаны побежали в ту сторону. И вот приходят враги и спрашивают: «Куда побежали партизаны?» Ты что, им ответишь, как было на самом деле?

— Нет, — пищу я.

— Правильно! Ты скажешь врагам, что они побежали совсем в другую сторону, туда, где непроходимые болота, чтобы враги в них потонули. Это и есть ложь во спасение.

Мне очень стыдно, что я не умею врать, что у меня никак не получается научиться, я чувствую себя ужасно, ужасно виноватой, и не решаюсь спросить у мамы:

— А почему партизаны именно побежали? Разве они могут бегать? Партизанам положено передвигаться ползком, по-пластунски, так в кино показывают…

Некоторые взрослые, конечно, скажут: да не может такого быть, чтобы мама учила врать!

Может.

Может! И в моей жизни полно такого, чего быть никак не может, а оно было и есть.

Другие некоторые взрослые скажут: как это нехорошо, писать про маму, что она так непедагогично себя вела, учила врать, ай-яй-яй…

Но ведь так и не научила. Именно поэтому мои истории — честные. Это честные истории, понятно? Не нравится — читайте другие, мне-то что!

До свидания! До новых встреч.

Новости из Лысогорска

Когда мы были маленькие и летом жили на даче, у меня была подруга Наташа. Мне всё время ставили её в пример.

— Вот, — говорили мои мама и тётя. — Посмотри на Наташу! Что за чудо-девочка! Встанет рано-рано, сделает зарядку, примет душ, оденется нарядно и идёт полоть огород. И никогда не сутулится.

Учёные специалисты говорят, что если одному ребёнку всё время ставить в пример другого ребёнка, то он его возненавидит.

Но я и не думала ненавидеть Наташу. Мы все её жалели. Она была бедная и несчастная.

Целыми днями она играла упражнения на пианино или убирала дом, или зубрила французские глаголы или, действительно, полола огород.

Мама у неё была ужасно строгая. Самая строгая из всех знакомых мам. Она никуда не отпускала бедную Наташу, ни на речку, ни на велике покататься, ни картошку на костре печь, а дома у них полагалось не просто снимать уличную обувь и надевать тапочки, но ходить в носках! И носки после их полов оставались белыми-пребелыми, будто только что из стиральной машинки, вот какая у них была чистота.

— Посмотри на меня, Наталья, — говорила ей мама. — Я всю жизнь, с детства встаю ровно в семь утра и тружусь. Никогда я не тратила время на какие-то там прогулки, разговоры с девочками и другую вредную ерунду. Именно поэтому я окончила школу с золотой медалью, меня приняли в институт без экзаменов, я выучилась на врача, выбилась в люди, работаю в Москве, и мной гордится весь мой родной город Лысогорск.

Когда она говорила, что выбилась в люди, мне казалось, что раньше она была каким-то упитанным сердитым зверьком из далёкого Лысогорска, и только с большим трудом превратилась в тётеньку.

Да, зверьку из Лысогорска трудновато выбиться в люди… Но Наташа-то вполне человеческая девочка из московской школы, и ей уже совсем необязательно целыми днями сидеть дома и что-то зубрить.

И вот однажды Наташа сказала, что к ним приезжает дядя Володя, мамин брат-близнец из Лысогорска. Перед его приездом всё драили до полного блеска и пекли пироги, а Наташа разучивала новую музыку на пианино.

Дядя Володя был похож на Наташину маму, только с бородой и совсем не строгий.

— Ну что, хлопцы, — сказал он, хотя в нашей компании были одни девчонки. — Айда на речку? Для начала берём лодку часика на два, на три, а там поглядим…

Лодку! Часика на два!! На три!!! Когда кто-то из старших, после долгих уговоров, выклянчиваний и канючинья шёл с нами покататься на лодке на полчаса, мы просто прыгали от восторга…

И мы катались на лодке, плавали далеко-далеко, за мост, на травяной берег, где народу совсем нет и очень чистая вода. Было чудесно! А когда с букетами кувшинок мы вернулись к ним домой, дядя Володя перво-наперво сказал Наташиной маме:

— Анюта, что-то Наташка у тебя слабовато плавает. Ты-то в её годы просто как амфибия волны рассекала… Помнишь, как ты однажды от бабушки удирала, а она за тобой на всех парах, с ремнём в руке, а ты в нашу речку — бултых, и на тот берег?

Наташина мама ничего не сказала, наклонилась и стала молча выпалывать из цветника маленькие травинки.

— Ну, это когда ты из окна выпрыгнула? — напомнил дядя Володя. — Когда тебя в доме заперли? В наказанье. За то, что ты соседского кота побрила?

Мы уставились на Наташину маму.

— Главное, ну при чём тут кот? — смеясь от души, продолжал дядя Володя. — Ну, обиделась ты на Юрия Петровича — он нажаловался, будто ты взяла его трубку и курила на чердаке… А кот-то чем виноват?

Наташина мама села на корточки и наклонилась совсем близко к земле, собирая около цветов какие-то песчинки.

Мы даже не смеялись. Мы онемели.

Получалось, что в детстве Наташина мама была самой что ни на есть безобразницей, а никакой не примерной отличницей.

— Фантазёр ты, Вова, — каким-то не своим голосом сказала Наташина мама, не поворачиваясь к нам.

— Это я фантазёр? Да мне за тобой и не угнаться… Ты всегда такое выдумаешь… Помнишь, как привидения в простынях в окна людям стучали и выли? А потом оказалось, это ты девчонок подговорила? А, Анюта? Помнишь?

Наташина мама закашлялась.

— У тебя, Анюта, что-то с памятью, — забеспокоился дядя Володя. — Ешь побольше витаминов. Я вот почему-то всё помню. И милиционер наш, Егор Игоревич, тоже помнит. Он тебе даже привет передавал. Привет, говорит, сестре… Может, говорит, приедет всё-таки? Она ведь уже большая, с учёта в детской комнате милиции мы её давно сняли…

И мы поняли, что всё это самая настоящая правда.

— Расскажите, тётя Аня, — первая стала канючить я, всегда охочая до всяких смешных историй. — Расскажите про привидения…

— Про трубку, про трубку! Вкусно трубку курить?

— А как вы кота брили? Он же царапается! В одеяло, что ли, заворачивали?

Так мы все закричали, заверещали, так что Наташина мама вдруг улыбнулась совершенно по-человечески. Как человек, который всегда был просто человеком, и не выбивался ни в какие люди.

— Пойдёмте лучше картошку печь, — сказала она.

И с тех пор жизнь бедной несчастной Наташи улучшилась.

Дружочек мой дорогой! Если твои родители целыми днями рассказывают тебе, какими они были образцово-показательными детьми, не спеши думать, что ты гораздо хуже их, что ты какой-нибудь там неправильный. Ты лучше осторожно, постепенно порасспроси друзей своих родителей, с которыми они вместе росли. Своих дядей, тётей, бабушек и дедушек. Чтобы они рассказали, как на самом деле твои родители себя вели в детстве. Ничуть не сомневаюсь, откроются такие интересные проделки и шалости, что ты будешь хохотать до икоты с бульканьем. Главное, запомни эти истории как следует, чтобы рассказать мне. И тогда эти истории никуда не денутся, а попадут в книжку, и папе с мамой уже не удастся сказать, что ничего этого не было…

Послушайте…

Иногда, особенно весной, когда «Неделя детской книги», меня приглашают в школы и библиотеки, встречаться с читателями. С детьми, то есть. Ну, с вами, в общем. А что мне с вами делать? Рассказы, что ли, свои читать? Вы их и сами в книжках и журналах прочитать можете. Что-нибудь интересное вам рассказать? Так про всё самое интересное я как раз в книжках написала. Если ещё что-нибудь интересное случится, я тут же опять напишу, честно!

Поэтому, когда я встречаюсь с вами, я, наоборот, всегда прошу вас рассказать мне что-нибудь интересное и смешное. Ведь жизнь сейчас совсем не такая, какая была у нас в детстве, жизнь сейчас гораздо лучше и смешнее!

А я про это ваше смешное и интересное напишу рассказы.

Вот мне уже кое-кто кое-что рассказал.

И вот какие рассказы получились.

Суперпредложение

Ура!

Мы идём прокалывать мне уши! Наконец-то собрались. Ведь у всех наших девчонок уже давным-давно уши проколоты, только я хожу, как сестрица Алёнушка. Потому что бабушка не хочет, чтобы я уши прокалывала. Говорит, лишняя дырка в организме — вредно. Вот, говорит, глупости всё это, и я без серёг прекрасно прожила, и мама твоя, и тебе ни к чему.

Но я так долго ныла и канючила, и старалась, и слушалась, и хорошо училась, что бабушка наконец согласилась.

Мы с бабушкой пришли в салон красоты. Там очень вкусно пахло чем-то душистым и красивым, и девушка в белом халате, с зелёными волосами и маленькой блестящей серёжкой в носу сказала нам:

— У нас проходит акция. Прокалываем четыре уха по цене двух.

Я посмотрела на бабушку.

— Где же нам взять четыре уха, если у неё всего два? — не поняла она.

Девушка с зелёными волосами улыбнулась. У неё были большие, красивые очень белые зубы, и в одном переднем зубе тоже торчала какая-то сверкающая штучка.

— Можно просто пробить четыре дырочки по цене двух, — объяснила она. — По две дырочки в каждое ушко. А то вдруг девочка вырастет и захочет иметь в каждом ухе по две дырочки. Придётся снова приходить прокалывать. А тут такое выгодное предложение.

Бабушка ещё помолчала. Было видно, что ей не хочется, чтобы у меня было по две дырки в каждом ухе. Этак ведь и серёжек не напасёшься.

Бабушка помолчала-помолчала, а потом вдруг повела плечами и говорит:

— Всю жизнь мечтала уши проколоть, да не до того было в суровые годы лихолетья. И вот теперь, такая возможность…

Вот это да! Вот, оказывается, что…

Я-то знаю, что бабушка Света родилась после войны, когда её папа, мой прадедушка, пришёл с фронта. Конечно, тогда люди жили хуже, чем сейчас, но потом-то уж жизнь наладилась, и бабушка сто раз могла проколоть себе уши. Но почему-то решила сделать это именно сейчас.

А тётя с зелёными волосами ласково так своими большими зубами улыбается и говорит:

— Если прокалывание ушей идёт в пакете с пирсингом, то весь комплект услуг вы получаете со скидкой шестьдесят процентов от обычной цены.

Бабушка призадумалась.

Тут я вспомнила, как однажды в «Меге» бабушка чуть не купила целую охапку лыж, потому что там была акция — купи трое лыж, возьми четвёртые бесплатно. И дедушка тогда сказал бабушке:

— Ты, Светик, если скидкой не воспользуешься, спать не будешь.

Тем временем бабушка говорит:

— Ну пирсинг, в общем-то, дело хорошее, современное, молодёжное… Надо идти в ногу со временем… Если, конечно, только на закрытых частях тела… Почём у вас кольцо в пупке?

Тут как раз дедушка мне на мобильный позвонил.

— Ну как вы там, красавицы, чем занимаетесь?

— Да вот, в салоне красоты прохлаждаемся, — говорю. — Уши прокалываем, пирсинг делаем.

— Интересная информация, — у дедушки даже голос изменился. — Это чья же идея? Алиски твоей чумовой или Лейлы этой распрекрасной?

— Что ты, дедушка, какая Алиска, при чём тут Лейла, мы с бабушкой вдвоём. Понимаешь, тут скидки. Чем больше дырок по всему телу прокалываешь, тем дешевле.

— Катя, держись! — уже совсем не своим голосом крикнул дедушка. — Сейчас буду.

Дедушка действительно прибыл совсем скоро. Мы ещё ничего проколоть не успели. Бабушке только метку на животе поставили, крестик, где пирсинг делать, а тут как раз дедушка в дверь стучит.

Девушка с зелёными волосами увидела, что пожилой гражданин в дверь заглядывает, и опять так ласково говорит:

— Да, кстати, чуть не забыла, если в комплекте с пирсингом и прокалыванием ушей идёт нанесение татуировок, то цена за весь пакет процедур становится просто смешной…

И правда, наш дедушка уже начал смеяться.

— Действительно, Серёжа, — подхватила бабушка. — Помнишь, у тебя татуировка была, когда мы познакомились? Когда ты с флота после армии вернулся?

— Припоминаю, — сказал дедушка.

— А я тебя заставила её свести, так это я была неправа, — призналась бабушка. — Молодая была, глупая, ничего в красоте не понимала. Хорошая ведь татуировка. Якорь. Солнце. Северный морской флот. Давай, Серёжа, обратно нарисуем. Только покрупнее. И русалку с хвостом.

— Точно, — подозрительно добрым голосом согласился дедушка. — А на лбу надпись выколем: «предъявителю скидка».

— На лбу мы не делаем, — поправила девушка. — Запрещено специальной инструкцией ГИБДД. Татуировки на лбах отвлекают внимание водителей и пешеходов.

— Почём, говорите, у вас тут полный пакет услуг? — переспросил дедушка.

— Четыре дырочки в ушах по цене двух, плюс один пирсинг, плюс тату… — девушка стала тыкать пальцем с расписным ногтем в калькулятор.

— А лазерная эпиляция затылочной зоны подмышечных впадин области бикини? — спросил вдруг дедушка.

О-па… Я даже и не думала, что он такие слова знает.

— Какой зоны? — удивилась девушка. — Это как? Где?

— Как «где»? — дедушка ещё больше удивился. — Да везде делают. Пакетом! Вон на строительном рынке в павильоне номер семь, рядом с пилами и дрелями. А у вас, значит, нет? Безобразие! Идёмте, девчонки, на рынок, там выгоднее. Собирайтесь, говорю, быстро…

Мы вышли на улицу, и тут дедушка нам как скомандует:

— Домой шагом марш! Под конвоем! В ногу!

А сам взял бабушку под руку и сказал:

— У тебя, Светик, болезнь. Ещё не изученная современной наукой. Скидкомания. Тебе если бесплатную путёвку в погреб дадут, чеснок перебирать, ты ведь полезешь… Глазом не моргнёшь!

Так мы с бабушкой и не воспользовались таким выгодным суперпредложением.

Уши я потом проколю, когда подрасту. Когда смогу прийти без бабушки. Чтобы дедушка не нервничал. Пока и без серёжек похожу, ничего страшного.

А на бабушку я совсем не обижаюсь.

Просто раньше не было скидок и распродаж. Недаром бабушка говорит про трудные годы лихолетья.

А вот мы уже привыкли к шоппингу. И нас на скидки так просто не поймаешь. Ни меня, ни Лейлу, ни Алиску, ни Арама с Тарасом, ни даже Магомеда с Лёвкой Яковлевым.

Мы другое поколение.

Мы в погреб бесплатно не полезем!

Или вот ещё тоже, ничего себе история.

На даче соседская девочка рассказала.

Странная такая история…

Мечты партизан

Недалеко от Москвы есть дачный посёлок с огромными заборами.

К самому огромному забору каждый вечер подъезжает чёрная машина с тёмными стёклами. Из неё выходит мужчина с незапоминающимся цветом волос. И судя по голосу, неженатый.

— До завтра, Славик, — говорит он водителю своим неженатым голосом и идёт за забор, с портфелем в руке.

Мы ведём за ним тайное наблюдение.

И ему от нас не уйти.

Мы тоже тут живём. Я живу в соседнем посёлке, круглый год на даче, потому что у меня аллергический бронхит, и в Москве мне вредно.

А Снежанка, Костик, Рамиль и Вика живут в военном городке неподалёку. Мы учимся в школе при военном городке, в шестом классе.

У меня, например, никого нет. Ни старших братьев и сестёр, ни младших. А у них у всех есть, старшие…

И им всем предстоит ЕГЭ.

А оно знаете, какое страшное?

Вот в одной школе случай был…

Одна девочка не написала ЕГЭ по литературе. Она лоханулась на Пастернаке. Я даже не знаю, что это значит, но наверняка что-то очень страшное. И ей сказали: «У тебя плохое ЕГЭ». Это же вообще звучит, как у тебя СПИД. Тогда она пришла домой, надела своё выпускное платье, легла на кровать и отравилась таблетками. Насмерть.

А в другой школе один пацан после ЕГЭ вообще… Вот его мама спрашивает: Типа, Коля, ты что будешь на ужин — макароны с котлетками или тефтельки с рисом? А он такой: «Вариант «В».

А какой «В», если только «А» и «Б», в смысле, макароны или рис. Мама ему объясняет, а он своё: «Вариант «В». С ума сошёл, короче… Лечился долго потом…

А ещё в другой школе пацан, вообще отличник, готовился, как сумасшедший, пришёл на ЕГЭ, как вынет из кармана автомат «Калашников», как пойдёт из него — та-та-та-та-та…

И когда его забирала группа захвата, он кричал младшеклассникам:

— Отомстите за нас!!! Вы маленькие, вам ничего не будет!..

Правда, мой папа говорит, что эти истории — просто фольклор, устное народное творчество.

Ага, народное творчество… В той школе до сих пор дырки от пуль по всем стенам… И кишки с люстр свисают…

Так что теперь всё. Терпение лопнуло. Берегитесь, гражданин на машине с тёмными стёклами. Или не берегитесь. Потому что вам уже ничего не поможет. Мы знаем, кто вы.

Вы академик, который придумал ЕГЭ. То есть, вы, конечно, не один его придумали, таких, как вы, там целая банда, но вы были главный. Мы точно узнали. По фамилии. И по телевизору вас видели.

Пощады не ждите.

Мы партизанский отряд беспощадных! Родители за нас, у них тоже этот ЕГЭ давно в кишках сидит.

Папа Снежанки обещал принести гранату. Он работает начальником в военной части, и у него этих гранат просто девать некуда.

Пока он ещё не принёс гранату, и мы просто кидаем за высокий забор разные предметы. Например, бомбы-вонючки. Мы их специально заранее готовим. Мама Костика научила, она повар. Режешь капусту и чеснок, кладёшь в целлофановый пакет и держишь поближе к батарее два дня.

А ещё в штабе мы обсуждаем, кто будет камикадзе, когда гранату, наконец, принесут. Сначала решили, что Рамилькин кот. Просто привязать к нему гранату, и как следует метнуть за забор.

Бадыжжжь!..

ХА. ХА. ХА.

Но кота стало жалко.

Тогда придумали, что камикадзе станет младшая сестра Вики. Она подходит. Противная такая, маленькая и всюду лезет. Вот пусть и лезет в сад к врагу. Сразу двумя противными меньше. Удобно.

Короче, граната. Мы её ждём.

А пока у нас нет гранаты, мы просто сидим в нашем секретном штабе и мечтаем…

Вот если граната не сработает, то он хотя бы испугается, а в это время мы все вместе перелезем через забор и налетим на него, собьём с ног, начнём колошматить чем ни попадя, выковыривать глаза, откручивать нос, рвать на куски и приговаривать:

— Вот тебе, вот тебе, вот тебе за отравленное детство…

И тогда он попросит пощады и взвоет и взмолится:

— Простите меня, дети. Я отменю ЕГЭ.

Тогда мы дадим ему телефон, чтобы он позвонил и отменил ЕГЭ, а потом всё равно убьём. На всякий случай.

Так мы мечтаем и ждём, когда же Снежанкин папа притащит гранату и другие боеприпасы. У нас есть план, и мы его выполним.

А мой папа говорит, гранату бросать не надо. Говорит, скоро всё само по себе станет очень хорошо. Скоро вообще школу отменят.

Вместо школы будут обязательные курсы обходчиков газопроводов, ведь у нас в стране много газа, и надо, чтобы кто-то за ним присматривал. Чтобы другой кто-то его не украл через дырочку.

А зачем обходчикам газопровода Пастернак?

Папа у меня такой, всегда с надеждой смотрит в будущее…

ИЛИ ВОТ ЕЩЁ ИСТОРИЯ из современной жизни

(совсем короткая)

Волшебный номер телефона

Мама и папа собрались на юг, к морю, в Турцию. Там тепло, пальмы… Вкусности всякие… Верблюды…

— Мы всего на неделю, — весёлыми голосами сказали они.

А Тимоша оставался на дождливой осенней даче, с бабушкой. Он очень расстроился. Бабушка тоже расстроилась. Ведь она хотела в сентябре поехать в Крым со своими подругами, чтобы заниматься там йогой и здоровой жизнью, и вспоминать молодость.

Пока мама и папа собирались и ждали такси, Тимоша ещё старался держаться. Но когда мама и папа расцеловали его на прощанье, сели в блестящее такси и уехали, он не выдержал и расплакался.

— Ладно, не реви, — сказала бабушка. — Сейчас что-нибудь придумаем. Где-то у меня был телефон горячей линии федеральной службы безопасности. Или МЧС… Всё время я их путаю…

Бабушка долго шуршала бумажками и листала записную книжку. Потом звонила по телефону.

К вечеру мама и папа вернулись домой. Вид у них был довольно растерянный.

— Нет, ну они же поняли, что мы не виноваты, что у нас нет никакой бомбы…

— Конечно, поняли, извинялись за беспокойство, но нам от этого не легче…

— Да уж! Самолёт улетел, ходи теперь в турагентство, объясняй, что ты не верблюд…

Мама и папа взяли бабушку и Тимошу и поехали в Крым. Там хорошо в сентябре.

Дружок! Если дождливой осенью родители уезжают отдыхать к морю, а тебя с собой не берут, не огорчайся. Проводи их. Помаши ручкой. А потом позвони по горячей линии и аккуратно, разборчиво назови номер рейса и их фамилии. Если ты перепутаешь ФСБ и МЧС, ничего страшного.

Там разберутся…

Королевский лобстер

Вот что теперь в школах творится! Вот уж история так история… Но всякие смешные истории в школе случаются не только с учителями и учениками, но и с папами и мамами. Вот, пожалуйста: кошмарная история, рассказанная Ваней Щеголёвым.

Мама принесла домой морское чудище. Оно было здоровенное, усатое и с клешнями. Когда нас водили в музей естествознания, я видел там таких в банках, только они там дохлые уже, заспиртованные. А этот бедняга — замороженный.

— Это королевский лобстер, — сказала мама. — Нам на ужин. Знаешь, полезный какой?

Мама села на диету. Вчера она специально ездила за город, чтобы набрать листья молодых одуванчиков и крапивы для салата. А сегодня, значит, морское чудище.

Стали мы с мамой его варить. Мама приправ всяких в кастрюлю горстями сыпет, лобстер булькает, варится, даже окна запотели. Салатик из одуванчиков нарезали, тут папа входит.

Потянул носом и говорит:

— Чем это несёт прямо с первого этажа? Опять, что ли, трубу где-то прорвало? Безобразие!

Я сказал:

— Пап, ты что, это же наш ужин. Лобстер королевский. Знаешь, полезный какой?

Папа заглянул в кастрюлю и опять потянул носом.

— Очень интересно, — сказал папа. — Я работаю по шестнадцать часов в сутки, иду домой, мечтая о бифштексе, а меня в родной семье встречают вареными тараканами.

— Иногда полезно посидеть на диете, — сказала мама. — Разгрузить свой организм, подпитать йодом, морскими витаминами…

— Хорошо, уговорила. А на гарнирчик что?

— Салат из молодых одуванчиков, — похвасталась мама? — с крапивой.

— Я что, кролик, что ли? — взвыл папа.

— Одуванчик богат витаминами и микроэлементами, — сказала мама. — И вообще, сейчас май, и надо благодарно пользоваться тем, что даёт нам природа. Это очень омолаживает организм.

Мы стали есть лобстера. А что, ничего! Тем более, что я ел лобстера первый раз в жизни и поэтому загадал желание. Даже целых три — чтобы в Африке побывать, чтобы лето было недождливое и чтобы все собаки и кошки стали пуленепробиваемыми.

Мы с мамой съели лобстера с удовольствием, а папа всё ворчал и морщился, особенно когда жевал одуванчики с крапивой. После этого он нажарил себе шпикачек с кетчупом и заметно подобрел.

— Ты, папа, совсем не печёшься о своем здоровье, — сказала мама. — Неправильный ты какой-то.

— Может, ты «бэшка?» — догадался я. — Вот я — «ашка», и мама тоже в школе была «ашкой», а ты, наверное, «бэшка».

— Да, — сказал папа гордо. — Я учился в классе «Б».

— Так вот оно что. — Мама даже перестала есть одуванчики. — И почему я не поинтересовалась этим до свадьбы?

— Но потом перешёл в «А», — поспешил добавить папа.

— Значит, ты, папа, как Раппопорт.

— Что за Раппопорт ещё?

— Псих один, с нами до третьего класса учился. Круглый отличник, а шуток не понимает. Ему говорят «Раппопорт-аэропорт на колёсиках приехал», а он ябедничает, что это неприличные слова. Потом ему однажды случайно четвёрку по математике поставили, его мама обиделась и перевела к «бэшкам».

— У вас там вечно неизвестно что творится, — нахмурился папа.

Папа с самого начала предлагал отдать меня в военное училище с преподаванием ряда предметов на китайском языке, потому что оно ближе всех к дому. Но мама решила, что лучше мне учиться в той же школе, в которой училась она, потому что, во-первых, ее там все хорошо помнят (в седьмом классе мама участвовала в поджоге школы), а во-вторых, фамилия-то у меня другая, никто сразу не догадается, чей я сын, а если вдруг что — мама всегда придёт и разберётся.

И тут я вспомнил.

— Наша Жанна Аполлоновна говорит, что мои родители совсем не участвуют в жизни класса. Вот бабушка Савченко цветочки в горшках подарила, потому что у Сашкиного младшего брата на них аллергия. Мама Насти Зашкиркиной двух черепашек принесла, а то они по ночам очень шуршат и топают. Все в жизни класса участвуют, а вы — нет.

— Давайте тоже что-нибудь ненужное в класс подарим, — согласился папа.

— Ага, — обрадовалась мама. — Бабушку или дядю Владика.

— Вот не хотел я его в твою школу отдавать, — с горечью сказал папа. — Из этой школы все такие, как ты, получаются. Которые родного мужа голодом уморить готовы, а всех родственников в живой уголок сдать мечтают.

— Во всяком случае, ты должен сходить к учительнице, познакомиться, поговорить по душам, — решила мама. — Учительницы это просто обожают.

— Может, лучше ты? — жалобно спросил папа.

— Нет уж, — сказал я, — маму прибережём для аварийного случая.

Ещё с вечера папа договорился на работе, отложил все важные дела и стал собираться в школу. На специальную бумажку папа записал имя-отчество Жанны Аполлоновны, и что я учусь в пятом «А», и в каком кабинете этот пятый «А» находится. Мама нагладила ему белую рубашку, я начистил ботинки, дворник дядя Лёша вымыл папину машину.

Утром папа как следует набрызгался одеколоном и сказал, что надеется быть в школе часам к трем, как раз, когда ученики разойдутся и можно будет поговорить с Жанной Аполлоновной и произвести на неё приятное впечатление.

В школе я предупредил Жанну Аполлоновну, что папа обязательно зайдёт к ней сегодня, чтобы поговорить о жизни класса и моём воспитании, а сам поскорее смылся домой сразу после шестого урока. А дальше вот что было.

Поскольку полдня папа находился на работе и занимался всякими важными делами, он как-то замотался. (Взрослые обожают это слово. А спроси их, во что замотался или чем замотался, ни за что не смогут ответить.) Замотавшись, папа потерял листочек с именем-отчеством Жанны Аполлоновны, перепутал, в каком я классе, не смог толком объяснить, куда идёт, и чуть не подрался с охранником.

Наконец ему удалось прорваться вовнутрь. Тут его сбила с ног ватага первоклассников с продленки, которые мчались в столовую на бесплатный полдник — пить молоко с чёрным хлебом. Папа, можно сказать, чудом уцелел и от испуга неожиданно вспомнил номер кабинета Жанны Аполлоновны.

Но теперь, после общения с охранником и встречи с малышней, у папы был совсем растерзанный вид, и он зашёл в туалет привести себя в порядок.

В туалете папа зачитался надписями на стенах и с возмущением пришёл к выводу, что многие слова не только на английском, но и на русском написаны с ошибками.

Папа приосанился и зашагал прочь из туалета, торопясь поскорее высказать Жанне Аполлоновне своё беспокойство по поводу преподавания языков и вообще по всем поводам.

Папа поднимался по лестнице и озирался по сторонам, опасаясь, как бы не выскочили ещё какие-нибудь дети.

В это время из-за угла на него набросилась дама.

— Ну, наконец-то! — закричала она. — Мы вас ждём, ждём, а вы всё не идёте и не идёте!

Бедный доверчивый папа почему-то решил, что это и есть наша Жанна Аполлоновна, и послушно пошёл с ней. Она привела его в класс, а там — целая толпа полуголых восьмиклассниц, из обоих восьмых. Оказывается, у старших классов в этот день был медосмотр, и папу по ошибке приняли за опоздавшего подросткового врача из нашей поликлиники.

Папа еле отбился от восьмиклассниц, принял успокоительное и уже прицельно пошёл к Жанне Аполлоновне.

Идёт по коридору, а наш учитель по истории Отечества, Ефим Яковлевич, что-то такое на потолке чинит. То ли лампочки вворачивает, то ли пятно от протечки ликвидирует. Он у нас страшный рукодельник, на него вся школа не нарадуется, никаких слесарей вызывать не надо.

Словом, Ефим Яковлевич на потолке что-то мастерит, штукатурка вниз сыпется — прямо папе на голову.

Бедный папа уже ослаб от происшествий и ничего не сказал Ефиму Яковлевичу — ни про штукатурку, ни про нашу школу, ни про всю историю Отечества.

С головой, полной штукатурки, папа кое-как дополз до нашего класса, вежливо постучал и открыл дверь.

Жанна Аполлоновна с Ларисой Викторовной примеряли пляжные шлепанцы, потому что уже весна и вообще скоро лето.

И тут-то ли лобстер с одуванчиками подействовал и папин организм резко омолодился, то ли Жанна Аполлоновна тоже за свой рабочий день здорово замоталась, то ли она просто была без очков — она увидела, что папа в дверь заглядывает, и усталым таким голосом ему говорит:

— Мальчик, ну что ты тут ходишь? Что тебе надо? Сколько раз повторять — олимпиада по географии в следующий четверг!

Папа ничего не ответил, просто ушёл и поскорее позвонил на работу — предупредить, что берёт недельный отпуск и уезжает в оздоровительный центр для людей, переживших сильные нервные потрясения.

А нам с мамой папа вечером сказал:

— Ноги моей больше там не будет! Сами ходите в свой сумасшедший обезьянник номер тридцать семьдесят шесть.

Ну и зря, между прочим. Мы с мамой любим нашу школу. Смешная она у нас.

От души и на память

Когда я была маленькой, жизнь вокруг была совсем не такой, как сейчас. По субботам все ходили в школу, девочки носили коричневую форму с чёрными фартуками — страшную-престрашную. Жвачка была большой редкостью. Про Барби никто и не слыхивал. Не было «Лего» и даже фильмов про Бэтмена. Просто удивительно, как мы без всего этого жили и росли?!

Зато тогда со мной всё время случались смешные истории. А теперь как-то не очень случаются. Теперь смешные истории происходят со всякими моими знакомыми детьми. Они мне эти истории рассказывают. Иногда из этих историй прямо целые рассказы получаются.

Вот, например, рассказ Темы Коржикова, ученика третьего класса.

На перемене Евдокимова закрыла дверь в класс на швабру и сказала:

— Начинаем секретный совет! У Майи Первомаевны скоро день рождения. Надо придумать подарок.

Петросян говорит:

— Так решили, вроде, — электрический чайник. Родительский комитет деньги собирал.

— Электрический чайник мы ей на прошлый день рождения дарили, — вспомнил Гунькин.

— Нет, — поправил Котов. — На прошлый день рождения мы дарили ей тостер, а электрический чайник на Восьмое марта.

— Совсем, что ли? — удивилась Смирнова. — На Восьмое марта был моющий пылесос, на прошлый день рождения — миксер, на Новый год — тостер, на окончание учебного года — кухонный комбайн «Мулинекс», а на День учителя — видеоплеер.

Я точно помню, я папе рассказывала, а он и говорит: «Может, ей на первое апреля электрический стул подарить?»

— Короче, всё это полная ерунда, — решила Евдокимова. — Такое любой подарит. Надо подарить ей что-нибудь душевное. И не от родительского комитета, а от нас самих.

— У нас в подъезде щенки родились, — говорит Женька Полунина. — Жутко породистые. Южнолабрадорская лайка. Помесь с гибралтарским боксером. Только они дорогие.

— Надо скинуться, — предложил Петросян. — Скидывались же на пылесос.

— Сравнил, — говорит Полунина. — Сколько пылесос стоит, это только на хвост собачий хватит…

— Значит, надо не один большой общий подарок, а много маленьких, — придумал я.

— Точно, — обрадовалась Евдокимова. — Много маленьких подарков гораздо лучше, чем один большой. Пусть каждый подарит Майе Первомаевне что-нибудь хорошее от себя лично. От души и на память.

Дома я поскорее пообедал и стал думать, что бы такое подарить Майе, чтобы на память и от души.

Надо бы подарить что-нибудь такое, что я сам люблю, чтобы совсем уж от души.

А я много чего люблю! Больше всего я люблю трех барбосов, которые живут у нас на даче. Мохнатую маму Рыжуню, её старшего сына Барошу и младшую дочку Дырку. Нашего пожилого кота Мяку Тимофеевича Мячкина я тоже люблю как родного и, пожалуй, никому не подарю, даже от души и на память. В компьютере я люблю «Командос», из музыки «Продиджи» и «Сплин»… Но все это как-то не очень подходит нашей Майе Первомаевне… Я порылся в «Лего», как следует погремел деталями и выбрал для неё трех отличных чубриков. Но тут подумал, что ведь она не станет в них играть и мои бедные милые чубрики будут просто так пылиться где-нибудь у неё в квартире, рядом с лишними электрическими чайниками и миксерами… Пожалуй, я подарю ей свой старый велик, ей наверняка полезно заняться велоспортом… Но она на нём вряд ли поместится. Раздавит ещё, свалится. Хрясть — и нету.

У меня просто голова разболелась, и я поехал на роликах в парк. В парке я встретил Женьку Полунину, тоже на роликах, и очень обрадовался. Она тоже обрадовалась. Мы с ней стали носиться, беситься и колбаситься, ели мороженое, пили коку и никак не могли придумать, что же подарить Майе Первомаевне.

Потом мы с Женькой подъехали навестить заброшенный памятник неизвестно кому. Он стоит в нашем парке ближе к боковому выходу — на пьедестале плечи с головой, называется бюст. Он уже совсем старый и облезлый, с отбитым носом и похож на пугало огородное, а не на памятник. Весной девчонки любят надевать на него венки из одуванчиков.

— Бедный, совсем облез, — пожалела Женька. — А представляешь, как ему тут грустно одному, особенно если ночь или дождь?

— Надо пристроить его в хорошие руки, — сказал я.

И мы с Женькой посмотрели друг на друга очень внимательно. А у Женьки брат — совсем взрослый, в институте учится. Когда мы сказали ему, что хотим подарить Майе Первомаевне на день рождения заброшенный бюст, он долго смеялся, но сказал, что обязательно нам поможет, ведь он в детстве тоже учился у Майи Первомаевны.

В пятницу с утра Женькин брат на машине притащил памятник в школу и сам принёс в класс. А мы с Женькой решили, что на шее у памятника удобно хранить бусы, а на голове — шляпы, поэтому Женька повесила на него несколько фенечек, а мне мама дала большую чёрную шляпу, которая пахла чем-то смешным. Чтобы памятник выглядел получше, Женька подрисовала ему глаза и накрасила губы.

Когда все собрались и стали показывать друг другу подарки, мы с Женькой сразу поняли, что наш — круче всех! Ведь другие притащили какую-то полную ерунду.

Евдокимова, наша главная умница и читательница, приготовила толстую растрепанную книжку. Сказала, что это самая интересная и любимая книжка на свете, потому что в ней нет ни начала, ни конца.

Гунькин принес гитару и сказал, что выучил для Майи Первомаевны очень душевную и жалобную песню.

Котов приготовил салют и фейерверк. Кравченко откуда-то приволок довольно крупный скелет, светящийся в темноте. Вот у Петросяна тоже ничего себе был подарок. Он где-то добыл, выменял у кого-то, африканского таракана редкой породы, величиной примерно с мою кроссовку. Таракан сидел в трёхлитровой банке и шевелил усами. Вещь! Все девчонки громко визжали и махали руками, а Смирнова стала как-то подозрительно заикаться, и Петросян накрыл таракана оренбургским пуховым платком, который принесла в подарок наша хозяйственная Попова.

Ну, а уж про всякие шкатулочки с сюрпризами, выжигания по дереву, вышивания, бисероплетения, поздравления в стихах, огромные пальмы в горшках, попугаев в клетках, тортики, камни и другие икебаны я даже не говорю.

К первому звонку у нас всё было готово. На столе у Майи Первомаевны стоял памятник в шляпе и с фенечками, рядом с памятником — Гунькин с гитарой. В углу у окошка притаился Котов с салютом и фейерверком. За дверью окопался Кравченко со светящимся скелетом.

Прозвенел второй звонок, все притихли, и Майя Первомаевна открыла дверь в класс.

Котов тут своим салютом как жахнет, как прибабахнет! Дыму, грому!.. Из-за двери Кравченко вместе со скелетом выскакивает, Петросян таракана подсовывает, девчонки с вышиваниями лезут, поздравительные стихи читают, а Гунькин на гитаре что есть силы играет и вопит:

— Когда! С тобой! Мы встретились! Черёмуха! Цвела! И в летнем! Парке! Музыка! Играла!.. И было! Мне! Тогда ещё! Совсем! Немного лет! Но дел! Успел! Наделать! Я! Немало!..

Майя Первомаевна, конечно, слегка покачнулась. Но всё-таки немножко улыбнулась, схватилась одной рукой за стену и, разгоняя другой рукой дым от салюта, стала пробираться к столу.

Увидела наш с Женькой подарок, довольно сильно вздрогнула, уронила портфельчик и закрыла глаза. Но тут же открыла, потому что в класс вошли целых две делегации — от родительского комитета и отучителей школы. С цветами и подарками. Майя Первомаевна посмотрела на электрический чайник и коробку с миксером, засмеялась каким-то странным голосом и полезла под стол прятаться…

В классе после салюта ремонт делали.

Гунькин капитально охрип. А Майя Первомаевна немножко заболела, но когда выздоровела, в школу уже не вернулась, а открыла магазин бытовой техники.

А наш с Женькой подарок всё равно круче! Потому что от души. И на память…

Всё-таки в книжке должно быть что-то полезное для читателей. Чтобы читатель что-то извлёк. Узнал. Чему-то научился. Например, научился показывать фокус с оторванным пальцем. Но это в книжке трудно объяснить, это видеть надо. Лично. При встрече. Так что пока я лучше объясню вам что-нибудь попроще. Секретный маршрут объезда пробки на Верхней Масловке. Но вы, наверное, ещё не умеете водить машины. Тогда я дам вам рецепт торта, который не надо печь, а надо просто перемешать разные вкусности и залить другими вкусностями, которые пожиже. И есть большими ложками.

Это потом.

А сейчас дальше — истории.

Страшная тайна

Когда я была маленькая, однажды в нашем саду «Эрмитаж» появился новый мальчик, Егор. Он приехал из другого района, чтобы теперь жить у тёти. Он прямо так и сказал:

— Родители уехали на год работать за границу, и я буду жить у ммммм… ээээээ… тёти.

Тётя у Егора была просто необыкновенная. Не какая-нибудь там тётя-мотя в платочке, как у других, и даже не какая-нибудь там седая тётя в больших очках, как у других других.

Тётя Егора была тонкая и высокая, с длинными жёлтыми волосами, которые она закалывала в хвост блестящей заколкой. Она носила красные сапоги-чулки на больших платформах, шуршащий чёрный плащ и большие тёмные очки. Она всё время читала модные журналы и слушала пластинки на проигрывателе. Иногда она даже жвачку жевала!!!

А это тогда было — ну вообще…

Егор называл её не тётя, а просто Ира. Всё это было очень странно. Однажды я услышала, как Егор, когда Ира ему что-то не разрешала или на что-то не соглашалась, прошипел страшным голосом:

— Счас всем скажу, кто ты на самом деле!

И она тут же ему всё разрешила.

А я умирала от любопытства — кто же она? Секретный агент? Инопланетянка?

В молодости Ира была артисткой. Она танцевала в ансамбле русских народных танцев. Егор показал мне фотографию — там было много девушек с косами и в платьях с вышивкой. Девушки были похожи одна на другую, как близнецы, и улыбались. У Иры было полно друзей в разных странах, они присылали ей открытки с видами далёких городов.

Ира всё время говорила, что скоро выйдет замуж и уедет далеко-далеко.

А ещё у неё были разные шляпы. Много.

И вот однажды…

Нам в школе сказали — кто будет участвовать в спектакле на английском языке, тому поставят лишние пятёрки, и можно улучшить четвертные оценки по инглишу. Егор, конечно, тут же стал участвовать со страшной силой, и пообещал принести для спектакля настоящие шляпы, как в старину, из прошлой жизни. Ведь шляпы принести — гораздо легче и приятней, чем английские глаголы учить, а лишняя пятёрка никому не помешает.

— А тебе разрешат шляпы взять? — спросила я.

— Разрешат. К Ире сегодня придёт в гости дядька из Франции, — сказал Егор. — Они познакомились давно, там, во Франции, когда он приходил на концерт. А теперь он приехал в Москву по делам, бороться за мир и дружбу. Он большой друг нашей страны, даже по-русски говорить умеет.

Мы зашли к Егору.

Французский борец за мир пил чай с тульскими пряниками. Ира, красивая, как в русской народной сказке, смотрела на него.

— Познакомьтесь-познакомьтесь, — даже не заговорила, а прямо-таки запела Ира. — Вот, Анри, это мой племянник Егор, а это его подруга Ксюша.

Борец за мир ласково улыбнулся советской детворе.

— Здрасьте, — вежливо сказали мы. — Мы на минутку, а то у нас репетиция.

Егор открыл шкаф в коридоре и начал деловито выгружать оттуда шляпы и запихивать их в мешок.

Из кухни на нас смотрела Ира.

— Ты куда мои шляпы тащишь? — забеспокоилась она.

— Надо, Ира, для спектакля по инглишу, — как-то между делом, как о само собой разумеющемся сказал Егор.

— Для какого ещё спектакля? Я не разрешаю! — Ира вышла из кухни к нам.

— Ира, там целый коллектив ждёт, — строго сказал Егор.

— Ты что, слов не понимаешь? Коллектив какой-то… Этак ты всю квартиру растащишь… Говорю же, нельзя.

И она стала тащить мешок со шляпами из рук Егора.

И тут…

Егор зажмурился…

Набрал побольше воздуха…

— Бабушка, только не бей! — тонким голосом, словно он собирался заплакать, очень громко завопил Егор. — Бабушка, миленькая, только не бей!

Хотя, в общем-то, ясно было, что никто его не бьёт, даже не собирается.

— Бабушь? Где есть бабушь? Бабушь бьётся? — французский борец за мир тут же выскочил в коридор и тревожно оглядывался по сторонам, желая обнаружить, где затаился злой и страшный «бабушь», чтобы немедленно обезвредить его и защитить славных русских малюток.

Между тем Ира сделала Егору страшные глаза. Очень страшные. Я даже подумала, что от такого взгляда запросто можно испариться или превратиться в пепел.

— Марш во двор, — стиснув зубы, прошипела она. — Берите что хотите, и чтобы я вас не видела… А потом поговорим.

Мы схватили драгоценные шляпы и помчались по лестнице вниз, даже лифт вызывать не стали — вдруг Ира передумает?

— А ты почему Иру бабушкой обозвал? — спросила я.

— А кто она, по-твоему? Папина мама. Просто она говорит, что ещё молодая, и слово «бабушка» у нас запрещено…

Как они с Егором потом поговорили, я не знаю. В школу он на следующий день пришёл вполне целый и невредимый.

Теперь совсем другие времена. Теперь и не такие бабушки бывают. Бабушки теперь на скутерах ездят и под куполом цирка болтаются. Но, наверное, всё равно они не любят, когда их при посторонних называют бабушками. Наверное, они всё что угодно сделать готовы, чтобы только при посторонних быть Ниночками и Катями, а не бабушками. Хотя, если разобраться, ну чего такого уж неприличного в слове «бабушка»?

Поэтому, дружок, возьми на вооружение. На самый крайний случай.

Если у твоей бабушки есть жених, который думает, что она твоя тётя или даже старшая сестра, помни, что можно однажды открыть ему правду.

Если тебя обижает старший брат, а у него есть любимая девушка, тоже можешь ей нажаловаться. Уж она ему задаст!

Да и у мамы наверняка имеется лысый одноклассник в очках с толстыми стёклами, который дарит ей на Восьмое марта фотоальбомы с видами пустыни Сахары. Предупреди маму, что наябедничаешь на неё лысому. Расскажешь, что она называет его чокнутым тюленем или даже раком, который на безрыбье.

Ведь родители, бабушки с дедушками и братья с сёстрами жалуются на тебя друг другу. И ты жалуйся! Ябедничай!

Иногда можно. Только в самом крайнем случае. Когда другого выхода нет. Очень редко.

Но можно.

Меры по борьбе

Когда я была маленькая, моя мама каждый день, с утра до вечера ходила на работу. Своих родных бабушек у меня не было, они умерли давным-давно, ещё до моего рождения.

На брата моя мама с некоторых пор меня не оставляла.

(Смотри рассказ «Мужское воспитание»).

И вместо родных бабушек меня воспитывали всякие чужие старушки.

Некоторые были вполне симпатичные, а некоторые — просто ужас. Например, Энгельсина Зиновьевна. Сразу понятно, что от человека с таким именем ничего хорошего не жди. И с виду она была тоже не самая симпатичная: огромная, усатая, с носом, похожим на колбасу. Чем-то она была похожа на кенгуру. Но кенгуру всё-таки довольно милые, а Энгельсина — не очень. Какое-то противное кенгуру.

Когда мне становилось совсем грустно, я представляла себе Энгельсину на лыжах или на велосипеде, и тут же мне становилось смешно.

Я и до сих пор иногда так делаю.

Она всё время заставляла меня делать уроки. А потом проверяла. И если находила хоть одну помарку, заставляла переписывать. Всё время наводила везде порядок, и от этого порядка никогда ничего нигде нельзя было найти. Всё куда-то девалось, то, что раньше удобно лежало на глазах и под рукой.

Ещё она делала моей маме замечания:

— Как вы можете так жить, Аллочка? Вот я во многих культурных домах бываю, так у людей всё по полочкам разложено, а у вас в этом ящике — просто милиционер с лошадью потеряется…

И я видела, что маме это очень неприятно.

А ящик-то — с молотками и гвоздями, мы туда по сто лет не заглядываем, ну зачем нам с мамой гвозди и молотки?

Тайком Энгельсина душилась мамиными духами. А мама думала, что это мы с девчонками тратим её дорогостоящие французские духи… Обидно и несправедливо!

К тому же Энгельсина всё время рассказывала мне про какую-то неведомую девочку, которая была отличницей, умницей, красавицей, хорошо ела всё, что ни дадут, слушалась старших, и все её обожали. Кончались эти истории всегда одинаково:

— Когда её хоронили, вся Одесса плакала…

Каждый раз выходило по-разному — то эту хорошую девочку переезжал трамвай, то она случайно глотала иголку, то заболевала непонятной болезнью…

На этом месте Энгельсина тоже начинала плакать, как вся Одесса, и от этого на душе у меня становилось тяжело и противно.

В общем, эта тётя здорово отравляла мою жизнь.

Однажды я совсем разозлилась и подумала:

«Надоела до чего, Энгельсинище свиноподобное, забирай свой колбасный нос и уходи отсюда, чтобы ноги твоей слоновой не было в нашем доме…»

И она тут же сказала:

— Не груби мне!

Я испугалась, что она, наверное, колдунья и читает мысли.

Теперь-то я понимаю, что она просто привыкла мучить детей и прекрасно догадывалась, что они про неё тайком думают.

Надо что-то такое придумать, что-то сделать, чтобы она к нам больше не приходила… Но что? Надо, чтобы каждый раз, когда она к нам приходит, у неё случалась какая-нибудь неприятность.

Сначала я хотела спрятать что-нибудь из её вещей. Например, зонтик. «Где мой зонтик? — примется искать Энгельсина. — Что это за ужасная некультурная квартира, где всё пропадает! Больше не приду!» — рассердится она. Но потом я сообразила, что мама даст ей другой зонтик, или что она просто останется у нас жить, пока не пройдут дожди.

Тогда я решила, что надо каждый день делать какую-нибудь маленькую гадость — срезать пуговицу с её пальто, прятать перчатку. Подложить ей в ботинок что-нибудь мокрое и противное. А в карман подсыпать что-нибудь неприличное. Или даже наоборот: мокрое — в карман, а неприличное — в ботинок…

Можно, конечно, наврать маме что-нибудь про Энгельсину. Например, что она подговаривает меня взорвать Мавзолей или выйти из пионеров.

Нет, наврать, что Энгельсина подговаривает меня против правительства — не годится… Мама не поверит. Ведь Энгельсина наоборот, обожает всё наше, советско-союзное, громко слушает по радио песни про партию и подпевает, а если я плохо ем, рассказывает мне про каких-то голодных африканских детей…

А как-то раз строго выговаривала маме за то, что у меня есть заграничная джинсовая юбка…

И вообще, не надо, чтобы мама Энгельсину увольняла. Надо, чтобы Энгельсина сама от меня отказалась.

Но как?!

Давным-давно, ещё в детском саду, у меня были друзья, двойняшки Паша и Егор. Потом их мама, тётя Рая, увезла их в Америку навсегда-навсегда. Оттуда они присылали мне красивые открытки, и с каждым разом всё хуже и хуже писали русскими буквами.

Я решила написать двойняшкам настоящее длинное письмо. Почему-то мне казалось, что Энгельсине это очень не понравится.

— Здравствуйте, тётя Рая, Паша и Егор! — громко говорила я, выводя крупные буквы на клетчатом листке из тетрадки по математике. — Как вы поживаете? Мы живём хорошо. Только у нас совсем нет жвачки и джинсов. Пришлите, пожалуйста, побольше. А если не можете прислать, то мы сами к вам приедем и купим. Очень хочется посмотреть, как там, в Америке…

Сначала Энгельсина просто поджала губы. Потом стала стыдить меня, что я попрошайничаю жвачку и джинсы, пишу письма предателям родины, в ужасную страну, полную капиталистов и врагов. Потом принялась потирать руки и говорить, что вот сейчас придёт моя мама, и тут уж я узнаю, почём фунт лиха.

— Полюбуйтесь-ка, Аллочка, что она тут творит! — едва мама вошла в квартиру, подплыла к ней Энгельсина. — Это ж надо!

Она сложила руки на животе и стала ждать, что мама сейчас разорвёт меня на куски.

Мама взглянула на письмо и сказала:

— Напиши ещё, чтобы передали привет дяде Игорю и Наташе, а то они что-то давно не пишут, я даже волнуюсь… И Соне с Полей и Ниночкой. Да, и Абраму Семёновичу с Марьей Петровной, как они там, интересно?…

Энгельсина быстро и глубоко вздохнула. Или это она просто громко ахнула?

— Что-то многовато у вас друзей в этой Америке, Аллочка, — заметила она.

— Да, Энгельсиночка, — просто согласилась мама. — Почти все уехали. Просто чаю не с кем попить…

На следующий день Энгельсина позвонила и сказала, что у неё высокое давление.

Надеюсь, что потом оно у неё прошло, но больше она не приходила.

Даже не понадобилось ничего в ботинок или карман подкладывать — ни мокрого, ни противного, ни неприличного.

Испарилась Энгельсина от одного простого листочка в клеточку!

Это потому что раньше люди жили совсем не так, как сейчас, и очень редко ездили по белу свету. Это всё от этого, точно.

Сейчас-то по-другому. Живи и работай, где хочешь, и никто не скажет, что ты предатель родины.

Главное, письма домой пиши…

Но рассказ не про это, а вот про что:

Дружочек!!! Если к тебе тоже приставили какую-нибудь злую и глупую тётю, не грусти. Поговори с родителями. Объясни им, что именно в ней плохого и противного, почему она тебе не подходит. А если это не поможет — просто тихо и спокойно сам сделай так, чтобы она больше к вам никогда не приходила.

Про маньяка

Классе в четвёртом или в пятом мы с моей подругой Верой Ильинской обожали ездить в магазин «Петровский пассаж», за тетрадками, ручками и другими школьными принадлежностями.

Верка жила на улице Чехова, во дворах, а я — на Каретном. Мы встречались на углу Чехова и Садовой, садились в троллейбус номер двадцать три и в скрипучем медленном «тролике» ехали до Пушкинской площади, налево, по Страстному и по Петровке вниз, до Столешникова переулка, а там только дорогу перейти — и Петровский пассаж с отличным канцелярским отделом.

И вот однажды мы с Веркой накупили в Пассаже новых тетрадок, ручек, точилок, ластиков, всего такого новенького, школьно-письменного, вкусно пахнущего, чистого и красивого. А на улице — весна, люди весёлые и нарядные, вечер светлый, и настроение просто замечательное… Мы с Веркой купили наше любимое фруктовое мороженое, розовое, по семь копеек, плюхнулись на сиденья в троллейбусе и отправились в обратный путь.

Ехать в троллейбусе у окошка, тёплым весенним вечером, есть фруктовое мороженое за семь копеек, с подругой Веркой, с полным пакетом новых тетрадок и других школьных штучек…

Что может быть лучше? Да ничего, ясно же…

На следующей остановке в троллейбус вошёл ужасно противный дядька. Я сразу так и подумала — какой противный дядька. Даже не знаю, что в нём было такого противного. Вроде, обычный дядька. Только очень противный.

Дядька посмотрел на нас с Веркой и сказал задумчиво, словно самому себе:

— Хорошо жить стали… Дети — цветы жизни… Сидят в общественном транспорте с мороженым, а оно, между прочим, тает, капает, портит одежду пассажирам… Сидят, место старшим не уступают… Уж больно хорошо жить стали. А воспитания, культурки так и не набрались…

И все или почти все тётки, дядьки и старушки в этом полупустом троллейбусе, где было полно свободных мест, посмотрели на нас, как будто они всё детство, всю жизнь голодали и ночевали на улице, а мы вот теперь, прямо сейчас, съели их мороженое, уселись на их места и вообще украли у них счастливое детство.

Дядька тем временем пошарил в карманах плаща и показал железный контролёрский жетон:

— Предъявите билеты!

У нас с Веркой прямо душа в пятки ушла. Две души в четыре пятки ушли мигом. Билетов-то у нас не было! Школьные проездные на троллейбус мы не брали, потому что жили рядом со школой, а тут, в троллейбусе, мы не купили билеты, забыли просто, от радости, от восторга.

— Нету билетов-то? Конечно… Государство обкрадываете… Оно вам и бесплатное образование, и кружки мягкой игрушки, и за мир борется, а вам четыре копейки жалко…

Все стали соглашаться:

— Ишь, распустились… Молодёжь, называется… А ещё небось пионерки… Как не стыдно… Я сразу подметила, у этих билетов нет, ишь, расселись, ни стыда, ни совести… Ссаживайте их, правильно… В милицию, в милицию… А родителям штраф, штраф…

— Ничего, разберёмся, — сказал дядька. — Сейчас выходим, и пойдёте со мной.

От испуга мы с Веркой просто онемели. С одной стороны, он взрослый, а взрослых надо слушаться. Выйти и идти с ним… В милицию… Разбираться… А с другой стороны, он незнакомый и очень противный… Страшно!

А все кругом кричали, что правильно, что надо нас ссадить с троллейбуса, потому что мы пачкаем всех мороженым и не платим за проезд.

Напротив нас сидела девушка с толстой косой и комсомольским значком на блузке. Она читала книжку, но когда все уже не на шутку раскричались, книжку закрыла.

— Спокойно, товарищи, — громко сказала она, и все тут же притихли. — Конечно, нехорошо, что девочки едут «зайцами», — рассудила она. — Но вы, гражданин, если вы настоящий контролёр, должны предъявить путевой лист на сегодняшнее число и на маршрут. Предъявите, пожалуйста.

— Я контролёр! — взвизгнул дядька. — Я же… Вот же… Жетон же…

— А путевого листа, значит, у вас нет? — переспросила девушка. — Значит, вы никакой не контролёр. И дети с вами никуда не пойдут. Потому что вдруг вы на самом деле маньяк? А?

И тут все как закричат:

— Точно! Маньяк! А сам контролёром прикидывается! Ишь! Вцепился в детей! Я сразу подметила — вылитый маньяк! Хватай его! Держи! В милицию его! Ишь, прицепился к детям, ни стыда ни совести…

На остановке двери открылись, и доброхоты вывели противного дядьку из троллейбуса и толпились вокруг него, решая, наверное, где тут ближайшая милиция.

Девушка с косой и комсомольским значком открыла книжку и стала читать дальше. А мы с Веркой и мороженым спокойно доехали до дому.

Наверняка, это был никакой не маньяк, а сварливый и приставучий дядька. Может, даже он вообще не сварливый, а просто настроение сварливое было. Мало ли…

Но какая прекрасная идея!

Дружок!!!

Если тебе делает замечание и вообще принимается тебя воспитывать кто-то посторонний, кого ты не знаешь и в первый раз видишь, то не пугайся, не стесняйся, не начинай думать, что ты виноват. Ты лучше сразу кричи.

ПОМОГИТЕ!!! МАНЬЯК!!!

И посмотри, что с ним в следующий миг будет, с этим любителем делать замечания чужим детям. Куда он испарится. Или как он будет объяснять толпе твоих спасителей, (а они тут же набегут), что он не маньяк.

Ха-ха-ха…

Даже если тебе делает замечание не дядька, а незнакомая усатая старушка в шляпке, тоже зови на помощь и говори, что она хотела тебя утащить в лесополосу. Даже если никакой лесополосы рядом нет, а только большая красивая площадь и памятник Пушкину с цветами и фонтанами…

Пусть эта старушка сначала своих детей воспитает.

Хотя бы собачку свою пусть воспитает сначала…

И вообще, если кто-то начинает тебе говорить, что вот, у тебя всего полно, горя ты не видел, а он, этот самый кто-то, голодал, всю войну работал на заводе, пас гусей, партизанил в лесу и всё такое — не верь.

Те, кто действительно с детства работали на заводах или партизанили, давно стали совсем старенькие. Во всяком случае, они не кричат на детей и не скандалят в троллейбусах.

В нашей стране уже много-много лет нет войны.

И наша страна придумана как раз для того, чтобы дети не видели горя.

Когда мы с моими друзьями и одноклассниками были маленькие, билет в троллейбус стоил четыре копейки, а самое вкусное фруктовое мороженое — семь!

Никакого Олимпийского проспекта со спортивным комплексом в Москве не было, вместо него стояли деревянные дома с садами. Представляете? А я своими глазами видела. До сих пор помню…

Один раз, всего лишь только один, но всё-таки — я видела на улице Краснопролетарская живую лошадку с телегой, а в телеге были ящики с кефиром в высоких стеклянных бутылках…

Ещё работал Центральный рынок!

Он был совсем рядом с нашей тридцатой школой. Выйти из школы, если с чёрного хода, то направо, мимо прогулочной площадки, потом налево, вдоль забора, за которым долгие годы что-то не то строят, не то разрушают, и вот уже старая, каменная лестница с железными перилами, она ведёт вниз, на рынок, где цветы, яблоки и зелень на деревянных прилавках…

А рядом с лестницей, слева, если лицом к рынку стоять, если спускаешься — старый дом с чудесным, длинным, закруглённым кверху окном. Почему-то кажется, что в этом доме живёт кто-то необыкновенный. Между двух тополей с огромными стволами натянута лохматая верёвка, на ней сушится разноцветное тряпьё…

Теперь Центральный рынок и лестница, и старый дом вспоминаются всегда весной. Как будто там всегда была весна.

Когда мы галдели на уроках, учителя говорили: «Не шумите, вы не на Центральном рынке!» А если мы дурачились и веселились не в меру: «Вас что, в цирк отдать?»

И мы кричали: «Да-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!!!!!»

На большой перемене мы бегали на рынок — пробовать. Ходили и пробовали квашеную капусту, мочёные яблоки, солёные огурцы.

Никаких охранников в школах тогда не было…

Лысая зелёная макака

Когда я была маленькая, со мной в одном классе учился мальчик по прозвищу Виник. Потому что его фамилия была Винокуров. Он был чудной. С приветом.

Притом с большим. С огромным приветищем. Когда мы обучались ещё в детском саду (а мы с Виником жили в соседних домах и ходили в один детский сад), на обед дали варёную курицу, и Виник помазал её зелёнкой, чтобы курице не больно было, когда её едят.

В школу Виник ходил довольно редко, и мы всегда очень радовались, когда он появлялся. Раз Виник пришёл, значит, обязательно что-нибудь отчебучит.

И вот однажды, классе в четвёртом, шёл урок английского. Нашей любимой Ларисы Николаевны не было, и её заменяла одна довольно вредная тетка. Она нас совершенно замучила, к тому же задразнила и заобзывала. Шёл не урок английского, а какое-то мученье. Но посреди этого мученья кто-то из учителей заглянул в наш класс и позвал её. Мучительница зыркнула на нас грозно, велела сделать пять упражнений, рявкнула, треснула журналом по столу, чтобы мы вели себя тихо, и ушла.

Нам тут же так весело стало, так хорошо. Мы стали разговаривать обо всём на свете.

— Хорошо бы, — сказал Димон, — завести такого какого-нибудь учёного зверька, вроде хомячка или морской свинки, и надрессировать его, чтобы он ночью, пока мама спит, выпалывал у неё из косы седые волосы. Вот как сорняки на огороде. А то она каждое утро причёсывается, видит, что у неё есть седые волосы, и очень огорчается…

— Ты лучше учись хорошо, — посоветовала отличница Смирнова. — И седых волос у мамы будет меньше…

— A y моей мамы зато во какие мускулы, — похвастался Лукьянов.

— А у моей бабушки зато тройной подбородок, — не отстала Вера и напыжилась вся, чтобы показать, но у неё не очень получилось.

— Зато мой папа, — воображалистым голосом начал Макс, — такой умный и красивый, что у него целых четыре жены. И все они очень дружат с мамой и со мной, дарят подарки и шлют открытки к праздникам…

Так мы сидели и болтали, мучительница всё не шла и не шла, в конце концов нам даже надоело болтать, и Настя сказала:

— А теперь давайте молчать!

— Точно! — обрадовался Макс. — Кто первый заговорит, тот лысая макака!

А Виник придумал:

— Лучше, кто первый войдёт!

— Кто первый войдёт или заговорит, тот — лысая зелёная макака! — решили все и стали молчать. Тишина.

И тут входит учительница и сразу, с порога, произносит любимое учительское слово:

— ТАК!!!

Мы изо всех сил старались не смеяться, но некоторые, например Ирка или Танька, они вообще дохлые, болели часто, тут же начали хихикать.

— Это что ещё такое? Что за глупый смех? — Учительница почуяла неладное.

Тут Ирка и Танька просто затряслись от смеха, даже повизгивать начали, а глядя на них, принялись веселиться и остальные.

— Вы почему смеётесь? — рассвирепела учительница. — Объясните мне, что происходит! Как вы смеете?! Что во мне такого смешного?!

Уж тут-то все чуть под парты от хохота не свалились. А учительница стала такого цвета… Я даже испугалась, что её сейчас удар хватит.

И Виник, наверное, тоже испугался. Он встал и сказал спокойно и вежливо:

— Мы смеёмся, потому что вы лысая зелёная макака. Так получилось. Вы уж не огорчайтесь. Вы лысая зелёная макака, а так — ничего страшного. И сел.

У учительницы голос пропал начисто. И как это только пятнадцать минут назад она на нас кричала?

Сначала она просто открывала рот — без всяких звуков, а потом схватилась за голову и побежала из класса спортивной рысью.

— Странная какая-то, — пожал плечами Виник. — Сама же просила объяснить, почему все смеются.

Винику, конечно, здорово влетело. В пятый класс он пошёл в другую школу. В шестой — ещё в одну. Седьмой класс заканчивал в санатории, восьмой — в другом городе, девятый — опять в Москве, но в лесной школе. Вернее, половину девятого, потому что в лесной школе он опять что-то отчебучил. В десятый класс его принимать никто не хотел. Что он делал дальше — я точно не знаю, но зато теперь наш Виник стал начальством и ездит на здоровенном джипе с мигалками.

Мужское воспитание

Однажды, когда я была в первом классе, моя мама уехала на две недели в командировку, в Германию и Чехию. Тогда эти страны вот как назывались: ГДР и Чехословакия.

Со мной остался мой старший брат. А брат мой здорово старше меня, на целых пятнадцать лет, и, когда я была первоклассницей, он уже вовсю учился в Университете. Студенты обычно любят после занятий веселиться, пить пиво с друзьями, говорить про интересное. А тут надо забирать из школы и кормить какую-то сестру, делать с ней уроки, писать палочки и крючочки.

Одно сплошное занудство.

У моего брата был друг Коля. И вот, чтобы я им не надоедала, не мешала и не путалась под ногами, они меня пугали.

Они грозились отдать меня в Суворовское училище. Вернее, они даже не грозились, а просто спокойно так говорили между собой:

— Да, мундир ей очень пойдёт.

— Ну что, когда отвезём?

— Пожалуй, в среду с утра.

— Да… А что, хорошо…

— Там дисциплина…

Тогда я ещё не знала, что в Суворовское училище девчонок не берут, и страшно боялась, что они меня и правда, отправят туда. И сидела тихо, как мышь, просто пикнуть лишний раз боялась.

Другая шутка была про близкую свадьбу.

Этот Коля сказал, что когда я чуть-чуть подрасту, он тут же на мне женится, и целыми днями будет заниматься со мной математикой и кормить одним сплошным молочным супом.

Ничего себе будущее!

А они опять же спокойно так обсуждали:

— Ну что, Алла Васильевна возвращается, и я сразу сватаюсь, да? Ты-то за меня тоже словечко замолвишь, правда?

— Конечно, о чём разговор, я думаю, она возражать не будет. Ты парень толковый, серьёзный, из хорошей семьи.

— Да… Девчонка хоть молочный суп есть приучится, математику любить…

Больше всего я боялась, что Коля, который то и дело забирал меня с продлёнки вместо брата, скажет моим одноклассникам, что собирается на мне жениться, и меня задразнят.

Но про Суворовское училище они говорили чаще, готовили меня к отправке на военную службу и даже научили старинной солдатской песне со странными, бессмысленными словами:

— Тело вскрыли и зашили! Кровь из тела утекла! Белой крови в тело влили! Эх, такие, брат, дела…

И дальше тоже какая-то кровожадная, полунеприличная белиберда, куплетов пятнадцать или двадцать пять.

Ужас настоящий…

Эту песню полагалось даже не петь, а кричать, как Винни-Пух свои кричалки, как можно более низким, хриплым, «солдатским» голосом.

И вот однажды, когда мама уже несколько дней как приехала, привезла подарки, и я тут же забыла про Суворовское училище и успокоилась, мы с ней отправились в гости к её подруге, у которой были дочки-близнецы.

Там было навалом девчонок в платьицах и с бантиками. Сначала все ели торт, потом была лотерея, а потом начался концерт. И все девчонки тонкими голосами пели «Ромашки спрятались, поникли лютики», или «Санта Лючия» или «Опустела без тебя земля». Моя мама тоже уговаривала меня спеть. Петь я уже тогда совершенно не умела, и, конечно, отказывалась. Моя мама стала как-то расстраиваться, что я не пою. Как-то она стала дуться. Какое-то такое стало у неё подозрительно задумчивое лицо. И, чтобы не огорчать милую мамочку, я тоже вышла на середину комнаты и что было сил, стараясь погромче, запела, «закричала» эту песню.

Я успела «исполнить» только первый куплет и начала было объяснять онемевшим зрителям, что этой песне меня научил мой брат и его друг Коля.

Уж не знаю, что за это брату с Колей было, но с тех пор мама меня на них не оставляла. И он спокойно вёл свою весёлую студенческую жизнь с друзьями, пивом или чаем и разговорами.

Так вот, дружок! Если тебя просят посидеть с младшими братьями и сёстрами, или помочь, а ты не хочешь — обязательно посиди или помоги. Но посиди и помоги так, чтобы больше уже не просили.

Наша знаменитая школа

Скажи мне, дружок… Только честно. Очень ли ты любишь ходить школу? Например, если бы у тебя там не было друзей и не было бы перемен и каникул тоже, ты бы всё равно весело бежал туда вприпрыжку?

Самое лучшее в школе — это каникулы. За это мы и любим её.

В детстве мы часто мечтали, чтобы нашу школу затопило. Или чтобы однажды ночью началось маленькое, местное землетрясение, которое разрушило бы только нашу школу.

Наверное, хоть раз в жизни об этом мечтал любой школьник.

А недавно в одной очень образцово-показательной школе, куда меня пригласили выступать перед детьми, на подоконнике так и было написано, красным маркером:

«Чтоб ты сгорела, школа!»

Так вот…

Когда я была в восьмом классе, однажды утром, весной, я прогуливала первый урок и спокойно пила чай дома. Мне позвонила моя подруга Аня Мазурова, она тоже училась в нашей школе, на класс старше.

— Прогуливаешь, значит? — спросила она.

— Так алгебра же первым уроком, всё равно я ничего в этих цифрах с буквами не понимаю, — говорю я. — Вот на историю приду.

— Можешь не приходить, — таинственно сказала Аня.

— Что такое? Раиса Григорьевна заболела?

— И завтра тоже можешь не приходить, — продолжала Аня таинственным голосом. — Наша школа сгорела.

— Шутишь?

Я не поверила, потому что Аня была очень серьёзная и умная девочка.

— Приходи и посмотри, — посоветовала Аня.

Всё левое крыло нашей школы, начиная с учительской на первом этаже и до кабинета русского, выгорело начисто. Чёрные окна, как в фильмах про войну. В школьном дворе толпились учителя и ученики. На крыльце стоял перепачканный сажей директор школы Джон Николаевич и читал собравшимся стихи собственного сочинения.

Вид у всех был совершенно безумный.

Наверное, доктора и специалисты сказали бы, что у всех глубокий шок. Всё-таки, одно дело мечтать о землетрясении или пожаре, а другое — когда эти мечты исполняются.

Подожгли нашу школу три девочки. Кузнецова из седьмого класса, а Скрябина и Васильева из пятого.

Кузнецова была большая и задумчивая, похожая на корову. А Скрябина с Васильевой — маленькие и кудрявые, как ангелочки.

Сперва они хотели поджечь только учительскую, чтобы сгорели журналы с оценками. Но вошли во вкус, поднялись на этажи, разбили окна — чтобы тяга получше была — объяснила хозяйственная Кузнецова.

Ничего себе девчонки, а? Остальные всё только грозятся: «Подожжём мы эту школу» или мечтают: «Хоть бы ты сгорела, родная школа»…

А эти — взяли и подожгли. Воплотили в жизнь мечту миллионов школьников по всей стране…

Самое интересное, что им за это ничего не было.

«Мы их такими воспитали, нам их дальше и учить», — решил Джон Николаевич.

Кузнецова преспокойно доучилась до девятого класса и перешла в техникум книжной торговли. Бедные книжки! Бедный техникум! Недолго, наверное, простоял…

Скрябина и Васильева тоже вполне безмятежно закончили восемь классов и куда-то девались.

Школу поставили на ремонт. А мы ходили во вторую смену в другую школу, на Долгоруковской. Тогда эта улица называлась Каляевская…

Наша школа — тридцатая английская. Там много училось всяких знаменитостей. Яна Поплавская. Артист Женя Стычкин. Губернатор какой-то тоже. То есть, учился нормальный мальчик, а потом стал губернатором. Всякие журналисты и телеведущие.

Но знаменита наша школа совсем не этим. Если кому-нибудь из москвичей моего возраста, из тех, кто заканчивал школу в начале восьмидесятых годов, говоришь:

— Я училась в школе номер тридцать.

То сразу спрашивают:

— В той самой?! Которая сгорела?

Вот какое у нас в тридцатой школе было необыкновенное происшествие…

Разные взрослые

Когда я была маленькая, мои мама и папа были уже не очень молодые. У них часто что-нибудь болело. Им всё время надо было прилечь, отдохнуть. Принять лекарство. Накапать капелек.

И вот однажды мы с мамой поехали отдыхать в Прибалтику, в дом творчества.

Там я обзавелась другом Никитой, сыном художника-кузнеца, мастера по художественной ковке.

— Мы сейчас с папой в луна-парк едем! Давай с нами? — как-то после обеда пригласил он.

— В луна-парк?…

Приглашение заманчивое, но что-то слабо верится, что папа вот так вот возьмёт, всё бросит и поедет с нами веселиться и кататься на каруселях.

Я не верю Никите. Такого просто не может быть. Папа должен плохо себя чувствовать, болеть, его нельзя беспокоить.

— А что, твой папа хорошо себя чувствует? — осторожно спрашиваю я.

— Да!

— Ты, наверное, просто не знаешь. Он тебя не хочет расстраивать, и не говорит.

— Да нет, он с утра на рыбалку ездил, а теперь вот сам предложил, в луна-парк чтобы…

Сам предложил в луна-парк! Невероятно! Да врёт всё этот Никита!

— Ты просто не знаешь. Родители не могут вот так вот взять, ни с того ни с сего в луна-парк поехать. Они всегда плохо себя чувствуют. Им надо прилечь, отдохнуть.

Никита озадачен.

— Знаешь, давай пойдём его спросим, — предлагает он.

В баре находим «художественного кузнеца» лет тридцати пяти, пьющего пивко и балагурящего с барменшей (барвуменшей) Айной.

— Пап, ты хорошо себя чувствуешь? — интересуется сын.

— Да вроде неплохо, — поигрывает мускулами художественный кузнец.

— Точно хорошо? — допытывается сын.

Растроганный чуткостью сына, кузнец смеётся и угощает нас сырным печеньем и маленькими сушёными рыбками.

— Что, у вас вот так вот прямо ничего не болит? — всё ещё не верю я. — Ни голова, ни сердце? И давление нормальное?

— Вот что значит девочка! — хвалит меня Никитин папа. — С детства твёрдо решила стать доктором! А ты, Никитос, сегодня шпион, завтра — гонщик…

И мы едем в луна-парк, катаемся на каруселях, стреляем в тире и выигрываем призы в кегельбане, и, переодеваясь к ужину, я взахлёб рассказываю маме, где мы были, и какой отличный папа у Никиты — у него ничего не болит, он хорошо себя чувствует, и давление в норме…

— Да, родителей не выбирают, — неприятно усмехаясь, говорит мама.

Начинается страшный скандал.

— Конечно, ты бы выбрала себе что-нибудь получше! Помоложе! Ну, ничего не поделаешь, потерпи свою мать, старуху, недолго осталось, я скоро умру…

Умрёт!

Мама часто говорит, что скоро умрёт. Ужас, даже подумать страшно. Меня отдадут в детдом, ведь больше у меня никого нет, кроме мамы. Мне страшно, что она умрёт, но я не могу выдавить из себя ни слёз, ни слов «мамочка, ну что ты, ты лучше всех, не умирай». А она их явно ждёт. Но ещё больше, чем страшно, мне обидно, что она так кричит на меня, таким громким неприятным голосом, полуодетая, затянутая какими-то розовыми на крючочках приспособлениями, делающими её стройнее, с напудренным к вечеру белым лицом, накрашенными красными губами.

Ведь я так её люблю. Особенно, когда она не накрашенная, непричёсанная, с мягким немолодым лицом, в домашней одежде, похожая на доброго заиньку.

— Неблагодарная! Могла бы тебя не брать с собой, отдохнуть, как человек! Нет, взяла, к морю! Да я тебя в интернат отдам!

Сердясь на меня, мама грозилась отдать меня в интернат или умереть.

«Я скоро умру, так и знай!»

И всякий раз, когда она долго не приходила с работы, я боялась: а вдруг она умерла? Ведь она старше родителей всех моих одноклассников и друзей.

Вдруг она уже умерла, а ведь с утра за завтраком мы немножко поссорились, и теперь не сможем помириться… Какой ужас…

Боже, Боже, добрый Бог, сделай, пожалуйста, так, чтобы мама не умирала.

Ну, она, наверное, просто куда-нибудь заходила после работы. Туда, где весело и интересно…

Я раздражала её самим фактом своего существования рядом. Особенно на отдыхе, в Прибалтике, где много знакомых, мама придиралась ко мне.

— Поздоровайся. Кто так здоровается? Сядь. Кто так сидит? Встань сию минуту! Ты как стоишь? Ты как разговариваешь? Да на тебя смотреть противно…

Мама начала встречать Новый год со мной, когда стало больше не с кем.

А мне это было уже не нужно. Мы с ней как-то разминулись. Просто разминулись, и всё.

Люди, дружите со своими детьми с детства!

Про папу моего

Когда я была маленькая, у меня был папа. Виктор Драгунский. Знаменитый детский писатель. Только мне никто не верил, что он мой папа. А я кричала: «Это мой папа, папа, папа!!!» И начинала драться. Все думали, что он мой дедушка. Потому что он был уже совсем не очень молодой. Я — поздний ребёнок. Младшая. У меня есть два старших брата — Лёня и Денис. Они умные, учёные и довольно лысые. Зато всяких историй про папу знают гораздо больше, чем я. Но раз уж не они стали писателями, а я, то написать чего-нибудь про папу обычно просят меня.

Мой папа родился давным-давно. В 2013 году, первого декабря, ему исполнилось бы сто лет. И не где-нибудь там он родился, а в Нью-Йорке. Это вот как вышло — его мама и папа были очень молодые, поженились, и уехали из белорусского города Гомеля в Америку, за счастьем и богатством. Про счастье — не знаю, но с богатством у них совсем не сложилось. Питались они исключительно бананами, а в доме, где они жили, бегали здоровенные крысы. И они вернулись обратно в Гомель, а через некоторое время переселились в Москву, на Покровку. Там мой папа плохо учился в школе, зато любил читать книжки. Потом он работал на заводе, учился на актёра, и работал в театре Сатиры, а ещё — клоуном в цирке и носил рыжий парик. Наверное, поэтому у меня волосы — рыжие. И в детстве я тоже хотела стать клоуном.

Дорогие читатели!!! Меня часто спрашивают, как поживает мой папа, и просят, чтобы я его попросила ещё что-нибудь написать — побольше и посмешней. Не хочется вас огорчать, но папа мой давно умер, когда мне было всего шесть лет, то есть, тридцать с лишним лет назад, получается. Поэтому я помню совсем мало случаев про него.

Один случай такой. Папа мой очень любил собак. Он всё время мечтал завести собаку, только мама ему не разрешала, но наконец, когда мне было лет пять с половиной, в нашем доме появился щенок спаниеля по имени Тото. Такой чудесный. Ушастый, пятнистый и с толстыми лапами. Его надо было кормить шесть раз в день, как грудного ребёнка, отчего мама немножко злилась. И вот однажды мы с папой приходим откуда-то или просто сидим дома одни, и есть что-то хочется. Идём мы на кухню, и находим кастрюльку с манной кашей, да с такой вкусной, (я вообще терпеть не могу манную кашу), что тут же её съедаем. А потом выясняется, что это Тотошина каша, которую специально мама заранее сварила, чтобы ему смешать с какими-то витаминами, как положено щенкам. Мама обиделась, конечно. Безобразие — детский писатель, взрослый человек, и съел щенячью кашу.

Говорят, что в молодости мой папа был ужасно весёлый, всё время что-нибудь придумывал, вокруг него всегда были самые клёвые и остроумные люди Москвы, и дома у нас всегда было шумно, весело, хохот, праздник, застолье и сплошные знаменитости. Этого я, к сожалению, уже не помню — когда я родилась и немножко подросла, папа сильно болел гипертонией, высоким давлением, и в доме нельзя было шуметь. Мои подруги, которые теперь уже совсем взрослые тётеньки, до сих пор помнят, что у меня надо было ходить на цыпочках, чтобы не беспокоить моего папу. Даже меня к нему как-то не очень пускали, чтобы я его не тревожила. Но я всё равно проникала к нему, и мы играли — я была лягушонком, а папа — уважаемым и добрым львом.

Ещё мы с папой ходили есть бублики на улицу Чехова, там была такая булочная, с бубликами и молочным коктейлем. Ещё мы были в цирке на Цветном бульваре, сидели совсем близко, и когда клоун Юрий Никулин увидел моего папу, (а они вместе работали в цирке перед войной), он очень обрадовался, взял у шпрехталмейстера микрофон и специально для нас спел «Песню про зайцев».

Ещё мой папа собирал колокольчики, у нас дома целая коллекция, и теперь я продолжаю её пополнять.

Если читать «Денискины рассказы» внимательно, то понимаешь, какие они грустные. Не все, конечно, но некоторые — просто очень. Я не буду сейчас называть, какие. Вы сами перечитайте и почувствуйте. А потом — сверим.

Вот некоторые удивляются, мол, как же это удалось взрослому человеку проникнуть в душу ребёнка, говорить от его лица, прямо как будто самим ребёнком и рассказано?… А очень просто — папа так всю жизнь и оставался маленьким мальчиком. Точно! Человек вообще не успевает повзрослеть — жизнь слишком короткая. Человек успевает только научиться есть не пачкаясь, ходить не падая, что-то там делать, курить, врать, стрелять из автомата, или наоборот — лечить, учить… Все люди — дети. Ну, в крайнем случае — почти все. Только они об этом не знают.

Помню про папу я, конечно, не много. Зато умею сочинять всякие истории — смешные, странные и грустные. Это у меня от него. А мой сын Тёма очень похож на моего папу. Ну вылитый! В доме на улице Каретный ряд, где наша квартира, живут пожилые эстрадные артисты, которые помнят моего папу молодым. И они Тёму так и называют — «Драгунское отродье». И мы вместе с Тёмой любим собак. У нас на даче полно собак, а те, которые не наши, просто так приходят к нам пообедать. Однажды пришла какая-то полосатая собака, мы её угостили тортом, и ей так понравилось, что она ела и от радости гавкала с набитым ртом.

Вот…

Цвет морской волны

Всё время я что-то рассказываю и вспоминаю про Москву, про школу. Даже вот Прибалтику тоже вспомнила. А про летнюю дачную жизнь — почти ничего. А ведь сколько всего случалось на каникулах, загородом!

У нас там чего только не было…

Отличный лес, с оврагами и ручьями, и лесная речка, это если идти правее, а если левее — выйдешь в огромное поле. Поросшая подорожником колея с глубокими лужами, полными головастиков, приведёт в другую, дальнюю берёзовую рощу, где лисички и земляника. Не хочешь пешком идти в лес, катайся на велике, тогда из калитки налево, на первом перекрёстке — снова налево, там липовый парк, аллеи, на высокой клумбе — пьедестал без памятника. Говорят, раньше там стоял памятник Сталину, а потом его выбросили в речку возле плотины на Троицкой фабрике. Катаешься на велике по щербатому, со множеством трещин, асфальту, мимо маленьких деревянных дач соседнего посёлка, забираешься в узкие аллейки на задворках парка, ветки шиповника и акаций трогают тебя за плечи, показывается забор пионерского лагеря, у забора изнутри всегда кто-то стоит, жадно и грустно смотрит. Бедные, несчастные пионеры, летом в лагере, ходят строем или парами, всё по горну, по команде.

А я на воле! Я вообще никогда не была в пионерском лагере. Каждые каникулы я здесь, где всё знакомо. Ура, лето!

Автобус от метро Калужская. Дребезжащий, оранжевый, хлипкий, даже ещё не «Икарус», а какой-то отечественной неуклюжей породы, «советское значит отличное», долго, долго выбирается за кольцевую, где нет фонарей и асфальт в ухабах, едет, часто останавливаясь, переезжает через мост в деревне, и вот наша остановка «Школа». Выпрыгиваешь из автобуса, и пахнет совсем по другому — свежескошеннои травой, костром, снегом, талой водой, осенними листьями — июль, апрель, ноябрь, март, сентябрь? Пахнет, что Москва и учёба далеко, а впереди выходные, каникулы, вольница, кайф, дачная жизнь…

Велосипед, бадминтон, костры, лодочная станция…

На даче я дружила с речкой. Речка у нас маленькая, совсем не знаменитая, и почти никто не знает, как её зовут. У неё крупный рыжий песок и продолговатые ракушки. Когда мне становилась грустно, или мама долго не приезжала, я приходила к речке, и знала, что она меня понимает, жалеет, и всегда на моей стороне. И я тоже её жалела. Например, за то, что в неё сбросили ненужный памятник. Она же, всё-таки, не помойка. И она ничего, промолчала, стерпела, течёт себе дальше.

С разными девочками и подружками я тоже дружила.

Но они никогда мне не верили, что папа — это мой папа, а не дедушка, что волосы у меня на самом деле такого цвета, что у меня вообще нет ни дедушек, ни бабушек, и на даче я живу с чужими тётьками, вроде нянек. (Смотри рассказ про Энгельсину Зиновьевну.)

Девчонки не верили мне. Какое-то я у них вызывала подозрение…

Поэтому я больше дружила с мальчишками.

У меня был дачный друг Костик. Ну, это теперь я могу его назвать другом, ведь столько лет прошло. А тогда, в детстве, мы были страшными врагами, всё время ругались, ссорились, обзывались и даже дрались иногда.

Мой лучший дачный враг — Костик, вот как можно сказать.

Из-за него я то и дело попадала в какие-то истории. Например, вот в такую.

Иду однажды из лесу, землянику для мамы собирала, смотрю — на поваленном дереве Костик сидит, улыбается.

— Привет! За земляникой ходила? Молодец. Как живёшь вообще? Горло не болит?

Не дразнится и не обзывается… Вот чудеса!

— Нет, горло не болит.

— Тогда пошли.

Выходим к самому краю леса. Сюда, к краю леса, примыкает дача певицы Людмилы Зыкиной, огромный дом за высоким забором. Поближе к забору, но стараясь прятаться за деревьями, стоят другие мальчишки.

— Три-четыре! — командует Костик, и мальчишки орут:

— ЗЫКИНА ДУРА!!!

Тишина, хихикают. Смешно-то как… Здорово Костик придумал!

— Давай тоже ори, раз горло не болит, — велит Костик. — Или боишься?

— ЗЫКИНА ДУРА!!! — с восторгом громче всех ору я.

Как здорово, как весело с большими мальчишками, они не пристают с вопросами, почему у меня такие волосы и ресницы, не думают, что я вру про то, что у меня нет бабушек, не спрашивают, сильно ли я плакала, когда умер мой папа. Они вообще мною не интересуются, даже издеваться надо мной сейчас не хотят.

— ЗЫКИНА ДУРА!!!

Какое счастье…

Из-за угла не спеша выходит коренастый дядька в кепочке, по виду — сторож или водитель, а может, муж певицы, и спокойно всех «опрашивает» — кто с какой дачи.

И отпускает.

Никто даже не успел ни испугаться, ни смыться.

Зоя Константиновна, мама Костика, собрала провинившихся на веранде своей дачи. Участок у них неровный, и дом стоит так хитро, что входишь на первый этаж, проходишь в другую комнату и оказываешься уже на каком-то «полувтором» этаже. Следующая комната — и ты уже на настоящем втором.

«Хитрая дача».

Зоя Константиновна смотрит на нас выпученными от возмущения глазами. Они у неё всегда такие, как будто она всё время негодует. Называется «базед».

А я смотрю на настоящий, тёмно-жёлтый человеческий череп, красующийся у них на старом, с цветными стёклышками, буфете.

— Людмила Зыкина великая артистка, — гневно говорит мама Костика. — Она представляет нашу страну во всём мире. Спросите у кого угодно, в любой стране, кто такая Людмила Зыкина, каждый ответит. Её все знают! Она как Юрий Гагарин. Для всех советских людей она является достоянием, нашей святыней, как вечный огонь. А вы… А вы… Здесь, в такой прекрасной стране, где всё во имя детей!..

— А почему у вас на шкафу череп? — некстати спрашиваю я.

Просто не могу не спросить. Не получается удивляться молча.

— Это череп друга Костиного дедушки, — строго отвечает Зоя Константиновна. — Череп его товарища по гражданской войне, светлого человека, настоящего коммуниста. Он завещал свой скелет школе, для изучения. Прошли годы, войны и потрясения, переезды с квартиру на квартиру, в результате от скелета остался только череп.

Но когда после «воспитания» мы выходим на волю, Костик рассказывает мне другую историю…

— Мама, послушай! — ору я, влетая домой. — У Костика на буфете — настоящий череп! Знаешь, откуда? Когда дедушка Костика воевал на гражданской войне, у него была любимая девушка, Дашенька, комсомолка. Её убили враги, в деревне. И он взял себе на память её череп!!! Вот как сильно любил! Но бабушка, жена дедушки, всегда очень ревновала его к Дашеньке, и ему пришлось сказать, что это череп его друга, Оси Приборкера. Чтобы бабушка не волновалась. Тем более, что Приборкер считался пропавшим без вести, и всё получалось вполне складно. Нет, действительно, а то возвращается человек с гражданской войны в родную семью с черепом любимой девушки — ну что это такое? Как приниматься за мирное строительство? Череп Оси Приборкера, и никаких вопросов. Правда, когда в конце пятидесятых Приборкер вдруг прислал дедушке письмо из Канады — здравствуй, дружище, наконец-то я нашёл тебя — возникла заминка, но дедушка как-то выкрутился. Представляешь, мама?

Мама слушает меня рассеянно, она сидит перед зеркалом, накрашивается, чтобы идти в гости, с каждым взмахом пушистой кисточки с синей тушью становится всё красивее и красивее, всё дальше и дальше от меня…

— Ксения, перестань повторять всякие глупости, — досадливо морщится она. — Нечего дружить с этим вруном Костиком! И нечего ходить в такой ужасный дом, где на шкафу череп. Немудрено, что от Зои этой безумной Костин папа в Америку сбежал, слыханное ли дело — череп на шкафу хранить…

Но с Костиком мы почему-то всё равно дружим, хоть и череп у него дома, и дразнит он меня всё время.

Вот, например, сидим мы на лодочной станции в привязанной лодке, потому что кататься одним нам не разрешают родители, сидим в привязанной лодке втроём, Костик, его друг — очкастый парнишка из соседнего посёлка и я.

И Костик начинает…

— А знаешь, у философа Сократа жена была злющая…

— И что? — подозревая неладное, настораживаюсь я.

— Её знаешь, как звали?

— Не знаю, — хмуро говорю я. Ясно ведь, сейчас скажет какое-нибудь гадкое имя, которое сам выдумал, и будет меня так дразнить.

— Ксантиппа! — провозглашает он.

Ну, это ещё ничего, переживём.

— А это знаешь, что означает? — не унимается он.

— Ну, что?

— Рыжая лошадь! — орёт Костик и сам ржёт.

Я пожимаю плечами.

Очкастый смотрит на меня и сочувственно улыбается. Ну и зубищи!

— Ты пластинку носишь? — спрашиваю я очкастого.

— Да, только у меня сейчас перерыв, — охотно рассказывает он. — Осенью другую поставят, когда вон те, боковые, — он простодушно открывает рот пошире, — прорежутся. Я на нижние ношу сужающую, а на верхнюю — расширяющую, — чуть ли не хвалится он.

— Я тоже раньше носила расширяющую, но сказали, что больше уже не расширится, сняли.

— Я, когда только надел, говорить почти не мог. Шепелявил.

— С пластинками вообще, мученье, — вспоминаю я. — Ключик этот, для подкручиванья, теряется всё время.

— А ты сколько раз подкручивала?

— Раз в неделю.

— А я — раз в десять дней. А ещё мне два коренных зуба удаляли. С уколами. А то иначе у вот этих вот, — опять показывает кошмарные зубы. — Было бы «нёбное прорезывание», врачи сказали, прямо вот отсюда бы зубы стали расти, вот…

— Да ты мутант! — догадывается Костик.

— Мутант, кто язык трубочкой сворачивать умеет, — авторитетно говорит очкастый. — Это признак мутации, мне дядя Алик сказал, а он антрополог, он знает.

Мы с Костиком, не сговариваясь, сворачиваем языки трубочками, а у очкастого не выходит.

— Всё, ты попал к мутантам! — потирает руки Костик.

— А как твой папа поживает? — решает сменить тему очкастый.

Так. Вот это некстати. Меня часто спрашивают, как поживает мой папа. Просят передать ему привет и чтобы он писал ещё рассказы, побольше и посмешней. И я стесняюсь сказать, ответить, признаться, что папа давно умер. Потому что, во-первых, начнут спрашивать, сильно ли я плакала, а во-вторых, могут расхотеть дружить. Почему этот очкастый спрашивает про папу? Костик сказал, кто у меня папа? А может, что папа умер, он ему тоже сказал, и сейчас этот просто хитрит, чтобы вместе с Костиком поиздеваться надо мной?

Я не отвечаю.

Сейчас Костик должен ему сказать:

— Да очнись ты, нет у неё никакого папы, умер, когда ей шесть лет было, она и не помнит его…

Но тот, проявляя чудеса деликатности, вылезает из лодки и принимается крутить свой велосипед.

— Мне его рассказы так нравятся, — взахлёб, улыбаясь ужасными зубами, говорит очкастый. — Когда мне аппендицит вырезали, родичи книжку принесли, и я так ржал, мы все так ржали в палате, что медсестра книжку отобрала — а то, говорит, у вас у всех швы разойдутся. А мы потом слышим, они на посту сидят, сами вслух читают, и так ржут… Там про кашу и про помидоры, когда они в цирке из-под купола падали…

Я улыбаюсь молча.

— Передай, пожалуйста, своему папе от меня привет, — серьёзно просит очкастый. — И чтобы он ещё рассказы писал, побольше и посмешней.

Я киваю.

Костик поднимает с травы свой велик, машет нам рукой и удаляется вверх по косогору, по узкой тропинке между зарослей крапивы. Видно, что он срывает и обламывает сухой, полый стебель сныти, вставляет сигарету, как в мундштук, и закуривает.

Костик курит!

Ну да, ему уже тринадцать…

— А я бороду отрастить хочу, — говорит очкастый. — Если зубы не исправятся, то отращу бороду и усы, не так заметно будет.

Молчим.

От ветра на воде рябь, и кажется, что лодка плывёт, если смотреть на воду.

Вдруг становится грустно и скучно.

— А хочешь, покатайся на моём велике? — предлагает очкастый. — Или хочешь, я тебя на багажнике покатаю?

— Нет, спасибо.

Ещё не хватало! Чтобы кто-нибудь увидел меня на багажнике у какого-то очкарика в болгарских джинсах?

— Мне домой надо…

— А хочешь, пойдём ко мне в гости, я тебе покажу мелки, которые у моего дедушки есть? Знаешь, какая коробка огромная? Там все на свете цвета. Даже цвет морской волны.

— Я домой. Пока!

Выхожу из лодки.

— А мы раньше в Югославии жили, — спешит рассказать вслед очкастый. — Я там родился. Только в четвёртом классе в Москву приехал. Я даже по-русски сначала плохо говорил.

А речка всё видит и понимает:

Девочка стоит на травяном берегу, и парнишка смотрит из лодочки, куда она пойдёт, и почему-то очень не хочет, чтобы она пошла вверх по косогору, вслед за его другом.

— Я до сих пор и по-сербски и по-хорватски отлично умею, — говорит он.

Девочка идёт направо, по песчаной дорожке мимо лодочной станции.

И от этого парнишке становится радостно.

— Хочешь, скажу, как по-сербски «направо»? — кричит он ей вслед.

Девочка уходит, в светло-сиреневой рубашке фасона «крестьянка», в вышитых джинсах клёш, с длинными-длинными рыжими волосами.

И мальчик нащупывает в кармане джинс «Рила» гвоздик, и на крашеных досках лодки выцарапывает слово «направо».

Сперва по-сербски, кириллицей. Потом по-хорватски, латиницей.

А речка думает, что это её имя пишут, только с буквой «о» на конце.

И речка радуется — вот, моим именем лодочку теперь зовут.

Когда Костик подрос, он уехал к своему папе в Америку. И долго-долго я про него вообще ничего не слышала. А недавно прислал письмо. Не электронное, а такое, на листочке. Там было написано, что он приболел и очень хочет поскорее вернуться обратно.

«Прошу тебя, Ксантиппа, найди моего друга Федьку, и вместе уговорите мою маму, чтобы она меня пустила обратно, а то она сильно обиделась, когда я уехал, и с тех пор слышать про меня не хочет. Мне очень нужно вернуться. И речке нашей передай от меня привет. Только бы увидеть её, присесть на рыжий песок, и всё у меня пройдёт, тут же выздоровлю, точно знаю…»

Ну, для друга детства, для лучшего дачного врага, дразнителя и обзывателя, чего не сделаешь. Даже Федьку отыщешь. Того самого, который цвет морской волны показать обещал. Уж он-то сможет с Зоей Константиновной правильно поговорить. Его люди слушаются, ведь очкастый Федька стал батюшкой, настоящим священником с большим крестом на животе, его даже по телевизору показывают то и дело, как представителя самых умных и хороших людей нашей большой и дружной страны.

И Зоя Константиновна разрешит Костику вернуться. И тогда мы все втроём придём к речке. И по шороху осоки, по выражению ряби на воде мы поймём, что она говорит: «Ксюха, Костян, Федька! Да вы совсем не изменились, трое из привязанной лодочки…»

Всё это совершенно невероятно и чудесно. Жить на свете вообще очень интересно и здорово, потому что всё время чудеса и превращения. А писатели для того и есть, чтобы про это рассказывать. Про это я скоро напишу большую книжку. И, наверное, просто даже скорей всего, никто не поверит, что всё так и было на самом деле.

Только речка поверит. Она-то знает…

Дружочек мой дорогой! Наверное, тебе часто говорят: «Ах, как ты вырос!» Или рассказывают какие-нибудь истории про то, как ты был совсем маленьким. И, наверное, тебе это уже здорово надоело. Но ты не сердись, потерпи. Постепенно это кончится. Даже совсем быстро…

Просто тех, кто помнит тебя маленьким, будет постепенно становиться всё меньше и меньше. А потом они и вовсе кончатся.

Останется только речка, где ты купался в детстве.

Дворы и переулки родного города…

Знакомое дерево посреди поля…

1

Стихотворение Григория Кружкова.

Content

Драгунская Ксения Викторовна Честные истории

Драгунская Ксения Викторовна Честные истории

* * *

Вступление

Честные истории пособие по борьбе с вредными взрослыми и другими мелкими неприятностями

Дурные наклонности

«Мятые облака»

Превращение

Про мальчишек

Ложь во спасение

Новости из Лысогорска

Суперпредложение

Мечты партизан

Волшебный номер телефона

Королевский лобстер

От души и на память

Страшная тайна

Меры по борьбе

Про маньяка

Лысая зелёная макака

Мужское воспитание

Наша знаменитая школа

Разные взрослые

Про папу моего

Цвет морской волны

1