Джордж Оруэлл

Хорошие плохие книги (сборник)

George Orwell

NARRATIVE ESSAYS

CRITICAL ESSAYS

Печатается с разрешения The Estate of the late Sonia Brownell Orwell и

литературных агентств A M Heath & Co Ltd. и Andrew Nurnberg.

© George Orwell, 1931,1932,1936, 1939, 1940, 1941, 1942, 1943, 1944, 1945, 1946, 1948

© Перевод. С. Таск, 2016

© Перевод. И. Доронина, 2016

© Перевод. В. Голышев, 2016

© Перевод, стихи. Н. Эристави, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Ночлежка

День клонился к концу. Мы, сорок девять человек – сорок восемь мужчин и одна женщина, – лежали на лужайке, ожидая открытия ночлежки. Все слишком устали, чтобы разговаривать. Мы просто обессиленно распластались на траве, с небритыми лицами, ощетинившимися торчавшими изо рта самокрутками. Ветви каштанов над нами были в цвету, а еще выше, в ясном небе, почти неподвижно парили огромные шерстяные облака. Разбросанные по лужайке, мы напоминали пыльный городской мусор. Мы оскверняли пейзаж, как пустые консервные банки и бумажные пакеты, оставленные на пляже. Если разговоры и возникали, они касались коменданта этой ночлежки для бродяг. Все сходились во мнении, что он – дьявол, дикарь, деспот, горлодер, богохульник, безжалостный пес. Когда он оказывался рядом, душа уходила в пятки; не одного бродягу он вышвырнул из ночлежки посреди ночи, если тот осмеливался огрызнуться. Когда дело доходило до обыска, он переворачивал тебя вверх тормашками и тряс. И если у тебя находили табак, приходилось дорого платить за это, а если ты являлся с мелочью в кармане (это считалось противозаконным), то уж – помоги тебе Бог. У меня имелось восемь пенсов.

– Ради всех святых, приятель, – посоветовал мне бывалый бродяга, – не вздумай пронести их внутрь. За восемь пенсов тебе грозит семь дней!

Поэтому я закопал свои деньги в ямке под кустами, обозначив место горкой камешков. Потом мы как смогли рассовали спички и табак, потому что их запрещено проносить почти во все ночлежки и положено сдавать при входе. Большинство из нас попрятали их в носки, за исключением тех двадцати или около того процентов, у кого носков не было, – этим приходилось проносить табак в ботинках, засовывая под пальцы. Мы же такой контрабандой набивали носки вокруг щиколоток, рискуя вызвать подозрение в эпидемии слоновой болезни. Однако даже у самых свирепых комендантов ночлежек существовало правило: ниже колен бродяг не обыскивать, и в конце концов попался только один из нас – Скотти, маленький волосатый бродяга с грубым акцентом, который кокни унаследовал от жителей Глазго. Его заначка окурков выпала из носка в неподходящий момент и была изъята.

В шесть часов ворота распахнулись, и мы, шаркая, побрели внутрь. Служитель у ворот вносил в список наши имена и прочие сведения и отбирал наши пожитки. Женщину отослали в работный дом, а нас – в ночлежку. Это было мрачное холодное побеленное известкой помещение, в котором имелись лишь помывочная комната, столовая и около сотни узких каменных ячеек. Грозный комендант встречал нас в дверях и вел, как стадо, в помывочную, где нам предстояло раздеться и подвергнуться обыску. Это был грубый солдафон лет сорока, который церемонился с бродягами не больше, чем с овцами, загоняемыми в овчарню, – толкал их так и эдак, выкрикивая им в лицо ругательства. Но, подойдя ко мне, он посмотрел тяжелым взглядом и спросил:

– Ты – джентльмен?

– Смею надеяться, – ответил я.

Он снова смерил меня долгим взглядом.

– Что ж, тебе чертовски не повезло, господин, – сказал он. – Чертовки не повезло.

После этого он, видимо, решил обращаться со мной сочувственно, даже с некоторым уважением.

Помывочная являла собой отвратительное зрелище. Все неприглядные секреты нашего исподнего тут выставлялись напоказ: глубоко въевшаяся грязь, прорехи, заплатки, завязки из веревочных обрывков вместо пуговиц, какое-то рванье, надетое одно поверх другого и большей частью представляющее собой сетку из дыр, скрепленных лишь грязью. Помещение вмиг наполнилось плотной массой потной наготы, тяжелым запахом немытых тел, смешивающимся с никогда не выветривающимся до конца кисловатым смрадом, свойственным ночлежке. Некоторые из бродяг отказались мыться, сполоснув лишь свои «портянки» – омерзительные грязные тряпки, которыми они оборачивают ступни. Каждому давалось на помывку три минуты. Все были вынуждены пользоваться одними и теми же шестью засаленными скользкими полотенцами.

Когда мы помылись, нашу одежду унесли, а мы облачились в казенные робы до середины бедра – одеяния из серого хлопка, напоминающие ночные рубашки. Потом нам велели идти в столовую, где на раздаточных столах был выставлен ужин: неизменная ночлежная еда, всегда одна и та же, будь то завтрак, обед или ужин, – полфунта хлеба, кусочек маргарина и пинта так называемого чая. Нам потребовалось всего пять минут, чтобы проглотить эту нездоровую нищенскую еду. Потом комендант вручил каждому из нас по три хлопчатобумажных одеяла и развел по ячейкам на ночь. Двери запирали снаружи незадолго до семи вечера и отпирали через двенадцать часов.

В ячейках площадью восемь на пять футов никакого источника света не было, если не считать крохотных зарешеченных окошек, расположенных высоко в стене, да дверного глазка. Клопов здесь не водилось, кровати и соломенные тюфяки представляли собой редкую роскошь. Во многих ночлежках спать приходилось на деревянной лавке, а то и на голом полу, подушкой служил какой-нибудь скатанный предмет одежды. Получив отдельную ячейку с кроватью, я понадеялся на здоровый ночной отдых. Но ничего не вышло, потому что в ночлежке всегда что-то бывает не так; здешней бедой, как я сразу же обнаружил, являлся холод. Было начало мая, и в ознаменование весеннего сезона – наверное, в качестве скромного жертвоприношения богам весны – начальство прекратило подачу пара в трубы отопления.

Хлопчатобумажные одеяла были практически бесполезны. Всю ночь приходилось переворачиваться с боку на бок, засыпая минут на десять, просыпаясь полуокоченевшим, и пялиться в окошко в ожидании рассвета.

Как обычно случается в ночлежках, мне удалось наконец благополучно заснуть лишь тогда, когда наступило время подъема. Комендант тяжелой поступью шел по проходу, отпирал двери и громко кричал, веля каждому показать ногу. Коридор немедленно наполнился неопрятными полураздетыми фигурами, спешащими в умывальню, потому что по утрам была только одна на всех бадья, наполненная водой, так что, кто первый пришел, тот первый и помылся. К моему приходу двадцать бродяг уже умыли лица. Я лишь бросил взгляд на черную пену, покрывавшую поверхность воды, и предпочел в этот день остаться грязным. Мы поспешно облачились в свою одежду и отправились в столовую, чтобы заглотить завтрак. Хлеб оказался намного хуже обычного, потому что идиот-комендант со своими армейскими мозгами с вечера нарезал его ломтями, так что к утру хлеб был твердым, как корабельные сухари. Но после холодной беспокойной ночи мы радовались чаю. Не знаю, что бы делали бродяги без чая или по крайней мере той бурды, которую они называли чаем. Он был их пищей, их лекарством, их панацеей от всех зол. Я совершенно уверен, что без полугаллона этого питья, которое засасывали в себя в течение дня, они не смогли бы выдержать собственное существование.

После завтрака приходилось снова раздеваться для медицинского осмотра, который проводился как мера предосторожности против оспы. Врач явился только через сорок пять минут, так что у всех было время осмотреться вокруг и понять, что мы собой представляли. Зрелище было поучительным. Голые по пояс, дрожащие от холода, мы стояли в коридоре двумя длинными шеренгами. Просачивающийся сюда голубоватый холодный свет с безжалостной ясностью высвечивал нас. Не увидев этого собственными глазами, никто из нас и представить себе не мог, какой дегенеративный брюхатый сброд мы собой представляли. Нестриженые головы, заросшие помятые лица, впалые грудные клетки, плоские стопы, обвисшие мышцы – здесь были представлены все виды уродства и физической деградации. Тела под обманчивым загаром оказались дряблыми и бледными, как у всех бродяг. Двое или трое из нас, по моим наблюдениям, были неизлечимо больны. Какой-то слабоумный «папаша», семидесятичетырехлетний тощий старик с грыжевым бандажом, с красными водянистыми глазами и проваленными щеками, напоминал мертвого Лазаря с какой-нибудь лубочной картинки: он постоянно бродил туда-сюда, бессмысленно хихикал и жеманничал от удовольствия, когда с него спадали штаны. Но мало кто выглядел намного лучше, среди нас не набралось бы и десятка прилично сложенных мужчин, и, думаю, половина нуждалась в лечении.

Поскольку было воскресенье, нас планировали продержать в ночлежке до конца выходных. Как только ушел врач, нас снова загнали в столовую и закрыли за нами дверь. Это было побеленное известкой невыразимо унылое помещение с каменным полом, столами и скамьями из неструганых досок и тюремным запахом. Окна располагались так высоко, что выглянуть в них не представлялось возможным, а единственным украшением являлся свод правил, грозивший жестокими наказаниями любому бродяге, который поведет себя неподобающе. Нас набилось в комнату столько, что невозможно было двинуть локтем, кого-нибудь при этом не толкнув. Уже сейчас, в восемь часов утра, мы изнывали от тоски в своем плену. Говорить было не о чем, разве что судачить о какой-нибудь ерунде вроде хороших и плохих ночлежек, благоприятных и неблагоприятных графствах, беззакониях полиции и об Армии спасения. Бродяги редко отклоняются от этих тем; они не говорят ни о чем, кроме того, что непосредственно их касается. Между ними не бывает разговоров, заслуживающих этого названия, потому что пустой желудок не позволяет душе отвлечься. Для них окружающий мир слишком велик. Они никогда не уверены в своей следующей трапезе, а поэтому не могут думать ни о чем, кроме этой следующей трапезы.

Медленно тянулись два следующих часа. Старый выживший из ума «папаша» теперь сидел тихо, спина его была согнута, как дуга лука, из воспаленных глаз на пол медленно капали слезы. Джордж, старый грязный бродяга, известный странной привычкой спать, не снимая шляпы, жаловался, что где-то в дороге потерял благотворительный пакет с продуктами. Попрошайка Билл с фигурой, какой не мог похвастать ни один из нас, нищий, обладавший геркулесовой силой, от которого пахло пивом даже после двенадцати часов, проведенных в ночлежке, травил байки про жизнь попрошаек, про то, сколько кружек пива он способен выпить в забегаловке, про священника, который стучал полиции и получил семь суток. Уильям и Фред, два бывших молодых рыбака из Норфолка, пели грустную песню об обманутой несчастной Белле, которая замерзла на морозе в снегу. Слабоумный нес околесицу о каком-то воображаемом барине, который дал ему двести пятьдесят фунтов – семь золотых соверенов. Так тянулось время – под скучные разговоры и скучную ругань. Все курили, кроме Скотти, у которого табак отобрали и который без курева чувствовал себя таким несчастным и обездоленным, что я дал ему бумаги и табака на самокрутку. Курили мы втихаря, как школьники, пряча сигареты, когда слышали шаги коменданта, потому что, хоть на курение и смотрели сквозь пальцы, официально оно было запрещено.

Большинство бродяг проводили по десять часов кряду в этой жуткой комнате. Трудно представить себе, как они это выдерживали. Я начал думать, что скука – самое тяжелое испытание для бродяги, хуже, чем голод и неудобства, хуже, чем постоянное ощущение своей социальной униженности. Жестокая глупость – целый день держать невежественного человека без дела – все равно что сажать собаку на цепь в бочке. Лишь образованный человек, умеющий находить утешение в собственном внутреннем мире, способен вынести такое заключение. Бродяги, почти сплошь безграмотные, воспринимают свою нищету слепым, неизобретательным разумом. Пригвожденные на десять часов к неудобной скамейке, они не знают, чем занять себя, изнывают по какой-нибудь работе, и если мысли бродят в их голове, так это жалобные мысли о своей тяжкой участи. Нет у них ничего, что помогло бы преодолеть тоску безделья. А поскольку в безделье проходит бульшая часть их жизни, они смертельно страдают от этой тоски.

Мне повезло больше, чем другим, потому что в десять часов комендант выдернул меня из столовой, чтобы приставить к занятию, самому желанному для обитателя ночлежки, – помогать на кухне в работном доме. Вообще-то никакой особой работы там не было, так что я имел возможность слинять и прохлаждаться в сарае, где хранили картошку, вместе с несколькими нищими из работного дома, которые прятались там, чтобы не идти на утреннюю воскресную службу. В сарае топилась печка, имелись удобные упаковочные ящики, на которых можно было сидеть, старые номера «Фэмили геральд» и даже экземпляр Раффлза[1] из библиотеки работного дома. После ночлежки это место казалось раем.

Обед я получил со стола работного дома, и это была одна из самых больших тарелок, какие мне когда-либо доставались. Бродяга и двух раз в году не видит такой обильной еды, в ночлежке ли или за ее пределами. Нищие обитатели работного дома говорили мне, что ходят голодными шесть дней в неделю, но по воскресеньям всегда наедаются так, что у них чуть не лопаются животы. Когда обед закончился, повар велел мне вымыть посуду и выбросить оставшуюся еду. Остатков оказалось невероятное количество; огромные тарелки с мясом, полные ведра хлеба и овощей выкидывали на помойку и заваливали спитой чайной заваркой. Я с верхом заполнил хорошей едой пять мусорных ящиков. А мои товарищи-бродяги в это время сидели в двухстах ярдах от меня, с желудками, лишь слегка заполненными ночлежным обедом, – традиционным хлебом с чаем и, может быть, парой вареных картофелин в честь воскресенья. Создавалось впечатление, что еду выбрасывали намеренно: лучше выбросить, чем отдать бродягам.

В три часа я ушел из работного дома и вернулся в ночлежку. Тоска, царившая в переполненном, лишенном каких бы то ни было удобств помещении, теперь казалась вовсе невыносимой. Даже курение прекратилось, потому что единственное доступное бродяге курево – это подобранные с земли сигаретные окурки, и он, как зверь, живущий на подножном корму, испытывает муки, сравнимые с муками голода, если надолго оказывается вдали от своего пастбища-тротуара. Чтобы убить время, я разговорился с весьма образованным бродягой, молодым плотником, носившим рубашку с воротником и галстук. Плотник этот, по его словам, пустился в скитания потому, что у него не было инструментов для работы. Он немного сторонился других бездомных и держался скорее как свободный человек, нежели как бродяга. А также было у него пристрастие к чтению, и он повсюду носил с собой один из романов Скотта. Он сообщил мне, что никогда не заходит в ночлежку, если только его не загоняет туда голод, а предпочитает спать в придорожных кустах или в стогах сена. Скитаясь вдоль южного побережья, он днем просил милостыню, а ночью иногда неделями спал на пляже в кабинках для переодевания.

Мы рассуждали о скитальческой жизни. Он ругал систему, заставляющую человека четырнадцать часов в сутки проводить в ночлежке, а остальные десять бродить и прятаться от полиции, рассказал о своем собственном случае: полгода на государственном обеспечении по бедности из-за невозможности приобрести набор инструментов стоимостью в три фунта. Это же идиотизм, сказал он.

Потом я поведал ему о том, как в работном доме выбрасывают остатки еды с кухни, и о том, что я думаю по этому поводу. Тут тон его немедленно изменился. Я видел, как в нем пробудился прихожанин, оплачивающий постоянное место в церкви, который дремлет в любом английском рабочем. Хотя, как и остальные, умирал от голода, он сразу же нашел причины, по которым еду лучше выбрасывать, чем отдавать бродягам, и весьма сурово отчитал меня.

– Они вынуждены так поступать, – заметил он. – Если сделать такие места, как это, слишком привлекательными, то в них хлынут отбросы общества со всей страны. Сейчас их удерживает только плохая еда. Эти бродяги слишком ленивы, чтобы работать, все дело в этом. Их нельзя поощрять. Они – отбросы общества.

Я привел свои аргументы, чтобы доказать его неправоту, но он не слушал, только повторял:

– Этих бродяг не следует жалеть – они отбросы. Их нельзя мерить по тем же меркам, что и людей вроде нас с вами. Они отбросы, просто отбросы.

Было интересно наблюдать, как упорно он отделял себя от таких же бродяг. Он скитался уже полгода, но, как можно было понять, не считал себя бродягой перед лицом Господа. Тело его могло пребывать в ночлежке, но дух пари́л где-то далеко, в чистых кругах среднего класса.

Стрелки на часах ползли невыносимо медленно. Теперь нам все так наскучило, что не хотелось даже разговаривать, единственными раздававшимися в комнате звуками были отдельные ругательства да громкие зевки. Мы заставляли себя отводить глаза от циферблата, но невольно снова смотрели на него и видели, что стрелки продвинулись всего на три минуты. Скука обволакивала наши души, как бараний жир. От скуки ныли все кости. Стрелки часов добрались до четырех, а ужин предстоял только в шесть… и было не на что глядеть теперь луне, взирающей с небес[2].

Наконец настало шесть часов, и комендант со своим помощником доставили ужин. Зевающие бродяги вскинулись, как львы в час кормления. Но еда оказалась удручающим разочарованием. Хлеб, и утром будучи достаточно черствым, теперь стал практически несъедобным; он был таким твердым, что даже самые крепкие челюсти не могли справиться с ним. Пожилые мужчины остались вовсе без ужина, из остальных никто не сумел догрызть свою пайку до конца, какими бы голодными ни были почти все. Как только мы закончили, нам тут же выдали одеяла и снова загнали в голые холодные ячейки.

Тринадцать часов спустя, в семь утра, нас разбудили и, подгоняя, затолкали в умывальню, чтобы мы, пререкаясь, прыснули водой в лицо, после чего тут же метнулись в столовую за своей порцией хлеба и чая. Время нашего пребывания в ночлежке закончилось, но мы не могли уйти, пока врач снова не осмотрит нас, потому что власти до смерти боялись, что бродяги разнесут оспу.

На этот раз врач заставил нас прождать два часа, и когда мы наконец освободились, было уже десять.

Наше время истекло, и нас выпустили во двор.

Каким ярким казалось все вокруг после унылой зловонной ночлежки, и как ласково обдувал нас ветерок! Комендант вручил каждому узелок с его конфискованными пожитками, а также по ломтю хлеба и сыра на обед, и мы заспешили прочь, стараясь поскорее убраться подальше от ночлежки с ее строгой дисциплиной. То был миг нашей временной свободы. Спустя день и две ночи бессмысленно праздного времени у нас оставалось восемь часов или около того, чтобы развеяться, очистить дороги от окурков, набрать подаяний и поискать работу. Кроме того, нам предстояло проделать свои десять, пятнадцать, а то и все двадцать миль до следующей ночлежки, где пьеса повторится сначала.

Я откопал свои восемь пенсов и отправился в путь с Нобби, почтенным, впавшим в уныние бродягой, который носил с собой запасную пару обуви и посещал все биржи труда. Наши недавние сотоварищи разбрелись на север, юг, восток и запад, как клопы в матрасе. Только слабоумный слонялся у ворот ночлежки, пока комендант не приказал прогнать его.

Мы с Нобби взяли курс на Кройдон. Ни одной машины не проехало мимо по пустынной дороге, каштаны были усеяны соцветиями, словно огромными восковыми свечами. От всего вокруг веяло покоем и пахло чистотой, трудно было представить себе, что еще совсем недавно мы пребывали в помещении, битком набитом узниками и смердящем канализацией и отвратительным жидким мылом. Все остальные исчезли, мы двое казались себе единственными в мире скитальцами.

Потом я услышал торопливые шаги у себя за спиной и почувствовал, как кто-то похлопал меня по руке. Это был коротышка Скотти, который, задыхаясь, бежал за нами. Он достал из кармана ржавую жестяную коробку; на его лице играла дружелюбная улыбка человека, готовившегося отплатить за любезность.

– Вот, приятель, – сердечно произнес он. – Я должен вам несколько чинариков. Вы вчера выручили меня с куревом. Комендант утром, когда мы уходили, отдал мне мою коробку с окурками. Надо добром платить за добро – вот.

И он вложил мне в руку четыре размокших, растрепанных, отвратительных сигаретных окурка.

Эрик Блэр

«Адельфи», апрель 1931 г., позднее в сокращенном и переписанном виде публиковалось как главы 27 и 35 повести «Фунты лиха в Париже и Лондоне».

Клинк[3]

Эта затея не удалась, поскольку ее целью было попасть в тюрьму, а я провел в заключении не более сорока восьми часов; тем не менее я решил написать об этом, поскольку процедура в полицейском суде и прочее оказались весьма интересными. Пишу спустя восемь месяцев после того, как это случилось, поэтому не уверен в датах, но все произошло за неделю – дней за десять до Рождества 1931 года.

Я отправился в путь в субботний полдень с четырьмя или пятью шиллингами в кармане и пошел в Майл-Энд-роуд, поскольку план мой состоял в том, чтобы мертвецки напиться, а в Ист-Энде, как мне казалось, к пьяницам относятся с меньшей снисходительностью. В ожидании предстоявшего заключения я купил сигарет и «Янки мэгэзин» и, как только открылись пабы, пустился в рейд по ним, выпив четыре или пять пинт пива и увенчав их четвертинкой виски, в результате чего у меня осталось всего два пенса. К тому времени, когда виски в бутылке оставалось меньше половины, я был прилично пьян – больше, чем входило в мои планы, потому что в тот день я ничего не ел, и на пустой желудок алкоголь подействовал быстро. Я едва держался на ногах, хотя голова работала ясно; со мной всегда так: когда я пьян, голова остается ясной еще долго после того, как отказывают ноги и речь. Я нетвердой походкой побрел по тротуару в западном направлении и долго не встречал ни одного полицейского, хотя людей на улицах было много, и все со смехом показывали на меня пальцами. В конце концов я завидел двух идущих мне навстречу полицейских, достал из кармана бутылку и прямо у них на глазах допил то, что в ней оставалось; это почти сбило меня с ног, я вынужден был ухватиться за фонарный столб, но все равно упал. Полицейские подбежали ко мне, перевернули и забрали у меня из рук бутылку.

Они: Эй, что это ты тут пил? (На миг они, наверное, заподозрили самоубийство.)

Я: Эт’ моя бут’ка виск’. Ост’те м’ня в покое.

Они: Эге, д’он, похоже, купался в нем! Ты где это так наклюкался, а?

Я: Я был в п’бе. Расслабл’ся. Ржд’ство же, да?

Они: Да нет, до Рождества еще неделя. Ты числа попутал. Придется тебе с нами пройти. Мы за тобой приглядим.

Я: Эт’ зачем я с вами пойду?

Они: Ну, так нам легче будет присмотреть за тобой, и устроим мы тебя поудобней. А то тебя, глядишь, машина переедет, если будешь тут валяться.

Я: Слушайт’, пивн’я вон там. П’шли выпьем.

Они: Тебе на сегодня хватит, друг. Лучше пойдем с нами.

Я: К’да вы м’ня ведете?

Они: В одно местечко, где ты тихонько покемаришь на чистой простыне под двумя одеялами.

Я: А вып’ть там есть?

Они: А то! У нас там всем наливают.

Разговор этот происходил, пока они вели меня по тротуару. Они держали меня таким образом (забыл, как называется этот захват), что в случае чего одним вращательным движением могли сломать мне руку, но обращались очень деликатно, как с ребенком. Соображал я отчетливо, и мне было забавно видеть, как они обманом уговорили меня пойти с ними, ни разу не проговорившись, что ведут в полицейский участок. Такова, полагаю, обычная процедура, к какой они прибегают в обращении с пьяными.

Приведя меня в участок (это был участок Бетнал-Грин, но узнал я об этом только в понедельник), они бросили меня на стул и начали опустошать мои карманы, в то время как сержант задавал мне вопросы. Однако я притворился, будто слишком пьян, чтобы отвечать разумно, и он с отвращением велел им отволочь меня в камеру, что они и сделали.

Камера была того же размера, что и каморки в ночлежках (площадью что-то около десять на пять футов и футов десять в высоту), но гораздо чище и лучше оборудованная. Стены были облицованы белой фаянсовой плиткой, имелся туалет со смывом, труба отопления и нары с набитой конским волосом подушкой и двумя одеялами. Высоко под потолком – крохотное зарешеченное окошко и электрическая лампочка в защитном плафоне из толстого стекла, которая горела всю ночь. Дверь была стальная, с неизменным смотровым глазком и окошком для просовывания еды. При обыске констебли забрали у меня деньги, спички, бритву, а также шарф – это, как выяснилось позднее, потому, что были случаи, когда заключенные вешались на своих шарфах.

О следующих сутках рассказывать, собственно, нечего, они были невыносимо скучными. Я страдал от чудовищного похмелья, гораздо более тяжелого, чем когда бы то ни было, – безусловно, из-за того, что пил на пустой желудок. За все воскресенье меня покормили два раза хлебом с маргарином и чаем (того же качества, что в ночлежке) и один раз куском мяса с картошкой – это, догадываюсь, благодаря доброте жены сержанта, потому что, полагаю, заключенным полагается только хлеб с маргарином. Мне не разрешили побриться, а умываться пришлось в скудном количестве холодной воды. Когда заполняли протокол допроса, я поведал историю, которую рассказываю всегда, – зовут меня Эдвард Бертон, родители мои держат кондитерскую в Блитбурге, где я работал продавцом в мануфактурной лавке; меня якобы уволили за пьянство, и мои родители, тоже устав наконец от этого, порвали со мной. Также я добавил, что работаю теперь неофициально грузчиком на Биллинсгейтском рынке, и в субботу мне неожиданно привалило шесть шиллингов, вот я и загулял.

Со мной обошлись по-доброму и прочли мне лекцию о вреде пьянства со всей этой обычной белибердой насчет того, что во мне еще осталось много хорошего, я должен это из себя извлечь и прочее, прочее. Они предложили отпустить меня под залог, но у меня не оказалось денег и некуда было идти, поэтому я предпочел остаться под арестом. Было очень скучно, но у меня имелся «Янки мэгэзин», и я мог покурить, попросив спички у констебля, дежурившего в коридоре, – заключенным, разумеется, держать при себе спички запрещено.

На следующий день рано утром меня отвели помыться, вернули шарф, вывели во двор и посадили в «Черную Марию». Внутри машина напоминала французскую общественную уборную: по обе стороны – ряды крохотных запертых кабинок, размеры которых позволяли разве что неподвижно сидеть. На стенках моей кабинки были нацарапаны чьи-то имена, сроки заключения и всякие ругательства, а также разные вариации куплета:

Легавый Смит разводить мастак.

Ему передайте, что он дурак.

(«Разводить» в данном контексте означает быть провокатором.)

Мы объехали разные участки, собрав около десятка заключенных, пока «Черная Мария» не заполнилась под завязку. Подобралась веселая компания. Верхняя часть в дверях кабинок откидывалась для вентиляции, так что можно было дотянуться до кабинки напротив; кому-то удалось пронести в машину спички, и все мы курили. А вскоре начали петь и, поскольку приближалось Рождество, исполнили несколько рождественских гимнов.

Подъезжая к полицейскому суду на Олд-стрит, мы горланили:

О, верные Богу, радостно ликуйте!

Придите, придите во град Вифлеем[4].

И так далее, что казалось весьма неуместным.

В полицейском суде меня отделили от остальных и поместили в камеру, совершенно такую же, как в участке Бетнал-Грин, даже количество облицовочных плиток было таким же – я сосчитал их и там, и тут. Кроме меня, в камере было еще трое. Один – опрятно одетый, цветущий, хорошо сложенный мужчина лет тридцати пяти, которого я счел коммивояжером или букмекером, второй – еврей средних лет, тоже прилично одетый. Третий явно был закоренелым грабителем. Невысокого роста, с грубым усталым лицом и седыми волосами. В преддверии суда он пребывал в состоянии такого возбуждения, что не мог и минуты усидеть спокойно. Он метался по камере, как дикий зверь, задевая колени сидевших на нарах, и твердил, что невиновен, – видимо, его арестовали в тот момент, когда он ошивался возле места, где намеревался совершить кражу. Он говорил, что на нем висят уже девять предыдущих приговоров и что в этих случаях таких, как он, даже на основании всего лишь подозрений почти всегда осуждают. Время от времени, потрясая кулаком в сторону двери, он выкрикивал: «Чертов проходимец! Скотина проклятая!», имея в виду «фараона», который его арестовал. Вскоре в камеру привели еще двух арестантов – уродливого парня-бельгийца, обвинявшегося в том, что он препятствовал движению, перегородив дорогу своей тележкой, и невероятно волосатое существо, которое было то ли глухим, то ли немым, то ли не говорило по-английски. Кроме него, все находившиеся в камере обсуждали свои дела предельно откровенно. Цветущий опрятный мужчина, как выяснилось, был «управителем» пивной (показательно: лондонские содержатели пивных находятся в когтях у пивоваров настолько, что их обычно называют не «хозяевами», а «управителями»; они и на самом деле – не более чем наемные служащие) и растратил рождественскую кассу[5]. Как и все они, он увяз по уши в долгах перед пивоварами и, несомненно, позаимствовал деньги из кассы в надежде вернуть их позднее выигравшему. Но два участника обнаружили недостачу за несколько дней до того, как деньги должны были быть выплачены, и обнародовали информацию. «Управитель» тотчас же вернул все за исключением двенадцати фунтов, которые, впрочем, тоже вложил еще до того, как дело передали в суд. Тем не менее он был уверен, что его осудят, потому что местные суды к подобным правонарушениям относятся сурово, – и он действительно позднее в тот день получил четыре месяца заключения. Разумеется, это разрушит всю его оставшуюся жизнь. Пивовары наверняка инициируют процедуру банкротства, продадут все его запасы и мебель, и ему никогда больше не выдадут лицензии на содержание паба. Он старался храбриться перед нами и одну за другой курил сигареты «Гоулд флейк», пачками которых оказались набиты его карманы, – но, смею предположить, это был последний раз, когда он не испытывал недостатка в куреве. Что бы он ни говорил, его выдавал устремленный в одну точку невидящий взгляд. Думаю, до него постепенно доходило, что жизнь его подошла к краю, поскольку приличного положения в обществе ему уже не видать.

Еврей закупал на рынке Смитфилдс мясо для кошерной мясной лавки. Проработав на одного и того же нанимателя семь лет, он вдруг присвоил двадцать восемь фунтов, отправился в Эдинбург – понятия не имею, почему именно в Эдинбург – «повеселился» там с «девочками», а когда деньги кончились, приехал обратно и сам сдался. Шестнадцать фунтов он вернул сразу, остальные обязался возмещать частями ежемесячно. У него были жена и куча детей. Что меня заинтересовало, так это то, что, по его словам, у его работодателя, вероятно, могли возникнуть неприятности в синагоге из-за обращения в суд. Оказывается, у евреев существуют собственные третейские суды, и еврей не должен преследовать другого еврея по официальному суду, во всяком случае, за обманные действия подобного рода, не вынеся дело сначала на их собственный арбитраж.

Одно соображение, высказываемое этими людьми, поразило меня, я слышал его почти ото всех арестантов, обвиняемых в серьезных правонарушениях: «Я боюсь не тюрьмы, я боюсь потерять работу». Это, полагаю, симптом ослабления власти закона по сравнению с властью капиталистов.

Нас заставили ждать несколько часов. В камере было очень неуютно, потому что сидячих мест для всех не хватало, и, несмотря на тесноту, стоял зверский холод.

Несколько человек воспользовались туалетом, и в таком маленьком помещении это было отвратительно, особенно при не работающем спуске. Содержатель паба щедро делился сигаретами, дежуривший в коридоре констебль снабжал нас спичками. Время от времени громкий лязгающий звук доносился из соседней камеры, где в одиночестве был заперт молодой человек, пырнувший свою «девку» ножом в живот, – по слухам, она имела большие шансы на выживание. Бог его знает, что там происходило, но создавалось впечатление, что парня приковали к стене цепью. Часов в десять всем нам выдали по кружке чаю – как оказалось, его предоставляли не власти, а миссионеры, работавшие при суде, – а вскоре после этого нас препроводили в большой зал, где арестованные ждали суда.

В зале находилось человек пятьдесят мужчин, одетых гораздо приличнее, чем можно было ожидать. Они расхаживали взад-вперед, не снимая головных уборов и дрожа от холода. Здесь я увидел нечто, весьма меня заинтересовавшее. Когда меня вели в камеру, я заметил двух бандитского вида мужчин, очень грязных, гораздо грязнее меня, задержанных предположительно за пьянство или за создание препятствий движению, их поместили в другую камеру в том же ряду. Здесь, в зале ожидания, эти двое активно работали: с блокнотами в руках они интервьюировали арестованных. Как выяснилось, это были «подсадные», их поместили в камеру под видом задержанных, чтобы выведывать информацию, потому что между узниками существует круговая порука, и друг с другом они разговаривают, ничего не тая. Сомнительный трюк, подумалось мне.

Тем временем арестованных по одному, по два уводили по коридору в зал суда. Наконец сержант выкрикнул: «А теперь пьяницы!», и четверо или пятеро из нас выстроились в коридоре, ожидая вызова. Молодой дежурный констебль посоветовал мне:

– Сними кепку, когда войдешь, признай себя виновным и не огрызайся. У тебя уже были судимости?

– Нет.

– Тогда это тебе обойдется в шесть монет. Сможешь заплатить?

– Нет. У меня только два пенса.

– Да ладно, это не важно. Тебе повезло, что сегодня не мистер Браун рулит. Тот – трезвенник. Он пьянчугам спуску не дает. Ни боже мой!

С пьяницами расправлялись так быстро, что я даже не успел заметить, как выглядит зал суда. У меня осталось лишь смутное воспоминание о трибуне, над которой висел герб, о служащих, сидевших внизу за столами, и об ограждении. Мы проходили вдоль этого ограждения, как очередь через турникет, и вся процедура сводилась для каждого примерно к такому диалогу: «Эдвард-Бертон-взят-мертвецки-пьяным. – Был пьян? – Да. – Шесть шиллингов. Проходи. Следующий!»

Все это занимало не более пяти секунд. В другом конце зала, куда нас направляли, находилась комната, в которой за столом сидел сержант с гроссбухом.

– Шесть шиллингов?

– Да.

– Можешь заплатить?

– Не могу.

– Тогда – обратно в камеру.

Меня снова отвели в ту же самую камеру, из которой забрали около десяти минут назад, и заперли.

Управителя паба тоже привели обратно, рассмотрение его дела отложили, и парня-бельгийца тоже – он, как и я, не смог заплатить штраф. Еврей не вернулся: был то ли отпущен, то ли приговорен, мы этого так и не узнали. В течение всего дня заключенных приводили и уводили, кто-то ждал суда, кто-то – «Черную Марию», которая должна была отвезти их в тюрьму. Было холодно, и омерзительная фекальная вонь стала невыносимой. Обед принесли около двух, он состоял из кружки чая и двух ломтиков хлеба с маргарином. Судя по всему, таков был здешний рацион. Если у кого-то имелись друзья на воле, они могли передать ему продукты, но меня поразило своей адской несправедливостью то, что не имеющий ни гроша человек вынужден был представать перед судом, имея в желудке лишь хлеб с маргарином, а также небритым – у меня к тому времени уже двое суток отсутствовала возможность побриться, – что, вероятно, еще больше настраивало против него судью.

Среди арестантов, которых временно поместили в нашу камеру, появились два друга или сообщника, которых звали, кажется, Снаутер и Чарли, их задержали за какое-то уличное правонарушение – препятствование движению своей тачкой, если не ошибаюсь. Снаутер был худой, краснолицый, злобный на вид; Чарли – низкорослый веселый крепыш. Между ними происходил весьма занятный разговор.

Чарли: Госп’д’суссе, ну и холодрыга тут, черт ее дери! Хорошо еще сегодня не старый козел Браун правит. Тот только посмотрит на тебя – и сразу месяц впаяет.

Снаутер (тоскливо напевает):

Клянчу, клянчу, в этом деле я мастак,

Поклянчу эдак, поклянчу так,

Пройдусь по всем хлебным местам…

Чарли: Да заткнись ты! Клянчит он. В эти дни тырить надо. Индюшки-то вон в лавках выставлены – что твои солдаты на параде, только голые. Слюнки текут, глядя на них. Помяни мое слово, попрошайка несчастный, еще до вечера одна из них будет моей.

Снаутер: А толку? Ее ж, мерзавку, в ночлежке над очагом не зажаришь.

Чарли: Да кто ее жарить-то собирается? Я знаю, где ее можно загнать за пару монет.

Снаутер: Не-а, это туфта. В эти дни петь – самое оно. Гимны. Если где какие похороны, так я как заведу свою шарманку – у всех внутри все переворачивается. Старые шлюхи все свои поганые зенки выплакивают, когда меня слышат. Уж на это Рождество я их нахлобучу! Выпотрошу как миленьких и спать буду под крышей.

Чарли: Эт’ дело! А я тебе подпою. Гимн какой-нибудь.

Он затягивает красивым басом:

Иисус, любимец моей души!

Позволь мне к твоей груди припасть…[6]

Дежурный констебль (заглядывая в камеру через зарешеченное окошко): А ну, заткнитесь вы там, заткнитесь! Вам тут что, молельное собрание баптистов?

Чарли (низким голосом, как только констебль закрывает окошко): Да п’шел ты, ночной горшок! (Продолжает напевать.)

Пока катятся воды,

Пока соблазны еще велики…

Я тебе какой хошь гимн подпою. В Дартмуре в последние два года я пел в хоре, басом, провалиться мне на этом месте.

Снаутер: Да ну? И как там, в Дартмуре, теперь? Джем-то еще дают?

Чарли: Не, джема нету. Сыр – два раза в неделю.

Снаутер: Иди ты! И сколько ты там оттрубил?

Чарли: Четыре года.

Снаутер: Четыре года без бабы?! Госп’д’суссе! Небось у парней крышу срывало, когда они видели пару бабьих ног, а?

Чарли: Ты чо, мы там, в Дартмуре, трахали старух с огородов. В тумане, под забором. Они там картошку копали. Старые кошелки, лет по семьдесят. Нас, сорок человек, поймали и устроили нам за это настоящую преисподнюю. Хлеб с водой, кандалы – ну, все, что положено. Я после этого на Библии побожился, что больше – ни-ни. Супротив закону ни шагу.

Снаутер: Ага, так я и поверил! Тогда как же ты последний раз в каталажку загремел?

Чарли: Вот не поверишь, приятель. Сестра на меня стукнула. Да, кровная сестра, чтоб ей ни дна ни покрышки! Моя сестра – та еще корова. Она вышла замуж за психа, помешанного на религии, и сама стала такой набожной, что у нее уже пятнадцать детей. Так вот, это он заставил ее на меня настучать. Ну, уж я с ними поквитался, можешь мне поверить. Как думаешь, что я сделал перво-наперво, как вышел из тюряги? Купил молоток, пошел к ним в дом и раздолбал ее чертово пианино в щепки. Да, вот что я сделал. И сказал: «Вот тебе, вот тебе за то, что настучала на меня! Кобыла ты поганая…» – ну и так далее.

Такой вот разговор с небольшими перерывами весь день происходил между этой парочкой, попавшейся за какое-то мелкое правонарушение и вполне довольной жизнью. Те, кому предстояло отправиться в тюрьму, молчали и не находили себе места, на лица некоторых из них – респектабельных мужчин, впервые оказавшихся под арестом, – было страшно смотреть. Управителя баром увели около трех и отправили в тюрьму. Он немного приободрился, когда узнал от дежурного констебля, что его везут в ту же тюрьму, где сидит лорд Килсант[7]. Видимо, подумал, что, втеревшись в доверие к лорду К. в тюрьме, сможет по освобождении получить у него работу.

Я понятия не имел, сколько времени мне предстояло провести в заключении, но полагал, что не менее нескольких дней. Однако между четырьмя и пятью часами меня вывели из камеры, вернули конфискованные вещи и чуть ли не пинками вытолкали на улицу. Очевидно, день, проведенный в заключении, приравнивался к штрафу. У меня было всего два пенса, и я весь день не ел ничего, кроме хлеба с маргарином, поэтому был чертовски голоден; однако, как всегда, когда передо мной вставал выбор между едой и куревом, я на свои два пенса купил табаку. Потом отправился в приют Церковной армии[8] на Ватерлоо-роуд, где предоставляли крышу над головой, возможность участвовать в молельном собрании и два раза в день кормили хлебом, солониной и чаем за четыре часа работы на пилке дров.

На следующее утро я отправился домой[9], взял деньги и поехал в Эдмонтон. В отделении «Скорой помощи» я объявился в девять часов вечера не то чтобы мертвецки пьяным, но сильно под парами, полагая, что это приведет меня в тюрьму за нарушение Акта о бродяжничестве, запрещавшего бродягам являться в «Скорую» пьяными. Дежурный, однако, отнесся ко мне с большим пониманием, видимо, посчитав, что бродяга, у которого достаточно денег, чтобы напиться, заслуживает уважения. В последующие дни я предпринял еще несколько попыток ввязаться в неприятности, попрошайничая под носом у полицейских, но, похоже, на мне лежала печать неуязвимости: никто не обращал на меня ни малейшего внимания. А поскольку никаких серьезных правонарушений, которые могли бы повлечь за собой выяснение личности, я совершать не хотел, пришлось сдаться. Таким образом, хоть мое предприятие и оказалось более-менее бесполезным, я решил написать о нем просто как об интересном опыте.

Август, 1932

Повешение

Это было в Бирме, сырым утром сезона дождей. Слабый свет, косо падавший на высокие стены тюремного двора, словно бы покрывал их оловянной фольгой. Мы ждали перед камерами смертников – рядом помещений, спереди огражденных двойной решеткой, словно клетки для животных. Все камеры имели размер десять на десять футов и были практически голыми, если не считать деревянных нар и кувшина с питьевой водой. В некоторых из них перед внутренней решеткой на корточках, завернувшись в одеяла, молча сидели мужчины с коричневой кожей – приговоренные к смертной казни, которых должны были повесить в предстоящие две недели.

Одного смертника вывели наружу. Это был индус, тщедушный маленький человечек с почти наголо обритой головой и большими влажными глазами. У него были густые раскидистые усы, абсурдно пышные для такого хрупкого тела, такие усы пристали бы скорее какому-нибудь киношному комику. Шестеро высоких надзирателей-индусов охраняли его и готовили к виселице. Двое стояли по обе стороны от него, держа ружья с примкнутыми штыками, остальные надевали на него ручные кандалы, пропускали между ними цепь, закрепляли ее у него на поясе и плотно привязывали веревкой руки к бокам. Они тесно обступали его, постоянно придерживая осторожной, даже ласковой хваткой, как будто непрерывное прикосновение позволяло им удостовериться в том, что он здесь. Их движения напоминали движения рыбака, державшего в руках еще живую рыбу, которая могла выскользнуть и плюхнуться обратно в воду. Однако человек стоял смирно, не сопротивляясь, вяло подставляя руки под веревку, как будто едва замечал то, что происходит.

Пробило восемь, и звук сигнального горна, слабый и одинокий в пропитанном влагой воздухе, поплыл от дальних бараков. Заслышав его, комендант тюрьмы, мужчина с седыми усами-щеточкой и резким голосом, стоявший отдельно от всех нас и угрюмо тыкавший тростью в гравий под ногами, поднял голову. Он был военным врачом.

– Ради бога, поторопись, Фрэнсис, – раздраженно сказал он. – Этот человек уже должен был быть повешен. Ты что, еще не готов?

Фрэнсис, старший тюремный надзиратель, толстый дравид в белом костюме из хлопчатобумажного тика и очках в золоченой оправе, помахал черной рукой.

– Да, сэр, да, сэр, – зажурчал он. – Фсе хорошо. Фисельник шдет. Мы начинаем.

– Ну, так вперед, поживее. Пока вы не закончите, заключенным не дадут завтрака.

Мы двинулись в сторону виселицы. Два надзирателя шагали по бокам от осужденного с винтовками «на плечо», еще двое – позади, придерживая его за плечи и за руки, как будто одновременно и подталкивали, и не давали упасть. Остальные – судьи и прочие – двигались следом. И вдруг, пройдя ярдов десять, процессия резко остановилась без приказа и предупреждения. Случилось нечто невероятное: бог весть откуда во дворе появилась собака. Она запрыгала между нами, заливаясь громким лаем, носясь кругами, извиваясь и безумно радуясь, что увидела такое количество собравшихся вместе человеческих существ. Это была большая лохматая собака, помесь эрдельтерьера с дворнягой. Побегав вокруг нас, она, прежде чем кто-нибудь успел ее остановить, бросилась к заключенному и, подпрыгнув, попыталась лизнуть его в лицо. Все стояли, ошеломленные настолько, что никто не попытался оттащить ее.

– Кто пустил сюда эту чертову тварь? – сердито вопросил комендант. – Эй, кто-нибудь, поймайте ее!

Надзиратель, не состоявший в эскорте, неуклюже бросился к собаке, но та плясала и прыгала, не даваясь в руки и, видимо, принимая происходящее за игру. Другой, молодой надзиратель, помесь европейца с азиатом, зачерпнул пригоршню гравия и швырнул ее в собаку, пытаясь отогнать, но та увернулась от камешков и снова запрыгала вокруг нас. Ее лай эхом отражался от тюремных стен. Осужденный, придерживаемый двумя надзирателями, безучастно смотрел прямо перед собой, словно это была часть процедуры повешения. Прошло несколько минут, прежде чем собаку удалось поймать. Мы просунули мой носовой платок ей под ошейник и двинулись дальше, собака скулила и рвалась вперед, натягивая самодельный «поводок».

Все это происходило ярдах в сорока от виселицы. Я смотрел на голую коричневую спину осужденного, который шел впереди меня. Со связанными руками он двигался неуклюже, но ровно, той покачивающейся походкой индуса, который словно бы никогда не разгибает колени до конца. На каждом шагу его мышцы напрягались, а потом плавно расслаблялись, пучок волос на голом черепе прыгал вверх-вниз, а босые ступни оставляли следы на мокром гравии. Один раз, несмотря на то что двое надзирателей держали его за плечи, он чуть-чуть отступил в сторону, чтобы не попасть в лужу.

Удивительно, однако до того момента я никогда не отдавал себе отчета в том, что значит лишить жизни здорового, пребывающего в полном сознании человека. Но, увидев, как осужденный отступил в сторону, чтобы обогнуть лужу, я вдруг остро почувствовал эту тайну, осознал не выразимую словами несправедливость насильственного прекращения жизни, находящейся в расцвете. Этот человек не умирал, он был таким же живым, как и мы. Все органы его тела исправно функционировали: кишечник переваривал пищу, кожа обновлялась, ногти росли, ткани формировались – и все это загонялось теперь в западню торжественной глупости. Его ногти будут продолжать расти и когда он взойдет на люк виселицы, и в ту десятую долю секунды, когда он, еще живой, будет лететь в воздухе. Его глаза еще видели желтый гравий под ногами и серые стены, его мозг еще помнил, предвидел, соображал – например, что нужно обойти лужу. Он и мы были единой группой людей, видящих, слышащих, чувствующих, осмысляющих один и тот же мир; а через две минуты – моментальный рывок, и одного из нас не будет, станет одним разумом меньше, одним миром меньше.

Виселица возвышалась в малом дворе, отделенном от основного и густо заросшем высокими колючими сорняками. Это было кирпичное сооружение вроде сарая без одной стенки, с деревянным настилом поверху, над которым возвышались две балки с поперечной перекладиной, с перекладины свисала веревка. Рядом со своим «рабочим местом» стоял палач – седоволосый осужденный в белой тюремной униформе. Когда мы вошли, он приветствовал нас подобострастным поклоном. По приказу Фрэнсиса двое надзирателей крепче сжали плечи приговоренного, подталкивая, подвели его к виселице и помогли неуклюже подняться по лесенке. Следом за ним на помост взобрался палач и накинул веревку ему на шею.

Мы стояли в пяти ярдах от виселицы. Надзиратели выстроились перед ней неровным полукругом. И вот, когда петля уже была закреплена, осужденный начал взывать к своему богу. Тонким голосом он бесконечно повторял: «Рама! Рама! Рама! Рама!», не настойчиво, не со страхом, как бывает, когда человек молится или просит о помощи, а монотонно, ритмично, как звонит колокол. Собака вторила ему жалобным воем. Палач, стоявший на помосте, достал небольшой хлопчатобумажный мешок наподобие мешка для муки и натянул его осужденному на голову. Но и приглушенный тканью все не умолкал повторяемый снова и снова зов: «Рама! Рама! Рама! Рама! Рама!»

Палач спустился на землю и приготовился, взявшись за рычаг. Казалось, что прошло несколько минут. Сдавленный монотонный зов «Рама! Рама! Рама!» все звучал и звучал, ни разу не сбившись с ритма. Комендант, свесив голову на грудь, медленно ковырял землю тростью; вероятно, он считал восклицания, позволяя осужденному произнести имя бога положенное количество раз, – может, пятьдесят, может, сто. У всех изменился цвет лица. Индийцы стали серыми, как плохой кофе, у одного-двух из них подрагивали штыки. Мы смотрели на связанного, с мешком на голове и петлей на шее человека и слушали его крики – каждый означал для него еще секунду жизни; все думали об одном и том же: да убейте же его поскорее, покончите с этим, остановите этот невыносимый звук!

Вдруг комендант решился. Вскинув голову, он сделал быстрое движение стеком и крикнул почти свирепо:

– Чалу![10]

Послышался лязгающий звук, потом наступила мертвая тишина. Осужденный исчез, видна была только вращающаяся словно сама по себе веревка. Я отпустил собаку, и она с места галопом рванула к задней стенке помоста; но, подбежав, остановилась как вкопанная, залаяла, а потом отползла в угол двора и, застыв среди сорняков, боязливо уставилась на нас. Мы обошли виселицу, чтобы осмотреть тело. Оно очень медленно вращалось, мертвое как камень, кончики пальцев на ногах были вытянуты к земле.

Комендант протянул руку и потрогал тростью обнаженный торс. Тело слегка качнулось.

– Готов, – сообщил комендант, отошел от виселицы и сделал долгий выдох. Угрюмое выражение моментально сошло с его лица. Он взглянул на часы. – Восемь минут девятого. Ну что ж, слава богу, на сегодня это все.

Надзиратели отомкнули штыки и маршем удалились. Собака, придя в себя и осознав, что плохо вела себя, шмыгнула вслед за ними. Мы покинули висельный двор и, пройдя мимо камер ждущих своей очереди смертников, снова оказались в центральном тюремном дворе. Осужденным под наблюдением надзирателей, вооруженных длинными бамбуковыми палками с железными наконечниками, уже раздавали завтрак. Они длинным рядом сидели на корточках с жестяными мисками в руках, в которые два надзирателя с ведрами, проходя мимо, накладывали рис; после лицезрения повешения картина казалась мирной и даже веселой. Теперь, когда дело было сделано, все мы испытали невероятное облегчение. Хотелось запеть, пуститься бежать, засмеяться. Все одновременно начали оживленно болтать.

Парень-полукровка, проходя мимо меня и понимающе улыбаясь, указал туда, откуда мы пришли.

– Знаете, сэр, наш друг (он имел в виду повешенного), когда ему объявили, что его апелляция отклонена, обмочился прямо на пол камеры. От страха. Не желаете ли сигарету, сэр? Как вам нравится мой новый серебряный портсигар? От одного заключенного достался за две рупии восемь анн. Шикарный европейский стиль.

Кое-кто из стоявших вокруг засмеялся – похоже, сам не зная над чем.

Фрэнсис шел рядом с комендантом, болтая без умолку:

– Ну вот, сэр, фсе прошло без сучка без задоринки. Фсе кончено, раз – и готово! Не фсегда так бывает – нет, не фсегда! Быфали случаи, когда доктору приходилось лезть под фиселицу и дергать фисельника за ноги, чтобы убедиться, что он мертв. Очень неприятно!

– Неужели пришлось подползать? Скверно, – сказал комендант.

– Ох, сэр, а еще хуже быфает, когда они упираются! Помню, один фцепился ф решетку сфоей камеры, когда мы за ним пришли. Фы не поферите, сэр, понадобилось шесть надзирателей, чтобы фытащить его: по три челофека на ногу. Мы пытались его урезонить, говорили: «Дорогой друг, подумай, сколько хлопот ты нам достафляешь!» Но он ничего не желал слушать. Ах, с ним было столько фозни!

Я поймал себя на том, что довольно громко смеюсь. И все смеялись. Даже комендант снисходительно ухмыльнулся.

– Пойдемте-ка лучше отсюда и выпьем, – вполне добродушно предложил комендант. – У меня в машине есть бутылка виски. Давайте приговорим ее.

Мы прошли через большие двустворчатые ворота тюрьмы и вышли на дорогу.

– Дергать за ноги! – вдруг воскликнул судья-бирманец и разразился громким хохотом. И все мы тоже снова принялись смеяться. В тот момент рассказанная Фрэнсисом история показалась нам чрезвычайно смешной. Все мы, коренные жители и европейцы, по-дружески выпили вместе. Мертвец находился от нас в какой-нибудь сотне ярдов.

Эрик А. Блер

«Адельфи», август 1931; «Новый Савой», 1946, S. E.; O. R.; C. E.

Марракеш

Когда по реке проплыл труп, туча мух покинула ресторан и устремилась за ним, но через несколько минут они вернулись.

На рынке группа плакальщиков – мужчины и мальчишки, ни одной женщины – пробиралась между куч сваленных гранатов, ждущими такси и верблюдами, снова и снова затягивая свою скорбную песню. Мух не может не радовать то обстоятельство, что тело никогда не помещают в гроб, а просто заворачивают в тряпье и кладут на грубо сколоченные деревянные носилки, которые понесут на плечах четверо друзей покойного. Придя на место захоронения, они выкопают узкую неглубокую яму, бросят в нее труп и присыплют высохшей комковатой землей, напоминающей дробленый кирпич. Ни надгробного камня, ни имени умершего, никаких опознавательных знаков. Захоронения – это такое большое кочковатое поле наподобие заброшенной строительной площадки. Через пару месяцев никто не сможет сказать, где похоронен его близкий.

Когда ты бродишь по такому городу – двести тысяч жителей, из которых по крайней мере двадцать тысяч не имеют ничего, кроме своих лохмотьев, – и видишь, как люди живут, и особенно, как легко они умирают, очень трудно поверить, что вокруг тебя такие же люди. В сущности, все колониальные империи зиждутся на этом постулате. У них смуглые лица, и их так много! Неужели они из такой же плоти? Есть ли у них имена? Или они слеплены под копирку из одного коричневого теста и мало чем отличаются от пчел или коралловых насекомых? Они выходят из земли, годами потеют и голодают и снова уходят в безымянные холмики, так что никто и не заметил. А вскоре и сами могилы сравниваются с землей. Порой во время прогулки, продираясь сквозь колючие заросли, ощутишь кочки под ногами и только по регулярности этих кочек поймешь, что шагаешь по скелетам.

Я кормил газель в публичном парке.

Газели – едва ли не единственные съедобные на вид животные; скажу больше, глядя на их зад, невольно вспоминаешь про мятный соус. Газель, которую я кормил, кажется, догадывалась, о чем я думаю; хоть она и брала хлеб из моих рук, я ей явно не нравился. Она быстро отщипывала кусок и, опустив голову, пыталась меня лягнуть, а затем все повторялось. Возможно, она считала, что надо только меня отогнать, а хлеб так и будет висеть в воздухе.

Трудившийся по соседству араб-землекоп опустил свою тяжелую мотыгу и боязливо к нам приблизился. Он переводил взгляд с газели на хлеб и обратно с этаким тихим изумлением, как будто никогда не видел ничего подобного. И наконец, робко молвил по-французски:

– Я бы тоже не отказался.

Я отломил кусок, и он благодарно спрятал его в укромное местечко под лохмотьями. И это был муниципальный работник.

В еврейском квартале можно получить некоторое представление о том, как, вероятно, выглядело средневековое гетто. При мусульманских правителях евреям позволяли владеть землей лишь в черте оседлости, и после многих веков такого обращения вопрос перенаселенности перестал их волновать. Здесь многие улочки шириной в полтора метра, дома без окон, а дети с гноящимися глазами роятся, точно полчища мух. Обычно прямо посередине улочки течет ручеек мочи.

На базаре еврейские семьи в полном составе, в длинных черных лапсердаках и черных ермолках, трудятся в темных обсиженных мухами будочках, больше похожих на пещеры. За доисторическим токарным станком, скрестив ноги, сидит плотник, вращая перед собой ножки стула с немыслимой скоростью. Правой рукой он крутит ручку, а левой ногой направляет резец, благодаря чему за годы такой работы его левая нога искривлена до неузнаваемости. Рядом его шестилетний внук уже осваивает азы профессии.

Я шел мимо будочек медников, когда кто-то заметил, что я закуриваю. В ту же секунду из всех темных щелей повыскакивали возбужденные евреи, в том числе старики с развевающимися седыми бородами, с криками «Сигарету!» Даже слепой, услышав сыр-бор, вылез откуда-то из глубины и заковылял с протянутой рукой. Через минуту я остался с пустой пачкой. Предполагаю, что эти люди работают по двенадцать часов в день, не меньше, и для каждого сигарета – это своего рода предмет немыслимой роскоши.

Проживая в замкнутой среде, евреи занимаются тем же, что и арабы, только не возделывают землю. Торговцы фруктами, горшечники, серебряных дел мастера, кузнецы, мясники, кожевники, портные, водоносы, попрошайки, носильщики, – кругом евреи. Только вдумайтесь: тринадцать тысяч проживают всего на нескольких акрах. К счастью, здесь нет Гитлера. Хотя, возможно, он вот-вот нагрянет. Обычные страшилки о евреях ты слышишь не только от арабов, но и от бедняков-европейцев.

– Да, mon vieux[11], меня уволили, а мое место отдали еврею. Евреи! Вот кто правит страной. Вот у кого все деньги. Они контролируют банки, финансы – всё на свете.

– Послушайте, – возразил я, – но разве средний еврей – это не чернорабочий, вкалывающий за один пенни в час?

– Так это для отвода глаз! На самом деле они все ростовщики. Евреи – они хитрые.

Точно так же двести лет назад несчастных женщин сжигали как ведьм, притом что они не могли себе наколдовать даже жалкого пропитания.

Человек, который что-то делает своими руками, своего рода невидимка, и чем важнее его труд, тем он незаметнее. Правда, о белокожем этого не скажешь. В северной Европе, увидев в поле пахаря, вы, вероятно, на секунду задержите на нем взгляд. А в жаркой стране южнее Гибралтара или восточнее Суэца вы скорее всего его даже не заметите. Я это наблюдал постоянно. Когда вокруг тебя тропический ландшафт, ты видишь все, кроме людей: высохшую землю, колючее грушевое дерево, далекую гору, но не крестьянина, возделывающего мотыгой свою делянку. Он сливается с землей и не представляет интереса.

Вот почему голодающие страны Азии и Африки так привлекательны для туристов. Никому не придет в голову дешево отдохнуть в своем регионе, переживающем экономический кризис. А вот бедность людей со смуглой кожей не бросается в глаза. Что такое Марокко для француза? Апельсиновая роща или госслужба. А для англичанина? Верблюды, дворцы, пальмы, иностранные легионеры, медные подносы и бандиты. Он может годами не замечать, что для девяти из десяти туземцев жизнь сводится к бесконечным, изнурительным попыткам добыть хоть какое-то пропитание из истощенной почвы.

Бульшая часть Марокко настолько бесплодна, что никакому дикому зверю крупнее зайца здесь не выжить. Огромные пространства, некогда занятые лесами, превратились в этакую пустыню из толченого кирпича. И все же кое-что удалось окультурить благодаря посконному труду. Все вручную. Длинные цепочки согнутых пополам женщин, напоминающих опрокинутую букву L, медленно движутся по полю, выпалывая колкие сорняки, а крестьянин, собирающий люцерну для фуража, не срезает ее серпом, а выдергивает с корнем каждый росток, чтобы выгадать пару лишних дюймов. Убогий деревянный плуг настолько хлипок, что запросто вскидывается на плечо, а его грубый железный нож вгрызается в землю от силы на четыре дюйма. На большее домашних животных не хватает. Обычно впрягают в одно ярмо корову и осла. Два осла не потянут, а двух коров трудновато прокормить. Бороны у крестьянина нет, поэтому он несколько раз проходится плугом во все стороны, так сказать, намечая борозды, а затем поле разбивается мотыгами на маленькие прямоугольные участки для сохранения воды. Редкие дожди длятся день-два, так что воды постоянно не хватает. По краям поля прорывают канавы на глубину тридцать – сорок футов, чтобы добраться до худосочных подземных ручейков.

Днем мимо моего дома проходит по дороге вереница древних старух, груженных вязанками дров. Годы и палящее солнце превратили их в миниатюрные мумии. Обычное дело у примитивных народов: после определенного возраста женщины усыхают до размеров ребенка. Однажды со мной поравнялось несчастное существо ростом от силы четыре фута, скрюченное под тяжестью огромной вязанки. Я ее остановил и сунул ей в ладонь пять су (чуть больше фартинга). В ответ раздался пронзительный вопль, почти визг – своего рода благодарность, но главным образом удивление. Видимо, обратив на нее внимание, я, с ее точки зрения, чуть ли не нарушил законы природы. Она принимала как должное свой статус старухи, иными словами, тяглового животного. Когда местная семья переезжает, часто можно увидеть отца и взрослого сына сидящими на ослах, а старуху-мать шагающей сзади с пожитками.

Странные люди-невидимки. На протяжении недель, в одно и то же время, вереница старух проходила под моими окнами, и, хотя их фигуры отпечатались на сетчатке, не могу сказать, что я их видел. Мимо проплывали дрова – вот как я это воспринимал. Но однажды я шел по дороге за ними, и забавно подскакивавшие при ходьбе вязанки дров заставили меня опустить глаза на самих носильщиц. Я впервые разглядел старые землистого цвета тела, кожа да кости, согнувшиеся пополам под непомерной тяжестью. Но при этом, едва ступив на марокканскую землю, я сразу обратил внимание на страшно навьюченных ослов, отчего пришел в ярость. Что ослов безбожно эксплуатируют, не подлежит сомнению. Марокканский ослик едва ли больше сенбернара, а таскает на себе поклажу, какую в британской армии не взвалили бы на мула длиной в шестьдесят дюймов, а вьючное седло с него могут не снимать неделями. Но что особенно горько, на свете нет более послушного животного, он следует за своим хозяином, как пес, без всякой уздечки и поводка. А через двенадцать лет преданной работы он вдруг падает замертво и оказывается в придорожной канаве, где деревенские собаки разорвут его на части быстрее, чем остынет тело.

От всего этого кровь закипает в жилах, тогда как печальная участь человеческого существа чаще всего никого не волнует. Я не комментирую, просто отмечаю сам факт. Люди со смуглой кожей практически невидимки. Все жалеют ослика с ободранной спиной, но, чтобы заметить старушку с тяжелой вязанкой дров, нужно, чтобы случилось что-то из ряда вон.

Аисты улетали на север, а негры маршировали на юг – длинная, покрытая пылью колонна пехотинцев, за ними батарея разборных орудий и снова пехота, четыре-пять тысяч солдат, уходивших по дороге под топот армейских ботинок и громыхание железных колес.

Это были сенегальцы, самый черный народ Африки, настолько черные, что порой бывает сложно разглядеть растущие на шее волосы. Их великолепные тела скрывала поношенная форма цвета хаки, ботинки напоминали деревянные колодки, а оловянные шлемы казались тесными на пару размеров. Они уже проделали немалый путь по дикой жаре, поникшие под тяжестью военной выкладки. Их на удивление нежные лица блестели от пота.

Молоденький негр вдруг повернул голову и посмотрел на меня. Это был не тот взгляд, которого можно было бы ожидать. Не враждебный, не презрительный, не угрюмый, даже не любопытствующий. Это был робкий, простодушный взгляд, в коем сквозило глубочайшее уважение. Я все понял. Этот бедняга, французский подданный, которого вытащили из леса, чтобы он драил полы и подхватил сифилис в каком-нибудь гарнизонном городке, испытывал почтение перед белым человеком. Его учили, что белая раса – это раса господ, и он по сей день в это верит.

А вот белого человека при виде марширующей чернокожей армии (и в данном случае не имеет значения, что он себя называет социалистом) посещает одна мысль. «Сколько еще мы будем морочить головы этим людям, прежде чем они повернут оружие в другую сторону?»

Любопытная, согласитесь, ситуация. У каждого белого где-то в мозгу сидела эта мысль. У всех зевак, и офицеров, увешанных залитыми путом патронными обоймами, и у сержантского состава, тоже марширующего в боевых рядах. Это был наш общий секрет, который нам хватало ума не разглашать. Только негры ничего о нем не знали. Это было все равно что провожать глазами огромное стадо домашних животных, пусть даже вооруженных, мирно растянувшихся на пару миль, в то время как птицы пролетали над их головами в противоположном направлении, поблескивая на солнце, как листочки белой бумаги.

«New Writing», Рождество 1939

Еженедельники для мальчиков

Проходя через любой бедный квартал любого большого города, вы непременно наткнетесь на маленький магазин печати. Выглядят эти магазинчики в общем-то всегда одинаково: снаружи несколько плакатов «Дейли мейл» и «Ньюс оф зе уорлд», маленькая убогая витринка с леденцами в бутылочках и пачками сигарет «Плейерс» – и сумрачный интерьер, пропахший лакричными конфетами и от пола до потолка забитый двухпенсовыми бульварными газетенками с отвратительной печатью, у большинства на первой полосе – какая-нибудь сенсация в сопровождении кричащей трехцветной иллюстрации.

Кроме ежедневных и вечерних газет ассортимент этих магазинчиков едва ли заступает на территорию продукции, представленной в крупных магазинах печати. Здесь в основном торгуют двухпенсовыми еженедельниками, количество и ассортимент которых неправдоподобно обширны. На любое увлечение и занятие – домашними птицами, выпиливанием лобзиком, ковроткачеством, пчелами, почтовыми голубями, любительской престидижитацией, филателией, шахматами – найдется по меньшей мере одна газета, а чаще несколько. По садоводству и разведению домашнего скота издается как минимум по два десятка газет. Есть спортивные газеты, газеты про радио, детские комиксы, всевозможные развлекательные газеты вроде «Всякой всячины», огромное количество газет, посвященных кино (все они в той или иной мере эксплуатируют тему женских ног), разнообразные торговые издания, женские газеты, печатающие всякие истории («Оракул», «Секреты», «Газета Пег» и так далее), газеты по рукоделию – этих столько, что обычно они занимают отдельную витрину; и в дополнение ко всему многочисленная серия «Янкиз мэгэзин» («Бойцовские истории», «Истории войн», «Рассказы-вестерны» и т. д.), которые уже потрепанными доставляются из Америки и продаются по два с половиной – три пенса. Периодические издания обычно переходят в четырехпенсовые низкопробные книжки вроде «Олдинской серии боксерских романов», «Библиотечки для мальчиков», «Собственной библиотечки для школьниц» и многие другие.

Возможно, содержимое таких магазинов как ничто другое показывает, что чувствуют и думают большинство англичан. Конечно, ничего и наполовину столь же показательного не существует в документальной литературе. Романы-бестселлеры, к примеру, рассказывают об очень многом, но полноценный роман адресуется почти исключительно читателям более высокого уровня – людям, зарабатывающим больше четырех фунтов в неделю. Кино скорее всего тоже очень ненадежный индикатор общественных вкусов, поскольку киноиндустрия – практически монополия, а это означает, что она вовсе не обязана изучать свою аудиторию сколько-нибудь тщательно. То же самое до некоторой степени относится и к ежедневной прессе, а больше всего – к радио. Однако это совсем не относится к еженедельным газетам и журналам с маленьким тиражом и специализированной тематикой. Такие газеты, как «Биржа и рынок», например, или «Домашние птицы в клетках», или «Оракул», или «Предсказания», или «Время супружества», существуют потому лишь, что на них есть определенный спрос, и они отражают настроения своих читателей так, как не может их отразить общенациональная ежедневная газета с тиражом в несколько миллионов экземпляров.

Я здесь коснусь только одного вида подобных изданий – двухпенсовых еженедельников для мальчиков, которые зачастую неточно называют «грошовыми ужастиками». Строго говоря, в этот класс сегодня можно включить десять газет: «Самоцвет», «Магнит», «Современный мальчик», «Триумф» и «Чемпион», которые принадлежат «Амальгамейтид-пресс»; а также «Чародей», «Бойскаут», «Капитан», «Сорвиголова» и «Приключения», принадлежащие «Ди-Си Томпсон & К°». Каковы тиражи этих изданий, я не знаю. Издатели и владельцы отказываются называть цифры, но в любом случае тираж газеты, печатающей истории с продолжением, наверняка имеет широкое распространение. Так или иначе, общая аудитория этих десяти изданий не может не быть весьма обширна. Ведь они продаются в любом английском городке, и почти каждый мальчик, в принципе читающий, проходит через период увлечения одной или несколькими из них. «Самоцвет» и «Магнит», старейшие среди этих газет, по типу значительно отличаются от остальных и в последние несколько лет, совершенно очевидно, растеряли свою популярность. Большая часть мальчишек находит их теперь старомодными и «занудными». Тем не менее именно с их обсуждения я хочу начать, потому что с психологической точки зрения они интереснее, чем другие, а сам факт, что они выжили и сохранились до тридцатых годов двадцатого века, представляет собой весьма удивительный феномен.

«Самоцвет» и «Магнит» – газеты-сестры (персонажи одной часто перекочевывают в другую), обе начали выходить более тридцати лет назад. В те времена они, вместе с «Приятелями» и старой «Собственной газетой для мальчиков»[12], были и оставались еще до недавнего времени ведущими игроками на поле мальчиковой периодики. Каждую неделю они публикуют фрагмент (на пятнадцать – двадцать тысяч слов) своей школьной саги, который имеет законченный сюжет, но, так или иначе, связан с предыдущим. В дополнение к школьной «Самоцвет» печатает одну или несколько приключенческих серий. Иными словами, эти две газеты так похожи друг на друга, что их можно рассматривать как одно целое, хотя «Магнит» всегда был более известен, быть может, благодаря своему действительно первоклассному сквозному персонажу, мальчику-толстяку Билли Бантеру.

Школьные истории – это рассказы о том, что составляет содержание жизни частных мужских школ, и сами школы (в «Магните» – это «Школа Серых братьев», в «Самоцвете» – «Школа Святого Джима») представлены как старинные престижные учебные заведения вроде Итона или Уинчестера. Мальчики постарше или помладше задействованы лишь на второстепенных ролях, главные же персонажи – ученики четвертого класса в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет. Такие как Секстон Блейк и Нельсон Ли, которые из года в год, неделя за неделей продолжают фигурировать в этих историях, никогда не взрослея. Изредка в школе появляется новый ученик или возникает какой-нибудь другой малозначительный персонаж, но в целом на протяжении последних двадцати пяти лет состав действующих лиц почти не изменился. Все главные герои – Боб Черри, Том Мерри, Гарри Уортон, Джонни Булл, Билли Бантер и остальная компания – уже учились в «Серых братьях» или «Святом Джиме» задолго до Первой мировой войны и пребывали точно в том же возрасте, что и теперь, с ними происходили в принципе такие же приключения, и разговаривали они почти точно на том же жаргоне. И не только герои, но и вся атмосфера обоих учебных заведений остается неизменной отчасти благодаря очень искусной стилизации. Истории из «Магнита» подписаны неким Фрэнком Ричардсом, в «Самоцвете» – Мартином Клиффордом, однако сага, разворачивающаяся на протяжении тридцати лет, едва ли может быть еженедельным плодом творчества одного и того же автора[13]. А следовательно, писать их требовалось в стиле, который легко поддается подражанию, – чрезвычайно искусственном, многословном, совершенно отличном от всего того, что существует в сегодняшней английской литературе. Вот два отрывка для примера. Первый – из «Магнита»:

Ругается!

– Заткнись, Бантер!

Ругается!

Затыкаться было не в привычках Билли Бантера. Он редко затыкался, хотя его частенько просили это сделать. А в данном ужасном случае толстяк Филин из «Серых братьев» совершенно не был настроен заткнуться. Он и не заткнулся! Он ругался, и ругался, и ругался не переставая.

Но даже эти ругательства не могли в полной мере передать чувства Бантера. Его чувства, в сущности, были непередаваемы.

Их было шестеро, попавших в передрягу! Ругался и сыпал проклятиями только один из шестерых. Но уж этот один, Уильям Джордж Бантер, ругался за всю компанию и даже чуть больше, чем хватило бы на шестерых.

Гарри Уортон и К° сидели на земле группой, они пребывали в недоумении и бесились. Их намылили, скрючили, обобрали, одурачили, надули!

И т. д., и т. д., и т. д.

А вот кусочек из «Самоцвета»:

– Вот черт!

– А-а-й-й-й-й!!

– У-у-у-й-й-й!

– Бррррррр!

Артур Огастус сел, у него кружилась голова. Выхватив из кармана носовой платок, он прижал его к своему разбитому носу. Том Мерри тоже сел, хватая ртом воздух. Они посмотрели друг на друга.

– Чтоб я сдох! Вот так передряга, черт возьми! – пробурчал Артур Огастус. – Меня прям колбасит! Уууххх! Вот гады! Вот уроды! Трусы несчастные! Жлобы!

И т. д., и т. д., и т. д.

Эти отрывки очень типичны; почти в каждом выпуске можно найти нечто подобное, что теперь – что двадцать пять лет назад. Первое, что бросается в глаза, – невероятное многословие и тавтология (в первом из приведенных отрывков сто с лишним слов, которые с легкостью можно было бы свести к трем десяткам), явно имеющие целью растянуть историю, но в то же время способствующие созданию атмосферы. По той же причине некоторые жаргонные словечки и выражения повторяются снова и снова; например одно из самых любимых – «колбасить», часто повторяются также «гады», «намылить», «бузить». Восклицания «А-а-й-й-й!», «У-у-у-й-й-й!», «Б-р-р-р!» (когда кому-то больно) повторяются бесконечно, так же как «Ха-ха-ха!», которое порой занимает целую строчку, а то и составляет не менее четверти столбца. Жаргонные выражения вроде «Катись ты!», «Ну и колотун!», «Шевели задницей, придурок!» никогда не меняются, поэтому выходит, что сегодняшние школьники говорят на жаргоне, который устарел уже лет тридцать назад. Плюс ко всему при каждом удобном случае, к месту и не к месту, повторяются прозвища и клички. Через каждые несколько строк нам напоминают, что Гарри Уортон и К° – это Знаменитая пятерка, Бантер всегда – Толстый Филин или Филин-из-переходного, Вернон-Смит из «Серых братьев» – Прохвост, Гасси (достопочтенный Артур Огастус д’Арси) – Франт и т. д., и т. д. Заметны неустанные усилия автора непрерывно поддерживать атмосферу и делать так, чтобы каждый новый читатель сразу же понял, кто есть кто. В результате «Серые братья» и «Святой Джим» превратились в очень маленький самодостаточный мирок, мирок в себе, который никто, кому больше пятнадцати лет, не может воспринимать всерьез, но который, следует признать, врезается в память. Используя на примитивном уровне технику Диккенса, автор создает серию шаблонных «характеров», причем в ряде случаев весьма успешно. Билли Бантер, к примеру, – вероятно, один из самых известных персонажей английской литературы; по количеству читателей, знающих его, он стоит в одном ряду с Секстоном Блейком, Тарзаном, Шерлоком Холмсом и несколькими героями Диккенса.

Излишне говорить, что эти истории бесконечно далеки от реальной жизни частной школы. В них описываются события самого разного рода, но в целом эти рассказы представляют собой невинную шутку, площадной фарс, где все вертится вокруг примитивных развлечений, розыгрышей, издевательств над учителями, драк, битья розгами, футбола, крикета и еды. История, которая повторяется постоянно, – это история о мальчике, обвиняемом в проступке, совершенном другим мальчиком, но гордость не позволяет ему открыть правду. «Хорошие» мальчики здесь всегда «хорошие» в традиционном понимании английского джентльмена: они усердно занимаются спортом, моют за ушами, никогда не бьют ниже пояса и т. д., и т. д. Контрастом им выступают «плохие» мальчики – Рэки, Круки, Лоудер и другие, – которые спорят на деньги, курят и не вылезают из пабов. Все они постоянно находятся на грани исключения из школы, но, поскольку их исключение означало бы изменение в составе действующих лиц, никого из них никогда не уличают в действительно серьезных проступках. Например, сюжеты почти никогда не касаются воровства. Секс – абсолютное табу, особенно в том аспекте, в каком он действительно существует в частных мужских школах. Девочки иногда появляются в рассказах, но в сюжете очень редко возникает что-нибудь даже отдаленно похожее на флирт – все происходит исключительно в духе невинных шуток. Мальчик и девочка могут вместе совершить прогулку на велосипедах – ничего более. Поцелуи, к примеру, рассматривались бы как нечто «глупо-сентиментальное». Можно подумать, что даже плохие мальчики совершенно бесполы. У основателей «Самоцвета» и «Магнита», вероятно, было осознанное намерение отойти от темы сексуальных пороков, до того пронизывавшей литературу для мальчиков. Например, в девяностые годы в «Собственной газете для мальчиков» имелась рубрика читательских писем, изобиловавшая предупреждениями о вреде мастурбации, а такие книги, как «Школьные годы Тома Брауна», были исполнены атмосферы гомосексуальности, хотя нет сомнений, что их авторы не отдавали себе в этом отчета. В «Самоцвете» и «Магните» проблем секса просто не существует. Тема религии тоже под запретом. Если не считать выражения «Боже, храни короля!», за всю тридцатилетнюю историю этих двух газет слово «Бог», вполне возможно, не встретилось в них ни разу. С другой стороны, линия «трезвенности» всегда была очень сильна. Выпивка и по ассоциации курение считаются неприличными даже для взрослого; эти привычки обычно называются «скверными», но в то же время признается, что они соблазнительны, – своего рода суррогат секса. Если говорить о нравственной атмосфере, у «Самоцвета» и «Магнита» много общего с бойскаутским движением, зародившимся почти одновременно с ними.

Вся литература подобного рода – отчасти плагиат. Секстон Блейк, например, начинался с откровенного подражания Шерлоку Холмсу и по-прежнему весьма напоминает его: у него ястребиный профиль, он живет на Бейкер-стрит, непрерывно курит и надевает домашний халат, когда хочет поразмыслить. «Самоцвет» и «Магнит», вероятно, кое-чем обязаны авторам школьных романов, которые были очень популярны, когда возникли эти газеты, – Ганби Хадату[14], Дезмонду Коуку[15] и другим, но еще больше они обязаны образцам девятнадцатого века. Настолько, насколько «Серые братья» и «Святой Джим» вообще похожи на реальную школу, они скорее напоминают школу «Рагби» из романа «Школьные годы Тома Брауна», нежели современную частную школу. Ни тут ни там нет, например, Корпуса военной подготовки[16], спортивные игры не обязательны для всех, и мальчикам даже разрешено одеваться так, как им нравится. Но безусловно, главным образцом для этих газет послужил роман «Стоки и компания»[17]. Книга оказала огромное влияние на литературу для мальчиков; это одна из тех книг, которые имеют высокую репутацию даже в глазах тех, кто ни разу ее не видел. Листая еженедельники для мальчиков, я неоднократно натыкался на отголоски «Стоки и компании», хотя «Стоки» в них пишется как «Сторки». Даже имя главного комического персонажа из числа преподавателей «Серых братьев», мистер Праут, взято из «Стоки и компании», так же как многие жаргонные словечки – «развести», «под мухой», «валять дурака», «бизни» (бизнес) – и кое-какие грамматические формы, устаревшие еще во времена, когда «Самоцвет» и «Магнит» только начинали выходить. Можно встретить и еще более ранние заимствования. Название школы «Серые братья», вероятно, восходит к Теккерею, а речь Гослинга, школьного привратника из «Магнита», имитирует речь диккенсовских персонажей.

Все это – предполагаемый «романтический ореол» жизни в частной школе-интернате – раскручивается на полную катушку, со всеми обычными атрибутами: запиранием школы на ночь, перекличками, школьными соревнованиями, помыканием младшими, выборами префектов[18], уютными чаепитиями у камина и т. д. и т. д., а также постоянными обращениями к «старой школе», «древним серым камням» (обе школы построены в начале шестнадцатого века) и «командному духу» «Серых братьев». Что же касается снобистских устремлений, то они нещадно эксплуатируются. В каждой школе есть один-два ученика, высокими титулами которых читателю постоянно тычут в лицо; и другие мальчики носят фамилии знаменитых аристократических родов – Талботов, Маннерсов, Лаудеров. Нам без конца напоминают, что Гасси – это достопочтенный Артур О. д’Арси, сын лорда Иствуда, что Джек Блейк – наследник «необозримых землевладений», что Гарри Джеймсет Рэм Сингх (по прозвищу Чернильное пятно) – набоб Бханипура, а отец Вернона-Смита – миллионер. До недавнего времени на иллюстрациях обеих газет мальчики изображались в одежде, имитирующей форму учащихся Итона; в последние несколько лет «Серые братья» сменили ее на блейзеры и фланелевые брюки, но в «Святом Джиме» по-прежнему носят итонские пиджаки, а Гасси все также привержен цилиндру. Гарри Уортон пишет статью в еженедельный журнал-приложение к «Магниту», где обсуждает проблему карманных денег, получаемых его «одноклассниками», и выясняется, что некоторым из них дают на карманные расходы аж пять фунтов в неделю! Это можно трактовать как своего рода намеренную провокацию стремления к богатству. И здесь стоит отметить весьма занятный факт: подобные школьные «саги» – чисто английский феномен. Насколько мне известно, на иностранных языках их существует очень мало. Причина, очевидно, в том, что в Англии образование – это главным образом вопрос престижа. Основной разделительной линией между мелкой буржуазией и рабочим классом является то, что первая платит за свое образование; а внутри класса буржуазии существует непреодолимая пропасть между «открытыми частными школами» и «закрытыми частными школами». Совершенно ясно, что есть десятки и сотни тысяч людей, которым любая подробность о «шикарной жизни» частных школ представляется волнующей и романтичной. Им суждено находиться за пределами этого волшебного мира, скрытого внутри четырехугольных школьных дворов, за стенами старинных зданий, но они стремятся в них, мечтают о них, часами мысленно живут в них. Вопрос в том, кто эти люди. Кто читает «Самоцвет» и «Магнит»?

Разумеется, никто не может ответить на этот вопрос точно. Единственное, что я могу сказать, исходя из собственных наблюдений. Мальчики, которые сами учатся в престижных частных школах, обычно читают «Самоцвет» и «Магнит», но почти всегда прекращают интересоваться этими газетами лет в двенадцать; кто-то может продолжить читать их еще с год по привычке, но серьезно к ним уже не относится. С другой стороны, мальчики, посещающие очень дешевые школы, предназначенные для тех, чьи родители не могут позволить себе оплачивать обучение ребенка в престижной частной школе, но считают муниципальные школы слишком «простыми», продолжают читать «Самоцвет» и «Магнит» на несколько лет дольше. Какое-то время назад я сам преподавал в двух таких школах и обнаружил, что не только практически все мальчики читают «Самоцвет» и «Магнит», но что они все еще воспринимают их совершенно всерьез в пятнадцать и даже в шестнадцать лет. Эти мальчики – сыновья хозяев магазинов, конторских служащих, мелких дельцов, специалистов разных профессий, и очевидно, что «Самоцвет» и «Магнит» адресуются в первую очередь именно этому классу. Но разумеется, и дети рабочих читают эти газеты. Они обычно продаются в беднейших кварталах больших городов, и я знаю, что их читают мальчики, которые должны были бы обладать стойким иммунитетом против школьного «гламура». Например, я был знаком с молодым шахтером, который уже год или два работал под землей и тем не менее увлеченно читал «Самоцвет». Недавно я предложил пачку английских газет нескольким британским легионерам французского Иностранного легиона в Северной Африке; первыми они выбрали «Самоцвет» и «Магнит». Обе газеты охотно читают и девочки[19]; и отдел читательских писем «Самоцвета» показывает, что газета востребована во всех уголках Британской империи: в Австралии, в Канаде, ее читают палестинские евреи, малазийцы, арабы, потомки так называемых китайцев пролива[20] и т. д. и т. д. Издатели явно ориентируются на аудиторию подростков лет четырнадцати, о чем свидетельствует и публикуемая ими реклама (молочного шоколада, почтовых марок, водяных пистолетов, наборов для домашних фокусов, разных штук для розыгрышей: порошка, от которого краснеют, порошка, вызывающего зуд, колечка «файн-фан» с секретом, колющего иголкой палец тому, кто его надевает, и т. д. и т. п.). Однако печатаются и объявления адмиралтейства, обращенные к молодым людям в возрасте от восемнадцати до двадцати одного года. И нет сомнений в том, что вполне взрослые люди тоже читают эти газеты. В редакцию приходит множество писем, в которых читатели сообщают, что не пропустили ни одного выпуска «Самоцвета» или «Магнита» за последние тридцать лет. Вот, например, письмо от некой дамы из Солсбери:

Хочу сказать, что ваша великолепная серия рассказов про Гарри Уортона и К° из «Серых братьев» всегда держит самый высокий уровень. Без сомнения, эти рассказы сегодня – лучшие в своем жанре, а это многое значит. Они позволяют читателю оказаться лицом к лицу с Природой. Я начала читать «Магнит» с самого начала и с восторженным интересом следила за всеми приключениями Гарри Уортона и К°. У меня нет сыновей, только две дочери, но и они всегда вырывают друг у друга из рук вашу великолепную старую газету, чтобы прочесть ее первыми. Мой муж тоже был преданным читателем «Магнита», пока в одночасье не покинул нас.

Стоит пролистать несколько номеров «Самоцвета» и «Магнита», особенно «Самоцвета», хотя бы просто для того, чтобы познакомиться с колонкой читательских писем. Поистине поразительно, с каким напряженным интересом читатели следят за самыми мелкими подробностями жизни «Серых братьев» и «Святого Джима». Вот, например, некоторые вопросы из тех, что они задают.

Сколько лет Дику Ройленсу? Когда была основана школа «Святого Джима»? Не могли бы вы прислать мне список учеников «Раковины»[21] и номера их спален? Сколько стоит монокль д’Арси? Как случилось, что ребята вроде Прохвоста учатся в «Раковине», в то время как такие благопристойные ребята, как вы сами – только в четвертом классе? «Каковы три основные обязанности старосты класса? Кто преподает химию в «Святом Джиме»? (От девочки) Где находится «Святой Джим»? Не могли бы вы сообщить мне, как туда доехать, мне бы очень хотелось посмотреть на здание. Мальчики, а вы на самом деле «придумка», как я подозреваю?

Понятно, что мальчики и девочки, пишущие эти письма, живут совершенно вымышленной жизнью. Например, какой-нибудь мальчик может сообщить в письме свой возраст, рост, вес, объем грудной клетки и бицепсов и спросить, на кого из учеников «Раковины» или четвертого класса он больше всего похож. Просьба прислать номера спален в «Раковине» с точным указанием, кто в какой живет, весьма распространена. Издатели, разумеется, делают все, что в их силах, чтобы поддерживать иллюзию. В «Самоцвете» на читательские письма якобы отвечает Джек Блейк, а в «Магните» две-три страницы всегда отводятся под школьный журнал («Вестник “Серых братьев”» под редакцией Гарри Уортона), в котором одна страничка предоставляется целиком тому или иному персонажу. Их рассказы печатаются циклами: последовательно в течение нескольких недель два или три персонажа оказываются в центре внимания. Сначала идет серия веселых приключенческих историй из жизни Знаменитой пятерки или Билли Бантера; затем рассказы, основанные на путанице персонажей, с Уайбли (вымышленным волшебником) в главной роли, затем серия более серьезных рассказов, в которых Вернон-Смит балансирует на грани исключения. И тут читатель сталкивается с настоящим секретом «Самоцвета» и «Магнита» и возможной причиной его долголетия, несмотря на явную старомодность.

Дело в том, что действующие лица обладают большим разнообразием характеров, чтобы почти каждый читатель имел возможность найти персонаж, с которым он мог бы себя отождествить. Это сознательно делает большинство газет для мальчиков, создавая образы подростков (у Секстона Блейка – это Тинкер, у Нельсона Ли – Ниппер и т. д.), которые обычно сопровождают путешественника, детектива или кого-либо еще в его приключениях. Но в этих случаях существует только один мальчик, и чаще всего мальчик одного и того же типа. В «Самоцвете» и «Магните» можно найти образец почти для каждого. Там есть обычный спортивный мужественный мальчик (Том Мерри, Джек Блейк, Фрэнк Ньюджент), чуть более грубоватая версия того же характера (Боб Черри), более аристократическая версия (Талбот, Мэннерс), сдержанная, более серьезная версия (Гарри Уортон) и флегматичная, «бульдожья», версия (Джонни Булл). Кроме них есть неугомонный, бесшабашный тип (Вернон-Смит), бесспорно «умненький», прилежный мальчик (Марк Линли, Дик Пенфоулд) и эксцентричный мальчишка, который не мастер в играх, но обладает неким особым талантом (Скиннер, Уайбли). Есть мальчик, который учится на стипендию (Том Редвинг), важная фигура в такого рода историях, поскольку он позволяет мальчикам из очень бедных семей экстраполировать себя в атмосферу престижной частной школы. Плюс к этому в школе имеются австралиец, ирландец, валлиец, житель острова Мэн, йоркширец и ланкаширец – чтобы удовлетворить местные патриотизмы. Но искусство характеристик оказывается еще глубже. Если изучить колонку читательских писем, можно заметить, что среди персонажей «Самоцвета» и «Магнита», наверное, нет ни одного, с которым тот или иной читатель не смог бы себя ассоциировать, исключая совсем уж комических, таких как Коукер, Билли Бантер, Фишер Ти Фишер (одержимый деньгами американец) и, конечно, учителей. Бантер, хотя своим происхождением он отчасти и обязан мальчику-толстяку из «Пиквикского клуба», – поистине оригинальное создание. Его брючки в обтяжку, по которым постоянно прогуливаются ботинки товарищей и трости педагогов, его хитрость в добывании еды, его пресловутый почтовый денежный перевод, который никогда не приходит, сделали его знаменитым повсюду, где бы ни развевался Юнион Джек. Однако он – не объект мечтаний. А вот другой явно комический персонаж, Гасси (достопочтенный Артур О. д’Арси, главный франт «Святого Джима»), очевидно является объектом восхищения. Как и все остальное в «Самоцвете» и «Магните», Гасси устарел минимум лет на тридцать. Он – тип «молодого щеголя» начала двадцатого или даже «сердцеед» девятнадцатого века («Клянусь Юпитером, молодой человек!» или «Плеточка по вам плачет, я буду вынужден устроить вам головомойку!»), эдакий идиот с моноклем, который показал себя в битве при Монсе и Ле Като[22]. Его явная популярность свидетельствует о том, насколько привлекателен снобизм персонажей такого типа. Англичане обожают этого титулованного индюка (вспомните лорда Питера Уимзи[23]), который в чрезвычайных ситуациях, однако, всегда показывает себя молодцом. Вот письмо от девочки – поклонницы Гасси:

«Думаю, вы слишком строги к Гасси. Удивительно, что при таком обращении он вообще еще остался жив. А ведь он герой. Знаете, я написала стихотворение. На мотив «Гуди-гуди»[24].

Я противогаз куплю,

В отряд ПВО вступлю.

Окоп прокопаю в саду,

И окна свои залужу,

Чтоб слезоточивый газ

Не смог бы меня достать.

А на краю тротуара

Поставлю орудий пару

И краской на них напишу:

«Эй, Гитлер, не беспокоить прошу!»

Я в руки фашисту не дамся,

Я противогаз куплю,

В отряд ПВО вступлю.

P. S. А вы с девочками ладите?

Я полностью процитировал это письмо (датированное апрелем 1939 г.), потому что в нем содержится, наверное, самое раннее в «Самоцвете» упоминание Гитлера. Имеется в «Самоцвете» и героический персонаж – Толстяк Уинн, противопоставленный Бантеру. А еще Вернон-Смит, байронический персонаж, всегда балансирующий на грани исключения, тоже всеобщий любимец. И даже кое-кто из отъявленных грубиянов, вероятно, имеет своих поклонников. Например, Лоудер по прозвищу Каналья Переходных, хоть и хам, но в то же время интеллектуал, склонный к саркастическим высказываниям по поводу футбола и командного духа. Его однокашники по продвинутому классу из-за этого считают его еще бульшим хамом, но читатели определенного типа, возможно, отождествляют себя с ним. Даже Рэком, Круком и компанией, наверное, восхищаются маленькие мальчики, которым кажется, что курить сигареты – чертовски привлекательный порок. (В письмах читатели часто задают вопрос: «Сигареты какой марки курит Рэк?»)

Политическая ориентация «Самоцвета» и «Магнита», разумеется, консервативна, но исключительно в духе предвоенных (накануне 1914 года) лет, без намека на фашизм. В сущности, базовых политических установок у них всего две: ничто никогда не меняется, и все иностранцы чудаки. В 1939 году в «Самоцвете» французы по-прежнему «лягушатники», а итальянцы – «макаронники». Моссу, преподаватель-француз из «Серых братьев», обычно изображается как герой забавных комиксов: с остроконечной бородкой, в широких на бедрах и сужающихся к щиколоткам брюках и т. д. Инки, мальчик-индиец, хоть и раджа и поэтому имеет снобистские замашки, все равно комический «туземец», говорящий на ломаном английском – в традициях «Панча». («Драчливость – неправильное дурачество, мой достопочтенный Боб, – поучает Инки. – Пусть собаки наслаждаются, исходя лаем и кусанием, а ты отвечай спокойно: тише едешь – дальше будешь, как говорит английская пословица».) Фишер Ти Фиш напоминает старомодного театрального янки времен англо-американского соперничества («Ну-у-у, ва-а-абще-то-о…» и т. п.). Вань Лунг (в последнее время комизм его образа слегка померк, несомненно потому, что среди читателей «Магнита» появилось немало «китайцев пролива») – некое подобие китайца из пантомимы девятнадцатого века, в шляпе, похожей на блюдце, и широченных штанах, говорящего на птичьем английском. Представление об иностранцах сводится к тому, что все они чудаки, призванные развлекать читателя, и их можно классифицировать как насекомых. Вот почему во всех журналах и газетах для мальчиков, не только в «Самоцвете» и «Магните», китаец неизменно изображается с косичкой. По этой косичке его всегда можно опознать так же, как француза – по козлиной бородке, а итальянца – по шарманке. Правда, в газетах подобного толка время от времени появлялись рассказы, действие которых происходило за границей и в которых делались попытки описать местных жителей как индивидуальные человеческие существа, но, как правило, считалось, что иностранцы любого происхождения одинаковы и более или менее соответствуют следующей классификации:

Француз: Экзальтированный. Носит бороду, бурно жестикулирует.

Испанец, мексиканец и т. п.: Мрачный, вероломный.

Араб, афганец и т. п.: Мрачный, вероломный.

Китаец: Мрачный, вероломный, носит косичку.

Итальянец: Экзальтированный. Крутит шарманку или носит при себе стилет.

Швед, датчанин и т. п.: Добродушный, глупый.

Негр: Смешной, очень доверчивый.

Представители рабочего класса появлялись на страницах «Самоцвета» и «Магнита» только в качестве комических персонажей или полупреступников (ипподромных «жучков» и т. п.). Что же касается межклассовых трений, профсоюзного движения, забастовок, экономических спадов, безработицы, фашизма и гражданской войны, то об этом – ни слова. Просмотрев все выпуски обеих газет за тридцать лет, вы, вероятно, где-нибудь найдете слово «социализм», но для этого вам понадобится очень много времени. Если где-то упомянута революция в России, то упоминание будет косвенным – например, мелькнет слово «бульши» (означающее неприятного субъекта со склонностью к насилию). Гитлер и нацисты еще только начинали появляться – в том духе, как было процитировано выше. Военный кризис сентября 1938 года произвел достаточное впечатление, чтобы возникла история о том, как мистер Вернон-Смит, миллионер, отец Прохвоста, поддавшись всеобщей панике, стал скупать дома в сельской местности, чтобы потом продавать их «беженцам от кризиса». Но это было, пожалуй, наибольшее приближение к европейской ситуации, которое «Самоцвет» и «Магнит» себе позволили, пока война действительно не началась[25]. Это вовсе не значит, что газеты, о которых идет речь, непатриотичны – как раз наоборот! На протяжении всей Великой войны «Самоцвет» и «Магнит» были едва ли не самыми патриотичными изданиями в Англии. Почти каждую неделю мальчики вылавливали какого-нибудь шпиона или сдавали в армию какого-нибудь «отказника», а в период нормирования продуктов слова «ЕШЬТЕ МЕНЬШЕ ХЛЕБА» печатались крупным шрифтом на каждой странице. Но их патриотизм не имел ничего общего с политикой властей или военной «идеологией». Он был скорее сродни преданности семье, и это, в сущности, дает ключ к пониманию истинного отношения к войне простых людей в целом, особенно огромного неприкасаемого массива среднего класса и наиболее обеспеченной верхушки рабочего класса. Эти люди – патриоты до мозга костей, но они не чувствуют, что происходящее в зарубежных странах как-то их касается. Когда Англия в опасности, они обычно бросаются на ее защиту, но в промежутках не проявляют никакого интереса к европейским проблемам. В конце концов, Англия всегда права, и Англия всегда побеждает, так зачем волноваться? В последние двадцать лет такое отношение было поколеблено, но не настолько, насколько порой предполагают. Неспособность это понять – одна из причин того, почему левые политические партии редко оказываются в состоянии выработать приемлемую внешнюю политику.

Внутренний мир «Самоцвета» и «Магнита» можно охарактеризовать примерно так: идет ли 1910-й, 1940-й ли год, значения не имеет. Ты – ученик школы «Серые братья», румяный четырнадцатилетний подросток в классном, сшитом на заказ костюме, пьющий чай в своей комнате после бурного футбольного матча, в котором твоя команда одержала победу, забив решающий гол в последние тридцать секунд. Снаружи завывает ветер, а в твоей комнате уютно горит камин. Древние серые камни плотно увиты плющом. Король на своем троне, а фунт остается фунтом. Где-то там, в Европе, смешные иностранцы что-то лепечут и жестикулируют, но суровые стальные корабли Британского флота бороздят Канал, и на форпостах империи англичане с моноклями держат своих негров в узде. Лорд Молеверер[26] только что получил свои очередные пять фунтов, и мы сидим за потрясающим чайным столом, на котором расставлены сосиски, сардины, сдобные лепешки, мясные консервы, джем и пончики. А после чая мы усядемся в кружок у камина, всласть посмеемся над Билли Бантером и обсудим состав команды для предстоящего на следующей неделе матча против «Роквуда». Все спокойно, надежно и бесспорно. И так будет всегда. Вот примерно такова атмосфера.

Но обратимся теперь к более современным газетам, возникшим после Великой войны. Самое знаменательное то, что у них больше сходств с «Самоцветом» и «Магнитом», чем различий. Однако сначала рассмотрим именно различия.

Таких новых газет восемь: «Современный мальчик», «Триумф», «Чемпион», «Маг», «Бойскаут», «Капитан», «Сорвиголова» и «Приключения». Все они возникли после войны, и ни одному – кроме «Современного мальчика» – не больше пяти лет. Еще две газеты, которые следует упомянуть, хотя они, строго говоря, не совсем относятся к тому же классу, что и остальные, это «Детективный еженедельник» и «Триллер», обе принадлежат «Амальгамейтед-пресс». «Детективный еженедельник» унаследовал в качестве знакового персонажа Секстона Блейка. Обе газеты проявляют некоторый интерес к сексуальным проблемам, ибо, хотя их, безусловно, читают и подростки, предназначены они не только для них. Все остальные газеты – чисто мальчиковые, простые и достаточно похожие друг на друга, чтобы рассматривать их вместе. Никаких значимых различий между изданиями Томсона и изданиями «Амальгамейтед-пресс», кажется, нет.

При первом же взгляде на эти газеты видно их техническое превосходство над «Самоцветом» и «Магнитом». Начать хотя бы с такого большого преимущества, как то, что они не написаны исключительно одним автором. Вместо одной длинной связной саги каждый номер «Мага» или «Сорвиголовы» печатает с полдюжины или больше сериалов, ни один из которых не длится без конца. Соответственно, в них гораздо больше разнообразия, меньше многословия и нет утомительной стилизации и легковесности, как в «Самоцвете» и «Магните». Сравните, например, два отрывка.

Билли Бантер ворчал.

Четверть часа прошло из двух, отведенных Билли Бантеру для дополнительных занятий французским.

В четверти часа всего пятнадцать минут! Но каждая из этих минут казалась Бантеру непомерно долгой. Минуты ползли, как усталые змеи.

Глядя на часы в классной комнате номер десять, Толстая Сова не мог поверить, что минуло только пятнадцать минут. Скорее ему представлялось, что прошло пятнадцать часов. Если не пятнадцать дней!

На дополнительном уроке французского вместе с Бантером сидели и другие ученики. Им было все равно, а Бантеру – нет! («Магнит»)

После чудовищного подъема, когда, чтобы сделать каждый очередной шаг, приходилось вырубать углубления для рук в гладком льду, сержант Лайонхарт Логан из королевской конной полиции теперь, словно человек-муха, прижимался к обледеневшему утесу, гладкому и ненадежному, словно лист стекла.

Арктический буран со всей своей яростью атаковал его тело, бросал в лицо слепящий снег, старался оторвать его пальцы от выбитых во льду углублений и сбросить его на острые валуны, лежавшие у подножия утеса в сотне футах ниже, чтобы он разбился насмерть.

Между этими валунами, скорчившись, сидели одиннадцать охотников-злодеев, старавшихся попасть из ружей в Лайонхарта и его напарника констебля Джима Роджера, чтобы те сорвались с утеса, пока снежная буря полностью не скрыла обоих полицейских из вида. («Маг»)

Сюжет второго отрывка захватывает, в первом более ста слов потрачены только на то, чтобы рассказать, как Бантер сидит в классе для отстающих. Более того, не ограничиваясь историями из школьной жизни (численно школьные рассказы в этих газетах, если не брать в расчет «Триллер» и «Детективный еженедельник», имеют лишь очень небольшое преимущество перед остальными), «Маг», «Сорвиголова» и другие имеют гораздо более широкое поле для освещения всего необычного. Просто глядя на первые полосы газет, лежащих передо мной на столе, я уже кое-что вижу. На одной некий ковбой на носочках стоит на крыле летящего аэроплана и стреляет из револьвера в другой летящий аэроплан. На другой китаец, спасая свою жизнь, плывет по канализационному коллектору, а за ним гонится свора голодных на вид крыс. Еще на одной инженер поджигает динамитную шашку, в то время как стальной робот тянется к нему своими серыми когтями. И дальше. Мужчина в лётной форме голыми руками сражается с крысой, размерами превосходящей осла. Почти полностью обнаженный человек с выдающейся мускулатурой, схватив за хвост и раскрутив над головой льва, швыряет его через стену арены высотой ярдов в тридцать со словами: «Получай обратно своего недоразвитого льва!» Разумеется, никакая школьная история с этим не сравнится. Время от времени в школе может случиться пожар или учитель французского языка окажется главой международной анархистской банды, но в основном все интересы сосредоточены на крикете, школьном соперничестве, розыгрышах и тому подобном. В ней нет места бомбам, смертоносным лучам, автоматам, аэропланам, мустангам, осьминогам, медведям гризли и гангстерам.

Изучение большого количества новых газет для мальчиков показывает, что помимо школьных историй их излюбленными сюжетами являются Дикий Запад, Ледяной Север, Иностранный легион, преступления (всегда с точки зрения сыщика), Великая война (военно-воздушные силы, тайные службы, но не пехота), всевозможные вариации рассказов о Тарзане, профессиональный футбол, освоение тропиков, исторические романы (о Робин Гуде, о рыцарях Круглого стола и т. п.) и научные открытия. Дикий Запад до сих пор лидирует по крайней мере в качестве места действия, хотя привлекательность краснокожих индейцев, похоже, постепенно тускнеет. Тема, которая действительно является новой, – это наука. Широко представлены смертоносные лучи, марсиане, люди-невидимки, роботы, вертолеты и межпланетные ракеты; тут и там просачиваются даже отдаленные слухи о психотерапии и железах внутренней секреции. Если «Самоцвет» и «Магнит» ведут свое происхождение от Диккенса и Киплинга, то «Маг», «Чемпион», «Современный мальчик» и другие очень многим обязаны Герберту Уэллсу, который в большей степени, нежели Жюль Верн, является отцом научной фантастики. Естественно, больше всего эксплуатируется фантастический, марсианский аспект науки, но одна-две газеты помещают и серьезные статьи на научные темы, не говоря уж о большом количестве информационных сообщений. (Примеры: «В Австралии обнаружено дерево каури, возраст которого превышает 12 000 лет»; «Каждый день на Земле происходит почти 50 000 гроз»; «Стоимость 1 000 кубических футов гелия равна одному фунту»; «В Великобритании водится более 500 разновидностей пауков»; «Лондонские пожарные используют 14 000 000 галлонов воды ежегодно» и т. д. и т. п.). Налицо значительный прогресс интеллектуальной любознательности и попытки привлечь читательское внимание в целом. Фактически «Самоцвет» с «Магнитом» и послевоенные газеты читает одна и та же аудитория, но создается впечатление, что за последние год-два уровень умственного развития читателей того возраста, для которого они предназначены, повысился – вероятно, это следствие усовершенствований, имевших место в начальном школьном образовании после 1909 года.

Еще одна особенность, характеризующая послевоенные газеты для мальчиков, – своего рода преклонение перед хулиганами и культ насилия, хотя и далеко не в той степени, в какой можно было бы ожидать.

Если сравнить «Самоцвет» и «Магнит» с сугубо современной газетой, прежде всего бросается в глаза отсутствие в первых принципа лидерства. Центрального, доминирующего персонажа не существует; вместо него есть пятнадцать – двадцать более-менее равноправных, с которыми могут отождествлять себя читатели разных типов. В более современных газетах обычно не так. Вместо того чтобы ассоциировать себя со школьником примерно своего возраста, читателю «Капитана», «Сорвиголовы» и других подобных газет предлагается идентифицировать себя с агентом секретных служб, иностранным легионером, какой-нибудь вариацией Тарзана, воздушным асом, шпионом-виртуозом, первопроходцем, боксером-чемпионом – иными словами, с каким-либо неповторимым могущественным персонажем, который доминирует в своем окружении и чей обычный способ решения любой проблемы – удар в челюсть. Такой персонаж задуман как супермен, а поскольку физическая сила – это форма могущества, наиболее понятная мальчишкам, он чаще всего напоминает своего рода гориллу в человеческом облике; в рассказах о Тарзане и ему подобных персонажах он порой представлен как настоящий великан восьми – десяти футов роста. В то же время сцены насилия почти во всех этих историях на удивление безобидны и неубедительны. Интонационно существует огромная разница между даже самой «кровожадной» английской газетой и трехпенсовыми «Янкиз мэгэзин» («Янк мэгз»), «Бойцовскими историями», «Историями войн» и им подобными (не предназначенными сугубо для мальчиков, но широко популярными среди них). В «Янк мэгз» с использованием жаргона, которым мастерски владеют люди, постоянно имеющие дело с насилием, даются по-настоящему жестокие, кровавые описания боев на износ, без правил. А такая газета, как «Бойцовские истории», рассказывает о боксерских поединках так, что это может найти отклик разве что у людей, склонных к садизму и мазохизму. Сравнивая их с повествованиями о любительских боях за какой-нибудь кубок, которые обычно даются в английских еженедельниках для мальчиков, вы имеете возможность удостовериться в превосходстве английской цивилизации. Здесь никогда не используется грубый жаргон. Вот взгляните на эти четыре отрывка: два английских и два американских.

Когда прозвучал гонг, оба противника тяжело дышали и у каждого на груди виднелись красные отметины; у Билла кровоточил подбородок, у Бена была рассечена правая бровь.

Они тяжело рухнули на стулья, каждый в своем углу, но как только гонг прозвучал снова, вскочили и, словно тигры, бросились друг на друга. («Бойскаут»)

Он подошел вразвалочку и изо всех сил своей тяжеленной, как дубина, правой врезал мне по лицу. Брызнула кровь, и я попятился, отброшенный назад, но тут же собрался и въехал правой ему под дых. Следующий удар правой окончательно расквасил уже и так разбитые губы Свена, и он, выплюнув осколки сломанного зуба, вмазал мне левой по корпусу. («Бойцовские истории»)

Было удивительно наблюдать Черную пантеру за работой. Мышцы под темной кожей вздымались и опадали. В его молниеносных и опасных выпадах сквозили мощь и грация гигантской кошки.

Он с ошеломляющей для такого крупного парня быстротой обрушивал град ударов на противника. Бен лишь заслонялся от них выставленными перед собой перчатками, он был непревзойденным мастером обороны. За плечами у него была не одна превосходная победа. Но негр крушил правой и левой, находя бреши в его защите, которые едва ли мог бы найти другой противник. («Маг»)

Зубодробительные хуки и аперкоты, которыми обменивались два бугая и которые по силе своей были сравнимы с чудовищным весом лесных великанов, падающих под ударами топора, обрушивались на их тела». («Бойцовские истории»)

Обратите внимание, насколько более предметны американские фрагменты. Они предназначены для знатоков ринга, не для профанов. Следует также отметить, что этические нормы английских газет для мальчиков всегда несравнимо более высоки. Преступление и бесчестность никогда не становятся предметом восхищения, в английских газетах нет и намека на цинизм и аморальность американских гангстерских рассказов. То, что «Янк мэгз» широко продается в Англии, свидетельствует о существующем здесь спросе на такого рода издания, но, похоже, очень немногие английские авторы способны производить нечто подобное. Когда ненависть к Гитлеру стала в Америке преобладающим общественным настроением, было интересно наблюдать, насколько быстро издатели «Янк мэгз» приспособили «антифашизм» для сомнительных с точки зрения нравственности целей. Один выпуск, лежащий сейчас передо мной, едва ли не целиком отдан под законченный рассказ «Когда ад пришел в Америку», в котором агенты «обезумевшего от крови европейского диктатора» пытаются победить Америку с помощью смертоносных лучей и аэропланов-невидимок. В рассказе содержатся откровенные сцены садизма, где нацисты привязывают бомбы к спинам женщин и сбрасывают этих женщин с самолета на землю, чтобы посмотреть, как они будут взрываться в воздухе, разлетаясь на куски, или как они связывают обнаженных девушек вместе за волосы и тычут в них ножами, заставляя извиваться как будто в танце, и т. д. и т. п. Редактор мрачно комментирует все это и использует как предлог для призыва к усилению ограничительных мер против иммигрантов. На других страницах того же выпуска читаем: «ЖИЗНЬ “КЛЁВЫХ ДЕВЧОНОК” ИЗ БРОДВЕЙСКОЙ ТРУППЫ – все интимные секреты и умопомрачительные развлечения знаменитых “Клёвых девчонок”. БЕЗ КУПЮР. Цена 10 ц.»; «КАК ЛЮБИТЬ. 10 ц.»; «ФРАНЦУЗСКИЙ ФОТОРИНГ, 25 ц.»; «ЗЕРКАЛЬНЫЕ ПЛАСТИНКИ С ОЗОРНЫМИ НАТУРЩИЦАМИ. С наружной стороны зеркала вы видите прелестную скромно одетую девушку. Но стоит перевернуть пластину – и… О, какая разительная перемена! Набор из трех пластинок, 25 ц.» и т. д. и т. п. Ничего подобного в английских газетах, которые могут читать мальчики, нет. Тем не менее процесс американизации идет. Американский идеал – «настоящий мужчина», «крутой парень», горилла, которая наводит порядок, раздавая удары в челюсть направо и налево, – теперь встречается, вероятно, в большинстве газет для мальчиков. В одной из историй с продолжением, печатающейся сейчас в «Капитане», такого героя всегда изображают размахивающим резиновой дубинкой.

Итак, новизна «Мага», «Сорвиголовы» и т. п. по сравнению с более старыми газетами для мальчиков сводится к следующему: использование более богатого набора профессиональных приемов, больший интерес к научным проблемам, больше кровопролития, больше лидерства. Но, как ни парадоксально, на самом деле поражает в них именно недостаток новизны.

Начать с того, что они не претерпели никакого развития в смысле политических взглядов. Мир «Капитана» и «Чемпиона» – это все тот же мир 1914 года, мир «Магнита» и «Самоцвета». Рассказы о Диком Западе, к примеру, с их угонщиками скота, законом Линча и прочими атрибутами восьмидесятых годов прошлого века, чрезвычайно архаичны. Важно отметить, что все приключения случаются только где-нибудь на краю света: в тропических лесах, на просторах Арктики, в африканских пустынях, в прериях Дальнего Запада или в китайских опиумных притонах – в сущности, где угодно, кроме тех мест, где они действительно происходят. Это представление коренится во временах тридцати-сорокалетней давности, когда еще не закончился процесс освоения новых континентов. Сегодня, конечно, если вы действительно хотите приключений, искать их нужно именно в Европе. Но, исключая живописную сторону Великой войны, современную историю в газетах тщательно обходят. И если не считать того, что американцами теперь восхищаются, а не смеются над ними, то иностранцы по-прежнему точно такие же чудаки, какими были всегда. Если появляется персонаж-китаец, то это будет все тот же мрачный контрабандист опиума, с неизменной косичкой на затылке, каким он был у Сакса Ромера[27]; и никаких указаний на то, что действие разворачивается в Китае после 1912 года, никаких указаний на то, что там идет война. Если появляется испанец, то это будет все тот же «даго», который сворачивает самокрутку и всаживает кому-нибудь нож в спину; и снова – никаких указаний на то, что действие происходит в Испании. Гитлер и фашисты еще не появились, точнее, только-только начинают появляться. Через короткое время материалов о них появится немерено, но все они будут выдержаны в строго патриотическом духе (Британия против Германии), с максимально возможным пониманием того, что где-то там, вне пределов видимости, идет борьба. Что касается русской революции, то упоминание о ней чрезвычайно трудно найти в какой бы то ни было из этих газет. Если Россия вообще всплывает на их страницах, то чаще всего в информационном сообщении (например: «В СССР насчитывается 29 000 людей, достигших столетнего возраста»), а упоминание о революции будет лишь косвенным и устаревшим на два десятка лет. Скажем, в одном рассказе, напечатанном в «Бойскауте», у какого-то персонажа был ручной медведь по кличке Троцкий – явное эхо 1917–1923 годов, без каких-либо современных пояснений. Часы остановились на 1910 годе. Британия правит морями, и никто не слышал ни о экономических спадах или подъемах, безработице, диктаторских режимах, чистках и концлагерях.

В общественных взглядах тоже прогресса почти не наблюдается. Разве что снобизм проявляется чуточку менее откровенно, чем в «Самоцвете» и «Магните», – но и только. Начать с того, что школьные истории, всегда отчасти основанные на притягательности снобизма для читателя, никуда не делись. В каждом выпуске любой газеты для мальчиков есть как минимум одна школьная история, их количество все еще немного превосходит количество рассказов о жителях Дикого Запада. Новые газеты не имитируют изощренную вымышленную замкнутую жизнь школ «Самоцвета» и «Магнита», здесь упор делается скорее на внешние приключения, но атмосфера внутри школьного сообщества (древние серые камни) очень похожа. Когда в начале рассказа представляют какую-нибудь новую школу, нам часто сообщают, причем почти всегда в одних и тех же выражениях, что «это была очень шикарная школа». Время от времени вдруг появляется история, якобы направленная против снобизма. Так довольно часто на газетных страницах возникает мальчик, учащийся на стипендию (сравните с Томом Редвингом из «Магнита»); или старые по существу темы представляются под немного иным углом зрения; или, когда между двумя школами идет отчаянное соперничество, каждая считает себя более «шикарной», чем другая, случаются драки, устраиваются розыгрыши, футбольные матчи и т. п., которые завершаются к разочарованию снобов. На поверхностный взгляд может показаться, что демократический дух прокрался в еженедельники для мальчиков, но при более близком рассмотрении видно, что они просто отражают горькую зависть, живущую внутри класса белых воротничков. Их истинная функция состоит в том, чтобы позволить мальчику, посещающему дешевую частную школу (но не муниципальную), почувствовать, что в глазах Бога его школа так же «шикарна», как Вестминстерская или Итон. Чувство школьной спайки («Мы – лучше, чем те ребята, что за забором») – вещь, почти незнакомая реальным детям рабочих, – по-прежнему культивируется. Подобные истории написаны разными авторами и, конечно же, сильно отличаются друг от друга по тональности. Одни разумно свободны от снобизма, в других тема денег и происхождения эксплуатируется даже более бесстыдно, чем в «Самоцвете» и «Магните». В одном из рассказов, попавшихся мне на глаза, большинство школьников было из титулованных семей.

Если в рассказах появляются персонажи – выходцы из рабочего класса, то обычно это либо комические фигуры (с непременными шуточками насчет бродяг, осужденных и т. п.), либо боксеры-профессионалы, акробаты, ковбои, профессиональные футболисты и солдаты Иностранного легиона – иными словами, авантюристы. Вы никогда ничего не узнаете из этих рассказов о жизни рабочего класса или вообще о жизни работающего человека. Изредка случайно можно набрести на реалистическое описание, скажем, труда в угольной шахте, но скорее всего оно будет лишь фоном для какого-нибудь сногсшибательного приключения. Во всяком случае, центральный персонаж шахтером никогда не будет. Мальчика, который читает эти газеты и которому в девяти из десяти случаев предстоит всю жизнь проработать в магазине, на фабрике или в офисе на ничтожной должности, – подталкивают к тому, чтобы он ассоциировал себя с людьми, занимающими господствующие позиции в обществе, а лучше всего с теми, кто никогда не испытывал недостатка в деньгах. Вновь и вновь возникает фигура вроде лорда Питера Уимзи, на вид – идиота, который говорит, манерно растягивая слова, и не расстается с моноклем, но в моменты опасности всегда выступает вперед. (Этот персонаж особенно популярен в рассказах о секретных службах.) И как обычно, все героические персонажи разговаривают на эталонном английском, как дикторы Би-би-си; отдельные действующие лица могут говорить по-шотландски, по-ирландски или по-американски, но тому, кто на звездных ролях, непозволительно проглотить даже одну букву. Здесь будет уместно сравнить атмосферу, присущую еженедельникам для мальчиков, с атмосферой женских еженедельников – «Оракул», «Семейная звезда», «Газета Пег» и другими.

Женские газеты адресованы аудитории постарше, большей частью их читают девушки, которые сами зарабатывают на жизнь. Соответственно, и их отношение к жизни куда более реалистично. Считается, что почти все они должны жить в большом городе и иметь более-менее скучную работу. Секс, который там – табу, здесь превращается в одну из главных тем. Короткие завершенные рассказы и специальные публикации этих газет чаще всего из разряда «еще бы чуть-чуть – и все пропало»: героиня едва не теряет «своего парня» из-за козней соперницы, или «парень» лишается работы и вынужден отсрочить свадьбу, но в конце концов находит работу еще лучше. Другой излюбленный мотив – подмена ребенка (девушка, выросшая в бедной семье, оказывается дочерью богатых родителей). Что же касается остросюжетных историй, обычно печатающихся с продолжением, то чаще всего они основаны на бытовых преступлениях, таких как двоеженство, подлог, иногда убийство; никаких марсиан, смертоносных лучей или международных банд анархистов. Эти газеты настроены на правдоподобие, в их разделах читательских писем очевидна связь с реальной жизнью и обсуждаются подлинные, непридуманные проблемы. Например, колонка советов Руби М. Эйрес[28] в «Оракуле» чрезвычайно практична и хорошо написана. И тем не менее мир «Оракула» и «Газеты Пег» – это чисто фантазийный мир. И фантазия всегда одна и та же – притвориться, что ты богаче, чем есть на самом деле. Основное впечатление, которое выносишь из чтения почти каждого материала этих газет, – это чудовищное, ошеломляющее «украшательство». Персонажи – определенно люди из рабочей среды, но их повадки, внутреннее убранство их домов, их одежда, их взгляды и прежде всего их речь, безусловно, принадлежат среднему классу. Все они живут на доход, превышающий реальный на несколько фунтов в неделю. Излишне говорить, что это впечатление, которого намеренно добиваются издатели. Задача состоит в том, чтобы показать усталой фабричной девчонке или вконец измотанной матери пятерых детей вымышленную жизнь, в которую она мысленно помещает себя, – не в качестве герцогини (такая условность отошла в прошлое), но, скажем, в качестве жены банковского служащего. Не только жизненный идеал рисуется как стандарт существования людей с доходом от пяти до шести фунтов в неделю, но и молчаливо подразумевается, что именно так и живет рабочий класс. Главные проблемы просто опущены. Например, признается, что люди иногда теряют работу, но тучи непременно рассеиваются, и потерявший одну работу обретает другую, лучше прежней. Никаких упоминаний о безработице, являющейся порой постоянным и неизбежным обстоятельством жизни, никаких упоминаний о пособиях по безработице, никаких упоминаний о профсоюзном движении. Нигде ни малейшего намека на то, что с системой как таковой может быть что-то не так; существуют только личные неприятности, которые в основном являются следствием чьих-то происков и которые, так или иначе, будут улажены в последней главе. Тучи всегда рассеиваются, добрый работодатель повышает зарплату Альфреду, и работа находится для всех, кроме пьяниц. Это тот же мир «Самоцвета» и «Магнита», разве что здесь вместо автоматов – флердоранж.

Мировосприятие, внушаемое данными газетами, – это мировосприятие какого-нибудь исключительно глупого кадета Морского корпуса[29] выпуска 1910 года. Да, так можно сказать, но это ничего не изменит. В любом случае чего еще вы ожидаете?

Разумеется, ни одному здравомыслящему человеку не придет в голову заменять так называемые дешевые ужастики реалистическими романами или трактатами по теории социализма. Приключенческий рассказ по природе своей должен быть более или менее отстраненным от реальной жизни. Но, как я старался это донести, нереальность мира «Магнита» и «Самоцвета» не так уж безыскусна, как кажется. Эти газеты существуют благодаря конкретному запросу, потому что мальчикам в определенном возрасте необходимо читать о марсианах, смертоносных лучах, медведях гризли и гангстерах. И они получают то, что ищут, но получают в упаковке из иллюзий, которые их будущие работодатели считают для них надлежащими. В какой мере люди черпают свои жизненные представления из художественного вымысла, вопрос спорный. Лично я верю, что на большинство людей романы, сериалы в периодике, фильмы и тому подобное оказывают гораздо большее влияние, чем они готовы признать, и с этой точки зрения наихудшие книги зачастую могут оказаться самыми важными, поскольку именно их первыми прочитывают в детстве. Вполне может статься, что многие люди, считающие себя чрезвычайно утонченными и «продвинутыми», на самом деле через всю жизнь проносят тот воображаемый мир, который обрели в детстве, читая, например, Сэппера или Йэна Хэя[30]. Если это так, то двухпенсовые еженедельники для мальчиков – явление величайшей важности. Это то чтиво, которое поглощают в возрасте между двенадцатью и восемнадцатью годами очень многие юноши, возможно, большинство английских подростков, включая тех – а их немало, – кто никогда не будет читать ничего, кроме газет; и из этого чтива они впитывают некую систему представлений, которую сочли бы безнадежно устаревшей даже в главном штабе Консервативной партии. Впитывают тем лучше, что все делается непрямо; убеждением в том, что главные проблемы нашего времени просто не существуют, что нет ничего дурного в неограниченной свободе капитализма, что иностранцы – всего лишь ничтожные чудаки и что Британская империя – это нечто вроде благотворительного концерна, который будет существовать вечно, их накачивают незаметно, исподволь. Учитывая то, кому принадлежат эти газеты, трудно поверить, что делается это ненамеренно. Из двенадцати изданий, о которых я веду речь (включая «Триллер» и «Детективный еженедельник»), семь являются собственностью «Амальгамейтед-пресс» – одного из крупнейших в мире издательских синдикатов, контролирующих более сотни различных газет. «Самоцвет» и «Магнит» тесно связаны с «Дейли телеграф» и «Файнэншл таймс». Одного этого достаточно, чтобы возникли определенные подозрения, даже если бы не было столь очевидно, что истории, печатающиеся в этих еженедельниках, политически выверены. Вот и выходит: если вы испытываете потребность в мире фантазий, чтобы совершить путешествие на Марс или голыми руками сразиться со львом (а какой мальчишка ее не испытывает?), вам не остается ничего иного, кроме как мысленно отдаться во власть людям вроде лорда Камроуза[31]. Потому что конкурентов нет. Различия между многочисленными газетами, составляющими эту цепочку, ничтожны, а других того же уровня не существует. И тут возникает вопрос: почему нет газеты левого толка для мальчиков?

На первый взгляд от подобной идеи может стать не по себе. Страшно вообразить, что представляла бы собой газета левого толка для мальчиков, если бы таковая существовала. Помню, однажды в 1920 или 1921 году некий энтузиаст раздавал коммунистические брошюры в толпе учащихся частных школ. Брошюра, которую я получил, была написана в форме вопросов и ответов следующего образца:

Вопрос: Товарищ, может ли мальчик-коммунист быть бойскаутом?

Ответ: Нет, товарищ.

Вопрос: Почему, товарищ?

Ответ: Потому что бойскаут должен салютовать Юнион Джеку, являющемуся символом тирании и угнетения, товарищ.

И т. д. и т. п.

А теперь представьте, что в наши дни кто-то затеял издание газеты левого толка, осознанно ориентируясь на мальчиков двенадцати-четырнадцати лет. Я не предполагаю, что все ее содержание было бы таким, как только что процитированный фрагмент брошюры, но кто бы сомневался, что содержание газеты напоминало бы что-то в этом роде. Такая газета неизбежно либо состояла бы из «духоподъемной» белиберды, либо находилась бы под влиянием коммунистов и была бы исполнена низкопоклонства перед Советской Россией. В любом случае ни один нормальный мальчик на нее бы и не взглянул. Оставляя в стороне высоколобую литературу, признбем, что вся существующая сегодня левая пресса – настолько, насколько она действительно левая – это один сплошной длинный трактат. По существу, единственная социалистическая газета в Англии, которая в состоянии удерживать интерес к себе в течение недели, это «Дейли геральд». Но сколько в этой «Дейли геральд», собственно, социализма? Так что в настоящий момент газета с «левым» уклоном, имеющая шанс привлечь внимание обычных подростков, – нечто, находящееся за пределами мечтаний.

Однако из этого вовсе не следует, что она вообще невозможна. Нет никакой убедительной причины, почему каждая приключенческая история обязательно должна быть замешена на снобизме и вульгарном патриотизме. В конце концов, рассказы, печатающиеся в «Сорвиголове» и «Современном мальчике», не представляют собой трактатов Консервативной партии; просто это приключенческие истории с консервативными пристрастиями. Нетрудно представить себе такую же захватывающую и живую газету, как «Сорвиголова», но с чуть более современными сюжетами и «идеологией». Возможно даже (хотя здесь возникают другие трудности) представить себе женскую газету того же литературного уровня, что и «Оракул», печатающую примерно такие же истории, но чуть больше принимающую во внимание реалии жизни рабочего класса. Такие вещи уже делались прежде, правда, не в Англии. В последние годы испанской монархии в Испании выходило множество левацких дешевых романов, некоторые из них были явно анархистского толка. К сожалению, в то время я не понимал их общественной значимости и не сохранил коллекцию, которую собрал тогда, но, безусловно, и теперь еще можно где-нибудь найти экземпляры. По структуре и стилистике четырехпенсовые английские романы очень похожи на них, за исключением того, что не пропитаны духом «левизны». Если, например, в романе рассказывалось, как полиция преследует анархистов в горах, то сюжет всегда был подан с точки зрения анархистов, а не полиции. Более близкий пример – советский фильм «Чапаев»[32], который неоднократно показывали в Лондоне. В профессиональном смысле, по стандартам того времени, когда он снимался, «Чапаев» – первоклассный фильм, но идеологически, несмотря на незнакомый русский антураж, он не так уж далеко ушел от голливудской продукции. Единственное, что поднимает его над средним уровнем, – это выдающаяся игра актера, исполняющего роль белого офицера (толстяка), его работа – это вдохновенный комический номер. В остальном атмосфера знакома. В наличии все привычные атрибуты: героическая борьба с неравными силами, спасение, приходящее в самый последний момент, мелькание мчащихся лошадей в кадре, любовная сюжетная линия, комические сцены для разрядки. По сути дела, это совершенно заурядный фильм, если не считать того, что он заряжен «левой» идеологией. В голливудском фильме о гражданской войне в России белые наверняка были бы ангелами, а красные – дьяволами. В русской версии ангелы – это красные, а дьяволы – белые. Это тоже ложь, но – с учетом долговременной перспективы – менее пагубная, чем другая.

Таковы некоторые трудные проблемы, лежащие на поверхности. Их общий характер достаточно очевиден, и я не хочу это обсуждать. Я просто указываю на тот факт, что в Англии популярная беллетристика является полем, на которое левая мысль еще даже не ступала. Вся беллетристика, начиная с романов из библиотечки грибника и далее везде, цензурируется в интересах господствующего класса. А литература для мальчиков особенно; мелодраматическое чтиво, которое в то или иное время глотает почти любой мальчишка, насквозь пропитано худшими иллюзиями образца 1910 года. Несущественным этот факт можно назвать, только если верить, что прочитанное в детстве не оказывает никакого влияния на будущую жизнь. Лорд Камроуз и его коллеги совершенно очевидно в подобное не верят, а уж кому и не знать, в конце концов, как не лорду Камроузу.

1939 г.

«Горизонт», март 1940 (сокращенный вариант); I. T. W. (незначительно исправленный и дополненный вариант); Gr. E.; D. D.; C. E.

Англия, твоя Англия

1

Пока я это пишу, высокоцивилизованные люди летают у меня над головой и пытаются меня убить.

Они не испытывают враждебности ко мне, отдельно взятому индивидууму, как и я к ним. Они, по расхожему выражению, «просто выполняют свой долг». Большинство из них, не сомневаюсь, добрые законопослушные люди, которым в голову не придет совершить убийство в обычной жизни. С другой стороны, если у одного из них получится разорвать меня на клочки с помощью точного попадания авиабомбы, хуже спать после этого он не будет. Он служит своей стране, которая отпустит ему этот грех.

Человеку не дано постичь современный мир в его истинном обличье, если он не осознает всепоглощающую силу патриотизма, национальной преданности. В отдельных случаях патриотизм может упасть, на какой-то ступени цивилизации он даже не существует, однако в качестве позитивной силы он не знает себе равных. В сравнении с ним христианство и всемирный социализм – жалкая соломинка. Гитлер и Муссолини пришли к власти во многом благодаря тому, что отлично это понимали в отличие от своих оппонентов.

Также следует признать, что страны отличаются друг от друга своими взглядами. До недавнего времени принято было придерживаться той точки зрения, что люди везде более или менее одинаковы, но всякий, у кого есть глаза, не может не видеть, что человеческое поведение заметно отличается в зависимости от места проживания. Что произошло в одной стране, не могло бы произойти в другой. Например, «Кровавая чистка»[33] в Англии невозможна. И, если уж сравнивать западноевропейцев, английское общество до крайности социально расслоено. Признание этого факта косвенно выражается в неприязни, которую почти все иностранцы испытывают к нашему образу жизни. Лишь немногие европейцы способны жить в Англии, и даже американцы зачастую комфортнее чувствуют себя в материковой Европе.

Когда ты возвращаешься из-за границы, кажется, будто вдыхаешь другой воздух. В первые же минуты десятки мелочей, словно сговорившись, поселяют в тебе такое чувство. Пиво горше, монеты весомее, трава зеленее, реклама крикливее. В больших городах толпа с ее резковатыми чертами, кривыми зубами и вежливым обращением отличается от европейской. Потом страна поглощает тебя, и на какое-то время теряется ощущение, что вся нация состоит из совершенно одинаковых персон. Существует ли такое понятие, как нация? Или мы сорок шесть миллионов несхожих индивидуумов? Разнообразие, хаос! Цоканье деревянных башмаков в захолустных городках Ланкашира, грузовики, снующие туда-сюда по Большой северной дороге, очереди на Биржу труда, ерзающие столы в пабах Сохо, старые девы на велосипедах, едущие сквозь утренний осенний туман к святому причастию, – это не просто детали, но характерные детали английского пейзажа. Как можно из такой неразберихи сложить единую картину?

Но поговорите с иностранцами, почитайте иностранные книги и газеты, и вы придете к той же мысли. Да, есть нечто отличительное и узнаваемое в английской цивилизации. Эта культура столь же индивидуальная, как испанская. Она каким-то образом связана с плотными завтраками и мрачноватыми воскресеньями, коптящими городами и петляющими дорогами, зелеными полями и стоячими почтовыми ящиками красного цвета. У нее свой аромат. А кроме того, она протяженная, уходит в будущее и в прошлое, и в ней есть нечто незыблемое, как в живом существе. Казалось бы, что общего у Англии 1940-го и Англии 1840-го? А что общего между вами, взрослым, и пятилетним ребенком, чья фотография стоит у вашей матери на камине? Ничего, кроме того, что это один человек.

Но главное, это ваша цивилизация, это вы. Как бы вы ее ни ненавидели, сколько бы над ней ни потешались, долгая разлука с ней не сулит вам счастья. Пудинг на сале и красный почтовый ящик сидят у вас в душе. Хорошая или плохая, она ваша, и вам никуда не деться от меток, которые она оставила на вашем теле.

Между тем Англия меняется вместе с остальным миром – но лишь в направлениях, которые до известной степени можно предугадать. Это не означает, что будущее задано, просто одни альтернативы возможны, а другие нет. Семя прорастет или не прорастет, но в любом случае из репы не вырастет пастернак. Вот почему так важно попытаться определить, что есть Англия, прежде чем гадать, какую роль она сможет играть в разворачивающихся глобальных событиях.

2

Национальные характеристики описать не так просто, а если даже удается, то чаще всего они выглядят банальностями, никак между собой не связанными. Испанцы жестоко обращаются с животными, итальянцы любое действие сопровождают оглушительными выкриками, китайцы – азартные игроки. Понятно, что само по себе это еще ничего не значит. И все же у всего есть свои причины, и даже тот факт, что у англичан кривые зубы, кое-что говорит человеку о реалиях нашей жизни.

Вот несколько общих наблюдений, с которыми согласится большинство. Англичане не художественные натуры. Они не музыкальны, как немцы или итальянцы, а живопись и скульптура здесь никогда не процветали, как во Франции. Англичане в отличие от европейцев не интеллектуалы. Абстрактная мысль приводит их в ужас, они не испытывают никакой надобности в философии или систематическом «мировоззрении». И дело не в их «практичности», как они сами любят утверждать. Достаточно взглянуть на их методы городского планирования и водоснабжения, на то, с каким упрямством они цепляются за все устаревшее и ущербное, на их орфографию, не поддающуюся анализу, и систему мер и весов, понятную разве что составителям учебников математики, чтобы понять, насколько они равнодушны к элементарной эффективности. Однако им не чуждо бессознательное актерство. Их знаменитое лицемерие – например двоедушное отношение к империи – связано с ним напрямую. А еще в моменты тяжелейшего кризиса вся нация способна вдруг объединиться и действовать на уровне инстинкта, по своего рода кодексу поведения, никак не сформулированному, но всеми понимаемому. Слова Гитлера о немцах – «народ сомнамбул» – куда более применимы к англичанам. Хотя гордиться тут особо нечем.

Тут уместно будет отметить одно далеко не самое важное пристрастие англичан, бросающееся в глаза, но почти не отрефлексированное, а именно любовь к цветам. На это сразу обращает внимание любой иностранец, особенно из южной Европы. Не противоречит ли это тому, что англичане равнодушны к искусствам? Да нет, поскольку ею отмечены люди, у которых отсутствуют эстетические чувства как таковые. А связана она с другой особенностью англичан, настолько нам присущей, что мы этого даже не замечаем; речь идет о разных хобби и занятиях в свободное время, то есть о нашей частной жизни. Мы нация цветоводов, а также филателистов, голубятников, столяров-любителей, собирателей купонов, метателей дротиков, решателей кроссвордов. По-настоящему национальная культура сосредотачивается на вещах общинных, а не официальных – паб, футбольный матч, свой садик, домашний очаг и «чашечка хорошего чая». Вера в свободу личности все еще существует, почти как в девятнадцатом веке. Но это никак не связано с экономической свободой, с правом эксплуатировать других ради выгоды. Это свобода иметь собственный дом, делать, что хочется, в свободное время, выбирать развлечения по своему вкусу вместо предложенных сверху. Самое ненавистное имя для британского уха – Ноузи Паркер[34]. Но даже эта свобода сугубо частной жизни, разумеется, обречена. Как все современные люди, англичане находятся в процессе переписи, маркировки, рекрутирования и «встраивания в систему». Вот только индивидуальные импульсы направлены в другую сторону, вследствие чего навязываемую им регламентацию поневоле придется скорректировать. Никаких партийных слетов и югендов, никаких чернорубашечников и травли евреев, никаких «спонтанных» демонстраций. И скорее всего никакого гестапо.

В любом обществе простым людям приходится жить до известной степени вопреки существующему порядку. В Англии по-настоящему популярная культура находится ниже ватерлинии, она неофициальная и в общем и целом не пользуется одобрением начальства. При встрече с простыми людьми, особенно в больших городах, сразу бросается в глаза, что они не пуритане. Заядлые игроки, пьют пиво на все деньги, обожают скабрезные анекдоты и отчаянные матерщинники. Им приходится удовлетворять свои вкусы вопреки обескураживающим, лицемерным законам (лицензирование, лотерейные нормативы и т. д. и т. п.), призванным ограничить каждого, а на деле открывающим необъятное поле деятельности. Не будем также забывать, что простые люди не имеют определенных религиозных убеждений, как не имели их на протяжении столетий. Англиканская церковь никогда толком не распространяла на них свое влияние, будучи прибежищем лишь поместного дворянства, а нонконформистские секты притягивали исключительно меньшинства. Но при этом, почти позабыв имя Христа, они сохранили в душе христианское чувство. Поклонение власти, эта новая европейская религия, которой заразились английские интеллектуалы, не затронула простых людей. Их пути с державной политикой разошлись. «Реализм», проповедуемый японскими и итальянскими газетами, привел бы их в ужас. О духе англичан могут многое рассказать юмористические цветные открытки, выставленные в витринах дешевых писчебумажных лавочек. Это своего рода дневник, куда англичане бессознательно вписывают себя. Их старомодные взгляды и ранжированный снобизм, смесь распущенности и ханжества, на редкость мягкое обхождение и высокоморальное отношение к жизни, – все отразилось в этих открытках.

Мягкое обхождение, возможно, самая выраженная черта английской цивилизации. Вы это замечаете, едва ступив ногой на британскую землю. Здесь автобусные кондукторы доброжелательны, а полицейские не носят огнестрельного оружия. Ни в одной другой белокожей стране невозможно с такой легкостью согнать людей с проезжей части. С этим связано то, что европейские наблюдатели готовы заклеймить как «декадентство» или лицемерие, а именно демонстрируемое англичанами неприятие войны и милитаризма. Оно коренится глубоко в нашей истории и сильно развито как среди мелкой буржуазии, так и в рабочем классе. Бесконечные войны поколебали его, но не уничтожили. Уже на нашей памяти «красные мундиры»[35] частенько освистывались на улицах, а владельцы респектабельных публичных домов не пускали их на порог. В мирное время, даже когда насчитывается два миллиона безработных, не так-то просто заполнить ряды небольшой регулярной армии, где офицерами служат уездные дворяне и особая прослойка среднего класса, а солдатами – работники ферм и пролетариат из трущоб. Основная масса населения далека от военных знаний и воинских традиций, и их отношение к войне сугубо негативное. Ни один политик не придет к власти, пообещав им завоевание территорий или «победу нашего оружия», никакой «Гимн ненависти»[36] не возбудил их патриотические чувства. В песнях, которые наши солдаты сочиняли и распевали по собственному почину во время прошлой войны, звучала не жажда возмездия, а юмор и самоиздевка с пораженческими нотками[37]. Единственным врагом в них представал старшина.

В Англии вся эта похвальба и размахивание флагами с распеванием песни «Правь, Британия» – удел немногих. Патриотизм простых людей не проявляется вслух и даже не осознается. Их историческая память не сохраняет ни одной военной победы. Английская литература, как и все прочие, изобилует батальными стихами, но любопытно, что популярностью пользуются лишь те, где описываются военные провалы и отступления. Например, нет ни одного известного стихотворения о Трафальгарской битве или о Ватерлоо[38]. Армия сэра Джона Мура, с отчаянными боями отступающая под Ла-Коруньей, чтобы затем спастись морским бегством (точь-в-точь как под Дюнкерком!), привлекает к себе куда больше внимания, чем блестящие победы[39]. Самая впечатляющая военная баллада на английском языке – о кавалерийской бригаде, скачущей не в ту сторону. А из прошлой войны четыре географических названия, оставившие след в памяти народа, – это Монс, Ипр, Галлиполи и Пашендаль, все ассоциирующиеся с военной катастрофой. Названия же больших сражений, в конце концов сломавших хребет немецким армиям, просто неизвестны широкой общественности.

Английский антимилитаризм не нравится иностранным наблюдателям по той простой причине, что он игнорирует существование британской империи. Это выглядит как чистой воды лицемерие. Англичане как-никак присоединили четвертую часть территории земного шара и удерживают ее с помощью гигантского флота. И после этого у них хватает нахальства, развернувшись на сто восемьдесят градусов, говорить, что война – это зло?

Все верно, в отношении англичан к империи присутствует лицемерие. Рабочий класс так и вовсе делает вид, будто не знает о ее существовании. Его нелюбовь к действующей армии – такой здоровый инстинкт. В военно-морской флот берут сравнительно мало людей, и он является оружием, направленным вовне и напрямую не связанным с домашней политикой. Военные диктатуры существуют везде, но нет такого понятия, как морская диктатура. Если к чему-то англичане почти всех социальных слоев испытывают искреннее отвращение, так это к самодовольному офицеру, звону шпор и топоту армейских ботинок. За десятилетия до Гитлера слово «прусский» имело в Англии такой же смысл, как сегодня «нацистский». Это чувство укоренилось так глубоко, что вот уже сто лет офицеры британской армии в мирное время, не будучи на службе, носят исключительно гражданскую одежду.

Беглым, но довольно точным ориентиром социальной атмосферы в стране служит то, как марширует ее армия. Военный парад – своего рода ритуальный танец, что-то вроде балета, выражающего некую философию жизни. Скажем, гусиный шаг представляет собой жутчайшее зрелище, куда более страшное, чем пикирующий бомбардировщик. Это просто откровенная демонстрация власти, содержащая вполне сознательно и преднамеренно образ ботинка, готового расплющить лицо. Его уродство является составной частью самой сути, он как бы говорит: «Да, я уродлив, и только посмей надо мной посмеяться»; так хулиган корчит физиономии, издеваясь над своей жертвой. Почему гусиный шаг не прижился в Англии? Нашлось бы, надо думать, немало армейских офицеров, которые бы с удовольствием взяли его на вооружение. Его не используют, потому что прохожие стали бы хихикать. Подобные демонстрации возможны только там, где простые люди не осмеливаются смеяться над армией. Итальянцы переняли гусиный шаг, когда страна перешла под влияние Германии, и, как можно было предположить, получается это у них хуже, чем у немцев. Правительству Виши, если оно выживет, придется ввести более жесткую дисциплину военного парада для остатков французской армии. Муштра в британской армии, достаточно строгая и затейливая, восходит к традициям восемнадцатого столетия, но без явной показухи; военный марш представляет собой формализованную ходьбу, не более того. Он принадлежит обществу, которым правит сабля, да, но сабля, которую ни при каких обстоятельствах нельзя вынимать из ножен.

При этом английская цивилизованность соседствует с варварством и анахронизмами. Наше уголовное право так же устарело, как мушкеты в Тауэре. Нацистскому штурмовику следовало бы предстать перед типичным британским судьей, этаким одышливым старым пугалом, мыслящим прошлым веком с ее виселицами и раздающим беспощадные приговоры. В Англии людей до сих пор вешают и порют плеткой-девятихвосткой. Наказания непотребные и жестокие, но что-то пока не слышно народных возмущений по этому поводу. Люди их принимают (в одном ряду с Дартмуром[40] и Борсталом[41]) почти так же, как они принимают погоду. Это часть «закона», который считается непреложным.

Тут мы сталкиваемся с важнейшей английской традицией: уважение к конституционным принципам и правопорядку, вера в «закон», стоящий над государством и человеком; да, жестокий и глупый, но уж точно неподкупный.

Никому не придет в голову считать закон справедливым. Каждый знает: существует один закон для богатых и другой для бедных. О том, что из этого следует, предпочитают не думать. Принимается за данность, что закон как таковой будет уважаться, и, если этого не происходит, люди испытывают возмущение. Высказывания вроде «Меня не могут посадить, я ведь ничего такого не совершил» или «Они этого не сделают, это незаконно» – неотъемлемая часть общей атмосферы. И те, кто открыто критикует общество, полностью разделяют это чувство. Достаточно раскрыть книги о пенитенциарной системе, такие как «Стены имеют рты» Уилфреда Маккартни и «Тюремный обход» Джима Фелана, или послушать патетические благоглупости на процессах тех, кто отказался служить в армии по идейным соображениям, или почитать письма в редакции от видных профессоров-марксистов, указывающих на то или иное «нарушение британского правосудия». Каждый в душе считает, что закон может, должен и в целом будет применен со всей беспристрастностью. Тоталитарная идея, что никакого закона нет, а есть только сила власти, так и не укоренилась в нашей системе. Даже интеллектуалы принимают ее только в теории.

Иллюзия может стать полуправдой, маска может изменить выражение лица. Привычные аргументы, что демократия «точно такая же, как» или «ничуть не лучше, чем» тоталитаризм, игнорируют этот факт. Подобные аргументы сводятся к тому, что полбуханки – это уже не хлеб. В Англии все еще верят в такие понятия, как законность, свобода и объективная истина. Возможно, это иллюзии, но сильнодействующие иллюзии. Вера в них влияет на поведение человека, из-за них жизнь нации течет по-другому. В доказательство достаточно просто посмотреть вокруг себя. Где резиновые дубинки, где касторка?[42] Сабля по-прежнему в ножнах, а это значит, что коррупция не может выйти за некие пределы. Британская электоральная система – почти неприкрытый обман. На поверхности десяток примеров предвыборных махинаций в интересах денежных мешков. Но, пока не произойдет коренной переворот в головах населения, тотальная коррупция исключена. Вы не для того приходите на избирательный участок, чтобы вас там встретили люди с пистолетами, которые вам скажут, как голосовать, или неправильно подсчитывали голоса, или совершали прямой подкуп. Даже лицемерие – надежная мера защиты. Судья, готовый приговорить к повешению, этот старый черт в пурпурной робе и парике из конского волоса, которого разве только динамит сможет убедить, какой век на дворе, но который при этом следует букве закона и ни при каких обстоятельствах не возьмет взятку, в Англии фигура символическая. Он олицетворяет собой странную смесь реальности и иллюзии, демократии и привилегий, ханжества и приличий, сложное переплетение компромиссов, благодаря которым нация сохраняет свой узнаваемый облик.

3

До сих пор я говорил «нация», «Англия», «Британия», как будто с сорока пятью миллионами душ можно обращаться как с единым целым. Но разве не известно всем и каждому, что Англия – это две нации, богатая и бедная? И кто осмелится делать вид, будто есть что-то общее между людьми с годовым доходом сто тысяч фунтов и теми, кто зарабатывает один фунт в неделю? А еще на меня могут обидеться валлийцы и шотландцы за то, что я чаще использую слово «Англия», чем «Британия», как будто все население живет в Лондоне и «ближних графствах», а у Севера и Запада нет своей культуры.

Все станет понятнее, если для начала рассмотреть частный вопрос. Это правда, что представители так называемых рас, представляющих Британию, считают себя отличными друг от друга. Например, шотландец не скажет вам спасибо, если вы назовете его англичанином. Наши колебания в этом щекотливом вопросе можно видеть на примере того, что свои острова мы называем по меньшей мере шестью разными способами: Англия, Британия, Великобритания, Британские острова, Соединенное королевство и в наиболее возвышенные моменты Альбион. Даже различия между северной Англией и южной Англией кажутся нам огромными. Но все эти различия каким-то образом исчезают в ту минуту, когда два любых британца оказываются перед европейцем. Редкий иностранец, не считая американцев, способен отличить англичанина от шотландца и даже от ирландца. В глазах француза бретонец и житель Оверни – разные существа, а марсельский акцент стал расхожей шуткой для парижан. Тем не менее мы говорим о Франции и французах как о едином целом, одной цивилизации, каковой она и является. Так же и с нами. Со стороны даже кокни и йоркширец смотрятся как члены семьи.

Пропасть между богатыми и бедными сужается в глазах стороннего наблюдателя. То, что в Англии существует социальное неравенство, не вопрос. Оно заметнее, чем в любой европейской стране, достаточно выйти на улицу. С экономической точки зрения Англия – безусловно, две нации, если не три или четыре. Но при этом люди в массе своей ощущают себя единой нацией и полагают, что их сходство между собой очевидней, чем с иностранцами. Патриотизм обычно сильнее классовой ненависти и уж точно сильнее интернационализма. Если не считать короткого эпизода в двадцатом году (движение «Руки прочь от России!»), британский рабочий класс никогда не мыслил и не действовал глобально. Два с половиной года они наблюдали за тем, как постепенно душат их товарищей в Испании, и хоть бы устроили одну забастовку в их поддержку[43]. Зато когда их собственной стране (стране лорда Наффилда[44] и барона Монтегю Нормана[45]) угрожала опасность, они повели себя совсем иначе. Англия оказалась на грани военного вторжения, и Энтони Иден[46] обратился по радио к помощи местных волонтеров. В первые же двадцать четыре часа откликнулось четверть миллиона человек и еще миллион в последующий месяц. Достаточно сравнить эти цифры, например, с числом военных отказников, чтобы убедиться в громадном перевесе традиционных ценностей над новейшими.

Хотя в Англии патриотизм по-разному проявляется в разных социальных классах, он служит своего рода связующей нитью. Вот только европеизированные интеллектуалы к этому невосприимчивы. В качестве позитивной эмоции он сильнее проявляется в среднем классе, нежели у аристократии – скажем, дешевые публичные школы больше подвержены патриотическим проявлениям, чем дорогие частные, – число же откровенных богачей-предателей типа Лаваля-Квислинга[47], по всей видимости, совсем невелико. В рабочем классе патриотизм сильно развит на подсознательном уровне. При виде британского флага сердце у рабочего не начинает учащенно биться. Зато и пресловутое «островное» сознание, а также ксенофобия куда более присущи рабочему классу, чем буржуазии. Во всех странах национальное самосознание сильнее развито у бедного населения, но рабочий класс в Англии отличается особой нетерпимостью ко всему иноземному. Даже когда его представители вынуждены годами жить за границей, они отказываются привыкать к чужой пище и учить иностранные языки. Почти каждый англичанин рабочих кровей считает, что есть что-то бабье в том, чтобы правильно произносить «не наше» слово. Война 1914–1918 годов была тем редким случаем, когда британский рабочий класс находился в прямом контакте с иностранцами. В результате наши рабочие вернулись домой с ненавистью ко всем европейцам, кроме немцев, чьей отвагой они восхищались. За четыре года пребывания на французской почве они даже не пристрастились к местному вину. Островная психология англичан, их отказ воспринимать иностранцев всерьез являются блажью, за которую периодически приходится дорого платить. Но она часть английской загадки, и интеллектуалы, пытавшиеся это поломать, в целом принесли больше вреда, чем пользы. В конечном счете это качество национального характера отталкивает туриста и останавливает завоевателя.

Здесь стоит вернуться к двум характеристикам англичан, на которые я, кажется, не совсем к месту указал в начале предыдущей главы. Первое, что они не художественные натуры. Иначе говоря, англичане не вписываются в европейскую культуру. Есть лишь один вид искусства, где они широко продемонстрировали свои таланты, а именно литература. Но это также единственный вид искусства, не выходящий за национальные границы. Литература, особенно поэзия и прежде всего лирическая поэзия, – это своего рода семейный анекдот, имеющий мало смысла или вообще никакого за пределами носителей языка. За исключением Шекспира, лучшие английские поэты, даже просто имена, Европе почти не известны. Единственные, кого везде читают, – это Байрон, которым восхищаются не за то, чем следовало бы, и Оскар Уайльд, которого жалеют как жертву английского лицемерия. И с этим связаны, пусть и неявно, нехватка философского склада ума, отсутствие практически у всех британцев потребности в стройной системе мышления или хотя бы в применении логики.

До известной степени «мировоззрение» заменяется чувством национального единства. Поскольку патриотизм – вещь универсальная и от него не застрахованы даже люди богатые, не исключены моменты, когда вся нация вдруг сплачивается воедино и выступает как одно стадо, которому угрожает волк. Таким моментом, несомненно, был провал во Франции. После восьми месяцев абстрактного интереса к войне люди внезапно поняли, что они должны делать: во-первых, увести армию подальше от Дюнкерка и, во-вторых, предотвратить вторжение. Великан проснулся. Скорей! Опасность! Самсон, берегись филистимлян! И потом был стремительный всеобщий подъем – а следом, увы, такое же быстрое погружение снова в спячку. В разделенной нации это дало бы толчок большому движению за мир. Но значит ли это, что инстинкт всегда подскажет англичанам, как надо правильно действовать? Отнюдь, скорее, что следует идти по проторенной дорожке. На общих выборах 1931 года мы все в унисон проголосовали неправильно. Такое одержимое стадо свиней в стране Гергесинской[48]. Но вправе ли мы сказать, что нас сбросили со скалы против нашего желания? Что-то я сильно сомневаюсь.

Из чего следует, что британская демократия не такая уж обманчивая, как порой может показаться. Видя лишь огромное социальное неравенство, несправедливую выборную систему, контроль правящего класса над прессой, радио и образованием, иностранный наблюдатель заключает, что демократия – это всего лишь красивое название диктатуры. Но подобный взгляд игнорирует наличие согласия по многим вопросам, увы, существующего между ведущими и ведомыми. Как бы кому-то ни противно было это признавать, но факт остается фактом: между 1931 и 1940 годами национальное правительство представляло интересы народа. Да, оно относилось терпимо к трущобам, безработице и трусливой внешней политике. Но общественное мнение ничем от него не отличалось. То был период стагнации, и в национальных лидерах оказались посредственности.

Хотя и были выступления нескольких тысяч представителей левого крыла, понятно, что основная масса народа внешнюю политику Чемберлена поддерживала. Больше того, вполне очевидно, что в его голове происходила мысленная борьба, аналогичная той, которая происходила в головах простых людей. Его оппоненты видели в нем тайного коварного интригана, замышлявшего продать Англию Гитлеру, но куда правдоподобнее версия, что он был просто недалеким стариком, делавшим максимум при его ограниченном уме. Иначе трудно объяснить противоречия проводившейся политики, его неспособность понять открывавшиеся перед ним возможности. Как и весь народ, он не желал платить цену ни за мир, ни за войну. И все это время общественное мнение поддерживало его в шагах, которые противоречили друг другу. Оно поддержало его, когда он отправился в Мюнхен, и когда он попытался найти общий язык с Россией, и когда он дал гарантии Польше и стоял на этом, и когда он повел вялую войну. Только когда результаты его политики стали для всех очевидными, народ повернулся против него; точнее сказать, против собственной семилетней летаргии. После чего он избрал лидера себе под настроение, Черчилля, по крайней мере способного понять, что войны без борьбы не выигрываются. Впоследствии они, возможно, изберут другого лидера, который поймет, что только социалистическая нация способна вести борьбу успешно.

Хочу ли я тем самым сказать, что Англия – это подлинная демократия? Нет, даже читатель «Дейли телеграф» не проглотил бы такую наживку.

Англия – самая классово-разделенная страна под солнцем. Это земля снобизма и привилегий, ею правят преимущественно люди старые и глупые. Но, давая ей оценку, необходимо принимать во внимание ее эмоциональное единение, склонность почти всех жителей чувствовать одинаково и действовать заодно в моменты глубочайшего кризиса. Это единственная в Европе страна, которой не приходится высылать сотни тысяч своих подданных или загонять их в концентрационные лагеря. В эту самую минуту, когда война уже год как в разгаре, газеты и памфлеты, ругающие правительство, расхваливающие противника и требующие капитуляции, открыто продаются на улицах. И это даже не вопрос уважения к свободе слова, а просто расхожее мнение, что это все не важно. Продавать газетку вроде «Пис ньюс» неопасно, поскольку девяносто пять процентов населения даже не захотят ее раскрыть. Нация скована одной невидимой цепью. В обычное время правящий класс ворует, бездарно управляет, саботирует перемены, заводит нас в трясину; но если общественное мнение прозвучит по-настоящему громко, если власть получит снизу ощутимый пинок под зад, то она вынуждена будет ответить. Писатели левого крыла, клеймящие весь правящий класс как «профашистский», сильно упрощают картину. Я сомневаюсь, что в узком кругу политиков, приведших страну к ее нынешнему состоянию, есть сознательные нацпредатели. Современная коррупция – она другого свойства. Ее природа почти всегда связана с самообманом, когда правая рука не знает, что делает левая. А бессознательная – значит ограниченная. Английская пресса демонстрирует это с особой очевидностью. Она честная или бесчестная? В обычные времена насквозь бесчестная. Все серьезные газеты живут за счет рекламы, а рекламодатели косвенно подвергают новости цензуре. Но я далек от мысли, что в Англии найдется хотя бы одна газета, которую можно откровенно подкупить. Во Франции эпохи Третьей республики все, за исключением двух-трех газет, можно было внаглую купить со всеми потрохами, как курицу на прилавке. В Англии публичная жизнь никогда не доходила до откровенного скандала. Она еще не достигла того уровня распада, когда жульничество становится нормой.

Англия – не разошедшийся на цитаты чудо-остров Шекспира[49], но и не описываемый доктором Геббельсом ад. Скорее она напоминает семью, такую чопорную викторианскую семью, где не так много паршивых овец, зато все шкафы ломятся от скелетов. В ней есть богатые родственники, перед которыми надо бить поклоны, есть бедные родственники, сидящие как мышки по углам, и все хранят глубокое молчание по поводу источников семейного дохода. Это семья, где дети задавлены, а власть находится в руках безответственных дядюшек и прикованных к постели тетушек. Но, какая ни на есть, а семья со своими домашними приговорками и общими воспоминаниями, смыкающая ряды перед приближающимся врагом. Семья, во главе которой стоят не те люди, – так, пожалуй, можно описать Англию одной фразой.

4

Возможно, битва при Ватерлоо и была выиграна на игровой площадке в Итоне, но начальные битвы всех последующих войн были там проиграны. Одним из ключевых фактов английской жизни последних семидесяти пяти лет является угасание умственных способностей правящего класса.

Между 1920 и 1940 годами это происходило со скоростью химической реакции. Но сегодня, когда я это пишу, можно сказать, что правящий класс еще существует. Подобно ножу, в котором заменили два лезвия и три рукоятки, верхний срез английского общества все еще напоминает тот, каким он был в середине девятнадцатого века. После 1832 года старая земельная аристократия неуклонно теряла власть, но, вместо того чтобы исчезнуть или стать природным ископаемым, она просто переженилась с купцами, фабрикантами и финансистами, которые ее заменили и быстро превратили в свое точное подобие. Богатый судовладелец и производитель хлопка обеспечили себе алиби, став помещиками, а их сыновья усвоили правильные манеры в публичных школах, созданных специально с этой целью. Англией правила аристократия, рекрутируемая из парвеню. С учетом деловой энергии людей, сделавших себя сами, и того, что они покупали места в социуме, который, так или иначе, сохранял традицию общественного служения, можно было бы ожидать, что в результате появятся компетентные правители.

Но странным образом правящий класс пришел в упадок, растерял свои способности, отвагу и, наконец, даже свою безжалостность, и наступили времена, когда напыщенные ничтожества вроде Идена и Галифакса[50] предстают людьми исключительного таланта. Что касается Болдуина[51], то он даже не достоин называться напыщенным ничтожеством. Так, дырка от бублика. Но если неэффективность решения домашних проблем в двадцатые годы бросалась в глаза, то британскую внешнюю политику между 1931 и 1939 годами можно назвать новым чудом света. В чем же дело? Почему в ответственные моменты всем британским государственным мужам инстинкт безошибочно подсказывал неверные решения?

В основе лежит тот факт, что сама позиция денежного класса давно перестала быть оправданной. Они восседали в центре огромной империи и мировой финансовой сети, получая проценты и доходы и тратя их… на что? Да, справедливо будет сказать, что жизнь в британской империи во многих отношениях была лучше, чем за ее пределами. И все же она оставалась неразвитой, Индия застряла в Средневековье, доминионы остались с пустой казной, так как иностранцев туда ревниво не пускали, и даже сама Англия была страной трущоб и безработицы. И только полмиллиона человек, я говорю о помещиках, получали несомненную выгоду из существующей системы. Больше того, тенденция малого бизнеса сливаться в крупный лишала все больше представителей денежного класса их функций и превращала их в обычных собственников, чью работу делают оплачиваемые управляющие и технические специалисты. Уже давно в Англии есть нефункционирующий класс, живущий на деньги, неведомо во что вложенные, «богатые бездельники», чьи фотографии можно увидеть, если есть такое желание, в «Татлере» и «Байстендере». Существование этих людей по любым стандартам ничем не оправдано. Это обыкновенные паразиты, приносящие обществу еще меньше пользы, чем блохи бродячей собаке.

К двадцатому году уже многие это понимали. К тридцатому счет пошел на миллионы. Но британский правящий класс, понятно, не мог самому себе признаться в том, что от него больше нет никакой пользы. Сделай они это, им бы пришлось отречься от власти. Не могли же они превратиться в обычных бандитов, как американские миллионеры, сознательно цепляющиеся за неправомерные привилегии и уничтожающие оппозицию с помощью подкупа и слезоточивого газа. В конце концов, они принадлежали к классу, воспитанному на определенных традициях, они ходили в публичные школы, где долг умереть за свою страну, если понадобится, считается первой и главнейшей из всех заповедей. Даже обворовывая своих соотечественников, они должны были ощущать себя истинными патриотами. Значит, для них оставался один путь к отступлению – в тупоумие. Они могли сохранять общество в его нынешнем виде, только будучи не в состоянии понять, что возможны какие-то перемены к лучшему. С этой трудной задачей они справились во многом благодаря тому, что обращали свои взгляды в прошлое и отказывались замечать происходящие вокруг них изменения.

Это многое объясняет. Например, разложение деревенского уклада вследствие поддержания ложного феодализма, что вынуждает наиболее предприимчивых покидать землю. И закостенелость публичных школ, почти не изменившихся с восьмидесятых годов прошлого века. И военную некомпетентность, продолжающую удивлять мир. Начиная с пятидесятых все войны, в которых Англия участвовала, начинались для нее с серии катастроф, после чего ситуацию спасали люди сравнительно низкого социального статуса. Высшее армейское руководство из аристократов не могло толком подготовиться к современной войне, ибо для начала им надо было бы признаться самим себе, что мир изменился. Они всегда хватались за старые методы и оружие, воспринимая очередную войну как повторение предыдущей. Перед бурской войной они готовились к зулусской, перед войной 1914 года – к бурской, а перед нынешней – к войне 1914 года. Вот и сейчас сотни тысяч английских солдат учат, как обращаться со штыком, совершенно бесполезным оружием, пригодным разве что открывать жестяные банки. Стоит отметить, что морской флот и в последнее время военно-воздушные силы оказывались более эффективными, чем регулярная армия. Однако флот лишь отчасти находится в орбите правящей верхушки, а ВВС и вовсе от нее не зависят.

Следует признать, что пока был мир, методы британского правящего класса служили ему добрую службу. Народ демонстративно терпел власть. Как бы несправедливо ни была устроена Англия, ее по крайней мере не разрывали классовые войны и над ней не витал призрак тайной полиции. В империи царил мир, какого не знала никакая другая страна подобных размеров. На необъятном пространстве почти в одну четвертую земного шара было меньше солдат под ружьем, чем в каком-нибудь малозаметном балканском государстве. У британских правителей как у людей, требовавших подчинения, с либеральной, то есть негативной точки зрения, даже были свои плюсы. Они выигрывали на фоне новой генерации – нацистов и фашистов. Но уже давно было понятно, что перед серьезной атакой извне они окажутся беспомощны.

Они не способны противостоять нацизму или фашизму, поскольку не понимают их природу. Точно так же они бы не смогли противостоять коммунизму, если бы он стал серьезной силой в Западной Европе. Чтобы понять фашизм, им пришлось бы изучить теорию социализма, а это привело бы к осознанию, что их экономическая система несправедлива, неэффективна и несовременна. Но именно на это они себя приучили закрывать глаза. Они относились к фашизму, как в 1914 году генералы кавалерии относились к пулемету, – игнорировали. После нескольких лет агрессии и резни до них дошло лишь одно: Гитлер и Муссолини враждебно относятся к коммунизму. Из чего следовало, они должны быть настроены дружественно к британскому ящику с дивидендами. Отсюда чудовищный спектакль, устроенный в парламенте консерваторами; они радостно приветствовали новость о том, что британские корабли, доставлявшие продовольствие республиканскому правительству Испании, подверглись бомбардировке итальянских самолетов. Даже когда до них стало доходить, что фашизм опасен, его, в сущности, революционная природа, его гигантская милитаристская машина и выбранная им тактика – все это не укладывалось у них в головах. Уже в разгар Гражданской войны в Испании всякий, кто обладал хотя бы политическими познаниями, почерпнутыми из шестипенсовой брошюрки о социализме, понимал, что победа Франко приведет в стратегическом отношении к катастрофическим последствиям для Англии; но до генералов и адмиралов, посвятивших свою жизнь изучению войн, это так и не дошло. Вена политического невежества проходит через все тело нашей официальной власти: кабинет министров, посольства, консульства, суды, городские управы, полиция. Полицейский, арестовывающий «красного», ничего не смыслит в теориях, которые тот проповедует; в противном случае роль телохранителя при денежных тузах не казалась бы ему столь привлекательной. Есть основания полагать, что даже военная разведка безнадежно отстала от новых экономических доктрин и разветвлений подпольных партий.

Полагая, что фашисты на ее стороне, британская правящая верхушка не так уж ошибалась. Это же факт, что богатый человек, если он не еврей, должен опасаться не столько фашизма, сколько коммунизма или демократического социализма. Вот чего не следует забывать, так как германская и итальянская пропаганда всячески старается это заретушировать. Таких людей, как Саймон, Хор[52], Чемберлен и другие, природный инстинкт подталкивал заключить соглашение с Гитлером. Но – и тут срабатывает особый фактор английской жизни, о котором говорилось выше, глубокое чувство национальной солидарности – они могли это сделать лишь ценой развала империи и продажи в рабство собственного народа. Законченно продажный правящий класс, как во Франции, сделал это не задумываясь. Однако в Англии так далеко еще не зашло. Политиков, произносящих раболепствующие речи о «долге лояльности перед завоевателями», в нашей публичной жизни пока не найти. Какие бы ни шли метания между доходами и принципами, невозможно себе представить, чтобы люди вроде Чемберлена предприняли шаги во вред тому и другому одновременно.

Показателем, что английский правящий класс морально не ущербен, может служить то, что в военное время он готов на смерть. Несколько герцогов, графов и иже с ними сложили головы во время недавней кампании во Фландрии. Это было бы невозможно, будь эти люди циничными негодяями, какими их порой представляют. Важно правильно понимать их мотивы, иначе невозможно предсказать их действия. От них следует ожидать не предательства или проявлений трусости, а глупых поступков и бессознательного саботажа – какое-то безошибочное чутье заставляет их принимать неверные решения. Они не злокозненны или не совсем злокозненны, просто необучаемы. Только когда они лишатся своих денег и власти, более молодые начнут понимать, в каком столетии они живут.

5

В Англии упадок империи в период между мировыми войнами оказал влияние на каждого, но в первую очередь на два важных сегмента среднего класса: милитаристов-имперцев, обычно именуемых «твердолобыми», и интеллектуалов левого толка. Эти два на первый взгляд враждебных типа, символические противоположности – полковник на половинном окладе, с бычьей шеей и крошечным умишком, такой динозавр, и интеллектуал с покатым лбом и тонкой шеей – ментально связаны и постоянно взаимодействуют; в любом случае они, так сказать, из одной семьи.

Тридцать лет назад «твердолобые» уже начали сходить на нет. Воспетый Киплингом средний класс, многодетные не шибко мыслящие семьи, чьи сыновья служили офицерами в армии и на флоте, раскиданные по всему земному шару, от Юкона до Иравади, к 1914 году утратили свое былое значение. Их добил телеграф. В сужающемся мире, все чаще управляемом из Уайтхолла, с каждым годом для личности оставалось все меньше инициативы. Такие люди, как Клайв, Нелсон, Николсон[53], Гордон, не могли бы найти себе место в современной Британской империи. К двадцатому году почти каждый квадратный дюйм британских колоний оказался под контролем Уайтхолла. Исполненные благих побуждений, рафинированные мужчины в темных костюмах и черных фетровых шляпах, с аккуратно сложенным зонтом, висящим на левой руке, навязывали свой дремучий взгляд на жизнь Малайе и Нигерии, Момбасе и Мандалаю. Бывшие строители империи превратились в клерков, похоронивших себя под грудами деловых бумаг и бюрократических отписок. В начале двадцатых годов во всех уголках империи еще можно было видеть пожилых, знававших лучшие времена официальных лиц, беспомощно дергавшихся от происходящих перемен. Отныне стало почти невозможно заманить молодого энергичного человека на какую угодно должность в имперской администрации. То же самое происходило в мире бизнеса. Крупные монополисты поглощали массу мелких трейдеров. Вместо того чтобы рискованно торговать по всей Вест-Индии, человек занимал офисный стул в Бомбее или Сингапуре. А жизнь в Бомбее или Сингапуре была рутиннее и безопаснее, чем в Лондоне. Хотя имперские чувства в среднем классе оставались по-прежнему сильны, во многом благодаря семейным традициям, работа управленца в империи потеряла свою привлекательность. Мало кто отправился на заработки восточнее Суэца, если была возможность этого не делать.

Общее ослабление империализма и до какой-то степени британского духа в тридцатые годы были отчасти делом рук левых интеллектуалов, которые сами продукт стагнации империи.

Тут надо заметить, что сегодня все интеллектуалы в каком-то смысле «левые». Возможно, последним интеллектуалом правого толка был Т. Е. Лоуренс[54]. Года с тридцатого все, кого мы называем «интеллектуалами», жили в состоянии хронического недовольства существующим положением дел. В первую очередь потому, что в обществе, каким оно было устроено, им не находилось места. В стагнирующей Империи, которая и не развивается, и не распадается на части, как и в самой Англии, где у власти стоят люди, отличающиеся прежде всего глупостью, быть «умным», значит, вызывать подозрения. Если вы способны понять стихи Т. С. Элиота или теории Карла Маркса, начальники проследят за тем, чтобы вы не заняли важную должность. Все, что оставалось интеллектуалам, – это писать литературные обзоры или подаваться в левые партии.

Менталитет английских левых интеллектуалов можно отследить по нескольким еженедельным и ежемесячным газетам. Что сразу бросается в глаза, так это их общий негативный, ворчливый тон и полное отсутствие конструктивных предложений. Ничего кроме безответственного брюзжания людей, никогда не находившихся и не предполагающих когда-либо находиться во власти. Еще одной выраженной характеристикой является их эмоциональная пустота: они живут в мире идей и почти никак не связаны с реальностью. Многие из левых интеллектуалов были трусливыми пацифистами до тридцать пятого года, громко призывали к войне против Германии с тридцать пятого по тридцать девятый и быстро остыли, стоило только начаться войне. Те, кто выступал как «антифашисты» во время Гражданской войны в Испании, чаще всего, хотя и не всегда, сегодня оказываются пораженцами. В основе же лежит действительно важное: английские интеллектуалы оторваны от повседневной культуры страны.

Ориентируются они, во всяком случае, на Европу. Кухня парижская, взгляды московские. Посреди океана отечественного патриотизма они образуют своего рода остров диссидентской мысли. Англия, возможно, единственная великая страна, где интеллектуалы стыдятся своей национальности. В левых кругах считается, что быть англичанином не совсем прилично и поэтому твой долг посмеиваться над отечественными институтами, от скачек до пудинга на сале. Странно, но факт: почти любой английский интеллектуал испытает больший стыд от стойки «смирно» под гимн «Боже, храни короля», чем если бы он украл пожертвования для бедных из церковной кружки. Все критические годы леваки понемногу подрывали боевой дух Англии, распространяя взгляды то ядрено пацифистские, то воинственно пророссийские, но при этом всегда антибританские. Какой это произвело эффект – другой вопрос, но какой-то произвело. Если падение боевого духа в английском народе на протяжении нескольких лет сделалось настолько заметным, что фашистские режимы посчитали его «загнивающим», а развязывание войны делом для себя безопасным, значит, интеллектуальный саботаж левых тоже в этом повинен. «Нью Стейтсмен» и «Ньюс-Кроникл» обе выступили против «мюнхенского сговора», но даже они отчасти сделали его возможным. Десять лет систематического науськивания на «твердолобых» в конце концов сказалось на самих «твердолобых», а в результате стало труднее привлекать умных молодых людей в ряды вооруженных сил. С учетом стагнации Империи, военная прослойка среднего класса в любом случае разложилась бы, но распространение пустого леворадикализма ускорило процесс.

Очевидно, что особое положение в последние десять лет английских интеллектуалов как существ со знаком минус, этаких антитвердолобых, явилось побочным продуктом ограниченности правящего класса. Обществу они были не нужны, а им самим недоставало понимания, что преданность своему отечеству подразумевает «в счастье и в несчастье». И «твердолобые», и интеллектуалы принимали за данность, как закон природы, что патриотизм и интеллект несовместимы. Если ты был патриотом, ты читал «Блэквудс мэгэзин» и публично благодарил Бога за то, что он не дал тебе «слишком много ума». Если ты был интеллектуалом, ты посмеивался над «Юнион Джеком» и считал проявления физической отваги варварством. Понятно, что этот абсурд не может продолжаться вечно. Интеллектуал из Блумсбери[55] с его рефлексивной усмешкой так же устарел, как кавалерийский полковник. Современная нация не может себе позволить ни того ни другого. Патриотизму и интеллекту придется снова шагать вместе. Мы в состоянии войны, очень своеобразной войны, благодаря которой это может стать реальностью.

6

Одним из важнейших факторов развития Англии за последние двадцать лет стало расширение среднего класса как вверх, так и вниз. Это произошло в таких масштабах, что традиционная классификация общества на капиталистов, пролетариев и мелкую буржуазию (владельцев небольшой собственности) выглядит безнадежно устарелой.

Англия – страна, где собственность и финансовая власть сосредоточены в руках отдельных лиц. Немногие в стране вообще чем-то владеют, кроме одежды, мебели и в лучшем случае дома. Крестьянство давно исчезло, независимых лавочников теснят, мелкий бизнес тает на глазах. Но при этом современная индустрия настолько сложна, что она не может обойтись без большого числа управляющих, коммивояжеров, инженеров, химиков и технических специалистов самого разного профиля, получающих довольно высокие зарплаты. А они, в свою очередь, дают импульс профессиональным врачам, адвокатам, учителям, художникам и т. д. и т. д. Таким образом, развитой капитализм расширяет средний класс, а не вымывает его, как когда-то могло показаться.

Однако гораздо важнее распространение идей и традиций среднего класса в рабочей среде. Сегодня британский рабочий класс почти во всех отношениях гораздо лучше стоит на своих ногах, чем тридцать лет назад. Отчасти благодаря усилиям тред-юнионов, отчасти же просто в силу развития физических наук. Не всегда есть понимание того, что в неких узких рамках уровень жизни в стране может расти без соответствующего роста реальной заработной платы. До какого-то момента цивилизация способна тащить себя вверх за шнурки от ботинок. Как бы несправедливо ни было устроено общество, технические достижения неизбежно приносят пользу всем, ибо некоторые преимущества становятся общедоступными. Например, миллионер не может осветить улицы для себя, при этом оставив остальных в темноте. Сегодня почти все граждане цивилизованных стран пользуются хорошими дорогами, очищенной водой, защитой полиции, общедоступными библиотеками и тем или иным видом бесплатного образования. В Англии публичное образование страдает от вечной нехватки денег, и все же оно улучшается благодаря преданным усилиям учителей, и привычка к чтению становится повсеместной. Богатые и бедные все чаще читают одни книжки, смотрят одни фильмы, слушают одни и те же радиопередачи. Различия в их образе жизни стираются за счет массового производства дешевой одежды и подвижек в домостроительстве. Если говорить о внешнем виде, то гардероб богатых и бедных, особенно у женщин, различается куда меньше, чем тридцать или даже пятнадцать лет назад. Что до строительства, то в Англии, конечно, до сих пор есть трущобы, бросающие зловещую тень на цивилизацию, но за последние десять лет в этом отношении многое сделано, в основном местными властями. Современный муниципальный дом с ванной и электричеством будет поменьше виллы какого-нибудь биржевого маклера, но он по всем признакам того же типа в отличие от сельского домика. И человека, выросшего в условиях муниципальной застройки, скорее можно назвать – да таковым он и является – представителем среднего класса, нежели того, кто вырос в трущобе.

Результатом всего этого стало общее смягчение нравов. Дополнительно этому способствует то, что современная индустрия требует меньших мышечных затрат, и, следовательно, в конце рабочего дня у человека остается больше энергии. Многие из тех, кто занят в легкой промышленности, выполняют меньше ручного труда, чем врач или бакалейщик. В своих вкусах, привычках, манерах и внешнем виде рабочий класс и средний класс становятся все ближе. Несправедливые отличия еще сохраняются, но сущностное несходство сходит на нет. Старый «пролетарий» – без воротничка, небритый, с выпирающими бицепсами от тяжелого физического труда – все еще существует, но их число неуклонно идет на убыль; эта фигура остается заметной только в районах тяжелой промышленности на севере страны.

После 1918 года возникло явление, прежде Англии неведомое: люди неопределенного социального происхождения. Еще в десятом году каждого гражданина этих островов можно было мгновенно «идентифицировать» по его одежде, манерам, акценту. Больше нет. Прежде всего это касается новых городских районов, возникших с появлением дешевых автомобилей и смещением индустрии на юг. Зародыши будущей Англии следует искать в легкой промышленности и вдоль магистральных дорог. В Слоу, Дагенхэме, Барнете, Летчворте, Хейзе – да во всех предместьях больших городов – на смену прежней модели постепенно приходит новая. В этих раскинувшихся там и сям творениях из кирпича и стекла уже не увидишь разительных контрастов старого города с его трущобами и особняками или былого предместья с его поместными усадьбами и убогими лачугами. При большом неравенстве доходов жизнь более-менее одинакова что в квартирах эконом-класса и муниципальных домах, что в застройках вдоль бетонных трасс, что в обезоруживающе демократичных бассейнах. Это такая суетливая, бескультурная жизнь, сосредоточенная вокруг консервированных продуктов, «Пикчер пост», радиоприемника и двигателя внутреннего сгорания. Это цивилизация, где дети отлично знают, что такое индуктор, и не имеют никакого представления о Библии. К этой цивилизации принадлежат люди, чувствующие себя своими в современном мире: технические специалисты и хорошо оплачиваемые высококвалифицированные рабочие, летчики и авиамеханики, радиоэксперты, кинопродюсеры, популярные журналисты и сотрудники фармацевтических компаний. Они составляют тот неопределенный ареал, где начинают стираться прежние классовые различия.

Эта война, разве что мы ее проиграем, покончит с большинством существующих классовых привилегий. С каждым днем все меньше людей желают их сохранения. И нам не следует бояться того, что после этих изменений жизнь в Англии потеряет свой особый аромат. Новые краснокирпичные пригороды Большого Лондона смотрятся грубовато, но это всего лишь проявление спешки, сопровождающей перемены. Какой бы Англия ни вышла из войны, она будет явственно отмечена характеристиками, о которых сказано выше. Интеллектуалов, надеющихся увидеть ее русифицированной или германизированной, ждет разочарование. Мягкость в обращении, лицемерие, бездумность, почитание закона и неприязнь к униформе останутся вместе с пудингом на сале и туманами. Нужна поистине грандиозная катастрофа вроде длительной оккупации иностранной армии, чтобы уничтожить национальную культуру. Закроется фондовая биржа, на смену плугу придет трактор, загородные поместья превратят в детские лагеря отдыха, забудется матч между Итоном и Хэрроу, – но Англия останется Англией, неубиваемым животным, растянувшимся из прошлого в будущее и, как все живое, обладающим силой меняться до неузнаваемости и при этом оставаться тем же.

«Лев и единорог: социализм и английский гений», 19 февраля 1941

Искусство Дональда Макгилла

Кто не знает привычных «комиксов», которые представляют собой витрины дешевых магазинов канцелярских принадлежностей: цветные открытки ценой в пенс или два с бесконечными изображениями толстых женщин в тесных купальных костюмах, с грубым рисунком и невыносимыми красками – главным образом в тонах воробьиных яиц и алого колера почтового ведомства?

Вопрос, казалось бы, риторический, но вот что странно: многие, похоже, либо не замечают существования этих открыток, либо имеют смутное представление, будто их можно встретить только где-нибудь на морском курорте – как музыкантов-негров или мятные леденцы. На самом же деле они продаются повсюду – например их можно купить в любом «Вулворте» – и производят их, судя по всему, в немереных количествах, причем постоянно появляются новые серии. Не следует путать их с другими типами юмористических открыток, например с сентиментальными изображениями собачек и котиков, или кукольных с намеком на порнографию, в которых эксплуатируется тема любовных игр между детьми. То, о чем мы говорим, – отдельный жанр, специализирующийся на «низком» юморе, шуточках про мачеху, про детские пеленки и полицейские башмаки и отличающийся от всех прочих отсутствием каких бы то ни было художественных претензий. Их выпускают с полдюжины издательств, хотя людей, рисующих их, видимо, не много в каждый определенный период времени.

Для меня они прежде всего ассоциируются с именем Дональда Макгилла, поскольку он не только наиболее плодовитый и, безусловно, лучший из сегодняшних художников, работающих в этом жанре, но также и самый репрезентативный, идеально представляющий традицию. Кто такой Дональд Макгилл, я понятия не имею. Скорее всего это имя – «торговая марка», поскольку минимум одна серия открыток выпускается под названием «Комиксы “Дональд Макгилл”»[56], но в то же время он – безусловно, реальное лицо со своим «почерком», узнаваемым с первого взгляда. Любой, кто просмотрит большое количество его открыток, заметит, что многие из них с точки зрения рисунка даже нельзя назвать бездарными,[57] но было бы чистым дилетантством делать вид, будто они имеют хоть какую-то эстетическую ценность. Юмористическая открытка – это просто иллюстрация к шутке, причем всегда низкого пошиба, и ее успех или неуспех зависят от способности вызывать смех. За этими пределами она представляет лишь «идеологический» интерес. Макгилл – умелый рисовальщик, не лишенный таланта карикатуриста в изображении лиц, но главная особенность его открыток в том, что они в высшей степени типичны. Они воплощают давно существующий стандарт юмористической открытки. Ничуть не будучи подражательными, они демонстрируют квинтэссенцию того, что являет собой юмористическая открытка на протяжении последних сорока лет, и по ним можно судить о смысле и задачах всего жанра. Возьмите дюжину таких открыток, желательно Макгилла – если вы из целой колоды отберете те, что покажутся вам наиболее смешными, то скорее всего обнаружите, что большинство из них нарисованы Макгиллом, – и разложите перед собой на столе. Что вы видите?

Первое впечатление – это ошеломляющая вульгарность, неминуемую скабрезность и ужасные краски оставим в стороне. Их «интеллектуальный посыл» – ниже не придумаешь, и проистекает он не только из характера шуток, но даже в большей степени из гротескного, кричащего, вульгарного качества рисунка. Композиция, как у ребенка, изобилует неуклюжими линиями и пустотами, все фигуры, каждый жест и поза намеренно уродливы, лица – ухмыляющиеся и бессмысленные, а женские фигуры чудовищно пародийны, с ягодицами как у готтентоток. Однако следующее впечатление – это ощущение чего-то смутно знакомого. О чем все это вам напоминает? На что похоже? Прежде всего, разумеется, это напоминает другие открытки, которые вы, возможно, рассматривали в детстве. Но также это нечто столь же традиционное, как греческая трагедия, нечто вроде «субкультуры» шлепков по заду и тощих мачех, являющейся частью западноевропейского сознания. Не то чтобы шутки были обязательно затасканными. Не ограниченные запретом на пошлость, юмористические открытки повторяются реже, чем шутки в колонках уважаемых журналов, но их базовый предмет и сам характер шуток всегда остаются неизменными. Иногда встречаются среди них действительно остроумные, в духе Макса Миллера[58]. Например:

– Мне нужна дома опытная девушка.

– Но я не опытна!

– Так вы еще и не дома!

– Я много лет боролась за то, чтобы иметь меховую шубу. Как вам удалось заполучить свою?

– Я прекратила бороться.

Судья: Вы увиливаете, сэр. Спали вы с этой женщиной или нет?

Ответчик: Глаз не сомкнул, Ваша честь!

В целом, однако, они не столько остроумные, сколько смешные, и к чести Макгилла нужно сказать, что рисунок на его открытках часто бывает намного смешнее, чем шутливая подпись к нему. Очевидно, что главная характеристика этих юмористических открыток – их фривольность, и об этом я подробнее поговорю позднее. А сначала в общих чертах проанализирую их основные темы, предварив отдельные из них по мере необходимости объяснительными заметками.

Секс. Более половины, может быть, даже две трети шуток касаются секса и располагаются в диапазоне от невинных до почти непечатных. Самая, вероятно, излюбленная тема – незаконнорожденный ребенок. Типичные подписи: «Не могли бы вы поменять этот счастливый амулет на бутылочку для детского питания?»; «Она не просила меня о крестинах, поэтому я не собираюсь просить ее о свадьбе». Также популярны темы молодоженов, старых дев, обнаженных статуй и женщин в купальниках. Они смешны уже ipso facto[59], само их упоминание вызывает смех. Шутки на тему обманутого мужа встречаются редко, и никогда не упоминается гомосексуализм.

Непреложные правила для шуток на тему секса:

А) Брак приносит выгоду только женщине. Каждый мужчина замышляет соблазнение, а каждая женщина – замужество. Ни одна женщина никогда не остается незамужней добровольно.

Б) Сексуальная привлекательность исчезает где-то в возрасте двадцати пяти лет. Хорошо сохранившиеся и обладающие приятной наружностью люди, миновавшие свою первую молодость, никогда на открытках не изображаются. Влюбленная пара в период медового месяца появляется снова лишь в образе жены с мрачным лицом и несчастного мужа с усами и красным носом – никаких промежуточных стадий.

Домашняя жизнь. Сразу за сексом идет тема мужа-подкаблучника. Типичная подпись: «– Вашей жене в больнице сделали рентген челюсти?» «– Нет, вместо этого они сняли ее на кинопленку».

Принятые условности:

А) Счастливых браков не бывает.

Б) Ни один мужчина никогда не переспорит женщину.

Пьянство. Как пьянство, так и фанатичная трезвость смешны ipso facto.

Условности:

А) У всех пьяных мужчин бывают оптические галлюцинации.

Б) Пьянство – прерогатива мужчин среднего возраста.

Никогда не изображаются пьяными молодые люди и женщины.

Сортирные шутки. Таких немного. Ночные горшки смешны ipso facto, так же, как общественные туалеты. На типичной открытке с подписью «Друг в беде» изображен мужчина, с которого ветром сдуло шляпу и понесло ее вниз по ступенькам, ведущим в дамский туалет.

Внутренние шутки для рабочего класса. В этих открытках многое свидетельствует о том, что они предназначены для наиболее обеспеченной верхушки рабочего и беднейшей прослойки среднего классов. Немало шуток построено на комическом эффекте, вызванном неправильным употреблением слов, на неграмотности, характерном произношении и грубых манерах жителей трущоб. На бесчисленном количестве открыток изображены неопрятные злые уродины, похожие на сценических поденщиц, обменивающиеся не подобающими «истинной леди» оскорблениями. Типичный образец подобного остроумия: «Чтоб тебе быть статуей, а мне – голубем!» Определенное количество послевоенных открыток трактуют тему беженцев с негативной точки зрения. Они изобилуют обычными шутками насчет бродяг, попрошаек и преступников, весьма часто появляется фигура комической служанки наряду с каким-нибудь смешным военным моряком или матросом с баржи и т. д.; а вот шуток по поводу профсоюзного движения не встретишь. В широком смысле любой человек с недельным доходом, сильно превышающим или сильно не дотягивающим до пяти фунтов, рассматривается как комический персонаж. Какая-нибудь «шишка» почти так же автоматически, как житель трущоб, становится мишенью для насмешек.

Типажи. Иностранцы изображаются на открытках редко, чтобы не сказать никогда. Главным «местным» объектом практически неисчерпаемых шуток является шотландец. Адвокат – всегда мошенник, священник – всегда нервный идиот, говорящий невпопад. Молодой «щеголь» или «фат» появляется по-прежнему, почти как в эдвардианскую эпоху, в старомодном вечернем костюме и цилиндре, а то и в гетрах и при трости с набалдашником. Еще один пережиток – суфражистка, одна из любимых мишеней для насмешек накануне 1914 года, слишком, впрочем, занимательная, чтобы от нее отказаться и теперь. Она появилась вновь, ничуть не изменив своего внешнего облика лекторши-феминистки или фанатичной проповедницы воздержания. Особенностью нескольких последних лет является полное отсутствие антиеврейских открыток. «Еврейские шуточки», бывшие всегда куда менее безобидными, чем шотландские, вмиг исчезли после восхождения Гитлера.

Политика. Любое современное явление, культ или род деятельности, подразумевающие наличие в них комических свойств (например, «свободная любовь», феминизм, гражданская противовоздушная защита (ГПВЗ), нудизм), быстро прокладывают себе путь к этим открыткам, но стиль их чрезвычайно старомоден, а содержание косвенно определяется взглядами, которые были актуальны году эдак в 1900-м. В нормальные времена они не только непатриотичны, но даже позволяют себе слегка подтрунивать над патриотизмом, отпускать шуточки насчет «Боже, храни короля», Юнион Джека и т. п. Европейская ситуация где-то году в 1939-м только начала находить в них свое отражение, и первым объектом насмешек стали некоторые аспекты ГПВЗ. Если не считать открыток, в которых обыгрывается тема ГПВЗ (толстые женщины, застрявшие в отверстии андерсоновского бомбоубежища[60]; уполномоченные по гражданской обороне, забывшие о своих обязанностях при виде раздетой женщины в окне, которое она забыла закрыть, и т. п.), то война по сей день упоминается в очень немногих из них. В некоторых отражаются антигитлеровские настроения, но довольно беззлобно. На одной, например, не макгилловской, открытке изображен Гитлер, который, выставив по обыкновению гипертрофированный зад, наклоняется, чтобы сорвать цветок. Подпись: «Что бы вы сделали, друзья?» И это, похоже, высшая степень патриотизма, до какой поднимаются авторы подобных открыток. В отличие от двухпенсовых еженедельников юмористические открытки не являются продукцией крупных издательских компаний, и они совершенно очевидно не рассматриваются как нечто важное для формирования общественного мнения. В них отсутствует даже намек на использование для стимулирования взглядов, приемлемых для господствующего класса.

И здесь мы возвращаемся к самой знаменательной, имеющей первостепенное значение особенности юмористических открыток – к их фривольности. Именно из-за нее все их и запоминают, и именно она является их главной целью, хотя это становится очевидным не сразу.

Бесконечно повторяющийся, почти доминирующий мотив юмористических открыток – женщина с выдающимся «антифасадом». В половине таких открыток, а может, и более чем в половине, даже если сама шутка не имеет никакого отношения к сексу, появляется эта женская фигура: пухлая, «сладострастная», в платье, облегающем ее тесно, как собственная кожа, с непомерно пышной грудью и такими же ягодицами. Нет сомнений, что такие картинки призваны приподнять крышку над котлом, в котором долго скапливались пары подавленной чувственности, что вполне естественно для страны, где женщины в молодости настолько стремятся выглядеть стройными, что готовы сурово ограничивать себя во всем. Но в то же время открытки Макгилла – что справедливо и по отношению к другим открыткам этого жанра – не являются преднамеренной порнографией, а тонко пародируют ее. Готтентотские фигуры женщин представляют собой окарикатуренный тайный идеал английского мужчины, но не портрет этого идеала. Более внимательно присмотревшись к открыткам Макгилла, замечаешь, что фирменное свойство его юмора обретает смысл только в сопоставлении со строгими нравственными нормами. Если в таких журналах как «Эсквайр», например, или «Парижская жизнь» предполагаемая подоплека шуток – всегда промискуитет, подрыв всех условностей, то подоплека макгилловских открыток – брак. Четыре главные темы шуток – нагота, незаконнорожденные дети, старые девы и молодожены. Ни одна из этих тем не показалась бы смешной в обществе, по-настоящему распущенном или даже просто «искушенном». Открытки про молодоженов во время медового месяца всегда несут печать той жизнерадостной непристойности деревенских свадеб, где до сих пор считается смешным до слез привязывать колокольчики к кровати новоиспеченных супругов. На одной из таких открыток, например, молодой супруг вылезает из кровати наутро после брачной ночи. «Первое утро в нашем собственном маленьком домике, дорогая! – говорит он. – Пойду заберу с крыльца молоко и газету и принесу тебе чашечку кофе». На вставной картинке мы видим крыльцо, на котором стоят четыре бутылки молока и лежат четыре газеты. Это, если хотите, неприлично, но не аморально. Подразумевается – «Эсквайр» или «Нью-Йоркер» постарались бы любой ценой избежать подобного скрытого смысла, – что брак это нечто глубоко волнующее и важное, величайшее событие в жизни любого нормального человеческого существа. То же с шутками про ворчливых жен и деспотичных свекровей. Эти шутки как минимум предполагают стабильность общества, в котором брак нерушим и преданность семье сама собой разумеется. С этим связано нечто, уже отмеченное мной ранее: тот факт, что нет или почти нет открыток, на которых были бы изображены красивые люди не первой молодости. Вы можете увидеть молодую влюбленную пару, тесно прижавшуюся друг к другу, или чету средних лет, ссорящуюся как кошка с собакой, но в промежутке между ними – ничего и никогда. Незаконная любовная связь, тайный, но более-менее благопристойный роман, которые были главной темой шуток во французских юмористических журналах, не являются сюжетом ни одной открытки. И это отражает – в юмористическом ключе – мировоззрение рабочего класса, с точки зрения которого непреложным считается факт: молодость и приключения – если не вообще личная жизнь как таковая – заканчиваются со свадьбой. Одним из немногих исконных классовых различий, сохранившихся в Англии до настоящего времени, является то, что представители рабочего класса стареют гораздо раньше. Это не значит, что они меньше живут (при условии, что удалось выжить в детстве) или раньше утрачивают способность к физической активности, но внешнюю моложавость они теряют раньше. Это можно наблюдать повсюду, однако наиболее очевидно данный факт находит подтверждение, когда в пунктах регистрации наблюдаешь за мужчинами старшей возрастной категории, записывающимися на военную службу; представители среднего и высшего классов выглядят в среднем лет на десять моложе других своих сверстников. Обычно это объясняют тем, что жизнь рабочих людей более тяжела, но сомнительно, что такое различие существует и теперь, как это принято считать. Более вероятная причина заключается в том, что рабочий человек достигает среднего возраста раньше, так как раньше смиряется с ним. Потому что выглядеть молодым, скажем, после тридцати можно, только если этого захотеть. Подобное обобщение меньше относится к хорошо оплачиваемым рабочим, особенно тем, кто живет в муниципальных домах, в квартирах, оборудованных бытовой техникой, но до определенной степени справедливо и в отношении их, что свидетельствует о различии жизненных установок. Женщины-работницы обычно придерживаются более традиционных взглядов, больше привержены христианскому прошлому, чем состоятельные женщины, которые стараются и в сорок выглядеть молодыми благодаря физическим упражнениям, косметике и предохранению от беременности. Стремление любой ценой сохранить молодость, сексуальную привлекательность, даже в среднем возрасте видеть будущее для себя, а не только для своих детей – веяние последних лет, которое пока еще только утверждается в обществе. Вероятно, оно опять исчезнет, когда уровень жизни упадет, а уровень рождаемости повысится. «Юность не вечна» – эта максима выражает нормальное, традиционное отношение к жизни. И эту древнюю мудрость Макгилл и его коллеги отражают – конечно, неосознанно, – когда не признают промежуточной стадии между медовым месяцем и непрезентабельными фигурами немолодых Мамы и Папы.

Я уже сказал, что по меньшей мере половина макгилловских открыток посвящена шуткам на темы секса, и процентов, наверное, десять из них куда более скабрезны, чем что бы то ни было другое, печатающееся сейчас в Англии. Время от времени продавцов печатной продукции привлекают к суду за торговлю ими. Судов происходило бы еще больше, если бы самые грубые шутки не были обязательно защищены двойным смыслом. Достаточно одного примера, чтобы увидеть, как это делается. На одной открытке, озаглавленной «Они ей не верят», молодая женщина, разведя ладони фута на два, демонстрирует что-то длинное своей знакомой паре, которая смотрит на нее, раскрыв рот. Позади нее на стене висит чучело рыбы в стеклянном футляре, а рядом – фотография почти обнаженного спортсмена. Разумеется, речь идет не о рыбе, но доказать это невозможно. Сомнительно, что в Англии найдется газета или журнал, которые рискнули бы хоть раз напечатать шутку подобного рода, и, разумеется, нет ни одного печатного издания, которое делало бы это регулярно[61]. У нас существует огромное количество мягкой порнографии, бесчисленные иллюстрированные журналы, охотящиеся за женскими ногами, но нет популярных изданий, специализирующихся на «низком», фарсовом аспекте секса. С другой стороны, шутки в духе Макгилла – мелочь для театральных ревю и мюзик-холлов, а также их можно услышать по радио – когда случайно задремлет цензор. В Англии пропасть между тем, что может быть сказано, и тем, что может быть напечатано, исключительно велика. Реплики и жесты, которые едва ли вызовут возмущение увиденные со сцены, породили бы гневный протест в обществе, если бы кто-то попытался воспроизвести их на бумаге. (Сравните сценические репризы Макса Миллера[62] с его же еженедельной колонкой в «Санди диспетч».) Юмористические открытки – единственное исключение из правила, единственный «носитель», на котором по-настоящему «низкий» юмор считается допустимым. Только в открытках и на сцене варьете оттопыренные ягодицы, собака, задравшая ногу на фонарный столб, или шутка насчет детских пеленок не вызывают ни малейшего возмущения. Учитывая это, нетрудно понять, какую функцию по-своему, незаметно выполняют такие открытки.[63]

В чем их истинное назначение, так это в том, чтобы дать выплеснуться наружу тому восприятию жизни, какое свойственно Санчо Пансе и которое мисс Ребекка Уэст однажды охарактеризовала как «возможность извлечь максимум веселья из шлепков по задницам в полуподвальных кухнях». Дуэт Дон Кихот – Санчо Панса, который, конечно же, является старинным воплощением в художественной форме дуализма души и тела, за последние четыре столетия воспроизводился в литературе чаще, чем это можно было бы объяснить простым подражательством. Он возникает снова и снова во всевозможных вариациях: Бувар и Пекюше, Дживс и Вустер, Блум и Дедалус, Холмс и Ватсон (вариант Холмс – Ватсон чрезвычайно хитроумен, поскольку привычные физические характеристики персонажей здесь поменялись местами). Очевидно, это соответствует чему-то имманентно присущему нашей цивилизации, не в том смысле, что каждый персонаж в «чистом» виде можно найти в реальной жизни, а в том, что две первоосновы – благородное безумие и простонародная мудрость – сосуществуют бок о бок почти в каждом человеческом существе. Загляните в собственную душу: кто вы – Дон Кихот или Санчо Панса? Почти наверняка вы – оба. Одной своей частью вы желаете быть героем или святым, но другая ваша часть – это толстый коротышка, который очень ясно сознает преимущества того, чтобы остаться живым и невредимым. Он – ваше неформальное «я», голос живота, возражающий голосу души. Его вкусы склоняются к безопасности, мягкой постели, безделью, кружке пива и женщинам с «пышными» формами. Он тот, кто пробивает бреши в ваших прекрасных порывах и подбивает вас присматривать за Номером Первым, изменять жене, уклоняться от уплаты долгов и т. д. и т. п. Позволяете ли вы ему взять верх над вами – вопрос другой. Но было бы откровенной ложью утверждать, будто он не является частью вашего существа, так же как было бы неправдой сказать, что другой вашей частью не является Дон Кихот, хотя то, что говорится и пишется, чаще всего состоит из той или другой лжи, чаще первой.

Но хотя в разных формах этот приземленный персонаж представляет собой одну из основных фигур в литературе, в реальной жизни, особенно учитывая то, как устроено общество, его точка зрения никогда не удостаивается должного внимания. Постоянно действует всемирный заговор: притворяться, будто его не существует или как минимум что он не имеет значения. В юридических и моральных кодексах, в религиозных системах никогда не находится места для юмористического взгляда на жизнь. Все смешное таит в себе опасность разрушения, любая шутка в конце концов оборачивается тортом, впечатанным в физиономию, и причина, по которой огромное количество шуток вертятся вокруг непристойностей, заключается в том, что в качестве платы за выживание общество вынуждено насаждать высокие стандарты нравственности в области сексуальной жизни. Грязная шутка, разумеется, не является серьезной угрозой морали, но она – нечто вроде душевного бунта, мимолетного желания, чтобы все было по-другому. То же можно сказать и о прочих шутках, вращающихся вокруг трусости, лени, бесчестности и других качеств, которые общество не может позволить себе поощрять. Общество всегда обязано требовать от людей чуть больше того, что получит на практике. Оно обязано требовать безоговорочной дисциплины и самопожертвования, оно должно ожидать от своих подданных, чтобы те усердно трудились, платили налоги и были верны своим женам, оно должно делать вид, что мужчины считают честью для себя умереть на поле брани, а женщины – извести себя деторождением. Все то, что мы называем официальной литературой, основывается на таких постулатах. Я никогда не читал воззваний генералов перед сражением, речей фюреров и премьер-министров, песен солидарности частных школ и левых политических партий, национальных гимнов, брошюр обществ трезвости, папских энциклик и гневных филиппик против азартных игр и противозачаточных средств без того, чтобы фоном у меня в ушах не звучало миллионноголосое презрительное «пф-ф!» простых людей, у которых подобные высокие материи не вызывают отклика. Тем не менее высокие материи в конце концов одерживают победу; лидеры, сулящие кровь, тяжкий труд, слезы и пот[64], всегда получают больше от своих приверженцев, чем те, которые обещают безопасность и спокойные времена. Когда дело доходит до чрезвычайных обстоятельств, люди становятся героями. Женщины склоняются над детскими кроватками и берут в руки метлы и щетки, революционеры не размыкают губ в камерах пыток, корабли идут ко дну, не переставая палить из пушек, даже когда палубу уже заливает водой. Однако того, другого человека, сидящего внутри нас, ленивого, трусливого, не желающего отдавать долги, склонного к прелюбодеянию, никогда не удается задавить до конца, и время от времени он требует, чтобы его выслушали.

Юмористические открытки – это выражение его точки зрения, скромное, не такое громкое, как то, что звучит со сцен мюзик-холлов, но тоже заслуживающее внимания. В обществе, которое все еще остается в основе своей христианским, они, естественно, сосредоточены на шутках, касающихся секса; в тоталитарном обществе, если бы там существовала хоть какая-то свобода выражения, они, вероятно, сосредоточивались бы на трусости и лени, но в любом случае – на чем-то негероическом. Глупо осуждать их за то, что они вульгарны и уродливы. Именно такими они и задуманы. Их главный смысл и достоинство в их безмерной «низкости», не только в смысле непристойности шуток, но и в приземленности взглядов на жизнь во всех ее проявлениях. Малейшая уступка влиянию «высокого» разрушит их полностью. Они представляют взгляд на жизнь с точки зрения червя, из мира мюзик-холла, где брак – грязная шутка или комическое бедствие, прореха – всегда сзади, одежда в плачевном состоянии, где адвокат – всегда проходимец, а шотландец – всегда скряга, где молодожены выставляют себя на посмешище на гигантских кроватях съемных домиков на берегу моря, а пьяные красноносые мужья заваливаются домой в четыре часа утра, чтобы сразу же за дверью наткнуться на жен в льняных ночных рубашках, поджидающих их с кочергой в руке. Само существование таких открыток, тот факт, что они нужны людям, симптоматичен и важен. Так же, как мюзик-холлы, они – своего рода сатурналии, безобидный бунт против добродетели. Они выражают лишь одну тенденцию человеческой души, но тенденцию, которая всегда жива и которая, как вода, всегда найдет себе «дырочку» для выхода. В целом люди хотят быть хорошими, но не чересчур и не все время. Ибо:

Проповедник гибнет в праведности своей; нечестивец живет долго в нечестии своем. Не будь слишком строг, и не выставляй себя слишком мудрым; зачем тебе губить себя? Не предавайся греху и не будь безумен; зачем тебе умирать не в свое время?[65]

В былые времена юмористические открытки могли вливаться в центральный поток литературы, и шутки, мало отличающиеся от макгилловских, могли звучать между убийствами в шекспировских трагедиях. Теперь такое невозможно, и целый сегмент юмора, неотъемлемый от нашей литературы до 1800 года или около того, истощился до этих грубо нарисованных открыток, влачащих полулегальное существование в витринах дешевых магазинов канцелярских принадлежностей. Тот уголок человеческой души, от имени которого они говорят, легко может проявлять себя в гораздо худших формах, так что с этой точки зрения мне было бы жаль, если бы они исчезли.

«Горизонт». Сентябрь, 1941; Cr. E., D. D., O. R., C. E.

Ни одного

Мистер Марри[66] когда-то сказал, что произведения лучших писателей-модернистов, Джойса, Элиота и других, демонстрируют невозможность великого искусства в такие времена, как нынешние, а с тех пор мы продвинулись еще дальше и оказались во времени, когда любая радость от литературного творчества и даже само понятие сочинения истории ради чистого удовольствия становятся невозможными. Любое сочинительство в наши дни – пропаганда. Поэтому, если я рассматриваю роман мистера Комфорта как трактат, я делаю лишь то, что уже сделал он сам. Если учесть, что представляют собой романы в настоящее время, то это хороший роман, но мотив к его написанию – совсем не то, что сочли бы побудительным импульсом для писателя Троллоп или Бальзак, или даже Толстой. Этот роман написан с целью донести до нас «послание» пацифизма, и именно чтобы соответствовать этому «посланию», придуманы основные события. Думаю, оправданно также и мое предположение, что роман автобиографичен, не в том смысле, что происходящее в нем действительно имело место, а в том, что автор отождествляет себя с героем, считает его заслуживающим расположения и солидарен с чувствами, которые тот выражает.

Вот краткий конспект сюжета. Молодой врач-немец, который два года находился в Швейцарии на реабилитации, возвращается в Кельн незадолго до мюнхенских событий и обнаруживает, что его жена помогает противникам войны покинуть страну, вследствие чего над ней нависла угроза ареста. Им удается сбежать в Голландию как раз вовремя, чтобы спастись от погромов, которые последовали за убийством фом Рата[67]. Отчасти случайно они попадают в Англию, по дороге доктора серьезно ранят. После выздоровления ему удается найти работу в больнице, но, как только разражается война, он как иностранец предстает перед трибуналом, и его зачисляют в категорию «b» иностранцев, в надежности которых нет полной уверенности. Причиной послужило его заявление о том, что он не будет сражаться против нацистов, основанное на убеждении, что лучше «победить Гитлера любовью». Когда его спрашивают, почему он не остался в Германии и не попробовал победить Гитлера любовью там, он признается, что ответа на этот вопрос у него нет. В панике, поднявшейся после вторжения гитлеровцев в Нидерланды, его арестовывают – это случается через несколько минут после того, как его жена родила, – и надолго заключают в концентрационный лагерь, где он лишен всякой связи с женой и где условия жизни – грязь, теснота и т. п. – ничем не лучше, чем в Германии. В конце концов его загоняют на «Арандору стар» (название судна, разумеется, в романе изменено[68]), он тонет, его спасают и помещают в другой лагерь, чуть получше. Когда он наконец оказывается на свободе и связывается с женой, выясняется, что она все это время тоже находилась в лагере, где их ребенок умер от недоедания и отсутствия ухода. Книга кончается тем, что супруги решают отплыть в Америку в надежде, что до нее военная лихорадка не доберется.

Прежде чем задуматься о смысле рассказанной истории, задумайтесь над несколькими фактами, которые лежат в основе структуры современного общества и которые, если некритически воспринимать пацифистское «послание», пришлось бы игнорировать.

(I) Цивилизация в основе своей покоится на принуждении. Держаться вместе граждан заставляет не полицейский, а добрая воля обыкновенных людей, но эта добрая воля бессильна, если не опирается на поддержку полиции. Любое правительство, которое отказывается использовать силу для собственной защиты, почти моментально прекратит свое существование, ибо будет свергнуто какой-нибудь группой людей, или даже одним человеком, которые окажутся менее щепетильными. Объективно любой, кто не на стороне полиции, оказывается на стороне преступников и наоборот. Покуда британский пацифизм препятствует военным усилиям британцев, он находится на стороне нацистов, а немецкий пацифизм, если таковой существует, – на стороне Британии и СССР. Поскольку пацифисты располагают большей свободой действий в странах, где еще сохранились остатки демократии, пацифизм действует против демократии более эффективно, чем в ее защиту. Таким образом, объективно пацифизм – явление пронацистское.

(II) Раз без принуждения обойтись никогда не удастся, единственное различие заключается в степени насилия. В последние двадцать лет внутри англоговорящего мира было меньше насилия и меньше милитаризма, чем за его пределами, потому что в нем было больше денег и больше защищенности. Ненависть к войне, которая, безусловно, свойственна англоговорящим народам, является отражением их привилегированного положения. Пацифизм представляет собой существенную силу только там, где люди уверенно чувствуют себя в безопасности, главным образом – в морских державах. И даже в таких странах, где всепрощающий пацифизм процветает лишь в среде более зажиточных классов или среди рабочих, которым каким-то образом удалось вырваться за пределы своего класса. Настоящие рабочие, несмотря на ненависть к войне и иммунитет против ура-патриотизма, никогда не бывают безоговорочными пацифистами, потому что жизнь учит их другому. Чтобы отрицать насилие, нужно не иметь опыта насилия, испытанного на собственной шкуре.

Если держать в голове эти факты, можно, я думаю, увидеть события, описанные в романе мистера Комфорта, в более правильной перспективе. Вопрос заключается в том, чтобы оставить в стороне субъективные чувства и попытаться понять, к чему ведут те или иные действия на практике и откуда изначально произрастают их мотивы. Герой романа – научно-исследовательский работник, патолог. Он не особо удачлив, у него больное легкое – следствие легкомысленного поступка во время блокады Британии в 1919 году, но тем не менее он – представитель среднего класса, у него есть работа, которую он сам для себя избрал, и таким образом он – один из нескольких миллионов привилегированных человеческих существ, живущих в конечном счете за счет деградации остальных. Он хочет чего-то добиться в профессии, хочет оставаться в стороне от нацистской тирании и регламентации жизни, но он никак не сопротивляется нацистам, кроме как убегая от них. По прибытии в Англию он очень боится быть отправленным обратно в Германию, но отказывается участвовать в каких бы то ни было физических усилиях, направленных на то, чтобы предотвратить захват Англии нацистами. Его заветная мечта – перебраться в Америку, чтобы оказаться отделенным от них тремя тысячами миль водного пространства. Доплыть туда, заметьте, он может лишь в том случае, если на протяжении всего пути британские корабли и самолеты будут охранять транспорт от нападения, а оказавшись на месте, будет жить под защитой уже не британских, а американских кораблей и авиации. Если повезет, он сможет продолжить свои профессиональные занятия, сохраняя при этом чувство морального превосходства по отношению к тем, кто обеспечит ему возможность это делать. И особо следует отметить, что при этом он будет сохранять привилегированное положение научно-исследовательского работника, живущего в конечном счете на дивиденды, поступление которых прекратилось бы немедленно, если бы не угроза насилия.

Не думаю, что подобное изложение содержания книги мистера Комфорта несправедливо. И еще, полагаю, существен тот факт, что эта история о немецком враче написана англичанином. Аргумент, который лежит в подтексте всей книги, а порой и прямо высказывается и который состоит в том, что почти нет разницы между Британией и Германией, что преследования по политическим мотивам одинаково суровы и там, и тут, а те, кто борется против нацистов, в конце концов скатываются на их же позиции, был бы более убедителен, если бы исходил от немца. В стране около шестидесяти тысяч беженцев из Германии, и их было бы на сотни тысяч больше, если бы мы позорно не сдерживали их поток. Зачем они едут сюда, если, по существу, нет разницы между общественной атмосферой обеих стран? И многие ли из них захотели вернуться обратно? Они «проголосовали ногами», по выражению Ленина. Как я уже сказал ранее, сравнительная «кротость» англоговорящей цивилизации обусловлена деньгами и безопасностью, но это не значит, что различий нет. Давайте признаем для начала, что некоторое различие существует, что очень большое значение имеет, кто победит, и что убедительность обычных сиюминутных доводов в пользу пацифизма стремится к нулю. Можно быть откровенно настроенным пронацистски, не прикрываясь пацифизмом, – и такие настроения весьма распространены, хотя мало кто в нашей стране найдет в себе мужество признать это, – но можно лишь притвориться, будто нацизм и капиталистическая демократия – это Труляля и Траляля, а также, что любой террор, начиная с разгрома июньского восстания 1848 года в Париже, и все последующие зачеркиваются точно такими же событиями в Англии. На практике это придется делать, прибегая к выборочности и преувеличениям. Мистер Комфорт на самом деле утверждает, будто все «трудные случаи» типичны. Страдания этого немецкого доктора в так называемой демократической стране столь ужасны, хочет сказать он, что исключают какое бы то ни было моральное оправдание борьбы против фашизма. Следует, однако, сохранять чувство пропорции. Прежде чем поднимать шум по поводу того, что на две тысячи интернированных приходится всего восемнадцать параш, следует вспомнить, что случилось за последние несколько лет в Польше, Испании, Чехословакии и т. д. и т. п. Если зациклиться на формуле «те, кто борется против фашизма, сами становятся фашистами», это приведет к откровенной фальсификации. Например, неправда, что, как утверждает мистер Комфорт, существует широко распространенная шпиономания, и предубеждение против иностранцев растет по мере того, как война набирает силу. Предвзятое отношение к иностранцам, которое было одним из факторов, сделавших возможным интернирование беженцев, сильно ослабело, немцам и итальянцам теперь позволено занимать рабочие места, запретные для них в мирное время. Неправда также, что, как он открыто заявляет, единственным отличием политических преследований в Англии от политических преследований в Германии является то, что в Англии о них никто не слышит. А также неправда то, что все зло в нашей жизни проистекает от войн или подготовки к войнам. «Я знаю, – говорит он, – что англичане, так же как немцы, никогда не были счастливы с тех пор, как поверили в перевооружение». А были ли они так уж счастливы до этого? С другой стороны, разве не правда, что перевооружение, сократив безработицу, сделало англичан хоть немного счастливее? Исходя из собственных наблюдений, я бы сказал, что в общем и целом война как таковая сделала англичан чуточку счастливее, и это вовсе не аргумент в пользу войны, этот факт просто кое-что говорит нам о природе так называемого мира.

Дело в том, что обычный аргумент в пользу пацифизма, утверждение, будто нацистов можно победить успешней, не сопротивляясь им, не выдерживает испытания временем. Если вы не сопротивляетесь нацистам, вы помогаете им, и вам придется это признать. И придется придумать более долгосрочно действующий аргумент в пользу пацифизма. Вы можете, конечно, сказать: «Да, я знаю, что помогаю Гитлеру, но делаю это осознанно. Пусть он победит Британию, СССР и Америку. Пусть нацисты будут править миром – в конце концов, они переродятся во что-нибудь другое». Во всяком случае, такая позиция будет логичной. Она нацелена на историческую перспективу, выходящую за рамки наших собственных жизней. Что нелогично, так это идея, будто все в нашем саду будет прекрасно, стоит лишь нам прекратить ожесточенную борьбу, и что отвечать ударом на удар – это именно то, чего ждут от нас нацисты. Чего Гитлер боится больше: P. P. U.[69] или R. A. F.?[70] На подавление какой из этих организаций он бросает больше сил? Старается ли он вовлечь Америку в войну или предотвратить ее вступление в нее? Будет ли он сильно встревожен, если русские завтра прекратят борьбу? В конце концов, история последнего десятилетия дает основания предположить, что Гитлер имеет весьма трезвое представление о собственных интересах.

Идея о том, будто каким-то образом можно победить насилие, покорившись ему, – это просто бегство от факта. Как я уже сказал, такая возможность есть только у тех, кого от реальности отделяют деньги и оружие. Но в любом случае: почему они выбирают такое бегство? А потому, что, справедливо ненавидя насилие, они не желают признать: оно – неотъемлемая часть любого современного общества, а их собственные прекрасные чувства и благородные намерения – плод несправедливости, зиждущейся на силе. Они не желают думать о том, откуда берутся их доходы. Под этим лежит неприятный факт, которому многим людям так трудно взглянуть в лицо и который заключается в том, что единоличное спасение невозможно, что выбор, стоящий перед человеческими существами, – это, как правило, не выбор между добром и злом, а выбор между злом и злом. Можно позволить нацистам править миром – это зло; можно уничтожить их в ходе войны, что тоже будет злом. Иного выбора нет, и что бы вы ни выбрали, вам не выйти из ситуации с чистыми руками. Мне кажется, что для нашего времени справедливы не слова «Горе тому человеку, через которого соблазн приходит», а слова, из которых я почерпнул заголовок для этой статьи: «Нет праведного ни одного»[71]. Мы все замараны, мы все погибаем от меча. В такие времена, как наши, ни у кого нет шанса сказать: «Завтра мы все станем хорошими». Это вздор. У нас есть только один шанс: из двух зол выбрать меньшее и работать ради создания нового типа общества, в котором снова станет возможной взаимная порядочность. На войне не существует понятия нейтралитета. В нее вовлечено все население планеты, от эскимосов до андаманцев, и поскольку каждый неизбежно оказывается вынужден помогать либо той, либо другой стороне, лучше понимать, что делаешь, и просчитывать цену своих поступков. Такие люди, как Дарлан и Лаваль, по крайней мере имели мужество сделать выбор и открыто заявить о нем. Новый порядок, сказали они, должен быть установлен любой ценой, и «il faut йrabouiller l’Angleterre». Мистер Марри, похоже, во всяком случае иногда, думает так же. Нацисты, говорит он, «делают грязную работу за Бога» (они и впрямь сделали исключительно грязную работу, когда напали на Россию), и мы должны быть осторожны: «Как бы, борясь против Гитлера, мы не вступили в борьбу с Богом». Это уже не пацифистская позиция, потому что, будучи доведена до логического завершения, она подразумевает не только капитуляцию перед Гитлером, но и помощь ему в будущих войнах, но она по крайней мере откровенна и смела. Лично я не рассматриваю Гитлера как спасителя человечества, пусть даже невольного, но у кого-то есть веские основания так думать о нем, гораздо более веские, нежели может представить себе большинство людей в Англии. Для чего нет никаких оснований, так это для того, чтобы, осуждая Гитлера, в то же время смотреть свысока на людей, которые спасают тебя от его когтей. Это просто снобистский вариант британского лицемерия, продукт разлагающегося капитализма и одно из свойств, за которые европейцы, по крайней мере понимающие природу того, что есть полицейский и выгода, справедливо презирают нас.

Рецензия на роман «Никакая такая свобода» Алекса Комфорта. «Адельфи», октябрь, 1941 г.

Т. С. Элиот

В этой критической статье рассматриваются произведения Элиота «Бёрнт Нортон», «Ист-Коукер» и «Драй Селвэйджез», опубликованные по отдельности.

В последних произведениях Элиота мало что произвело на меня глубокое впечатление. Видимо, следует признать, что во мне самом чего-то не хватает, однако это вовсе не является, как может показаться на первый взгляд, причиной для того, чтобы вообще не высказываться о них и просто молчать, поскольку перемена в моем восприятии, вероятно, указывает на объективные перемены, заслуживающие исследования.

Значительное количество более ранних произведений Элиота я знаю наизусть. Я не заучивал их специально, просто они врезались мне в память, как врезается в нее любой поэтический пассаж, когда он находит в тебе искренний отклик. Бывает, по одном прочтении запоминается целое стихотворение, состоящее из, скажем, двадцати или тридцати строк, работу памяти в этом случае можно сравнить с его воссозданием. Но что касается этих трех последних поэм, то я прочел каждую из них два или даже, думаю, три раза с тех пор, как они были опубликованы, а многое ли могу вспомнить буквально? «Время и колокол хоронят день»[72], «В спокойной точке вращенья мира», «…огромное море, альбатрос и дельфин» и обрывки пассажа, начинающегося со слов: «О тьма тьма тьма. Все они уходят во тьму». («В моем конце – начало» я не считаю, поскольку это цитата.) Вот, пожалуй, и все, что само собой запало мне в голову. Это, конечно, не является доказательством того, что «Бёрнт Нортон» и остальные поэмы хуже, чем более запоминающиеся ранние стихи Элиота, для кого-то это даже может послужить доказательством обратного – умозаключение, будто легкость запоминания свидетельствует о банальности и даже вульгарности стиха, спорно. Но очевидно, что нечто ушло из них, какой-то ток был отключен, поздний стих не вбирает в себя более ранний, даже если он претендует на то, что является его улучшенной версией. Я думаю, будет справедливо объяснить это вырождением содержания поэм мистера Элиота. Прежде чем идти дальше, вот для сравнения два отрывка, довольно близких друг другу по смыслу. Первый – это завершающий пассаж «Драй Селвэйджез»:

Но действие в высшем смысле —

Свобода от прошлого с будущим,

Чего большинство из нас

Здесь никогда не добьется.

И от вечного поражения

Спасает нас только упорство.

В конце же концов мы рады

Знать, что питаем собою

(Вблизи от корней тиса)

Жизнь полнозначной почвы.

А вот отрывок из гораздо более ранней поэмы:

Он замечал, что не зрачок,

А лютик смотрит из глазницы,

Что вожделеющая мысль

К телам безжизненным стремится.

……………………………………..

Он знал, как стонет костный мозг,

Как кости бьются в лихорадке;

Лишенным плоти не дано

Соединенья и разрядки[73].

Эти два отрывка уместно сравнивать, поскольку они имеют дело с одним и тем же предметом, а именно со смертью. Первому предшествует более длинный фрагмент, в котором с самого начала объясняется, что все научные изыскания на эту тему – не что иное, как вздор, детский предрассудок того же уровня, что и предсказания будущего, а затем делается вывод, что единственными людьми, которые когда-либо хоть сколько-нибудь приближались к пониманию мироустройства, являются святые, мы же все прочие обречены довольствоваться «догадками, намеками». Ключевая нота заключительного пассажа – «смирение». Есть «смысл» в жизни, есть он и в смерти; к сожалению, мы не знаем, в чем он заключается, но тот факт, что он существует, послужит нам утешением, когда мы будем питать собой прорастающие крокусы, или что там растет под тисовыми деревьями на деревенских кладбищах. А теперь взгляните на две процитированные мною строфы из другого стихотворения. Хоть изложенные в них размышления и приписаны некоему персонажу, они, вполне вероятно, выражают чувства, которые испытывал тогда сам мистер Элиот, думая о смерти по крайней мере в определенном состоянии духа. Здесь – никакого смирения. Напротив, они выражают языческое отношение к смерти, веру в иной мир как некое смутное место, населенное прозрачными визгливыми призраками, завидующими живым, веру в то, что, как бы плоха ни была жизнь, смерть хуже. Такая концепция смерти, судя по всему, была общепринятой в Античности, в некотором смысле она общепринята и теперь. Знаменитая ода Горация «Eheu fugaces» – «…проносятся годы, моленья напрасны: не сходят морщины – наследье раздумий, а старость и смерть неизбежно ужасны»[74] – и невысказанные размышления Блума во время похорон Падди Дигнама – это, в сущности, то же самое. До тех пор пока человек воспринимает себя как индивидуума, его отношение к смерти должно сводиться только к отвращению. И сколь бы ни было неудовлетворительным такое отношение, если оно переживается глубоко и пронзительно, оно скорее способно рождать хорошую литературу, нежели религия, которая на самом деле вообще не переживается, а просто принимается на веру вопреки эмоциям. Насколько их можно сравнивать, два приведенных мною пассажа, как мне кажется, эту разницу отчетливо демонстрируют. Полагаю, нет сомнений, что второй превосходит первый в искусстве стихосложения, а также по накалу чувства, несмотря на легкий оттенок бурлеска.

«О чем» все эти три поэмы – «Бёрнт Нортон» и остальные? Не так просто сказать, о чем они, но если говорить о том, что лежит на поверхности, то они – об определенных местностях в Англии и Америке, с которыми у мистера Элиота существует родовая связь. Вперемешку с этим – довольно мрачные размышления о природе и смысле жизни, завершающиеся весьма неопределенным выводом, упомянутым выше. Жизнь имеет «смысл», но это не тот смысл, который рождает лирическое восприятие; есть вера, но мало надежды и, разумеется, никакого воодушевления. А вот содержание ранних стихов мистера Элиота весьма отличается от этого. Надежды и их не переполняли через край, но они не были ни унылыми, ни наводящими уныние. Если мыслить антитезами, можно сказать, что поздние поэмы выражают печальную веру, а более ранние – пылкое отчаяние. Они зиждились на дилемме современного человека, который устал от жизни, но не желает умирать, а кроме того, они выражали ужас сверхцивилизованного интеллектуала перед лицом уродства и душевной пустоты века машин. Вместо «вблизи корней тиса» ключевой нотой было «лежат под снежной толщей Альп… И с легионов ледорубы, орудуя, снимают скальп»[75] или, возможно, «обломки грязных ногтей не пропажа»[76]. Естественно, при первом своем появлении эти поэмы были объявлены «декадентскими», атаки на них прекратились лишь тогда, когда стало ясно, что политические и общественные взгляды Элиота реакционны. Впрочем, в одном определенном смысле обвинение в «декадентстве» можно счесть справедливым. Очевидно, что эти поэмы явились конечным продуктом, последним вздохом определенной культурной традиции, они говорили только от имени утонченно образованных рантье в третьем поколении, людей, способных чувствовать и критиковать, но более не способных действовать. После выхода в свет «Пруфрока» Э. М. Форстер хвалил поэму за то, что она «воспевала слабых и не добившихся успеха», и за ее «свободу от духа, царившего в обществе» (это было во время другой войны, когда общественный дух был гораздо более возбужденным, чем теперь). Качествам, благодаря которым любое общество, намеренное просуществовать дольше одного поколения, должно поддерживать свою устойчивость – трудолюбие, мужество, патриотизм, бережливость, плодовитость, – совершенно очевидно не было места в ранних произведениях Элиота. В них оставалось место лишь для ценностей рантье, людей, слишком образованных, чтобы работать, бороться или даже воспроизводить себе подобных. Но такова была цена по крайней мере тогда за писание стихов, достойных чтения. Апатия, ирония, отвращение, а вовсе не тот «здоровый энтузиазм», коего требовали Сквайры[77] и Гербертсы[78], – вот что на самом деле испытывали люди чувствительные. Теперь модно говорить, будто в поэзии важны только слова, а «смысл» никакого значения не имеет, но в действительности любое стихотворение содержит прозаический смысл, и если стихотворение хоть чего-нибудь стоит, то именно его смысл – это то, что автор страстно хочет донести до читателя. Все искусство – до некоторой степени пропаганда. «Пруфрок» – это выражение тщетности, но одновременно это и поэма поразительной жизнеспособности и силы, достигающих кульминации в бурных, как взрыв ракеты, заключительных строфах:

Я видел, как русалки мчались в море

И космы волн хотели расчесать,

А черно-белый ветер гнал их вспять.

Мы грезили в русалочьей стране

И, голоса людские слыша, стонем,

И к жизни пробуждаемся, и тонем.

Ничего подобного в поздних поэмах нет, хотя рантьерское отчаяние, на котором зиждутся эти строки, было сознательно отброшено.

Но беда в том, что осознание пустоты годится только для молодежи. Человек не может тащить «разочарование от жизни» в свои зрелые и преклонные лета. Нельзя до бесконечности быть «декадентом», поскольку декаданс означает падение, а говорить о продолжающемся падении можно, только если до дна у тебя еще остается достаточно времени. Рано или поздно человек обязан принять позитивное отношение к жизни и обществу. Было бы слишком широким обобщением сказать, что каждый поэт в наше время должен умереть молодым, приобщиться к католической церкви или вступить в коммунистическую партию, но на самом деле возможность спастись от осознания тщетности и пустоты лежит где-то именно на этих основных направлениях. Существуют иные разновидности смерти помимо смерти физической, и существуют иные течения и убеждения помимо католицизма и коммунизма, но правда остается правдой: после определенного возраста нужно либо прекратить писать, либо посвятить себя какой-нибудь не сугубо эстетической цели. А это неизбежно означает разрыв с прошлым:

…и каждый раз

Начинаю сначала для неизведанной неудачи,

Ибо слова подчиняются лишь тогда,

Когда выражаешь ненужное, или приходят на помощь,

Когда не нужно. Итак, каждый приступ

Есть новое начинание, набег на невыразимость

С негодными средствами, которые иссякают

В сумятице чувств, в беспорядке нерегулярных

Отрядов эмоций.

Элиот бежал от индивидуализма в церковь, это оказалась англиканская церковь. Совершенно не обязателен вывод, будто мрачный петенизм[79], которому он, похоже, нынче предался, был неизбежным результатом его обращения. Англо-католическое движение не навязывает своим последователям никакой политической «линии», а реакционные, или австрофашистские[80] склонности всегда были очевидны в его произведениях, особенно в прозе. Теоретически возможно быть верующим-ортодоксом, не будучи при этом интеллектуально ущербным; но это отнюдь не легко, и на практике книги ортодоксальных верующих обычно демонстрируют тот же ограниченный, зашоренный взгляд, что и книги правоверных сталинистов или других интеллектуально несвободных авторов. Причина в том, что христианские конфессии по-прежнему требуют полного подчинения доктринам, в которые никто серьезно не верит. Самый показательный аргумент – бессмертие души. Всевозможные «доказательства» личного бессмертия, какие могут выдвинуть апологеты христианства, психологически совершенно не важны; что важно – психологически – так это то, что практически никто в наши дни не чувствует себя бессмертным. В каком-то смысле в потусторонний мир еще можно «верить», но эта вера ни в коей мере не обладает той актуальностью в людских головах, какой она обладала несколько веков назад. Сравните хотя бы мрачное невнятное бормотание трех поэм, о которых идет речь, и «Иерусалим, мой счастливый дом»; сравнение отнюдь не бессмысленное. Во втором случае мы имеем дело с человеком, для которого мир иной так же реален, как и здешний. Да, его представление о нем невероятно вульгарно – хор, поющий в ювелирной лавке, – но он верит в то, о чем поет, и вера придает жизненность его словам. В первом же случае мы имеем дело с человеком, который в действительности не чувствует никакой веры, он просто соглашается признать ее по целому ряду причин. И это не дает ему никакого свежего литературного импульса. На определенной стадии он испытывает потребность в некой «цели» и хочет, чтобы это была консервативная, а не прогрессивная цель; убежище, которое всегда под рукой, – церковь, требующая от своих членов абсурдности мышления; таким образом, его работа превращается в нескончаемое обгладывание нелепостей в попытке сделать их приемлемыми для себя самого. Сегодняшняя церковь не может предложить никакой жизненной образности, никакого нового словаря:

…а остальное —

Молитва и послушание, мысль и действие.

Быть может, молитва, послушание и т. д. – это то, что нам нужно, но от нанизывания этих слов на одну нить не возникает поэзии. Мистер Элиот также говорит об устаревшей поэтике,

Которая обрекала на непосильную схватку

Со словами и смыслами. Дело здесь не в поэзии.

Не знаю, но по моим представлениям борьба со смыслами не была бы такой грозной и поэзия обрела бы большее значение, если бы он нашел свой путь к некоему верованию, которое не начиналось бы с принуждения человека верить в невероятное.

Трудно сказать, было ли бы развитие мистера Элиота совсем другим, нежели оно есть. Все сколько-нибудь хорошие писатели развиваются в течение жизни, и основное направление их развития предопределено. Абсурдно осуждать Элиота, как это делают некоторые левые критики, за «реакционность» и предполагать, будто он мог бы использовать свой талант на благо демократии и социализма. Совершенно очевидно, что скептицизм по поводу демократии и неверие в «прогресс» органически свойственны его натуре; без них он не мог бы написать ни строки. Но небесспорно, что было бы лучше, если бы он пошел гораздо дальше в том направлении, которое сам обозначил в своей знаменитой декларации – «англокатолик и роялист». Он не мог бы развиться в социалиста, но мог бы стать последним апологетом аристократии.

Ни феодализм, ни даже фашизм не обязательно смертельны для поэтов, хотя оба они смертельны для прозаиков. Что действительно смертельно и для тех и для других, так это современный нерешительный консерватизм.

Можно по крайней мере предположить, что, отдайся Элиот безоговорочно той антидемократической, антиперфекционистской склонности, которая ему свойственна, он мог бы достичь нового творческого подъема, сравнимого с предыдущим. Но отрицание, петенизм, которые обратили его взгляд в прошлое и заставили смириться с поражением, списать со счета земные радости как невозможные, бормотать о молитвах и раскаянии и думать, будто «червь, ползущий в земле, червь, грызущий во чреве»[81] есть представление о жизни, которое является свидетельством духовного роста, – это, разумеется, наименее обнадеживающий путь для поэта.

«Поэтри» (Лондон), октябрь – ноябрь 1942 г.

Могут ли социалисты быть счастливыми?[82]

При мысли о Рождестве почти автоматически приходит на ум Чарлз Диккенс по двум резонным причинам. Прежде всего Диккенс – один из немногих английских авторов, непосредственно писавших о Рождестве. Рождество – самый популярный английский праздник, тем не менее он породил на удивление мало литературных произведений. Существуют рождественские гимны главным образом средневекового происхождения; существует горстка стихотворений Роберта Бриджеса, Т. С. Элиота и некоторых других поэтов, и существует Диккенс; больше – почти ничего. А вторая причина в том, что Диккенс едва ли не уникален среди современных писателей в своем выдающемся умении нарисовать убедительную картину счастья.

Диккенс успешно обращался к теме Рождества дважды – в хорошо известной главе «Записок Пиквикского клуба» и в «Рождественской песни». Последнюю прочли Ленину на его смертном одре, и, по словам его жены, он нашел ее «буржуазную сентиментальность» совершенно невыносимой. В каком-то смысле Ленин был прав; но, пребывай он в лучшем здравии, вероятно, заметил бы, что история имеет некий интересный социологический подтекст. Во-первых, как бы Диккенс ни сгущал краски, каким бы приторным ни был «пафос» Крошки Тима, создается впечатление, что семейство Кретчетов на самом деле довольно жизнью. Они кажутся счастливыми в отличие, например, от граждан из «Вестей ниоткуда» Уильяма Морриса. Более того – и понимание этого Диккенсом является одним из секретов его творческой силы – их ощущение счастья главным образом рождается из контраста. Они бывают счастливы, потому что иногда у них оказывается достаточно еды. Волк стоит у порога, но виляет хвостом. За изображением лавки ростовщика и картинами труда до седьмого пота витает запах рождественского пудинга, и призрак Скруджа в прямом и переносном смыслах стоит возле обеденного стола. Боб Кретчет даже хочет выпить за здоровье Скруджа, против чего справедливо возражает миссис Кретчет. Кретчеты способны радоваться Рождеству именно потому, что Рождество бывает лишь раз в году. И их радость убедительна именно потому, что она не вечна.

Во-вторых, все попытки – с незапамятных времен и до наших дней – описать непреходящее счастье оканчивались неудачей. Утопии (между прочим, придуманное слово «утопия» вовсе не означает «хорошее место», оно означает просто «несуществующее место») были широко распространены в литературе на протяжении последних трех или четырех столетий, но и самые «удачные» из них неизменно скучны, и им обычно недостает жизненности.

Гораздо лучше известны современные утопии Г.Д. Уэллса. Его ви́дение будущего, уже проглядывавшее во всем его раннем творчестве и отчасти проявленное в «Прозрениях» и «Современной утопии», наиболее полно выражено в двух книгах, написанных в начале двадцатых годов – «Сон» и «Люди как боги». Здесь картина мира представлена такой, какой Уэллс хотел бы ее видеть – или думает, что хотел бы видеть ее именно такой. Это мир, лейтмотивами которого являются просвещенный гедонизм и научная любознательность. Все зло и все несчастья, от которых мы страдаем сейчас, в нем исчезли. Невежество, войны, нищета, грязь, болезни, разочарования, голод, страх, непосильный труд, предрассудки – все исчезло. Было бы глупо отрицать, что именно о таком мире мы мечтаем. Все мы хотим упразднить те явления, которые упраздняет Уэллс. Но есть ли среди нас такие, кто хотел бы жить в уэллсовой Утопии? Наоборот, осознанным политическим мотивом стало – не жить в таком мире, не просыпаться в гигиеническом саду предместья, наводненного обнаженными школьными наставницами. Такие книги, как «Прекрасный новый мир», являются выражением реального страха современного человека перед рационализированным гедонистическим обществом, которое он в состоянии построить. Один католический писатель недавно сказал, что утопии стали технически осуществимы и что поиск возможности уберечься от утопии превратился в серьезную проблему. Имея перед глазами фашистское движение, мы не можем отмахнуться от этого как от всего лишь глупого высказывания. Потому что одним из источников фашистского движения является желание избежать чрезмерно рационального и чрезмерно комфортабельного мира.

Все «удачные» утопии похожи друг на друга в том, что постулируют совершенство, будучи неспособны предложить счастье. «Вести ниоткуда» – это своего рода прекраснодушная версия уэллсовой Утопии. Здесь все добры и благоразумны, и вся роскошь произрастает из Свободы, но по прочтении остается ощущение какой-то разжиженной меланхолии. Недавняя попытка, предпринятая в том же направлении лордом Сэмюэлем, его книга «Неизвестная страна», производит даже еще более гнетущее впечатление. Жители Бенсалема (название позаимствовано у Фрэнсиса Бэкона) больше всего похожи на людей, относящихся к жизни как к злу, через которое просто нужно пройти по возможности невозмутимо. Единственная мудрость, которую они постигли, – это необходимость в любой ситуации сохранять бесстрастность. Но еще более впечатляет то, что Джонатан Свифт – один из величайших писателей, как никто одаренный мощным воображением, – преуспел в конструировании «удачной» утопии ничуть не больше других.

Начальные главы «Путешествий Гулливера» представляют собой самую сокрушительную критику человеческого общества, когда-либо воплощенную в литературе. И каждое слово в них можно приложить к дню сегодняшнему; местами они содержат весьма подробные предсказания ужасных политических коллизий нашего времени. А вот что Свифту не удалось, так это попытка описать расу существ, коими он восхищается. В последней части романа в противовес отвратительным йеху нам явлены благородные гуингнмы, племя разумных лошадей, свободных от человеческих недостатков. Однако лошади эти, при всем их благородстве и неизменном здравомыслии, отчаянно скучны. Так же, как обитатели разнообразных прочих утопий, они озабочены главным образом тем, чтобы уклоняться от любой суеты. Их жизнь лишена событий, смирна, «благоразумна», у них не бывает не только ссор, беспорядков или каких бы то ни было опасностей, у них отсутствуют даже «страсти», в том числе и физическая любовь. Они выбирают себе пару, руководствуясь принципами евгеники, избегают излишней привязанности и, кажется, бывают по-своему рады умереть, когда приходит их час. В начальных главах Свифт показал, куда завели его героя человеческая глупость и подлость; но убери глупость и подлость – и, похоже, единственное, что останется, – это унылое – ни рыба ни мясо – существование, которое и вести-то нет смысла.

Попытки описать счастье не от мира сего не более успешны. Небеса оказываются таким же мыльным пузырем, как и утопия – между тем как ад, и это следует подчеркнуть особо, занимает в литературе весьма почетное место и множество раз был описан в ней исключительно скрупулезно и убедительно.

То, что христианский рай, как его обычно изображают, никого не привлекает, – общее место. Почти все христианские писатели, когда дело доходит до описания царствия небесного, либо откровенно признаются, что оно неописуемо, либо придумывают расплывчатую картину из золота, драгоценных камней и бесконечного пения гимнов. Да, нужно признать: некоторые прекраснейшие в мире стихи были вдохновлены именно этим:

Стена его построена из ясписа, а город был чистое золото, подобен чистому стеклу… А двенадцать ворот – двенадцать жемчужин: каждые ворота были из одной жемчужины[83].

Или:

Свят, свят, свят – взывают

Ангелов хоры,

В радости венцы полагая пред Тобой.

Пенье оглашает

Чистые просторы —

Ты был всегда, Ты есть, Ты будешь ввек![84]

Но чего и они не могли сделать, так это описать место или среду, в которых действительно хотел бы оказаться обычный человек. Многие священники-«возрожденцы» и иезуитские пастыри (см., например, устрашающую проповедь в «Портрете художника» Джеймса Джойса) запугали свою паству до умопомрачения описаниями ада. Но как только речь заходит о небесах, они прибегают к обычному ограниченному запасу слов вроде «экстаз» и «блаженство», даже не пытаясь расшифровать их содержание. Быть может, самый жизненный литературный пассаж на эту тему – тот, в котором Тертуллиан объясняет, что одной из главных радостей на небесах является созерцание мук пруклятых.

Всевозможные языческие версии рая не многим лучше, если слово «лучше» вообще здесь уместно. Такое ощущение, что на полях блаженства всегда царят сумерки. Олимп, на котором обитают боги со своими нектаром и амброзией, нимфами и Гебами, «бессмертными шлюхами», как называл их Д. Г. Лоуренс, быть может, чуточку более домашний, чем христианский рай, но и там вам не захотелось бы задержаться надолго. Что же касается мусульманского рая с его семьюдесятью семью гуриями на каждого мужчину, предположительно требующими внимания одновременно, то это и вовсе кошмар. Спиритуалисты тоже, несмотря на постоянные потуги уверить нас, будто «все вокруг яркое и красивое»[85], не способны нарисовать какую бы то ни было картину загробной жизни, которая человеку мыслящему показалась бы хотя бы сносной, не говоря уж о привлекательности.

То же самое с попытками описания идеального счастья, не утопического и не потустороннего, а просто чувственного. Эти описания всегда производят впечатление пустоты или вульгарности или того и другого вместе. В начале «Орлеанской девственницы» Вольтер описывает жизнь Карла IX[86] со своей любовницей Аньес Сорель и говорит: они были «постоянно счастливы». А в чем состояло их счастье? Видимо, в бесконечных празднествах, питии, охоте и любовных утехах. Кому не опостылеет подобное времяпрепровождение уже через несколько недель? Рабле описывает счастливых духов, которым дано весело проводить время в потустороннем мире в утешение за тяжелые времена, выпавшие на их долю в этом мире. Они распевают песню, которую можно приблизительно перевести так: «Скакать, танцевать, разыгрывать друг друга, пить вино, белое и красное, и весь день ничего не делать, кроме как считать золотые монеты». Как же это скучно! Пустота самого понятия вечной «сладкой праздности» показана в картине Брейгеля «Страна лентяев», на которой голова к голове валяются три спящих толстых болвана, а на столе их дожидаются вареные яйца и жареные свиные окорока.

Похоже, что человек не в состоянии ни описать, ни даже вообразить себе счастье, кроме как в сопоставлении. Вот почему концепция рая или утопии меняется от века к веку. В доиндустриальном обществе рай описывали как место бесконечной праздности, вымощенное золотом, потому что в жизненном опыте среднего человеческого существа главенствовали непосильный труд и нищета. Гурии мусульманского рая были отражением полигамного общества, где большая часть женщин исчезала в гаремах богачей. Но картина «вечного блаженства» не удавалась никому, потому что, как только блаженство становилось вечным (если представлять вечность как нескончаемость времени), сравнивать было уже не с чем. Некоторые приемы, укоренившиеся в нашей литературе, изначально проистекали из физических условий, которые теперь перестали существовать. Например, культ весны. В Средние века весна не означала в первую очередь ласточек и дикие цветы. Она означала зелень, овощи, молоко и свежее мясо после нескольких месяцев жизни на одной солонине в прокопченных хижинах без окон. Весенние песни были веселыми:

Будем пить и гулять,

Добрый год прославлять,

Благо есть что поесть.

В поле хлеба не счесть.

Будем пить! Нет, ей-ей,

Ничего веселей![87]

Потому что было отчего веселиться. Зима закончилась, и это замечательно. Само Рождество, этот, в сущности, дохристианский праздник, вероятно, возникло потому, что время от времени требовалось обильно поесть и выпить, чтобы хоть на короткий миг прервать невыносимую северную зиму.

Неспособность человечества представить себе счастье, кроме как в форме облегчения, либо от тяжкого труда, либо от боли, поставила перед социалистами серьезную проблему. Диккенс может изобразить уплетающую жареного гуся бедную семью так, что она выглядит счастливой; с другой стороны, обитатели идеальных миров, похоже, вообще не способны на спонтанное веселье и в придачу обычно не слишком сговорчивы. Но мы, ясное дело, ведем речь не о таком мире, какой описывал Диккенс, и даже не о таком, какой он, вероятно, был в состоянии себе представить. Целью социалистов не является общество, где рано или поздно все кончается хорошо, потому что добрый старый джентльмен раздает индеек. А о каком же обществе мы ведем речь, если не о таком, в котором «благотворительность» станет ненужной? Мы желаем такого общества, в котором оба, и Скрудж с его барышами, и Крошка Тим с его туберкулезной ногой, будут немыслимы. Но значит ли это, что мы стремимся к некоей Утопии, где нет болезней и изнурительного труда?

Рискуя сказать нечто, чего редакторы «Трибюн» скорее всего не одобрят, предположу, что счастье не является целью социализма. Счастье до настоящего времени было побочным продуктом и, судя по всему, таковым останется впредь. Истинной целью социализма является человеческое братство. Это ощущается очень многими, хотя обычно об этом не говорят или по крайней мере не говорят достаточно внятно. Люди тратят свою жизнь на душераздирающие политические баталии или гибнут в гражданских войнах, или подвергаются пыткам в тайных тюрьмах гестапо не для того, чтобы утвердить на земле некий рай с центральным отоплением, кондиционированием воздуха и люминесцентным освещением, а для того, чтобы создать общество, в котором люди любили бы друг друга вместо того, чтобы обманывать и убивать. Но это лишь первый шаг. Куда идти дальше, не очень понятно, и попытки делать конкретные прогнозы только запутывают.

Социалистическая мысль вынуждена заниматься предсказаниями, но лишь в самых общих терминах. Часто приходится апеллировать к целям, которые можно представить себе очень смутно. Например, сейчас идет война, и люди стремятся к миру. Однако у человечества – если не считать легендарного «благородного дикаря» – нет опыта мирной жизни, и никогда не было. Мир жаждет чего-то, что, по его туманным представлениям, может существовать, но чего он не в состоянии ясно описать. В этот рождественский день тысячи людей будут истекать кровью в российских снегах или тонуть в ледяных водах или разрывать друг друга на куски ручными гранатами на болотистых островах в Тихом океане; бездомные дети в немецких городах будут копаться среди руин в поисках пищи. Сделать невозможными подобные вещи – достойная цель. Но конкретно сказать, каким будет мирное существование, – совсем другое дело, и попытка предсказать его способна привести к другим ужасам, которые с таким энтузиазмом описывает Джеральд Херд[88] в своей книге «Боль, пол и время».

Почти все создатели утопий напоминали человека, у которого болит зуб и который поэтому считает, будто счастье – это когда не болят зубы. Они хотели создать идеальное общество путем бесконечного продления того, что имеет свою ценность только потому, что оно временно. Мудрее было бы признать, что существуют лишь некие направления, по которым человечество должно двигаться, что разработана лишь общая стратегия, а детальные предвидения – не наше дело. Любой, кто пытается представить совершенство, просто выдает собственную несостоятельность сделать это. Так случилось даже с великим Свифтом, который искусно умел разделать под орех любого епископа или политика, но, пытаясь создать суперчеловека, добивался лишь того, что у читателя оставалось впечатление – а это было последним, чего хотел бы добиться Свифт, – будто у отвратительных йеху имеется больший потенциал развития, нежели у просвещенных гуингнмов.

«Трибюн», 24 декабря 1943 г.

Пропаганда и демотическая[89] речь

Когда в конце 1938 года я уезжал из Англии в Марокко, кое-кто в моей деревне (менее пятидесяти миль от Лондона)[90] интересовался, нужно ли пересекать море, чтобы добраться туда. В 1940 году, во время африканской кампании генерала Уэйвелла, я обнаружил, что женщина, у которой я покупал продукты, думала, будто Киренаика находится в Италии. Года два назад один мой друг, читавший в A.B.C.A. лекцию группе A.T.[91], провел эксперимент, задав аудитории несколько вопросов из области общих знаний. Среди полученных им ответов были такие: (а) парламент состоит всего из семи членов и (б) Сингапур – столица Индии. Я мог бы добавить множество других примеров подобного рода, если бы в этом была необходимость, но упоминаю только эти два просто в качестве предварительного напоминания о невежестве, которое каждый выступающий перед широкой аудиторией или пишущий для нее должен иметь в виду.

Тем не менее, когда изучаешь правительственные брошюры, информационные документы, газетные передовицы, речи и выступления по радио политиков, программы и манифесты любой политической партии, почти всегда поражает их чужеродность рядовому гражданину. И дело не только в том, что они предполагают существование у аудитории знаний, которых на самом деле нет: зачастую это бывает правильно и необходимо. Но иногда создается впечатление, будто их авторы инстинктивно избегают ясного, общедоступного повседневного языка. Невыразительный жаргон правительственных ораторов (например, характерные обороты типа: должным образом, не оставить неперевернутым ни одного камня, при первой возможности, ответ утвердительный) хорошо известен, чтобы на нем задерживаться. Газетные передовицы пишутся либо на том же самом жаргоне, либо в напыщенном высокопарном стиле, тяготеющем к архаическим словам и выражениям (подвергаться искушению, доблесть, могущество, недруг, вспомоществование, вопиять об отмщении, презренно малодушный, вздыбленный, оплот, бастион), которые ни одному нормальному человеку не придет в голову употребить. Политические партии левого крыла специализируются на гибридном словаре, составленном из русских и немецких фраз, переведенных до невозможности неуклюже. И даже плакаты, листовки и радиопередачи, предназначенные для того, чтобы инструктировать людей, говорить им, что делать в тех или иных обстоятельствах, зачастую не достигают цели. Например, во время первых авианалетов на Лондон обнаружилось, что огромное количество людей не знало, какая сирена означает «воздушную тревогу», а какая «отбой». И это после того, как они в течение нескольких месяцев, а то и лет, глазели на плакаты, призванные объяснять меры пассивной противовоздушной обороны. На этих плакатах сигнал воздушной тревоги описывался как «предупреждающая трель», каковое выражение не давало ни малейшего представления о настоящем сигнале, поскольку сирена ничуть не напоминает трель, к тому же мало кто вообще соотносит с этим словом определенный звук.

Когда сэр Ричард Экланд в первые месяцы войны работал над манифестом, который должен был быть представлен правительству, он привлек к работе команду сотрудников службы общественного мнения, чтобы те выяснили, какой смысл вкладывает обычный человек в высокопарные абстрактные слова, которые то и дело употребляются в политической практике. Обнаружилось чудовищно неверное их толкование. Например, большинство людей не знало, что слово «аморальность» может означать что-либо, кроме половой распущенности[92]. Один человек считал, что «движение» – это нечто, имеющее отношение к запорам. Стоит просидеть вечер в любом пабе, чтобы убедиться, что выступления радиокомментаторов и выпуски новостей не производят на среднего слушателя никакого впечатления, потому что составлены на ходульном книжном языке и, следовательно, говорят с «акцентом», свойственным высшим классам. Во время Дюнкерка я наблюдал группу чернорабочих, которые поглощали свой хлеб с сыром в пабе, когда передавали тринадцатичасовые новости. Ничто не отражалось на их лицах: они просто флегматично продолжали есть. А потом, на какой-то миг, передавая слова солдата, которого втащили из воды в лодку, диктор перешел на разговорный язык и произнес фразу: «Ну, пришлось, конечно, туго, зато по крайней мере я научился плавать!» И моментально все навострили уши: зазвучал обычный язык, и он сразу дошел до них. Несколько недель спустя, в день, когда Италия вступила в войну, Дафф-Купер заявил, что безрассудный поступок Муссолини лишь «добавит руин к тем, что всегда составляли славу Италии». Сказано было остроумно, и предсказание было верным, но произвело ли это высказывание хоть какое-то впечатление на девять из десяти человек? На разговорном языке следовало бы сказать: «Италия всегда славилась своими древними развалинами. Что ж, теперь количество этих достопримечательностей там чертовски увеличится». Но кабинет министров так не выражается, по крайней мере публично.

Вот примеры бесполезных лозунгов, явно не способных пробудить сильные чувства или претендовать на то, чтобы их передавали из уст в уста: «Заслужи победу», «Свобода в опасности. Защищай ее изо всех сил», «Социализм – единственное решение», «Экспроприируй экспроприаторов», «Экономия и самоограничение», «Эволюция, а не революция», «Мир неделим». А вот примеры лозунгов, выраженных на разговорном языке: «Руки прочь от России», «Заставим Германию заплатить», «Остановить Гитлера», «Нет налогам на наши животы», «Купи “Спитфайр”», «Право голоса – женщинам». А эти – нечто среднее между двумя перечисленными категориями: «Вперед», «Добудь победу», «Все зависит от Меня», сюда же можно отнести кое-какие из высказываний Черчилля, например, «конец начала», «мягкое подбрюшье», «кровь, тяжелый труд, слезы и пот» или «Никогда еще на полях сражений столь многое не зависело от столь немногих». (Знаменательно, что при устной передаче из последнего высказывания выпал книжный оборот в области социальных конфликтов.) Следует учитывать тот факт, что почти все англичане неприязненно относятся к тому, что звучит выспренно и хвастливо. Лозунги вроде «Они не пройдут» или «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях», которые вдохновляли континентальные народы, англичанина, особенно рабочего, немного смущают. Но главная ошибка пропагандистов и популяризаторов состоит в их непонимании того, что разговорный английский и письменный английский – это две разные вещи.

Недавно, выступив в печати с критикой марксистского жаргона, который изобилует выражениями типа «объективно контрреволюционный левый уклонизм» или «решительная ликвидация мелкобуржуазных элементов», я стал получать возмущенные письма от социалистов со стажем, обвинявших меня в том, что я «оскорбляю язык пролетариата». Точно в том же духе профессор Гарольд Ласки в своей последней книге «Вера, разум и цивилизация» посвящает длинный пассаж нападкам на мистера Т.С. Элиота, обвиняя его в том, что он «пишет только для избранных». Но Элиот как раз – один из немногих современных английских писателей, который предпринял серьезную попытку писать на английском так, как на нем говорят. Строки вроде:

Это продолжалось несколько месяцев

Никто не приходил

Никто не уходил

Он брал молоко и за квартиру платил[93]

настолько близки к разговорной речи, насколько это вообще возможно передать на письме. А вот, с другой стороны, совершенно типичный период из собственных писаний Ласки:

В целом наша система была компромиссом между демократией в политической сфере (явлением как таковым в ходе нашей истории очень недавним) и олигархически организованной экономической силой, которая, в свою очередь, оказалась связанной с некоторыми аристократическими рудиментами, еще способными глубоко влиять на обычаи нашего общества.

Этот отрывок почерпнут из напечатанной лекции; и вот представьте себе: профессор Ласки стоит на подиуме и извергает его на слушателей со всеми скобками и прочими вставками. Очевидно, люди, способные говорить или писать подобным образом, просто забыли, что представляет собой повседневный разговорный язык. Но это еще ничего по сравнению с некоторыми другими пассажами, которые я мог бы выкопать из писаний профессора Ласки или, еще лучше, из коммунистической литературы или, лучше всего, из памфлетов Троцкого. Когда читаешь левую прессу, создается впечатление, что чем громче авторы горланят о пролетариате, тем больше они презирают его язык.

Я уже сказал, что письменный английский язык и устный английский язык – две разные вещи. Эта разница существует в любом языке, но в английском она, пожалуй, отчетливей, чем в большинстве других. Разговорный английский изобилует сленгом, склонен к сокращениям где только можно, и представители самых разных классов в устной речи обращаются с грамматикой и синтаксисом весьма неряшливо. Очень немногие англичане должным образом завершают фразу, если говорят экспромтом. Кроме того, обширный словарный состав английского языка содержит тысячи слов, которые все используют на письме, но которые почти не употребляют в разговоре; а еще он содержит тысячи слов, фактически устаревших, но любой, кому хочется казаться умным и возвышенным, вставляет их на письме. Если держать это в уме, можно придумать разные способы сделать так, чтобы пропаганда, устная или письменная, достигала аудитории, которой она адресована.

Что касается письменной речи, единственное, что можно предпринять, – это упрощение. Первый шаг – и любая организация, занимающаяся изучением общественного мнения, может это сделать за несколько сотен или тысяч фунтов – это выяснить, какие из отвлеченных понятий, привычно используемых политиками, действительно понятны широким массам. Если такие фразы, как «беспринципное нарушение декларированных обещаний» или «вероломная угроза базовым принципам демократии», ничего не значат для среднего человека, глупо их использовать. Второе: в процессе письма следует постоянно держать в уме разговорную речь. Перенести на бумагу подлинную разговорную речь – дело трудное, как я вскоре продемонстрирую. Но если вы привыкнете напоминать себе: «А как это упростить? Как сделать это ближе к разговорному языку?», вы скорее всего не будете выдавать фраз, подобных той, что я процитировал выше из профессора Ласки, и скорее всего не напишете «устранить», если имеете в виду «убить», или «гидрант для отбора воды из водопроводной сети» вместо «пожарный рукав».

Устная пропаганда, однако, располагает бульшими возможностями совершенствования. И именно здесь по-настоящему встает проблема приближения письменного языка к разговорному.

Речи, радиокомментарии, лекции и даже проповеди обычно предварительно пишутся. Ораторы, наиболее умело владеющие аудиторией, такие как Гитлер или Ллойд Джордж, говорят экспромтом, но это большая редкость. Как правило – можете проверить это, послушав выступления в Гайд-парке, – так называемый оратор-импровизатор лишь бесконечно нанизывает одно клише на другое. В любом случае он, вероятно, произносит речь, которую произносил уже десятки раз прежде. Только немногие исключительно искусные ораторы умеют достичь простоты и ясности, какой в повседневной речи достигает даже самый косноязычный человек. В эфире попытки импровизировать предпринимаются редко. Если не считать нескольких программ вроде «Мозгового треста», которые, впрочем, тоже тщательно репетируются, все, что транслируют по Би-би-си, пишется заранее и воспроизводится строго по писаному. Делается это не только по соображениям цензуры, а также и потому, что многие выступающие тушуются перед микрофоном, если у них перед глазами нет записанного на бумаге текста. В результате появляется тот тяжеловесный, скучный книжный язык, который у большинства слушателей вызывает желание выключить приемник, как только объявляют какую-нибудь беседу. Кто-то подумает, что к разговорной речи можно приблизиться, если заранее не писать, а диктовать свое выступление, на самом деле все наоборот. Диктовка, по крайней мере если диктуешь другому человеку, всегда немного смущает. Человек инстинктивно старается не делать долгих пауз, но неизбежно делает их и цепляется за готовые обороты и мертвые протухшие метафоры (исчерпать все возможности, попирать чьи-то чувства, скрестить мечи, выступить в защиту чего-либо), коими изобилует английский язык. Надиктованный текст обычно бывает еще менее живым, чем написанный. Что очевидно требуется, так это найти способ переносить на бумагу повседневный небрежный разговорный язык.

Но возможно ли это? Думаю, возможно, причем очень простым способом, который, насколько мне известно, пока не был испробован. Состоит он вот в чем: посадите будущего участника передачи перед микрофоном, и пусть он просто говорит, либо непрерывно, либо с паузами, на любую тему по его собственному выбору. Проделайте это с дюжиной разных ораторов, каждый раз записывая их речь. Перемежайте это диалогами или разговорами между тремя-четырьмя выступающими. Затем воспроизведите запись, и пусть стенографистка переведет ее на бумагу: не стенографическими значками, как обычно это делают стенографисты, а слово за словом, обозначая интонацию знаками препинания. Вы получите – уверен, впервые – записанный на бумаге подлинный образец разговорного английского языка. Вероятнее всего, он не будет читабелен как книга или газетная статья, но, в конце концов, разговорный язык и не предназначен для чтения, он предназначен для восприятия на слух. Изучая эти образцы, вы, не сомневаюсь, сможете вывести правила устной английской речи и выяснить, чем она отличается от письменного языка. А когда писание на разговорном языке станет практически осуществимым, средний оратор или лектор, который не может обойтись без предварительно написанного текста, научится писать в стиле, наиболее близком к собственной естественной речи, и сделает этот стиль более разговорным, нежели теперь.

Конечно, демотическая речь – это не просто разговорная речь, освобожденная от малопонятных слов. Есть еще проблема «акцента», то есть стиля. Несомненно, что в современном английском языке «культурный» стиль высших классов убийственен для любого оратора, обращающегося к широкой аудитории. В последнее время все умелые ораторы используют либо кокни, либо провинциальный акцент. Пристли в 1940 году успехом своих радиопередач был в большой степени обязан йоркширскому акценту, который он, вероятно, иногда даже немного утрировал. Единственное, кажется, исключение из этого правила – Черчилль. Слишком старый для того, чтобы овладевать современным «культурным» акцентом, он говорит с эдвардианской гнусавостью, которая была свойственна высшим классам и которая на слух среднего человека звучит как кокни. «Культурный» акцент, который в исполнении дикторов Би-би-си производит впечатление некой пародии, имеет единственное преимущество – он понятен англоговорящим иностранцам. В Англии даже и меньшинство, для которого он естествен, не особенно любит его, а в остальных трех четвертях населения он мгновенно вызывает классовое неприятие. Примечательно также, что, если есть сомнения в произношении какого-нибудь имени или названия, опытный оратор всегда выберет произношение, принятое в рабочей среде, даже зная, что оно неправильное. Черчилль, например, произносит слова «наци» и «гестапо» неправильно, зато так, как это делает большинство обывателей. Ллойд Джордж во время прошлой войны называл «кайзера» «кейзером», используя просторечное произношение этого слова.

В первые дни войны правительству пришлось приложить огромные усилия, чтобы заставить людей получать свои продовольственные книжки. На парламентских выборах, даже при наличии обновленных списков, бывало, что меньше половины электората пользовались своим правом голоса. Подобные вещи свидетельствуют о том, что существует интеллектуальная пропасть между теми, кто правит, и теми, кем правят. Но такая же пропасть лежит между интеллигенцией и обывателем. Журналисты, как видно из их предвыборных прогнозов, никогда не знают, что на самом деле думает публика. Революционная пропаганда фантастически неэффективна. Церкви пустуют по всей стране. Сама идея выяснить, что думает средний человек, вместо того, чтобы считать, что он думает то, что должен думать, кажется необычной и не приветствуется. Социологические исследования подвергаются яростным нападкам как слева, так и справа. Между тем какой-то механизм изучения общественного мнения, безусловно, необходим для любой современной формы правления, причем в демократической стране даже больше, чем в тоталитарной. Правительство обязано уметь разговаривать с обычным человеком теми словами, которые тот понимает и которые вызывают в нем отклик.

В настоящее время пропаганда, похоже, бывает успешной лишь тогда, когда она совпадает с тем, к чему люди склоняются сами. В ходе нынешней войны, например, правительство сделало исключительно мало для поддержания морали: оно просто следовало в русле существующих запасов доброй воли. И ни одной политической партии не удалось заинтересовать публику жизненно важными вопросами – к примеру, проблемой Индии. Но когда-нибудь у нас будет истинно демократическое правительство, правительство, которое захочет и будет объяснять людям, что происходит и что нужно делать дальше, и каких жертв это потребует, и почему. Для этого будут необходимы определенные механизмы, и первый из них – правильные слова и правильная интонация. Тот факт, что, когда вы предлагаете выяснить, что представляет собой обычный человек, и с этой целью пытаетесь сблизиться с ним, вас либо обвиняют в интеллектуальном снобизме, в том, что вы разговариваете с массами «свысока», либо подозревают в желании создать английское гестапо, свидетельствует о том, насколько неповоротливым, застывшим в девятнадцатом веке остается еще наше понятие демократии.

Летний выпуск ежеквартальника «Персуейжен», 1944, 2, № 2

Раффлз и мисс Блэндиш

Прошло почти полвека со времени его первого появления, а Раффлз, «вор-любитель», по-прежнему остается одним из самых известных персонажей английской беллетристики. Мало кому нужно напоминать, что он играл в крикет за Англию, имел квартиру в холостяцком Олбани и грабил дома в Мэйфэйре, которые посещал в качестве гостя. Именно поэтому он с его «подвигами» представляет собой подходящий фон для разговора о более современном детективе, таком как «Нет орхидей для мисс Блэндиш»[94]. Любой выбор здесь случаен – я с таким же успехом мог выбрать Арсена Люпена, например, – но романы о Раффлзе[95] и «Нет орхидей», имеют одно общее свойство: это детективы, где в центре внимания находится скорее преступник, нежели полицейский. С точки зрения социологии их интересно сравнить. «Нет орхидей» – версия «обаятельного преступления» от 1939 года, Раффлз – версия от года 1900-го. Что меня здесь занимает, так это огромная разница в нравственной атмосфере между этими книгами и изменения в умонастроении публики, о которых эта разница, вероятно, свидетельствует.

Сегодня рассказы о Раффлзе отчасти обязаны своим обаянием атмосфере времени действия, а отчасти писательскому искусству автора. Хорнунг был очень добросовестным и на своем уровне очень способным писателем. Каждого, кто любит историческую точность повествования, его произведения должны восхищать. Однако самое привлекательное качество Раффлза, то, которое делает его своего рода символом даже в наши дни (всего несколько недель назад в ходе разбирательства дела о грабеже судья назвал обвиняемого «живым Раффлзом»), это тот факт, что он – джентльмен. Раффлз представлен нам – и это внушают нам бесконечными случайными репликами в диалогах и замечаниями, брошенными между прочим, – не просто как честный человек, свернувший с прямой дороги, но как свернувший с прямой дороги выпускник престижной частной школы. Его угрызения совести, когда он их вообще испытывает, носят исключительно общественный характер: он опозорил свою «старую добрую школу», он потерял право принадлежать к «порядочному обществу», он лишился статуса любителя и превратился в хама. Ни Раффлз, ни Банни, похоже, ничуть не терзаются тем, что воровство постыдно само по себе, хотя однажды, в проходной реплике, Раффлз оправдывает себя тем, что «все равно собственность распределяется не по справедливости». Они считают себя не грешниками, а отступниками или, наоборот, отверженными. И моральные устои большинства из нас до сих пор так близки моральным устоям Раффлза, что мы воспринимаем его ситуацию как иронию судьбы. Член привилегированного вест-эндского клуба – на самом деле грабитель! Это само по себе уже сюжет для рассказа, не так ли? А если бы это был водопроводчик или зеленщик? Было ли бы тогда в этом что-нибудь драматическое? Нет, хотя тема «двойной жизни», видимости законопослушания, скрывающей преступную деятельность, осталась бы. Даже Чарлз Пис[96] в своем пасторском ошейнике кажется меньшим лицемером, чем Раффлз в своем клубном блейзере «Зингари»[97].

Раффлз, разумеется, прекрасно играет во все игры, но его любимой игрой является крикет, и это не случайно. Это не только позволяет проводить бесконечные аналогии между его хитроумием в качестве боулера и его хитроумием в качестве грабителя, но и помогает точно определить характер его преступлений. На самом деле крикет не такая уж популярная в Англии игра – по популярности ее не сравнить с футболом, например, – но в ней находит отчетливое выражение типичная черта английского характера: склонность ценить «форму» или «стиль» выше, чем успех. В глазах любого истинного любителя крикета вполне допустимо счесть иннингс из десяти ранов «лучшим» (то есть более элегантным), чем иннингс из ста ранов; крикет также является одной из очень немногих игр, в которых любитель может превзойти профессионала. Эта игра изобилует не оправдавшимися надеждами и внезапными драматическими поворотами удачи, и ее правила столь расплывчаты, что их интерпретация отчасти становится вопросом этики. Например, когда Ларвуд в Австралии допускал нечестную игру в позиции боулера, он, в сущности, не нарушал никаких правил: просто он делал нечто, что было «не по-крикетному». Поскольку крикет требует много времени и играть в него довольно дорого, это игра преимущественно для высших классов, но для всего народа она является воплощением таких качеств, как «хорошая форма», «честная игра» и т. д., и не удивительно, что ее популярность пошла на убыль одновременно с тем, как стала забываться традиция «не бить лежачего». Эта игра – не для двадцатого века, и почти все современно настроенные люди ее не любят. Например, нацисты всячески старались извести крикет, который приобрел некоторую популярность в Германии до и после прошлой войны. Сделав Раффлза крикетистом и одновременно грабителем, Хорнунг не просто снабдил его благовидной маскировкой, он также обозначил самый резкий моральный контраст, какой только мог себе представить.

«Раффлз» не в меньшей степени, чем «Большие ожидания» или «Красное и черное», является историей о снобизме, сюжет очень выигрывает от того, что Раффлз занимает довольно высокое положение в обществе. Менее тонкий автор сделал бы «грабителя-джентльмена» пэром или по меньшей мере баронетом. Но Раффлз по происхождению принадлежит лишь к верхушке среднего класса и принят в аристократических кругах только благодаря личному обаянию. «Мы вращаемся в Обществе, но не принадлежим к нему», – говорит он Банни ближе к концу книги; и еще: «Я стал вхож в него благодаря крикету». И он, и Банни принимают ценности «Общества» безоговорочно и укоренились бы в нем, окончательно остепенившись, если бы только им удалось сорвать большой куш. Но крах, который постоянной угрозой нависает над ними, тем чернее, что их «принадлежность» весьма сомнительна. Герцог, отбывший тюремный срок, по-прежнему остается герцогом, а вот просто светский человек, однажды скомпрометировав себя, перестает быть «светским» навсегда. В заключительных главах книги, когда Раффлз уже разоблачен и живет под чужим именем, наступают «сумерки богов», возникает атмосфера, сходная с той, какая описана Киплингом в стихотворении «Джентльмен в драгунах»:

Да, драгун на службе горькой, хоть езжал своей шестеркой,

Но зря, дружок, он жизнь прожег свою…[98]

Теперь Раффлз безвозвратно принадлежит к когорте тех, кто «проклят во веки веков»[99]. Он по-прежнему может успешно совершать грабежи, но обратный путь в Рай, то есть на Пикадилли и в M.C.C.[100], для него закрыт навсегда. Согласно кодексу чести выпускников частных привилегированных школ, в такой ситуации существует единственный способ реабилитировать себя: погибнуть в сражении. Раффлз погибает в бою с бурами (опытный читатель предвидел бы это с самого начала), и в глазах как Банни, так и автора это отменяет все его преступления.

Как Раффлз, так и Банни, разумеется, лишены каких бы то ни было религиозных убеждений, да и настоящего этического кодекса у них, в сущности, нет – есть лишь некие правила поведения, которым они полуосознанно следуют. Но именно здесь кроется глубокое моральное расхождение между «Раффлзом» и «Нет орхидей». Раффлз и Банни, в конце концов, джентльмены, и для них невозможно нарушить те нормы поведения, которые они признаю́т. Какие-то поступки для них просто «недопустимы», и у них даже мысли не возникает совершить их. Например, Раффлз никогда не нарушит правил гостеприимства. Он может совершить грабеж в доме, куда приглашен в качестве гостя, но жертвой будет лишь такой же гость, как он сам, хозяин – никогда. Он не пойдет на убийство[101] и по мере возможности будет избегать насилия, предпочитая грабить без оружия. Дружба для него священна, и он ведет себя по-рыцарски, хотя и не высокоморально, с женщинами. Он способен на дополнительный риск ради «спортивного интереса», а иногда даже из эстетических побуждений. И, что превыше всего, он пламенный патриот. Он отмечает шестидесятилетний юбилей царствования Виктории («Банни, шестьдесят лет нами правит, несомненно, самый замечательный монарх, какого видел свет»), послав королеве по почте старинный золотой кубок, украденный им в Британском музее. Он крадет – отчасти по политическим причинам – жемчужину, которую германский император посылает одному из врагов Британии, а когда разражается бурская война, все его мысли сосредоточиваются на том, как попасть на передовую. На фронте он разоблачает шпиона ценой собственного разоблачения и геройски погибает от бурской пули. Этой комбинацией преступности и патриотизма он напоминает своего почти современника Арсена Люпена, который тоже одурачивает германского императора и искупает свое очень грязное прошлое, записавшись в иностранный легион.

Важно отметить, что по нынешним стандартам преступления Раффлза можно назвать мелкими. Ему и драгоценности ценой в каких-то четыреста фунтов кажутся превосходным уловом. И хотя рассказы убедительны в физических подробностях, в них очень мало натурализма – совсем не много трупов, почти нет крови, нет преступлений на сексуальной почве, садизма, извращений. Создается впечатление, что за последние двадцать лет детективы по крайней мере в своих лучших образцах стали намного кровожадней. В некоторых ранних детективах вообще нет убийств. Например, они имеют место далеко не во всех рассказах о Шерлоке Холмсе, а в некоторых из них вообще не идет речи о преступлениях, которые преследуются по закону. То же и в рассказах о Джоне Торндайке, и среди историй о Максе Каррадосе лишь немногие основаны на убийствах. Однако начиная с 1918 года детектив, в котором нет убийства, становится большой редкостью, и начинают широко эксплуатироваться отталкивающие подробности расчленения и эксгумации. К примеру, некоторые рассказы о Питере Уимзи определенно наводят на мысль о некрофилии. Рассказы о Раффлзе, написанные с точки зрения преступника, гораздо менее асоциальны, чем многие современные произведения, где повествование ведется с точки зрения детектива. Основное впечатление, которое они оставляют по прочтении, – ребячество. Они относятся к тому времени, когда у людей имелись принципы, хотя порой глупые. Ключевое слово в них – «недопустимо». Водораздел, который проведен в них между добром и злом, не более осмыслен, чем какое-нибудь полинезийское табу, но по крайней мере у него есть то преимущество, что все его признаю́т так же, как полинезийцы свое табу.

Но довольно о «Раффлзе». Теперь нырнем в выгребную яму. Роман «Нет орхидей для мисс Блэндиш» Джеймса Хедли Чейза был опубликован в 1939 году, но наибольшей популярности достиг, судя по всему, в 1940-м, во время битвы за Британию и блица. В общих чертах сюжет таков.

Мисс Блэндиш, дочь миллионера, похищена гангстерами, которые почти сразу же после этого оказываются убитыми неожиданно напавшей на них более многочисленной и лучше организованной бандой. Эта банда удерживает девушку ради выкупа, требуя с ее отца полмиллиона долларов. Изначально ее собираются убить сразу по получении денег, но случай спасает ей жизнь. Один из участников банды – молодой человек по имени Слим, единственное удовольствие которого состоит в том, чтобы всаживать ножи в животы людей. В детстве его образование сводилось к тому, что он научился лихо кромсать ржавыми ножницами живых зверушек. Слим импотент, но по отношению к мисс Блэндиш испытывает нечто вроде влюбленности. Мать Слима, которая является истинным мозгом банды, усматривает в этом возможность излечить сына от импотенции и решает держать мисс Блэндиш в заточении, пока Слиму не удастся изнасиловать ее. После многочисленных попыток и долгих «уговоров», включая порку мисс Блэндиш резиновым шлангом, цель достигнута. Тем временем отец мисс Блэндиш нанимает частного детектива, и с помощью подкупа и пыток тому вместе с полицией удается выследить и уничтожить банду. Но Слим бежит, прихватив с собой мисс Блэндиш, однако после очередного насилия убивают и его, и детектив готовится вернуть мисс Блэндиш семье. Только вот к тому времени у нее появился такой вкус к «ласкам» Слима[102], что она уже не может жить без него и прыгает из окна небоскреба.

Необходимо сделать еще несколько замечаний, чтобы читатель в полной мере осознал смысл романа. Во-первых, основной сюжет этой истории является бессовестным плагиатом романа Уильяма Фолкнера «Святилище». Во-вторых, заметим, что это не писанина какого-то полуграмотного литературного поденщика, а блестяще написанное произведение, в котором нет почти ни одного лишнего слова или фальшивой ноты. В-третьих, вся книга, как текст от автора, так и диалоги, написана на американском языке: автор, англичанин, который (насколько я знаю) никогда не бывал в Соединенных Штатах, сумел мысленно и психологически полностью перенестись на американское «дно». И в-четвертых, по информации издателей, продано не менее полумиллиона экземпляров.

Я уже пересказал в общих чертах сюжет, но текст романа гораздо более омерзителен и жесток, чем просто события, в нем описанные. В книге выведено восемь закоренелых убийц, изображено не поддающееся подсчету количество случайно убитых и раненых, показаны эксгумация (с тщательным описанием смрада), избиение мисс Блэндиш, пытки другой женщины, о кожу которой гасят сигареты, стриптиз, сцены неслыханной жестокости и многое другое в том же роде. Подобное чтение предполагает незаурядную искушенность читателя в вопросах секса (например, есть эпизод, в котором гангстер с предположительно мазохистскими наклонностями испытывает оргазм в момент, когда его закалывают ножом), а крайняя степень развращенности и эгоизма как норма человеческого поведения считается само собой разумеющейся. Поэтому детектив здесь почти такой же негодяй, как и гангстеры, и руководствуется почти теми же мотивами. Так же, как они, он охотится за «пятьюстами кусками». Для развития сюжета необходимо, чтобы мистер Блэндиш отчаянно хотел вернуть дочь, но помимо этого такие чувства, как привязанность, дружба, благодушие или даже обыкновенная вежливость, просто не существуют. Так же как в большой степени и нормальные сексуальные отношения. В сущности, на протяжении всей истории работает лишь один мотив: погоня за властью.

Следует отметить, что книгу нельзя назвать порнографической в обычном смысле слова. В отличие от большинства произведений, затрагивающих тему сексуального садизма, здесь акцент делается на жестокости, а не на удовольствии. У насильника Слима «мокрые слюнявые губы»; это отвратительно, и автор хочет, чтобы это выглядело отвратительно. Правда, сцены, где описывается жестокость по отношению к женщинам, сравнительно поверхностны. Настоящий «гвоздь программы» – изуверства, которые мужчины совершают по отношению к другим мужчинам, в особенности эпизод пыток гангстера Эдди Шульца, которого привязывают к стулу и бьют дубинкой по горлу, а когда он вырывается, ему ломают руки. В другом романе мистера Чейза «Теперь это ему ни к чему» герой, который по замыслу должен быть симпатичным и, возможно даже, благородным персонажем, впечатывает каблук в лицо одному из действующих лиц и поворачивает его снова и снова в уже развороченном рту. Даже тогда, когда не описываются физические насилия подобного рода, психологическая атмосфера всегда остается неизменной. Основная тема – это борьба за власть и победа сильного над слабым. Более крупные гангстеры уничтожают более мелких с той же безжалостностью, с какой щука пожирает рыбью мелочь в пруду; а полиция истребляет преступников с той же жестокостью, с какой рыболов убивает щуку. Если в конце концов кто-то переходит на сторону полиции и начинает бороться против гангстеров, то делает он это лишь потому, что полиция лучше организована и более могущественна, и потому что на самом деле закон – более выгодная афера, чем преступление. Кто силен, тот и прав: vae victis[103].

Как я уже сказал, роман «Нет орхидей» был на пике популярности в 1940 году, хотя пьеса по нему пользовалась успехом еще некоторое время после этого. Одним из факторов, способствовавших его успеху, было то, что он служил утешением людям, уставшим от бомбежек. В начале войны «Нью-Йоркер» поместил фотографию: маленький человек подходит к газетному лотку, на котором разложены газеты с такими заголовками, как «Великие танковые сражения в северной Франции», «Большое морское сражение в Северном море», «Ожесточенные воздушные битвы над Каналом» и т. д. и т. д. Но человек говорит: «”Экшн сториз”[104], пожалуйста». Этот маленький человек воплощал собой многомиллионную аудиторию одурманенных людей, для которых мир гангстеров и ринга был более «реальным» и «убойным», чем войны, революции, землетрясения, семья и эпидемии. С точки зрения читателя «Экшн сториз», описание бомбардировок Лондона или борьбы европейских подпольных организаций было «чтивом для девчонок». Между тем какая-нибудь ничтожная перестрелка в Чикаго, в результате которой погибло всего-то человек шесть, казалась им по-настоящему «убойной». Подобное умонастроение чрезвычайно распространилось в последнее время. Солдат, у которого в одном-двух футах над головой свистят пули, когда он ползет по развезенной от дождя траншее, в редкие часы передышки отвлекается от невыносимой тоски чтением американской гангстерской истории. Что же делает эту историю такой захватывающей для него? Тот факт, что люди в ней стреляют друг в друга из автоматов! Ни солдат, ни кто бы то ни было другой не видят в этом ничего странного. Для них само собой разумеется, что воображаемая пуля щекочет нервы больше, чем настоящая.

Очевидное объяснение заключается в том, что в реальной жизни человек обычно является пассивной жертвой, между тем как, читая приключенческий рассказ, он может представлять себя в центре событий. Но не только поэтому. Здесь необходимо снова обратиться к любопытному факту: почему роман «Нет орхидей» написан – пусть с вероятными техническими огрехами, но, безусловно, весьма искусно – на американском языке?

В Америке существует огромная масса литературы более-менее того же толка, что и «Нет орхидей». Помимо книг есть гигантское множество «макулатурных журналов», способных удовлетворить самые разные фантазии, но объединенных в большой степени одинаковой атмосферой. Малое их количество занимается откровенной порнографией, но большинство открыто адресуются садистам и мазохистам. Продававшиеся по три пенса за штуку под названием «Янк мэгз»[105], они некогда были весьма популярны в Англии, но когда из-за войны их поток иссяк, замены им не нашлось. Теперь существуют английские аналоги американских «макулатурных журналов», но сравнения с оригиналами они не выдерживают. Английские криминальные фильмы опять же сильно уступают американским в брутальности. При этом творчество мистера Чейза показывает, как глубоко проникло к нам американское влияние. Он не только сам ведет вымышленную жизнь среди чикагского преступного мира, но и может рассчитывать на сотни и тысячи читателей, знающих специфические словечки и выражения, читателей, которым не требуется производить в уме неких «арифметических» действий, чтобы перевести их на английский английский. Совершенно очевидно, что существует великое множество англичан, неплохо усвоивших американизированный язык и, следует добавить, моральные принципы. Потому что «Нет орхидей» не вызвал в народе протеста. В конце концов, книга была изъята, но лишь задним числом, когда более поздний роман «Мисс Каллиган впадает в печаль» привлек внимание властей к произведениям мистера Чейза. Судя по разговорам того времени, рядовым читателям непристойности, коими полон роман «Нет орхидей», слегка щекотали нервы, но в целом они не усматривали в книге ничего предосудительного. Кстати, многие считали, что это американский роман, переизданный в Англии.

То, что рядовых читателей должно было бы возмущать – и несколькими десятилетиями ранее наверняка бы возмущало, – это двусмысленное отношение к преступлению. На протяжении всего романа «Нет орхидей» подразумевается, что быть преступником достойно порицания только в смысле невыгодности. Выгоднее быть полицейским, но моральной разницы между ними нет, поскольку полиция пользуется, в сущности, теми же методами. В такой книге, как «Теперь это ему ни к чему», различие между преступлением и борьбой с преступлениями практически исчезает. Это новшество для приключенческой английской литературы, в которой до недавнего времени всегда проводилась четкая разделительная линия между правым и неправым и существовало общее согласие, что добро должно восторжествовать в последней главе. Английские книги, прославляющие зло (современные преступления, такие как пиратство и разбой, это другое), весьма редки. Даже такие произведения, как «Раффлз», о чем я уже говорил, обусловлены безоговорочными табу, и с самого начала совершенно ясно, что рано или поздно Раффлз должен будет искупить свои преступления. В Америке – и в жизни, и в литературе – гораздо четче выражена тенденция относиться к преступлению терпимо, и даже восхищаться преступником, если преступление совершено успешно. В конце концов, именно такое отношение и сделало возможным столь широкое процветание преступности. Об Аль Капоне написаны книги, едва ли отличающиеся по своей тональности от книг о Генри Форде, Сталине, лорде Нортклиффе и прочей братии «попавших из бревенчатой хижины в Белый дом»[106]. А вернувшись на восемьдесят лет назад, мы обнаружим, что таким же было отношение Марка Твена к отвратительному бандиту Слейду, повинному в двадцати восьми убийствах, и вообще к головорезам с Запада. Они действовали успешно, «выбились в люди», поэтому он ими восхищается.

Читая такие книги, как «Нет орхидей», человек не просто бежит от унылой реальности в воображаемый мир приключений, каким он представал в старомодных криминальных историях. Он бежит, по существу, в мир жестокости и сексуальных извращений. Роман «Нет орхидей» взывает к инстинкту власти, чего нет в рассказах о Раффлзе или Шерлоке Холмсе. Впрочем, отношение англичанина к преступлению не так уж превосходит американское, как, возможно, показалось по моим рассуждениям. Оно тоже замешено на поклонении власти, но в последние двадцать лет это стало более заметно. Писатель, заслуживающий внимания в этой связи, – Эдгар Уоллес, особенно если обратиться к таким его произведениям, как «Оратор» и рассказы о Джоне Г. Ридере. Уоллес был одним из первых сочинителей криминальных историй, который порвал со старой традицией выводить в качестве главного героя частного детектива и сделал центральной фигурой сотрудника Скотленд-Ярда. Шерлок Холмс – любитель, который расследует преступления без помощи, а в ранних рассказах даже в противостоянии с полицией. Более того, так же как Дюпен[107], он в первую очередь интеллектуал, даже ученый. Он делает логические выводы из собранных фактов, и его интеллект постоянно контрастирует с рутинными методами полиции. Уоллес решительно противостоит этой, как он считает, «клевете» на Скотленд-Ярд и в нескольких газетных статьях из кожи вон вылез, чтобы скомпрометировать имя Холмса. Его идеалом был детектив-инспектор, который ловит преступников не благодаря тому, что обладает блестящим умом, а благодаря тому, что является частью всемогущей организации. Отсюда занятный факт: в типичных произведениях Уоллеса «ключ к разгадке» и «дедукция» не играют никакой роли. Преступник всегда оказывается побежден либо в силу какого-то невероятного стечения обстоятельств, либо потому, что неким необъяснимым образом полиция все знает о нем заранее. Тональность рассказов не оставляет сомнений в том, что восхищение Уоллеса полицией – чистой воды поклонение силе. Детектив Скотленд-Ярда – самое могущественное существо, какое он может себе вообразить, между тем как преступник в его представлении – изгой, по отношению к которому все дозволено, как по отношению к рабу на гладиаторской арене в Древнем Риме. У него полицейские ведут себя гораздо более жестоко, чем ведут себя английские полицейские в реальной жизни, – они бьют людей без какой бы то ни было провокации с их стороны, палят из револьверов так, что пуля пролетает рядом с ухом человека, просто чтобы его напугать, и так далее, а в некоторых рассказах и вовсе демонстрируется чудовищный интеллектуальный садизм. (Например, Уоллес обожает организовывать события так, чтобы повешение преступника и свадьба героини совершались в один день.) Однако это садизм в английском духе: то есть невольный, в нем нет демонстративной сексуальности, и он остается в рамках закона. Британская публика терпимо относится к суровости уголовного законодательства, хотя ее шокируют порой чудовищно несправедливые суды над убийцами, но в любом случае это все же лучше, чем восхищение преступником. Если уж кто-то поклоняется насилию, пусть он лучше будет полицейским, а не гангстером. До некоторой степени Уоллес еще руководствуется принципом «недопустимо». А вот в романе «Нет орхидей» дозволено уже все, если это ведет к власти. Все барьеры сметены, все мотивы выставлены напоказ. Чейз настолько хуже Уоллеса, насколько бои без правил хуже бокса или фашизм хуже капиталистической демократии.

Из «Святилища» Фолкнера Чейз позаимствовал только сюжет; нравственная атмосфера в этих двух книгах разная. Чейз черпает из других источников, и этот конкретный случай заимствования имеет лишь символический смысл. Что он символизирует, так это вульгаризацию идей, происходящую постоянно, но в век печатной периодики, наверное, гораздо стремительней. Чейза называли «Фолкнером для масс», но точнее было бы назвать его Карлейлем для масс. Он популярный писатель – в Америке таких много, в Англии они еще редкость, – который уловил то, что модно сейчас называть «реализмом» и что на самом деле выражает доктрину «кто силен, тот и прав». Восхождение «реализма» стало знаменательной чертой интеллектуальной истории нашего века. Почему – вопрос сложный. Взаимосвязь между садизмом, мазохизмом, поклонением успеху, поклонением силе, национализмом и тоталитаризмом – огромная тема, границы которой лишь смутно намечены и само упоминание которой считается бестактным. Первый пришедший в голову пример: полагаю, никто никогда не указывал на садистские и мазохистские элементы в творчестве Бернарда Шоу. А тем более не предполагал, что это имеет отношение к восхищению, которое Шоу испытывал по отношению к диктаторам.

Фашизм часто весьма вольно уравнивают с садизмом, но почти всегда это делают люди, которые не видят ничего предосудительного в совершенно рабском поклонении Сталину. Конечно, нельзя не признать, что бесчисленное множество английских интеллектуалов, лижущих задницу Сталину, ничем не отличаются ни от меньшинства тех, кто отдает свою преданную любовь Гитлеру или Муссолини, ни от сторонников эффективности, проповедовавших «натиск», «энергию», «сильную личность» и призывавших «учиться быть человеком-львом» в двадцатые годы, ни от старшего поколения интеллектуалов, Карлейля[108], Кризи[109] и прочих, поклонявшихся силе и результативной жестокости. Важно отметить, что культ силы имеет обыкновение смыкаться с любовью к жестокости и злодеянию как таковым. Тираном восхищаются тем больше, если он оказывается еще и кровавым злодеем, и лозунг «цель оправдывает средства» зачастую на самом деле означает «средства оправдывают себя сами, если они достаточно грязны». Эта идея окрашивает мировоззрение всех поклонников тоталитаризма, и на ней основывается, например, восторг, с каким многие английские интеллектуалы приветствовали нацистско-советский пакт. Это был шаг, лишь сомнительно полезный для СССР, но абсолютно аморальный, и именно поэтому вызывавший восхищение; объяснения этому, многочисленные и наверняка противоречивые, вероятно, еще последуют.

До недавнего времени типичные приключенческие произведения в англоговорящих странах были историями о герое, который борется наперекор всему. Так было всегда, начиная с Робин Гуда и заканчивая Моряком Попаем. Едва ли не главным мифом западного мира является герой сказки «Джек – убийца великанов». Но, осовременив этот миф, следовало бы переименовать героя в Джека – убийцу карликов. Уже существует обширная литература, которая учит – либо открыто, либо подспудно – принимать сторону большого человека против маленького. Большая часть того, что пишут теперь о международной политике, – это просто вышивка по тому же полотну, и уже несколько десятилетий такие заповеди, как «играть честно», «не бить лежачего» и «соблюдать правила», неизменно вызывают ухмылку у человека с претензиями на интеллектуализм. Что представляется сравнительно новым, так это то, что укоренившийся принцип, согласно которому (а) правый есть правый, а неправый есть неправый, независимо от того, кто побеждает, и (б) слабость следует щадить, тоже исчезает из массовой литературы. Когда примерно в двадцатилетнем возрасте я впервые прочел романы Д.Г. Лоуренса, я был озадачен тем фактом, что в них не было никакой классификации персонажей на «хороших» и «плохих». Лоуренс, казалось, всем им симпатизирует почти одинаково, и это было столь необычно, что у меня возникло ощущение, будто я потерял ориентацию и заблудился. Сегодня никому не придет в голову искать в серьезном романе героев и негодяев, но в литературе, рассчитанной на массового потребителя, читатель все еще ожидает резкого разграничения между правым и неправым, между законным и незаконным. Обыватели в целом еще живут в мире абсолютного добра и абсолютного зла, от которых интеллектуалы давно уже отказались. Но популярность романа «Нет орхидей», а также американской литературы и журналов, которым отсутствие такого разграничения свойственно, показывает, сколь стремительно обретает почву доктрина «реализма».

Были люди, которые по прочтении романа «Нет орхидей» говорили мне: «Это чистый фашизм». И это верное определение, хотя книга не имеет ни малейшего отношения к политике и очень малое – к общественным и экономическим проблемам. Она имеет такое же отношение к фашизму, как, скажем, романы Троллопа имели к капитализму девятнадцатого века. Это мечта, свойственная тоталитарному веку. Воображаемый мир гангстеров Чейза, в сущности, представляет собой дистиллированную версию современной политической сцены, где такие действия, как бомбардировки мирного населения, взятие заложников, пытки с целью добиться признания, тайные тюрьмы, казни без суда, избиения резиновыми шлангами, утопление в выгребных ямах, систематическая фальсификация документов и статистики, предательство, подкуп и измена родине, считаются нормальными, морально нейтральными и даже достойными восхищения деяниями, если совершаются они масштабно и смело. Средний человек прямо политикой не интересуется, и ему хочется, чтобы текущие мировые события были переведены в книге в форму простого рассказа о конкретных людях. Его могут заинтересовать Слим и Феннер[110], но не ГПУ и гестапо. Люди обожают власть в той форме, в какой способны ее понять. Двенадцатилетний мальчик обожает Джека Демпси[111]. Взрослый человек из трущоб Глазго – Аль Капоне. Честолюбивый студент коммерческого колледжа – лорда Наффилда[112]. Читатель журнала «Нью стейтсмен» – Сталина. Между этими категориями граждан есть разница в интеллектуальной зрелости, но не в моральных устоях. Тридцать лет назад герои популярной литературы не имели ничего общего с гангстерами и детективами мистера Чейза, и идолы английской либеральной интеллигенции тоже были сравнительно симпатичными фигурами. Между Холмсом и Феннером, с одной стороны, и между Авраамом Линкольном и Сталиным – с другой пролегают одинаково глубокие пропасти.

Не стоит делать далеко идущие выводы из успеха книг мистера Чейза. Возможно, это отдельный феномен, порожденный смесью тоски и жестокости войны. Но если такие книги хорошо приживутся в Англии, а не останутся просто полупонятым импортом из Америки, тогда появятся серьезные основания для тревоги. Выбрав «Раффлза» в качестве фона для разговора о романе «Нет орхидей», я намеренно взял произведение, которое по меркам своего времени считалось двусмысленным. У Раффлза, как я уже указывал, нет настоящего морального кодекса, нет религиозных убеждений и, безусловно, нет никакого общественного сознания. Единственное, что у него есть, – это набор рефлексов – так сказать, нервная система джентльмена. Придайте импульс тому или иному из его рефлексов (назовем их «спорт», «приятельство», «женщина», «король и страна» и т. п.) – и вы получите предсказуемую реакцию. В книгах мистера Чейза нет джентльменов и нет табу. Полная свобода, Фрейд и Макиавелли – на пороге. Сравнивая мальчишескую атмосферу первой книги с жестокостью и развращенностью второй, начинаешь понимать, что снобизм, как и лицемерие, все же худо-бедно препятствуют поведению, значение которого с общественной точки зрения недооценено.

28 августа 1944 г.; «Горизонт», октябрь 1944 г.; «Политика», ноябрь 1944 г.

Хорошие плохие книги

Недавно некий издатель заказал мне предисловие к переизданию романа Леонарда Меррика. Это издательство, судя по всему, собирается выпускать длинную серию второстепенных полузабытых романов двадцатого века. Ценная затея в наши бескнижные дни, и я почти завидую тому, чьей работой будет рыться на трехпенсовых лотках в поисках любимых книг своего детства.

Разновидность книг, похоже, больше не выпускаемых в наши дни, но в конце девятнадцатого и начале двадцатого века издававшихся в немереном количестве, это книги, которые Честертон назвал «хорошими плохими книгами»: они не имеют никаких литературных претензий, но люди продолжают их читать даже тогда, когда более серьезные произведения оказываются давно забытыми. Очевидно, что выдающимися в этой категории сочинениями являются истории о Раффлзе и Шерлоке Холмсе, удержавшие свое место в литературе, когда бесчисленные «проблемные романы», «человеческие документы» и «суровые обвинения», вынесенные тому или иному явлению, канули в заслуженное забвение. (Кто лучше сохранился – Конан Дойль или Мередит?) Почти на тот же уровень я бы поставил ранние рассказы Р. Остин Фримена[113] – «Пение костей», «Глаз Осириса» и другие, сборник рассказов «Макс Каррадос» Эрнеста Брамы[114], а чуть снизив планку, – страшные тибетские истории Гая Бутби[115] «Тайна доктора Николя», представляющие собой что-то вроде школьной версии «Путешествий в Татарию» Гюка[116]: реальное путешествие в Центральную Азию превращено здесь в зловещую пародию.

А кроме детективщиков были в те времена еще второстепенные писатели-юмористы. Например, Петт Ридж – правда, его книги, признаю́, теперь уже не читают; Э. Несбит[117] с ее «Искателями сокровищ»; Джордж Бирмингем[118], который был хорош, пока держался в стороне от политики; фривольный Бинстед[119] («Питчер» из «Розовой») и, если позволительно включить сюда американские книги, Бут Таркингтон[120] с его «Пенродом». Ступенькой выше большинства из них стоял Барри Пейн[121]. Некоторые его юмористические произведения, предполагаю, переиздаются еще и сейчас, но тому, кому попадется «Клавдиева неделя», книга, представляющая теперь большую редкость, я энергично рекомендую этот блестящий образец макабра. Чуть позже по времени был Питер Бланделл, писавший в духе У.В. Джейкобса[122] о дальневосточных портовых городах и, похоже, незаслуженно забытый, несмотря на то, что его хвалил в печати Герберт Уэллс.

Тем не менее все книги, которые я упомянул, – это откровенно «эскапистская» литература. Они оставляют приятные отметины в тихих уголках нашей памяти, где можно побродить, когда выдается свободная минутка, но едва ли претендуют на какую-либо связь с реальной жизнью. Существует другой тип хороших плохих книг, с более серьезными задачами, который позволяет нам кое-что понять о природе романа и причинах его упадка. В последние пятьдесят лет действовала целая когорта писателей – некоторые из них работают и поныне, – которых совершенно невозможно назвать «хорошими» с точки зрения строгих литературных критериев, но которые являются романистами от природы и которые достигают эффекта искренности отчасти потому, что не ограничены хорошим вкусом. К этой категории я отношу Леонарда Меррика, У.Л. Джорджа[123], Д.Д. Бересфорда[124], Эрнеста Реймонда[125], Мэй Синклер[126] и – на более низком, чем перечисленные, уровне, но, по существу, очень близкого им – А.С.М. Хатчинсона[127].

Большинство из них были плодовитыми авторами, и не удивительно, что качество их произведений отличалось. В каждом случае я назвал бы по одному-двум лучшим произведениям, например: «Синтия» у Меррика, «Кандидат на правду» у Д.Д. Бересфорда, «Калибан» у У.Л. Джорджа, «Комбинированный лабиринт» у Мэй Синклер, «Мы, обвиняемые» у Эрнеста Реймонда. Авторам всех этих книг удалось, отождествив себя с воображаемыми персонажами и сопереживая им, вызвать к ним симпатию с непосредственностью, какой более искушенным писателям трудно достичь. Это свидетельствует о том, что интеллектуальная рафинированность может быть помехой для рассказчика, так же как для артиста мюзик-холла.

Возьмем, например, «Мы, обвиняемые» Эрнеста Реймонда – особенно отвратительную, но убедительную историю убийства, вероятно, основанную на деле Криппена[128]. Думаю, роман много приобретает от того, что автор лишь частично осознает вульгарность людей, о которых пишет, а потому он не презирает их. Вероятно даже, этот роман – как «Американская трагедия» Теодора Драйзера – выигрывает от грубой, скучной манеры, в которой написан; деталь наслаивается на деталь почти без какой бы то ни было попытки отбора, и в результате постепенно создается эффект чудовищной, все перемалывающей жестокости. То же и с «Кандидатом на правду». Его стиль не столь неуклюж, но в нем проявляется та же способность принимать всерьез проблемы самых заурядных людей. Это же наблюдаем в «Синтии» и по крайней мере в начальной части «Калибана». Бульшая часть написанного У.Л. Джорджем – дрянной мусор, но в этой конкретной книге, основанной на карьере Нортклиффа[129], он создает запоминающиеся и правдивые картины жизни мелкой лондонской буржуазии. Некоторые части этой книги, вероятно, автобиографичны. Одно из преимуществ хороших плохих писателей в том и состоит, что они не стесняются описывать собственную жизнь. Выставление себя напоказ и жалость к себе – погибель для романиста, и все же, если он слишком боится проявления этих свойств, его творческий дар может пострадать.

Существование хорошей плохой литературы – тот факт, что человека может увлечь, тронуть или даже взволновать книга, которую разум просто отказывается принимать всерьез, – напоминает нам о том, что искусство – не то же самое, что работа мозга. Я отдаю себе отчет в том, что любой тест докажет: Карлейль более интеллектуален, чем Троллоп. Тем не менее Троллоп остался читаемым автором, а Карлейль – нет: при всем его уме ему не хватило сообразительности понять, что писать надо на простом и ясном английском языке. Романистам, почти так же, как поэтам, очень трудно соблюсти равновесие между интеллектом и силой творческого воображения. Хороший романист может быть гением самодисциплины, как Флобер, или интеллектуально неуклюжим, как Диккенс. В так называемые романы Уиндема Льюиса[130], такие как «Тарр» или «Высокомерный баронет», вложено столько таланта, что хватило бы на десятки средних писателей. Однако дочитать хоть одну из этих книг до конца – тяжкий труд, потому что в них нет некоего не поддающегося определению качества, чего-то вроде витамина литературы, которое есть даже в такой книге, как «Когда наступает зима» А.С.М. Хатчинсона.

Наверное, самый замечательный образец «хорошей плохой книги» – «Хижина дяди Тома». Это неумышленно абсурдная книга, полная нелепых мелодраматических событий; и в то же время она глубоко трогательна и по сути правдива; и трудно сказать, какие качества здесь перевешивают. Но «Хижина дяди Тома» – это все же попытка серьезно представить реальный мир. А как быть с откровенно эскапистскими авторами – поставщиками ужасов и «легкого» юмора? Как насчет «Шерлока Холмса», «Шиворот-навыворот»[131], «Дракулы», «Детей Хелен»[132] или «Копий царя Соломона»? Все эти книги явно абсурдны, это книги, которые вызывают смех скорее над собой, а не собой, и которые всерьез не воспринимались, пожалуй, даже их авторами; и тем не менее они выжили и, вероятно, будут жить дальше. Единственное, что здесь можно сказать: пока цивилизация остается такой, что человеку время от времени необходимо отвлекаться от нее, «легкая» литература будет сохранять за собой предназначенное ей место; а также, что существует такое понятие, как просто владение ремеслом, или врожденный дар, которое, возможно, обладает большей жизнеспособностью, чем эрудиция и интеллектуальная энергия. Бывают мюзик-холльные песни, тексты которых лучше, чем три четверти тех, что входят в антологии.

Пойдем туда, где выпивка дешевле,

Пойдем туда, где наливают через край,

За словом где в карман никто не лезет,

Пойдем в соседний паб, там – просто рай![133]

Или вот это:

О, пара милых черных глаз!

от неожиданность для нас!

Их взор корит нас и стыдит.

О, пара милых черных глаз![134]

Я бы предпочел быть автором любого из этих стихов, а не, скажем, «Благословенной»[135] или «Любви в долине»[136]. И по той же причине я бы вернул в читательский обиход «Хижину дяди Тома», чтобы она пережила полное собрание сочинений Вирджинии Вулф или Джорджа Мура, хотя я не знаю ни одного строго литературного теста, который доказал бы, в чем ее превосходство.

«Трибюн», 2 ноября 1945 г.

Месть обманывает ожидания

Когда я слышу выражения вроде «суд над виновными в развязывании войны», «наказание военных преступников» и тому подобные, мне на память приходит то, что я видел в лагере военнопленных на юге Германии в этом году.

Нас с еще одним корреспондентом водил по лагерю маленький венский еврей, служивший в подразделении американской армии, занимавшемся допросами пленных. Это был смышленый светловолосый молодой – лет двадцати пяти – человек довольно приятной наружности, настолько более грамотный политически, чем средний американский офицер, что с ним было интересно иметь дело. Лагерь располагался на аэродроме, и, обойдя его весь вдоль колючей проволоки, наш сопровождающий подвел нас к ангару, где за решеткой были собраны разного рода военнопленные, относившиеся к особой категории.

В глубине ангара у боковой стены около дюжины мужчин лежали в ряд на цементном полу. Как нам объяснили, это были офицеры СС, изолированные от других пленных. Среди них был человек в грязной штатской одежде, который лежал, закрыв лицо руками, – видимо, спал. У него были странным, каким-то ужасающим образом деформированы ступни. Они были перебиты и строго симметрично вывернуты невероятными полукругами, из-за чего больше напоминали лошадиные копыта, чем какую бы то ни было часть человеческого тела. Когда мы подошли к решетке, стало видно, как маленький еврей взвинчивает себя до состояния крайнего возбуждения.

– А вот это – настоящая свинья! – сказал он и вдруг, выкинув вперед ногу в тяжелом армейском ботинке, нанес чудовищный удар прямо по деформированной стопе лежавшего человека.

– Вставай, свинья! – крикнул он, когда человек встрепенулся, и повторил то же самое на некоем подобии немецкого. Пленный кое-как взгромоздился на ноги и неуклюже встал по стойке смирно. Продолжая распалять в себе гнев – в процессе речи он почти подпрыгивал, – еврей рассказал нам историю этого пленного. Тот был «настоящим» нацистом – номер его партийного билета указывал, что он являлся членом партии с самых первых ее дней, – и занимал пост, соответствовавший генеральскому в политической иерархии СС. Было установлено, что он ведал концентрационными лагерями и руководил пытками и казнями. Одним словом, он воплощал собой все то, против чего мы сражались последние пять лет.

Тем временем я изучал его внешность. Даже если не принимать во внимание небритое, густо заросшее щетиной лицо и изголодавшийся вид, какой бывает у всех недавно попавших в плен, это был омерзительный субъект. Но он не казался жестоким или свирепым: просто неврастеник и не слишком высокий интеллектуал. Толстые линзы очков искажали его бесцветные бегающие глаза. Он мог быть священником в мирской одежде, спившимся актером или медиумом-спиритуалистом. Людей, очень напоминающих его, я видел и в лондонских ночлежках, и в читальном зале Британского музея. Совершенно очевидно, что он был психически неуравновешен – возможно, даже безумен, хотя в тот момент пребывал в достаточно твердом рассудке, чтобы бояться получить новый удар. Тем не менее все, что рассказывал о нем еврей, могло быть правдой и скорее всего являлось правдой! Таким образом, привычно воображаемая монструозная фигура нацистского палача, воплощающая то, против чего столько лет шла борьба, съежилась до этого жалкого типа, нуждавшегося не в наказании, а в психиатрическом лечении.

Потом мы стали свидетелями и других сцен унижения. Еще одному офицеру СС, огромному мускулистому мужчине, было приказано обнажиться по пояс, чтобы продемонстрировать номер группы крови, вытатуированный у него под мышкой; еще одного заставили рассказать, как он пытался скрыть свою принадлежность к СС и сойти за обычного солдата вермахта. Мне было интересно, получает ли еврей удовольствие от своей новообретенной власти, которую он всячески демонстрировал, и я пришел к заключению, что истинной радости она ему не доставляет и что он просто – как посетитель борделя или мальчишка, первый раз в жизни затягивающийся сигарой, или турист, бесцельно слоняющийся по залам картинной галереи, – убеждает себя, что ему это нравится, и заставляет себя делать то, что мечтал сделать в дни своего бессилия.

Абсурдно винить немецкого или австрийского еврея за то, что он отыгрывается на пленных нацистах. Одному богу известно, какой счет этот конкретный человек мог предъявить к оплате: очень возможно, что вся его семья была убита, и, в конце концов, даже беспричинный удар, нанесенный пленному, – поступок очень незначительный по сравнению с бесчинствами, которые творил гитлеровский режим. Но что эта сцена, а также многие другие, которые я наблюдал в Германии, заставила меня понять, так это то, что идея мести и наказания как таковая – это лишь детская греза. Строго говоря, мести вообще не существует. Месть – это то, что вы хотите совершить, когда у вас для этого нет никакой возможности, и именно потому, что такой возможности у вас нет; но как только ощущение бессилия проходит, желание тоже испаряется.

Кто бы ни скакал от радости в 1940-м при виде того, как бьют и унижают офицеров СС? Но как только это становится возможным, оно предстает просто жалким и отвратительным. Говорят, когда тело Муссолини вывесили на всеобщее обозрение, какая-то старая женщина достала револьвер и выстрелила в него пять раз, крикнув: «Это тебе за пятерых моих сыновей!» Похоже на журналистскую выдумку, но могло быть и правдой. Интересно, большое ли удовлетворение принесли ей эти пять выстрелов, о которых она едва ли мечтала до того момента. Ведь и подойти-то к Муссолини на расстояние выстрела она смогла только потому, что он был трупом.

Уродливость мирного соглашения, навязываемого сейчас Германии, настолько, насколько за него ответственна широкая публика в нашей стране, проистекает из неспособности этой публики заранее понять, что наказание врага не принесет удовлетворения. Мы молча смирились с такими преступлениями, как изгнание всех немцев из Восточной Пруссии – преступлениями, которые порой мы были не в состоянии предотвратить, но против которых могли хотя бы протестовать, – потому что немцы разозлили и напугали нас и мы были уверены: когда мы их одолеем, мы не станем испытывать к ним жалости. Мы настойчиво проводим такую политику или позволяем другим проводить ее от нашего имени из-за неопределенного чувства, что, решив наказать Германию, мы должны делать это, не отступая. На самом деле в нашей стране острой ненависти к Германии осталось не много, и я бы не удивился, узнав, что еще меньше ее осталось в оккупационных войсках. Лишь садистское меньшинство, чья жестокость подпитывается из тех или иных источников, проявляет обостренный интерес к травле военных преступников и предателей. Если вы спросите среднего обывателя, какие обвинения следует предъявить в суде Герингу, Риббентропу и прочим, он не сможет ответить вам. Каким-то образом наказание этих монстров перестает быть привлекательным, когда становится возможным: более того, пойманные и посаженные под замок, они почти перестают быть монстрами.

К сожалению, зачастую требуется какое-то конкретное событие, чтобы человек осознал свои истинные чувства. Вот еще одно воспоминание из Германии. Всего через несколько часов после взятия Штутгарта французской армией мы с одним бельгийским журналистом вошли в город, в котором еще царила суматоха. Всю войну бельгиец вел репортажи для европейской службы Би-би-си и, как почти все французы и бельгийцы, более жестко относился к «бошам», чем англичане и американцы. Все главные мосты в городе были взорваны, и нам пришлось идти по маленькому пешеходному мостику, который немцы, судя по всему, изо всех сил старались защищать до последнего. У подножия лесенки, ведущей на мост, на спине лежал мертвый немецкий солдат. Лицо у него было желтым, как воск. Кто-то положил ему на грудь букетик сирени, которая пышно цвела повсюду.

Когда мы проходили мимо, бельгиец отвернулся, а когда отошли на приличное расстояние от моста, признался мне, что первый раз видел вблизи мертвого человека. Думаю, ему было лет тридцать пять, и уже четыре года он занимался военной пропагандой на радио. Через несколько дней после этого его отношение к происходящему уже сильно отличалось от прежнего. Он с отвращением смотрел на разбомбленный город и унижения, которым подвергали немцев, и однажды даже вмешался, чтобы предотвратить особенно отвратительный акт мародерства. Когда мы уходили, он отдал остатки кофе, имевшегося у нас с собой, немцам, у которых мы квартировали. Еще за неделю до того его, наверное, шокировала бы сама мысль о том, чтобы поделиться кофе с «бошем». Но его отношение, по его собственным словам, изменилось при виде «ce pauvre mort»[137] у моста: до него вдруг дошло, что значит война на самом деле. Тем не менее, войди мы в город каким-нибудь другим путем, ему, вероятно, так и не довелось бы увидеть ни одного трупа из, вероятно, двадцати миллионов, которые оставила эта война.

«Трибюн», 9 ноября 1945 г.

Торжество открытого огня

Очень скоро период возведения на скорую руку сборных типовых домов закончится, и Британия энергично примется за крупномасштабное строительство постоянного жилья.

Тогда станет необходимо решить вопрос о том, какой вид отопления мы хотим иметь в домах, и можно заранее быть уверенным, что немногочисленное, но шумное меньшинство захочет избавиться от старомодных угольных каминов.

Эти люди – они также обожают самобалансирующиеся стулья из газопроводных труб[138], столы со стеклянными столешницами и считают приспособления, облегчающие труд, самоцелью – будут доказывать, что угольные камины неэкономны, неэффективны и от них много грязи. Они будут убеждать, что таскать по лестницам ведра с углем утомительно, а вычищать по утрам золу – крайне неприятное занятие, и непременно напомнят, что атмосфера наших городов стала намного грязнее из-за тысяч дымящих вытяжных труб.

Все это, безусловно, правда, но она сравнительно маловажна, если думать о жизни, а не только о том, как избавиться от хлопот.

Я не утверждаю, будто угольные камины – единственно возможная форма отопления, я говорю лишь о том, что в каждом доме или квартире должен быть хотя бы один камин, вокруг которого могла бы собираться семья. В нашем климате следует приветствовать все, что тебя согревает, и в идеале все системы обогрева должны быть установлены в каждом доме.

Комнатам, предназначенным для любого вида работы, лучше всего подходит центральное отопление. Оно не требует особых забот и, поскольку равномерно обогревает всю площадь, позволяет расставлять мебель соответственно рабочим нуждам.

Для спален лучше всего подходят электрические и газовые камины. Даже самая скромная керосиновая плита дает много тепла и обладает тем достоинством, что ее можно переносить с места на место. Очень удобно прихватить ее с собой зимним утром в ванную комнату. Но для комнаты типа гостиной подойдет только угольный камин.

Первое его великое преимущество состоит в том, что он обогревает лишь один конец комнаты, и это заставляет людей собираться вокруг него дружной компанией. Сейчас, вечером, когда я это пишу, в сотнях тысяч британских домов можно наблюдать такую картину.

С одной стороны от камина сидит отец, читает вечернюю газету. С другой стороны – мама, вяжет. На коврике перед камином дети играют в «змеи и лестницы». Прямо перед каминной решеткой, поджариваясь от огня, лежит собака. Благостная картина, прекрасный сюжет для будущих воспоминаний, и сохранность семьи как института общества, быть может, зависит от нее больше, чем мы отдаем себе в этом отчет.

Кроме того, есть волшебство – для ребенка неисчерпаемое – в самом созерцании огня. Огонь даже в пределах двух минут не бывает одинаков, вы можете смотреть в красное сердце углей и видеть пещеры или лица, или саламандр – все, что подсказывает ваше воображение; вы даже можете, если родители позволят, раскалить докрасна кочергу и согнуть ее между прутьями решетки или бросить щепотку соли в огонь, чтобы он стал зеленым.

По сравнению с этим газовый или электрический огонь, или даже антрацитовая печь – вещи отчаянно скучные. А самое удручающее впечатление производят фальшивые электрические камины, призванные имитировать живой огонь. Разве сам факт имитации не предполагает, что подлинник гораздо лучше?

Если – а я настаиваю на этом – открытый огонь способствует созданию дружелюбной атмосферы и обладает эстетической привлекательностью, которая особенно важна для детей, то разве не стуит он тех хлопот, которые влечет за собой?

Да, это правда, что от него много грязи и он требует затрат и работы, которой можно избежать, но ведь то же самое можно сказать о ребенке. Суть в том, что о домашнем устройстве нужно судить не просто по его эффективности, но по удовольствию и уюту, которые оно создает.

Пылесос – вещь хорошая, поскольку он избавляет от орудования щеткой и совком. Мебель из газовых трубок плоха тем, что нарушает уют, не добавляя существенного удобства.

Наша цивилизация одержима представлением, будто самый быстрый способ что-то сделать непременно есть и самый хороший. Славная металлическая угольная грелка, которая согревает сухим теплом всю постель, перед тем как вы в нее запрыгнете, уступила позиции влажной недостаточно горячей бутылке с водой только потому, что угольную грелку утомительно таскать наверх по лестнице и ее приходится каждый день чистить.

Есть люди, одержимые идеей «функциональности», они готовы сделать все комнаты в доме голыми, чистыми и «трудосберегающими в эксплуатации», как тюремная камера. Они не задумываются о том, что дома предназначены для жизни и поэтому все комнаты должны обладать разными качествами. Кухня должна быть рациональной, спальни – теплыми, а в гостиной должна царить дружеская атмосфера, которая в этой стране требует возможности разжигать добрый, щедрый угольный огонь в камине на протяжении около семи месяцев в году.

Я не отрицаю, что угольные камины имеют свои недостатки, особенно в наши времена отощавших газет. Многие преданные коммунисты вынуждены наперекор своим принципам выписывать какую-нибудь капиталистическую газету просто потому, что «Дейли уоркер» недостаточно толстая, чтобы разжечь ею камин.

И огонь по утрам занимается в камине слишком медленно. Было бы неплохо предусмотреть при строительстве новых домов, чтобы каждый открытый камин был снабжен тем, что в старину называли воздуходувкой – подвижным металлическим щитом, с помощью которого можно создавать тягу воздуха. Он гораздо эффективней, чем пара мехов.

Но даже самый плохой камин, даже если он дымит вам в лицо и в нем постоянно нужно ворошить угли, лучше, чем его отсутствие.

В доказательство сказанного представьте себе унылый рождественский вечер – как в семье суперэнергичного героя романа Арнольда Беннетта «Карта» – вокруг позолоченного радиатора!

«Ивнинг стэндарт», 8 декабря 1945 г.

Спортивный дух

Теперь, когда короткий визит футбольной команды «Динамо» закончился[139], можно во всеуслышание сказать то, о чем думающие люди говорили между собой еще до приезда динамовцев. А именно: что спорт – безотказная причина для недоброжелательства, и что если этот визит как-то сказался на англо-советских отношениях, то мог их только ухудшить.

Даже газеты не скрывали, что по крайней мере два из четырех матчей определенно вызвали дурные чувства. Человек, присутствовавший на игре с «Арсеналом», рассказывал мне, что дело дошло до драки между английским и русским игроками, а судью ошикали. Матч с «Глазго Рейнджере», сообщили мне, с самого начала превратился в потасовку. А затем начались споры, типичные для нашего националистического века, – о составе команды «Арсенал». Была ли это сборная Англии, как утверждали русские, или всего лишь клубная команда, как утверждали англичане? И не закончило ли «Динамо» свое турне раньше срока, чтобы избежать игры со сборной? Как обычно, каждый отвечал на эти вопросы в соответствии со своими политическими пристрастиями. Впрочем, не каждый. Занятным примером нездоровых страстей, пробуждаемых футболом, показалось мне то, что спортивный корреспондент русофильской «Ньюс кроникл» не принял сторону русских и утверждал, что «Арсенал» не был сборной. Спор этот, конечно, еще долго будет отзываться эхом в сносках книг по истории. А пока что результатом динамовского турне, если можно говорить о каком-нибудь результате, будет усилившаяся враждебность с обеих сторон.

И может ли быть иначе? Я всегда изумляюсь, когда слышу, что спорт способствует дружбе между народами, и что, если бы простые люди всего мира могли встречаться на футбольных или крикетных полях, у них не было бы желания встретиться на поле боя. Если даже не знать конкретных примеров (таких, как Олимпийские игры 1936 года), то можно из общих соображений заключить, что международные спортивные состязания приводят к оргиям ненависти.

В наши дни почти весь спорт – соревнования. Вы играете, чтобы выиграть, и в игре мало смысла, если вы не стараетесь изо всех сил победить. На деревенском лугу, где ты выбираешь команду, и чувство местного патриотизма никак не затронуто, можно играть просто для удовольствия, для здоровья; но как только встает вопрос престижа, как только ты почувствовал, что ты сам и твоя группа в случае проигрыша будете опозорены, пробуждаются самые дикие боевые инстинкты. Об этом знает всякий, кто играл хотя бы за школьную футбольную команду. На международном уровне спорт откровенно имитирует войну. Но существенно тут не поведение игроков, а отношение зрителей, а за зрителями – народа, который из-за этих абсурдных состязаний впадает в неистовство и всерьез верит – по крайней мере короткое время, – что беготня, прыжки и свалка вокруг мяча – это испытание национальной доблести.

Даже вяловатая игра вроде крикета, требующая скорее изящества, чем силы, может вызвать большое недоброжелательство, как показали нам споры о грязной подаче и грубой тактике австралийской команды, посетившей Англию в 1921 году. Футбол – спорт, где травмируются все, и каждая сторона имеет собственный стиль игры, иностранцам кажущийся неприглядным, – гораздо хуже. А хуже всего бокс. Одно из самых отвратительных зрелищ на свете – бой между белым боксером и цветным перед смешанной публикой. Впрочем, публика на боксе всегда отвратительна, а поведение женщин, в частности, таково, что армия на свои матчи их, кажется, не допускает. Во всяком случае, два-три года назад, когда происходил боксерский матч между армией и войсками местной обороны, меня поставили часовым у входа в зал с приказом не пропускать женщин.

Помешательства на спорте хватает и в Англии, но еще более жаркие страсти кипят в молодых странах, где спортивные игры и национализм – недавнее приобретение. Скажем, в Индии и Бирме на футбольных матчах необходимы сильные полицейские кордоны, чтобы толпа не бросилась на поле. Я видел в Бирме, как болельщики прорвались сквозь полицейское ограждение и в решающую минуту вывели из строя вратаря противников. Первый большой футбольный матч в Испании лет пятнадцать назад закончился массовыми беспорядками. Как только возникает острое чувство соперничества, сразу забываются все представления о том, что играть надо по правилам. Люди хотят видеть своих победителями, а противника поверженным и забывают, что победа, добытая жульнически или благодаря вмешательству толпы, ничего не стоит. Даже когда зрители не вмешиваются физически, они пытаются повлиять на ход игры, подбадривая свою команду и глумясь над чужой. Серьезный спорт не имеет ничего общего с честной игрой. Он отравлен ненавистью, ревностью, презрением к правилам и садистическим удовольствием от насилия на поле – другими словами, это война без стрельбы.

Вместо того чтобы болтать о честном, здоровом соперничестве на футбольном поле и о великой роли Олимпийских игр в сближении между народами, полезнее было бы разобраться, как и почему возник теперешний культ спорта. Большинство наших игр – древнего происхождения, но в период от римлян до девятнадцатого века к спорту, судя по всему, относились не слишком серьезно. Даже в английских частных школах культ игр возник лишь к концу девятнадцатого века. Доктор Арнольд, которого принято считать основоположником современной частной школы, смотрел на игры как на пустую трату времени. Затем прежде всего в Англии и Соединенных Штатах игры превратились в весьма коммерческое предприятие, способное привлекать громадные толпы и возбуждать неистовые страсти, – и зараза эта поползла от страны к стране. Шире всего распространились виды, где наиболее силен элемент яростной состязательности, – футбол и бокс. Вряд ли можно сомневаться в том, что всё это связано с ростом национализма, то есть с безумной современной привычкой отождествлять себя с тем или иным мощным коллективом и рассматривать всё в свете соревновательного престижа. К тому же организованные игры процветают скорее среди городского населения, где человек чаще ведет сидячую или по крайней мере ограниченную в пространстве жизнь и отлучен от творческого труда. В сельской местности у мальчика или молодого человека излишки энергии расходуются на ходьбу, плавание, игру в снежки, лазание по деревьям, езду на лошадях и различные забавы, связанные с жестокостью по отношению к животным, такие как рыбная ловля, петушиные бои и охота с хорьком на крыс. В больших городах, когда нужно дать выход физической энергии и садистическим импульсам, приходится прибегать к групповым упражнениям. К играм серьезно относятся в Лондоне и Нью-Йорке; к ним серьезно относились в Риме и Византии; играли и в Средние века и, по всей вероятности, весьма грубо, но игры не смешивались с политикой и не вызывали групповой ненависти.

Если бы мы хотели добавить к запасам взаимного недоброжелательства, уже скопившимся в мире, трудно придумать что-нибудь лучше для этого, чем серия футбольных матчей между евреями и арабами, немцами и чехами; индийцами и британцами, русскими и поляками, итальянцами и югославами в присутствии смешанной публики на стотысячных стадионах. Я, конечно, не хочу сказать, что спорт – одна из главных причин международного соперничества; большой спорт сам, по-моему, следствие тех причин, которые породили национализм. Тем не менее мы только ухудшаем дело, посылая команду в одиннадцать человек, именуемую чемпионом страны, сражаться против других команд, когда у обоих народов существует сознание, что проигравший «потеряет лицо».

Надеюсь поэтому, что мы не ответим на поездку динамовцев таким же визитом британской команды в СССР. А если уж придется это сделать, давайте пошлем второразрядную команду, которая наверняка проиграет и не может рассматриваться как представительница британского футбола. Реальных неприятностей и так достаточно, не будем умножать их, заставляя молодых людей бить друг друга по лодыжкам под рев разъяренных зрителей.

14 декабря 1945 г.

В защиту английской кухни

В последние годы ведется много разговоров о необходимости привлечения в нашу страну иностранных туристов. Хорошо известно, что двумя самыми серьезными недостатками Англии, с точки зрения приезжего иностранца, являются унылость наших воскресений и трудности с покупкой спиртного.

Их устранение непременно натолкнется на противодействие фанатичных групп граждан, которые станут возводить множество преград, в том числе требовать разработки пространного законодательства. Но есть одна сфера, в которой общественное мнение могло бы способствовать быстрым переменам к лучшему: я имею в виду нашу кухню.

Принято считать, в том числе и у самих англичан, что английская кухня худшая в мире. Предполагается, что она не только, мягко выражаясь, неизысканная, но и подражательная, и недавно я даже прочел в книге какого-то французского автора такое умозаключение: «Лучшая английская кухня – это, разумеется, – французская кухня».

Ну, это просто неправда. Как знает каждый, долгое время живший за границей, существует великое множество деликатесов, которые совершенно невозможно найти за пределами англоговорящего мира. Безусловно, список может сколько угодно пополняться, но вот лишь некоторые яства, которые я сам искал в зарубежных странах и не смог найти.

Прежде всего: копченая селедка, йоркширский пудинг, девонширский сливочный крем, булочки и дрожжевые оладьи. Далее – список пудингов, которому не будет конца, если стараться перечислить их все; я упомяну особо лишь рождественский пудинг и пудинг с патокой. И еще яблочные клецки. Почти таким же длинным будет список печеных десертов: например, темный фруктовый кекс (такой, какой когда-то, до войны, подавали у Баззарда), песочные коржики и шафранные булочки. А также бесчисленное множество разновидностей печенья, которое существует, разумеется, и в других странах, но повсеместно признано, что лучшее и самое рассыпчатое – в Англии.

Далее. Есть разнообразные способы приготовления картофеля, свойственные только нашей кухне. Где еще вы увидите картошку, запеченную под мясным окороком, между тем как это самый что ни на есть замечательный способ ее приготовления? Или вкусную картофельную запеканку, которую делают на севере Англии? Готовить молодую картошку гораздо лучше по-английски – то есть отварить ее с мятой, полить растопленным маслом или маргарином, а потом обжарить, – чем просто жарить ее, как делают в большинстве стран.

Существует много специфически английских соусов. Например, хлебный соус, хренный соус, мятный соус и яблочный соус, не говоря уж о желе из красной смородины, которое прекрасно сочетается с бараниной и зайчатиной, а также о разнообразных душистых маринадах, коими наша кухня изобилует больше, чем любая другая.

Что еще? Нигде за пределами наших островов я никогда не видел ни хаггиса[140] – там бывает разве что консервированный, из банок, – ни дублинских креветок, ни оксфордского джема, ни некоторых других разновидностей варений (кабачкового джема и ежевичного желе, например), ни таких сосисок, как у нас.

Затем, конечно, следуют английские сыры. Их немного, но я полагаю, что стилтон – лучший из родственных ему сыров в мире, не намного уступает ему и уэнслидейл. Невероятно хороши также английские яблоки, особенно оранжевый пепин Кокса.

И наконец, я бы хотел сказать доброе слово об английском хлебе. Любой хлеб хорош – от громадных еврейских хлебов, обсыпанных семенами тмина, до русского ржаного хлеба цвета черной патоки. И тем не менее если и существует на свете что-то вкуснее мягкого ломтя английского деревенского каравая с хрустящей корочкой (когда же мы снова увидим эти деревенские караваи?), то мне оно неизвестно.

Конечно, некоторые из тех блюд и продуктов, которые я перечислил, можно найти в континентальной Европе, так же как в Лондоне можно найти водку или китайский суп из птичьих гнезд. Но родные для них – наши берега, а на огромных чужих просторах о них и не слышали.

Скажем, я не могу себе представить, чтобы к югу от Брюсселя можно было найти пудинг на сале. Во французском языке даже не существует слова, точно передающего понятие сала. Также французы никогда не добавляют мяту в свои блюда и не используют в кулинарии черную смородину – разве что делают напитки на ее основе.

Таким образом, у нас нет никаких причин стыдиться своей кухни, если речь идет об оригинальности или используемых ингредиентах. И все же следует признать, что с точки зрения иностранцев в ней есть серьезная брешь: найти хорошую английскую еду за пределами частного дома нет практически никакой возможности. Если вы хотите отведать, скажем, добрый ломоть йоркширского пудинга, вы получите его скорее в самом бедном английском доме, чем в ресторане, где вынужденно большей частью и питаются приезжие.

Факт, что сугубо английские рестораны, в которых предлагают хорошую еду, найти трудно. Пабы, как правило, вообще едой не торгуют, если не считать хрустящего картофеля и безвкусных сэндвичей. Почти все дорогие рестораны и отели имитируют французскую кухню, хотя, если вы хотите получить хорошую и недорогую еду, вы естественным образом идете в греческий, итальянский или китайский рестораны.

Похоже, нам не удастся привлечь туристов, пока Англия будет иметь славу страны с плохой едой и невразумительными распоряжениями органов местной власти. В настоящий момент мало что можно сделать, но рано или поздно нормирование продуктов закончится, и тогда настанет момент для возрождения нашей национальной кухни. Вовсе не закон природы, что каждый ресторан в Англии должен быть либо иностранным, либо плохим, и первым шагом к улучшению положения дел будет перемена многострадального отношения британской публики к собственной кухне.

«Ивнинг стэндарт», 15 декабря 1945 г.

Чашка доброго чая

Если вы станете искать раздел «Чай» в первой попавшейся под руку кулинарной книге, вероятно, вы его там не найдете или в лучшем случае найдете несколько поверхностных строк, которые не дают никаких основополагающих советов по некоторым самым важным вопросам.

Это странно не только потому, что чай – один из оплотов цивилизации в нашей стране, а равно в Эйре[141], Австралии и Новой Зеландии, но также потому, что лучший способ приготовления чая является у нас предметом ожесточенных дискуссий.

Когда я просматриваю собственный рецепт лучшего приготовления чая, я вижу не менее одиннадцати важнейших пунктов. По поводу, наверное, двух из них существует общее согласие, но как минимум четыре другие вызывают острые споры. Вот мои одиннадцать правил, каждое из которых я считаю золотым.

Во-первых, пить следует индийский или цейлонский чай. Китайский имеет достоинства, которыми не следует в наши дни пренебрегать, – он экономичен, и его можно пить без молока, – но он не слишком стимулирует. Выпив его, человек не чувствует себя мудрее, храбрее или оптимистичнее. Каждый, кто произносит успокоительную фразу «чашка доброго чая», безусловно, имеет в виду индийский чай.

Во-вторых, чай следует заваривать в малых количествах – то есть в чайнике. Чай из большого сосуда всегда безвкусен, а армейский чай, сваренный в котле, имеет привкус жира и извести. Чайник должен быть фарфоровым или фаянсовым. В серебряных или сделанных из британского металла[142] чайниках он получается хуже, а в эмалированных еще хуже: хотя, как ни странно, оловянный чайник (редкость в наши дни) не так уж плох.

В-третьих, чайник должен быть предварительно согрет. Лучше ставить его заранее на каминную полку для подогрева пищи, чем пользоваться обычным способом – ополаскивать его изнутри кипятком.

В-четвертых, чай должен быть крепким. Шести чайных ложек чайного листа с горкой будет достаточно для чайника, рассчитанного на кварту[143], если вы собираетесь заполнить его до краев. Во времена нормирования продуктов каждый день недели это реализовать трудно, но я утверждаю, что одна чашка крепкого чая лучше, чем двадцать – слабого. Все истинные ценители не только любят чай крепким, но с каждым годом предпочитают чуточку еще более крепкий – признанием этого является тот факт, что для пожилых пенсионеров чайная норма увеличена.

В-пятых, чай следует класть непосредственно в чайник. Никаких корзиночек, муслиновых мешочков или других приспособлений для лишения чая свободы! В некоторых странах чайники снабжают маленькими сетчатыми ситечками, которые подвешивают к носику, чтобы улавливать чаинки, которые, вероятно, считаются вредными. На самом деле чайные листочки можно глотать в значительных количествах, не причиняя никакого вреда здоровью, а если чаинки не будут свободно плавать в чайнике, чай никогда не заварится должным образом.

В-шестых, следует подносить заварной чайник к большому, а не наоборот, потому что вода должна кипеть в момент соприкосновения с чайными листьями, то есть, заваривая чай, чайник с водой следует держать над огнем. Некоторые считают, что использовать нужно только свеженалитую воду, но я разницы не замечал.

В-седьмых, залив кипятком, чай следует взболтать или лучше даже встряхнуть, а уже после дать листьям осесть.

В-восьмых, пить следует из чашки для завтрака[144] – то есть из цилиндрической, не широкой и не мелкой. Чашка для завтрака более вместительна, к тому же, если пить из мелкой чашки, чай успевает наполовину остыть прежде, чем вы по-настоящему ощутите его вкус.

В-девятых, с молока необходимо снять сливки перед тем, как вливать его в чай. Слишком жирное молоко придает чаю неприятный вкус.

В-десятых, в чашку сначала нужно наливать чай. Это – один из самых спорных пунктов; в Британии даже в пределах одной семьи могут существовать две школы, по-разному решающие этот вопрос.

Школа «сначала молоко» может привести кое-какие, безусловно, сильные аргументы, однако я настаиваю, что мой главный аргумент неоспорим. Он состоит в том, что, наливая сначала чай и затем, по мере добавления молока, размешивая его, можно точно отмерить нужное количество молока, между тем как, если вы поступаете противоположным образом, можно переборщить с молоком.

И наконец, чай – если вы не придерживаетесь русского стиля чаепития – следует пить без сахара. Я прекрасно понимаю, что здесь остаюсь в меньшинстве. И тем не менее: как вы можете называть себя истинным любителем чая, если вы портите его вкус, добавляя сахар? С таким же успехом можно было бы добавлять в него перец или соль.

Чай, как и пиво, должен быть горьковатым. Если вы подслащаете его, вы чувствуете вкус уже не чая, а сахара: почти такой же напиток можно приготовить, растворив сахар просто в кипятке.

Кое-кто возразит, что не любит чай сам по себе и пьет его только для того, чтобы согреться и взбодрить себя, и сахар нужен, чтобы заглушить вкус именно чая. Этим заблуждающимся людям я бы посоветовал: попробуйте пить чай без сахара, скажем, недели две подряд, и едва ли после этого вы еще когда-нибудь захотите портить свой чай сахаром.

Это не единственные спорные моменты, связанные с чаепитием, но и их достаточно, чтобы показать, насколько тонкое это дело.

Вокруг чайника существует также загадочный общественный этикет (почему считается вульгарным пить чай из блюдца, например?), а также многое можно было бы написать о побочном использовании чайных листьев – скажем, для гадания о судьбе или предсказания приезда гостей, для кормления кроликов, лечения ожогов или чистки ковров.

Стуит обратить внимание на такие детали, как согревание чайника и использование кипящей воды для заваривания, чтобы наверняка выжать из своего рациона двадцать чашек доброго крепкого чая, которые могут обеспечить вам две унции сухого чайного листа при их надлежащем приготовлении.

Воскресное эссе. «Ивнинг стэндарт», 12 января 1946 г.

Угроза литературе

Примерно год назад я участвовал в конгрессе ПЕН-клуба, приуроченном к трехсотлетней годовщине публикации «Ареопагитики» Джона Мильтона – трактата, уместно напомнить, в защиту свободы печати. Знаменитая фраза Мильтона об «убийстве» книги была отпечатана на заранее разосланных листовках с извещением о встрече.

На сцене было четыре оратора. Один из них произнес речь, действительно связанную со свободой печати, но только в отношении Индии; другой, неуверенно и в самых общих выражениях, толковал о том, какая это хорошая вещь – свобода; третий клеймил законы, связанные с нецензурной лексикой в литературе; четвертый выступил с оправданием чисток в России. Выступавшие с мест говорили либо о ненормативной лексике и законах, против нее направленных, либо просто произносили панегирики в адрес Советской России. В пользу моральной свободы – свободы откровенного обсуждения вопросов секса в печати – выступило большинство, но о свободах политических речи не было. Из нескольких сот собравшихся, половина из которых скорее всего прямо связана с писательским ремеслом, не нашлось ни одного, кто сказал бы, что свобода печати – если это понятие вообще что-нибудь означает – это свобода критиковать и спорить. Показательно, что никто из выступавших не процитировал трактат, ставший, как было заявлено, поводом для нынешнего собрания. Точно так же никто не привел названия хоть одной книги, «убитой» за годы войны в нашей стране или в Соединенных Штатах. В результате конгресс стал демонстрацией в защиту цензуры[145].

Ничего особенно удивительного в этом нет. В нынешнем столетии на интеллектуальную свободу нападают с двух сторон. С одной – ее теоретические противники, апологеты тоталитаризма, с другой – враги непосредственные, практические: монополии и бюрократия. Любой писатель или журналист, желающий сохранить собственные честь и достоинство, сталкивается не столько с прямыми преследованиями, сколько с общим направлением движения общества. Его деятельности препятствуют такие обстоятельства, как сосредоточение прессы в руках немногих богачей, тиски монополий на радио и в киноиндустрии, нежелание широкой публики тратить деньги на книги, что вынуждает почти всех писателей зарабатывать себе на жизнь, хотя бы отчасти, литературной поденщиной, активизация деятельности таких государственных институтов, как Британский совет, которые, помогая писателю держаться на плаву, заставляют его тратить время попусту и навязывают свои мнения, и, наконец, устойчивая военная атмосфера последнего десятилетия, разрушительного воздействия которой не смог избежать никто. Наше время плетет заговор против писателя, стремясь превратить его, как и вообще любого художника, в винтик государственной машины, навязывая сверху темы творчества и не давая возможности раскрыть то, что представляется ему полнотой правды. И в борьбе против такого удела он не находит поддержки со стороны «своих», то есть не существует у нас сколько-нибудь развитого общественного мнения, которое могло бы утвердить его в правоте своего дела. В прошлом, по крайней мере в эру протестантизма, идея бунта и идея интеллектуальной честности существовали в нераздельном единстве. Еретиком – в политике, морали, религии, а также эстетике – считался тот, кто отказывался идти против собственной совести. Его мировоззрение воплощалось в словах религиозного гимна «возрожденцев»:

Будь тверд, как Даниил,

Будь тверд в самостоянье,

И цель себе поставь

И всем о ней скажи.

Переделывая этот гимн на современный лад, следовало бы начинать каждую строку с частицы «не». Ибо особенность нашего времени как раз в том и состоит, что те, кто бунтует против нынешнего порядка вещей, по крайней мере их представительное большинство, восстают одновременно против индивидуальной честности. «Твердость в самостоянье» криминальна идеологически и опасна практически. Независимость писателя и художника пожирают туманные экономические силы, и вместе с тем она подрывается теми, кто должен стоять на ее защите. Вот эта вторая сторона дела меня в данном случае и занимает.

Свободу слова и печати обычно атакуют при помощи аргументов, которые не стоят того, чтобы о них говорить. Любой человек, хоть сколько-то поднаторевший в чтении лекций и участии в публичных дебатах, знает их наизусть. Так что я не собираюсь рассматривать здесь привычные утверждения, будто свобода – это иллюзия или будто в тоталитарных государствах свободы куда больше, чем в демократических; что меня интересует, так это куда более укорененный и опасный тезис, согласно которому свобода нежелательна, а интеллектуальная честность представляет собой форму антиобщественного эгоизма. Хотя на передний план обычно выходят иные грани проблемы, спор вокруг свободы слова и печати – это в основе своей спор о желательности лжи, или иначе сказать – о ее распространении. Что в действительности стоит на кону, так это право информировать о текущих событиях правдиво, по крайней мере в такой степени, в какой это соответствует уровню невежественности, предрассудков и самообмана, от которых не свободен никто. Может показаться, что, заявляя подобное, я утверждаю, будто прямой «репортаж» – это единственный вид литературы, который достоин существования; однако далее я попытаюсь показать, что та же самая проблема в более или менее изощренной форме возникает в любой области литературы, а возможно, и искусства в целом. Пока же представляется необходимым избавиться от ненужных наслоений, которыми обычно обрастают дискуссии на эту тему.

Противники интеллектуальной свободы всегда пытаются представить свою позицию как призыв к дисциплине, противостоящей индивидуализму. Оппозицию «правда – неправда» оставляют по возможности на заднем плане. Эмоциональная температура высказывания может колебаться, но суть его остается неизменной: писатель, отказывающийся торговать своими взглядами, клеймится как обыкновенный эгоист. То есть его обвиняют либо в стремлении замкнуться в башне из слоновой кости, либо в эксгибиционистской демонстрации собственного «я», либо, наконец, в противопоставлении себя общему потоку жизни и желании получить тем самым незаслуженные привилегии. Католики и коммунисты в равной степени отказывают оппоненту в праве быть честным и умным одновременно. И те и другие молчаливо исходят из того, что «правда» уже раскрыта и что еретик, если он, конечно, не просто дурак, в глубине души эту «правду» знает и противостоит ей, руководствуясь исключительно эгоистическими побуждениями. В коммунистической литературе нападки на интеллектуальную свободу маскируются обычно разглагольствованиями о «мелкобуржуазном индивидуализме», «иллюзиях либерализма ХIХ века» и тому подобными, сопровождаемыми презрительно-насмешливыми эпитетами вроде «романтический» или «сентиментальный», каковые в силу расплывчатости этих понятий опровергнуть довольно трудно. Таким образом, полемика отдаляется от своей сути. Можно принять – и наиболее просвещенные люди примут – коммунистический тезис, согласно которому чистая свобода возможна лишь в бесклассовом обществе, и в наибольшей степени свободен тот, кто работает на построение такого общества. Но попутно появляется совершенно необоснованная претензия на то, что сама коммунистическая партия как целое стремится к утверждению бесклассового общества и что в СССР именно такое общество и строится. Если признать, что из первого утверждения следует второе, то получается, будто оправдать можно любое попрание здравого смысла и общественных приличий. А действительная суть тем временем ускользает. Свобода интеллекта означает свободу высказывания о том, что человек действительно увидел, услышал и почувствовал, и его никто не вынуждает подтасовывать факты и придумывать ощущения. А знакомые выпады против «эскапизма», «индивидуализма», «романтизма» и так далее – это всего лишь адвокатская уловка, цель которой состоит в том, чтобы придать извращению истории респектабельный вид.

Пятнадцать лет назад, выступая на защиту интеллекта, надо было защищать его от консерваторов, от католиков и до известной степени – ибо в Англии они серьезной роли не играли – от фашистов. Сегодня приходится защищать ее от коммунистов и «попутчиков». Не следует преувеличивать прямого влияния маленькой английской компартии, но не подлежит сомнению отравляющее воздействие на умственную жизнь Англии русского mythos[146]. Благодаря этому воздействию общеизвестные факты замалчиваются или подвергаются такому искажению, что возникают сомнения в возможности создания истинной картины истории нашего времени. Позвольте привести лишь один пример из сотен возможных. Когда Германия пала, выяснилось, что значительное количество советских русских – руководствуясь по преимуществу, в чем нет сомнений, не политическими мотивами, – перешли на другую сторону и воевали за немцев. Помимо того, небольшая, но все же не исчезающе малая часть русских военнопленных и перемещенных лиц отказались возвращаться в СССР, и некоторые из них были репатриированы насильно. Эти факты, которые сразу стали известны многим журналистам, почти не упоминались в британской прессе, в то время как английские публицисты-русофилы продолжали оправдывать чистки и депортации 1936–1938 годов, напирая на то, что в СССР «не было своих квислингов»[147]. Пелена лжи и дезинформации, окутывающая такие события, как голод на Украине, Гражданская война в Испании, русская политика в Польше, соткалась не только в результате сознательного обмана, тем не менее любой писатель или журналист, вполне симпатизирующий Советскому Союзу, – то есть симпатизирующий так, как самим русским того вовсе не хотелось бы, – вынужден будет признать намеренную фальсификацию некоторых важных явлений. Передо мной лежит очень редкая, кажется, брошюра Максима Литвинова[148], датированная 1918 годом и описывающая свежие тогда события революции в России. Сталин в ней не упоминается вовсе, зато в самых восторженных словах говорится о Троцком, Зиновьеве, Каменеве и других. Каким могло бы быть отношение даже самого добросовестного в интеллектуальном отношении коммуниста к этой брошюре? В лучшем случае он занял бы стороннюю позицию, заявив, что документ этот нежелательный и лучше его не обнародовать. Но по какой-то причине было решено издать брошюру в отредактированном виде, так, чтобы Троцкий в ней был заклеймлен и появились ссылки на Сталина, и против этого не смог возразить ни один коммунист, верный своей партии. В последние годы подтасовки почти того же масштаба случались не раз. Но дело не просто в этом, а в том, что, даже если они становились известны, никакой реакции со стороны левой интеллигенции не следовало. Аргументы в том роде, что правда была бы «несвоевременной» или кому-то «сыграла бы на руку», считались убедительными, и мало кого волновало то, что ложь, с которой все готовы примириться, проникнет на газетные полосы и страницы книг по истории.

Организованная ложь, практикуемая тоталитарными государствами, – это, вопреки утверждениям некоторых, не одномоментное средство достижения некой цели, как, положим, военная хитрость. Это органическое свойство тоталитаризма, которое не исчезнет даже тогда, когда пропадет нужда в концентрационных лагерях и тайной полиции. В кругу просвещенных коммунистов бытует легенда, будто русское правительство, притом что сейчас оно вынуждено вести лживую пропаганду, устраивать судилища-фарсы и так далее, тайно фиксирует все факты и когда-нибудь их обнародует. Полагаю, можно с уверенностью утверждать, что это не так, ибо такого рода акция предполагает наличие сознания либерального историка, уверенного в том, что прошлое не подлежит изменению, а точное знание истории представляет собой ценностную основу исследования. С тоталитарной же точки зрения история – это нечто такое, что скорее выстраивается, нежели познается. Таким образом, тоталитарное государство представляет собой теократию, в которой правящая каста, дабы сохранить свое положение, должна почитаться безгрешной. А поскольку на практике безгрешных не бывает, то нередко возникает необходимость минувшие события перетасовывать, дабы стало ясно, что никаких ошибок сделано не было или что некая воображаемая победа была одержана в действительности. Далее. Любой крупный сдвиг в политике требует соответствующих поправок в доктрине и переоценки выдающихся исторических фигур. Такого рода события происходят повсеместно, но ясно, что вернее всего они ведут к прямой фальсификации в обществах, где в каждый данный момент допускается лишь одно мнение. По существу, тоталитаризм требует бесконечной редактуры прошлого, и в дальней перспективе предполагает, возможно, отказ от самой веры в существование объективной истины. В нашей стране приверженцы тоталитаризма обычно склонны утверждать, что, раз абсолютная истина недостижима, большая ложь ничуть не хуже лжи малой. Твердят, что все исторические хроники пристрастны и неточны или, с другой стороны, что современная физика доказала: реальный в нашем представлении мир есть на самом деле иллюзия, и, стало быть, доверие к свидетельству чувства – это просто вульгарное мещанство. Тоталитарное общество, преуспевшее в укреплении своих основ, создаст, по всей вероятности, некую шизофреническую систему мышления, при которой законы здравого смысла, доказывающие свою незыблемость в повседневной жизни и в области тех или иных точных наук, политиком, историком, социологом – отбрасываются. Уже сейчас существует бесконечное множество людей, которые считают постыдным допускать фальсификации в учебниках по научным дисциплинам, но не видят ничего дурного в фальсификации исторического факта. Самое сильное давление на интеллектуала тоталитаризм оказывает как раз в той точке, где пересекаются литература и политика. Точные науки пока еще соизмеримой опасности не подвергаются. Различие отчасти объясняется тем фактом, что во всех странах ученым проще, чем писателям, сомкнуть ряды за спинами правителей.

В интересах дальнейшего развития мысли позвольте повторить сказанное в самом начале этого очерка: непосредственными врагами правды, а стало быть, свободы мысли в Англии выступают лорды прессы, киномагнаты и бюрократы, но если говорить об общей перспективе, то самым серьезным симптомом неблагополучия является ослабевающее стремление к свободе в кругу самих интеллектуалов. Может показаться, что я все время говорю о воздействии цензуры не на литературу в целом, а на одну лишь политическую журналистику. Имея в виду, что для британской прессы Советская Россия являет собою нечто вроде запретной зоны, имея в виду, что такие явления, как польский вопрос, Гражданская война в Испании, русско-германский пакт и так далее, исключены из области серьезного обсуждения, и что, если, располагая информацией, входящей в противоречие с господствующей ортодоксией, вы должны либо представить ее в искаженном виде, либо держать при себе, – имея в виду все это, есть ли необходимость вообще воздействовать на литературу в более широком смысле понятия? Разве любой писатель – это непременно политик? И разве любая книга – это непременно прямой «репортаж»? Даже в условиях жесточайшей диктатуры разве не может писатель, всякий писатель, сохранять внутреннюю свободу и выражать – либо, напротив, утаивать – свои неортодоксальные взгляды так, что власть должна была бы вовсе уж лишиться разума, чтобы обращать на это внимание? А если писатель пребывает в союзе с господствующей ортодоксией, тогда и вовсе – зачем ей давить на него? Разве литература, да и любое из искусств, не процветает легче всего в обществах, где нет значительных конфликтов во взглядах и острых противоречий между художником и его аудиторией? Разве обязательно видеть в каждом писателе бунтаря, разве писатель как таковой – это исключительная личность?

Однако же любые попытки встать на защиту интеллектуальной свободы против притязаний тоталитаризма сталкиваются именно с такими – в той или иной форме – аргументами. Но они основаны на полном непонимании самой природы литературы и того, как – или, может, лучше сказать отчего – она является на свет. Их сторонники исходят из того, что писатель – либо просто лицедей, развлекающий публику, либо наемный писака, жонглирующий различными пропагандистскими тезисами с такой же легкостью, с какой настройщик оргбна меняет тонб. Но зададимся вопросом: как вообще пишутся книги? На уровне, превышающем самый низкий, литература представляет собой попытку воздействовать на взгляды современников путем воссоздания картин текущей жизни. И раз речь идет о свободе выражения, нет большой разницы между просто журналистом и самым «аполитичным» беллетристом. Журналист не свободен и осознает свою несвободу, будучи понуждаем писать неправду либо умалчивать о том, что кажется ему существенным; беллетрист несвободен, будучи вынужден подделывать свои субъективные переживания, которые с его точки зрения являются фактами. Он может искажать или даже придавать карикатурные формы действительности, дабы прояснить заложенный в его произведении смысл, но он не может сколько-нибудь убедительно утверждать, будто ему нравится то, что ему не нравится, или будто он верит в то, во что не верит. Если его понуждают к этому, единственным результатом становится усыхание его творческого дара. Точно так же не может беллетрист решить проблему, отворачиваясь от сложных и противоречивых предметов. Неполитическая литература просто не существует, особенно во времена, подобные нашим, когда страхи, ненависть либо, напротив, верность в чисто политическом смысле столь непосредственно воздействуют на сознание любого человека. Даже какое-то одно табу способно оказать разрушительное воздействие на человеческий ум, ибо всегда существует опасность, что мысль, свободно развивающаяся до конца, может привести к другой мысли – запретной. Отсюда следует, что атмосфера тоталитаризма смертельна для любого беллетриста, в каком бы жанре он ни писал, хотя, допускаю, поэт, по крайней мере поэт лирический, сочтет, что таким воздухом дышать можно. И в любом тоталитарном обществе, существующем на протяжении жизни более чем двух поколений, беллетристка в той форме, в какой она развивалась в последние четыре столетия, с большой степенью вероятности и впрямь придет к своему концу.

Встречалось, литература процветала и при деспотических режимах, но, как не раз отмечалось, прежние деспотические режимы не являлись тоталитарными. Их репрессивный аппарат всегда был неэффективен, правящая верхушка, как правило, либо коррумпирована, либо индифферентна, либо полулиберальна в своих воззрениях, а господствующая конфессия обычно направлена против перфекционизма и представления о человеческой непогрешимости. Но даже при этом в широком смысле правдой является то, что вершин своих беллетристика достигала во времена демократии и свободомыслия. Что нового принес с собой тоталитаризм, так это понимание того, что его мировоззренческие основы не только не допускают сомнения, они еще и не прочны. Их следует принимать под угрозой насилия и проклятия, но, с другой стороны, они в любой момент могут пошатнуться и быть заменены на что-нибудь другое. Взять хоть различные позиции, совершенно не совместимые друг с другом, которые приходилось занимать английскому коммунисту или «попутчику» накануне войны между Британией и Германией. До сентября 1939-го от него в течение многих лет ожидали нескончаемого разоблачения «ужасов нацизма» и – о чем бы он ни писал – инвектив против Гитлера; после сентября 1939 года, в течение двадцати месяцев, ему следовало верить в то, что грешна не столько Германия, сколько те, кто против нее грешили, а само слово «наци», во всяком случае, в его печатной форме, должно было уйти из словаря. А начиная с восьми утра 22 июня 1941 года, прослушав утренний выпуск новостей, он снова должен был уверовать в то, что нацизм – это самое ужасное зло, когда-либо существовавшее в мире. Ну, для политика-то подобные кульбиты – дело привычное; иная статья – писатель. Если он оказывается вынужден сменить предпочтения в какой-то точно определенный момент времени, то ему приходится либо лгать в изъявлении собственных чувств, либо вовсе подавлять их. В любом случае он разрушает свой внутренний двигатель. Не только поток идей оборвется – сами слова, им употребляемые, будут словно бы леденеть при прикосновении к ним. Политическая журналистика нашего времени складывается исключительно из готовых словесных блоков, соединяемых друг с другом, как фигуры в детском конструкторе «Меккано». Это неизбежный результат самоцензуры. Ясное и живое письмо требует бесстрашия мысли, но тот, кто мыслит бесстрашно, не может являться ортодоксом в политическом смысле. В «века веры» может быть иначе, ибо в этом случае господствующая ортодоксия имеет глубокие корни и не воспринимается слишком серьезно. Соответственно, возникает или может возникнуть, ситуация, при которой значительные сферы сознания человека оказываются не затронутыми официальными верованиями. Но даже при этом следует отметить, что во время единственного дарованного Европе «века веры» беллетристика почти исчезла. На всем протяжении Средних веков беллетристики практически не было, да и исторические сочинения тоже появлялись в крайне малом количестве; к тому же интеллектуальные лидеры общества выражали наиболее серьезные мысли на мертвом языке, практически не изменившемся за предшествовавшую тысячу лет.

Ну а тоталитаризм сулит приход не столько века веры, сколько века шизофрении. Общество становится тоталитарным, когда его структура делается вопиюще искусственной, то есть когда его правящий класс утрачивает свою функцию и либо силой, либо мошенническим путем пристегивается к власти. Подобное общество, независимо от своей долговечности, не может себе позволить ни толерантности, ни интеллектуальной стабильности. Точно так же не может оно позволить ни правдивого освещения фактов, ни эмоциональной искренности, каких требует литературное произведение. Но для того чтобы подвергаться разлагающему воздействию тоталитаризма, не обязательно жить в тоталитарном государстве. Уже само по себе преобладание определенных идей способно распространять яд, последовательно лишающий людей возможности осуществлять свои литературные устремления. Там, где господствует навязанная силой ортодоксия – или даже, как нередко бывает, две ортодоксальные системы, – там хорошая литература прекращает свое существование. Гражданская война в Испании стала убедительным примером. Для многих английских интеллектуалов она оказалась большим эмоциональным потрясением, но не таким опытом, о котором они могли писать со всей правдивостью; существовали только две вещи, о которых дозволялось говорить, и обе они представляли собой откровенную ложь; в результате война породила тонны печатного слова, но почти ничего, достойного читательского внимания.

Нельзя с уверенностью утверждать, что на поэзию тоталитаризм оказывает столь же убийственное воздействие, сколь на прозу. Есть целый ряд причин, по которым поэту легче, чем прозаику, прижиться в тоталитарном обществе. Во-первых, бюрократы и другие «практики» обычно слишком глубоко презирают поэта, чтобы интересоваться тем, что он говорит. Во-вторых, то, что он говорит – то есть что «означает» его стих, если его перевести на язык прозы, – не так уж важно и для него самого. Мысль, содержащаяся в стихотворении, всегда проста и представляет собой главную его цель не в большей степени, чем сюжет представляет собой главную цель картины. Стихотворение – это организация звуков и ассоциативных связей, точно так же как полотно – это организация цветовых пятен. Более того, если речь идет о кратких фрагментах, таких, например, как песенный припев, поэзия вообще может обойтись безо всякого смысла. Таким образом, поэт способен довольно легко уходить от опасных тем и избегать еретических высказываний; ну а если это у него не получается, их не так-то просто уловить. Но главное: хорошая поэзия в отличие от хорошей прозы не обязательно представляет собой результат индивидуальных усилий. Некоторые ее образцы, такие как, например, баллада, или, с другой стороны, в высшей степени искусственные поэтические формы, могут создаваться коллективно, группой авторов. Были ли старинные английские и шотландские баллады изначально созданы отдельными бардами или народом в целом – вопрос спорный; но в любом случае они неиндивидуальны в том смысле, что текст все время меняется, в зависимости от того, кто их исполняет. Многие племена создают стихи коллективно. Кто-то начинает импровизировать, возможно, аккомпанируя себе на каком-нибудь музыкальном инструменте; когда он обрывает песнь, ее подхватывает, добавляя строку или стих, другой, и так продолжается до тех пор, пока песнь или баллада не завершатся, становясь таким образом творением безымянным.

В прозе подобного рода интимное сотворчество совершенно невозможно. Серьезная проза в любом случае сочиняется в одиночестве, в то время как эмоциональный подъем соучастия в общем деле – это подлинное подспорье в определенных видах версификации. Стихи – притом стихи в своем роде хорошие, хотя и не высшего класса – могут создаваться даже при самых инквизиторских режимах. Даже в обществе, где свобода и личность истреблены полностью, возникает нужда либо в патриотических песнях и балладах, прославляющих победы, либо в разнообразных упражнениях в лести; и это такая поэзия, которая может создаваться по индивидуальному заказу, либо сообща, спонтанно, и при этом сохранять некоторые художественные достоинства. А проза – дело иное, поскольку прозаик не может накинуть узду на свои мысли, не убивая при этом воображения. Но в любом случае история тоталитарных государств, либо групп людей, усвоивших тоталитарное мировоззрение, показывает, что утрата свободы угнетающе воздействует на все роды литературы. При гитлеровском режиме немецкая литература исчезла почти полностью, не многим лучше обстояли дела в Италии. Русская литература, насколько можно судить по переводам, после революции пришла в упадок, хотя иные стихотворные произведения представляются более удачными, чем прозаические произведения. За пятнадцать примерно лет вряд ли появилось хоть сколько-то – если появилось вообще – романов, о которых можно говорить всерьез. В Западной Европе и Америке в рядах коммунистической партии или по крайней мере в кругу людей, ей весьма сочувствующих, оказалось немало представителей творческой интеллигенции, но левое движение в целом породило на удивление мало книг, которые вообще достойны прочтения. Равным образом ортодоксальный католицизм оказал убийственное воздействие на определенные литературные формы, особенно на роман. Много ли было за последние триста лет сочинителей, которых можно назвать хорошими романистами и одновременно хорошими католиками? Дело в том, что определенным явлениям нельзя придать возвышенную словесную форму, и тирания – одно из таких явлений. Никому еще не удалось написать хорошую книгу во славу инквизиции. Поэзия может выживать в тоталитарные времена, а представители некоторых видов художественной, или полухудожественной, как, например, архитектура, деятельности могут даже усматривать в тирании благо, но прозаик всегда стоит перед выбором: либо молчание, либо смерть. Проза, как мы знаем, есть продукт рационализма, эпохи протестантизма, усилий отдельной личности. И уничтожение интеллектуальной свободы калечит журналиста, публициста, историка, романиста, критика и поэта – именно в таком порядке. Возможно, в будущем возникнет новый тип литературы – литературы, свободной от личностного чувства или правдивого отражения действительности, – но сейчас это трудно вообразить. Куда более вероятным представляется иное: если либеральная культура, в условиях которой мы живем начиная с эпохи Возрождения, на самом деле подходит к концу, то и искусство литературы погибнет вместе с ней.

Разумеется, печатный станок будет использоваться и далее, и было бы интересно порассуждать, какое именно чтение сохранится в сугубо тоталитарном обществе. Скорее всего никуда не исчезнут газеты, во всяком случае, до тех пор, пока не поднимется на новый уровень телевидение, но даже сейчас сомнительно, что большая часть населения индустриальных стран испытывает нужду в какой-либо иной литературе, кроме тех же газет. По крайней мере люди даже близко не проявляют желания уделять чтению столько же времени, сколько иным видам досуга. Не исключено, что романы и новеллы будут полностью вытеснены фильмами и радиопостановками. Или, возможно, сохранится поставленная на поток развлекательная литература, требующая минимума интеллектуальных затрат со стороны читателя.

Вполне вероятно, человеческий разум дойдет до того, что книги будут писать машины. Впрочем, элементы машинного процесса можно наблюдать уже сейчас – в кинематографе и радио, рекламе и пропаганде, в низших образцах журналистики. Например, диснеевские фильмы – это по существу фабричное производство, отчасти плод механических усилий, а отчасти – деятельности команды художников, вынужденных жертвовать своим индивидуальным стилем исполнения. Сценарии радиопостановок пишут, как правило, наемные литературные поденщики, которым изначально задаются тема и подход; но даже при этом написанное ими – всего лишь нечто вроде сырья, которое обрабатывают и которому придают форму продюсеры и цензоры. Так же обстоит дело с бесчисленными книгами и брошюрами, пишущимися по заказу правительственных учреждений. Еще более механический характер имеет производство новелл, сериалов и поэм, публикуемых в дешевых журналах. Газеты, подобные «Писателю», буквально лопаются от рекламы «литературных школ», торгующих готовыми сюжетами по несколько пенсов за штуку. Иные наряду с сюжетами предлагают вводные и заключительные фразы для каждой из глав. Кто-то снабжает вас чем-то вроде математической формулы, позволяющей сконструировать сюжет лично. Кто-то – колодами карт с размеченными на них персонажами и сценами, остается только перетасовать их и разложить по порядку, и на выходе автоматически получится настоящий рассказ. Вполне вероятно, примерно таким же образом будет производиться литература в тоталитарном обществе – если, конечно, в ней вообще не исчезнет потребность. Сам процесс письма будет избавлен от работы воображения и даже, по возможности, сознания. Книги в целом станут плановым производством, руководимым бюрократами, и будут проходить через такое количество рук, что под конец превратятся в продукт не более индивидуальный, чем автомобиль Форда на последнем этапе конвейерной ленты. Само собой, что все, производимое таким образом, – чистый хлам; но все, что не представляет собой хлама, подрывает основы государства. Что же касается сохранившейся литературы прошлого, она будет либо запрещена, либо радикально переработана.

Ну а пока тоталитаризм все же не господствует повсеместно. Наше собственное общество в целом по-прежнему либерально. За свободу слова бороться приходится, но с экономическим прессом и с влиятельными общественными структурами, а не с тайной полицией, во всяком случае пока. Украдкой сказать или напечатать можно фактически все. Но чрезвычайно дурным знаком является то, о чем я говорил в самом начале этого очерка: осознанными противниками свободы становятся те, для кого свобода должна значить больше всего. Широкая публика, в общем, остается в стороне. Людям не по душе преследование еретика, но вместе с тем они не бросятся защищать его. Им достает одновременно и здравомыслия, и глупости, чтобы не усвоить тоталитарные воззрения. А прямое, осознанное наступление на интеллектуальное достоинство идет со стороны самих интеллектуалов.

Вполне возможно, что если бы русофильски настроенная интеллигенция не попала в сети данного мифа, то стала бы пленницей другого. Но так или иначе, существует именно русский миф, и его развращающее воздействие порождает гнилостную атмосферу. Видя, с каким равнодушием высокообразованные люди взирают на насилие и преследования, не знаешь, что презирать сильнее – их цинизм или их же близорукость. Например, множество ученых слепо обожает СССР. Судя по всему, им кажется, что подавление свободы не имеет значения, раз оно на данный момент не затрагивает их собственной деятельности. СССР – крупная, быстро развивающаяся страна, которая остро нуждается в научных кадрах и, следовательно, обращается с ними бережно и щедро. Ученые, пока они держатся подальше от опасных предметов, таких, например, как психология, являют собой привилегированный слой общества. А вот писатели, напротив, подвергаются свирепым преследованиям. Да, верно, таким литературным проституткам, как Илья Эренбург или Алексей Толстой, платят огромные деньги, но у писателя, писателя как такового, отнимают то единственное, что имеет для него ценность, – свободу выражения. Английские ученые, по крайней мере некоторые из них, что с таким энтузиазмом толкуют о возможностях, какие имеют их коллеги в России, поймут, о чем идет речь. Но реакция их будет примерно такой: «В России преследуют писателей. Ну и что с того? Я не писатель». Они не желают видеть, что любое насилие над интеллектуальной свободой, как и над идеей объективной истины, в отдаленной перспективе угрожает мысли как таковой во всех ее сферах.

В настоящий момент тоталитарное государство терпит ученого, потому что нуждается в нем. Даже в нацистской Германии с учеными, если только они не были евреями по крови, обращались более или менее прилично, и немецкое научное сообщество в целом не выступало против Гитлера. На нынешнем витке истории любой правитель, даже самого автократического толка, вынужден был считаться с физической реальностью – отчасти из-за сохраняющихся традиций либеральной мысли, отчасти из-за необходимости подготовки к войне. Поскольку полностью игнорировать физическую реальность невозможно, поскольку дважды два – когда, например, чертишь эскиз аэроплана – по-прежнему равняется четырем, постольку ученый сохраняет свое положение и ему может быть даже дарована известная доля свободы. Пробуждение наступит впоследствии, когда тоталитарное государство прочно встанет на ноги. Пока же, если ученый хочет сберечь честь науки, его задача состоит в том, чтобы выработать некую модель солидарности со своими собратьями-литераторами и не считать, что его не касается, когда писателей вынуждают замолчать либо подталкивают к самоубийству, а газеты заставляют систематически заниматься фальсификациями.

Но как бы ни обстояли дела с естественными науками, а также с музыкой, живописью и архитектурой, представляется – как я пытался показать – несомненным, что, если свобода мысли исчезает, литература обречена. Она обречена не только в любой стране, где господствует тоталитарная система правления; любой писатель, принимающий тоталитарное мировоззрение, любой писатель, находящий оправдание преследованиям и фальсификации действительности, тем самым разрушает себя как писателя. Это безвыходная ситуация. Никакие филиппики против «индивидуализма» и «башни из слоновой кости», никакие благоглупости и банальности в том роде, что «подлинная индивидуальность достигается только через единство с коллективом», не в силах опровергнуть того факта, что продажное сознание – это сознание больное. Если тебя в какой-то момент не посещает вдохновение, литературное творение невозможно, да и сам язык костенеет. Когда-нибудь в будущем, если человеческое сознание претерпит коренные изменения, мы, возможно, научимся отделять литературное творение от интеллектуальной честности. Но пока мы знаем лишь то, что воображение, подобно некоторым видам животных, не способно существовать в неволе. Любой писатель или журналист, отрицающий этот факт – а едва ли не все нынешние восхваления в адрес Советского Союза прямо или подспудно основаны на таком отрицании, – тем самым взывает к самоуничтожению.

«Полемик», январь 1946 г.

Книги против сигарет

Года два назад мой друг, редактор газеты, нес дежурство в добровольной пожарной охране вместе с группой фабричных рабочих. Речь зашла о его газете, которую большинство из них читало и одобряло, но когда он поинтересовался, что они думают о разделе литературы, ответ был таков: «Вы что, действительно думаете, что мы такое читаем? Да там же в половине случаев – про книги, которые стуят полтора шиллинга! Парни вроде нас не могут себе позволить потратить на книгу полтора шиллинга». Между тем, сказал мой друг, эти мужчины, не задумываясь, тратили несколько фунтов на однодневную поездку в Блэкпул[149].

Представление о том, что покупать или даже читать книги – это дорогое удовольствие, недоступное среднему человеку, настолько распространено, что заслуживает подробного рассмотрения. Сколько стоит чтение в пересчете на количество пенсов в час, точно сказать трудно, но я попытался для начала составить опись своих книг и подсчитать их общую стоимость. Добавив разные сопутствующие траты, я довольно точно смог определить, сколько денег потратил на книги за последние пятнадцать лет.

Книги, которые я сосчитал и оценил, – это книги, находящиеся здесь, у меня дома. Еще примерно столько же хранится в других местах, так что я умножаю итоговые цифры на два и получаю окончательный результат. Пробные оттиски, книги без обложек, дешевые карманные издания, брошюры и журналы, не переплетенные в подшивки, я не считал, равно как и всякую макулатуру вроде старых школьных учебников, скопившуюся на дне книжных шкафов. Я считал только те книги, которые купил вполне сознательно или купил бы, если бы не получил их каким-нибудь иным путем, и которые захотел сохранить. Выяснилось, что таких у меня четыреста сорок две, и попали они ко мне следующим образом:

Теперь о методе подсчета их стоимости. Цены на книги, которые купил сам, я указывал полностью, насколько мог восстановить их по памяти. Также полностью я указывал цены на книги, которые были мне подарены и которые я взял почитать или взял у кого-то и оставил себе, потому что стоимость того, что подарено тебе, взято на чтение или украдено у тебя, всегда уравнивается стоимостью того, что подарено, отдано на чтение тобой или украдено тобой. Я владею некоторым количеством книг, которые, строго говоря, не принадлежат мне, но у многих людей остались мои; поэтому книги, за которые я сам не платил, можно считать возмещением за купленные мной, но которыми больше не владею. С другой стороны, я включил в список книги, присланные на рецензию, и дарственные экземпляры, указав полцены. Это сумма, которую я уплатил бы за их подержанные экземпляры, так как если бы я их и купил сам, то только подержанными. Иногда я вынужден был оценивать их на глаз, но уверен, что мои цифры не слишком отличаются от реальных. Вот что у меня получилось.

Если добавить те книги, которые хранятся у меня в других местах, получится, что у меня в общей сложности около девятисот книг стоимостью сто шестьдесят пять фунтов пятнадцать шиллингов. Таковы мои накопления за примерно пятнадцать лет – на самом деле больше, чем за пятнадцать, поскольку некоторые из этих книг хранятся у меня еще с детства, но будем считать пятнадцать. Это составляет одиннадцать фунтов пятнадцать шиллингов в год, но чтобы оценить стоимость моих читательских увлечений полностью, следует добавить еще кое-какие траты. Самая большая из них – газеты и прочая периодика; цифра восемь фунтов в год, думаю, будет разумной. Она покрывает стоимость двух ежедневных газет, одной вечерней, двух воскресных, одного еженедельника и одного или двух ежемесячных журналов. Это увеличивает итоговую цифру до девятнадцати фунтов и одного шиллинга, но окончательный результат вынужденно основывается на приблизительных подсчетах. Очевидно, что человек порой тратит деньги на книги, не получая вещественных тому доказательств. Здесь следует упомянуть пользование платными библиотеками, а также покупку дешевых книг в бумажных обложках, главным образом издательства «Пингвин», которые вы по прочтении либо теряете, либо выбрасываете. Основываясь на других подсчетах, похоже, цифру шесть фунтов в год можно счесть достаточной на траты подобного рода. Итак, общая стоимость моего чтения за последние пятнадцать лет составляла приблизительно двадцать пять фунтов в год.

Двадцать пять фунтов в год представляются довольно большой суммой, пока вы не начинаете сравнивать ее с другого рода тратами. Около девяти шиллингов девяти пенсов в неделю уходят на сигареты, в настоящее время девять шиллингов девять пенсов эквивалентны стоимости примерно восьмидесяти трех сигарет («Плейерз»); даже до войны за эти деньги можно было купить меньше двухсот сигарет. При существующих сегодня ценах я трачу гораздо больше на табак, чем на книги. Я выкуриваю шесть унций табака в неделю, по полкроны за унцию, что составляет почти сорок фунтов в год. До войны, когда тот же самый табак стоил восемь пенсов за унцию, я тратил на него более десяти фунтов в год. А если добавить к этому пинту (в среднем) пива в день за шесть пенсов, эти две привычки вместе стоили мне тогда без малого двадцать фунтов в год. Наверное, эта цифра не намного превышала среднюю по стране. Расходы на табак и алкоголь составляли у нас в 1938 году около десяти фунтов на душу населения, притом что двадцать процентов его составляли дети моложе пятнадцати лет, а еще сорок процентов – женщины, так что средний курильщик и потребитель алкоголя должен был расходовать гораздо больше десяти фунтов на свои привычки. В 1944 году годовые затраты на эти товары равнялись уже не менее чем двадцати трем фунтам на человека. Исключите из числа потребителей опять же детей и женщин – и цифра в сорок фунтов на душу покажется вполне правдоподобной. Сорока фунтов в год достаточно, чтобы каждый день покупать пачку дешевых сигарет и шесть дней в неделю – полпинты мягкого пива; не слишком роскошный рацион. Конечно, сейчас все цены взлетели, в том числе и на книги, и тем не менее, судя по всему, стоимость чтения, даже если вы приобретаете, а не берете книги взаймы, а также покупаете довольно много периодики, не превышает общей стоимости курения и алкоголя.

Трудно установить какую-либо связь между ценой на книги и ценностью, которую человек из них извлекает. Понятие «книги» включает в себя романы, поэзию, учебники, справочные издания, социологические исследования и многое другое, и объем книги не соразмеряется с ее ценой, особенно если человек привык покупать подержанные книги. Можно потратить десять шиллингов на книгу стихов объемом в пятьсот строк, а можно заплатить шесть пенсов за словарь, к которому вы обратитесь лишь несколько раз за двадцать лет. Есть книги, которые человек перечитывает снова и снова, есть книги, которые становятся постоянной частью его знания и изменяют отношение к жизни, есть такие, заглянув в которые, он так никогда и не прочтет их до конца, и такие, которые он прочитывает за один присест и через неделю напрочь забывает о них, при этом их ценность в денежном выражении может быть одинаковой. Но если человек рассматривает чтение просто в качестве способа провести досуг, как поход в кино, тогда возможно прикинуть в общих чертах, сколько оно стоит. Допустим, вы не читаете ничего, кроме романов и «легкой» литературы, и прочитываете каждую купленную книгу, тогда вы будете тратить – при цене восемь шиллингов за книгу и четырех часах, которые уйдут на ее чтение, – два шиллинга в час. Это приблизительно равно стоимости одного из самых дорогих мест в кинотеатре. Если вы сосредоточены на более серьезных книгах и все, что вы читаете, вами куплено, то ваши расходы будут примерно такими же. Можно тратить на книги больше, но тогда и времени на их чтение потребуется больше. В любом случае после прочтения книги будут по-прежнему вам принадлежать, и продать их можно будет за треть заплаченной вами суммы. Если вы покупаете только подержанные книги, ваши расходы, разумеется, намного меньше: вероятно, реально оценить их в шесть пенсов в час. С другой стороны, если вы не покупаете книг, а только берете их в платной библиотеке, чтение обойдется вам около полупенни в час; а если вы берете их в публичной библиотеке, оно вообще почти ничего не будет вам стоить.

Я сообщил достаточно, чтобы показать, что чтение – одно из самых дешевых развлечений, разве что второе после слушания радио – то самое дешевое. Между тем сколько денег на самом деле британская публика тратит на книги? Мне не удалось обнаружить никаких цифр, хотя не сомневаюсь, что они существуют. Но я знаю, что до войны у нас издавали около пятнадцати тысяч книг в год, включая переиздания и школьные учебники. Если продавалось, скажем, десять тысяч экземпляров каждой книги – даже если учитывать школьные учебники, это скорее всего несколько завышенная цифра, – то средний человек, напрямую или косвенно, покупал примерно три книги в год. Общая стоимость этих трех книг могла составить один фунт, а то и меньше.

Все приведенные мною цифры приблизительны, и я был бы благодарен, если бы кто-то смог их для меня скорректировать. Но если мои оценки хоть как-то приближаются к реальным, едва ли они могут служить предметом гордости для страны, в которой грамотность составляет почти сто процентов, но в которой средний гражданин тратит на сигареты больше, чем индийский крестьянин вообще зарабатывает на жизнь. И если потребление книг остается у нас на таком же низком уровне, как и прежде, давайте по крайней мере признаем, что происходит это потому, что чтение – менее увлекательное времяпрепровождение, чем посещение собачьих бегов, кино и пабов, а не потому, что книги – купленные ли, взятые ли взаймы – слишком дороги.

«Трибюн», 8 февраля 1946 г.

У вас перед носом

Согласно многим недавним заявлениям в прессе, у нас почти, если не полностью, невозможно добывать столько угля, сколько требуется для внутренних нужд и экспорта, потому что мы не можем привлечь достаточное количество рабочих в шахты. На прошлой неделе я видел статистику, согласно которой ежегодный «отток» рабочей силы из шахт составляет шестьдесят тысяч человек, а ежегодный приток новых рабочих – десять тысяч. Одновременно с этим – и порой на той же полосе той же газеты – утверждается, что использовать в этих целях поляков или немцев нежелательно, поскольку это может привести к безработице в угольной промышленности. Такие заявления не всегда исходят из одного и того же источника, но очевидно, что у многих людей столь противоречивые идеи в определенный момент могут сосуществовать в голове.

Это лишь один пример образа мышления, чрезвычайно распространенного сегодня, а может быть, и всегда бывшего распространенным. Бернард Шоу в предисловии к пьесе «Андрокл и лев» цитирует первую главу Евангелия от Матфея, которая начинается с утверждения, что Иосиф, отец Иисуса, ведет происхождение от Авраама. В первом стихе Иисус описывается как «Сын Давидов, Сын Авраамов», и на протяжении последующих пятнадцати стихов разворачивается генеалогия рода, а потом, через один стих, объясняется, что на самом деле Иисус не происходит от Авраама, поскольку не является сыном Иосифа. В этом нет никакой трудности для человека верующего, говорит Шоу и приводит в качестве аналогии беспорядки, устроенные в лондонском Ист-Энде приверженцами претендента Тичборна, возмущавшимися тем, что британского рабочего лишают его прав[150].

В медицине такой способ мышления, кажется, называется шизофренией; в любом случае это способность одновременно придерживаться двух взаимоисключающих убеждений. Близко примыкает к этому способность игнорировать факты очевидные и непреложные, которым рано или поздно придется посмотреть в лицо. Этот порок особенно пышно процветает в нашем политическом мышлении. Позвольте мне достать из шляпы несколько образцов. По сути своей, они никак между собой не связаны: это примеры, выбранные почти наугад и демонстрирующие простые безошибочные факты, от которых пытаются откреститься люди, другой частью мозга отлично отдающие себе отчет в их существовании.

Гонконг. За много лет до начала войны все, кто знал положение дел на Дальнем Востоке, понимали: наши позиции в Гонконге шатки, и, как только начнется большая война, мы их утратим вовсе. Это знание, однако, было настолько невыносимым, что одно правительство за другим продолжало цепляться за Гонконг вместо того, чтобы отдать его китайцам. За несколько недель до нападения Японии туда были даже переброшены свежие войска, которые были неминуемо и бессмысленно обречены попасть в плен. Потом разразилась война, и Гонконг сразу же пал – как и должно было произойти, о чем знали все.

Воинская повинность. В течение нескольких довоенных лет почти все осведомленные люди выступали за противостояние Германии; при этом большинство из них одновременно было против роста вооружений, которое позволило бы сделать это противостояние эффективным. Мне хорошо известны аргументы, которые выдвигаются в защиту этого парадокса; некоторые из них небезосновательны, но главным образом это просто юридические отговорки. Даже когда шел уже 1939 год, Лейбористская партия голосовала против обязательной воинской повинности; вероятно, это сыграло свою роль в заключении русско-германского пакта и, безусловно, оказало катастрофическое воздействие на моральное состояние общества во Франции. Потом настал 1940 год, и мы чуть не погибли из-за отсутствия большой эффективно действующей армии, которая могла бы у нас быть, только если бы мы ввели воинскую повинность по меньшей мере тремя годами раньше.

Уровень рождаемости. Лет двадцать – двадцать пять назад понятия использование противозачаточных средств и просвещенность считались почти синонимами. До сего дня большинство людей стараются доказать – доказательства бывают по-разному выражены, но всегда горячо сводятся к более-менее одному и тому же тезису, – что большие семьи невозможно содержать по экономическим причинам. В то же время широко известно, что уровень рождаемости в слаборазвитых странах самый высокий, а среди нашего населения он выше всего в самых низкооплачиваемых слоях. Утверждается также, что менее многочисленное население означает меньшую безработицу и большее благополучие для каждого, между тем как с другой стороны хорошо известно: сокращающееся и стареющее население оказывается перед лицом бедственных и, вероятно, неразрешимых экономических проблем. Разумеется, цифры приблизительны, но вполне правдоподобны: всего через семьдесят лет численность населения в нашей стране достигнет около одиннадцати миллионов, и более половины его составят престарелые пенсионеры. Поскольку – по разным причинам – большинство людей не хотят иметь большие семьи, эти грозные факты существуют где-то на периферии их сознания, известные и как бы не известные им одновременно.

ООН. Чтобы деятельность международной организации была хоть сколько-нибудь эффективна, эта организация должна обладать свободой игнорировать мнение крупных держав и малых стран. Она должна иметь право контроля за ограничением вооружений, а это означает, что ее официальные представители должны иметь доступ к каждому квадратному дюйму территории любой страны. Она должна также иметь в своем распоряжении вооруженные силы, численностью превосходящие любые другие и подчиняющиеся только самой этой организации. Две или три великие державы, имеющие реальный вес в мире, никогда и вида не делали, будто согласны хоть с одним из этих условий, и составили устав ООН так, что их собственные действия не являются даже предметом обсуждения. Иными словами, полезность ООН как инструмента установления мира на земле – нулевая. Это было так же очевидно до начала ее деятельности, как и сейчас. Тем не менее еще несколько месяцев тому назад миллионы хорошо информированных людей верили, что работа ООН будет успешной.

Нет смысла множить примеры. Суть в том, что все мы способны верить в нечто ложное, даже зная, что оно ложно, а потом, когда это становится очевидным и доказанным, бесстыдно передергиваем факты, чтобы показать, будто мы были правы. Интеллектуально продолжать мыслить подобным образом можно неопределенно долго; единственным препятствием на этом пути служит то, что рано или поздно ложная убежденность наталкивается на суровую реальность, и случается это обычно «после драки».

Глядя на всепроникающую шизофрению демократических обществ – ложь, к которой приходится прибегать в охоте за голосами избирателей, заговор молчания о главных проблемах, искажение фактов в прессе, – возникает искушение поверить, что в тоталитарных странах меньше притворства и больше способности смотреть фактам в лицо. По крайней мере там власти не зависят от благосклонности населения и потому могут жестко говорить ему голую правду. Геринг мог позволить себе сказать: «Сначала пушки, потом – масло»[151], между тем как его демократический «коллега» вынужден ту же самую сентенцию обкладывать сотнями лицемерных слов.

Однако, по сути, увиливание от реальности везде одинаково и имеет в общем одинаковые последствия. Русский народ годами приучали к мысли, что он живет лучше всех, и пропагандистские плакаты изображали, как русские семьи сидят за изобильными столами, в то время как пролетариат прочих стран умирает от голода. Между тем рабочие в западных странах жили настолько лучше, чем рабочие в СССР, что недопущение контактов между советскими гражданами и иностранцами стало ведущим принципом внутренней политики страны. Потом, в результате войны, миллионы простых русских оказались в Европе, и по их возвращении домой за былое уклонение от реальности неизбежно придется расплачиваться разного рода трениями. Немцы и японцы проиграли войну в большой степени потому, что их власти были не способны признать факты, очевидные любому непредвзятому взгляду.

Чтобы разглядеть то, что находится прямо перед носом, требуется постоянная борьба. Одно из средств, способствующих «прозрению», – ведение дневников или по крайней мере каких-то записей, касающихся собственного ви́дения важных событий. Иначе, когда какое-нибудь особенно нелепое убеждение окажется взорванным ходом событий, человек может просто забыть о том, что когда-то его придерживался. Политические предсказания обычно оказываются неверными, но даже если кому-то когда-то удалось сделать правильный прогноз, понимание того, почему он был правильным, может стать настоящим озарением. В принципе человек бывает прав, когда либо его желание, либо его опасение совпадает с реальностью. Поняв это, он, разумеется, не избавится от субъективных ощущений, но до какой-то степени сможет отделять их от собственных текущих взглядов и делать заключения хладнокровно, по правилам арифметики. В частной жизни большинство людей ведут себя как реалисты. Когда они составляют свой недельный бюджет, два и два у них безоговорочно равняется четырем. Политика же являет собой некий суббтомный, не-эвклидов мир, в котором часть легко становится больше целого или два разных объекта занимают одно и то же место в один и тот же момент времени. Поэтому противоречия и нелепости, которые я отметил выше, в конце концов сводятся к тайному убеждению, что в отличие от недельного бюджета политические воззрения не требуется проверять серьезной реальностью.

«Трибюн», 22 марта 1946 г.

Некоторые соображения по поводу серой жабы

Еще до появления ласточки и желтого нарцисса и вслед за первым подснежником серая жаба по-своему приветствует весну, выбравшись из лунки в земле, где она пролежала с осени, и во всю прыть доскакав до ближайшей более-менее приемлемой лужи. Что-то – то ли какие-то колебания земли, а может, просто поднявшаяся на несколько градусов температура – подсказало ей, что пора просыпаться, хотя встречаются экземпляры, проводящие целый год в мертвой спячке, – я не один раз собственными руками откапывал такую, живую и здоровую, посреди лета.

Весной, после долгого недоедания, серая жаба отмечена печатью высокой духовности, как строгий адепт англокатолической веры в конце Великого поста. Движения ее апатичны, но исполнены значения, вся она такая усохшая, зато глаза по контрасту неправдоподобно огромные. И ты вдруг впервые осознаешь, что из всех живых существ именно у нее, у жабы, самые прекрасные глаза. Настоящее золото или, точнее, позолоченные полудрагоценные камни из тех, что встречаются на кольце с печаткой и, кажется, называются хризобериллы.

В первые дни в воде жаба концентрирует все свое внимание на том, чтобы восстановить силы, поедая маленьких насекомых. А обретя привычный облик, вступает в фазу повышенной сексуальности. У нее, во всяком случае у самца, одно желание: обхватить что придется своими лапками, и если вы дадите ему палочку или даже палец, он сожмет его с неожиданной силой и далеко не сразу сообразит, что это не самочка. Нередко можно натолкнуться на бесформенную массу из десяти – двадцати жаб, вцепившихся друг в дружку, не различая пола, и вся эта масса постоянно переворачивается. Но мало-помалу они разбиваются на пары, и самец оседлывает самку. Теперь их можно различить: самец поменьше, потемнее и сидит сверху, крепко обняв самку за шею. Через день-другой среди камышей начинают виться длинные нити икры, которые потом пропадают. Пройдет еще несколько недель – глядь, а вода уже кишит крошечными головастиками, которые растут на глазах, обзаводятся задними лапками, затем передними, избавляются от хвостиков, и к середине лета новое поколение жаб, меньше ногтя большого пальца, но совершенных во всех отношениях, выползает из воды, чтобы начать все сначала.

Я упомянул об икрометании, так как это явление весны меня особенно привлекает и поскольку жаба в отличие от жаворонка и первоцвета никогда не превозносилась поэтами. Но я отдаю себе отчет в том, что рептилии и амфибии нравятся не многим, и вовсе не хочу сказать, мол, чтобы насладиться весной, надо непременно интересоваться жабами. Есть еще крокус, дрозд-деряба, кукушка, тёрн, да мало ли. Я к тому, что прелести весны доступны каждому и даются нам даром. Даже на самой убогой улице приход весны, так или иначе, даст о себе знать хотя бы проблеском синевы меж городских труб или ростком бузины, пробившимся на пустыре. Удивительно, как природа выживает полулегально в самом сердце Лондона. Я видел пустельгу, пролетающую над газовым заводом в Дептфорде, и слышал первоклассное исполнение черного дрозда посреди Юстонского шоссе. Сотни тысяч, если не миллионы птиц приютились в радиусе четырех миль, и душу греет мысль, что они не отдают и полпенса в качестве арендной платы.

Даже узкие и мрачные улицы вокруг Банка Англии не сумели совсем отгородиться от весны. Она просачивается повсюду, подобно новейшим отравляющим газам, которым никакие фильтры не помеха. О ней обычно говорят как о «чуде», и в последние пять-шесть лет эта заезженная фигура речи обрела новый смысл. После суровых последних зим приход весны и вправду кажется чудом, ибо как-то все труднее и труднее верится в такую перспективу. Каждый февраль, начиная с сорокового года, я убеждал себя, что на этот раз зима никогда не кончится. Но Персефона, как серая жаба, снова воскресает примерно в одно и то же время. Вдруг, ближе к концу марта, происходит чудо, и убитая лачуга, в которой я живу, преображается. На площади закопченные бирючины оделись яркой зеленью, уплотнились листья на каштанах, повылезали нарциссы, набухли почки у желтофиолей, накидка у полицейского приобрела неожиданно приятный оттенок голубого, торговец рыбой встречает покупателей улыбкой, и даже воробьи, надышавшись благоухающим воздухом и отважившись искупаться в луже впервые с конца сентября, демонстрируют новую расцветку.

Что дурного в том, чтобы радоваться весне и вообще сменам времен года? А если заострить, достойны ли политического осуждения слова о том, что жизнь хороша уже песнями дрозда и желтизной осеннего вяза или чем-то еще, не стоящим денег и лишенным, по выражению издателей левых газет, «классового подхода», в то время как мы стенаем или по крайней мере должны стенать под гнетом капиталистической системы? Многие, вне всякого сомнения, рассуждают именно так. Знаю по опыту, что любой реверанс в моей статье в сторону «Природы» вызовет поток ругательных писем с упором на «сентиментальность» автора, хотя на самом деле там замешаны две идеи. Первая: всякое наслаждение радостями жизни поощряет своего рода политическую апатию. Считается, что человек должен проявлять недовольство, и всем нам следует умножать наши потребности, вместо того чтобы просто получать удовольствие от того, что мы имеем. Вторая: мы живем в век автоматизации, и нелюбовь к механизмам или желание ограничить их господство являются свидетельством отсталости и реакционности и выглядят несколько смешно. Часто это подкрепляют утверждением, что любовь к природе – это слабая струнка городских жителей, не имеющих представления, что такое настоящая природа. А тот, кто имеет дело с землей, рассуждают они, землю не любит и не проявляет никакого интереса к птичкам и цветочкам, разве что в чисто утилитарном смысле. Чтобы восхищаться деревней, надо жить в городе и изредка, в теплое время года, совершать туда короткое паломничество на выходные.

Последняя идея, очевидно, не выдерживает никакой критики. К примеру, средневековая литература, включая народные баллады, полна почти георгианского восторга перед природой, а искусство земледельческих цивилизаций вроде китайской или японской сосредоточено исключительно на деревьях, птицах, цветах, горах и реках. Ошибочность второй идеи, на мой взгляд, не столь очевидна. Да, нам есть чем быть недовольными, мы должны выжимать максимум из плохой работы и не ограничиваться этим, но если отказаться от всех радостей жизни, то какое нас ждет будущее? Может ли человек, не радующийся возвращению весны, восхищаться утопией, избавляющей его от грубого физического труда? Как он распорядится отдыхом, предоставленным ему машиной? Я всегда подозревал, что, если решить экономические и политические проблемы, жизнь только упростится и удовольствие от лицезрения первоцвета перевесит удовольствие от поедания мороженого в сопровождении музыкального автомата «Вурлитцер». Мне кажется, сохраняя нашу детскую любовь к деревьям, рыбам, бабочкам и, возвращаясь назад, к серым жабам, человек слегка увеличивает шансы на мирное и достойное будущее, а проповедуя доктрину, что ничего, помимо стали и бетона, не достойно нашего восхищения, он лишь увеличивает вероятность того, что у нас не останется других выходов для дополнительной энергии, кроме ненависти и преклонения перед сильными мира сего.

Так или иначе, весна пришла даже на главную лондонскую автостраду, и никто не в силах вам помешать понаслаждаться ею. Приятная мысль. Сколько раз, наблюдая за тем, как спариваются жабы или боксируют зайцы в поле среди молодых побегов кукурузы, я ловил себя на том, сколько важных персон были бы рады лишить меня этого удовольствия, имей они такую возможность. К счастью, не могут. А значит, если вы не больны и не измучены голодом, если вы не испытываете панический страх и не сидите за решеткой или в туристическом лагере, радуйтесь весне. На заводах складируют атомные бомбы, полиция прочесывает города, из громкоговорителей льются потоки лжи, но земля продолжает вращаться вокруг солнца, и никакие диктаторы и бюрократы, как бы они ни осуждали такое положение дел, не в силах этому помешать.

«Tribune», 12 апреля 1946 г.

Доброе слово о викарии из Брэя

Несколько лет назад друг повез меня в маленькую беркширскую церковь, настоятелем которой был когда-то знаменитый викарий из Брэя. (На самом деле она находится в нескольких милях от Брэя, но, возможно, в те времена это был один приход.) В церковном дворе стоит великолепное тисовое дерево, которое, согласно табличке у его подножия, было посажено не кем иным, как самим викарием. И мне тогда показалось забавным, что такой человек оставил по себе такую реликвию.

Викария из Брэя, хоть он и имел все данные, чтобы стать автором передовиц в «Таймс», едва ли можно назвать персонажем, достойным восхищения. Все, что от него осталось по прошествии времени, это комическая песенка[152] и прекрасное дерево, радовавшее людской взгляд поколение за поколением и определенно перевесившее дурные воспоминания о его политическом квислингизме.

Тибо, последний король Бирмы, тоже считался далеко не примерным человеком. Он был пьяницей, имел пятьсот жен – хотя, кажется, держал их в основном для показухи – и, взойдя на трон, первым же своим указом повелел обезглавить то ли семьдесят, то ли восемьдесят своих братьев. Однако он оказал большую услугу потомству, засадив пыльные улицы Мандалая тамариндами, которые отбрасывали на них приятную тень, пока японские зажигательные бомбы не спалили их в 1942 году.

Поэт Джеймс Ширли, похоже, допустил слишком вольное обобщение, когда сказал: «Но справедливые дела благоухают так, что им, бессмертным, видимо, не страшен смертный мрак»[153]. Бывает, что несправедливые дела по прошествии лет предстают в ином, благоприятном свете. Тисовое дерево викария из Брэя кое о чем напомнило мне, а потом я нашел книгу избранных жизнеописаний Джона Обри и перечитал его пастораль, написанную, должно быть, где-то в первой половине семнадцатого века и вдохновленную некой миссис Оверолл.

Миссис Оверолл была женой некоего настоятеля, которому часто изменяла[154]. Если верить Обри, она «почти никому не могла отказать», и еще он пишет, что у нее были «самые прекрасные глаза, какие вы когда-либо видели», но слыла она «неслыханной распутницей». Пастораль («влюбленный Пастух» – это, судя по всему, некто сэр Джон Селби) начинается так:

Грустят овечки и лужок…

В тоске ломая руки,

Грустит прелестный пастушок, —

Ушла его подруга.

Была прелестна и нежна,

Как вешние поля,

Но друга бросила она, —

Ах, тра-ля-ля-ля-ля!

Он плачет днем, скорбит во сне:

«Страданья длить доколе?

Прелестниц, ей подобных, мне

Уже не встретить боле.

Нет в мире равных ей красой.

О счастии моля,

Я жив был ею, ей одной!» —

Ах, тра-ля-ля-ля-ля!

На протяжении следующих пяти[155] строф рефрен «тра-ля-ля» приобретает явно непристойный оттенок, но заканчивается стихотворение изысканной строфой:

Ушла, всех краше и милей,

Ушла его отрада.

В том, что случится после с ней,

Дружка винить не надо, —

Коль враг она себе самой,

И сердцем предала

Любви пастушьей дар святой…

Ах, тра-ля-ля-ля-ля![156]

Миссис Оверолл была не более образцовым персонажем, чем викарий из Брэя, хотя и более привлекательным внешне. Тем не менее все, что от нее осталось, – это стихотворение, которое и поныне доставляет удовольствие многим людям, хотя по каким-то причинам его никогда не включают в антологии. Страдания, источником которых она, как предполагается, была для других, невзгоды и тщета, которыми обернулась под конец ее собственная жизнь, вылились в долговечное благоухание, напоминающее аромат, витающий летним вечером над табачным полем.

Но вернемся к деревьям. Посадка дерева, особенно многолетнего, с твердой древесиной, – это подарок, который вы можете сделать потомству почти безо всяких затрат и хлопот, и если дерево разрастется, оно надолго переживет видимый эффект любого другого вашего деяния, хорошего или дурного. Года два назад я написал короткую заметку в «Трибюн» о купленных в «Вулворте» за шесть пенсов кустах вьющейся розы, которые я посадил еще до войны, и получил возмущенное письмо от читателя, утверждавшего, что розы – это мещанство, но я по-прежнему думаю, что потратил тот шестипенсовик лучше, чем если бы купил на него сигарет или даже превосходные брошюры «Фабианского общества»[157].

Недавно я провел день в доме, где когда-то жил, и с приятным удивлением – вернее, с чувством, что неосознанно сделал нечто хорошее, – увидел, как разрослись мои посадки почти десятилетней давности. Полагаю, есть смысл уточнить, сколько они стоили, просто чтобы показать, что можно сделать, истратив всего несколько шиллингов, если вы вкладываете их в нечто растущее.

Сейчас там, возле дома, живут две вьющиеся розы из «Вулворта» и три полиантовые розы – по шесть пенсов за каждую. Еще три кустовые розы, купленные в питомнике по дешевке оптом с шестью фруктовыми деревьями и двумя кустами крыжовника, – все вместе стоило десять шиллингов. Одно фруктовое дерево и один розовый куст погибли, но остальное разрослось на славу. В общей сложности пять фруктовых деревьев, семь розовых кустов и два куста крыжовника достались мне за двенадцать с половиной шиллингов. Посадка всех этих растений не потребовала больших усилий, и кроме небольших денег, которых они мне стоили, впоследствии я больше ничего на них не потратил. Я никогда особо за ними не ухаживал, если не считать того, что иногда подбирал обломки, если какая-нибудь лошадь с соседней фермы вырывалась из загона.

За девять лет эти семь розовых кустов, сменяя друг друга, цвели в общей сложности сотни полторы месяцев. Фруктовые деревья, которые были всего лишь хилыми прутиками, когда я их посадил, теперь пышно разрослись. На прошлой неделе одно из них, сливовое, все покрылось цветами, и яблони, похоже, прекрасно себя чувствуют. Та, что поначалу казалась самой слабенькой из них, оранжевый пепин Кокса, – ее бы и не включили в ту оптовую партию, если бы она была сильным саженцем, – превратилась в крепкое здоровое дерево со множеством молодых побегов. Я утверждаю, что посадка этого дерева являлась общественно-полезным деянием, потому что плодоносить этот сорт начинает не скоро, а я не надеюсь прожить долго. Я сам никогда не съем яблока с этого дерева, но другие наверняка будут собирать их во множестве. «По плодам их узнаете их»[158], и оранжевый пепин Кокса – хороший плод, чтобы по нему узнали о тебе.

Конечно, я не сажал его с осознанным намерением оказать кому-то услугу. Просто увидел дешевый набор растений и воткнул их в землю без особой предварительной обработки.

О чем я сожалею и что постараюсь когда-нибудь исправить, так это то, что за всю свою жизнь не посадил ни одного каштана. Теперь никто их не сажает; если вы видите каштан – это наверняка старое дерево. Если вы сажаете каштан, то определенно делаете это для своих внуков, а кому есть дело до внуков? Никто не сажает также айву, шелковицу и мушмулу. Между тем именно эти деревья следует сажать, если у вас есть свой клочок земли. С другой стороны, на каждом кусочке пустующей земли, через который вам случается проходить, вы можете сделать что-нибудь, чтобы исправить зло, происходившее на протяжении всех военных лет, – чудовищное истребление деревьев, особенно дубов, ясеней, вязов и берез.

Даже яблоня живет около ста лет, так что «Кокс», посаженный мной в 1936 году, все еще будет плодоносить и в середине двадцать первого века. Дуб или береза могут жить столетиями и доставлять радость тысячам и десяткам тысяч людей, прежде чем будут распилены на дрова. Я не предполагаю, что можно исчерпать свои обязательства перед обществом посредством возрождения лесов. И все же это была бы неплохая идея: каждый раз, когда вы совершаете антиобщественный поступок, отметьте его в своем дневнике, а потом, в соответствующий сезон, бросьте зерно в землю.

И даже если только одно из двадцати прорастет и созреет, у вас будет шанс, причинив, возможно, немало зла за свою жизнь, в конце концов, как викарий из Брэя, оставить о себе в обществе благодарную память.

«Трибюн», 26 апреля 1946 г.

Почему я пишу

С очень раннего возраста, лет с пяти-шести, я знал, что стану писателем, когда вырасту. В промежутке между семнадцатью и двадцатью четырьмя я пытался оставить эту идею, отдавая себе, однако, отчет в том, что тем самым я бросаю вызов своей природе и что раньше или позже мне придется угомониться и писать книги.

Я был вторым ребенком из трех, с разрывом в пять годков с обеих сторон, и до восьми лет отца почти не видел. По этой и другим причинам я чувствовал себя одиноким, и у меня быстро развились дурные манеры, сделавшие меня непопулярным в школе. Как всякий маленький отшельник, я выдумывал истории, вел разговоры с воображаемыми персонажами и, кажется, с самого начала мои литературные амбиции перепутались с ощущением обособленности и недооцененности. Я легко владел словом, умел смотреть в лицо неприятным фактам и чувствовал, что создаю свой личный мир, где смогу взять реванш за неудачи в обычной жизни. Тем не менее объем серьезных – по намерениям – вещей, написанных мной в период детства и отрочества, не насчитывал и полдюжины страниц. Мое первое стихотворение мама записала с моих слов, когда мне было четыре или пять лет. Деталей не помню, кроме того что оно было посвящено тигру с «зубами как стулья» – неплохо сказано, если бы еще это не было плагиатом блейковского «Тигр, о тигр». В одиннадцать, когда разразилась война 1914 года, я написал патриотическое стихотворение, которое напечатала местная газета, как и другое, двумя годами позже, на смерть Китченера[159]. Став постарше, я периодически писал плохие и, как правило, незаконченные «стихи о природе» в георгианском стиле. Еще я пару раз попробовал себя в жанре короткого рассказа – чудовищный провал. Вот, собственно, итог моей серьезной писанины в те годы.

Но в каком-то смысле я тогда втянулся в литературную деятельность. Были вещи на заказ, я их делал быстро, легко и без особого удовольствия. Помимо школьных заданий, я писал vers d’occasion[160], полушутливые стихотворения, которые, как мне сейчас кажется, выдавал с поразительной скоростью, – в четырнадцать лет я сочинил за неделю целую пьесу в стихах в подражание Аристофану, – и помогал издавать школьные журналы как печатные, так и рукописные. Эти журналы являли собой самые жалкие карикатуры, какие только можно себе представить, и я с ними расправлялся с куда большей легкостью, чем нынче с дешевой журналистикой. Но параллельно со всем этим, на протяжении пятнадцати с лишним лет, я занимался литературным упражнением совсем иного рода, создавая непрерывную «историю» о себе, что-то вроде дневника, существующего лишь в моей голове. Я полагаю, нечто подобное происходит со всеми детьми и подростками. Будучи ребенком, я воображал себя, к примеру, Робином Гудом, героем захватывающих приключений, однако довольно скоро мои «истории» резко утратили нарциссизм и становились все больше описанием того, что я делаю и вижу. В голове моей складывалась картина: «Он толкнул дверь и вошел в комнату. Желтый луч света, пробивающийся сквозь муслиновые занавески, прилег на стол, где рядом с чернильницей лежал полуоткрытый спичечный коробок. Держа правую руку в кармане, он подошел к окну. На улице кот со спиной, похожей на черепаховый панцирь, гонялся за мертвым листом» и т. д. и т. п. Эта привычка сохранялась лет до двадцати пяти, пока я всерьез не занялся литературой. При том что я должен был искать и искал точные слова, похоже, я обращался к описаниям, сам того не желая, под воздействием какого-то внешнего толчка. Подозреваю, что мои «истории» отражали стили писателей, которыми я увлекался в разные годы, но, насколько я помню, их всегда отличала дотошная описательность.

В шестнадцать я вдруг открыл для себя красоту самих слов, то есть их звучания и ассоциаций. Строчки из «Потерянного рая»

С трудом, упорно Сатана летел,

Одолевал упорно и с трудом[161],

которые сегодня не кажутся мне такими уж замечательными, тогда вызывали у меня мурашки, а написание «hee» вместо «he» лишь увеличивало восторг. Про то, как надо описывать вещи, я уже все знал. Поэтому понятно, какого сорта книги я хотел писать, если в то время написание книг вообще входило в мои планы. Я намеревался сочинять толстенные натуралистические романы с несчастливым концом, с подробнейшими описаниями и ошеломительными сравнениями, с витиеватыми пассажами, где слова отчасти используются ради самого звучания. И кстати, мой первый роман «Бирманские дни», написанный в тридцать лет, но задуманный гораздо раньше, в сущности, является именно такой книгой.

Я даю всю предысторию, так как, мне кажется, невозможно понять мотивы писателя, не имея представления о его развитии на раннем этапе. Тематику определит само время – особенно если речь идет о таком бурном революционном времени, как наше, – но еще до того, как он начнет писать, у него должно сложиться эмоциональное отношение к миру, от которого уже до конца не уйти. Ему, разумеется, предстоит обуздывать свой темперамент, и он не должен застрять на какой-то незрелой стадии или в каком-то не том состоянии, но совсем избавиться от ранних влияний, значит, убить в себе творческий импульс. Оставляя в стороне необходимость зарабатывания на жизнь, я вижу четыре сильных мотива для писательства, во всяком случае для сочинения прозы. В каждом писателе они существуют в разных пропорциях, которые со временем могут меняться в зависимости от атмосферы, в которой он живет. Вот они:

(1) Чистый эгоизм. Желание выглядеть умным или отомстить взрослым за то, что унижали тебя в детстве, желание, чтобы о тебе говорили и чтобы помнили после смерти, и т. д. и т. д. Было бы лицемерием не считать это мотивом; еще какой мотив. Писатели в этом солидарны с учеными, художниками, политиками, законниками, солдатами, успешными бизнесменами – короче, высший слой человеческой расы. Большая масса людей не отличается повышенным эгоизмом. После тридцати они утрачивают личные амбиции – а частенько и ощущение себя как личностей – и начинают жить главным образом для других, если не задыхаются под гнетом повседневности. Но есть также меньшинство одаренных честолюбцев, твердо решивших прожить свою жизнь до конца, и писатели принадлежат к этой категории. Серьезные писатели, я бы сказал, в целом тщеславнее и эгоцентричнее, чем журналисты, хотя не столь корыстны.

(2) Эстетический энтузиазм. Восприятие красоты в окружающем мире или, наоборот, в словах и их правильной расстановке. Удовольствие от воздействия звука на звук, от упругости хорошей прозы или ритма хорошего рассказа. Желание поделиться ценным опытом, дабы он не пропал даром. Эстетический мотив очень слабо развит у большого числа писателей, но даже памфлетист или автор учебников порой вставляет излюбленное словечко или фразу без утилитарной надобности или питает слабость к типографскому шрифту, ширине полей и т. п. Если взять выше железнодорожного справочника, ни одна книга не вполне свободна от эстетических соображений.

(3) Исторический импульс. Желание увидеть все как есть, раскопать подлинные факты и сохранить для потомства.

(4) Политические цели – употребляя слово «политический» в самом широком смысле. Желание подтолкнуть мир в определенном направлении, изменить взгляды людей на общество, за которое они должны бороться. Опять же, никакая книга по-настоящему не свободна от политической ангажированности.

Можно проследить за тем, как эти различные импульсы сталкиваются и как они колеблются в зависимости от конкретного человека и периода времени. По своей природе – понимая «природу» как состояние при вступлении в пору взрослости – я человек, у которого первые три мотива перевешивают четвертый. В мирное время я бы сочинял орнаментальные или просто описательные книжки, даже не догадываясь о своей политической приверженности. А так я был вынужден стать чуть ли не памфлетистом. Пять лет, отданных неподобающей профессии (вест-индская имперская полиция в Бирме), затем бедность и комплекс неудачника. Это усилило мое врожденное неприятие власти и впервые заставило осознать существование рабочего класса, а служба в Бирме открыла мне глаза на природу империализма; однако этого опыта было недостаточно для того, чтобы сформировать внятную политическую ориентацию. Потом был Гитлер, Гражданская война в Испании и проч. Закончился тридцать пятый год, а я все еще не имел твердой позиции. Помню последние три строфы написанного в то время стишка, где выражена тогдашняя дилемма:

Я личинка, не ставшая бабочкой,

Я евнух, лишенный гарема.

Между пастырем и комиссаром

Я мечусь, как второй Юджин Аром[162].

Комиссар по руке мне гадает,

Из радио музыка льется,

Ну а пастырь мне «остин» сулит,

Мол, пусть паренек порулит.

Я жил во дворце в своих снах

И во дворце просыпался.

Этот век – для моих ли ты глаз?

А для Смита? Для Джонса? Для вас?[163]

Война в Испании и другие события 1936–1937 годов перевесили чашу весов, и отныне моя позиция была мне ясна. Каждая серьезная строчка, написанная мной после тридцать шестого, прямо или косвенно направлена против тоталитаризма и за демократический социализм, как я его понимаю. Мне кажется глупостью в такое время, как наше, считать, что можно избежать этих тем. Все, так или иначе, их касаются. Вопрос лишь в том, на чьей ты стороне и как подходишь к теме. И чем осмысленнее твоя политическая позиция, тем выше шансы, что, занимаясь политикой, ты не будешь приносить в жертву свои эстетические и интеллектуальные принципы.

Больше всего в последние десять лет мне хотелось превратить политическое высказывание в искусство. Для меня всегда отправная точка – чувство солидарности и несправедливости. Когда я сажусь писать книгу, я не говорю себе: «Сейчас я создам произведение искусства». Я пишу, потому что хочу разоблачить какую-то ложь или привлечь внимание к какому-то факту, и моя изначальная забота – быть услышанным. Но я не могу написать книгу или хотя бы большую статью в журнал без эстетической задачи. Любой, кто даст себе труд вникнуть в мои сочинения, увидит, что даже когда это откровенная пропаганда, там много такого, что профессиональный политик сочтет не относящимся к делу. Я не могу, да и не хочу совсем отказаться от того, как я глядел на мир ребенком. Пока жив и здоров, буду следить за прозаическим стилем, любить все, чем богата земля, и получать удовольствие от добротных предметов и бесполезной информации. Против природы не попрешь. Главное – совместить мои врожденные пристрастия и антипатии с публичными, неиндивидуальными действиями, к которым нас вынуждает само время.

Это не просто. Встают проблемы конструирования и языка, и по-новому встает вопрос правдивости. Позвольте мне дать лишь один пример возникшей неуклюжести. Моя книга «Памяти Каталонии» о Гражданской войне в Испании, конечно же, откровенно политическая, но она написана с некоторой отстраненностью и соблюдением формы. Я очень старался рассказать всю правду, при этом не идя против моего литературного инстинкта. В ней, помимо прочего, есть большая глава, изобилующая газетными цитатами и тому подобным и защищающая троцкистов, которых обвиняли в сотрудничестве с Франко. Ясно, что такая глава через год-другой перестанет быть интересной обычному читателю и погубит всю книгу. Критик, чье мнение я уважаю, прочел мне лекцию по этому поводу: «Зачем ты ее включил? Ты превратил потенциально хорошую книгу в журналистский опус». Он был прав, но я не мог поступить иначе. Я располагал информацией, оказавшейся в Англии для многих недоступной: оговоры невиновных людей. У меня это вызвало ярость, без которой книга просто не была бы написана.

Проблема в том или ином виде возникает опять и опять. Вопрос языка достаточно тонкий и потребовал бы слишком долгого обсуждения. Скажу лишь, что в последние годы я стараюсь писать не так ярко, построже. Как бы там ни было, по-моему, к тому моменту, когда ты освоил некий стиль письма, можно считать, что он уже устарел. «Скотский уголок»[164] – первая книга, где я осознанно постарался соединить политическую и художественную задачи в единое целое. После этого я не писал романов семь лет, но вскоре, надеюсь, кое-что получится. Наверняка это будет провал, всякая книга обречена на провал, но по крайней мере я себе ясно представляю, что хочу написать.

Просмотрев последнюю пару страниц, я вижу, что дело выглядит так, будто мои мотивы как писателя направлены исключительно на общественное восприятие. Мне не хотелось бы оставить у вас такое впечатление. Все писатели тщеславны, эгоистичны и ленивы, а в основе всего лежит загадка. Написание книги – ужасная, изнурительная борьба, вроде затяжной мучительной болезни. Не стоит за такое браться, если ты не одержим демоном, столь же неотвязным, сколь и непостижимым. Насколько можно судить, демон этот, проще говоря, инстинкт, заставляющий ребенка требовать к себе внимания. Но правда и то, что невозможно написать что-то стоящее, если ты постоянно не пытаешься спрятать подальше свою персону. Хорошая проза – это оконное стекло. Я не могу с уверенностью сказать, какой из моих мотивов сильнее, но знаю, какие из них достойны, чтобы за ними следовать. Оглядываясь на сделанное, я вижу, что, когда у меня не было политической задачи, я неизбежно писал нечто безжизненное, расплачиваясь витиеватыми пассажами, пустыми фразами и виньетками, – короче, подлогом.

«Gangrel», (№ 4, лето) 1946

Как умирают бедные

В 1929 году я несколько недель пролежал в больнице Х, в Пятнадцатом округе Парижа[165]. Для начала меня, как водится, подвергли допросу третьей степени в регистратуре, где я, право, минут двадцать отвечал на разные вопросы, и лишь потом позволили пройти внутрь. Если вам приходилось когда-либо заполнять формуляры в любой из латинских стран, вы представляете себе, что это были за вопросы. В течение нескольких дней до того я пребывал в таком состоянии, что никак не мог соотнести показатели градусника по Реомюру с градусником по Фаренгейту, однако же знал, что температура у меня колеблется в районе ста трех градусов[166], так что к концу допроса на ногах мне стало держаться трудновато. За моей спиной в ожидании таких же вопросов выстроилась небольшая очередь унылых пациентов с цветными узелками из платков в руках.

За допросом последовала помывка – обязательная процедура для вновь прибывших, точно так же как в тюрьме или в работном доме. Одежду у меня забрали, и после того как я, весь дрожа, просидел несколько минут в ванне с теплой водой, едва доходившей мне до колен, выдали льняную ночную рубашку, короткий синий фланелевый халат – тапочек не было, не нашлось, как мне объяснили, моего размера – и вывели на свежий воздух. Дело происходило в феврале, вечером, а у меня была пневмония[167]. Палата, куда мы направлялись, находилась в двухстах ярдах, и, чтобы дойти до нее, предстояло пересечь весь больничный двор. Кто-то шедший впереди меня с фонарем оступился. Гравиевая дорожка была покрыта наледью, ветер наматывал полы рубахи на голые икры. Войдя внутрь, я испытал странное ощущение, будто все здесь мне знакомо; откуда оно взялось, стало ясно позднее, ночью. Палата представляла собой вытянутое, с довольно низким потолком, скудно освещенное, наполненное гулом голосов помещение с кроватями в три ряда, на удивление близко расположенными друг к другу. Гнилостный, отдающий смрадом человеческих экскрементов воздух был в то же время слегка сладковат. Ложась, я увидел почти напротив себя невысокого, с покатыми плечами шатена, сидевшего полуобнаженным на кровати, в то время как доктор и студент-практикант производили над ним какие-то непонятные манипуляции. Сначала доктор извлек из своего черного чемоданчика с десяток стаканчиков, похожих на винные бокалы, затем практикант, чтобы вытеснить воздух, последовательно совал в каждый горящую спичку, далее стаканчик приставляли к спине или к груди мужчины, и благодаря образовавшемуся внутри вакууму стаканчик присасывался, оставляя на коже огромные желтые волдыри. Лишь какое-то время спустя я сообразил, что происходит: больному ставят банки; про такой способ лечения можно прочесть в старых учебниках по медицине, но я-то доныне смутно полагал, что он применяется только по отношению к лошадям.

На холоде температура у меня, наверное, снизилась, и я наблюдал за этой варварской процедурой несколько отрешенно и даже с известной долей зрительского интереса. Но уже в следующий момент доктор и студент подошли ко мне, рывком посадили и, не говоря ни слова, принялась лепить те же самые банки – даже не подумав их стерилизовать – на меня. Несколько жалких попыток сопротивления встретили такой же отклик, как если бы протест исходил от животного. Совершенно бесстрастная манера, с какой эти двое обрабатывали меня, производила сильное впечатление. В общей больничной палате я оказался впервые, как и не имел прежде опыта общения с врачами, которые работают молча, или, иначе говоря, не обращают на тебя как на человека ни малейшего внимания. В данном случае они просто поставили шесть банок, после чего сделали насечки на образовавшихся пузырях и повторили процедуру. Каждая банка высасывала чайную ложку черной крови. Вновь ложась на койку, униженный, испытывающий омерзение, напуганный тем, что со мной сделали, я рассчитывал, что хотя бы теперь меня оставят в покое. Но нет. Предстояла очередная процедура – горчичники – судя по всему, такая же рутинная, как горячая ванна. Две подошедшие к моей кровати медсестры в несвежих халатах уже держали горчичники наготове и облепили ими мою спину плотно, словно смирительной рубашкой; тем временем несколько человек, расхаживавших по палате в рубашках и брюках, начали собираться вокруг моей койки, улыбаясь то ли насмешливо, то ли сочувственно. Потом я узнал, что созерцание процедуры постановки горчичников является любимым времяпрепровождением пациентов. Обычно этими штуковинами больного обклеивают на четверть часа, и, конечно же, зрелище это довольно забавное, если ты сам не находишься внутри горчичной корки. Первые пять минут испытываешь свирепую боль, но тебе кажется, что стерпишь. На протяжении следующих пяти минут ощущение того, что вытерпеть это можно, покидает тебя, но сделать ты ничего не можешь, потому что горчичники прилеплены к спине. Для зрителей это самый захватывающий момент. А в последние пять минут наступает нечто вроде оцепенения. Сняв горчичники, сестры сунули мне под голову водонепроницаемую подушку, набитую льдом, после чего меня оставили-таки в покое. Спать я не спал, и, насколько мне помнится, это была единственная ночь в моей жизни – я имею в виду ночь, проведенную в постели, – когда мне вообще не удалось заснуть ни на минуту.

В первый час своего пребывания в больнице Х, как видим, я прошел через целый ряд разнообразных и противоречивых процедур, но первоначальная интенсивность лечения была заблуждением, потому что в целом тебя здесь практически вообще не лечат – хорошо ли, дурно ли – за исключением тех случаев, когда болезнь в том или ином роде представляет врачебный интерес. В пять утра появились медсестры, разбудили пациентов и измерили им температуру, однако помыться не помогли. Если тебе хватит сил, помоешься сам, если нет – будешь зависеть от благорасположения кого-нибудь из ходячих больных. И утки, и жуткие на вид судна, которые здесь называют la casserole[168], тоже приносили сами больные. В восемь раздали завтрак, именуемый на армейский манер la soupe[169]. И это действительно был суп, жидкий овощной суп с плавающими в нем комками хлеба. Ближе к полудню пришел высокорослый, вальяжный чернобородый врач в сопровождении ассистента и следовавшей за ними по пятам стайки студентов, но нас в палате было около шестидесяти, а врачу явно предстояло обойти еще и другие палаты. У иных кроватей он не останавливался ни разу за все дни моего пребывания, хотя порой вслед ему неслись умоляющие крики. В то же время, если у тебя была болезнь из тех, с которыми студентам хотелось познакомиться поближе, тебе обеспечивалось самое пристальное, хотя и специфическое внимание. Скажем, я лично, представляя собой превосходный экземпляр человека, страдающего бронхиальной астмой, собирал порой у своей койки целую очередь молодых людей, жаждущих послушать мои легкие. Странное возникало при этом чувство – в том смысле странное, что при всем своем настойчивом стремлении овладеть профессией они, судя по всему, совершенно не воспринимали пациента как человеческую особь. Нелепое, быть может, сравнение, но, случалось, молодой студент, дождавшись своей очереди, подходил к тебе и, дрожа от возбуждения, начинал обращаться с тобой точно мальчик, получивший наконец в руки дорогую заводную игрушку. А затем – ухо за ухом, уши молодых людей, девушек, негров, прижимающиеся к твоей спине, эстафета пальцев, сосредоточенно, но неловко выстукивающих тебя, и никто, буквально никто не перекинется с тобой ни словом и не посмотрит в лицо. Как дармовой пациент в стандартной больничной одежде ты представляешь собой прежде всего наглядное пособие – я не противился, но так к этому и не привык.

По прошествии нескольких дней я оправился достаточно для того, чтобы принимать сидячее положение и рассматривать других пациентов. В палате со спертым воздухом и узкими кроватями, примыкающими одна к другой так тесно, что можно было без труда прикоснуться к руке соседа, лежали больные, страдающие от самых различных недугов, за исключением, думаю, особенно заразных. Моим соседом справа оказался маленького роста рыжеволосый сапожник, у которого одна нога была короче другой, привыкший возвещать о смерти кого-либо из пациентов (а это случалось не раз, и мой сосед всегда узнавал об очередной смерти первым) посвистыванием в мою сторону, объявлением: «Numero 43» (или какой там это был номер) и закидыванием рук за голову. Сапожник тяжелыми хворями не мучился, но на других кроватях, во всяком случае в поле моего зрения, разыгрывались серьезные трагедии, и люди испытывали чудовищные боли. На кровати, изножье которой упиралось в изножье моей, лежал, пока не умер (как это произошло, я не видел – его переложили на другую кровать), маленький, весь иссохший мужчина, страдавший не знаю уж какой именно болезнью, но вся его кожа была настолько чувствительна, что любое прикосновение, будь это даже простыня или одеяло, заставляло его кричать от боли. Хуже всего ему было, когда он мочился, что давалась ему с огромным трудом. Сестра приносила ему утку и долго стояла у кровати, посвистывая, как грумы свистят лошадям, пока наконец, мучительно выдохнув: «Je pisse», он не принимался за дело. На соседней с ним кровати лежал тот самый шатен, которому на моих глазах ставили банки, – он постоянно харкал кровавой слизью. Моим соседом слева был высокий, вялый на вид молодой человек, которому через определенные промежутки времени вводили в спину трубку и через нее из какого-то внутреннего органа выкачивали невероятное количество пенящейся жидкости. На следующей койке умирал ветеран войны 1870 года, благообразный седобородый старик, вокруг кровати которого на протяжении всего разрешенного для посещений времени сидели, точно воруны на ветках, четверо пожилых родственниц, явно деливших в уме скудное наследство. На кровати напротив, во втором от прохода ряду, лежал пожилой лысый мужчина с обвисшими усами и сильно распухшими лицом и телом, мучившийся каким-то заболеванием, вынуждавшим его почти непрерывно мочиться. Рядом с его кроватью постоянно стоял стеклянный мочеприемник. Однажды его пришли навестить жена и дочь. При их появлении обрюзгшее лицо больного вдруг осветилось радостной улыбкой, и когда дочь, миловидная девушка лет двадцати, подошла к постели, я заметил, как его ладонь медленно выползает из-под одеяла. Мне показалось, что я уже вижу последующие телодвижения: девушка опускается у кровати на колени, и старик кладет ей ладонь на голову – благословение умирающего. Но нет – он просто передал ей утку, которую она тут же опорожнила, вылив содержимое в мочеприемник.

Кроватях в десяти от меня лежал с циррозом печени Numero 57 – именно таким, кажется, был его номер. Все в палате знали его в лицо, потому что время от времени он становился наглядным пособием для занятий по медицине. Дважды в неделю, во второй половине дня, рослый, мрачного вида врач читал лекции студентам здесь, в больнице, и не раз и не два Numero 57 вывозили на чем-то вроде каталки на середину палаты, и врач задирал на нем ночную рубашку, начинал пальпировать большую мягкую опухоль на животе больного – надо полагать, в этой зоне и находилась его пораженная печень – и важно пояснял, что этот недуг – последствие алкоголизма, более всего распространенный в странах, где пьют много вина. Как правило, пациенту он не говорил ни слова, не улыбался, не кивал и вообще вел себя так, словно его здесь не было. Излагая свои мысли в манере чрезвычайно строгой и четкой, он водил ладонями по его истощенному телу, иногда переворачивая его на живот и обратно, примерно так, как женщины орудуют скалкой. Нельзя сказать, что Numero 57 имел что-то против. Он явно был больничным старожилом, привычно участвовал в лекциях в качестве наглядного пособия, а его печень давно уже ждала своего места среди экспонатов какой-нибудь кунсткамеры. Полностью равнодушный к тому, что о нем говорят, он лежал, тупо уставившись в потолок бесцветными глазами и позволяя врачу демонстрировать себя, как образец старинного фарфора. Это был мужчина лет шестидесяти, чудовищно скукожившийся. Пергаментно-бледное лицо сморщилось настолько, что размерами не превосходило кукольное.

Однажды утром мой сосед-сапожник, выдернув из-под головы подушку, разбудил меня еще до прихода медсестер. «Numero 57!» – И он воздел руки над головой. В палате было достаточно светло, чтобы различать предметы вокруг, и я увидел, что старый Numero 57 лежит, съежившись, на боку, а голова его, повернутая в мою сторону, свешивается с кровати. Он умер ночью, когда в точности, не знал никто. Подошедшие вскоре медсестры восприняли известие о его смерти безучастно и занялись своим делом. По прошествии долгого времени, часа или более, по палате, тяжело стуча деревянными башмаками, промаршировали, плечом к плечу, как солдаты, еще две сестры и накрыли тело простыней с четырьмя узлами по краям, но унесли его еще позже. При более ярком освещении я успел получше разглядеть Numero 57. Для этого даже специально повернулся на бок. Как ни странно, это был первый увиденный мной покойник-европеец. Мертвых мне видеть доводилось, но это всегда были азиаты и, как правило, жертвы насилия. Глаза Numero 57 были открыты, рот тоже, лицо искажено гримасой боли. Что произвело на меня наибольшее впечатление, так это белизна его лица. Оно и при жизни было бледным, но сейчас мало чем отличалось по цвету от простыни. Чем пристальнее я вглядывался в это крохотное сморщенное личико, тем сильнее меня поражало то, что эти отталкивающие останки, ожидающие, чтобы их увезли на каталке и бросили на холодную плиту в анатомичке, являли собой результат «естественной» смерти – того, о чем мы просим бога в молитвах. Ну вот, подумалось мне, вот что ждет и тебя через двадцать, тридцать, сорок лет: вот как умирают те, кому повезло, те, кто дожил до старости. Разумеется, жить каждому хочется, на самом деле и живешь-то только из страха смерти, но сейчас мне кажется – как казалось и тогда, – что лучше умереть насильственной смертью и не слишком старым. Толкуют об ужасах войны, но какое оружие, придуманное человеком, по жестокости своей хотя бы приближается к обычным болезням? «Естественная» смерть, почти по определению, предполагает нечто медленное, дурно пахнущее и болезненное. Но и при этом имеет значение, где умираешь – у себя дома или в общественном заведении. Взять хоть эту старую развалину, этого несчастного, который только что угас, как мигнувшая напоследок догоревшая свеча: он был настолько безразличен всем, что никто даже не подошел к его смертном одру. Это всего лишь номер, а теперь еще «объект» для скальпелей в руках студентов-медиков. Какая мерзость смерть у всех на глазах, в таком месте, как это! В больнице Х, как я уже говорил, кровати примыкали друг к другу вплотную, не разделенные ширмами. Представьте себе, например, что значит умереть, как тот человечек, что лежал в футе от меня, тот самый, что кричал от боли при прикосновении постельного белья. Рискну предположить, что его последними услышанными словами были «Je pisse!» Возможно, умирающих такие вещи не волнуют – по крайней мере таков будет стандартный комментарий; и тем не менее они часто пребывают в более или менее здравом уме до последнего или почти до последнего дня своей жизни.

В общих палатах больниц видишь ужасы, какие вряд ли увидишь в кругу людей, которым удается умереть у себя дома, – словно определенные болезни поражают только неимущих. Однако же остается фактом то, что ни в какой английской больнице не столкнешься с тем, чему я стал свидетелем в больнице Х. К примеру, люди, умирающие, будто животные, когда никто к тебе не подойдет, не встанет рядом, никого ты не интересуешь, когда твою смерть даже никто не заметит до самого утра, – а такое случилось на моих глазах не раз и не два. В Англии с подобным, конечно, не столкнешься и уж точно не увидишь труп, лежащий на глазах у других больных. Вспоминаю, как однажды в одной сельской больнице в Англии, во время полдника скончался пациент, и хотя было нас в палате всего шестеро, сестры так умело справились со своим делом, что узнали мы о смерти соседа лишь после окончания чаепития – к нашему возвращению в палату его тело уже унесли. Благо, которое есть у нас в Англии и которое мы, возможно, недооцениваем, – большой штат хорошо обученных и по-армейски дисциплинированных медсестер. Да, конечно, наши медсестры не слишком умны, они могут гадать на кофейной гуще, носить значки с изображением флага Британской империи и выставлять на каминной доске фотографии королевы, но они хотя бы не позволят тебе лежать неумытым и мучающимся от запора просто потому, что им лень пошевелиться. В медсестрах больницы Х было нечто от миссис Гэмп[170], а потом, в военных госпиталях республиканской Испании, мне приходилось встречаться с медсестрами, настолько невежественными, что они и температуру-то толком не умели измерить. Не увидишь в английских больницах и такой грязи, как в больнице Х. По прошествии некоторого времени, когда я оправился настолько, что сам мог дойти до ванной, я обнаружил там огромный мусорный ящик, в который выбрасывали остатки еды и грязное больничное белье, а деревянные стенные панели там кишели сверчками.

Достаточно окрепнув, чтобы держаться на ногах и получив назад свою одежду, я не стал ожидать окончания назначенного мне срока лечения и официальной выписки и бежал из больницы. Бежал не столько от варварского лечения, сколько от мрачности и наготы самой больницы, от ее тошнотворных запахов и главным образом от всей ее атмосферы, которая до сих пор хранится в моей памяти как нечто уникальное. Меня положили туда, потому что больница находилась в округе, где я жил, и только оказавшись в ней, я узнал, что она пользуется весьма дурной репутацией. Год или два спустя известная мошенница мадам Ано, заболевшая во время следствия, попала в больницу Х и, проведя там несколько дней, сумела обвести вокруг пальца охрану, бежала, взяла такси и вернулась в тюрьму, объяснив, что там условия содержания лучше. Не сомневаюсь, что даже в то время больница Х была не типична для Франции. Но пациенты – почти все рабочие – на удивление легко мирились с теми условиями. Иные вроде бы даже находили их вполне сносными, например те двое, что оказались бродягами-симулянтами, которым больница представлялась удобным местом, где можно провести зиму. Медсестры смотрели на это сквозь пальцы, потому что симулянтов можно было использовать как подсобную рабочую силу. Но преобладало все же иное отношение: конечно, это мерзкое место, но чего, собственно, можно ожидать? Никто не считал удивительным то, что людей будят в пять утра, а затем в течение трех часов заставляют ждать жидкого супа на завтрак, или что больные умирают, никого не имея рядом, или даже то, что обратят на тебя внимание или нет, зависит от того, попадешься ли ты на глаза совершающему обход врачу. Они привыкли, что больницы именно таковы. Если ты серьезно заболел и у тебя не хватает денег, чтобы лечиться дома, остается лишь лечь в больницу, а уж попав туда, мириться с грубостью и неудобствами, как миришься с ними на военной службе. Но больше всего меня поразила устойчивая вера в правдивость старых историй, которые в Англии в наше время почти выветрились из памяти, – например рассказов о врачах, кромсающих человеческое тело из чистого любопытства либо находящих занятным начинать операцию, не дожидаясь, пока ты до конца «вырубишься». Рассказывали мрачные истории про операционные, находившиеся будто бы сразу за ванной комнатой. Говорили, что оттуда доносились душераздирающие вопли. Я лично не видел и не слышал ничего, что подтверждало бы правдивость подобных историй, и не сомневаюсь, что все это выдумки, хотя лично наблюдал, как двое студентов-медиков убили или почти убили шестнадцатилетнего подростка (когда я выписывался из больницы, он казался умирающим, но не исключаю, что потом все же встал на ноги) в результате чрезвычайно рискованного эксперимента, который они скорее всего не отважились бы поставить на платном пациенте. Старожилы еще помнят, что в Лондоне верили, будто пациентов иных крупных лондонских больниц убивали ради извлечения органов, необходимых для научных исследований. В больнице Х я таких историй не слышал, но, думаю, кое-кто из ее пациентов нашел бы их вполне правдоподобными. Ибо это была одна из тех больниц, в которых каким-то образом удалось сохранить если не методы лечения, то атмосферу ХIХ века, и именно в этом заключена их особенность.

На протяжении последних пятидесяти или около того лет в отношениях между врачом и пациентом произошел крупный сдвиг. Перелистайте любую книгу, появившуюся в первой половине ХIХ столетия, и вы убедитесь, что в ту пору больница повсеместно считалась чем-то вроде тюрьмы, более того, тюрьмы старого типа – темницы. Больница – средоточие мерзости, мучений, смерти, нечто вроде преддверия могилы. Никто из более или менее здравомыслящих людей даже не подумал бы пойти туда лечиться. А если говорить о самом начале минувшего века, когда медицинская наука, не достигнув особых успехов, стала более агрессивной, чем прежде, то обыватели смотрели и на сам процесс лечения с ужасом и отвращением. Хирургия же в особенности воспринималась не более чем особо изощренной формой садизма, а занятия анатомией, которые, как считалось, были возможны только при содействии похитителей трупов, даже путали с некромантией. На основе литературы ХIХ века можно составить целую библиотеку книг ужасов, связанных с врачами и больницами. Вспомните хоть беднягу Георга Третьего[171], этого слабоумного, взывавшего к милосердию, стоило ему увидеть хирургов, намеревавшихся «пустить ему кровь и ждать, пока он не испустит дух»! Вспомните разговоры Боба Сойера и Бенджамина Аллена[172], явно представляющие собой нечто большее, нежели просто пародии, вспомните полевые госпитали в «La Debacle»[173] и «Войне и мире», или, допустим, устрашающее описание ампутации конечностей в «Белом бушлате» Мелвилла. Даже имена, которые носят врачи-персонажи произведений английской литературы девятнадцатого века (Слэшер, Карвер, Сойер, Филгрейв[174] и тому подобные), как и родовое прозвище «костоломы», столь же комичны, сколь и мрачны. Быть может, наиболее красноречиво антихирургическая традиция выражена в поэме Теннисона «Детская больница», являющей собой по существу документ дохлороформовой эпохи, хоть и написана она была уже в 1880 году[175]. Более того, в подтверждение картины, нарисованной в этой поэме, можно сказать многое. Стоит представить себе, какой должна была быть операция без анестезии, какой она в действительности была, недаром завоевав самую дурную славу, и трудно не заподозрить в низменных мотивах людей, которые занимались этим ремеслом. Ибо все эти кровавые ужасы, которые столь жадно предвкушали студенты-медики («потрясающее впечатление, когда оперирует Слэшер!»), были, по правде говоря, более или менее бесполезны: пациент, сумевший пережить болевой шок, как правило, все равно умирал от гангрены, и такой исход считался вполне закономерным. Даже в наше время можно встретить врачей, чьи мотивы представляются весьма сомнительными. Любой, кому случалось часто болеть или слышать, как разговаривают между собой студенты-медики, поймет, что я имею в виду. Но так или иначе, появление анестезирующих средств стало одним поворотным пунктом в медицине, а средств дезинфекции – другим. Сейчас, наверное, во всем мире не увидишь сцены, подобной той, что описана в «Легенде о Сан-Микеле»[176], где зловещего вида хирург в цилиндре, сюртуке и накрахмаленной рубашке, забрызганной кровью и гноем, режет подряд несколько пациентов одним и тем же ножом и сваливает удаленные части тела в кучу возле стола. Больше того, национальное страховое агентство по здравоохранению отказалось, хоть и не до конца, от представления о рабочем как о нищем, практически не заслуживающем медицинского ухода. Еще в первые десятилетия нынешнего века в крупных больницах удаляли зубы без анестезии. Человек не платит, так с какой стати давать ему обезболивающее – таков был подход. Сейчас он тоже изменился.

И все же любой институт сохраняет и всегда будет сохранять некую живучую память о собственном прошлом. Казарму до сих пор преследует призрак Киплинга, а в работный дом трудно войти, не вспомнив об «Оливере Твисте». Поначалу больницы возникали как некое подобие импровизированных помещений, где кончают свои дни прокаженные и другие больные; затем они превратились в места, где студенты-медики осваивали профессию, используя в качестве учебного материала тела бедняков. Даже в наши дни, глядя на характерные в своей унылости архитектурные формы больниц, смутно улавливаешь отголоски их истории. Я далек от того, чтобы жаловаться на уход в больницах Англии, где мне доводилось лежать, но твердо знаю, что живет в людях укорененный инстинкт, заставляющий по возможности держаться от них подальше, особенно если это больницы бесплатные. Независимо от того, законно это или нет, представляется несомненным, что в ситуации, когда выбор у тебя лишь один: «следовать правилам или убираться вон», ты в большой степени утрачиваешь контроль за своим лечением, не говоря уж об уверенности, что над тобой не будут проделывать всякого рода смелые опыты. И это большое везение – умереть в собственной постели, хотя еще лучше умереть на ходу. Пусть к тебе относятся со всевозможным вниманием, пусть врачи – мастера своего дела, смерть в больнице всегда будет отягощена какими-нибудь дурными, отталкивающими обстоятельствами, какими-нибудь деталями, пусть даже настолько мелкими, что о них говорить не стоит, однако же оставляющими по себе исключительно тяжелые воспоминания, – всем тем, что возникает из-за спешки, тесноты и полной безликости того места, где каждый день люди умирают в окружении незнакомцев.

Вероятно, среди бедных страх перед больницей сохраняется и поныне, да и все мы лишь недавно избавились от него. Это темное пятно, расплывающееся где-то неподалеку от поверхности нашего сознания. Я уже упоминал, что, оказавшись в палате больницы Х, испытал странное ощущение, что все это мне уже знакомо. Конечно же, она напомнила мне о затхлом воздухе и человеческой боли, разлитых в больницах ХIХ века, в которых я никогда не бывал, но представление о которых передалось мне через поколения. И кто-то или что-то – быть может, одетый в черное врач со своим старым черным чемоданчиком или тошнотворный запах – неким загадочным образом извлекли из глубин моей памяти строки поэмы Теннисона «В детской больнице», которую я не открывал лет двадцать. Вышло так, что в детстве ее читала мне вслух сиделка, чья трудовая жизнь, возможно, начиналась как раз когда Теннисон писал эти стихи. Кошмар и страдания, которые испытывали люди в тех старых больницах, все еще живо хранились в ее памяти. Мы вместе содрогались над этими строками, а потом я, кажется, напрочь забыл их. Даже название скорее всего ничего бы мне не сказало. Но первый же взгляд на тускло освещенное, наполненное невнятными звуками помещение с его тесно примыкающими друг к другу кроватями вдруг пробудил память, где оно, оказывается, жило, и в первую же ночь я вспомнил и сюжет, и атмосферу, и даже многие строки поэмы.

«Нау», № 6, ноябрь 1946 г.

Рецензия на «Суть дела» Грэма Грина

Довольно большая часть выдающихся романов нескольких последних десятилетий была написана католиками, даже возник термин «католические романы». Одна из причин состоит в том, что конфликт не только между этим миром и следующим, но и между святостью и добротой – весьма плодотворная тема, бесполезная, однако, для обычного, неверующего писателя. Грэм Грин однажды, в «Силе и славе», воспользовался ею успешно и однажды, в «Брайтонском леденце», с гораздо более сомнительным успехом. Его последняя книга «Суть дела» (издательство «Викинг») – как бы сказать повежливее – не из лучших его произведений и производит впечатление механически сконструированной; знакомый конфликт разложен здесь как алгебраическое уравнение, без малейшей претензии на психологическую достоверность.

Вот канва событий. Время действия – 1942 год, место – западноафриканская колония Британии, она не названа, но скорее всего это Золотой Берег[177]. Некий майор Скоби, заместитель комиссара полиции, обращенный католик, находит спрятанное в каюте капитана португальского корабля письмо с написанным на конверте немецким адресом получателя. Письмо оказывается личным и совершенно безобидным, но Скоби, разумеется, обязан доложить о нем высшему начальству. Однако жалость, которую он испытывает по отношению к португальскому капитану, не дает ему это сделать, и он уничтожает письмо, никому ничего не сообщив. Нам объясняют, что Скоби – человек почти избыточной совестливости. Он не пьет, не берет взяток, не содержит любовниц-негритянок, не склонен к бюрократическим интригам, и на самом деле и свои, и чужие недолюбливают его за прямолинейность, коей он напоминает Аристида Справедливого[178]. Снисходительность к португальскому капитану – его первая ошибка, после которой жизнь его начинает напоминать сюжет на тему «Не ведаем, какую сеть себе плетем, единожды солгав»[179], и в каждом конкретном случае именно добросердечие уводит его в сторону от прямого пути. Изначально движимый жалостью, он заводит роман с девушкой, спасенной с подбитого торпедой корабля, и длит его главным образом из чувства долга, поскольку понимает, что девушка будет морально раздавлена, если он бросит ее; жене же он лжет, чтобы избавить ее от мук ревности. Из-за того что неспособен порвать с любовницей, он не идет на исповедь, но чтобы утишить подозрения жены, говорит ей, будто исповедался. Это доводит его до истинно тяжкого греха: он принимает причастие, не покаявшись в грехе смертном. К тому времени возникают и другие осложнения, порожденные той же ситуацией, и в конце концов Скоби решает, что единственный для него выход из положения – это совершить непростительный грех самоубийства. Но никто не должен пострадать из-за его смерти, поэтому нужно, чтобы она выглядела как несчастный случай. Однако, как это бывает, он допускает незначительную оплошность, и факт его самоубийства становится общеизвестен. Книга заканчивается тем, что католический священник делает сомнительный с точки зрения канона намек: якобы возможно, что душа Скоби будет спасена. Сам Скоби такой надежды не питал. Из чистого благородства он, всегда бывший непогрешимым и сохранявший невозмутимое спокойствие, обрекает себя на то, что безоговорочно считал заслуживающим вечного проклятия.

Я вовсе не спародировал сюжет книги. Даже облаченный в реалистические подробности, он смехотворен настолько, насколько я показал. Самый очевидный просчет автора состоит в том, что побуждения Скоби, даже если допустить, что в них можно поверить, не объясняют его поступков сколько-нибудь адекватно. Еще вопрос: зачем было выбирать местом действия Западную Африку? За исключением того, что один из персонажей является сирийским торговцем, все остальное могло с тем же успехом происходить в лондонском предместье. Африканцы составляют лишь изредка возникающий фон, а то, что действительно должно было бы постоянно занимать мысли Скоби – вражда между черными и белыми и борьба с местным националистическим движением, – вообще не упоминается. И хотя его размышления представлены весьма подробно, похоже, он редко думает о работе, а если и думает, то лишь о каких-то банальных ее аспектах, но никогда о войне, хотя идет 1942 год. Единственное, что его интересует, – это собственное грехопадение, ведущее к вечному проклятию. Неправдоподобие сюжета особенно видно на фоне колониального антуража, но такое же неправдоподобие отличает и «Брайтонский леденец», и это следствие доминирования теологических проблем над проблемами жизни простых людей.

Центральная идея книги состоит в том, что лучше, духовно возвышенней быть заблуждающимся католиком, нежели добродетельным безбожником. Вероятно, Грэм Грин подписался бы под замечанием Маритена[180], вскользь брошенным по поводу Леона Блуа[181], – «Одно томленье в мире – не быть святым»[182]. На титульной странице романа процитировано высказывание Пеги[183], смысл которого сводится к тому, что грешник «находится в самом сердце христианства» и знает о христианстве больше, чем кто бы то ни было другой – кроме святого. Все подобные высказывания содержат весьма зловещее предположение или могут быть истолкованы в том духе, что обычная человеческая порядочность не имеет никакой ценности и ни один из грехов не хуже другого. Кроме того, как в этой, так и в других его книгах, открыто написанных с точки зрения католицизма, невозможно не почувствовать в позиции мистера Грина нечто вроде снобизма. Похоже, он разделяет идею, носящуюся в воздухе со времен Бодлера, будто в том, чтобы быть пруклятым, есть некая утонченность; преисподняя – это нечто вроде аристократического клуба, вход в который доступен только католикам, поскольку остальные, не католики, слишком невежественны, чтобы можно было счесть их виновными, – как животные, которым спасение не дано. Нам исподволь внушают, что католики не лучше всех остальных, что, вероятно, шансов согрешить у них даже больше, поскольку больше искушений. Как во Франции, так и в Англии, похоже, стало модно выводить в католических романах дурных или по крайней мере небезупречных священников – в противовес отцу Брауну. (Можно подумать, что главная задача молодых английских писателей-католиков – не оказаться похожими на Честертона.) Но какими бы они ни были – пьяницами, развратниками, преступниками или навечно пруклятыми, – католики сохраняют свое превосходство, поскольку только им ведомо, что есть добро и что есть зло. В «Сути дела», а равно и в большинстве других романов мистера Грина, как бы между прочим утверждается, что ни у кого, кто не принадлежит к католической церкви, нет даже элементарного представления о христианской доктрине.

Мне подобный культ святого грешника кажется легкомысленным, и вероятно, что за ним стоит упадок веры, потому что, когда человек искренне верил в ад, он не находил удовольствия в том, чтобы принимать благородные позы перед его вратами. Еще важнее то, что старания облечь теологические умозрения в плоть и кровь приводят к психологическим несообразностям. В «Силе и славе» борьба между ценностями земного и небесного миров убедительна, поскольку происходит внутри не одного персонажа. С одной стороны, есть священник, существо во многих отношениях слабое, однако благодаря вере в собственную чудотворную силу вырастающее в фигуру героическую; с другой – лейтенант, человек, представляющий людское правосудие и материальный прогресс, и по-своему тоже героический. Наверное, они могут уважать друг друга, но понять – никогда. Во всяком случае, священник не наделен способностью к сложному мышлению. А вот в «Брайтонском леденце» основная коллизия неправдоподобна, поскольку предполагает, будто в высшей степени жестокой и тупой личности исключительно в силу того, что она воспитана в католичестве, может быть свойствен утонченный интеллектуализм. Пинки, гангстер, промышляющий на бегах, – разновидность сатаниста, между тем как его еще более ограниченная подруга понимает и даже объясняет разницу между категориями «хороший и плохой», «добро и зло». У Мориака, например, в цикле о Терезе Дескейру духовный конфликт психологически достоверен, потому что автор не делает вида, будто Тереза человек обычный. Она – личность незаурядная, мучительно долго и трудно, словно пациент психиатра, ищущая спасения. Возьмем противоположный пример – «Возвращение в Брайдсхед» Ивлина Во. Несмотря на некоторые несуразности, отчасти наверняка проистекающие оттого, что повествование ведется от первого лица, сюжет развивается логично, потому что описываемая ситуация сама по себе нормальна. Проблемы, с которыми сталкиваются персонажи-католики, – это проблемы, с которыми они могли бы столкнуться и в реальной жизни; и герои не перемещаются вдруг на совершенно иной интеллектуальный уровень, как только речь заходит об их религиозных убеждениях. Скоби же неубедителен именно потому, что две его половины не соединяются в целое. Если он в принципе способен попасть в ситуацию, описанную в романе, это должно было случиться с ним гораздо раньше. Если он искренне считал адюльтер смертным грехом, он бы остановился, а раз продолжал порочную связь, чувство греха должно было у него притупиться. Если бы он верил в ад, он бы не рискнул спасением души, просто чтобы пощадить чувства двух неврастеничных женщин. И еще можно добавить: если бы он был таким человеком, каким нам его представляют – то есть человеком, характер которого определяется страхом причинить боль другому, – он не стал бы офицером колониальных полицейских сил.

Есть в романе и другие несообразности, иные из которых проистекают из манеры мистера Грина описывать любовную связь. У каждого романиста свои приемы; если, скажем, персонажи Э.М. Форстера склонны умирать без достаточных оснований, то у мистера Грэма Грина они склонны ложиться в постель при первой же встрече, притом что ни одному из них это не доставляет видимого удовольствия. Бывает, и такая ситуация выглядит достаточно правдоподобно, но в «Сути дела» это ослабляет мотивацию поступка, между тем как для такого сюжета требуется очень сильная мотивация. Опять же автор допускает обычную, вероятно, неизбежную ошибку, делая всех героев слишком уж высокоинтеллектуальными. Мало того что майор Скоби – теолог. Его жена, представленная как почти полная дура, является поклонницей поэзии, а детектив, присланный армейской контрразведкой следить за Скоби, пишет стихи. Здесь мы сталкиваемся с фактом, что большинству современных писателей нелегко представить себе психологию человека, писателем не являющегося.

Когда вспоминаешь, как восхитительно мистер Грин писал об Африке в других своих книгах, печально сознавать, что из своего военного африканского опыта он смог вынести только этот роман. Тот факт, что события романа, действие которого происходит в Африке, почти полностью сосредоточены внутри крохотной белой общины, лишает его значительности. Впрочем, не стоит слишком придираться. Приятно видеть, что мистер Грин после долгого молчания снова пишет, притом что в послевоенной Англии сочинить роман – немалый подвиг для писателя. Во всяком случае, очевидно, что на мистера Грина – в отличие от многих других – привычки, приобретенные за время войны, не оказали существенного деморализующего влияния. Но будем надеяться, что для своей следующей книги он выберет другую тему, а если и нет – что он по крайней мере вспомнит: понимания тщеты земных забот может быть достаточно, чтобы попасть в рай, но его недостаточно, чтобы написать роман.

«Нью-Йоркер», 17 июля 1948 г.

Примечания

1

Имеется в виду Артур Раффлз – главный персонаж серии популярнейших криминальных рассказов Эрнеста Уильяма Хорнунга. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

2

Реплика Клеопатры на смерть Антония из пьесы Шекспира «Антоний и Клеопатра». – Здесь: Акт 4, сцена 13, перевод М. Донского.

3

Жаргонное название тюрьмы, ведущее свое происхождение от основанной в шестнадцатом веке тюрьмы Клинк, некогда существовавшей в лондонском пригороде Саутворк.

4

Сборник «Воспойте Господу», № 62. Перевод Х. Воскановой и П. Сахарова.

5

Неформальная система накопления сбережений в коллективе: любой желающий может вносить определенные суммы денег ежемесячно без права их изъятия до конца года; несмотря на отсутствие процентов, такая система позволяет контролировать свои расходы.

6

Эта и следующая цитаты в переводе О. Колесникова.

7

Лорд Килсант (1863–1937) – член парламента от Консервативной партии, председатель Совета директоров компании «Королевская судоходная почта», имевший большие интересы в судостроительной индустрии, был приговорен к двенадцати месяцам заключения в 1931 году за распространение фальшивых проспектов компании. Его личная вина в общественном сознании так никогда и не была признана.

8

Проповедническая организация англиканской церкви, по структуре и целям близкая к Армии спасения.

9

Его съемное жилье находилось по адресу: 2, Виндзор-стрит, Паддингтон, возле больницы Святой Марии. Впоследствии дом был разрушен.

10

На хинди что-то вроде «Поехали! Начали!»

11

Зд. дружище (фр.).

12

Именно «собственная», а не просто «газета для мальчиков», как иногда пишут, основанная в 1879 году «Обществом религиозной брошюры», до 1912 года была еженедельником, потом – ежемесячником. Она пережила Оруэлла. «Приятели», основанная в 1892 году, выходила в издательстве «Касселл» как конкурент «Собственной газеты для мальчиков».

13

Это не совсем верно. Эти рассказы на протяжении всего времени писали «Фрэнк Ричардс» и «Мартин Клиффорд», за именами которых скрывается один и тот же человек! См. статьи в «Горизонте» за май 1940 г. и в летних номерах «Летнего ералаша» за 1944 г. – Примеч. авт., сделанное в 1945 г.

На самом деле эти рассказы не являются работой «Фрэнка Ричардса» (Чарлз Гамильтон, 1876–1961). Считается, что ему принадлежат тысяча триста восемьдесят из тысячи шестисот восьмидесяти трех рассказов в «Магните»; существовало еще около двадцати пяти побочных авторов. Тем не менее он написал в общей сложности около пяти тысяч рассказов, «создал» более сотни воображаемых школ, использовал две дюжины псевдонимов (в том числе Хильда Ричардс – в газетах для девочек и Мартин Клиффорд). Вероятно, объем его публикаций составляет около ста миллионов слов.

14

Джон Эдвард Ганби Хадат (1880–1954) – автор «Мальчишеской отваги» (1913), «Кари из Кобхауса» (1928) и других школьных историй.

15

Дезмонд Фрэнсис Талбот Коук (1879–1931) – автор «Школьного префекта» (1908) и других книг для детей.

16

Военные кадетские подразделения, существовавшие во многих частных школах.

17

Англ. «Stalky & Co» – во многом автобиографический роман Редьярда Киплинга о жизни мальчиков в английской частной школе-интернате, опубликованный в 1899 году. Прозвище главного героя – Stalky (букв. гибкий) – можно перевести с английского как «проныра», «ловкач», «пройдоха». Однако в русских переводах предпочли этого не делать и только изменили произношение на Сталки. Аркадий Стругацкий очень любил эту книгу и еще в молодости сделал собственный перевод, который долгое время считался утерянным и был найден лишь в 2013 г. Считается, что именно от прозвища Сталки произошло слово «сталкер».

18

Старшеклассники, помогающие поддерживать порядок в школе.

19

Существует несколько соответствующих изданий для девочек. «Школьница» – аналог «Чародея», в ней печатается с продолжением история некой «Хилды Ричардс». Персонажи этих газет до некоторой степени корреспондируют: в «Школьнице», например фигурирует Бесси Бантер – сестра Билли Бантера. – Примеч. авт.

20

Название потомков китайских иммигрантов конца пятнадцатого-шестнадцатого веков на территории полуострова Малакка и Зондского архипелага.

21

Переходный, промежуточный (между пятым и шестым) класс в некоторых привилегированных частных школах Англии. От названия апсиды в Вестминстер-скул (от англ. Shell), в которой был введен такой класс.

22

Бельгийский Монс знаменовал собой границу продвижения британских войск в августе 1914 года. Немецкая армия под командованием фон Клюка была разбита, но успех оказался недолговечным. В знаменитом «боевом отступлении» Второй британский корпус задержал немцев ценой многочисленных жертв в битве при Ле Като.

23

Широко известный персонаж, главный герой одиннадцати детективных романов и множества рассказов Дороти Л. Сэйерс, аристократ и сыщик-любитель.

24

«Goody Goody» – популярная песня, написанная в 1936 году Мэтти Малнеком на стихи Джонни Мерсера.

25

Рассказ появился за несколько месяцев до того, как разразилась война. До конца сентября 1939 года ни в той ни в другой газете не было ни единого упоминания о войне. – Примеч. авт.

26

В серии произведений Ф. Ричардса о похождениях Билли Бантера школьник-миллионер, один из приятелей главного героя.

27

Псевдоним Артура Генри Сарсфилда Уорда (1883–1959) – английского писателя, прославившегося циклом остросюжетных романов о Докторе Фу Манчу.

28

Руби М. Эйерс (1883–1955) была плодовитой и популярной романисткой и автором рассказов романтического толка, по многим ее романам сняты фильмы. Несмотря на то что сочиняла она в романтическом ключе, ее советы в постоянной колонке в «Оракуле» были сугубо практичными и, возможно, казались еще более убедительными из-за широкой популярности ее беллетристики.

29

Морской кадетский корпус был основан в 1895 году, чтобы способствовать национальным интересам, готовя смену силам Королевского военного флота. В семилетнем возрасте Оруэлл был членом кадетского корпуса.

30

Сэппер (англ. Sapper – сапер) – псевдоним Германа Сирила Макнила (1888–1937) – автора приключенческих рассказов и создателя популярного персонажа Бульдога Драммонда. Йэн Хэй (1876–1952) был шотландским прозаиком и драматургом. Его «Первая сотня тысяч» (см. подробнее в очерке «Внутри кита») давала пропагандистскую интерпретацию действий Первой армии лорда Китченера во Франции в начале Первой мировой войны и имела широкую популярность.

31

Уильям Эварт Бери (1879–1954) – барон Камроуз (1929), виконт (1941), начал свою трудовую жизнь в качестве репортера и поднялся до владельца (вместе с братом, лордом Кемсли) империи периодических изданий, которая включала в себя «Санди таймс», «Дейли телеграф», «Файнэншл таймс», двадцать две провинциальные газеты и около семидесяти журналов, в том числе «Женский журнал» и «Бокс». В 1939 году он недолго занимал пост инспектора по отношениям с прессой в Министерстве информации.

32

Фильм снят в 1935 году режиссерами братьями Васильевыми.

33

«Кровавая чистка», или «Ночь длинных ножей» привела к расправе над ближайшим соратником Гитлера, Эрнстом Рёмом (главой штурмовиков СА), и еще семидесятью семью нацистскими бонзами. Инициировали ее Геринг и Гиммлер, а окончательный приказ отдал Гитлер в июне 1934 года.

34

Зд. сующий свой нос в чужие дела. Имя, ставшее нарицательным, возможно, восходит к архиепископу Кентерберийскому Мэтью Паркеру (1559–1575), который, по рассказам современников, постоянно совал свой длинный нос в дела паствы.

35

Английские солдаты.

36

Имеется в виду «Гимн ненависти к Англии», написанный немецким поэтом Эрнстом Лиссауэром на пике германского национализма 4 августа 1914 года.

37

Например:

Не пойду я на вашу войну,

Не надену солдатскую форму.

Чем куда-то переть,

Лучше дома сидеть,

Как-нибудь тебя шлюшка прокормит.

Хотя сражались не с таким настроением (Примеч. авт.).

38

Оруэлл не совсем прав. Он упустил из виду, например, сардоническую «Балладу о Ватерлоо» Томаса Гуда (1799–1845) и известное, входящее в антологии стихотворение Байрона «Накануне Ватерлоо».

39

Оруэлл намекает на стихотворение Чарльза Вулфа (1791–1823) «Погребение сэра Джона Мура после Ла-Коруньи».

40

Тюрьма, построенная в 1809 г., первоначально для французских военнопленных.

41

Карательно-исправительное учреждение для малолетних преступников.

42

Касторовое масло использовалось в качестве средства запугивания, например, чтобы отбить охоту у гражданских лиц или солдат, которые сказывались больными.

43

Правда, они до известной степени помогли им финансово. Однако деньги, собранные для разных фондов в поддержку Испании, не составили даже пяти процентов от сборов на футбольном тотализаторе за тот же период. – Примеч. авт.

44

Уильям Моррис, лорд Наффилд (1877–1963) – британский промышленник и филантроп, основатель компании «Моррис моторс».

45

Барон Монтегю Норман (1871–1950) – управляющий Банка Англии в 1920–1944 гг. Был награжден за службу в Бурской войне. О его профашистской деятельности см. эссе Оруэлла «Возвращаясь к войне в Испании».

46

Энтони Иден (1897–1977) – госсекретарь в военном кабинете Черчилля.

47

Пьер Лаваль (1883–1945) – французский премьер-министр в 1931–1932 и 1935–1936 годах. В 1935 г. в качестве министра иностранных дел подписал договор с Муссолини в поддержку притязаний Италии на часть Абиссинии в обмен на итальянскую поддержку против вторжения Германии в Австрию.

Видкун Квислинг (1887–1945) возглавлял профашистское марионеточное правительство Норвегии. Позже был казнен за государственную измену.

48

Евангелие от Матфея, 8:28–32.

49

Отсылка к шекспировской «Буре».

50

Лорд Галифакс (1881–1959) – политик-консерватор.

51

Стэнли Болдуин (1867–1947) был трижды премьер-министром от Консервативной партии, в его адрес звучали обвинения, что Англия оказалась неподготовленной к войне.

52

Джон Саймон (1873–1954) – глава казначейства с 1937 по 1940 год. Сэмюэл Хор (1880–1959) – член нескольких консервативных администраций и близкий соратник Чемберлена.

53

Джон Николсон (1821–1857) – солдат и штабист, сыгравший важную роль в индийском восстании 1857 года. Участвовал в освобождении Дели и во время сражения погиб.

54

«Лоуренс Аравийский» (1888–1935) возглавлял восстание арабов против турок 1916–1918 гг.

55

Центральный район Лондона, где расположены университет, колледжи и библиотека парламента.

56

Дональд Макгилл (1875–1962) был реальным лицом. Сравните с сомнениями Оруэлла по поводу существования Фрэнка Ричардса в эссе «Еженедельники для мальчиков». Макгилл начал свою карьеру в 1904 году, когда набросал шутливый рисунок на оборотной стороне открытки, которую послал лежавшему в больнице племяннику, чтобы развеселить его. В декабре 1905 года «Журнал почтовых открыток» выбрал именно его как художника, чьи открытки стали «более популярны». Одна из них (№ 1772), созданная в 1916 году, была продана в количестве, превышавшем три миллиона экземпляров. Это не была открытка из тех, что описы-

57

вает Оруэлл. На ней была изображена маленькая девочка в ночной рубашке, за которую уцепился щенок; подпись гласила: «Боженька, пожалуйста, не смотри на меня в ту минуту, когда я буду пинать Фидо ногой!!!» Макгилл искренне считал свои открытки не неприличными, а лишь описывающими различные ситуации с прямотой, и был глубоко огорчен вырождением того жанра искусства, которым он занимался. Называя Макгилла «умелым рисовальщиком», Оруэлл, видимо, не знал, что с 1897 по 1907 год тот работал в конструкторском бюро чертежником-рисовальщиком.

58

Томас Генри Сарджент (1894–1963), более известный под сценическим псевдонимом Макс Миллер, – английский актер и певец, считавшийся лучшим комиком своего поколения, его смелые шутки зачастую доставляли ему неприятности с цензурой.

59

Само по себе, в силу самого факта (лат.).

60

Это укрытия, строившиеся в палисадниках частных домов, в них относительно комфортно могли уместиться от четырех до шести человек. Они были сконструированы сэром Уильямом Паттерсоном (1874–1956) по инициативе сэра Джона Андерсона (1882–1958) в 1938 году. Было построено больше трех миллионов андерсоновских бомбоубежищ, и они оправдали себя, спасли множество жизней. Несколько таких сооружений дошли до нашего времени в виде садовых беседок.

61

«Горизонт» перепечатал две макгилловские открытки, но это было только один раз. На одной из них некий уличный оратор, произнеся зажигательную речь в защиту воздержания, заканчивает ее словами: «А теперь у меня остался только один вопрос: что мне со всем этим делать?» Его жена стоит рядом, ладонью закрывает ему рот, не давая ответить, и подпись под рисунком гласит: «Джордж, не говори этого!» На другой открытке невероятной толщины мужчина, вероятно, букмекер, в сопровождении стройной молодой дамы подходит в отеле к стойке регистрации и говорит: «Нам с дочерью нужны смежные номера!»

62

Рецензируя «Яблочный соус», спектакль-варьете, в «Тайм-энд-тайд» от 7 сентября 1940 года, Оруэлл писал: «Любому, кто хочет увидеть нечто поистине вульгарное, следует посетить театр “Холборн эмпайр”, где можно купить вполне приличное место на дневное представление за три шиллинга. Гвоздь программы, разумеется – Макс Миллер.

Макс Миллер, больше чем когда бы то ни было похожий на лоточника с Миддлсекс-стрит в своем фраке и блестящем цилиндре, является одним из длинного ряда английских комедиантов, которые специализировались на вульгарности в духе Санчо Пансы. Чтобы делать это, быть может, требуется больший талант, чем для того, чтобы изображать благородство. Литтл Тич был большим мастером этого жанра. В свое время в мюзик-холле шел фарс, в котором Литтл Тич исполнял роль личного секретаря адвоката-мошенника. Вот адвокат инструктирует его:

– Итак, клиент, который придет сегодня утром, – это вдова с очень хорошей фигурой. – Адвокату, видимо, кажется, что секретарь отвлекся, и он одергивает его: – Вы следуете за мной?

Литтл Тич:

– Я иду впереди вас.

Я видел этот фарс несколько раз в исполнении разных актеров, но в этой простой реплике ни один из них не мог и близко подойти к той степени «низкого юмора», какой достигал Литтл Тич. Это же свойство отличает Макса Мил-

63

лера. Независимо от того, над чем они насмехаются, важно, чтобы такие комедианты существовали. Они выражают нечто ценное для нашей цивилизации, нечто такое, что может выпасть из нее при определенных обстоятельствах. Начать с того, что их талант сугубо мужской. Женщина не может позволить себе вульгарность, не выглядя при этом отвратительно, между тем как хороший комик-мужчина способен создать впечатление чего-то откровенно вульгарного и в то же время невинного как воробушек. И еще: они очень английские по духу. Они напоминают о том, насколько плотное единство являет собой английская цивилизация, как она похожа на семью, несмотря на все свои устаревшие классовые различия. Шокирующие непристойности, встречающиеся в «Яблочном соусе», оказываются возможными лишь потому, что облечены в форму «doubles entendres», двусмысленные выражения, подразумевающие наличие у всех общего понимания подтекста. Тот, кто не знает с детства, что такое «Розовая» («Pink «Un», англ., ист. – «Розовая», разговорное название газеты «Файнэншл таймс», которая печаталась на розовой бумаге. – Примеч. пер.), не поймет их смысла. До тех пор пока комедианты типа Макса Миллера остаются на сцене и юмористические цветные открытки, выражающие приблизительно тот же взгляд на жизнь, красуются в витринах магазинов канцелярских товаров, можно быть уверенными, что массовая народная культура Англии жива…»

64

13 мая 1940 года, обращаясь к палате общин, Уинстон Черчилль сказал: «Мне нечего предложить вам, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота».

65

Екклесиаст, 7: 15–17.

66

Джон Миддлтон Марри (1889–1957) – британский писатель, журналист и литературный критик, основатель журнала «Адельфи».

67

Эрнст фом Рат («фом» – как в оригинале) был третьим секретарем посольства Германии в Париже. Молодой еврей Гершель Гриншпан стрелял в него 7 ноября 1938 года, 9 ноября Эрнст фом Рат скончался от ран. За этим последовала «Хрустальная ночь» – жестокие погромы, которым подверглись евреи и их имущество.

68

«Арандора стар» была потоплена в Атлантическом океане подводной лодкой 2 июля 1940 года. На ней находились полторы тысячи интернированных немцев и итальянцев, которых переправляли из Британии в Канаду. 613 из них утонули.

69

Peace Pledge Union – британская антивоенная организация.

70

Royal Air Force – королевские ВВС.

71

Евангелие от Матфея, 18:7. Послание к римлянам святого апостола Павла, 3:10.

72

Здесь и далее произведения Т. С. Элиота (кроме цитаты из стихотворения «Пока не подали яйца») цитируются по изданию: Т. С. Элиот. Стихотворения и поэмы. М., «Радуга», 2000. Перевод А. Сергеева.

73

Цитата из стихотворения «Шепотки бессмертия» (1920).

74

Перевод А. Фета.

75

Цитата из стихотворения «Пока не подали яйца» (A Cooking Egg) в переводе В. Топорова.

76

Цитата из «Бесплодной земли» (The Waste Land).

77

Сэр Джон Коллинз Сквайр (1884–1958) – журналист, эссеист и поэт.

78

Алан Патрик Герберт (1890–1971) – рыцарь (1945), кавалер ордена Кавалеров почета (1970), юморист, новеллист, драматург и автор множества произведений легкой поэзии.

79

От фамилии французского маршала Петена, капитулировавшего перед Германией.

80

Австрофашизм – ультраправый авторитарный политический режим, установленный в Австрии в 1933–1934 годах канцлером Энгельбертом Дольфусом и просуществовавший до аншлюса 1938 года.

81

Цитата из пьесы Элиота «Убийство в соборе». Перевод В. Топорова.

82

Это эссе Оруэлл опубликовал под псевдонимом Джон Фриман.

83

Откровение, 21:18–21.

84

Церковный гимн Реджиналда Хебера (1783–1826) – англиканского священника, епископа англиканской церкви Калькутты, путешественника, писателя, сочинителя церковных гимнов. Перевод Н. Волкославской.

85

Цитата из популярного особенно в англиканской церкви гимна, обычно исполняемого детьми.

86

Так у автора. На самом деле Аньес Сорель была любовницей Карла VII. – Примеч. пер.

87

У. Шекспир. Король Генрих IV. Часть вторая. Перевод В. Морица, М. Кузмина.

88

Генри Фитц Джеральд Херд (1889–1971) – писатель, радиокомментатор и педагог. Вероятно, Оруэлл имеет в виду его роман «Боль, секс и время» (1939).

89

Демотика (возникла в середине VII века до н. э. в Нижнем Египте) представляет собой упрощенный скорописный тип письма. Трудность прочтения демотических текстов состоит в том, что один знак, с одной стороны, имеет несколько значений, а с другой – несколько вариантов написания, сильно отличающихся друг от друга.

90

Уоллингтон, неподалеку от Бэлдока, Хартфордшир.

91

A.B.C.A – Army Bureau of Current Affairs (Армейское управление консульских дел); (Women’s) Auxilliary Territorial Service (Женский вспомогательный территориальный корпус), 1938–1948.

92

Несмотря на это, в Содружестве был принят на удивление неубедительный лозунг: «То, что дурно с моральной точки зрения, не может быть политически правильным». – Примеч. авт.

93

Из «Суини-агонист. Фрагменты Аристофановой мелодрамы». (Перевод А. Сергеева.) Вероятно, Оруэлл цитирует по памяти, потому что цитата не совсем точна.

94

«Нет орхидей для мисс Блэндиш» – первый роман Джеймса Хедли Чейза, написанный им, когда он работал на оптовом книжном складе. Роман был опубликован в мае 1939 года, и к тому времени, когда Оруэлл написал это эссе, продажи превысили миллион экземпляров. Настоящее имя Чейза – Рене Брабазон Раймон (1906–1985); он написал около восьмидесяти книг, пользуясь разными псевдонимами.

95

«Раффлз», «Ночной вор» и «Мистер Джастис Раффлз», романы Э.У. Хорнунга. Третий из этих романов определенно не удался автору, и только в первом есть истинно раффлзовская атмосфера. Хорнунг написал множество детективных романов, в которых наблюдается тенденция сочувствовать преступнику. Успешный роман в примерно том же ключе, что и «Раффлз», – «Скат». – Примеч. авт.

96

Мелкий преступник и убийца (1832–1879). В 1876 году он убил полицейского констебля Кука, но обвинен и признан виновным был другой человек. В 1878 году убил Альфреда Дайсона. Арестованный на месте преступления, он был допрошен по поводу убийства Дайсона и признан виновным. Тогда он признался и в убийстве Кука, и человек, уже отбывавший наказание за это убийство, Уильям Харбон, был с извинениями отпущен на свободу. Писа казнили в 1879 году. Его деяния вошли в легенду, и он стал героем одного из первых немых фильмов.

97

Правильное название «И Зингари» (итальянские цыгане) – престижный английский крикетный клуб, основанный в 1845 году; не имеет своего постоянного места, поэтому играет только на выездах.

98

Р. Киплинг. Джентльмен в драгунах. Перевод И. Грингольца.

99

Ibid.: «Джентльмен, не ведающий святынь,/ Проклят во веки веков, аминь!»

100

Marylebon Cricket Club – в те времена руководящий орган английского и международного крикетного сообщества, ответственный за правила игры и расположенный на территории Крикетного стадиона имени Томаса Лорда – «штаба мирового крикета». Членство ограничено.

101

На самом деле Раффлз убивает одного человека и несет более-менее осознанную ответственность за гибель двух других. Но все трое – иностранцы, которые вели себя в высшей степени предосудительно. Однажды он также замышляет убийство шантажиста. Однако это весьма укоренившаяся в детективах условность, будто убийство шантажиста «не считается». – Примеч. авт. от 1945 г.

102

Заключительный эпизод можно толковать и по-другому. Он может означать, что мисс Блэндиш беременна. Но та интерпретация, которую я дал выше, больше соответствует общей брутальности книги. – Примеч. авт. от 1945 г.

103

Горе побежденным (лат.).

104

Action Stories – популярный литературный журнал, печатавшийся в нью-йоркском издательстве Fiction House в период с 1921 по 1950 год и специализировавшийся исключительно на реалистичных приключенческих жанрах – вестернах, рассказах о спортсменах, военных историях и приключениях в экзотических странах.

105

Говорили, будто раньше их возили в нашу страну в качестве корабельного балласта, что объясняло их низкую стоимость и потрепанный вид. С начала войны устойчивость кораблей обеспечивают чем-нибудь более полезным, вероятно, гравием. – Примеч. авт.

106

Популярное высказывание об Аврааме Линкольне, чья биография считается живой иллюстрацией «американской мечты»: из бревенчатой хижины в Иллинойсе, где он родился, – в Белый дом.

107

Имеется в виду Огюст Дюпен – персонаж, созданный Эдгаром Алланом По, умный сыщик, который раскрывает самые трудные загадки и преступления.

108

Имеется в виду Томас Карлейль (1795–1881) – британский писатель, публицист, историк и философ. Исповедовал романтический «культ героев» – исключительных личностей, которые своими деяниями исполняют божественное предначертание и двигают человечество вперед, возвышаясь над толпой ограниченных обывателей.

109

Имеется в виду Джон Кризи (1908–1973) – английский писатель, известен своей плодовитостью, под разными псевдонимами написал пятьсот шестьдесят романов, занимался политикой, участвовал в социальных движениях, основал Английскую ассоциацию криминальных писателей.

110

Имеется в виду Дэйв Феннер – персонаж романа Чейза «Двенадцать звонких монет» (1940), бывший репортер, переквалифицировавшийся в частного детектива.

111

Американский боксер-профессионал (1895–1983), чемпион мира в супертяжелом весе, был известен под прозвищем Костолом из Манассы.

112

Британский автомобильный магнат и филантроп (1877–1963). По свидетельству основателя и бессменного руководителя Британского союза фашистов баронета Освальда Мосли, в межвоенный период лорд Наффилд наряду с другими финансировал этот союз.

113

Британский романист и новеллист, по профессии врач-хирург, вошел в историю литературы как создатель научного детектива (1862–1943).

114

Автор, который впервые за всю историю жанра представил читателям слепого сыщика, наделенного обостренными слухом, осязанием, обонянием, и к тому же прекрасного знатока монет (1869–1942).

115

Австралийский писатель Гай Бутби прославился благодаря своему знаменитому персонажу – таинственному доктору Николя, который обладает большой властью над людьми.

116

Имеется в виду Эварист Регис Гюк (1813–1860) – французский путешественник по Центральной и Восточной Азии, монах-миссионер, много путешествовавший по Монголии (Татарии, как называли ее тогда в Европе), Китаю и Тибету с проповедью там христианства, автор книги «Путешествие в Татарию, Тибет и Китай в 1844–1846 годах».

117

Английская писательница и поэтесса. Автор (соавтор) более шестидесяти произведений художественной литературы для детей (1858–1924).

118

Английский писатель, известный по авантюрному роману «Испанское золото» (1908).

119

Артур Бинстед (псевдоним Питчер) был одним из самых известных спортивных журналистов своего времени.

120

Американский прозаик, драматург, а также автор книг о подростках и юношестве, из которых наибольший успех имел роман «Пенрод» (1914).

121

Британский журналист, поэт, писатель и сатирик, а также автор приключенческих романов и новелл в жанре ужаса.

122

Английский писатель, был известен как юморист, но в историю литературы вошел прежде всего как автор знаменитого рассказа ужасов «Обезьянья лапка» (1902).

123

Английский писатель, известный своими романами и другими сочинениями, посвященными проблемам феминизма.

124

Английский писатель, которого помнят теперь по его ранним произведениям в жанре научной фантастики, а также по рассказам в жанре ужасов и о привидениях.

125

Английский писатель; самое известное его произведение – первый роман «Говори, Англия» (1922), действие которого происходит во время Первой мировой войны.

126

Английская писательница, известность которой принесли два десятка романов, рассказы и стихи. Была активной феминисткой и членом Лиги писательниц-суфражисток.

127

Британский прозаик. Его роман «Когда наступит зима» (1921) стал самым продаваемым романом в США в 1922 году.

128

Хоули Харви Криппен, более известен как доктор Криппен (1862–1910) – американский врач-гомеопат и дантист, убивший жену и ставший фигурантом одного из самых громких дел об убийстве в истории криминалистики ХХ века.

129

Вероятно, имеется в виду Альфред Чарлз Уильям Хармсворт, виконт Нортклифф (1865–1922) – английский газетный и издательский магнат, владелец «Дейли мейл» и «Дейли миррор», родоначальник таблоидного журнализма, оказывавшего большое влияние на формирование общественного мнения.

130

Английский художник, писатель и теоретик искусства, автор художественной теории «вортицизма», близкой по духу итальянскому футуризму и французскому кубизму.

131

«Vice Versa, or A Lesson to Fathers» (1882) – «Шиворот-навыворот, или Урок для отцов», роман Ф. Энсти, английского писателя-фантаста.

132

Юмористический роман американского журналиста и писателя Джона Хаббертона, впервые опубликованный в 1876 году.

133

Популярная застольная песенка Викторианской эпохи.

134

Один из англоязычных вариантов старой неаполитанской песни Vieni sul mar, песня была очень популярна в лондонских мюзик-холлах в Викторианскую эпоху. Цитируется в переводе М. Салье по книге «Трое в лодке не считая собаки» Джерома К. Джерома, где с этой песней связан эпизод.

135

Стихотворение Данте Габриэля Россетти (1828–1882) – английского поэта, переводчика, иллюстратора и художника.

136

Поэма Джорджа Мередита (1828–1909) – ведущего английского писателя викторианской эпохи.

137

Этого несчастного мертвеца (фр.).

138

На рубеже девятнадцатого – двадцатого веков мастера модерна начали делать новую легкую мебель из гнутых стальных трубок, в том числе самобалансирующиеся стулья – на консоли, без задних ножек. Первая «действующая модель» такого стула конструкции Марта Стама была сделана из газопроводных труб.

139

Осенью 1945 г. московское «Динамо» посетило Британию и сыграло с четырьмя ведущими британскими клубами.

140

Шотландское блюдо: бараний рубец, начиненный потрохами со специями.

141

Ирландское название государства Ирландия.

142

Сплав олова, меди, сурьмы, иногда цинка; используется для изготовления столовой посуды.

143

Английская кварта равна 1,136 л.

144

Чайная чашка объемом в 10 унций.

145

Справедливости ради следует отметить, что не все мероприятия конгресса ПЕНа, продолжавшегося неделю или даже более того, проходили на том же уровне. Мне просто не повезло – неудачный день выдался. Однако же анализ выступлений (опубликованных под общим названием «Свобода выражения») убеждает в том, что в наше время почти никто не способен выступить в защиту интеллектуальной свободы столь же откровенно, сколь Мильтон триста лет назад, и это несмотря на тот факт, что в Англии тогда шла гражданская война. – Примеч. авт.

146

Предание, сказание (греч.).

147

Имеется в виду Видкун Квислинг (1887–1945) – создатель национал-социалистической партии в Норвегии, тесно сотрудничавший с Германией в годы Второй мировой войны и казненный по приговору норвежского суда.

148

Российский революционер, советский дипломат и государственный деятель (1876–1951).

149

Знаменитый город-курорт, где в конце мая проходит знаменитый Блэкпульский танцевальный фестиваль, а в начале осени – фестиваль света, которые проводятся уже более века.

150

Имеется в виду Роджер Чарлз Тичборн (1829–1854) – наследник крупного землевладения в Хэмпшире, пропал в море в 1854 году. Его мать отказалась признать, что ее сын погиб, и, узнав, что некий мясник из Вагга-Вагга в Австралии утверждает, будто он и есть наследник, признала его. Это привело к суду, состоявшемуся в 1871–1872 годах, во время которого были представлены весьма противоречивые свидетельства и который в конце концов признал подсудимого самозванцем. Предположительно это был Артур Ортон из Уэппинга. В 1874 году он был признан виновным в лжесвидетельстве под присягой и заключен в тюрьму. В 1884 году вышел на свободу и умер в нищете в 1898 году.

151

Точная цитата звучит так: «Что вы предпочтете – масло или пушки? Пушки нас делают сильными, масло – всего лишь толстыми».

152

Сатирическая песня восемнадцатого века «Викарий из Брэя» описывает карьеру викария из деревни Брэй в Беркшире, который, следуя своим приспособленческим курсом, при смене монарха, в зависимости от предпочтений последнего, переходил из протестантизма в католичество и обратно.

153

Пер. Я. Фельдмана.

154

Джон Оверолл (1560–1618) был профессором королевской кафедры теологии в Кембриджском университете (1596–1607) и настоятелем собора Святого Павла (1602). Оливер Лоусон Дик в комментариях к «Кратким жизнеописаниям» Джона Обри отмечает, что «он не любил проповедовать, потому что, по его собственным словам, так долго говорил на латыни, что произносить длинные речи по-английски ему стало затруднительно». Его жену Обри описывает так: «…красива не менее, чем любезна и добра… Самые прекрасные глаза, какие вы когда-либо видели, но неслыханная распутница». Декан «прекрасно знал, что рогат», но любил ее безоглядно, «настолько, что охотно позволял ей наслаждаться всем, что приходило ей в голову». Это было любимое «жизнеописание» Оруэлла, как сам он написал Энтони Пауэллу, отсылая ему обратно текст сборника рассказов Обри под редакцией Пауэлла. Пауэлл, судя по всему, раздумывал о том, чтобы эту «жизнь» в будущем издании опустить. Идентифицировать источник текста, который читал Оруэлл, не удалось. Пауэлл воспроизводит текст, приведенный Эндрю Кларком (1898, том 2, с. 116–118). Текст Оруэлла отличается от него, так же как и от текста Дика, написанием прописных букв, хотя сохраняет большей частью орфографию семнадцатого века. Вероятно, Оруэллу было знакомо издание Кларка, но скорее всего Пауэлл посылал ему машинописный экземпляр этой «жизни», когда решал, включать или не включать его в книгу.

155

Оруэлл неверно сосчитал; у него указано шесть строф. В изданиях Кларка, Пауэлла и Дика это стихотворение имеет восемь строф, из которых Оруэлл приводит первую, третью и восьмую.

156

Перевод Н. Эристави.

157

Организация английских буржуазных интеллигентов, созданная для пропаганды идеи постепенного преобразования капиталистического общества в социалистическое посредством реформ. Основано в 1884 году в Лондоне.

158

Евангелие от Матфея, 7:20.

159

Гораций Герберт Китченер (1850–1916) – британский военный деятель.

160

Стихи по случаю (фр.).

161

Перевод Аркадия Штейнберга.

162

Юджин Аром (1704–1759) – английский филолог и учитель, получивший печальную славу убийцы близкого друга, за что и был повешен.

163

Стихотворение «Я б мог быть счастливым викарием» 1936 года.

164

Под этим названием роман Оруэлла вышел по-русски в издательстве «Книжная палата» в 1989 году. Другие варианты перевода: «Скотный двор», «Звероферма».

165

Судя по регистрационным записям больницы Кошен, Оруэлл был положен в «Палату Лансеро» с диагнозом «грипп» 7 марта 1929 года и выписан 22 числа того же месяца. Таким образом, это эссе хоть и основано на личном опыте автора, не может считаться чисто автобиографическим.

166

39,4 °C.

167

На самом деле Оруэлл пережил серьезный приступ инфлуэнцы – «гриппа», а не пневмонии; и случилось это не в феврале, а в марте. Будь он болен пневмонией, вряд ли оправился бы, как это следует из текста, за две месяца – если вообще оправился бы.

168

Кастрюля (фр.).

169

Суп (фр.).

170

Персонаж романа Чарлза Диккенса «Мартин Чэзлвит», сиделка и акушерка, чье имя стало нарицательным для обозначения вульгарности и невежества в своем деле.

171

Король Англии (1738–1820), страдавший от наследственного психического заболевания.

172

Персонажи «Записок Пиквикского клуба» Ч. Диккенса.

173

Роман Э. Золя «Разгром».

174

От англ. Slasher – секач; Carver – резчик; Sawer – пильщик; Fillgrave – могильщик.

175

Стихотворение Альфреда Теннисона «В детской больнице: посвящается Эмми» было опубликовано в 1880 г.

176

Мемуары шведского врача-психиатра Акселя Мунте (1857–1949).

177

Теперь – Гана.

178

Афинский государственный деятель (ок. 530–467 гг. до н. э.), полководец периода греко-персидских войн; занимал позицию политика вне группировок, всегда ставил общегосударственные интересы выше личных, что вызывало восхищенное удивление современников, давших ему прозвище Аристид Справедливый.

179

Цитата из шестой песни поэмы В. Скотта «Мармион». Перевод. В. Бетаки.

180

Имеется в виду Жак Маритен (1882–1973) – французский философ, теолог, основатель неотомизма.

181

Французский писатель, эссеист, мыслитель-мистик (1846–1917). Пережив религиозный кризис, стал ревностным католиком.

182

Ж. Маритен. Предисловие к книге Леона Блуа «Пилигрим Абсолюта». Перевод. С. Дзикевича.

183

Имеется в виду Шарль Пеги (1873–1914) – французский поэт, драматург, публицист, эссеист и редактор.

Content

Джордж Оруэлл
Хорошие плохие книги (сборник)

Ночлежка

Клинк

Повешение

Марракеш

Еженедельники для мальчиков

Англия, твоя Англия

1

2

3

4

5

6

Искусство Дональда Макгилла

Ни одного

Т. С. Элиот

Могут ли социалисты быть счастливыми?

Пропаганда и демотическая речь

Раффлз и мисс Блэндиш

Хорошие плохие книги

Месть обманывает ожидания

Торжество открытого огня

Спортивный дух

В защиту английской кухни

Чашка доброго чая

Угроза литературе

Книги против сигарет

У вас перед носом

Некоторые соображения по поводу серой жабы

Доброе слово о викарии из Брэя

Почему я пишу

Как умирают бедные

Рецензия на «Суть дела» Грэма Грина

Примечания