Роман Сенчин

По пути в Лету. Публицистика, литературная критика

С биографией (и без)

Время от времени чудаки, не чуждые литературы, задаются вопросом: нужна ли писателю биография? Мне тоже захотелось им задаться.

Сегодня сделать биографию непросто. Многие публичные люди её имитируют, начиная с легенд о себе и заканчивая минутными, зато оглушающими сюжетами в программах вроде «Русские сенсации» и «Ты не поверишь». А вот настоящих биографий почти ни у кого не оказывается.

Писатель нынче фигура, конечно, публичная. Тех, о ком почти ничего не слышно, кто не появляется на всевозможных фуршетах и презентациях, но чьи книги популярны, почти нет. Конечно, имеются затворники вроде Виктора Пелевина, правда, о них знают, кажется, больше, чем о тех, кто не сходит с экранов ТВ, раздаёт по тридцать интервью в неделю. Но является ли знание публикой чуть ли не подённой жизни замечательного человека именно биографией? Да и нужна ли она, действительно?

Для литературы, даже документальной, мемуарной необходимо, в первую очередь, воображение. Человек, даже обладающий огромным талантом складывать слова, имеющий что рассказать, но не наделённый воображением, ничего не напишет, или напишет так, что читать это окажется постороннему нестерпимо скучно…

Нередко приходится встречать критические отзывы о мемуарах тех или иных, более или менее известных людей, и главная претензия к ним в том, что есть неточности, что-то переврано, что-то не соответствует действительности. И чаще всего, на мой взгляд, эти неточности объясняются не желанием автора что-то скрыть, что-то в прошлом переделать, даже не злой шуткой памяти, а тем, что просто невозможно точно передать на бумаге всё так, как было. Реальность, превращаемая в литературу, меняется. И здесь уже бессильны документы, дневниковые заметки и диктофонные записи, цифры – воображение диктует поверх них.

Итак, необходимо воображение. Но воображение должно чем-то питаться. И здесь, по моему мнению, появляется серьёзная и не только писательства касающаяся проблема.

Да, биографию сделать сегодня очень сложно. Подавляющее большинство людей с детства вставлены в определённую колею, по которой движутся всю жизнь. Выбиться из этой колеи – значит, сломать судьбу, а ломать её мало кто хочет. В том числе и творческие личности.

Не претендуя на объективность, решусь предположить, что в годы застоя творческий человек был более свободен внутренне, чем сейчас, во время пусть и называемого многими авторитаризмом, но на самом деле почти полной свободы. Не случайно именно в 70-е в советский лексикон попало понятие андеграунд. И расцвело сотнями групп художников, музыкантов, писателей, философов, всевозможных инакомыслящих. Сегодня андеграунд невозможен потому, что андеграундному человеку попросту физически не выжить. Он обязательно должен быть вставлен в некую колею, узкую и зачастую довольно удобную. Поколение дворников и сторожей вряд ли уже повторится – в дворники и сторожа паренька с гитарой в чехле или с этюдником за спиной не возьмут. Там давно другой контингент…

Опять же рискуя показать себя невеждой, скажу, что и иметь профессию «музыкант» или «писатель», «художник», «философ», «политик» сегодня тоже практически невозможно. Таких единицы. И, по существу, дело их жизни превращается в хобби, которым человек занимается, вернувшись с работы, на которой он трудился (или бездельничал, но всё равно пребывал), чтобы в определённый день получить пачечку денег на пропитание и прочие более или менее насущные вещи.

Конечно, жить литературой или живописью, или оппозиционной политической деятельностью всегда было непросто, а порой и опасно, но всё же мы живём сегодня, и думать хочется о сегодняшнем дне. А сегодня абсолютное большинство людей, занимающихся какой-либо творческой или политической деятельностью, не имеет возможности быть чем-то явно отличным от остальных, иметь свою биографию.

Остановлюсь на нынешних писателях.

С одной стороны, в последние буквально два-три года интерес к современной литературе заметно повысился. Достаточно зайти в любой книжный магазин, и в отделе «Российская проза» вы увидите десятки, а то и сотни книг тех авторов, что живут сегодня в России (или её окрестностях) и пишут по-русски; немало книг и тех, кто ещё не раскручен, но талантлив (а таковых ещё в середине 00-х издательства печатали крайне-крайне редко).

Конечно, кто-то со мной не согласится, назовёт множество писателей, которых издательства упорно не замечают или не хотят вспоминать. Да, это есть, и я знаю немало авторов, достойных книг, но их не имеющих, и тех, чьи книги 80 – 90-х годов стоит переиздать. Но всё же прогресс есть.

А с другой стороны, не утихают голоса, что русская литература мельчает, теряет читателей, гибнет.

О потере читателей судить сложно. Да, большинство не читает современную прозу, зато немалая часть людей вернулась к ней и находит в её чтении смысл. И Интернет тому подтверждение – споры о книжных новинках возникают ежечасно, и в них участвуют десятки и сотни людей. «Десятки и сотни» смешно, конечно, но это лишь самая активная, технически продвинутая часть читателей, а сколько читает, обсуждает, осмысляет, так сказать, внутри себя или своего круга технически непродвинутых…

Но спорить с тем, что всё же современную прозу читают немногие и что сама проза хоть медленно, с временными половодьями мельчает, спорить не буду.

И причина мельчания и потери читателя мне видится в фигурах современных писателей.

Писательство всегда требовало некоторого уединения, спокойного отрезка времени, некоторой отстранённости от суеты окружающей жизни. Мало кто написал что-то стоящее возле мартеновских печей, на полеводческих станах, в физических лабораториях.

Правда, сегодня в литературе почти нет людей, занимающихся чем-то далёким от литературы. Подавляющее большинство писателей работает в разных сферах журналистики. Действующих физиков, металлургов, механизаторов, даже бизнесменов найти очень сложно. Писатели сидят или в домашних, или в рабочих кабинетах и жизнь за стенами кабинетов знают довольно слабо.

Это заметно и по прозе. В том-то и дело, что заметно, иначе бы не стоило заводить разговор.

Впрочем, может быть слабое знание – обман. Не исключено, что многие писатели специально отстраняются в своих вещах от сложных и неприятных реалий. И тут кстати будет привести (с незначительными сокращениями) миниатюру Германа Садулаева, опубликованную в журнале «Знамя» (2010, № 10). Действие происходит на одном из Форумов молодых писателей в Липках.

«Однажды в Липках я вышел в фойе пансионата после мастер-класса по прозе. В фойе был круглосуточно работающий бар. Я взял чай с лимоном и отошёл к столику. Появился преподаватель мастер-класса. Он заказал у стойки коньяк с лимоном. Заметил меня и подошёл к моему столику. <…>

– Герман, ты ведь неглупый парень. Вроде бы. А? <…> Зачем же ты пишешь такую муткую жуть?

– Жуткую муть?

– Феерическую ересь.

– Ну почему же. Хороший рассказ. “Оставайтесь на батареях!”. Патетический.

– Ты пушку видел?

– Какую пушку?

– Понятно. Дивизионное орудие калибра 76 мм. Образца 1902 года. Видел?

– Ну…

– Какие, к чёрту, деревянные обручи? Какие бочки? Оно раздавит любую бочку! Приспособить для стрельбы по воздушным целям! Как тебе это в голову пришло?

– Справочник красного артиллериста, Москва, 1936 год.

– Какой справочник? Какого артиллериста??? Ты пушку видел???

– Красного. <…>

Тут у меня заверещал телефон. Звонили с работы. Я отошёл в сторону и стал орать, прикрывая трубку ладонью:

– Что? Контейнеры? На пэ-кэ-тэ выгружать. Я говорю на пэ-кэ-тэ. Там досмотры быстрее. Сразу после досмотра пусть вышлют форму шесть точка два. Кэ-тэ-эс? Какой кэ-тэ-эс? У нас инвойс выше профиля! Доказываться? На демерредж попадём… Давайте условный выпуск. Что? Я говорю, пусть выпускают декларацию под обеспечение! Депозит есть? Релиз дадут? Вот и славно трам-пам-пам!

Мастер допивал шестую рюмку и смотрел влюблёнными глазами:

– Во! Демерредж! Релиз! Инвойс выше трюфеля! Звучит! И всё естественно, а-у-тен-тично! Вот об этом и пиши! Писать надо о том, что знаешь! Не надо писать о том, как в гражданскую войну в Испании под Бильбао дивизионные орудия приспособили для стрельбы по воздушным целям, подложив под них пустые винные бочки! Это ахинея! А-хи-не-я!

– Так в справочнике…

– В каком справочнике??? Ты пушку видел???

– Ну…

– Коньяк будешь?

– Не, я чай. И это же как бы аллегория…

– Какая аллегория??? Семьдесят шесть миллиметров!!!

– Всё равно, хороший рассказ.

– Ересь. Ты про это больше не пиши, хорошо? Ты про контейнеры пиши, про релизы. А про пушки не пиши, не надо. Лады?»

Характерная сценка, тем более что в жизни подобные разговоры, хоть и в более осторожной форме, иногда возникают. Да и к самому Герману Садулаеву не раз, по крайней мере, в критических статьях появлялись подобные вопросы в связи с его романами «Пурга», «Таблетка», «AD». Критики противопостовляли этим сочинённым текстам первую книгу Садулаева «Я – чеченец!» И роман «Шалинский рейд» восприняли как возвращение к настоящей литературе, хотя сюжет его откровенно беллетристический, а вот детали, персонажи, образ главного героя наверняка взяты из жизни, достоверны и художественно ценны.

Может быть, в скором будущем Герман Садулаев напишет и о бизнесе, к которому наверняка имеет отношение по-настоящему достоверную книгу.

Причём здесь именно биография писателя? Ведь высшее мастерство и истинный талант в том, чтобы придумать, но придумать так, чтобы в это поверили читатели, облились слезами над никогда не существовавшими героями.

Да, это так. Но что-то в последние годы таких мастеров и талантов мне лично не встречается. И были ли они когда-либо? Сколько автобиографического опыта Толстого содержится в «Войне и мире» или в «Воскресении»? Каков процент вымысла в «Мастере и Маргарите»? Подсчёты здесь нелепы, но подсчитать соблазн велик.

Писатели, вошедшие в литературу в 00-е, входили в неё, как правило, с произведениями, производящими впечатление документальной прозы. Назову те фамилии, какие называл ни раз. Сергей Шаргунов, Аркадий Бабченко, Илья Кочергин, Денис Гуцко, Дмитрий Новиков, Ирина Мамаева, Василина Орлова, Захар Прилепин, Андрей Рубанов… Вспоминается и Александр Иличевский с рассказом «Воробей».

Рассказ этот, опубликованный в «Новом мире», мгновенно сделал Иличевского известным в литературном мире. Несколько премий, полученных за «Воробья», отзывы критиков, новые публикации, книги… Стоит сказать, что до того имя Александра Иличевского было довольно хорошо известно, роман «Ай-Петри» (ещё, кажется, тогда неопубликованный), помню, хвалили любители изящной словесности. Но «Воробей» стал настоящим, шумным дебютом.

О чём рассказ? О голоде 30-х годов, грубо говоря. Но мало ли писали о нём до Иличевского, причём люди, его испытавшие, обладающие не меньшим, на мой взгляд, талантом, чем автор «Воробья». Но Иличевский нашёл тот штришок, который сделал этот рассказ настоящей прозой, и вообще оправдал обращение молодого и сытого (в хорошем смысле слова) современного человека к страшной теме, которую касаться не стоит, если не уверен, что этим прикосновением можешь её опошлить и себя погубить.

Ближе к финалу в рассказе неожиданно появляется герой-повествователь, время действия перескакивает в наши дни.

«Перед тем как окончательно уволиться из одной скучной конторки, я получил месячное назначение, любопытного свойства. Я был командирован на ликвидируемый склад, на котором мне предстояло провести последнюю ревизию. Наша контора закрывала оптовое направление по мониторам – и потому избавлялась от занятых ими складских площадей. Находился этот склад на севере столицы, на улице Адмирала Макарова, близ окружной железной дороги. Это был древний кирпичный ангар – один из нескольких десятков точно таких же, располагавшихся у руин товарно-приёмной ж/д станции».

Работа оказывается «не бей лежачего», и единственное, что донимает героя, так это воробьи, которые с чириканьем летают в проходах и загаживают коробки. Герой пытается бороться с ними, даже ручье мастерит… Складской обходчик рассказывает ему, «что воробьи – бич всех здешних складов: дрейфуя от ангара к ангару, они загаживают товар, будоражат, пугают грузчиков, внезапно ордой вылетая из углов в морду… Я узнал, что воробьи – наследство давних времён, когда вся эта складская зона, построенная в самом начале тридцатых годов, ещё служила хранилищем стратегических зерновых запасов Москвы».

И далее:

«Когда обходчик ушёл, я прошёл в задник ангара, прикладом наскрёб две горсти земляной пыли. Вышел на свет и на картонке перебрал попавший вместе с землёй мусор. В ладони у меня остались четыре чёрных зёрнышка.

Я поднёс их к глазам и увидел. Подводы с зерном из Ладовской Балки, Новоалександровки, Григорполисской станицы, со всего Ставрополья, с Кубани и Украины тянулись к железнодорожным станциям, грузились в эшелоны, которые частью шли за границу в обмен на золото и промышленное оборудование, частью в Москву – и зерно разгружалось именно здесь, на этом тайном складе, под многочисленной охраной НКВД». Вспоминает герой и рассказы его бабки, один из которых, по существу, и стал основой «Воробья», но лишь основой, а не содержанием целиком.

И ещё потрясающая деталь: «Я завернул их (зёрнышки. – Р.С.) в сторублёвую купюру и заложил под обложку паспорта».

Придумать эту сторублёвку вряд ли бы получилось даже самому опытному профессионалу. Наверняка – жизненная деталь…

С тех пор Александр Иличевский опубликовал много произведений, но ни в одном, по моему мнению, не достиг того эмоционального воздействия, какое есть в коротком, лаконичном «Воробье». Может быть, это из-за того, что почти нет в его романах и рассказах того героя-повествователя, что появился в том рассказе?

(Понимаю, дурной тон говорить, что когда-то, на заре творческого пути, писатель создал нечто выдающееся, а затем стал двигаться по ровной поверхности, но в данном случае удержаться от этого не могу. К тому же у нас появилась новая тенденция почти каждое следующее произведение почти каждого автора сразу называть его лучшим произведением.)

Большинство писателей, в том числе и вошедших в литературу не так давно, если не погружаются в откровенный вымысел, пользуются для создания текстов своим дописательским биографическим багажом. Некоторые пытаются всё-таки биографию строить, хотя, как я уже говорил выше, на мой взгляд, делать это сегодня очень и очень сложно.

Коротко остановлюсь на нескольких произведениях последних двух лет, в которых, как мне кажется, биографический опыт писателей использован очень удачно, и именно он сделал эти повести и романы заметными в бурном и полноводном потоке текущей литературы.

Об Андрее Рубанове узнали неожиданно и сразу, как только его автобиографический роман «Сажайте, и вырастет» оказался в финале премии «Национальный бестселлер». Хоть он и не получил главной награды, но проснулся Рубанов действительно знаменитым (ради чего премия и была создана). Вслед за первым романом появились другие, более или менее автобиографические произведения, в том числе и две объёмистые антиутопии. Но после них Рубанов издал очень глубокий и интересный роман «Иод», где вернулся к своей биографии, уже известной по «Сажайте, и вырастет», а затем – «Психодел», где опыт своего участия в бизнесе, в мире деловых людей соединил с беллетристикой. И получилась действительно сильная вещь, показывающая не открытые до сих пор литературой грани современной действительности. В «Психоделе» Рубанов ввёл в литературу существующий в реальности тип «сладких мальчиков» и новую формацию «сильных мужиков» благополучных 00-х годов. В итоге «Психодел» стал самым успешным (и коммерчески и художественно) романом Рубанова.

Недолгая ещё, но вполне насыщенная творческая биография (несколько романов, сборник рассказов) путь Рубанова показывает, что некое соединение личного опыта и плодов сдержанного воображения дают отличные результаты. «Сажайте, и вырастет», «Великая мечта», «Иод» с одной стороны и развившаяся, благодаря «Хлорофилии», «Живой земле», фантазия с другой.

Тем же путём, судя по всему, движется и Захар Прилепин. Его «Чёрную обезьяну» абсолютной удачей я назвать не могу, но это небесполезная попытка соединить реальность и вымысел, расширить творческий диапазон. И, может быть, вскоре мы получим именно от Прилепина произведение Большой литературы, по которому так истосковались…

Беда, что основная масса современных авторов или старается записать всё как было, или же фантазирует напропалую, не заботясь ни о фактической, ни о психологической достоверности.

Сергей Шаргунов упорно пытается создать свою биографию. Не стать кабинетным человеком, а тем более кабинетным писателем. В ранней книге «Ура!» он очень ярко продекларировал то, как и зачем хочет жить. Книга стала вехой в нашей литературе, не смотря на то, что раздалось немало голосов, что это вообще не литература… После «Ура!» вышло немало повестей и рассказов, то явно автобиографических, то почти фантастических. Последняя вещь – «Книга без фотографий» – в некоторой степени возвращает нас к «Ура!». Шаргунов вновь повествует от первого лица, героя зовут «Сергей Шаргунов», взята и излюбленная форма – главки-рассказы, соединённые не столько сюжетом, сколько героем-повествователем. Много внимания уделено детству героя, пришедшемуся на закат советской эпохи.

Жанр книги определить сложно. Это и не проза в чистом виде (как, кстати, и «Ура!»), но и не документалистика, хотя автор, кажется, предельно откровенен (впрочем, кое-где явно не договаривает всю правду), а если и обманывает читателя, то, скорее всего, неумышленно (спутав, например, кедровую шишку с еловой).

Но интересно, что Шаргунов (по крайней мере, Шаргунов – герой книг) пытается вырваться из кабинета, из той замкнутой среды, в которой пребывает подавляющее большинство нынешних писателей. Он пытается заниматься политикой, работает дворником, ездит по России, бежит «увидеть» революцию в Киргизии. Всё это описано в «Книге без фотографий» конспективно, но и живо, динамично, ярко. И в итоге создаётся ощущения некоего свежего дуновения в нашей душной, со слабыми признаками жизни атмосфере…

Сложно определить и жанр текста «Салам тебе, Далгат!» Алисы Ганиевой. Вроде бы большой рассказ или мини-повесть, а скорее всего, очерк, зарисовка. Мы не знаем, с каким посланием в папке герой произведения Далгат ищет по Махачкале своего дядю Халилбека, от кого оно; и сам Далгат ведёт себя так, словно не живёт среди этих людей, в этом мире, а только что, после долгого отсутствия, здесь отказался.

Но композиционная примитивность и мутноватость причинно-следственных связей искупается самой идеей вещи – показать сегодняшнюю жизнь столицы Дагестана, сложный и, быть может, переломный этап, когда происходит столкновение двух цивилизаций. Всё это передаётся в основном через диалоги, через персонажей, колоритных и почти не замечаемых современной литературой.

«Салам тебе, Далгат!» был бурно встречен критиками, опубликован почти одновременно в нескольких изданиях, переведён на иностранные языки, за него Ганиева получила престижные премии. На мой взгляд, резонанс оправдан и закономерен. И даже не потому только, что в произведении идёт речь о Дагестане. Дело в том, скорее всего, что это редкий текст, где видится живая, не выхолощенная литературностью, не изуродованная фантастическими и прочими допущениями, жизнь. Может быть, автор всё, что написано в «Далгате…» сочинила, а может быть, сместила действительность, открыла лишь одну грань этой жизни, но так или иначе ей удалось создать ощущение полноты и достоверности.

Жаль, что подобных произведений у нас крайне мало. А как бы хотелось узнать, как и чем живут сегодня люди в глубине Рязанской области, на Русском Севере, на Смоленщине, и так далее. Велика и богата Россия, но литература, как правило, фиксирует лишь столичные страсти (будни почти никто не хочет замечать), жизнь неких всемирных людей, легко перемещающихся с континента на континент и замечающих окружающее каким-то проскальзывающим взглядом. У таких произведений и соответствующий язык – ровный, нейтральный, гладкий… Продолжительная борьба с диалектизмами, областническими словами, сленгом не прошла для литературы даром. И здесь «Салам тебе, Далгат!» одно из редких сегодня исключений, – речи дагестанского молодняка воспринимать сложно, но зато говорят они, «как в жизни». Не все, кстати, – потенциальные борцы за веру изъясняются гладко, культурно, да так оно и есть: в «боевики» сегодня идёт в основном образованная часть населения…

Алиса Ганиева, как я знаю, живёт в Москве, но часто бывает в Дагестане, там прошло её детство. Занимается она литературной критикой, и «Далгат…» стал её дебютом в прозе. И не случайно, наверное, она обратилась не к фантастике или исторической прозе, а решила использовать накопленный биографический опыт. Он редко когда подводит…

О биографическом опыте Арслана Хасавова я ничего не знаю. И его повесть «Смысл», скорее всего, не автобиографическое, а может, и вовсе не реалистическое произведение. Но в нём настолько сильно звучит желание жить со смыслом, ради чего-то, что-то сделать, что оно поневоле заражает свей энергетикой и в то же время доказывает, что биографию во времена, когда дана установка на всеобщую усреднённость, сделать практически нереально. Можно сколько угодно фантазировать, болтать за столиком в кафе, строить планы, а вот действительно стать фигурой, личностью, необычным человеком…

Откровеннее всего безвременье зафиксировано в романе Дмитрия Данилова «Горизонтальное положение». Герой не некий современный Обломов, предающийся на диване мечтаниям, не наслаждающийся ленью, а довольно активный человек, жизнь которого наполнена делами, которые он отмечает в дневнике. Но что это за дела? Обычные дела обычного современного человека. Как говорится, без биографии… Правда, дела эти способны свести с ума своей никчёмностью и однообразностью. И вот под конец книги (на триста какой-то странице) герой разражается холодным и в то же время отчаянным монологом-дневниковой записью:

«Сколько уже можно описывать эти бесконечные поездки на автобусах, метро и такси. Все эти отъезды из Кожухово и приезды в Кожухово. Всю эту бесконечную нудную езду по Новоухтомскому шоссе и Каскадной улице. По Салтыковской улице, по МКАД, по Каширскому шоссе. Всю эту так называемую ткань так называемой жизни. Всю эту невозможную нудятину. Изредка перемежаемую путешествиями разной степени бессмысленности. Сколько можно толочь в ступе эти бесконечные интервью с руководителями и специалистами международного аэропорта Домодедово. Все эти литературные мероприятия с участием одних и тех же персонажей, неизменно заканчивающиеся неформальным общением. Все эти идиотские описания деятельности нефтяных и газовых компаний. Всё это бесконечное унылое чтение газеты «Спорт-Экспресс» и не менее унылую и бесконечную игру в футбольный менеджер на сайте 11х11.ru. Надо уже как-то с этим заканчивать».

И дальнейшие записи представляют собой лишь числа, и мысль у героя одна: скорей бы Новый год. Будто бы там будет нечто новое, начнётся настоящая жизнь.

«Горизонтальное положение», написанное в архаической форме (дневник), не отличающееся динамикой, не населённое необыкновенными персонажами и не содержащее каких-то умных размышлений неожиданно стало одним из событий литературной жизни. Роман заметили и долго спорили, что хотел сказать автор. Спорят и до сих пор, кстати сказать.

Да и все книги, о которых я говорил выше, оказались замечены, были приняты неоднозначно. Тем более что и авторы вошли в литературное пространство совсем недавно. Одни лет десять, другие буквально два-три года назад. Главное их богатство (пока?) – жизненный опыт, собственная биография. Пусть порой и небогатая. Но, как доказывает «Горизонтальное положение», и из житейского хлама, в который превращается большинство дней, можно собрать настоящее, переплавить в художественное произведение.

Но тоска по сильным героям, по действительно ярким сюжетам остаётся и, как мне кажется, нарастает. Хотя сложно ожидать обилия таких произведений, – люди без биографий вряд ли могут создать героев с биографиями. И у писателей нового поколения есть возможность такие произведения писать, по крайней мере потому, что они ещё физически более или менее молоды.

Кстати сказать, удивляет реакция некоторых критиков и собратьев по перу постарше на существование в литературе этого нового поколения.

Приведу два примера.

Вот как характеризует Наталья Иванова в статье «Трудно первые десять лет» литературные плоды этого поколения: «Их проза вызывает в критике противоречивую реакцию – от безусловного приятия до безудержного отторжения. Как правило, с их текстами надо серьёзно работать редактору – они недотянуты, недоделаны, недоформатированы.

Им надо прописывать недостающие элементы. Менять композицию. Не хватает профессионализма?»

С одной стороны, можно согласиться с такой оценкой. Да, редактору надо серьёзно работать. (Впрочем, не только с молодыми.) Но что значит «недотянуты, недоделаны, недоформатированы»? И про «недостающие элементы» и «композицию» я не понял. То есть, до чего дотягивать, доделывать и так далее. Если дотягивать и доделывать, менять или хотя бы править композицию, к примеру, «Салам тебе, Далгат!» или «Горизонтальное положение», или олитературивать рассказы Аркадия Бабченко, то это будут уже другие вещи и другая проза.

Судя по этой статье, Наталья Борисовна не видит (пока?) в новом поколении больших писателей. Вот она выписывает в два столбика писателей 1900-х и 2000-х и, правда, с оговорками, допуская, «что это не совсем корректно», сравнивает достижения.

У меня фамилии в колонках вызвали недоумение… Нет, и там, и там приведены настоящие, знаменитые писатели, художники, режиссёры. Но если в 1900-х значатся в основном достаточно молодые – примерно сорокалетний Чехов, примерно сорокалетний Горький, примерно тридцатипятилетние Бунин и Андреев, юные Блок, Белый, Гумилёв, Мейерхольд и так далее, то в колонке 2000-е – мэтры: Битов (напротив Чехова), Маканин (напротив Горького), Гандлевский (напротив Гумилёва)… Кажется, самым молодым в колонке 2000-х оказался Пелевин. Ни Прилепина, ни Иличевского, ни Михаила Тарковского, ни Самсонова, ни тем более поэтов моложе сорока лет…

Конечно, это сложно представить, но, скажем, в 1900-е Горького, Андреева, Брюсова, Белого, Бальмонта, даже Чехова, да и многих других впоследствии классиков и полуклассиков немалая часть читателей не считала настоящей литературой, их популярность (порой довольно-таки локальную) называли дутой, объясняли агрессивным поведением в литературе.

Да и сегодня агрессивностью объясняет популярность нового поколения, например, Олег Павлов. Об этом он рассказал в самом начале одного из недавних интервью:

«Произошло обнуление. Да, нулевые – это обнуление. В литературу пришли нули и стали очень большими величинами. Мне скучно кого-то разоблачать. Но поскреби любого такого – это не проходило в девяностых отбора… То есть тогда они не прошли. Молодые – такое же обнуление. То, что создали, создают – формация.

И не скажешь хотя бы так – разные авторы. Нет, именно одинаковые, и все недоростки, потому что, действительно, только начинали расти. Таких сплотили, соединили. Но это не молодая новая литература: это почти партийная организация. А дальше – простейшие, они пожирают всё, что сложнее устроено, то есть враждебно. Но именно это востребовал книжный рынок. В общем, в это вложили деньги, конечно. Искусство высоко ценили, когда оценкой было признание мастерства. Но, оказалось, мастерства не требуется. Оно даже вредно, не нужно. Для рынка книги живут в текущий момент: продаж. Конвейер запустили. Рынок востребовал тех, кто готов на него работать. Актуальным становиться только то, что занимает первые места в рейтингах продаж, то есть самое продаваемое на текущий момент. Остальное – не актуально, стало быть, в общем, не нужно. Из литературы выбросили как балласт культуру».

Это, конечно, личное мнение Олега Павлова, и я не хочу с ним спорить. Но и недоростками, которые явились в литературу, распихали предшественников (Павлов приводит и фамилии распиханных – Дмитрий Бакин, Андрей Дмитриев, Михаил Бутов, Владимир Шаров, Владислав Отрошенко, Светлана Василенко, Василий Голованов, Михаил Тарковский, Юрий Петкевич) и захватили книжный рынок, новое поколение не считаю.

На мой взгляд, наоборот – новые ведут себя слишком скромно и тихо. Может, вспомнить бунтарей 20-х, 60-х? Именно те годы дали последних больших писателей, значительные личности с яркими биографиями.

Июнь 2011

Поколения – это свежая кровь

В № 25 «Литературной России» была напечатана моя статья «С биографией (и без)», в которой я, в частности, прокомментировал отрывок из интервью с Олегом Павловым, опубликованном в веб-журнале «Перемены» (отдел «Неудобная литература»). Олег отозвался на мою статью в тех же «Переменах», а главный редактор журнала Глеб Давыдов предложил мне в свою очередь ответить или у себя в издании, и в «ЛР». Этим предложением я воспользовался.

С одной стороны, вступать с дискуссию с Олегом Павловым мне боязно. Во-первых, я уважаю его как писателя и завидую эпической интонации его прозы (в «зависти» я ничего плохого не вижу, давно запомнив мысль Пушкина: «Зависть – сестра соревнования, следовательно из хорошего роду»). Во-вторых, не хочу при очередной встрече наткнуться на сдвинутые брови и спрятанную руку, – с Олегом мы встречаемся хоть редко, но довольно-таки тепло… Это не дипломатия перед атакой, а мои искренние мысли. Портить человеческие отношения – самое последнее дело.

А с другой стороны, ответ мне Олега Павлова – не личное дело, а повод хоть на чуть-чуть подтолкнуть движение нашей литературы дальше. Даже не литературы, а её осознания. Или – самосознания… Этот толчок, по-моему, нужно продолжить.

Итак, отталкиваясь от статьи Олега Павлова в веб-журнале «Перемены». Вот он пишет: «Поколения в литературе – это стаи… Кому-то хочется существовать по стайному принципу. Существовать по стайному принципу, конечно, проще. Но все эти стаи рано или поздно распадаются.

В своём интервью для Неудобной Литературы я употребил понятие «формация». Не называя никаких имён, сказав о формации новых авторов: что это скорее партия, группа, сформированная в определённое время».

На мой взгляд, поколения в литературе неизбежны. В тот или иной отрезок времени появляются десятки или сотни людей, решившихся писать о современной им жизни. Волей или неволей они общаются. Через тексты, а нередко и лично. Даже являясь антиподами, вместе пьют пиво. (Вспомним Булгакова и Маяковского.) И это отлично. Этот сплав разных людей, но сверстников в литературе, даёт великие достижения. Например, Пушкин и так называемое его окружение, в котором были и его друзья, и литературные противники, с которыми он тоже, тем не менее дружил, – Грибоедов, Катенин; поколение (а как иначе назвать?) 40-х -60-х годов XIX века; 20-е годы века прошлого, где были одновременно, по крайней мере, по языку близкие Булгаков, Бабель, Олеша, Шолохов и полузабытые нынче Слонимский, Сейфуллина, Соболь, даже жуткий в связи со своим известным письмом Сталину Билль-Белоцерковский… А 60-е годы! Евтушенко и Куняев, Вознесенский и Рубцов… Разве это не было поколениями?.. И все они не очень-то почитали своих литературных дедов, отцов и старших братьев.

Да, в какой-то момент поколение «существует по стайному принципу». А как иначе? Новому нужно занять свой пятачок на тесном литературном пространстве, где признанных и уже удобных талантов хоть отбавляй. Так пробивались все новые, всё новое. Одиночек в истории литературы (не только русской, а мировой) я лично почти не знаю. Кстати сказать, Олег Павлов одно из таких исключений. Писатель, вошедший без термина «молодой», вне поколений, сразу всерьёз, как мастер. (Пишу это искренне.)

«Но что мне делать со своей памятью, – пишет Олег Павлов, – если самого Сенчина я помню и знаю ещё до рождения этого поколения…»

Да, себя я не отношу к поколению 00-х. Может быть, и к сожалению… Поколение 00-х другое. Оно светлее, грубо говоря, даже беспросветный Елизаров… А с другой стороны, я счастлив, что мои рассказы без маринования, без отстаивания опубликовали весной 1997-года (когда я учился ещё на первом курсе Литинститута) еженедельник «Литературная Россия» и, сразу большой подборкой, журнал «Знамя». Потом были публикации в «Октябре», «Нашем современнике», «Новом мире», ещё в «Знамени», в «Кольце А», в коллективном сборнике «Погода на завтра»… Перечисляю это не для саморекламы, – просто я наверняка бы не стал биться головой в стены печатных органов год за годом: сибирские кухни, водка, погоняемый из студий звукозаписи панк-рок мне были тогда куда ближе литературной лестницы, по которой я карабкаться не хотел. Для меня хорошо (для кого-то наверняка отвратительно), но карабканья по этой лестнице я не испытал. Как, по существу, не испытали его (этого карабканья) и те, кто появился чуть позже. Илья Кочергин, Сергей Шаргунов, Денис Гуцко, Захар Прилепин… Да много, много достойных публикации писателей, отношение к которым у меня разное. Прозу Олега Зайночковского, например, не люблю, но понимаю, что такая проза нужна, то же с прозой Аствацатурова, Иличевского. Но многие из нового поколения не врываются в литературу победителями, – рассказы и повести кемеровчанина Андрея Иванова считаю отличными, но публикуются они с великим скрипом, не складывается с публикациями у нижегородки Анны Андроновой…

Но возвращусь к ответу Олега Павлова на кусочек мой статьи «С биографией (и без)». Ещё раз процитирую: «Существовать по стайному принципу, конечно, проще. Но все эти стаи рано или поздно распадаются. В своём интервью для Неудобной Литературы я употребил понятие «формация». Не называя никаких имён, сказав о формации новых авторов: что это скорее партия, группа, сформированная в определённое время».

Хочется спросить: а где стая поколения 00-х? В чём заключается «формация новых авторов»? Какая партия?!

Я не вижу никакой формации, никакой партии. Некоторые из писателей 00-х познакомились благодаря Форуму молодых писателей, другие на каких-либо книжных мероприятиях. Многие вообще сугубые одиночки… Кто-то очень точно назвал поколение 00-х «разобщённая общность»… Можно ли говорить о партии?

Наверное, всё дело в термине «новый реализм», с которым стали ассоциироваться многие писатели, вошедшие в литературу в 00-е. Реакцию на этот термин я прокомментирую немного ниже, а сейчас хочу привести ссылку на статью Натальи Борисовны Ивановой «Трудно первые десять лет». В таблице достижений 1900-х и 2000-х, она называет не только имена писателей, музыкантов, режиссёров, но и ведущие направления литературы этих, разделённых столетием, десятилетий. Сравните: 1900-е: «Символизм, реализм (новый)» и 2000-е: «Постмодернизм, “новый реализм”». Довольно-таки справедливо. Но что такое новый реализм 2000-х?

Кроме Сергея Шаргунова, Василины Орловой и меня никто из «молодых» писателей, кажется, этот термин всерьёз не воспринимает. Подавляющее большинство критиков (разных поколений) усиленно доказывают, что нет никакого нового реализма, а есть просто реализм… Может быть, нового реализма и нет, и проза (очень странная, и почти не проза, строго говоря) Сергея Шаргунова, это нечто вообще за гранью всего. Но «Ура!» существует, и «Птичий грипп», и «Книга без фотографий». К традиционному реализму я эти вещи отнести не могу, а прозой реалистической их считаю. И что мне делать?

Так же к чему-то новому я отношу и прозу Аркадия Бабченко, Дениса Гуцко, Захара Прилепина, Андрея Рубанова, Ильи Кочергина, Анны Козловой, Ирины Мамаевой, Дмитрия Новикова, Михаила Тарковского, Германа Садулаева, Сергея Минаева, Оксаны Робски, Евгения Гришковца, Ирины Денежкиной и многих, многих других…

В том интервью Олега Павлова в «Переменах», а особенно в ответе мне, ощущается некоторая обиженность. Дескать, новое поколение и новые реалисты отмели предшественников. Вот и цитата из ответа:

«Пусть приходит кто угодно и пишет в духе реализма – но я хочу задать в общем-то тот же вопрос… Значит, всё-таки, никого не было? И на этом фундаменте строите вы свои биографии, то есть банальное благополучие?

Не было «Дурочки» Светланы Василенко?

Не было «Острова» Василия Голованова?

Не было «Рождения» Алексея Варламова?

Не было «Извести» и «Свободы» Михаила Бутова?

Не было «Знака Зверя» и «Афганских рассказов» Олега Ермакова?

Не было «Замороженного времени» Михаила Тарковского?

Не было «Хорька» Петра Алешковского?

Не было «Двора прадеда Гриши» Владислава Отрошенко?

Не было «Синдрома Фрица» Дмитрия Бортникова?

Не было реализма Андрея Дмитриева, Андрей Волоса, Владимира Шарова, Юрия Петкевича, Марины Палей, Александра Терехова, Антона Уткина, Валерия Былинского, Владимира Березина, Ирины Полянской…

Не было Астафьева, Распутина, Владимова, Маканина, Петрушевской, Фазиля Искандера, Леонида Бородина…

Не было всей русской прозы, бывшей до вас?

Но и главное: почему же должно-то не быть?»

Во-первых, никто не сбрасывает предшествующую литературу с парохода современности. Считаться, наверное, последнее дело, но напомню, что один из нового поколения, Олег Зоберн, выпуская серию «Уроки русского», в числе первых издал книгу Владислава Отрошенко «Персона вне достоверности», другой из новых, Захар Прилепин, сделал очень много для того, чтобы у Михаила Тарковского и Александра Терехова было больше читателей; очень многие из новых с симпатией отзываются о прозе, например, Алексея Варламова, и сожалеют, что прозу он почти не пишет, переключившись на биографии замечательных когда-то в прошлом людей; третий, из новых, Сергей Шаргунов, пишет рецензии, явно пытаясь повысить интерес к чтению современной прозы, и хвалит он книги писателей разных поколений…

Есть, правда, несколько новых, кроющих кое чем всех вокруг, обзывающих их графоманами, считающих, что журналы и издательства захватила мафия. Эти деятели неприятны, смешны, но необходимы для литпроцесса. Они тоже двигают литературу…

Ну а о каком «банальном благополучии» говорит Олег Павлов? Даже если представить, что поколение 00-х вдруг дружно отметёт всё предшествующее, то кроме хохота окружающих и презрения оно ничего не добьётся. Новый реализм поколения 00-х не направлен на то, чтобы выдавить остальное с литературного поля, а наоборот, чтобы вернуть интерес и внимание к реализму вообще. По моему мнению…

Ещё цитата, для меня, в общем-то, ключевая: «Свою единственную литературную премию за «Елтышевых» – свой лучший роман – Сенчин получил от писателей, о которых сам, похоже, предпочитает не помнить. Поддержали его Варламов, Василенко, Отрошенко… И поверх всяких «поколенческих интересов». Его – и его прозу. Более того, я бы сам голосовал так же – но не за автора или его поколение, а за правду этой книги. Мне неловко об этом писать – но это, тогда уж, факт биографии писателя Романа Сенчина, так они ведь и делаются, биографии».

Мне тоже неловко, но: роман «Асистолия» Павлова я, воспользовавшись правом, номинировал на премию «Национальный бестселлер». Напоминаю это лишь затем, чтобы у публики не сложилось впечатление, что «не помнят». Помнят, читают и, в случае Светланы Василенко жалеют, что забросила она прозу…

Снова цитата: «…Новое поколение с новым реализмом воспринимать всерьёз, в общем-то, принуждали. Происходило это на форуме молодых писателей – и с того времени, как он появился. Оправдать существование этой фабрики по открытию новых талантов могли только, собственно, таланты. Но это был отбор. Так как я вёл там много лет мастер-классы, то я понимаю, кого и почему там отбирали.

Всегда и оказывается, что новое – это лишь ставшее в очередь, что дождалось своего времени. Но в самом простом смысле слова. Пространство литературы отнюдь не свободно для всех. Оно каждое время именно что формируется – и даже не скажешь, что предпочтениями читателей».

Сначала прокомментирую оценку Олега Павлова Форума молодых писателей. Точнее, задам вопросы.

Какой отбор имеет в виду Олег? За десять лет в сборниках Форума были опубликованы многие десятки писателей. Причём, разных. И по степени таланта, и по жанрам, и, что важнее всего, по своему общественному и политическому настрою. Олег Павлов намекает на что-то, но намёки комментировать очень сложно и рискованно. Если здесь намёк на либеральный отбор, то это не так. Достаточно полистать журнал «Наш современник», – в биографических справках чуть ли не каждого второго молодого автора указано, что он «участник Форума молодых писателей». Эти новые найдены усилиями в основном Александра Казинцева. Если бы семинары в «Липках» согласился проводить в личном общении очень симпатичный, с живым умом Станислав Куняев, наверняка бы молодых и талантливых «Наш современник» нашёл больше… Но это лишь мысль по поводу некоего намёка. Может быть, Олег имел что-то другое, какой-то другой отбор.

Не понял я и про новое, вставшее в очередь. То ли Олег Павлов приветствует эту очередь, то ли наоборот… Лично я очереди не люблю. Особенно в литературе. Никто, из стоявших в литературных очередях, ничего не добился. Все, кто чего либо добивался, прорывались без очереди. Многих потом история выбрасывала прочь, кто-то остался. Но встававшие в очередь, в ней и скисали. Обидно, что скисло так много талантов в поколениях 70-х – 90-х. Сначала их требовали подождать и созреть, пока напу-бликуются советские классики, потом – пока будет опубликованно всё запрещённое и неизвестное в советский период. Единицы тогда сумели прорваться…

В споре, как давно известно, истина не рождается, зато рождаются конфликты. Конфликтов не хочется. Хочется больше сильных, талантливых, свободных произведений литературы. По моему мнению, писатель, с самого начала ставший отшельником, вряд ли создаст нечто настоящее… Прав Олег Павлов, утверждая, что поколенческие связи, (которые он сравнивает со стаями) в конце концов распадаются. Но связи эти важны и благотворны; поколения в литературе, это всегда свежая кровь.

Июль 2011

Закат вечной темы

Полюбить – легко, любить – сложно.

Народная мудрость

Почему сегодня серьёзные писатели мало пишут о любви? Любовь, любовь… А когда писали много? По крайней мере, в России.

По прошлому

Если и писали, то в основном о любви заведомо несчастной, неразделённой, гибельной. Но и такая любовь зачастую была лишь деталью, подчёркивающей драматический путь героя (много реже – героини). Например, не будь в жизни Онегина Татьяны, не столь бы трагична получилась его судьба. То же можно сказать и о младшем брате Онегина Печорине с Бэлой, а потом княжной Мери (там ещё и Вера присутствовала), и о десятках других героев русской классики.

Вспомним Григория Мелехова. Стал бы он без Аксиньи великим литературным героем? Да нет, конечно. А так – стал. Повинный, пусть косвенно, в её гибели, да и в гибели и преждевременной смерти всех, кроме сына и сестры, родных.

Картин счастливой любви можно вспомнить вот так, без помощи справочного материала, совсем немного… Приходит в голову, как ни странно, чета Маниловых из «Мёртвых душ», которую в школе нас приучали воспринимать чуть ли не с презрением. Живут этакие голубки, пустые мечтатели, витают в облаках… А задуматься, как непросто им было сохранять это витание в дальнем имении, в замкнутом пространстве, общаясь с ограниченным числом лиц, причём не их круга. Манилов иногда выезжает в город, а жена и сыновья – в заточении. (Позже мы увидим жуткие будни таких дальних (да и не очень дальних) помещиков у Чехова. Например, в рассказах, повестях, пьесах «В усадьбе», «У знакомых», «В родном углу», «Именины», «Леший», «Дядя Ваня», «Чайка»…) И любовь, пусть и пошловатая, смешная (а какая продолжительная любовь не может показаться пошловатой и смешной?) удерживает этих, затерянных в пространствах России людей – Маниловых – от превращения в животных.

Или любовь Ильи Ильича Обломова. Нет, не к этой лицемерной, не уважавшей его Ольге, а к Агафье Матвеевне. Ведь их отношения – своего рода идеал супружества. Взаимное уважение (плюс к тому уважение Ильи Ильича к детям Агафьи Матвеевны), искренность и честность, бескорыстие, законный брак, сын-наследник…

Нет, при всём усилии вспомнить много счастливых Любовей в русской литературе не получается. Чтобы он и она познакомились, вскоре влюбились, а в финале, прожив полную испытаний, но всё же чистую и честную совместную жизнь, умерли.

А можно ли написать такую книгу с подробностями? Дешёвое чтиво, трёхсотстраничную сказку – да, а серьёзное… Писателей интересовали несчастные любови. Лев Толстой в самом начале «Анны Карениной» заявил: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». И, тем не менее, попытался изобразить пусть и не счастливую абсолютно семью, но и не несчастливую, – Лёвина и Кити. Но помним ли мы её? Я встречал поклонников этого произведения, пропускавших при перечитывании страницы, ей посвящённые. Их интересовала Анна, Вронский, немного меньше Облонские, муки Каренина, а Лёвин с Кити казались лишней линией.

Да и удалась ли Толстому эта линия в художественном отношении? Во всяком случае, она слабее, чем линия Анны, Вронского, Каренина. А иначе и не может быть. Здесь страсти, конфликты, слёзы, поезд, а там – пусть и с проблемами, но размеренность и даже местами приторная благость…

Как сложится судьба Лёвина и Кити? Может быть, спокойно состарятся, окружённые детьми и внуками; может быть, разойдутся, разъедутся; может быть, Кити влюбится в кого-нибудь, и Лёвин её убьёт. Ничто не исключено. Герой «Крейцеровой сонаты», например, убил жену.

Кстати, в «Крейцеровой сонате» Толстой, наверное, первым в русской литературы попытался показать невозможность любви. Любви долгой, прочной, в браке. Да и вообще поставил под сомнение возможность сосуществования мужчины и женщины.

Пусть герой повести человек ненормальный, но у его оппонента (повествователя) нет особых аргументов для защиты брака, любви, плотских удовольствий. Можно, конечно, сказать, что повесть вообще тенденциозна, но многие мысли героя заслуживают внимания… Позволю себе привести довольно большую цитату:

«Сколько я ни старался устроить себе медовый месяц, ничего не выходило. Всё время было гадко, стыдно и скучно. Но очень скоро стало ещё мучительно тяжело. Началось это очень скоро. Кажется, на третий или на четвёртый день я застал жену скучною, стал спрашивать, о чём, стал обнимать её, что, по-моему, было всё, чего она могла желать, а она отвела мою руку и заплакала. О чём? Она не умела сказать. Но ей было грустно, тяжело. Вероятно, её измученные нервы подсказали ей истину о гадости наших сношений; но она не умела сказать. Я стал допрашивать, она что-то сказала, что ей грустно без матери. Мне показалось, что это неправда. Я стал уговаривать её, промолчав о матери. Я не понял, что ей просто было тяжело, а мать была только отговорка. Но она тотчас же обиделась за то, что я умолчал о матери, как будто не поверив ей. Она сказала мне, что видит, что я не люблю её. Я упрекнул её в капризе, и вдруг лицо её совсем изменилось, вместо грусти выразилось раздражение, и она самыми ядовитыми словами начала упрекать меня в эгоизме и жестокости. Я взглянул на неё. Всё лицо её выражало полнейшую холодность и враждебность, ненависть почти ко мне. Помню, как я ужаснулся, увидав это. «Как? что? – думал я. – Любовь – союз душ, и вместо этого вот что! Да не может быть, да это не она!» Я попробовал было смягчить её, но наткнулся на такую непреодолимую стену холодной, ядовитой враждебности, что не успел я оглянуться, как раздражение захватило и меня, и мы наговорили друг другу кучу неприятностей. Впечатление этой первой ссоры было ужасно. Я называл это ссорой, но это была не ссора, а это было только обнаружение той пропасти, которая в действительности была между нами. Влюблённость истощилась удовлетворением чувственности, и остались мы друг против друга в нашем действительном отношении друг к другу, то есть два совершенно чуждые друг другу эгоиста, желающие получить себе как можно больше удовольствия один через другого. Я называл ссорой то, что произошло между нами; но это была не ссора, а это было только вследствие прекращения чувственности обнаружившееся наше действительное отношение друг к другу. Я не понимал, что это холодное и враждебное отношение было нашим нормальным отношением, не понимал этого потому, что это враждебное отношение в первое время очень скоро опять закрылось от нас вновь поднявшеюся перегонной чувственностью, то есть влюблением.

И я подумал, что мы поссорились и помирились и что больше этого уже не будет. Но в этот же первый медовый месяц очень скоро наступил опять период пресыщения, опять мы перестали быть нужными друг другу, и произошла опять ссора. Вторая ссора эта поразила меня ещё больнее, чем первая. Стало быть, первая не была случайностью, а это так и должно быть и так и будет, думал я. Вторая ссора тем более поразила меня, что она возникла по самому невозможному поводу. Что-то такое из-за денег, которых я никогда не жалел и уж никак не мог жалеть для жены. Помню только, что она так как-то повернула дело, что какое-то моё замечание оказалось выражением моего желания властвовать над ней через деньги, на которых я утверждал будто бы своё исключительное право, что-то невозможное, глупое, подлое, несвойственное ни мне, ни ей. Я раздражился, стал упрекать её в неделикатности, она меня, – и пошло опять. И в словах и в выражении её лица и глаз я увидал опять ту же, прежде так поразившую меня, жестокую, холодную враждебность. С братом, с приятелями, с отцом, я помню, я ссорился, но никогда между нами не было той особенной, ядовитой злобы, которая была тут. Но прошло несколько времени, и опять эта взаимная ненависть скрылась под влюблённостью, то есть чувственностью, и я ещё утешался мыслью, что эти две ссоры были ошибки, которые можно исправить. Но вот наступила третья, четвёртая ссора, и я понял, что это не случайность, а что это так должно быть, так и будет, и я ужаснулся тому, что предстоит мне. При этом мучила меня ещё та ужасная мысль, что это один я только так дурно, непохоже на то, что я ожидал, живу с женой, тогда как в других супружествах этого не бывает. Я не знал ещё тогда, что это общая участь, но что все так же, как я, думают, что это их исключительное несчастие, скрывают это исключительное, постыдное своё несчастие не только от других, но и от самих себя, сами себе не признаются в этом».

Кто будет утверждать, что большинство семей живут не по подобному графику? Впрочем, большинство семей рассыпаются после нескольких таких перепадов, решив, что ошиблись в избаннике/избраннице. Снова находят человека, снова женятся, и снова вскоре подают на развод.

Вот, кстати, цифра: «в 2009 году процент разводов в России составил 70 %», – а после неё ещё более мрачный вопрос: «Интересно, счастливы ли в браке оставшиеся 30 процентов?»

Русская литература (в том числе и советского периода) в прошлом и позапрошлом веках немало внимания уделили проблемам брака, гибели любви, вообще взаимоотношениям мужчины и женщины. В первом десятилетии века нового мы эти проблемы почти не встречаем. Авторы попросту выпускают их из повествования или же обходятся несколькими словами.

Из свежего

Впрочем, недавно и почти одновременно вышли две книги, где проблема любви лежит в основе. Это «Чёрная обезьяна» Захара Прилепина и «Всё, что вы хотели, но боялись поджечь» Анны Козловой.

Герой прилепинского романа вроде бы, статусно, вполне благополучный человек. Деньги водятся, квартира, хоть и не просторная, но своя, имеется, есть жена и двое детей. Правда, существует ещё и любовница, но это давно уже не является однозначным пороком, более того, в печати не раз я встречал советы жёнам отнестись с пониманием и терпением к существованию у мужа любовницы, так как, оказывается, наличие любовницы только укрепляет брак, – муж, дескать, возвращается от любовницы в хорошем настроении, но и с чувством вины, и уделяет больше внимания детям, законной супруге…

Безымянный (и автор, видимо, не случайно не даёт ему имени) герой «Чёрной обезьяны» жене не уделяет никакого внимания. Они живут словно бы в параллельных измерениях. Она приходит домой, он уходит, она уходит, он приходит… Но по вечерам они оказываются вместе, и тогда герой тоскливо мечтает: «…Сейчас бы свернуть в проулок, миновать тупичок, выйти через чёрный ход к дивану в другой комнате, подбежать на цыпочках к дверям, быстро запереться изнутри на засов».

Жена делает попытки близости, но они вялы и формальны, – видимо, и она понимает, что любовь прошла.

До определённого момента их соединяют дети – мальчик и девочка лет четырёх-пяти. К ним невозможно не испытывать нежных чувств – сам возраст на это провоцирует, о них невозможно не заботиться (хотя дети всячески стараются быть самостоятельными, послушными, некапризными). И всё же, узнав о том, что у мужа любовница (точнее, получив материальные доказательства), жена убегает из квартиры. Герой тоже не может долго находиться в этих стенах; отводит детей в садик, откуда их при первой возможности похищает жена.

Герой переселяется к любовнице, но та очень быстро его выгоняет. Он, находящийся постоянно при ней, грузящий (пусть и молчаливо) её своими проблемами, ей не нужен. Секс, удовлетворение чувственности – одно, а сосуществование – другое.

В итоге герой остаётся один. Этакий примерно тридцатипятилетний бобыль – сгоревший, опустошённый, безвольный.

Сценам, так сказать, общения героя с женой, детьми, любовницей автор отвёл едва ли треть объёма своей небольшой книги. Его, вместе с героем, больше занимает проблема неких недоростков – кровожадных детей, убивающих взрослых… В итоге они сводят (временно?) героя в ума, тем более что потерявшиеся его родные сын и дочка, вполне вероятно могли стать такими же недоростками…

Линия недоростков, конечно, важная, на ней держится сюжет, но она всё же литературна. А вот линия потерянной любви – жизненна и кровоточива.

Автор не показывает нам период влюблённости героя и его жены; знакомство героя с любовницей описано предельно лаконично (герою очень понравились её щёки). Мы видим лишь финал – предел послелюбовья. К сожалению, лишь это.

Я слышал, что первоначально «Чёрная обезьяна» была намного больше окончательного варианта. Быть может, там Захар Прилепин проследил весь период гибели любви своего героя и к жене, и к любовнице; скорее всего, получилось художественно слабо, и он оставил лишь то, что оставил.

Жаль. Чтобы показать путь героя от счастья к одиночеству и опустошению, подошла бы форма русского романа – неспешное, подробное повествование, необходимые длинноты, временная протяжённость.

А гибель любви в «Чёрной обезьяне» закономерна. Точно так же она гибнет в девяти из десяти квартир любой российской (а может, и европейской, американской) многоэтажки. Условия жизни, ритм жизни, схема жизни не подходят под условия прочной любви… В одних квартирах любовь гибнет громко и болезненно, в других – тихонечко разлагается. Но немало к тому же квартир, где обитают одинокие особи, которые, зная, что любовь – это почти что сказка, мираж, тем не менее мечтают о ней.

Такова героиня книги Анны Козловой «Всё, что вы хотели, но боялись поджечь» Саша Живержеева. Ей почти тридцать, но у неё никогда не было мужчины, с которым она, более или менее продолжительное время жила вместе. Все её мужчины были или на несколько часов, или на десяток-другой встреч.

Живержеева, в принципе, страдает в одиночестве, но и боится с кем-то соединиться. Её постоянно преследуют воспоминания о судьбе её родителей, которые сначала любили друг друга, а потом стали ненавидеть. Папа поздно приходил с работы и приносил мало денег, а мама стояла у плиты и остервенело варила борщ.

«Мамина и папина любовь являла собой несколько упрямого, но всё же выносливого ослика, который, несмотря на брань и окрики, упрямо следовал путём, который был ясен ему одному. В течение многих лет его нагружали тюками говна, сундуками со скелетами, гирями, коробками с плесенью, гнилыми брёвнами и бесконечными пакетами с мелким мусором. И однажды ослик не выдержал – он, как это принято у тактичных животных, пошатался некоторое время для виду, но никто не собирался давать ему передышку, и тогда он просто издох». (Издыхают от перегрузки обычно лошади, а не ослы, ну да ладно, – образ всё равно хорош.)

В итоге мама выгнала папу. «Конечно, развод с папой был крахом юных маминых мечтаний, конечно, она оказалась одна с маленьким ребёнком, но всё же за ней осталась папина двухкомнатная квартира. Свою однокомнатную мама предусмотрительно сдавала внаём».

Героиня, в то время маленькая девочка, подобно детям в «Чёрной обезьяне», инстинктивно пытается спасти семью, стараясь быть послушной, хорошей; пытается спасти даже тогда, когда семьи формально не существует: «Он (отец. – Р.С.) приезжал почти во все воскресенья, тихо здоровался со своей бывшей женой и ждал, прислонившись к вешалке, пока я одевалась. <…> Я в экстазе натягивала колготки, искала перчатки, шарф и шапку, суетилась и спотыкалась и больше всего боялась, что родители успеют начать скандалить из-за моей дурацкой несобранности».

Отец Саши находит другую женщину, потом ещё и ещё, мать тоже ищет, и тоже находит. Но все союзы распадаются. У героини же таковых вовсе не возникает, и виной этому, скорее всего, полученный в детстве опыт неудавшегося союза её родителей. В ней не заживает пресловутая душевная травма.

Есть в книге Козловой эпизод, совершенно не свойственный этому, по определению Льва Данилкина, ультрашоковому автору. Эпизод очень яркий, искренний и, видимо, не побоюсь этого слова, выстраданный.

«Почему они не разговаривали? <…> Они ведь любили друг друга когда-то раньше, жить, наверное, друг без друга не могли. Если бы я могла залезть им в головы, выпотрошить из мозга память, я бы показала маме тот день, когда меня ещё не было и когда она долго ждала папиного звонка, и злилась, и плакала, может быть, а потом он всё-таки звонил, и приезжал к ней в гости, и они целовались, обнявшись на диване. Вполне возможно, мама даже произносила слова. Она говорила: «Это самый счастливый день в моей жизни!» Да и папа, скорее всего, не молчал. Он говорил: «Я люблю тебя, я не могу без тебя жить». Этот день никуда не исчез, он до сих пор где-то есть, и до сих пор мама сначала ждёт звонка, а потом целуется с моим отцом на диване. Она ведь помнит об этом. И он помнит. И, встречаясь, они как будто отрекаются от себя в прошлом, высмеивают сами себя.

<…> Если бы я могла установить новый общественный закон, я бы обязала всех бывших мужей и жен, всех бывших любовников и любовниц, встречаясь, публично обниматься и громко благодарить друг друга за дни счастья, которые они когда-то щедро друг другу дарили. Это было бы правильно. Это было бы единственным логическим выходом из омута всех этих грязных склок, оскорбительных фраз и жуткого, непоправимого несчастья. Я бы даже установила новую должность – смотрителя за бывшими любовниками».

Взрослая Саша работает в проекте «Дом 2», где, как известно, строят любовь. Но ни у неё, ни у большинства её коллег личная жизнь не клеится, любовь не строится. («Дом 2» в этой книжке может восприниматься как неудачный приём, примитивная аналогия, но автор действительно некоторое время участвовала в выпуске этого реалити-шоу.) Наоборот, такая работа провоцирует Сашу и остальных на цинизм, бесстыдство, запредельную откровенность.

«Интересно, чего мы ждём от мужчин, посвящённых во все подробности наших менструальных циклов, косметических предпочтений и диет? Неужели это именно они должны быть сильными, решительными, должны знать, чего хотят, и, самое смешное, хотеть нас? Должны удивлять нас каждый день, изнемогать в тестостеронной температуре, добиваться, овладевать, брать нас замуж и делать нам детей…», – задумывается иногда героиня книги, но изменить себя и не пытается: в офисе иначе вести себя просто невозможно. Да и где сегодня приветствуется скромность, стыдливость?

С очередным секс-партнёром, пожилым главным редактором «вполне себе приличной газеты», Саша едет на море, в Хургаду. Обоим кажется, что они любят друг друга, не исключается даже брак. Но нескольких дней вместе хватает, чтобы оба поняли, что не могут быть вместе. Сашин уже бывший партнёр пьёт в баре, а сама она валяется на пляже и предаётся «сексуальным фантазиям на тему Ближнего Востока».

Однажды её ожидает «небольшое развлечение: на пляж приехала стайка египтянок, которые купались в шапках, кофтах с длинным рукавом и чёрных шароварах, а с берега за всем этим следил дед в длинной белой хламиде. На меня и остальных русских, потянувшихся сразу после завтрака за пивом, он поглядывал с любопытством и нескрываемым презрением.

Взяв пива, я улеглась на солнцепёке в своём купальнике, площади которого едва бы хватило на носовой платок, и подумала, скольких проблем в своей жизни я смогла бы избежать, если бы в нашей стране был запрещён алкоголь, а за внебрачные связи побивали камнями. Каким понятным, логичным и, главное, лёгким могло бы стать моё существование, ходи я основное время в парандже».

Мысль не пустая – всё больше и больше женщин, воспитанных по нормам европейской цивилизации, уходят в исламскую цивилизацию, надевают паранджу. От чего-то прячутся…

Вернувшись с Хургады, Саша встречается с матерью. Та спрашивает, как развиваются её отношения с партнёром. В ответ Саша разражается эмоциональной речью:

«– Мам, – сказала я, – ну чем всё это могло закончиться? Чем? Счастливым замужеством, рождением ребёнка? Неужели ты не понимаешь, что всё это – полный бред и херня. Ты постоянно выходишь замуж, приманиваешь каких-то мужиков, и я искренне поражаюсь, как ты находишь в себе силы верить в то, что всё может закончиться хорошо? Откуда эта вера, мама? На что вообще тут можно надеяться? После этой поездки я поняла одно: мне не нужен мужчина.

– Ты в своём уме? – воскликнула мама.

– Да, в своём. Единственно приемлемая для меня форма отношений с ними – секс, а в остальное время они меня утомляют».

Да, секс полезен: «В «Cosmopolitan» писали, что пятнадцать минут секса, когда ты сверху, равны часу тренировок на велотренажёре».

Но тем не менее Саша мечтает о настоящей любви. Как-то раз ей показалось, что она полюбила одного их своих коллег, и перед ней встаёт вопрос, как ему в этом признаться. В итоге она приглашает молодого человека поужинать в пятницу вечером, и за ужином (пиво) предлагает: «Дим, а… Может, мы с тобой… Ну, трахнемся?»

Естественно, молодой человек заявляет ей: «Моя личная жизнь устроена. Вполне себе устроена».

Кстати сказать, объяснения любви, судя по всему, ушли в прошлое. Люди ещё могут называть друг друга ласкашками вроде «заи», «рыбки», «масюси», но вот сказать хотя бы одну ласковую, душевную фразу не в состоянии. Нет каких-то неопошленных, чистых слов для выражения любви. И не случайно, что и литература о любви почти не пишет. Нет материала для этой, пожалуй, главной из вечных тем.

Возможна ли реанимация?

Скорее всего, у писателей не хватит сил, чтобы вернуть любовь в литературу. Конечно, художественно сильные рассказы, повести, пьесы, а то и романы появятся, но они будут восприниматься как исключения. А так… И сегодня большинство авторов минует любовь или же ограничивается лишь упоминанием о ней, не исключено, что в будущем она станет упоминаться ещё реже.

Инстинкт любить сохраняется, влечение существует, но душевные силы всё слабее, условий для любви всё меньше.

Любовь должна чем-то подпитываться. А чем она подпитывается в сегодняшней жизни?

«Мы встали, поели омлет и бутерброды с сыром и принялись привычно слоняться по комнатам…», – вспоминает героиня Анны Козловой о жизни с мамой и папой.

Семья героя «Чёрной обезьяны» по вечерам и в выходные также изнывает от пустоты. Если дети чем-то занимаются, правда, как-то натужно, лишь бы не донимать взрослых, то взрослые совершенно не знают, чем заняться. Жена уставилась в телевизор, муж то таращится в экран компьютера, то тоже слоняется по квартире, а потом, не выдержав, бежит или к любовнице, или посмотреть на проститутку, которая напоминает ему жену…

Городской образ жизни, давно уже завоевавший и сельскую местность (патриархальную деревню сегодня найти очень непросто), не предусматривает необходимости мужчине иметь рядом женщину, а женщине – мужчину. В общем-то, им даже легче жить поодиночке, встречаясь коротко и лишь для того, чтобы получить чувственное удовлетворение. Инстинкт любви многим мешает, и большинство (да, уже большинство) людей его всячески подавляют. По крайней мере, после того, как в юности раз другой любовью обожгутся. Брак считается чем-то лишним, неким анахронизмом. Даже венчание, брачные контракты, татуировки имени любимых и прочие дополнительные (к штампу в паспорте) узы, которыми брачующиеся друг друга связывают, рвутся сегодня с поразительной лёгкостью.

Брак сохраняется во многом благодаря привыканию людей быть друг с другом (даже если они каждый день собачатся и дерутся), лени, квартирному вопросу, нужде… Конечно, мужчин и женщин нередко держит рядом потомство, но и оно не становится надёжным магнитом. Бывшие любящие договариваются о цивилизованном общении, мужчины платят алименты, покупают детям, живущим без них, подарки, и так далее.

Всё это возникает в современной литературе, правда, как-то блёкло, скупо, периферийно. Может быть, потому, что авторы боятся, копнув проблему глубже, дать повод заподозрить, что и у них есть подобная проблема.

Чтобы писать именно о любви мужчины и женщины, нужно увидеть изменения в самом устройстве жизни. Иначе мы будем встречать в книжках лишь сцены влюблённости, которая не перерастает в настоящую, долгую и тем более крепкую любовь.

И здесь я снова процитирую писателя из прошлого. Точнее – критика, но умевшего создавать по-настоящему художественно сильные строки. Вот какие мысли были у Дмитрия Писарева почти полторы сотни лет назад:

«Любить жену и детей – это, по-видимому, так просто и естественно, что каждый самый дюжинный человек должен был бы в этом отношении оказываться совершенно состоятельным. Но действительная жизнь говорит нам совсем другое: счастливые супружества и нормальные отношения родителей к детям рассеяны, как крошечные оазисы, в целой неизмеримой Сахаре разнообразнейших семейных раздоров, которые начинаются обыкновенно с затаённой взаимной антипатии и кончаются нередко скандалами или даже уголовными преступлениями. Чтобы действительно любить жену и детей и чтобы этою любовью доставлять первой прочное счастие, а вторым – истинную пользу, надо быть высоко развитым человеком, или по крайней мере надо жить постоянно в здоровой и укрепляющей атмосфере честного труда. Мыслящий человек достоин быть другом своей жены и своих детей; работник, добывающий свой насущный хлеб ценою тяжёлых и постоянных усилий, способен также уважать в своей жене добрую и расторопную помощницу и воспитывать в своих детях честных и полезных тружеников. Но те люди, у которых нет в жизни ни определённой цели, ни любимого умственного труда, ни тяжёлой необходимости заниматься ручною работою, те люди, которые живут для того, чтобы платить оброк виноторговцам и содержателям увеселительных заведений, – те могут понимать женщину только со стороны её пластической привлекательности и относиться к своим детям так, как многие старики и старухи относятся к забавным комнатным зверкам».

В общем-то, слова эти актуальны и сегодня. Нет, они становятся всё более актуальными. Если не случится изменений в действительной жизни, то о любви в литературе можно забыть. По крайней мере, в литературе, которую принято называть реалистической. Она останется фантастам и утопистам.

Август 2011

Потенциальный прозаик

«Хочу быть бедным» Льва Пирогова – ещё одно доказательство, что критикам необходимы книги. Статьи и рецензии, собранные под одной обложкой имеют неизмеримо больший эффект, чем разбросанные по периодике, и даже то, что актуальность некоторых вроде бы миновала (так или иначе, а оперативно книгу выпустить невозможно), обманчиво, – зачастую критика и публицистика только выигрывают от того что отдаляются от события, которое их породило.

Благодаря сборнику Пирогова, я наконец-то по-настоящему понял литературную и жизненную философию автора, уяснил, в чем сущность постинтеллектуализма, к которому он то и дело возвращается. Вроде бы должен был понять давным-давно, – уже лет десять как раза по два в месяц читаю его статьи и рецензии с одинаковой, в общем-то, идеологической начинкой. Но мне мешало пироговское не то чтобы ёрничество, а скорее, юродство.

Конечно, юродивые призваны говорить истину, пророчествовать, но слушать их, согласимся, не очень приятно, – выкрики, вскрики, жутковатый смех… Так же и в статьях Пирогова: появляется в газете или Интернете кусочек текста-вскрика, который читаешь с раздражением, но каким-то болезненным любопытством (а может, с потребностью читать именно такое); но вот кусочек кончается, вскрик умолкает. Продолжается нормальная жизнь.

Книга «Хочу быть бедным» ценна не только тем, что объединяет эти вскрики и смех в единое целое и делает его почти связным монологом, но и демонстрацией того, что Пирогов меняет интонацию. Его последние статьи в лучшем смысле слова серьезнее, и производят больший эффект, чем вскрики.

Жаль, правда, что произведения не датированы, и об эволюции могут судить, наверное, лишь давние и внимательные читатели Пирогова… Вообще как-то странно, что то ли издатели, то ли сами авторы часто боятся в книгах указывать время написания или первой публикации своих вещей. Для статей и рассказов это очень важно – пусть произведение написано на вечность, но контекст написания не менее важен, чем содержание…

Лев Пирогов вошёл в нашу литературу в самом начале 00-х, когда и идеологические битвы в ней были беспощаднее, и произведений прозы, поэзии, близких ему, было ничтожно мало («ровный, как стол, ландшафт «нашей новой литературы»); само устройство втаскиваемой в некий новый строй страны (волнения 90-х были позади) было ему явно отвратительно.

Пирогов бился со всеми против всех за то, что он считал спасительным для России и народа. За почву, за настоящую литературу, в которую он верил, но которой почти не существовало. Во время этих битв на Пирогова навешивали ярлыки националиста, радикала, а то и фашиста, и он, подобно хрестоматийным юродивым, эти ярлыки превращал в вериги и громко ими потрясал. А может, приспосабливал их под стяги…

Я написал предыдущий абзац в прошедшем времени, но это не значит, что Лев Пирогов преобразился (или мутировал). Нет, он всё такой же и пишет идейно так же. Но изменилось время. Сегодня национализм уже не ругательное слово, националистов берёт в союзники и левая, и либеральная оппозиция, тем более что сам национализм меняется. Сегодня вопрос стоит не о защите русскости (сущность которой, правда, националисты всегда определяли очень туманно), а цивилизации. Скорее всего, эту цивилизацию можно назвать европейской, хотя Европа, по намекам нынешних глав основных европейских государств, уже не та, к какой мы привыкли за последние лет пятьсот.

Россия, конечно, не Европа (не та и не нынешняя), но и она претерпевает стремительные изменения. И Лев Пирогов, на протяжении всей книги воспевающий почву и культуру этой почвы, родные былинки и борщи, под конец приходит к такому вот размышлению:

«…Испания – была великой империей. Потом обгадилась по полной программе. Испанцы были хорошие солдаты и хорошие моряки. Торговцы они были плохие. Виноват в этом был, как считается, католицизм. В торговом и финансовом деле везло протестантам: голландцам, швейцарцам, англиканистым англичанам. А испанцам с их «идеалом рыцарства» страшно не везло, жутко. Они были первыми, кто начал движение Европы к мировому господству, и вот из самой богатой в мире державы, из законодателей европейских мод превратились в неумытых провинциалов, живущих где-то на задворках Европы чуть ли не Христа ради…

Однако что мы видим сейчас? В своё время испанская корона дала Нидерландам исключительное право вести торговые дела в Новом Свете. В результате, пока гибли испанские солдаты и тонули испанские моряки, голландцы не только поднялись из безвестности и нищеты, но и неслабо зажировали. Основали в Америке Нью-Амстердам и целую кучу аристократических династий, вандербильдтов всяких. Но уже сегодня США неуклонно становятся испаноговорящими (недавно американский президент был вынужден выступить с заявлением, что государственный гимн на испанском языке дублироваться не будет – ну это пока), и «васпы» ничего не могут с этим поделать. Сказки про «ассимиляцию» не действуют: латиносам в Америке даже английский учить не надо – у них всё своё – и школы, и магазины, и телевидение. Но речь не об этом.

Произошёл «испанский реванш»: испанская культура окуклилась и пережила неблагоприятные времена с помощью двух вещей: религии и языка. Языка и религии. А откажись, скажем, они от католичества? Думаю, такой шаг говорил бы отнюдь не в пользу того, что у истории ещё остаётся интерес к испанцам, что они ей для чего-то ещё нужны.

Вот так-то и с Россией, голубчики. Что бы нас ни ждало, это будет что-то абсолютно для теперешнего сознания неприемлемое и страшное. Пуэрториканский уличный хулиган с ножом-«бабочкой» (происходящим от испанской навахи) это, конечно, не Сервантес и не Луллий Раймунд. Пусть. Зато они будут жить дальше – йот них ещё родятся Сервантесы. Только две вещи – язык и вера. За них и держись.

Язык – наиболее универсальное средство сохранения трансляции материальной культуры, вера – духовной. Выберите любые два критерия, например, «кровь и почва», и прикиньте. Почву отберут, или придётся её покинуть, кровь смешается или выродится. И что?»

Вот такой далеко не радужный для России, но всё же с неким светом в конце туннеля прогноз. И не поспоришь, в общем-то, что почва и кровь важнее, чем язык и вера. Римляне сначала потеряли веру в Юпитера и прочих, потом свой латинский язык, и где они? Хоть почва, да и кровь, скорее всего, остались.

Конечно, всему, как известно, бывает конец, но не хотелось бы этот конец увидеть. Его, как может, посильно, и оттягивает Лев Пирогов.

Он считается литературным критиком, но собственно статей о литера-туре, рецензий в книге «Хочу быть бедным» в чистом виде почти нет. Да их вообще у Пирогова немного, – он из тех, для кого произведение литературы лишь повод поговорить о жизни. Как делал это, например, Дмитрий Писарев. Но Пирогов, как он сам признаётся, «сочинитель коротких газетных текстов», и это мешает ему развернуть свою философию в полной мере. Только он начинает рассуждать, размышлять, анализировать, и – пора закругляться. В следующей статейке – по новой. Может быть, для газеты это неизбежно, но для книги – однозначно минус.

Куда больший эффект произвёл бы текст большой, по настоящему аналитический, многогранный, многослойный. Тем более что у автора явная тоска по нему, да и талант налицо. Причём талант не только публицистический, но и художественный. По сути, многие статьи Пирогова, дневниковые зарисовки, это полурассказы. Или конспекты глав романа.

Действительно, из Льва Пирогова, наверное, мог бы получиться своеобразный и острый писатель. И его публицистическая заряженность пошла бы этому на пользу… Ещё с дореволюционных времён считается, что тенденциозность в прозе, это плохо. Но, скажем, Достоевский с Толстым писали больше тенденциозно, чем художественно, а Тургенев – наоборот. И вот Тургенев постепенно, но прочно забывается, а Достоевский и Толстой заставляют и заставляют к себе возвращаться…

В общем, книга «Хочу быть бедным», хоть и порадовала, но и вызвала сожаление, что автор и в ней лишь «сочинитель газетных текстов» (которые, правда, стали мощнее, выстроившись в тесную колонну), а не нечто большее. Впрочем, ещё не вечер.

Сентябрь 2011

Одинокий

Персонаж и человек

В романе Дмитрия Быкова «Остромов, или Ученик чародея» немало колоритных персонажей, да это и понятно, – описывая Ленинград середины 20-х годов, без таковых не обойтись. Ещё не так активно очищают бывшую столицу империи от бывших, но бывшие, уже распродав фамильное серебро, стремительно люмпенизируют или создают хитроумные комбинации, чтобы выжить в изменившемся городе, изменившемся мире…

Самой яркой фигурой романа, на мой взгляд, является не главный герой, псевдо-чародей Остромов, не честолюбивый, но бездарный журналист Кугельский или искренне поверивший псевдо-чародею Даня Галицкий, а некий Одинокий, не уступающий, фактурно, злодеям Достоевского, пикулевскому Гришке Распутину. Злодей стопроцентный, причём умный, хитрый, беспросветно циничный. Вот портрет:

«В этот миг заскрежетал дверной замок, Кугельский кинулся открывать и вернулся с длинным старцем, одетым не по-летнему. Это был невероятно противный старец, мысль о котором навсегда соединилась у Дани с тошнотой, – но если б Даню даже не тошнило и был он по-утреннему свеж, как сорок братьев-физкультурников, эта одутловатая рожа, неопрятная борода и наплывавший от старца необъяснимый запах сырого мяса внушили бы ему отвращение к человечеству. Это было явление с той стороны, с исподу, не из подполья даже, а из Зазеркалья. Бывают люди – войдут, и хоть беги. Всё в нём было нелюдским, и весь он был заряжен ненавистью к людскому… <…>

Кугельский около него суетился.

– Александр Иванович, – повторял он, – как же вы, Александр Иванович… Как же вы узнали… <…> Снимите пальто…

– Ничего я снимать не буду, – говорил старик, – я в «Красной газете» не работаю, и у меня белья нету. Если я сниму пальто, ваши шлюхи не обрадуются.

<…> Одинокий был такая чистая и беспримесная гадина, такая мёртвая смерть, что душонка Кугельского перед ним скукоживалась. Но выгнать Одинокого было никак нельзя – он был таран, стенобитное орудие на пути к славе; его руками Кугельский надеялся передушить всех, кто мешал, включая далёкого Пруста. Одинокий был его щит и мортира, танк и окоп, и вдобавок его подчинённый. Кугельский не мог без Одинокого и потому со стыдом выслушивал, как тот смачно, наслаждаясь, говорит ему всё новые мерзости».

У персонажей «Остромова…» немало реальных прототипов. Одни раскрыты на обложке, других читатели узнали сами; на прототип Одинокого указал автор. Отвечая на вопрос корреспондента «Новых Известий» о своём непосещении церемонии вручения премии «Национальный бестселлер» (лауреатом которой он стал в уходящем году), Дмитрий Быков сказал:

«Оргкомитет этой премии ведёт себя неприлично, и мне приятно, сознаюсь, что присуждение мне последнего «Нацбеста» спровоцировало эту публику на ещё большее неприличие. Ларчик открывается нехитро – в одном из эпизодических героев «Остромова» оргкомитет усматривает шарж на петербургского переводчика Виктора Топорова, инициатора «Нацбеста». Помилуйте, как можно! Описанный в романе персонаж – литератор Одинокий – это вполне реальный Александр Тиняков, хоть и безобразный человек, но талантливый поэт».

Не будем вдаваться в проблему шаржа или не шаржа на Виктора Топорова или вовсе не на него, а вспомним, кто такой Александр Тиняков-Одинокий. Безобразный ли это был человек, талантливый ли поэт…

«Имя Александра Ивановича Тинякова (1886–1934), – пишет в предисловии к первой с 1920-х годов книге его стихотворений Николай Богомолов, – не принадлежит к категории имён совсем забытых в истории русской литературы. Время от времени о нём вспоминают, чаще всего для того, чтобы показать читателям, до какой глубины падения может дойти поэт».

В советское время упоминания о Тинякове можно было найти в собраниях сочинений Александра Блока, Корнея Чуковского, но, в окружении десятков других фамилий литераторов своего времени, составить впечатление, что это за человек, было невозможно. Наверное, единственным общедоступным источником являлась автобиографическая повесть Михаила Зощенко «Перед восходом солнца», где очень ярко было показано, как «поэт Т-ов» «потерял человеческий облик». Собственно, после прочтения повести Зощенко, в которой имелись и строки стихотворений этого поэта, я им и заинтересовался.

С конца 80-х, когда начались публикации наследия писателей первой эмиграции, архивных материалов, имя Тинякова стало появляться чаще. Оказалось, что о нём очень подробно писали Ходасевич и Георгий Иванов, но как-то очень друг на друга похоже. И там и там конченый алкоголик, чекист, педофил, циник до мозга костей.

В 1998 году в Томске был выпущен сборник стихотворений Тинякова, после этого были издания в Красноярске (серия «Поэты свинцового века»), Москве… Постепенно Тиняков сделался чуть ли не одним из популярнейших персонажей Серебряного века, и вот в конце концов, в 2010 году, стал персонажем художественного произведения. (Впрочем, Тинякова можно узнать и в Мишеле Синягине в одноимённой повести Зощенко, и в «Рыцаре» Хармса, а документальную повесть о нём – «Исповедь антисемита» – в начале 90-х издал Вардван Варжапетян.)

В последние полтора десятка лет вышло множество статей, посвящённых этому поэту (в том числе Никиты Елисеева, Нины Красновой, Михаила Вольпе, Олега Лекманова, Марии Котовой, Владимира Емельянова), были попытки доказать, что не так уж отвратительна эта фигура в истории русской литературы. Но всё же в сознании большинства тех, кто интересуется историей литературы, Тиняков остаётся, по определению Сергея Костырко, «зоологическим антисемитом и клиническим мизантропом».

Одинокий в романе Дмитрия Быкова зоологическим антисемитизмом не блистает, клинической мизантропией не исходит, но от этого не становится лучше. Скорее, наоборот – для антисемитизма и мизантропии нужно хоть какое-то мужество, а Одинокий просто гадёныш, когда надо наглый, когда надо трусливый, и т. д. «Я знаю универсальный язык падали!» – кричит он гордо, продавая свою книжку и одновременно побираясь.

Кем же был прототип быковского Одинокого Александр Иванович Тиняков, писавший под псевдонимами Одинокий, Куликовский, Чернохлебов, Немакаров, Чудаков и ещё десятком других?

Родился в 1886 году в Орловской губернии в зажиточной крестьянской семье. Стихи публиковал с 1903 года, но в серьёзные журналы попадал нечасто. Лидеры символизма привечали Тинякова скорее не за поэтическое дарование, а из-за его эрудиции и услужливости.

Первая книга Тинякова вышла в 1912 году. Умеренно благожелательными рецензиями на неё отозвались Бальмонт, Ходасевич, Гумилёв, но событием она не стала. И, честно говоря, не могла стать, – символизм уже не был новостью, а Тиняков в любом случае большим талантом не являлся. Ни в 1903-м, ни в 1912-м.

Процитирую наиболее, на мой взгляд, художественное (в понимании большинства ценителей поэзии) стихотворение из первой книги:

В златые саваны деревья облеклись,

И скупо льётся свет на землю с поднебесья…

Бледна и холодна и безучастна высь

Печальною порой, порою златолесья.

Как скорбная вдова, смирясь, лежит земля,

Глубоко схоронив в груди своей обиды,

И пустота мертвит открытые поля,

И буйный ветр поёт над ними панихиды…

Впрочем, немногочисленные читатели отметили совсем другие строки:

Любо мне, плевку-плевочку,

По канавке грязной мчаться,

То к окурку, то к пушинке

Скользким боком прижиматься.

Пусть с печалью или с гневом

Человеком был я плюнут,

Небо ясно, ветры свежи,

Ветры радость в меня вдунут.

В голубом речном просторе

С волей жажду я обняться,

А пока мне любо – быстро

По канавке грязной мчаться.

Во многом из-за денег Тиняков занимался публицистикой, писал рецензии. В 1916 году открылось, что он почти одновременно печатался и в кадетской газете «Речь», и в черносотенной «Земщине». Причины этого открытия, по-моему, тянут на детективный роман, в котором отлично можно показать нравы литературного мира. (По сути, таковым произведением и является повесть в документах Вардвана Варжапетяна.)

Дело в том, что весной 1915 года Тиняков опубликовал заметку, в которой критически оценил книгу статей «Озимь» своего покровителя Бориса Садовского. Тот обиделся и стал намекать в беседах с прогрессивными собратьями по перу, что Тиняков сотрудничает в «Земщине». Осенью появилась совсем не хвалебная рецензия Тинякова на сборник рассказов Садовского «Адмиралтейская игла», Садовский ответил стихотворным фельетоном в «Журнале журналов», где уже вполне чётко поведал о связи Тинякова-Одинокого с черносотенной прессой.

Тиняков напечатал в том же журнале «Исповедь антисемита», обвинив Садовского в том, что это он познакомил его с Борисом Никольским, Василием Розановым и вообще ввёл его, Тинякова, в черносотенный круг.

Прогрессивные простили Садовского (Блок поцеловал, Ходасевич написал ему письмо, где есть такие слова: «Оправдывал я Вас тем, что многое, по-моему, Вы делаете «так себе», а может быть, и с беллетристическим и ядовитым желанием поглядеть «что будет», понаблюдать того же Тинякова, ради наблюдения мятущейся души человеческой. Правда, это немножко провокация, но почему-то не хочется (а не нельзя) судить Вас строго»), а Тиняков исчез из Петербурга.

Статьи, опубликованные в «Земщине», читать неприятно. Они отвращают от себя, главным образом, грубой прямолинейностью, зашкаливающей и неоправданной экспрессией. Мысли же во многом повторяют Достоевского и Розанова, которым Тиняков в тот период явно подражал…

Кстати сказать, подражал Александр Тиняков на протяжении почти всей творческой жизни. То Брюсову, то Блоку, то Бунину, Бодлеру, Верлену… Лишь в начале 20-х наконец выплеснул несколько ни на кого не похожих стихотворений, которые составили третий его сборник, а затем променял литературу на нищенствование. (Или сделал вид, что променял?)

Был ли он зоологическим антисемитом? Думаю, что нет (правда, и проявить свой антисемитизм Тинякову после «Земщины» не представилось удобного случая). Скорее, написать те статьи его подтолкнуло желание быть человеком наоборот. В деле Бейлиса почти все здравомыслящие люди если и не были уверены в невиновности подсудимого, то уж точно видели и осуждали предвзятость суда (в том числе Василий Шульгин), а Тиняков – наоборот… Желание быть не как все Тиняков демонстрировал многократно, и зачастую довольно глупо. К примеру, по свидетельству Алексея Ремизова, в начале Первой мировой войны, когда антигерманские настроения были на пике, Тиняков кричал на всю Фонтанку: «Да здравствует император Вильгельм!» В конце 1920-х, когда даже шепоток против власти мог стоить очень дорого, Тиняков… Впрочем, об этом позже, и это, наверное, самое важное, что он оставил в нашей истории…

В годы гражданской войны Тиняков жил то в Орле, то в Казани, откровенно подражая блоковской статье «Интеллигенция и революция», писал статьи о революции, революционном искусстве, атеизме; печатал рецензии, где клял своих бывших кумиров вроде Зинаиды Гиппиус; сочинял рифмованные агитки. К примеру:

Революции грозная сила

Пред собою не знает препон:

В феврале она в щепки разбила

Николая Бездарного трон.

В октябре она смелым ударом

Соглашателей свергла во прах, —

И по сёлам промчалась пожаром,

И огнём расцвела в городах.

В этом огненно-грозном прибое

Гибнет старый, палаческий строй,

Но спасается в нём всё живое:

Воскресает народ трудовой…

Осенью 1920 года Тиняков вернулся в Петроград, продолжил печататься, писал книги-исследования о литераторах прошлого (они так и остались неопубликованными). В 1922 году выпустил второй сборник своих стихотворений, куда агитки не включил, зато поместил с избытком стихотворения декадентского периода. Современникам же запомнилось такое, уже выходящее за грань традиционного декадентства:

Я до конца презираю

Истину, совесть и честь,

Только всего и желаю:

Бражничать блудно да есть.

Только бы льнули девчонки,

К чёрту пославшие стыд,

Только б водились деньжонки

Да не слабел аппетит.

О жизни Тинякова в Питере между 1922 (в тот год эмигрировали Ходасевич и Георгий Иванов, позже написавшие о Тинякове очерки) и 1926 (когда он вышел с протянутой рукой) годами известно немного. Скорее всего, несмотря на запои (которым он был подвержен с юности), бедность, Тиняков стремился стать нормальным советским писателем. Он наверняка боялся своего прошлого, не принимал настоящего, но, как и большинство оставшихся в Советской России немолодых литераторов, хотел вписаться в новый мир… Вот как описывает Тинякова образца (примерно) конца 1924 года Михаил Зощенко:

«Передо мной было животное, более страшное, чем какое-либо иное, ибо оно тащило за собой привычные профессиональные навыки поэта.

Я встретил его на улице. Я помнил его обычную улыбочку, скользившую по его губам, – чуть ироническую, загадочную. Теперь вместо улыбки был какой-то хищный оскал.

Порывшись в своём рваном портфеле, поэт вытащил тоненькую книжечку, только что отпечатанную. Сделав надпись на этой книжечке, поэт с церемонным поклоном подарил её мне».

«Страшное животное», «хищный оскал», «порывшись в рваном портфеле», «с церемонным поклоном»… Точный портрет писателя, изо всех сил лезущего в официальную литературу. Наверняка и одежда у Тинякова была хоть и поношенная, но по фасону тогдашнего времени – экватор нэпа…

Стоит отметить и то, кому подарил он книгу, – модному, читаемому уже без преувеличения всей страной, почти без опасного прошлого (до революции не публиковался, служил в Красной Армии) сатирику Михаилу Зощенко. Такому Тиняков наверняка и завидовал, и надеялся на помощь, да и, не исключено, видел в его рассказах нечто близкое.

А что же было в той подаренной книге?.. Вот свидетельство Зощенко: «В этой книжечке, напечатанной в издании автора (1924 г.), все стихи были необыкновенные. Они прежде всего были талантливы. Но при этом они были так ужасны, что нельзя было не содрогнуться, читая их.

В этой книжечке имелось одно стихотворение под названием «Моление о пище». <…> Это смердяковское вдохновенное стихотворение почти гениально. Вместе с тем история нашей литературы, должно быть, не знает сколько-нибудь равного цинизма, сколько-нибудь равного человеческого падения».

Примерно через год после выхода этой книги Тиняков стал нищенствовать.

И тут самое время вернуться к роману Дмитрия Быкова. Вот сцена, которую можно отнести к весне 1926 года.

«Почему-то Льговский с самого начала знал, что увидит эту гадину. Если был Петербург, был в нём и Одинокий, средоточие его гнили. Он стоял на Фонтанке, продавал стопку книжек без выходных данных, с названием, фамилией и псевдонимом в скобках. Он потолстел. В ногах у него стояла шапка для подаяния, зимняя, облезлая.

– Льговский! – закричал он. – Вы здесь! Купите у меня книгу! Последнюю! <…>

– Искусство делается содранной кожей! – кричал Одинокий. – Кто меня на порог не пускал, все сдохли. <…> Я знаете как теперь пишу? Я оседлал овцу и с жаром в манду засунул свой х…ёк, но в жопу яростным ударом с овцы баран меня совлёк. Я пал в навоз и обосрался…

– Это здесь есть? – перебил Льговский.

– Это? Нет, я это на Измайловском иногда читаю, у меня там второе место постоянное. На углу. Уже и любители образовались, целый кружок. Слушайте, я знаю теперь, как делается искусство, то есть я всегда знал. <…> Говорили, я французского не знаю. Верно, не знаю. Я знаю универсальный язык падали! Они у меня все, все заговорили настоящим языком! Но «Я пал в навоз и обосрался» – Бодлер не сказал бы, нет. Вы околели, собаки несчастные, я же дышу и хожу! Крышки над вами забиты тяжёлые, я же на небо гляжу! Вы так можете сказать? Не можете, потому что вы тоже сволочь, с вас надо шкуру содрать, а бить меня нельзя, вы не смеете бить старика, припадочного инвалида…

<…> – Ладно, – сказал Льговский. – Вот вам, – он бросил в шапку лиловую пятирублёвку.

– Что так мало? Продался, сволочь, зажрался…<…>

Льговский пролистнул книжку: «И Ленин недвижно лежит в мавзолее, и чувствует Рыков верёвку на шее». Это можно, за это ничего не будет – что такое Рыков?»

В этом эпизоде Дмитрий Быков цитирует отрывки из трёх стихотворений Александра Тинякова. Автор абсолютно прав, в общем-то исчерпывающе показав в одной сцене его поэтический путь. «Я пал в навоз…» – из дореволюционного периода, когда Тиняков параллельно с эстетскими и декадентскими стихотворениями сочинял и нечто под Ивана Баркова; «Вы околели…» – из послереволюционного периода, когда Тиняков и написал то, что так поразило Михаила Зощенко; «И Ленин недвижно…» – из периода, когда Тиняков просил милостыню.

В книгу, которую Тиняков подарил Зощенко и быковский Одинокий заставил купить Льговского, входит одно из трёх стихотворений – «Вы околели…». Оно называется «Радость жизни». Вот целиком:

Едут навстречу мне гробики полные,

В каждом – мертвец молодой,

Сердцу от этого весело, радостно,

Словно берёзке весной!

Вы околели, собаки несчастные, —

Я же дышу и хожу.

Крышки над вами забиты тяжёлые, —

Я же на небо гляжу!

Может, – в тех гробиках гении разные,

Может, – поэт Гумилёв…

Я же, презренный и всеми оплёванный,

Жив и здоров!

Скоро, конечно, и я тоже сделаюсь

Падалью, полной червей,

Но пока жив, – я ликую над трупами

Раньше умерших людей.

Действительно, жуткое. Но и закономерное, как документ того потрясения, которое пережил русский народ – революции, гражданская война, голод, болезни, аресты, расстрелы… Социальные потрясения несомненно отражаются на психике, и это очень ярко и мощно в нескольких стихотворениях того периода показал Тиняков.

Конечно, многие пытались сохранить достоинство, боролись с захлестнувшими страну варварством и жестокостью, даже подсмеивались над собой голодным, замерзающим (вспомним, например, цикл стихов о дровах Блока, Гумилёва, Сологуба, Чуковского), но и голос отчаявшегося, готового переступить через любые моральные границы человека тоже важен… Переступал ли через них Тиняков-человек (а не герой своих стихотворений), попытаемся определить ниже, а сейчас – несколько слов из предисловия к сборнику «Ego sum qui sum»:

«Я знаю, что многие читатели встретят мои стихи с негодованием, что автора объявят безнравственным человеком, а его книжку – общественно-вредной.

Такой подход к делу будет, однако, вполне неправильным.

Дело поэта, – как и всякого художника, – состоит не в том, чтобы строить или переустраивать жизнь, и не в том, чтобы судить её, а в том, главным образом, чтобы отражать её проявления.

В жизни же, как известно, всегда было, есть и будет, наряду с тем, что считается прекрасным и добрым, и то, что признаётся безобразным и злым. Художник, в моменты творчества по существу своему чуждый морали, волен изображать любое проявление жизни, «доброе» рядом с «злым», «отвратительное» наряду с «прекрасным».

За сюжеты и темы поэта судить нельзя, невозможно, немыслимо! Судить его можно лишь за то, как он справился со своей темой».

«Со своей темой» Тиняков справился отлично – достаточно того, что до сих пор мы судим о нём, как о «безобразном человеке» в основном лишь по его стихам.

Впрочем, до недавнего времени интересующимся его судьбой после 1925 года приходилось довольствоваться в основном только фрагментом из повести «Перед восходом солнца», где сказано: «Он уже потерял человеческий облик. Он был грязен, пьян, оборван. Космы седых волос торчали из-под шляпы. На его груди висела картонка с надписью: «Подайте бывшему поэту».

Хватая за руки прохожих и грубо бранясь, Т. требовал денег.

Я не знаю его дальнейшей судьбы».

Некоторые писавшие о Тинякове в 90-е, заканчивали свои очерки: умер под забором. Удивительно было, что человек, ведший такой образ жизни, протянул до 1934 года (но и дата его смерти была установлена относительно недавно – до этого ставили или вопросительный знак, или «1932», или даже «1922»).

Последний период жизни Александра Тинякова был восстановлен усилиями Вардвана Варжапетяна, Николая Богомолова, Глеба Морева в 90-е годы, и благодаря этому фигура Тинякова предстаёт совершенно в ином свете, и с Одиноким, созданным Дмитрием Быковым, имеет очень и очень мало общего.

Но перед тем как перейти к этому периоду, коротко вернусь к сборнику «Ego sum qui sum».

Появление этой книги хоть и в молодом, но уже окрепшем СССР удивительно. Конечно, в годы нэпа издать за свой счёт книгу мог (теоретически) любой, но, естественно, не любого содержания… Почти каждое из двенадцати вошедших в сборник стихотворений буквально вопиет об отчаянии отдельно взятого человека в коллективном обществе, призывает быть одиночкой, хищным и агрессивным, потому что только так и возможно уцелеть… Эпиграфом к «Ego sum qui sum» вполне можно поставить возникший позже в лагерях девиз: «Сегодня ты, завтра – я», который в 90-е годы внедрился в ткань общенародного существования. Не раз приходилось слышать эти слова от вполне интеллигентных людей, – интеллигентных, но доведённых до отчаяния.

Причём, отстаивая в стихах право индивида всеми силами, всеми правдами и неправдами бороться за существование, Тиняков не оправдывает это тем, что его герой чем-то лучше большинства остальных. Нет, это обыкновенный человек, ничем не выдающийся, но тем не менее очень хотящий жить дальше, знающий, что для себя-то центр вселенной – это не Бог, не коммунизм, не монархия, а – он сам.

Неудачи мои и пороки

И немытый, в расчёсах, живот,

И бездарных стихов моих строки,

И одежды заношенной пот —

Я люблю бесконечно, безмерно,

Больше всяких чудес бытия,

Потому что я знаю наверно,

Что я – это – Я!

Страшный, уродливый, но романтизм. Подобный романтизм расцвёл в конце 30-х во Франции. Мир трещал по всем швам, но индивиду до этого не было дела, – он хотел поплотнее поесть, совокупиться, выпить, не дать себя в обиду никаким силам… Первые романы Генри Миллера пышут этими желаниями. Обыкновенными для реального человека, но дикими для литературы…

Книжка «Ego sum qui sum» стала причиной того, что от Тинякова в очередной раз отвернулось литературное сообщество. Главным образом из-за строк, где упоминается Николай Гумилёв: «Может, – в тех гробиках гении разные,/Может, – поэт Гумилёв…» Создаётся впечатление, что Тиняков глумится над ним, недавно расстрелянным. И тщетно автор стихотворения оправдывался, что написал его за месяц до гибели Гумилёва, тогда же читал знакомым… Ставшие предметом какой-никакой, но литературы, они вызвали у читателей (гумилёвских друзей и поклонников) законное негодование. Пополз даже слух, что именно Тиняков стал виновником ареста Гумилёва, впрочем, подтверждений этому не нашлось.

Может быть, Тиняков написал «Радость жизни» действительно до расстрела Гумилёва. То что употребил фамилию именно этого поэта, достаточно закономерно – Гумилёв был воплощением активной жизни среди поэтического мира Петербурга. Путешествия, действующая армия, своя поэтическая школа… И вот такой человек от какого-нибудь тифа или от голода умирает, а ничтожный герой стихотворения остаётся жить. Хоть на несколько дней («Скоро, конечно, и я тоже сделаюсь/Падалью, полной червей»), но переживает этого мятущегося, жаждавшего действия, приключений кумира…

Через год с небольшим после выхода книги Тиняков оказался на улице с протянутой рукой. Историки литературы в 90-е годы неоднократно пытались найти причину этого поступка. Например, что «Ego sum qui sum», как и предыдущие тиняковские сборники, почти не продавался (да и вряд ли его брали в книжные лавки); что от сотрудничества с ним берегущие свою репутацию газеты и журналы отказались; что Тиняков попросту окончательно спился и не мог уже писать даже примитивных газетных заметок…

Одно из самых, пожалуй, пронзительных свидетельств тиняковского нищенствования можно найти в книге П. Лукницкого «Встречи с Анной Ахматовой».

Запись от 15. 06. 1926 года: «По дороге к Замятиным, на Семионовской, увидела просящего милостыню Тинякова. Смутилась страшно. Но подошла. Поздоровалась… После двух-трёх слов спросила – можно вам двадцать копеек положить? Тот ответил: «Можно…». АА эта встреча очень была неприятна. Было очень неловко».

(Эх, как бы хотелось узнать, как Ахматова поздоровалась, что это были за два-три слова, почему ей было неловко!)

Уход Тинякова в нищие был, по общему мнению, уже окончательным финалом его неполучившейся жизни. Потеря человеческого облика… Таких легче всего завербовать в осведомители, провокаторы, шпионы. Государству, да и всяким шарлатанам такие именно и нужны. И потому образ Одинокого в романе «Остромов…» вроде бы типический, а размышления Льговского да и, в общем-то, самого автора (его отношение к Одинокому очевидно) вполне справедливы:

«Страшней было другое – что Одинокого в самом деле никогда не тронут: посадят всех, в том числе вернейших, – а этот, как памятник бессмертной, неприкосновенной низости, образцовый минус, от которого станут отсчитывать всё, будет стоять у себя на Измайловском или где он ещё там стоит в центре своего кружка… Он переживёт всех и останется, может быть, последним, округлый, нечёсаный, страшный, пахнущий сырым мясом. Время благоприятствовало теперь ему, ибо всё остальное не вышло, а Одинокому была самая пора».

Но доказательств провокаторской и тому подобной деятельности Тинякова-Одинокого в реальности нет. Не стал он, оказывается, и нищим в общепринятом смысле слова. Тиняков имел крышу над головой, довольно большую библиотеку и архив, в котором имелись, между прочим, рукописи Тютчева; в 1928 году он женился. А главное – писал дневник, о существовании которого стало известно относительно недавно. Глеб Морев обнаружил выдержки из него в архиве ФСБ Петербурга и Ленинградской области и частично опубликовал на своём сайте.

Позволю себе привести несколько записей:

«9 декабря <1929>. Утро.

Приближается 1930-й год. 1 + 9 + 3 = 13! Три таких года я пережил. 1903, 1912 и 1921-й. В каждом из них случались важные для меня происшествия. В 1903 г<оду> – начало моей литер<атурной> деятельности, личное знакомство с В. Брюсовым, Л. Андреевым и др. писателями, оставление гимназии, 1-oe сношение с женщиной, смерть деда Максима Александр<овича>. В 1912 г<оду> – издание 1-й книги и переезд на жительство в Петербург. В 1921 г<оду> – вторичный переезд в Петерб<ург> и смерть отца и Ал. Блока. 1930-й год – последний, дающий суммой своих цифр 13. Такой же год будет теперь лишь через 100 лет – 2029 год. Значит, 1930-й год принесёт мне ряд бедствий и несчастий и последнее из них – смерть. Не так боюсь смерти, как физических мучений. Умру, вероятнее всего, в июле, как это мне предсказал в 1910 году Зобнин. Вчера говорил жене, чтобы она после моей смерти сожгла все мои бумаги».

«6 марта <1930>, вечер.

Нынче на Пантелеймоновской видел Яшку Година! Он дал мне 3 копейки. Затем увидел Вс. Вишневского, поздравил его с успехом “Первой конной”, и он “отвесил” мне… целых 60 коп. Это – правило: чем ни богаче становится писатель, тем жаднее. Примеры: Вяч. Шишков, Лавренёв и тот же Вишневский. Погода сегодня плохая: 3° мороза и с утра был сильный ветер. Сбор 3р<убля> 44 к<опейки>».

«20 июня <1930>.

На страну надвигается голод, быть может, величайший из всех, которые когда-либо переживала Россия. Половину скота порезали во время колхозного беснования: мяса почти нет и, конечно, не будет совсем, как и масла, молока, яиц. Рыбы и селёдок, из-за того же колхозного безумия, не выловили и половины того, что надо. Нет ни овощей, ни ягод, ни фруктов, ни табаку. Во вчерашней веч<ерней> газете появилась заметка о заготовке грибов, но и ведь грибов сукины дети не соберут и не заготовят. Дров тоже нет и не будет. Будет голод, будет небывалый мор и грузинский идиот Сталин будет справлять “пир во время чумы”».

«14 июля 1930 г.

12 июля К. М. Аксёнов дал мне 145 экз. “Треуг<ольника>“. Уплатил ему 3 р., продать же могу (если же себе оставлю 15 экз.) на 36 р. Но продать трудно, п<отому> что мелочи нет и ходить по пивным бесполезно.

Все последние дни были заняты 16<-м> съездом большевиков. Грузинский дьяволодурак ещё раз поставил на колени Рыкова и Томского и мимоходом давнул Крупскую. Молчал только Бухарин, но возможно, что на вчерашнем заключ<ительном> заседании и он растянулся на брюхе перед “дивной жопой Кавказа”. Эти “\правые”, конечно, тоже сволочи, но они всё-таки понимают то, что надо же населению хоть что-нибудь жрать. Сталин же и его подручные обрекли на голодную смерть десятки миллионов людей и не поперхнулись. Им бы только самим лопать до отвала, распутничать (Калинин) и властвовать над всеми и всеми помыкать. Умерли за это время Конан-Дойль и П. Сергеенко. Конан-Дойлем я увлекался ещё в гимназические годы, да и позже; помню с каким увлечением читал его “Знак 4-х” в 1904 г. в Вильне на вокзале. Книжку Сергеенко о Л. Толстом я прочитал тоже мальчишкой – в 1899 г., когда вышло её 1-oe издание. <…>

Сегодня болит голова и пугает предстоящий день отсутствием у публики “мелочи”. Да и, кроме того, по-видимому начинают забирать нищих и отправлять их в “трудовые колонии”, т. е. в могилы для живых.

«24 июля <1930>.

14-го вечером к жене пришла старуха, которая в 1923 г. сватала её за Кузнецова. Я устроил скандал и опять начал пьянствовать. 17-го июля в день поминок дедушки Макс<има> Ал<ександровича> – я привёл из пивной каких-то незнакомцев, – мужчину и женщину. К этому почему-то придрался жилец Иванов, незнакомца отправил в милицию, а на меня подали жалобу в жактовский суд, что грозит мне, конечно, большими неприятностями, а, б<ыть> м<ожет>, и выселением. – В городе голодовка и эпидемия брюшного тифа. Устал я до крайности».

Согласимся, что это писало не потерявшее «человеческий облик» существо, не конченый похабник и подонок Одинокий из романа «Остромов…» Некто более глубокий и всё-таки цепляющийся за цивилизованную жизнь человек, и в то же время смело судящий о политической и общественной жизни… Конечно, Тиняков наверняка терял человеческий облик, похабничал, но периодами, как немалая часть запойно пьющих.

Кроме дневника Тиняков сочинял в то время и стихи. Сегодня известно два, остальные же или пока не разысканы, или погибли (по словам самого Тинякова, он писал в годы своего нищенствования регулярно). Эти уцелевшие произведения находятся в следственном деле поэта, являясь, как и дневник, вещественными доказательствами. Потому, видимо, и уцелели.

Привожу эти стихотворения 1926–1927 годов:

* * *

Чичерин растерян и Сталин печален,

Осталась от партии кучка развалин.

Стеклова убрали, Зиновьев похерен,

И Троцкий, мерзавец, молчит, лицемерен.

И Крупская смотрит, нахохлившись, чортом,

И заняты все комсомолки абортом.

И Ленин недвижно лежит в мавзолее,

И чувствует Рыков верёвку на шее.

Размышления у Инженерного Замка

[Уж головы лип полуголы,

Остатки кудрей пожелтели,

И ласточки, бабочки, пчёлы

С карнизов дворца улетели.]

Печальны осенние стоны,

Нахмурился, ёжится замок.

И каркают хрипло вороны,

Быть может, потомки тех самых,

Которые мартовской ночью

Кричали в тревоге не зря,

Когда растерзали на клочья

Преступники тело Царя.

И мудрый, и грустный, и грозный

Закрылся безвременно взор —

И пал на Россию несносный,

Мучительно жгучий позор.

Не так же ли грязные руки

Взмятежили тихий канал,

Когда на нём, корчась от муки,

Израненный Царь умирал.

Не та же ль преступная воля

В Ипатьевском Доме вела

Зверьё, – подпоив алкоголем,

Терзать малолетних тела?

Желябов, и Зубов, и Ленин —

Всё тот же упырь-осьминог…

По-своему каждый растленен,

По-своему каждый убог,

Но сущность у каждого та же: —

У князя и большевика,

У каждого тянется к краже,

К убийству, да к буйству рука.

А к делу? К работе? Смотри-ка,

Взирай в изумлении мир,

Как строют Калинин и Рыков

Из русского царства сортир.

И правильно, мудро, за дело

Утонет Русь в кале своём,

Когда не смогли, не сумели

Прожить с светодавцем – Царём.

Конечно, не шедевры, но – почти одинокий голос несогласного. Ехидного и саркастического врага тех процессов, что происходили тогда в СССР. А ведь врагов, всех этих тайных монархистов, белогвардейцев, просто ненавидящих советскую власть и персонально Сталина, как оказалось позже (много позже!), было множество. Но они молчали, а этот «потерявший человеческий облик» оставил документы.

Много ли ещё можно вспомнить таких документов? «Собачье сердце», например, «Послание евангелисту Демьяну…» (его почему-то упорно приписывают Есенину); «Мы живёт, под собою не чуя страны…» Вот вроде бы и всё из середины 20-х – начала 30-х. Потом наступило новое время, от которого тоже почти не осталось художественных документов, где бы запечатлелось недовольство коллективизацией, массовыми репрессиями, охотой на космополитов. Может, повесть «Софья Петровна» Лидии Чуковской – единственный такой документ о «большом терроре», но его никто не читал в то время, а стихи Тинякова были известны многим, – он сам декламировал их в гостях, в пивных, в очередях. И в августе 1930 года его арестовали…

Цитаты из показаний Тинякова, опубликованных Глебом Моревым на своём сайте:

«[28 августа 1930] Стихотворение “Размышления у Инженерного Замка” читалось мною не только у Смиренского, но и в пивной гр<ажданину> Пожарину. [31 августа 1930] В дополнение к моим предыдущим показаниям своё стихотворение “Размышления у Инженерного Замка” и мои другия стихотворения с антисоветской окраской я неоднократно читал в пивных вслух и у своих знакомых. В своих разговорах, которые я вёл в пивных и у своих знакомых, я иногда высказывал недовольство существующим строем и его политикой».

В итоге Тинякова осудили на три года лагерей (слушателей не тронули). Заключение он отбывал на Соловках, а потом находился в ссылке в Саратове. В 1933 году вернулся в Ленинград. Жил за счёт продажи своего архива в Пушкинский Дом, Гослитмузей, Государственную публичную библиотеку. Умер в больнице Памяти жертв революции 17 августа 1934 года.

Одно из последних прижизненных упоминаний о Тинякове – в дневнике Михаила Кузмина (запись от 28 июня 1934 года): «…Прошёлся по Невскому. Встретил Тинякова на костылях и Хармса…». (Интересно, порознь встретил или вместе? Известно, что Хармс очень интересовался Тиняковым, был с ним знаком.)

Кстати сказать, заявляя в повести «Перед восходом солнца», что не знает «его дальнейшей судьбы» (после примерно 1928 года), Михаил Зощенко несколько лукавил. (Что вполне простительно пусть в автобиографической, но прозе.)

В архиве писателя сохранилось письмо Тинякова к нему от 6 июля 1933 года:

«Дорогой Михаил Михайлович!

Был я в лагерях, где мне жилось очень хорошо, но откуда меня, к сожалению, освободили досрочно; отбывал я затем конец срока, – на положении почти свободного гражданина, – в Саратове, где голодал и бедствовал невероятно. Став полноправным гражданином, я вновь вернулся в Питер и нашёл здесь жену, совершенно больную (туберкулёз костей), безработную, голодную. Попрошайничать на улицах боюсь, – как бы опять не выслали! Ищу везде работы, есть надежда, что недели через две получу и буду иметь хоть кусок хлеба. Но что делать до тех пор? Невыразимо тяжело отнимать последние крохи у больной женщины, которая и без того много-много для меня сделала.

Вы были в своё время добры ко мне, подавали мне… Но не думайте, что я бессовестный и бесчестный попрошайка по натуре. С краской стыда, с болью в сердце обращаюсь к Вам я сейчас. Если Вы в состоянии, то помогите мне на эти ужасные две недели маленькой суммой (не больше 25 руб.). И если у Вас среди хлама найдутся какие-нибудь рваные, никуда не годные брючёнки и что-нибудь из бельишка, это тоже пожертвуйте мне: дошло дело до зареза.

Простите меня! Если не отвергнете моей просьбы, то черкните, когда зайти: беспокоить я Вас не буду, возьму и уйду, унося в сердце вечную, неизмеримую благодарность к Вам.

Искренно любящий Вас

Александр Тиняков.

Адрес мой: ул. Жуковского, д. 3. кв. 7.

Александру Ивановичу Тинякову».

Как бы хотелось узнать, помог ли ему Зощенко, отозвался ли как-то на это письмо. Не исключено, что и нет – это было попросту опасно, а Зощенко тогда находился в зените славы, собирался в писательскую командировку на Беломорканал… По иронии судьбы, в 1946 году (через три года после написания «Перед восходом солнца») он фактически был отлучён от литературы, и над ним замаячила перспектива повторить судьбу Тинякова: выйти на улицу с протянутой рукой, отправиться в лагерь, голодать… Зощенко занялся сапожным ремеслом, переводил зарубежную прозу, публиковал её, но фамилию переводчика указывать было не велено… Позже его восстановили в Союзе писателей, снова стали выходить книги, правда, пенсии от государства Зощенко не удостоился, к писательству, по существу, не вернулся. Не смог.

Читая и перечитывая страницы «Перед восходом солнца», на которых описывается бывший поэт Т-ов, я пытаюсь понять, что так поразило Михаила Михайловича. Мало ли было тогда в Петрограде-Ленинграде «потерявших человеческий облик», мало ли бывших дворян и буржуев стали люмпенами. Наверное, жуть вызывало у Зощенко то, что это был человек его цеха – писатель (притом признанный советской властью, которая дала ему корочки члена Всероссийского союза писателей), ставший животным (или стремящийся таковым казаться?), предавший своё звание писателя, растоптавший своё призвание. «Он имел несчастье прожить больше, чем ему надлежало», – сожалеет Зощенко, вспоминая Тинякова 1912 года, когда он был чист, красив и читал эстетские стихи.

На мой взгляд, Александр Тиняков и был создан природой для вот этой своей жизни, которая была «больше». После. Не будь её, мы бы имели другое представление об истории страны середины 20-х – начала 30-х, о людях, её населявших. Впрочем, о людях – это громко сказано, – Одинокий и остался одиноким. По-настоящему одиноким, единственным в своём роде. Не прятался, как Александр Добролюбов, в Узбекистане, не убил себя, как, видимо, понявший, что писать ему свободно уже не дадут, Есенин, не пытался наводить мосты к чуждой ему идеологии, как Булгаков, не продался за пайки, дачи и квартиры, как большинство перетёкших из одного социального строя в другой литераторов. Тиняков остался свободным в отличие от них и от того приспособившегося Одинокого, что выведен в романе «Остромов, или Ученик чародея».

Сентябрь 2011

Дед с глазами подростка

Эдуарду Лимонову исполняется 70 лет.

В это не верится. Для меня он по-прежнему, с тех пор как впервые увидел его лет пятнадцать назад, моложавый мужчина за сорок, и даже бородка клинышком, которую Эдуард Вениаминович завёл в тюрьме, его не старит… А с другой стороны, о Лимонове я узнал ещё в детстве, лет в восемь-девять, и тогда уже он был взрослым и чуть ли не конченым человеком.

И вот мне, тогдашнему октябрёнку, за сорок, а тогдашнему тридцатилетнему Лимонову – семьдесят.

О Лимонове я узнал так. Родители выписывали много газет, журналов, в том числе и «Литературку». Интересные материалы отец зачитывал вслух. И однажды прочитал статью «Человек на дне», в которой рассказывалось об эмигранте, гибнущем в Америке и написавшем об этом книгу «Это я – Эдичка».

Статья эта (она наверняка где-то хранится в папочке у родителей рядом со статьями Щекочихина, расследованиями Гдляна и главами «Таёжного тупика» Василия Пескова) была абсолютно советской, кляла тех, кто рвётся на Запад, американские «голоса», сионистскую пропаганду. Но в то же время она была уникальна. Во-первых, сквозь авторское презрение, почти полное отсутствие цитат из той книги, которая стала поводом для написания «Человека на дне», было видно, что книга и её автор – явление, а во-вторых, сам факт рассказа о том, как живут наши эмигранты, был в то время событием. Обычно они просто исчезали для большинства советских людей. Был Солженицын, а потом исчез, были Виктор Некрасов, Анатолий Гладилин, Василий Аксёнов – и тоже бесследно исчезали. А про десятки тысяч неименитых эмигрантов советские люди и не подозревали. Хотя и чувствовали эту катящуюся с родины волну.

Задыхающихся в том позднебрежневском Советском Союзе было очень много. Пожалуй, лучше всего такой типаж показан в фильме Глеба Панфилова «Тема». Роль Станислава Любшина… Не все стремились уехать за рубеж, кто-то эмигрировал на БАМ, в Норильск, в Среднюю Азию, в лесники…

Автор «Человека на дне» был уверен, что Эдуард Лимонов потерял свою родину навсегда. Да и вообще, что дни антигероя его статьи сочтены. Но Лимонов стал известным и успешным писателей на Западе, а в начале 90-х вернулся в Россию и принялся проповедовать лево-правые идеи (теперь этот термин уже почти прижился, а тогда от него закипало в голове). Поначалу Лимонова часто показывали по ТВ, приглашали на разные ток-шоу, а потом, когда капитализм у нас укрепился, всё реже и реже.

Зато потоком лились его книги. В первой половине 90-х я встречал немало парней, у которых записные книжки были набиты цитатами из Лимонова. В основном, из «Дневника неудачника». И во время разговоров, которые в то время неизбежно перерастали в спор, парни открывали книжки и говорили: «А Лимонов об этом сказал вот так». И, как неопровержимый довод, зачитывали несколько предложений…

«Эдичку» я прочитал позже многих – в январе 92-го, вернувшись из армии. Конечно, был потрясён. Содержание романа на сто процентов состыковалось с тем, что происходило вокруг. И это была не далёкая, неведомая Америка, а… В то, что СССР уже не существует, не верилось, к России ещё не привыкли. Будущего не видели. Так же, как герой «Эдички», добыв каких-нибудь продуктов, варили похлёбку на несколько дней, выживали, пытались выжить…

Современной русской литературы в те годы как бы не существовало. В журналах публиковали ещё вчера запрещённые произведения, разное наследие; издательства выпускали то же самое. В число этого ещё вчера запрещённого попал и Лимонов. И закономерно, что во время собеседования в Литературном институте почти все абитуриенты образца 1996 года на вопрос: «Кого из современных русских писателей читали?» называли в числе очень немногих Лимонова.

Слыша это «Лимонов» раз за разом, тогдашний ректор Сергей Николаевич Есин реагировал бурно – подскакивал, морщился, стонал… Тут же возникли слухи, что Есин очень не любит Лимонова, и не надо его называть. Вряд ли это было так, тем более что Лимонов стал довольно часто приходить в институт, встречался со студентами, спорил о литературе, о политике. Довольно интересные были дискуссии.

Помню, меня удивила очень тёплая встреча Лимонова с мастером нашего семинара Александром Евсеевичем Рекемчуком. Это было на защите диплома тогдашнего лимоновкого соратника Алексея Цветкова, который учился у Рекемчука. Пятикурсник Цветков на семинарах уже почти не появлялся, но несколько рассказов его я прочитал, это были жутко революционные тексты. На защите вдруг обнаружил, что и наш мастер, оказывается, левак, ненавидящий капитализм, по крайней мере, тот капитализм, какой существовал в то время… В общем, они с Лимоновым тогда отстаивали и литературные и мировоззренческие убеждения Алексея Цветкова очень эмоционально и дружно.

В 1996 – 1998-м я часто бывал в бункере нацболов в районе «Фрунзенской». Литературных кафешек, клубов в Москве тогда ещё почти не существовало, а бункер манил и своим, так сказать, интерьером, и наличием редких книг, кассет с панк-роком, газетой «Лимонка», и общением с интересными, начитанными, оригинально мыслящими ребятами… Вроде бы лимоновская партия держалась на одной фигуре (хотя в ней были и другие очень известные, культовые люди), рядовой нацбол представлялся безликим солдатиком, но из партии выросло поразительно много самостоятельных, ярких личностей… Это, наверное, как в деспотичном любимовском Театре на Таганке 60-х – 70-х. Тирания, дисциплина, подчинение, и в то же время практически каждый актёр – не просто актёр, но и ещё кто-то…

Очень большая часть способной размышлять молодёжи во второй половине 90-х если и не была формально в рядах НБП, то симпатизировала ей. И дело здесь даже не в идеологии партии (философия Дугина, знаю, многих приверженцев левых идей удержала от вступления в НБП), а в том, что там была свежая, активная жизнь. Дети тех, кто задыхался, подобно персонажу Любшина в «Теме» в брежневском СССР, задыхались во втором президентском сроке Ельцина. И шли к лимоновцам.

Довольно долгое время мне казалось, что занявшись политикой, Эдуард Лимонов умер как писатель. Нет, писал он много, очень много, но это была публицистика, причём нередко публицистика, созданная на коленке, очень неряшливая, с вкраплениями чего-то, напоминающего пародию на его, Лимонова, прозу 80-х. Правда, был в конце 90-х у Лимонова роман – «316, пункт «В», – очень неудачная, неоригинальная, на мой взгляд, антиутопия. Кстати, и сам Лимонов сразу после издания романа признался, что написал его ради гонорара: «Партия нуждается в деньгах».

Лет через десять вышел сборник рассказов (а точнее, наверное, очерков) о войне в Югославии «Смрт». Сборник заметили слабо. Скорее всего, давние события были критикам неинтересны, да и герой-повествователь, на мой взгляд, мало чем мог зацепить: беспримесно смелый, крепкий, в меру нежный, слегка романтичный. По сути, почти тот же Лимонов, какого мы знаем всё последнее время.

Да и как иначе? Вождю партии нельзя описывать свои слабости, сомнения, приступы отчаяния… Впрочем, стали появляться сборники новых лимоновских стихотворений, в том числе и очень лиричных. Но прозу, ту прозу, за которую Лимонова полюбили в Америке с Европой в 80-е, а у нас в самом начале 90-х, поэтическая лирика заменить не могла.

И вдруг (для меня действительно «вдруг») весной прошлого года вышел роман «В Сырах».

Я не бросился за ним в магазин. В общем-то, был перекормлен предыдущими его книгами, статьями в Интернете, записями («проповедями») в «Живом журнале», да и название не очень вкусное – напоминает «как сыр в масле»… Но когда всё-таки взял книгу в руки, то прочитал, как говорится, не отрываясь. Как читал когда-то «Эдичку», «Молодого негодяя», «Подростка Савенко», «Историю его слуги», «У нас была великая эпоха», «Коньяк «Наполеон»…

Чтобы написать такой роман, нужно мужество. И дело не в абстрактной откровенности автора, а в обнажении тех вещей, какие политику, идеологу, вождю обнажать вроде бы нельзя. Нельзя подставляться. Но здесь победил писатель, которому необходимо стало рассказать. Рассказать о многом и по-честному.

Действие романа начинается году в 2003-м, после того как герой возвращается из мест заключения в Москву и поселяется в квартирке в районе Сыромятнических улиц на задворках Курского вокзала… Партия на распутье, да и на грани запрещения, протестное движение вялое, герой-повествователь пытается обвыкнуться на свободе после двух лет заключения, обустроить жилище, овладеть новыми технологиями – эсэмэс, компьютер… Несколько раз на первых же страницах он замечает, что ему шестьдесят лет.

Эпизодически герой (его зовут «В Сырах» Эдуард) ведёт себя как мачо, но всё же очевидно, что он устал, ему трудно продолжать жизнь борца. И вновь, как когда-то в «Эдичке», автор не скупится на горькую иронию в свой адрес.

Вот, например.

«Когда в апреле она (девушка Эдуарда – Р.С.) пришла компе на свидание в Саратовскую центральную тюрьму, она через стекло попросила разрешения завести собаку.

– Какую собаку ты хочешь? – спросил я.

– «Буля», – сказала она и вздрогнула ресничками.

Я ей разрешил. <…> Потому что прокурор как раз тогда запросил мне срок: четырнадцать лет строгого режима, и я предполагал, что, прежде чем я выйду на свободу, бультерьер успеет прожить всю свою жизнь бойцовской собаки и благополучно отойдёт в мир иной. Либо я не выйду из-за решётки – человек моего возраста рискует при таком сроке, что его вынесут ногами вперёд… А случилось всё иначе. Судья счёл недоказанными обвинения по трём статьям и приговорил меня к четырём годам, а уже через полгода я вышел на свободу условно-досрочно, так как больше половины срока отсиделуже в тюрьмах. И мы встретились (с бультерьером – Р.С.)».

Или такое:

«В мае Наташка-цыганочка была мною увезена из Питера в Москву. Это когда меня во время демонстрации измазали экскрементами, в тот мой приезд в Петербург».

Впрочем, иногда непонятно, иронизирует ли герой или говорит всерьёз:

«Я позвонил моей матери в Харьков и сказал, что жена беременна.

– Господи! – сказала мать. – Сколько можно! Вы как кролики!

Этим неосторожным высказыванием мать лишь повредила своей репутации. Я, её сын, всегда считал, что родители хотят, чтобы я был, как все, с детьми, с семьёй. И вот пошли дети, а мать не рада…»

Негодование героя можно разделить, если не знать, что ему – счастливому родителю – за шестьдесят, а его матери – за восемьдесят.

Однажды Эдуард знакомится с актрисой Катей. Он не видел фильмов с её участием, она не читала его книг. Вскоре они становятся мужем и женой.

От некоторых людей я слышал упрёки в том, что Лимонов очернил, оскорбил в своей книге любимую и уважаемую ими актрису. Я бы этого не утверждал. Скорее, автор попытался показать, как непросто жить вместе не-обывателям, тем, у кого есть ещё дела кроме семьи… В общем-то, можно сказать, что оба хороши, и оба страдают, и оба друг друга мучают.

«Примерный муж Эдуард, на которого я гляжу из настоящего в прошлое с чувством снисхождения и превосходства. Судьба моя была другая, вот в чём дело, а уж если у тебя есть ярко выраженная судьба, карма, то ты хоть железной волей обладай, невидимый компас всё равно развернёт тебя на твою дорогу».

Не обходится и без недоразумений, проблем, которые потихоньку разрушают семейную жизнь. Вот Эдуард навещает жену в роддоме. Приносит плитку шоколада.

«– Шоколад мне нельзя, – засмеялась она. – Тебе придётся купить и передать мне еду. <…> Ты что, никогда не лежал в советской больнице?

Я сказал, что лежал в советской больнице больше сорока лет назад, в психушке на Сабуровой даче в Харькове, но успел забыть всё.

– Ну да, ты бы не пришёл с плиткой шоколада, – прыснула она.

– А что? – не понял я.

– Тут мужья привозят целые тонны продуктов».

А вот жена, оправившись от родов, решает отдохнуть и летит на Гоа.

Героя задевает, что она летит одна, хотя он успокаивает себя тем, что у него дела в Москве, создание коалиции «Другая Россия».

Жена долго не возвращается, явно хитрит, рассказывая по телефону, что потеряла билет на самолёт… Но наконец прилетает. Эдуард встречает её.

«Она улыбалась. Помахала мне рукой. Однако быстрым шагом из-за её спины подошли таможенники в форме и повернули её тележку на обратный курс. Группа скрылась из виду. <…> Через два часа она появилась всё такая же лучезарная, улыбающаяся. <…>

– Видишь, не просто быть женой такого человека, как я, враг государства, – сказал я. – Два часа тебя обыскивали и шмонали. Извини.

– Это не из-за тебя, Эдуард, – она запустила руку в сумку, нащупала там что-то и вынула небольшой пузырёк. – Вот что они искали! Но не нашли. <…>

– Ты совершенно безумна, у тебя же малолетний ребёнок. Ты о нём думала?

Она ничего не сказала. Помолчала.

– Меня попросил один друг».

После Гоа мысли о друзьях жены не отпускают героя. Он прислушивается к её телефонным разговорам, просматривает её эсэмэски, изучает в Интернете что такое Гоа…

«Петрович и Артур занимали меня в ту осень 2007 года, вы представляете, меня, Фауста, шамана, мэтра… Петрович и Артур! Вот до чего доводят нас женщины, что эти двое, дауншифтеры, занимали мои мысли, так же, как и мои партнёры по политике – Каспаров и Касьянов!!! Премьер-министр и чемпион мира по шахматам рассорились свирепо 27 июня, похоронив коалицию «Другая Россия», созданную с таким трудом год назад. И вот они соревновались в моей голове, два этих Больших человека с «Петровичем» и «Артуром» за моё внимание. Боролись! Невероятно!

Актриса сидела на большой кровати в огромной пустой комнате в Сырах, молчаливая, и лицо её отображало на сей раз некую трагическую внутреннюю борьбу.

– Это, следовательно, Петрович присылает тебе тексты вроде: «С добрым утром, мой цветок! Еду к тебе, через десять минут буду!»

– Да. А что тут такого. Ну, может, он в меня немного влюблён.

За те два года, в которые мы любили друг друга, я утерял из виду понимание того, что да, в актрис все немного влюблены…»

Они ругаются и снова мирятся. Живут то у неё, то у него… К жене Эдуард приезжает как в гости – «с портфелем, где держал рукописи, над которыми работал, и смену белья».

Ссоры случаются, чаще всего, по самым распространённым поводам. Например, жена постоянно разговаривает по телефону. Мужа это раздражает. В итоге они ругаются, и жена традиционно для москвичек гонит его из квартиры, угрожает вызвать милицию… Самое унизительное, что герой книги не может вот так вскочить и уйти, хлопнув дверью – партийная дисциплина требует, чтобы он передвигался по Москве с охранниками. (Кажется, охранники у Лимонова появились после избиения в 1996 году.)

«Я набрал ребят, извинился, что дёргаю их в новогодние праздники и попросил приехать как можно быстрее. <…> Парни приехали. Я молча вышел, прошёл по снегу к машине и всю дорогу в мои Сыры молчал. Только, выходя из машины, ещё раз извинился перед парнями. «Это наша обязанность. Служба», – сказал старший, Михаил. И прибавил: «Я солдат».

В конце концов происходит окончательный разрыв. В квартире у Эдуарда поселяется танцовщица из Петербурга, для которой он придумывает «сценическое имя» Лола Вагнер, а через некоторое время приходят судебные приставы и описывают имущество Эдуарда (оставляя в покое платья и духи Лолы) по решению суда: «Взыскать с Савенко Эдуарда Вениаминовича моральный вред в размере 500 тысяч рублей в пользу мэра г. Москвы Лужкова Юрия Михайловича».

Описывают в том числе «обогреватель масляный», «печатную машинку «Любава», «книгу «Стихотворения, поэмы, Герой нашего времени» / Лермонтов», «книга «Ноль часов» Э. Лимонов, 191 штука»… Получается 21 наименование на сумму 14850 рублей. «Работоспособность описанного имущества не проверялась».

«Полагаю, призраки Диккенса и Бальзака срочно телепортировались на Нижнюю Сыромятническую и прильнули к окнам. Чтобы увидеть опись имущества в России в XXI веке», – с усмешкой замечает рассказчик.

С Лолой Вагнер Эдуард решает расстаться. «Постепенно стало ясно, что Лола Вагнер невыносима. Обыкновенно это я становился для моих женщин невыносим. «Energizer», как называл меня бандит Мишка. А тут обратный случай – Energizer более накалённый, сильный и невротический, поселился со мной».

Для избавления от неё Эдуард прибегает к помощи охранников: «Дмитрий, я поручаю тебе операцию по выдворению госпожи Вагнер из квартиры». И во время выдворения прячется в кабинете…

«А потом Надежда Ивановна и её муж Анатолий решили продать квартиру».

Эдуард ищет новое жильё, и во время поисков приезжает к художнику Е., где находит своих сверстников – художников и писателей, – с которыми был знаком ещё в «наши годы». Сверстники стары, бородаты, беззубы. Как и сорок лет назад, сидят под тусклой лампочкой и пьют водку. «Я уселся четвёртым за стол. Я было подумал «четвёртым стариком», но быстро отбросил неприятный вариант».

На прощание художник Е. дарит Эдуарду череп. Скорее всего, женский, с дыркой «в затылочной части».

Герой даёт черепу имя Майя и поселяет у себя в квартире на книжной полке «от IKEA». Но его начинает мучить ощущение опасности, боль в затылке, и сначала он прячет череп обратно в пакет, а затем, уже переехав на новую квартиру, опять же при помощи своих охранников, избавляется от Майи. Остаётся один…

«В Сырах» – роман реалистический, порой, как ругались советские критики, с элементами натурализма; там, где Лимонов пишет о партии, которой руководит его герой Эдуард, художественность сменяется публицистикой… Есть и страницы, заполненные толкованием «Фауста», встречаются фрагменты теософских рассуждений, присутствует, так сказать, бытовая, городская мистика…

Иногда испытываешь некоторую неловкость за автора. Словно он пишет не так, не теми словами, принимает с умным видом смешную позу; что-то юношеское, если не подростковое, есть во многих его размышлениях, ощущениях, оценках. Хотя вскоре понимаешь, что автор имеет на это право и в итоге всё на месте, всё для дела, всё играет… По сути, это фирменный приём Лимонова – грань настоящей прозы и неуклюжей исповеди, горького и смешного, мудрости и наивной искренности. И впечатление, что пишет он почти без оглядки, без мук над листом бумаги или (теперь) перед экраном компьютера. Вероятно, и внимательно не перечитывает роман или толстенное эссе, или статью перед тем, как отправить в печать.

Очень точно охарактеризовала лимоновский стиль Екатерина Дайс в рецензии на его книгу «Illuminatio» («Новый мир», 2013, № 1):

«В религиозных исканиях Эдуарда Лимонова есть что-то невероятно трогательное, опсиматически-оптимистическое. Есть такие персонажи, которым можно простить всё: и чрезмерную экспансивность, и недостаточную образованность, поскольку в них содержится нечто подлинное, необъяснимое обычными критериями».

Это, по-моему, можно применить и к его публицистике, и к прозе, и стихотворениям, которые для меня лично вечно балансируют между гениальностью и подростковыми опытами. Да и политическая деятельность Лимонова очень похожа на его писательский стиль.

После 10 декабря 2011 года Лимонов безустанно проклинает других (почти всех) лидеров оппозиции, которые в тот день увели десятки тысяч людей с площади Революции на Болотную площадь, или чуть позже примкнули к этим уводившим. В общем-то, он прав. Все те митинги и шествия привели лишь к тому, что правящий режим ещё сильнее закрутил гайки, уволок за решётку несколько десятков человек и тем самым испугал остальных (и клясться, что мы не испугались, бессмысленно – испугались, и будем бояться или, по крайней мере, опасаться ещё долго).

А режим опасается самого Лимонова. Помню, как мы с женой Елизаветой Емельяновой отправились отдавать свои голоса за выдвижение его (незадолго перед тем отказавшегося от французского гражданства) в президенты. Вход в гостиницу «Измайлово», где должно было проходить собрание, полиция перекрыла так, будто в здание готовы ворваться террористы из первого «Крепкого орешка», жильцов впускали и выпускали под дулами АКМ, а приходящих на собрание отгоняли, как врагов рода человеческого.

Подписи собирали в автобусике неподалёку. Люди шли и шли туда, становились в очередь на декабрьском морозе (зима была в Москве не из тёплых); тут же находились и члены ЦИК, которые через несколько дней заявили, что выдвижение прошло с нарушениями, нужных пяти сотен не набралось…

Лимоновскую организацию по-прежнему треплют, при первом же удобном случае лимоновцев и сочувствующих волокут в автозак; продолжается череда смертей членов «Другой России». Сам Лимонов уже много лет живёт в осаде, почти на нелегальном положении. Ставший типа оппозиционером Юрий Лужков (после изгнания с поста мэра Москвы) продолжает ждать от Лимонова или пятьсот тысяч рублей, или публичное извинение за то, что подтвердила вся наша вертикаль, когда ей нужно было убрать Лужкова. И Лимонов фактически находится под подпиской о невыезде из России.

Теперь оппозиция долбит Лимонова за то, что он якобы поддерживает закон о запрещении американцам усыновлять российских детей. Но, во-первых, об этом написано в программе «Другой России», опубликованной в «Российской газете» 20 июля 2010 года. «Запретим усыновление российских детей иностранцами». А во-вторых, протест против запрета усыновлять детей теми же американцами, это тактический протест. Стратегически нужно сделать так, чтобы в России граждане не радовались тому, что они живут, например, вчетвером в двухкомнатной квартире. Наши квартиры похожи на тюремные камеры. Если бы большинство семей жило в своих двухэтажных благоустроенных домах, как живут, скажем, в Германии или Франции (в США не был) не все, но многие, тогда бы и усыновление у нас происходило бы чаще. А нас приучили жить в казармах, и мы это воспринимаем, как должное.

Конечно, держать детей в зонах, называемых детскими домами (а большинство их, виденных мной, похожи на зоны, хоть и работают там часто хорошие, душевные люди) – преступление. Но и отдавать своих детей за границу – преступление тоже. Нужно сделать так, чтобы детям было хорошо здесь. Эволюционно это сделать вряд ли получится, значит, нужен другой путь…

В середине декабря мы с Лизой в составе небольшой компании побывали у Эдуарда Вениаминовича в гостях.

Обычная двухкомнатная квартира (мастерскую, о которой Эдуард мечтал в финале «В Сырах» найти, видимо, не удалось). Минимум мебели, порядок, самодельный (или из IKEA) стеллаж заполнен книгами на русском, английском, французском. В основном исторические, философские… На письменном столе – маленький ноутбук, к столу прислонён старый кожаный портфель, воспетый в последнем романе.

Сначала поговорили в кабинете, потом перешли на кухню. Лимонов поставил на стол тарелку с конфетами, чай в стеклянной банке, сахар в пластмассовой ёмкости. Мы ответили черёмуховым тортом… Чай заваривали, как когда-то, каждый в своей чашке. Оказалось вкусно, или по-другому – не как из пакетиков или заварника… Кипяток из старого электрочайника лился кривовато, на столе образовались лужицы. Лимонов аккуратно вытер их тряпочкой… Вообще, во всём он очень аккуратен, если не педантичен. Впрочем, почти за всеми знакомыми писателями в быту я замечал это. Они держат окружающий их пятачок в идеальном порядке, и любое нарушение может вывести их из себя.

Разговор был невесёлый; мы, в общем-то, пришли за неким советом или, точнее, словами. Как быть дальше… долго ли ещё нам жить в этой удушающей атмосфере.

– Судя по всему, никаких перемен в ближайшие лет двадцать не предвидится, – вздохнул я, а про себя спохватился: «Через двадцать лет Лимонову будет девяносто».

И тут его, по возрасту, да, уже старика, деда (как его ещё в 90-е называли нацболы) глаза почернели, стали молодыми, как у азартного подростка. И он, будто по секрету, сообщил:

– Нет, Роман, по многим приметам я вижу, чувствую, что скоро должны произойти больший перемены. Настоящие. Поверьте мне. Поверьте.

Сказал это не пылко, не заполошно, не истерично и даже не слишком убеждённо. А ободряюще. И через некоторое время он, одинокий, запертый в съёмной квартирке провожал нас, людей, намного его моложе, свободных словами:

– Держитесь, всё хорошо будет.

По дороге домой я подумал: а что ему, обеспеченному писателю, парижанину, не сиделось в Париже, не сочинялось романов вроде «Палача»? Зачем приехал сюда, стал жить вот так? Зачем, в конце концов, после тюрьмы не вернулся во Францию, а наоборот, сдал вот недавно французский паспорт? Ведь понимает, что через пять, десять лет станет действительно стариком. Если не умрёт во время очередного задержания…

А что заставило известного поэта и успешного коммерсанта Рылеева взять пистолет и пойти на Сенатскую площадь? Богатого графа Толстого упорно и громогласно выражать недовольство правительством, церковью и вообще человеческой природой и получать за это камнями по спине? Зачем богатенький Сартр призывал превратить парижские улицы во вьетнамские джунгли и поддерживал тех, кого принято называть террористами?.. Зачем вообще писателям всё это нужно?

Зачем-то нужно, что-то их жжёт внутри, и толкает… Лимонов из таких. Переходит и переходит рубиконы, сжигает за собой мосты. А мы наблюдаем. И ждём.

Февраль 2013

В поисках сатиры

С сатирой у нас если и не полная беда, то уж наверняка напряжёнка. По сути, сатириков давно и почти полностью заменили юмористы.

Я долго пытался выяснить, чем сатирики отличаются от юмористов. Сердцем понимал, а вот головой, в которой ощущения оформляются в понятия, никак не мог. Хотя ясно, что сатира, это жанр, а юмор – чувство, но всё же покоя такая ясность не дарила.

Лишь недавно наткнулся на мысль: «Юмор в сатире используется для того, чтобы разбавить прямую критику, иначе сатира может выглядеть как проповедь».

Точно. И в том-то проблема, что зачастую критика в современных якобы сатирических произведениях практически отсутствует и в ней ничего не остаётся, кроме юмора. Но юморист смеётся над смешным, а сатирик усмехается над серьёзным и даже трагическим.

Вспоминается Свифт со своим памфлетом «Скромное предложение».

Тема жуткая – крайнее обнищание ирландцев, голод, и пишет Свифт об этом жутко, предлагая в итоге беднякам продавать своих детей обеспеченным людям, чтобы те употребляли их в пищу Излагает эту идею Свифт вроде бы с серьёзным видом, усмехаясь почти незаметно. Вот одна из цитат:

«Один очень образованный американец, с которым я познакомился в Лондоне, уверял меня, что маленький здоровый годовалый младенец, за которым был надлежащий уход, представляет собою в высшей степени восхитительное, питательное и полезное для здоровья кушанье, независимо от того, приготовлено оно в тушёном, жареном, печёном или варёном виде. Я не сомневаюсь, что он также превосходно подойдёт и для фрикасе или рагу».

Но ухмылка всё же чувствуется, и она позволила издать памфлет. Если бы Свифт писал без ухмылки, то наверняка бы оказался в тюрьме или лечебнице для душевнобольных в родном Дублине, на строительство которой, к слову, тратил немалую часть своих гонораров.

Сатирический тон нередко спасал произведения писателей, да и самих писателей. Думаю, цензура вряд ли бы пропустила многие ранние рассказы Чехова, если бы они были написаны серьёзно. Сложно сказать, что бы советская власть образца конца 20-х – 30-х годов сделала с Зощенко, Булгаковым, Платоновым, если бы не считала их сатириками (то есть, писателями, работающими в несерьёзном жанре), вряд ли бы Эрдман после своего «Самоубийцы» отделался лишь ссылкой… Со многими серьёзными власть поступала намного круче.

Впрочем, в начале 30-х годов сатира в советской литературе почти перестала появляться. (Последняя яркая вспышка – «Золотой телёнок» Ильфа и Петрова.) Из литературы она перекочевала в кинематограф, на эстраду. А соцреализм без неё костенел, высыхал и в итоге рассыпался прахом, на десятилетие придавив собой и вообще реализм.

Сатира не вернулась в литературу до сих пор. Но сатирики, пусть не обильно, но вроде бы есть. Уже лет пятьдесят трудится на этом направлении литературы Михаил Жванецкий, выпускает книги. Правда, литературой его рассказы всё же назвать сложно. Скорее, эстрадные репризы, монологи. Да и написаны они (рассказы) явно для эстрады.

Почти то же самое и с Виктором Шендеровичем. Хотя больше в его произведениях не эстрады, а публицистики. И недаром его сатирическая летопись происходящего в политической жизни страны, начиная с «Кукол» и заканчивая «Плавленым сырком», общей протяжённостью лет в десять, для меня куда важнее его собственно прозы.

В чём-то близком к сатире написаны многие романы Александра Проханова, Алексея Слаповского, Юрия Полякова, «Лёгкая голова» Ольги Славниковой. Можно вспомнить и ещё с десяток авторов и произведений. Но не хватает этим вещам хлёсткости, что ли, выверенной остроты. Да и вряд ли она там нужна – это всё-таки не сатира, а именно «что-то близкое».

Наиболее близки к чистой сатире поэты. Иртеньев, Емелин, Лесин, Дмитрий Быков. Впрочем, и у них, за исключением, может быть, Емелина, который создал своего лирического героя, охреневшего от всего того, среди чего ему приходится жить десятилетие за десятилетием, стихи этих поэтов балансируют между эстрадой и публицистикой.

И вот недавно я познакомился с произведением, которое, на мой взгляд, является настоящей сатирой. Но сразу скажу, пока это не книга (хотя рукопись существует), а почти устное творчество.

В Театре «У Никитских ворот» состоялась премьера спектакля «Мы женимся на Лейле Соколовой». Это инсценированная переписка прозаиков Евгения Попова и Игоря Яркевича об одном из самых абсурдных уголовных дел последних лет. Роль Евгения Попова сыграл Евгений Попов, роль Игоря Яркевича – Игорь Яркевич.

Строго говоря, это и не спектакль и не художественное чтение. Нечто между. На сцене были два человека, минимальные декорации. Возле сцены находился Марк Розовский, обозначенный в афише как постановщик. Может быть, он и порепетировал с Поповым и Яркевичем, но во время представления занимался тем, что осаживал их, когда писатели-актёры слишком уж увлекались импровизацией.

Тема спектакля (буду всё же называть это действо так) оказалась далеко не смешной. Но, повторюсь, по-моему, настоящая сатира очень редко выбирает смешные темы. Да, тема не смешная… В 2011 году чиновнику Минтранса Владимиру Макарову дали 13 лет лишения свободы за насильственные действия по отношению к собственной дочери Эли семи лет. Позже Мосгорсуд переквалифицировал действия Макарова на развратные и назначил пять лет за решёткой.

Но особое внимание Евгения Попова и Игоря Яркевича привлекло не само дело, а фигура психолога Лейлы Соколовой, экспертиза которой стала одним из главных аргументов того, что следствие и суд решили, что Макаров действительно виновен.

Процитирую одну из газет:

«…Второй уликой стало заключение сотрудницы Центра психолого-медико-социального сопровождения Лейлы Соколовой, которая посетила Элю в палате и посмотрела её рисунки. По мнению эксперта, «в изображении кошки фигурирует фаллический хвост с сильной штриховкой», а сам рисунок «выполнен в эмоционально неблагоприятном цвете (чёрный)». Далее психолог пишет, что «фигура девушки сексуализирована и выглядит обнажённой, прорисованы бёдра, талия и грудь». После такого анализа эксперт приходит к выводу, что если ребёнок в семь лет может различить гендерные особенности человека, то он вовлечён в сексуальные отношения».

Психологам, конечно, виднее. Но вскоре… Теперь цитата из анонса спектакля: «В Интернете появились скандальные откровенные фотографии полуобнажённой «экспертессы» Лейлы Соколовой с хлыстом, в костюме «садо-мазо», снятые на частных вечеринках, отчего возникли сильные подозрения, что все эти «неопровержимые» фаллические доказательства существуют лишь в её разнузданном эротическом воображении, а осуждение Макарова – ярчайший образец современного произвола и беспредела. «Экспертесса» тут же на всякий случай с работы уволилась, но бедный Владимир Макаров тем не менее сидел, сидит и будет сидеть, ибо тупая и косная «система» своих ошибок не признает никогда».

Персонажа Игоря Яркевича – «некогда скандального литератора, у которого уже несколько лет не выходят книги» – поразила эта многогранная женщина, и он решил, что влюбился в неё. За советом как быть, он обращается к «известному писателю, который может позволить себе поехать за границу», которого играет Евгений Попов. Тот флегматично отвечает: «Влюбились, ну так и женитесь».

Ещё не признавшись Лейле в своих чувствах, Игорь Яркевич начинает выбирать место для свадьбы, блюда для праздничного стола, составляет список приглашённых…

Отмечу, что действие происходит в конце 2011-го – начале 2012-го, которые остались в нашей памяти выборами в Думу и на пост президента страны, подъёмом протестного движения, усилением борьбы с педофилией и прочими пороками. И это создаёт яркий фон в общем-то частной переписки Яркевича и Попова.

Вот, к примеру, потенциальный жених решается пригласить на свадьбу миллиардера Прохорова, но в последний момент узнаёт, что Прохоров становится соперником «нацлидера» Путина в борьбе за президентское кресло. Яркевич приходит в отчаяние.

В его голове рождаются всё новые и новые идеи, фантазии, и он рассказывает о них старшему товарищу. Тот, умудрённый жизнью, путешествующий в это время по Северной Италии, реагирует примерно так: «Попробуйте, Игорь, но не удивляйтесь, когда вас посадят».

Однажды Яркевич признаётся, что Лейла Соколова напоминает ему Юдифь на картине Караваджо и начинает испытывать страх за свою жизнь. В приступе тоски он восклицает: «Ну почему она не похожа, скажем, на Суламифь?!» И тут же получает напоминание, что Суламифи было тринадцать лет…

Несчастный влюблённый доказывает, что он не педофил, и в доказательство своей чистоты заявляет, что готов сделать предложение хоть судье Боровковой (той, напомню, что в 2010–2011 годах щедро раздавала административные срока Удальцову, Льву Пономарёву, Немцову, Яшину, Дёмушкину, Тору).

И настоящим фарсом, но фарсом из реальности, в ткани спектакля звучит новость, которую истерзанный предсвадебной лихорадкой, осмыслением митингов на Болотной, Сахарова Яркевич передаёт в Северную Италию Попову: «Дуня Смирнова вышла за Чубайса».

Пересказывать представление у меня вряд ли получается, да это вряд ли вообще возможно, зная острый язык Евгения Попова, необычность писательского мышления Игоря Яркевича, в данном случае, правда, всячески отстранявшегося от этой необычности, старавшегося показать своего персонажа исправившимся, хорошим, этаким нормальным человеком в ненормальное время…

Я хочу сказать несколько о другом. Сатира делает выпуклым то, что мы хоть и замечаем, но на чём не особенно останавливаемся, двигаясь дальше в потоке новостей и явлений. Представление «Мы женимся на Лейле Соколовой» заставляет вернуться к событиям двух прошлых лет, посмотреть на них и на действующих там лиц пристальнее.

В зале много смеялись. Но смех был невесёлый. Так смеются не над собственно смешным, а над нелепым, глупым, лишним… Когда-то, в дни юности цивилизации, такой смех вызывали люди с физическим уродством, теперь – уродливые явления. Лейла Соколова, антигероиня дня полуторалетней давности, превратилась в сатирический персонаж. Надеюсь, недалеко ей и до имени нарицательного.

От Попова и Яркевича досталось многим. Да почти всем. И тем, кто на самом верху вертикали, и тем, кто пытается эту вертикаль обрушить, и тем, кто ничего не хочет и ни кем себе не считает… Может быть, в том числе и поэтому рукопись «Мы женимся…», часть которой была инсценирована в Театре «У Никитских ворот» пока не воплотилась в книгу. Наверняка, если она всё-таки будет издана, многие рассердятся. Что, кстати, обыкновенно в случае с сатирой.

Март 2013

Где бог отмщения?

На днях меня чуть не побили.

Вообще-то бьют меня, да и я бью, довольно часто. Но тут чуть не побили те, кого я считаю своими друзьями. И они меня считают другом… Впрочем, друзья ведь тоже дерутся…

В общем, сидели после рабочего дня, выпивали, разговаривали. Все по-своему недовольны жизнью, правительством, президентом. У всех чувство, что вот поверни Россию чуть-чуть в сторону, и она отклонится от огромного айсберга и двинется на всех парах к счастью.

Одни мои друзья считают, что слегка бы влево повернуть, другие – слегка бы вправо… Я взял и вспомнил про 10 декабря 2011-го:

– Тогда упустили момент, а теперь уже поздно.

И тут друзья взвились:

– Задолбал со своим 10-ым! Жалеешь, что кровь не пролилась? Крови тебе надо?!

И уже за одежду стали хватать.

– Да, крови не случилось, – отрезвев от испуга, стал доказывать я. – Тогда не случилось. Но она пролилась позже – 6-го мая. Уже бесполезная кровь. Да и продолжает сочиться. Мы не хотим замечать, что идут самые настоящие репрессии. И они будут расширяться. Тридцать седьмой тоже не наступил сразу.

– Ну уж сравнил! – усмехнулись друзья, правда, довольно беззлобно; угроза драки миновала.

Я осмелел, заспорил:

– Да по сути-то различия нет – дают человеку двушечку или десять лет без права переписки, загребают за решётку десяток или десять тысяч. На общество это действует одинаково – оно перестаёт быть обществом, распадается на отдельных смирных двуногих. К тому же уничтожение врагов или упеканье в лагеря на десятилетия честнее, чем то, что происходит сейчас. Есть такое слово – «гнобить». Самое подходящее для того, что мы наблюдаем.

Когда-то его употребляли сибирские старушки, ставя ударение на первом слоге: «Крапиву гнобить», – то есть завалить её огородным мусором, чтоб корни сопрели. Или: «Гнобить капусту», – придавить гнётом в бочке. Потом это слово, модернезировав, переставив ударение, позаимствовали зэки и молодёжь, а не так давно взял на вооружение режим: постепенно, но неослабимо угнетать, угнетать, угнетать всё живое.

Кого отправили в СИЗО по делу 6-го мая? Рядовых… Сначала я думал, что не берут вождей, чтобы не возникло акций массового протеста. Нет, оказалось, не потому, а чтобы показать, что арестовать могут любого. Каждого. При желании все эти пятьдесят, или сколько там было, тысяч. Впрочем, личности очень многих следаками уже установлены – эти личности уже на крючке.

Но зачем их сейчас выдёргивать? Больше половины разочаровались в тактике протеста, с четверть – «одумались», попрятались в квартирах. Они будут тихими и покорными до нового оскорбления, какое им нанесли в начале декабря 2011-го. Тогда вывалились на улицу, готовые отстаивать свои гражданские права. Левые, правые, либералы, анархисты, коммунисты…

Режим поступил умно: предварительно закрыл одного из потенциальных вождей – Сергея Удальцова, набрасывая ему по десять-пятнадцать суток административного ареста; при первой же вспышке массового недовольства прикрыл и другого потенциального – Алексея Навального. Их место заняли Борис Немцов с компанией сброшенных с лодки власти ельцинских птенцов, и они 10 декабря увели десятки тысяч оскорблённых на безопасное от Кремля расстояние. С площади Революции на Болотную площадь.

Для надёжности режим заслал в стан оппозиции Сергея Миронова, Михаила Прохорова, Алексея Кудрина. К микрофонам рванулись Ксения Собчак, Людмила Улицкая, Борис Акунин… Люди запутались, монолит протеста распался, а потом, постепенно, и истлел. 6 мая 2012-го стало последней вспышкой. Правда, эта вспышка была спровоцирована властью.

С Удальцовым, Навальным, другими вождями могли разобраться уже 6 мая. Запечатать в следственном изоляторе, где людей, как известно, могут держат и два года, и три, четыре. Но власть поступила иначе – стала гнобить. Постепенно, но целенаправленно, лишая оппозицию силы, не давая повода собраться в кулак. Изматывание противника – лучшая тактика. И теперь уже, по существу, не важно, находятся Удальцов с Навальным в тюрьме, или заперты в своих квартирах, или задавлены уголовными делами. Фактически они выключены из активной жизни. Форма лишения их свободы – формальность.

По разрешению сверху каждый месяц в стране регистрируются по нескольку партий. Их сейчас уже более семидесяти. Есть такие: «За женщин России», «Партия Социальных Сетей», «Умная Россия», «Родная Страна», «ЧЕСТНО», «Партия Налогоплательщиков России», «Против всех», «Женский Диалог», «Российская партия садоводов»… Что ж, в демократическом государстве должно быть много объединений граждан. Но в то же время гнобят те движения, которые не зарегистрированы, но имеют реальную силу. Недавно на три месяца запретили «Левый фронт», теперь потребовали от руководителей объединения «Русские» предоставить груду документов «за последние три года», хотя «Русские» были созданы меньше двух лет назад… Наверняка тоже запретят.

Руководитель «Русских» Дмитрий Дёмушкин ходит под статьёй, один из руководителей, Георгий Боровиков, и ещё несколько членов, арестованы.

Не буду перечислять факты репрессий последних лет. Они многим известны, о них СМИ, в том числе и проправительственные, напоминают постоянно… Стоит, наверное, выделить суды над Максимом Лузяниным и Константином Лебедевым. Эти парни всё признали, раскаялись, и их судили в лучших традициях 30-х годов: быстро, без изучения доказательств, в, по существу, закрытом порядке. Хоп, хоп – и впаяли одному четыре с половиной года, другому два с половиной. На двух зэков в России стало больше. Ничего удивительного.

Но вот что, по-моему, удивительно – что все эти судьи, лжесвидетели, омоновцы, следователи, оперативники живут себе спокойно, чувствуют свою полную безнаказанность.

Кто-то поплатился за то, что нацболов за юридическую ерунду отправляли на долгие годы за колючую проволоку? Что там с судьями Данилкиным, Боровковой, Сыровой, Подопригоровым и ещё десятками подобных им жрецов нашей ясноокой Фемиды? Как там проводит досуг психолог Лейла Соколова? Что читает Юрий Чайка? Чистит ли по вечерам зубы генерал-майор юстиции Маркин?

Где Бог отмщения, которого воспевал Леонид Андреев в повести «Губернатор»?

Считается, что тактика народовольцев и эсеров была, в лучшем случае, ошибочна. Почему? Скорее, наоборот. Народовольцы и эсеры, казня тех, кого они считали врагами народа, пытались предотвратить общероссийскую бойню – гражданскую войну. Они верили, что те, кто придёт на место казнённых ими генералов, чиновников, царей будет лучше.

Мы помним из всей философии Льва Толстого один принцип: «Непротивление злу насилием». Но если полистать его статьи, то станет ясно: в физическом уничтожении царей и их помощников он не видел ничего страшного. Правда, не находил и пользы: «Короли и императоры давно уже устроили для себя такой же порядок, как в магазинных ружьях: как только выскочит одна пуля, другая мгновенно становится на её место. Король умер, – да здравствует король! Так зачем же убивать их?

Только при самом поверхностном взгляде убийство этих людей может представляться средством спасения от угнетения народа и войн, губящих жизни человеческие».

Дальше Толстой даёт совет: «И потому не убивать надо Александров, Николаев, Вильгельмов, Гумбертов, а перестать поддерживать то устройство обществ, которое их производит. А поддерживает теперешнее устройство обществ – эгоизм людей, продающих свою свободу и честь за свои маленькие материальные выгоды».

Вроде бы утопическая мысль, но буквально через неполные семь лет после смерти Толстого она в России воплотилась в жизнь. К сожалению, далеко не все перестали поддерживать прогнившее устройство общества, и случилось страшное кровопролитие – гражданская война…

Сегодня тех, кто не поддерживает – ничтожное меньшинство. Правда, оно заметно, оно имеет сдержанную поддержку уже значительного числа людей. В любой момент может произойти новый всплеск недовольства. Режим давит это меньшинство, не позволяя ему расти, а заодно мстит за декабрь 2011 – май 2012-го, когда возникла более-менее реальная угроза, что этот режим пошатнётся.

Да нет, не угроза – не будем преувеличивать. Просто тот, кто руководит этим режимом, услышал тогда про себя много неприятного. И теперь мстит. Мстить он будет неторопливо, изощрённо, дотянется до каждого. Сталин ведь тоже не сразу покарал участников демонстрации левой оппозиции 7 ноября 1927 года. Но к октябрю 1941-го не оставил в живых почти никого.

Те несколько тысяч, нёсшие плакаты «Долой Сталина!» и давшие отпор огэпэушникам и будущим вэвэшникам, стали для «отца народов» личными врагами. Несколько тысяч, оставшиеся в окрестностях Болотной площади, нёсшие не из-за эмоций, как в декабре, а по убеждению, плакаты «Россия без Путина!», не побежавшие от омоновцев 6 мая 2012-го, стали личными врагами «духовного лидера». Конечно, вряд ли дойдёт до физического уничтожения, но «двушечек», при щадящем раскладе, навле-пляют наверняка многим. Впрочем, загадочных смертей, странных самоубийств, нераскрытых убийств – предостаточно. Не обязательно нынче тащить врага в расстрельный коридор.

Недавнюю «Прямую линию» президента с народом политологи и журналисты назвали скучной и предсказуемой, «без сенсаций». Нет, для меня это была замечательная пятичасовка – Путин источал полнейшую уверенность в себе и своём режиме, постоянно унижал окружающих, его шутки на самом-то деле были хамством. В общем, полновластный хозяин не только страны, но и каждого её жителя… Судя по воспоминаниям, так же вёл себя Сталин на Съезде победителей в 1934 году. И внешне он был полновластным хозяином, а на деле, тайно, очень многие были против него. Выждав время, Сталин стал выдёргивать реальных и предполагаемых врагов. По одному, по пять, по пятьдесят.

Зачем же ждать, когда повыдергают и нас?

Сталину в 34-м было 56, и он прожил ещё почти двадцать лет. Путину сегодня – 60. Не курит, не пьёт, спортсмен. Судя по всему, у него впереди тоже долгая жизнь. Много чего успеет сделать. К тому же и команда у него надёжная, энергичная, не какой-нибудь сброд тонкошеих вождей…

Пора обществу прийти к убеждению, что государственные чиновники – бандиты, тянущие из народа не только подкожный жирок, но и жилы; что судебные, прокурорские работники, да и адвокаты, берущиеся защищать, часто за приличные деньги, зная, что оправдательный приговор невозможен, – враги народа. Что омоновец, поднимающий дубинку – не человек, а бездушный биоробот, который необходимо отключить… Хватит оправдывать их бандитизм приказом сверху, тем, что «как-то надо кормить семью». Хватит надеяться, что и они когда-то прозреют.

Пора прийти к убеждению и дружно отвернуться. И не участвовать в их системе. Не подчиняться им. Перестать быть гражданами такого государства. Или – лучше – давать сдачи.

Каждый судья, выносящий неправый приговор, чиновник, обирающий гражданина, полицейский, ломающий мирного демонстранта, депутат, призывающий к расправе, следователь, выбивающий показания – все, кто совершает преступление, должны бояться получить отпор.

Бог отмщения рано или поздно проснётся и посмотрит на врагов народа глазами Пантократора. Лучше бы раньше проснулся, пока ещё есть Россия и народ, её населяющий. Но, как писал о нас ещё полторы сотни лет назад Алексей Константинович Толстой: «…И к тому ж мы терпеливы – этим нечего хвалиться!»

Перестанем терпеть.

Апрель 2013

Кукловод покинул балаган

8 мая СМИ взорвались новостью: вице-премьер, глава аппарата правительства, одна, по многолетним слухам, из самых могущественных фигур современной России, отправлен в отставку «по собственному желанию».

Лично я никогда не демонизировал Владислава Суркова, а тем более не обольщался его порой выдающимися заявлениями. Его четырнадцатилетняя деятельность сперва в Кремле, а потом в Белом доме, по-моему, напоминает вращение поварёшкой пустой воды в кастрюле. Ну ладно, не совсем пустой – то бросят туда лавровый листик, то две-три горошины перца, то щепоть соли, но всё равно содержимое не становится съедобным. Так, имитация готовки.

Впрочем, и имитация на нынешнем безрыбье многим импонирует, а кое-кого злит и бесит. Тем более что, случается, имитацию принимают за реальную деятельность и тоже начинают действовать. Нередко битами.

Владислав Сурков, как говорят, был инициатором создания молодёжной опоры власти – всех этих «Идущих вместе», «Наших» и тому подобных. Шли туда, уверен, в основном чистые и честные юноши и девушки, но как их использовали… Наверняка своё участие в этих организациях уже сейчас некоторые вспоминают со стыдом. А пройдёт время, стыдиться будут все.

Суркова называли – «Кукловод». И ему явно нравилась эта роль. Он давал понять, что именно он создаёт и уничтожает политические партии, наполняет власть неким философским смыслом; его «суверенная демократия» не сходит с языка и политологов, и простых россиян уже много лет.

С переходом на другую должность – из администрации президента в кабинет министров – Сурков несколько потускнел. Видимо, стало больше реальной работы и меньше свободного времени (или писательство, которое упорно приписывается Суркову, настолько увлекло, или же гиблое здание Белого дома так подействовало?), не получалось с прежней энергией вращать пустую воду в кастрюле. Но не так давно нашёл время, смотался в Лондон, выступил там, как когда-то – ярко, мощно, с этакой циничной откровенностью…

Впрочем, его выступление было анонсировано как лекция, даже тема придумана – «Инновации в России: планы и перспективы», но её-то как раз не случилось. Чиновник-философ сразу предложил задавать вопросы. И это напомнило мне древних греков – они не любили вещать, а предпочитали диалоги.

Про инновации вопросов было маловато, английскую молодёжь больше интересовала политика. Борьба режима с оппозицией.

Одетый в некий одесский наряд, вице-премьер, курирующий СМИ, юстицию, взаимодействия с судами и прокуратурой, религиозными организациями, а также статистику, говорил смело, не боясь не понравиться западной аудитории:

«У вас действительно есть ощущение, что после митингов декабря 2011 года старая система рухнула? Нет, она победила оппозицию. Это факт. Она, наконец, проявила жёсткость – долгожданную жёсткость! – в отношении к экстремистам. И наконец те, кто считал возможным бить полицейских, понесли заслуженное наказание».

Не забыл Владислав и высказаться за всю Россию и весь её народ:

«Я уверен, что наша политическая система идёт в ногу с нашим обществом. Она является его частью, все её институты укоренены в головах. Наша политическая система отражает состояние менталитета и души российского народа. Она отражает эволюцию общества – в той степени, в которой она состоялась. Не больше и не меньше».

В общем, хорошо выступил Действительный государственный советник Российской Федерации 1 класса. Правда, входить в здание и покидать его он предпочёл через некий задний проход. У главного входа митинговали те, кого Сурков, видимо, считает соратниками российских «экстремистов». А побить главного полицейского одной восьмой части суши – не дай бог.

Через неделю после возвращения на родину этого яркого человека убрали из правительства. Утверждают, что он сам об этом просил ещё с конца апреля. Для того, чтобы скорее выйти на свободу, ходят слухи, и разыграл историю с деньгами для Ильи Пономарёва. И вот – случилось.

Общественности брошена ещё одна тема для обсуждений: куда теперь подастся этот, обладающий кипучей энергией, переполненный мыслями и идеями деятель. Некоторые оппозиционеры не прочь видеть его в своих рядах – «если будет хорошо себя вести».

Я же считаю, что таким людям – по собственному желанию покидавшим правительство, да и безропотно выполнявшим приказ очистить кабинет, а потом прозревшим, – всем этим Немцовым, Касьяновым, Кудриным, вход не только в оппозицию, но и в общественную жизнь должен быть воспрещён. Пусть, конечно, живут, передвигаются в пространстве, входят в здания, но, желательно, через задний проход. Чтоб никто не видел.

Май 2013

Смыкание полюсов

Появление книги известного литературного критика, оригинального прозаика Павла Басинского «Лев Толстой. Бегство из рая» меня, признаюсь, не обрадовало. Нет, книга получилась замечательная – давно я не читал с таким увлечением, давно не узнавал столько нового и важного. Но… Как бы это сформулировать… Уход из Ясной Поляны Льва Толстого и события вокруг этого – беспроигрышная тема. Есть в такого рода литературе несколько беспроигрышных тем. Например, последний год жизни Достоевского, последний год жизни Чехова. Умирающий Гоголь – сорокалетний призрак минувшей пушкинской эпохи…

Исследователь, обладающий писательским даром, наверняка напишет на любую из этих тем отличную книгу, и обязательно будут открытия, и есть пространство для размышлений, ассоциаций, параллелей. И мало кто отважится обрушиться с критикой на мысли автора – ведь смерть и Достоевского, и Чехова, Гоголя, Толстого, это не просто смерть больших писателей, а некий символ, грань, перелом в общественной жизни, который совпадал с переломом истории России.

Умер Гоголь, и вскоре началась Крымская война, спровоцировавшая наступление нового этапа в жизни России (многие уверены, что после смерти Николая I, ускоренной поражением в Крымской войне, стала гибнуть и Россия); умер Достоевский, а через месяц убили Александра II, и началась гражданская война, которая через неполные сорок лет превратилась в небывалую в мировой истории братоубийственную бойню; «задохнулся» Чехов, и спустя несколько месяцев лопнула кровью Первая русская революция; убежал из дому Толстой, умер на глухой станции, и русское общество осиротело, потеряло последние ориентиры, покатилось в тартарары…

Множество противоречивых документов, свидетельств сохранила история о тех временах, об этих титанах, и кто бы ни взялся писать на эти темы, окажется по-своему прав.

Честно говоря, я был уверен, что, написав «Бегство из рая», Павел Басинский не то чтобы бросит толстовскую тему (нет, к Толстому он, статьями, возвращается постоянно), но не станет тратить время и силы на новую большую книгу. Но – ошибся. Недавно появилась новая – «Святой против Льва».

Тема на сей раз не то чтобы абсолютно новая, но – опасная: отношения Иоанна Кронштадтского и Льва Толстого. Скорее даже, не отношения друг к другу, а к православной Церкви.

В 90-е – начале 00-х это был один из предметов спора у кое-как начитанной, пробующей размышлять молодёжи (имею в виду здесь не только молодёжь по возрасту, но и по духовному развитию). И обязательно спор очень быстро перерастал в ссору, чуть до драк не доходило. А может, и доходило… Позже эта молодёжь повзрослела, и спорить о таких предметах стало как-то глупо, что ли, а может, бессмысленно. Ясно, что каждый останется при своём. Так зачем ругаться?

Павел Басинский написал свою книгу деликатно, или – точнее – осторожно, не дав по-настоящему полно высказаться ни отцу Иоанну, ни Льву Толстому, не выразив своё, авторское, мнение. Но тем не менее книга получилась не просто познавательной, а острой, может быть, и взрывоопасной.

В среде нашей, скажем так, интеллигенции много взрывоопасных проблем, по которым она не найдёт общего языка, не станет единым организмом. И Церковь – одна из них. Иоанн Кронштадтский и Толстой находились на разных полюсах отношения к Церкви, но в чём-то эти полюса, как водится, смыкались. По-моему, эти точки смыкания и попытался найти Павел Басинский.

Большая часть пятисотстраничного труда «Святой против Льва» посвящена детству, взрослению, семье, среде, духовным поискам героев. Это своего рода подводка, объяснение, почему они в итоге оказались «против». Друг напротив друга в общественном представлении. И, выбрав одного, человек отрицал другого. Что, в общем-то, по сути, добивается любое религиозное учение: невозможно верить в Иисуса и Будду, Магомеда и Кришну одновременно… Так же и с Кронштадтским и Толстым. Недаром оба вольно или невольно породили то, что православная Церковь назвала сектами: первый – иоаннитов (признана сектой в 1909 году), второй – толстовцев («особая секта» с 1897 года).

Отношение Церкви к Толстому общеизвестно, но и деятельность Иоанна Кронштадтского поначалу вызвала у тогдашнего обер-прокурора Святейшего Синода Победоносцева тревогу, граничащую с жаждой расправы.

Прочитав в одном из номеров «Нового времени» «Благодарственное заявление» отцу Иоанну и описание чудесных исцелений по его молитвам, Победоносцев первым делом пишет директору своей канцелярии:

«Победоносцев – Ненарокомову:

Посмотрите, что напечатано в Новом Времени сегодня наряду с объявлениями о театрах и пр.

Думаю, тут не без греха священник. Что за человек и в чьём ведомстве?..»

Подробностей расследования этого дела Святейшим Синодом автору книги найти не удалось, но по косвенным свидетельствам от сурового наказания необычный священник находился в одном шаге. Вполне мог быть заточён, например, в Суздальский монастырь как еретик. Но Победоносцев, видимо, решил, что ему выгоднее иметь в лице отца Иоанна этакого народного батюшку, к которому идут страждущие и получают облегчение и исцеление… А ко всему необычному Победоносцев относился более чем настороженно. Его отношение к Толстому тому ярчайшее подтверждение.

В книге немало страниц уделено этой фигуре, державшей в ежовых рукавицах не только Церковь, но и духовную жизнь России на протяжении четверти века. К сожалению, автор не показал, как эти рукавицы подвигали Россию к катастрофе гражданской войны.

В итоге Победоносцев проиграл – его хоть и с почётом, но отправили в отставку (или, точнее, вынудили отправиться) после Октябрьского манифеста 1905 года. Известно, что обер-прокурор был возмущён этим манифестом, не мог понять, что это такое – «свобода совести, свобода собраний, свобода слова». Все его жизненные принципы рухнули в одно мгновение.

Впрочем, и на обычных людей, да и на государственных мужей этот манифест Николая II упал, как камень на голову. Даже министр внутренних дел узнал его содержание в одно время с обывателями. Начались волнения, Первая русская революция получила новый заряд; Победоносцев от этого заболел и вскоре скончался, оставив без присмотра Россию с отцом Иоанном и писателем Толстым…

Противостояние Иоанна Кронштадтского и Толстого, – со стороны первого яростное и громогласное, со стороны второго – почти молчаливое в отношении самого священника, но не менее яростное в отношении того института, который отец Иоанн защищал, – продолжалось почти тридцать лет. Отец Иоанн отстаивал незыблемость догматов, таинств, традиций (впрочем, нередко становясь новатором, реформатором), а Толстой выступал не только против обрядовости, но и не признавал божественной природы Христа.

Не стану цитировать ни того, ни другого, тем более что не только цитаты, но и статьи обоих героев обильно представлены в книге Павла Басинского. Задамся лучше вопросом: а во что и как верили православные христиане в России вплоть до 20-х годов XIX столетия, да и, в большинстве своём, верят и сейчас?

У Павла Басинского проблема «русского религиозного просвещения» отмечена. Он напоминает, что «первое издание четырёх Евангелий параллельно на русском и церковнославянском языках» было напечатано Российским Библейским обществом только в 1818 году. «К 1826 году, когда по указу Николая I деятельность Библейского общества была приостановлена, вышло около миллиона экземпляров книг Священного Писания на двадцати шести языках народов России». А «полная русская Библия, текст которой с этих пор называют синодальным», вышла из печати лишь в 1876 году!

Но история перевода и издания Библии на русский язык заслуживает отдельной книги с такими изломами сюжета, которые невозможно выдумать нарочно. Например, в 1826 году перевод первых книг Ветхого Завета был не только подвергнут критике, но и сожжён весь тираж… Или такой излом: переводу и изданию Библии на русском языке противодействовало в первую очередь само духовенство. Митрополит Серафим, к примеру, назначенный в 1824 году председателем Библейского общества, тут же представил доклад Александру I, в котором откровенно говорил, что общество необходимо закрыть. Этот император доклад проигнорировал, но его преемник тут же приостановил деятельность общества «впредь до Высочайшего соизволения». Соизволения этого не последовало, и тогда распространением Нового Завета занялись российские протестанты. Святейший Синод переводил и издавал Библию, но крошечными тиражами…

Цифры «около миллиона экземпляров книг Священного Писания», изданных до 1826 года, которую называет автор «Святой против Льва», я не нашёл в других источниках. Зато встретил в них другую цифру – свыше полумиллиона на сорока одном языке, в «том числе свыше 40 тыс. экз. Нового Завета на русском языке». А что такое 40 тыс. экземпляров? Капля в море православных. Представить себе Новый Завет в избе грамотного крестьянина середины XIX века невозможно.

Сторонники Победоносцева и сегодня одной из главных его заслуг называют реформу церковно-приходского образования, в результате которой за двадцать лет число церковно-приходских школ увеличилось с 273 до 43696, в которых училось почти два миллиона детей. Но с тем, что Святейший Синод ограждал простых людей от Библии, они – сторонники – не очень-то и спорят.

А как иначе, как не ограждать? Я уверен, что любой, прочитавший хоть несколько страниц Нового Завета, не может не стать еретиком и сектантом. Пусть даже тайно, в душе.

Лев Толстой, с точки зрения официальной Церкви, стал явным еретиком, даже хуже, – человеком, не признающим (точнее, многократно заявлявшим, что не «понимает») Троицу, божественную природу Иисуса Христа. И «Определение Святейшего Синода», констатирующее отпадение Толстого от «Церкви Христовой», по мнению Павла Басинского, написанное мягко и «умно» (Церковь «скорбела об отпадении от неё её члена», утверждала, что молится, «да подаст ему Господь покаяние и разум истины», а не предавала анафеме), с одной стороны, уместно и справедливо, но, с другой, общество восприняло это «Определение…» именно как отлучение. И разлом русского общества усилился, непримиримость двух лагерей обострилась (переход отдельных людей из лагеря в лагерь только подливал масла в огонь полыхавшего уже пожара).

Через четыре года случилось Кровавое воскресенье, затем появился Октябрьский манифест… Церковь в совершенно новых условиях продолжала оставаться прежней. И после Октября 1917-го именно она стала главной целью русского бунта. Ведь не китайцы, евреи и латышские стрелки, которых сегодня делают основной силой красного террора, в те дни убивали священников, громили и оскверняли церкви, а вчерашние православные… В итоге большевикам с левыми эсерами пришлось брать под защиту церкви и духовенство – бунт нужно было держать в рамках… С институтом же Церкви большевики решили разобраться постепенно. И не случись нападение Гитлера, то, скорее всего, православие в нашей стране было бы полностью уничтожено к 50-м годам. Да и сегодня ещё нельзя говорить о возрождении в России православной культуры.

Конечно, любые изменения в жизни Церкви могут её разрушить, погубить, превратить в нечто иное. Но и полная статичность тоже губительна… Судя по деятельности и Иоанна Кронштадтского, и Льва Толстого, они, предчувствуя будущую трагедию, каждый по-своему, с разных полюсов, пытались спасти не только православие, но и Россию.

Необходимость что-то делать, чтобы спасти, не давала покоя мыслящим людям задолго до появления этих ярчайших фигур рубежа столетий. Вот, к примеру, какие страшные слова писал человек, которого невозможно заподозрить в не-русскости, не-православии. Это из письма Ивана Аксакова брату Константину; 1856 год:

«Будьте, ради Бога, осторожны со словом «народность и православие». Оно начинает производить на меня то же болезненное впечатление, как и «русский барин, русский мужичок» и т. д. Будьте умеренны и беспристрастны (в особенности ты) и не навязывайте насильственных неестественных сочувствий к тому, чему нельзя сочувствовать: к допетровской Руси, к обрядовому православию, к монахам… Допетровской Руси сочувствовать нельзя, а можно сочувствовать только началам, не выработанным или даже ложно направленным, проявленным русским народом, – но ни одного скверного часа настоящего я не отдам за прошедшее! Что касается до православия, т. е. не до догматов веры, а до бытового исторического православия, то, как ни вертись, а не станешь ты к нему в те же отношения, как и народ или как допетровская Русь; ты постишься, но не можешь ты на пост глядеть глазами народа. Тут себя обманывать нечего, и зажить одною цельною жизнью с народом, обратиться опять в народ ты не можешь, хотя бы и соблюдал самым добросовестным образом все его обычаи, обряды и подчинялся его верованиям. Я вообще того убеждения, что не воскреснет ни русский, ни славянский мир, не обретёт цельности и свободы, пока не совершится внутренней реформы в самой церкви, пока церковь будет пребывать в такой мертвенности, которая не есть дело случая, а законный плод какого-нибудь органического недостатка…

По плоду узнаётся дерево; право, мы стоим того, чтоб Бог открыл истину православия Западу, а Восточный мир, не давший плода, бросил в огонь!»

И таких мыслей можно обнаружить сотни и тысячи у тогдашних людей из самых разных лагерей, слоёв и сословий. По существу «Определений», подобных тому, какое вынес Синод по отношению к Толстому, должно бы выноситься множество…

Отец Иоанн своей жизнью показывал, что Церковь может исцелить верующего от недуга, помочь в беде, в том числе и деньгами (Басинский приводит множество примеров, когда священник запросто отдавал первому же просителю две-три тысячи рублей); он стремился, грубо говоря, сблизить Церковь как институт (а точнее – подгосударственное ведомство) и простых верующих. Но верующих искренне… К примеру, Салтыкову-Щедрину, относившемуся к Церкви и лично к отцу Иоанну иронически, он помочь не сумел, а сотням искренне верующих – да.

Да, ему нужны были верующие по-настоящему, не сомневаясь, и потому, видимо, он с таким негодованием выступал против тех, кто эту веру подтачивает. Павел Басинский, порой, не решается цитировать слова отца Иоанна о Льве Толстом: «Это не полемика, а брань, недостойная не только священника, но и просто христианина». Почему «недостойная»? Если верить евангелистам, то и сам Христос не стеснялся в выражениях по отношению к тем, кто не верил в него или занимался лжеучительством…

Отец Иоанн боролся с Толстым больше десяти лет. За несколько месяцев до собственной смерти, в дни, когда русское общество готовилось отменить восьмидесятилетие Льва Толстого, он написал молитву, в которой были такие слова: «Господи, умиротвори Россию ради церкви Твоей, ради нищих людей Твоих, прекрати мятеж и революцию, возьми с земли хулителя Твоего, злейшего и нераскаянного Льва Толстого и всех его горячих последователей…». Кстати, он не раз обращался к Господу с подобными просьбами. Причём, забрать просил, в том числе и тех священников, которых считал разрушителями крепости Церкви – к примеру, митрополита Антония (Вадковского), автор смягчённой редакции «Определения…», духовника императорской фамилии Иоанна Янышева и «прочих неверных людей»…

Примечательно, что Иоанн Кронштадтский неизменно вставал на сторону государства, когда государству возникали угрозы, а точнее, государственному строю. Видимо, он понимал: любая смута в государстве подточит, а то и погубит и Церковь. А ему нужна была сильная, богатая Церковь. И он делами выступал за дальнейшее «сращение Церкви и государства» (цитата из книги «Святой против Льва»), строил величественные соборы, основывал монастыри (почему-то всё женские), не сторонился роскоши, хотя, по свидетельству современников, тяготился ею.

Нынешнюю Церковь критикуют, что и она, после всего, не смотря ни на что, тоже срастается с государством. Но Церковь, судя по всему, живёт другими временными измерениями, и для неё не только патриарх Тихон, но и времена Ивана Грозного, Петра Первого не такое уж отдалённое прошлое. Тогда Церковь вставала на дороге государей, видя жестокость их действий, и к чему это приводило… Церковь наверняка не хочет повторений.

Иоанн Кронштадтский выступал как новатор, но это новаторство хоть и было осторожным, постепенным, вызывало неудовольствие и подозрение у вышестоящего «начальства». Павел Басинский довольно подробно останавливается на советах отца Иоанна прихожанам чаще причащаться, на общих исповедях, Доме трудолюбия, чудесных исцелениях, которые многими иерархами, особенно поначалу, воспринимались как мошенничество… В представлении народном отец Иоанн почитался святым при жизни, а спустя восемь десятилетий после кончины был канонизирован Русской православной церковью… Сама Церковь, чуть не погибнув в 1920 – 1960-е, возродилась и стала, судя по всему ещё богаче и крепче, чем сто лет назад, но праведных в её организме, как и сто лет назад, кажется, очень и очень мало…

Толстой же стремился вернуть Церковь во времена первых десятилетий христианства, когда Иисус Христос воспринимался живым, земным человеком, когда внешнего было очень мало, зато внутренняя вера была небывало сильна. Когда каждый христианин был готов смертью смерть попрать. В том мире, в котором жил Толстой, он не видел настоящего христианства, зато наблюдал постоянные отступления от Христовых заповедей.

Ключевым моментом его реального отпадения от Церкви (и одновременно начала войны с государством) стала, судя по всему, казнь революционеров, взорвавших Александра II. Вскоре после их ареста Толстой написал Александру III письмо, в котором обратился к нему «как человек к человеку» с просьбой не «убивать» людей.

Павел Басинский недаром несколько раз в книге возвращается к этому письму – оно явилось толчком порвать Толстого и с Церковью, и видеть в «царях и министрах» врагов народа.

Впрочем, само письмо (то есть, его сохранившийся черновик) написано вполне миролюбиво, хотя и вызывающе, так как Толстой «откровенно предлагал императору сделать выбор между божьим и кесаревым, при этом само собой предполагалось, что статус царя – не божий»… Александр не ответил Толстому – один экземпляр письма перехватил Победоносцев, второй, брошенный (а может, и не брошенный) Страховым в дворцовый почтовый ящик, тоже, видимо, не дошёл до адресата… Революционеров повесили – Церковь поддержала казнь, – в России, по существу, началась та гражданская война, которую Толстой и предрекал в своём письме.

Постепенно слог статей Толстого становился жёстче и жёстче, они всё больше напоминали ультиматум…

История показала, что общество услышало Толстого, и в феврале 1917-го сами монархисты бросились к Николаю II с требованием отречься от престола. Но уже и отречение не спасло от братоубийственной бойни – узел ненависти затянулся слишком сильно. Пришлось разрубать…

Толстой верил в человека. Верил, что если его не бить, не заставлять убивать другого, не развращать, не дурачить, «оставить в покое», то он проживёт свою жизнь счастливо, умно, с пользой народу. С одной стороны, чтобы человеку стало так житься, нужно, по Толстому, совсем немного, а с другой стороны, требовалось изменить не только человеческое общество, но и человеческую природу.

Можно утверждать, что пока его идеи потерпели крах – не стану углубляться в дебри истории, но Россия всё такая же, какой была и при царях, и при генсеках, Церковь, пройдя через страшное испытание 20-х – 30-х годов (имею в виду не столько даже репрессии, сколько разнообразное «обновленчество»), восстановилась. Ослабление давления государства на народ тут же давало и даёт возможность раскрыться, в первую очередь, тёмной стороне многих и многих.

Но сама попытка Толстого – великая веха в истории человечества. Его деятельность последних трёх десятилетий – не поддаётся осмыслению. И потому такие исследования, как книга Павла Басинского, необходимы. Ещё и ещё, десятки, сотни. Они двигают нас в правильном направлении.

…Сейчас, заканчивая этот свой текст, я поискал отзывы на «Святой против Льва». Их, к моему удивлению и сожалению, очень мало. А книга в продаже около двух месяцев. То ли критики тщательно пишут свои рецензии и статьи, то ли опасаются вступать в дискуссию. Ведь оценкой стиля, архитектуры произведения в данном случае не обойтись – придётся поговорить о большем. А это рискованно. Но, по-моему, необходимо.

И в заключение – два замечания.

В тексте книги есть такая деталь: критик Стасов пренебрежительно отзывается об Иоанне Кронштадтском и называет его «попом» за что получает резкий ответ Толстого. Можно решить, что Стасов был противником отца Иоанна. Но на одной из фотографий, которыми проиллюстрирована книга, названной «Отец Иоанн среди почитателей в Санкт-Петербурге», вблизи него сидит и Стасов… Хотелось бы узнать об отношении критика к священнику. Тем более что параллель Лесков – Иоанн Кронштадтский показана Павлом Басинским довольно подробно.

И ещё.

Автор книги «Святой против Льва» не мог не вспомнить главы романа Толстого «Воскресение», в которых показана служба в острожной (а не «пересыльной» как у Басинского) церкви – «единственное (но крайне важное!) исключение» из «правила» Толстого не создавать «отрицательного, а тем более карикатурного образа священника». Басинский называет высказывания Толстого о Евхаристии в романе «кощунственными», «вульгарными», «злосчастными», написанными «в состоянии крайнего раздражения на Церковь», отказывает им в художественности.

Бесполезно спорить с оценками автора, но всё же хочу обратить его внимание (а Басинский тонкий и умный литературный критик), что главы эти не являются неким вставным куском в «Воскресении», а вполне органичны и даже необходимы.

В восьмидесяти страницах перед ними есть глава Пасхальной заутрени, где церковная служба, священники описаны совершенно иначе. Эта глава поражает своей чистотой, и эта чистота закономерна – ещё чист Нехлюдов, чиста Катюша Маслова, чист мир вокруг них… Вернись к чистоте Толстой через восемьдесят страниц, и читатель бы ему не поверил. Нет чистоты в насильственно собранных в церкви людях, отвернувшихся от Бога и, видимо, нет Бога в этой церкви – остался только механизм обряда.

Может, и «кощунство», но художественное произведение строится по особым законам.

И дальше на протяжении нескольких сотен страниц Толстой показывает, как люди возвращаются к Богу. Нехлюдов, например, обретает его в номере сибирской гостиницы, открыв подаренное «англичанином» Евангелие… Таким образом Толстой создаёт вполне логичную цепь: чистота – грязь и бессмысленность – смысл.

Конечно, оценка Павла Басинского «кощунственных» глав «Воскресения» – частное мнение. Хотя в нынешних условиях стоит учитывать, что частное запросто может стать общественным: десять-двадцать подобных отзывов авторитетных людей, и вполне возможно «Воскресение» станут печатать без этих глав. Никакой цензуры, а просто – «издание 1899 года». И это не так уж фантастично: немало российских ребятишек знают теперь Пушкина как автора сказки «О купце Остолопе и работнике его Балде». И попробуй им докажи, что Пушкин такой сказки никогда не писал – книжка есть, активно распространяется, пользуется спросом. Того гляди – в пушкинскую библиографию попадёт.

Май 2013

Кто теперь раскадрует наш ад?

Когда умирает известный человек, почти всегда пишут: «безвременно ушедший», «невосполнимая утрата»… Эти слова давно стали неким некрологовским штампом.

Но какие другие слова подобрать в случае Алексея Балабанова? Умер неожиданно, в пятьдесят с небольшим, и утрата такого режиссёра действительно невосполнима. В нашем бедном на художников кинематографе возникла ещё одна пробоина, задраить которую вряд ли получится…

Балабанов начал в 80-е короткометражками о рок-музыкантах. Закончил фильмом с Олегом Гаркушей – лицом группы «Аукцыон» – в главной роли. На всём творческом пути Балабанову сопутствовала рок-музыка. Но он и показал её трансформацию, вырождение. Неспроста киллера в «Кочегаре» он нарядил рок-музыкантом, а не умеющего играть на гитаре Гаркушу в «Я тоже хочу» заставил бить по струнам…

Балабановскую фильмографию (не считая курсовые и дипломные работы) можно разделить на три почти равные части. В 1991 – 1998-м – авангардизм, абсурд, арт-хаус («Счастливые дни», «Замок», «Про уродов и людей»); в 1997-м был снят потрясающий «Брат», одно из немногих кинематографических осмыслений того, что мы пережили (а может, как народ, и не сумели пережить) в 90-е… Кстати, «Про уродов и людей» должен был появиться раньше «Брата», но под такой страшный и странный сценарий, говорят, долго никто не хотел давать денег…

После «Брата» Алексей Балабанов стал знаменитым, модным. И – видимо, не вполне независимым. Произошло сползание в попсу – «Брат 2», «Война», «Жмурки», «Мне не больно»… На этот период приходится и создание фильма «Река», кажется, обещавшего стать шедевром. Но гибнет главная героиня, и съёмки прекращаются. Остался пятидесятиминутный «продукт» (по определению самого Балабанова).

И наконец, как оказалось, последняя часть: четыре жуткие, чёрные, потрясающие, безжалостные произведения. «Груз 200», «Морфий», «Кочегар», «Я тоже хочу»…

В своих лаконичных, скупых интервью Балабанов не раз утверждал, что снимает для себя, и мнение зрителя для него неважно. И первые фильмы действительно были такими: зритель словно бы подглядывал за персонажами «Счастливых дней», «Замка», «Про уродов и людей», мало что понимая, но зато многое чувствуя. «Брат» вообще вызывал эффект документальности. А в «Брате 2», «Войне», «Жмурках», в каком-то не его, не балабановком «Мне не больно» стало очевидно, что зритель режиссёру теперь важен, началось заигрывание с ним юморком, сюжетом, положительностью некоторых персонажей.

Показалось, что Балабанов превратился в качественного, добротного ремесленника, вписался в рамки… Но последние четыре работы выбились из всех рамок (и довольно жёстких рамок) современного российского кинематографа.

Говорят, прочитав сценарий «Груза 200», Евгений Миронов и Сергей Маковецкий отказались принимать участие в съёмках. И слава богу. Алексей Полуян сыграл (вместо Миронова) милиционера-маньяка так, что от одного его взгляда кровь стынет, Леонид Громов сделал профессора Артёма (роль, написанная для Маковецкого) действительно безвольным, бессильным, не верящим ни во что человеком (и никакой искусственности, которую наверняка бы привнёс слишком узнаваемый профессионал Маковецкий)…

Отказ нескольких медийных фигур играть в «Грузе 200» заставил Балабанова пригласить малоизвестных актёров, а то и вовсе не актёров, и эту практику он продолжил в дальнейшем. «Кочегар» и «Я тоже хочу», это уже некое постхудожественное кино. Даже кинокамера здесь кажется лишней…

В «Грузе 200» помимо сгущённой до предела чернухи нашли (и находят) множество ляпов, исторических несоответствий. Меня, помню, больше всего изумило, зачем режиссёр надел на одного из персонажей майку с надписью «СССР». Действие фильма происходит в 1984-м году, а мода на советское в СССР появилась тремя годами позже. Если в 84-м и носили подобные майки, сумки, то на них было написано «USSR». Доставали такие вещи, в основном, у спортсменов, выезжавших за рубеж (часть экипировки), и написанное не по-русски «СССР» казалось действительно крутью.

Впрочем, у многих других критиков претензии были глобальнее: они не верили, что такая история могла действительно произойти в 1984 году. Похищение девушки милиционером, применение табельного оружия в пустяковой ситуации, вскрытие цинкового гроба с погибшим афганцем… Может быть. Хотя, во-первых, именно в 1984-м, после смерти Андропова и пришествия Черненко, в народе стали распространяться подобные, а то и ещё страшнее, истории про банды милиционеров, убивавших водителей на трассах, о бандитах, убивавших милиционеров целыми отделениями, о вагонах, набитых гробами парней из Афгана… Балабанов снял, по ощущению, очень точный фильм о том годе. Озверение, тоска, бессилие, безнадёга… В 84-м стало понятно, что мы, советский народ, гибнем, и никакая, начавшаяся вскоре перестройка, нас уже не спасёт.

Да и не о 1984-м, по сути, рассказывает «Груз 200». Скорее уж – о стабильном мраке нулевых…

Как не о 1917-м повествует следующий балабановский фильм – «Морфий».

«Кочегар», как рассказывал сам Балабанов, был снят почти без денег, в предельно (и вынужденно) минималистической манере. Он оставляет странное ощущение очень короткого по времени – минут пятнадцать, – но на самом деле длится больше часа. И в то же время в нём нет изматывающих длиннот, которыми «славится» наше авторское кино… И в этом, на мой взгляд, состоит чудо балабановского взгляда – соединение внешней скупости, бедности и внутреннего, необъяснимого объёма…

В заглавной роли снялся артист якутского театра Михаил Скрягин (он участвовал и в «Реке», и в «Грузе 200»), роли бандитов-убийц исполнили Юрий Матвеев и Александр Мосин (они станут главными героями последнего фильма Балабанова) – не профессиональные актёры, а бывшие воины-афганцы. Здоровые, похожие на быков мужики. Может, поэтому они сыграли так, что верится – эти действительно могли убивать… И переход от убийства любого заказанного человека (включая и дочь своего бывшего командира) к нормальной жизни обычных людей ужасает в персонажах Матвеева и Мосина больше всего.

Символичен в «Кочегаре» и образ киллера, маскирующегося под рок-музыканта (оружие несёт в гитарном футляре)… Когда-то, в 80-е, Балабанов ставил рок выше всего, а теперь, в 10-е он превратился для него в бинты мумии.

Такими же бинтами (даже не самой мумией) выглядит Олег Гаркуша, рок-герой двадцатилетней давности, в фильме «Я тоже хочу». Староватый (а и себя Балабанов уже несколько лет называл старым, старпёром), дряхлый, в дерматиновых штанах, при гитаре… Бродит по Питеру, как тень, и, узнав, что его знакомый бандит отправляется к колокольне счастья, просит: «Я тоже хочу». И они, собирая по дороге ещё людей, едут к этой колокольне…

Строгие критики могут найти (да и уже находили) в этом фильме множество натяжек, нестыковок. Посетовать на бедность сюжета. Но это притча. Пусть и небогатая смыслами, но уж такое время… Едут, разговаривают о пустяках, убивают время, пассажиры пьют водку (водителю-бандиту не дают – «за рулём»), и ждут, ждут, когда доберутся до цели.

И ведь не показано, что томит их в этой жизни, почему без сомнений садятся и едут, по существу, неизвестно куда. Но, с другой стороны, очень многие реальные люди тоже бы сели в этот чёрный внедорожник.

На мой взгляд, ключевая сцена – исполнение песни персонажем Гаркуши возле костра, перед последним броском к колокольне счастья. Его просят спеть, он торжественно надевает очки, достаёт гитару и… Ну, так может петь и играть действительно лишь Олег Гаркуша… Слушатели – бандит и его друг – смущённо помалкивают, отводят глаза, а музыкант признаётся, что устал от гастролей… И становится ясно, что никто из компании ничего хорошего не умеет сделать, создать, не живёт по-настоящему. Поэтому они и стремятся куда-то прочь.

Трое из пяти доходят до колокольни. Двое исчезают, поднимаясь в небо столбиком пара, а бандит остаётся. Его не принимают.

Рядом с колокольней он встречается с режиссёром, которого не принимают тоже. Режиссёра играет сам Балабанов… Когда я смотрел фильм с год назад, этот финальный эпизод с появлением в кадре режиссёра, играющего кого-то вроде самого себя и в итоге умирающего, помню, усмехнулся: режиссёры, дескать, любят сниматься у себя в эпизодах, и вот так многозначительно умереть, это для них некий шик (впрочем, после «Калины красной» уже и моветон, как говорят в Питере). Но вот режиссёр умер по-настоящему, и картина поменялась.

В фильме героя Балабанова не приняли, он сидел на кочке, обняв пот-фельчик, а потом окоченевшим комком повалился в снег. Душа – не душа, но что-то куда-то делось, ушло. Жизнь ушла?.. Балабанов ушёл.

И кто теперь нам раскадрует наш ад?

Май 2013

Сухари можно не сушить

Телевизор я смотрю редко, зато радио под ухом бухтит почти беспрерывно. И не выключишь – уши привыкли к фону, мозг – к информации. Чтоб не одуреть, время от времени переключаюсь в «Эха Москвы» на «РСН», с «РСН» на «Культуру», с «Культуры» на «Коммерсант»… Слова льются и льются, но мало что достигает сознания.

Ещё недавно отрываться от дел и прислушиваться заставляло, например, такое: «Взят под стражу… продлён срок содержания под стражей… арестован… проведён обыск… изъяты документы, данные личного компьютера…» Помню, как возмущался каскадом административных сроков Сергею Удальцову в декабре 2011-го, как ездили с женой к следственному изолятору № 1 и кричали слова поддержки задержанным после митинга 4 декабря, как пытался разобраться в деле Даниила Константинова, где нестыковки на каждом шагу… Но время идёт, ко многому привыкаешь, и все эти «взят под стражу» тоже стали фоном.

Правда, вот эта новость изумила: «Силовики задержали мэра Махачкалы Саида Амирова, сообщил РИА «Новости» источник в правоохранительных органах Дагестана. «Амиров задержан, но он не находится в городе», – сказал собеседник агентства».

И следом подробности: «Мэр Махачкалы Саид Амиров задержан по подозрению в организации убийства следователя в Дагестане.

Он уже этапирован в Москву, – сообщил «Интерфаксу» официальный представитель СКР Владимир Маркин. По данному уголовному делу задержаны ещё более десяти человек. Их так же проверят на причастность к совершению других резонансных преступлений.

Ранее стало известно, что накануне был задержан племянник Амирова, заммэра Каспийска, Юсуп Джапаров. Его подозревают в участии в организованной преступной группе, на счету которой – торговля наркотиками и убийства, в том числе, сотрудников правоохранительных органов».

Те, кто бывал в Махачкале, знают, что там настоящий культ Амирова. Именно он – лично – следит за порядком, ставит памятники, борется с автомобильными пробками, и хоть не всё получается, но «если бы не он» всё было бы ещё хуже, а скорее всего, вообще бы рухнуло.

Хорошо известно также, что на мэра Махачкалы было совершено больше десятка покушений, и уже двадцать лет он носит в позвоночнике пулю и самостоятельно не передвигается… Символично, что перед ним, сидящим (поневоле, конечно), стоят высшие представители власти. «Стояли» точнее… А теперь Саид Амиров «сидит» уже и не только в прямом смысле слова. Если его задержали вот так, практически в ходе войсковой операции, то вряд ли уже выпустят.

Я далёк от мысли, что мэр Махачкалы ни в чём не виновен. Наверняка он далеко не всегда действовал исключительно по закону. Вот и поплатился.

Впрочем, поплатиться в России может каждый второй, если не первый… На любого можно найти пресловутый компромат, а то и придумать, если уж сильно кому-то понадобится. «Со времени Иисуса невиновных нет», – как саркастически пел Егор Летов в расцвет перестройки.

Говорят (прошу прощения, но в нынешних реалиях «говорят», «источник» уже не являются штампом – это необходимость), да, говорят, что арест Амирова – начало наведения порядка в Дагестане, за которое принялся недавно назначенный временно исполняющим обязанности главы республики Рамазан Абдулатипов.

Что ж, посмотрим, к чему это приведёт. Не исключено, что со временем и Рамазана Гаджимурадовича этапируют в Москву А что? С недавних пор любая (или почти любая) голова высокопоставленного чиновника не сидит на плечах крепко-накрепко.

Наверняка уголовные дела вокруг недавних министров Сердюкова и Скрынник, уход из правительства Суркова – игра режима, но в общественном сознании это положительные знаки. Не удивлюсь, если и супернепотопляемого Сергея Иванова когда-нибудь поцарапают за его, например, признание в том, как он отреагировал на воровство в ГЛОНАСС, которое Иванов, как это принято называть сейчас, – курировал:

«Когда я начинал работу, а программа начиналась в 2006–2007 году, для этого были выделены огромные бюджетные средства. И где-то в 2009–2010 году у меня, знаете, на уровне ощущения стали возникать подозрения, что что-то не так. А в начале 2010 года ко мне обратился тогдашний министр внутренних дел Рашид Гумарович Нургалиев, который мне доверительно сообщил, что у него не только ощущение, но и появляются первые факты, или основания, подозревать, что бюджетные средства ГЛОНАСС, говоря по-простому, воруются. После этого я встретился в закрытом совершенно режиме с некоторыми – не буду называть их имена – следователями, операми, сотрудниками МВД, которые непосредственно работают по этому делу. Они мне показали бумаги размером примерно со стол, просто простыни, где, по их мнению, чёткими стрелочками было показано, как ходят деньги и куда они уходят. И я попросил их продолжать работу, естественно, не снижать никаких темпов. <…> Ну, терпел. Терпел. Я не подавал виду, потому что я понимал, что если я начну подавать вид, то это приведёт просто к настороженности и попытке замести следы».

Наверняка эти слова сохраняются не только в архивах оппозиции, но и там, на самом верху вертикали. И когда-нибудь их предъявят. Когда для сохранения вертикали потребуется очередная сакральная жертва.

Глава Счётной палаты Степашин даёт интервью нечасто, но когда начинает откровенничать, говорит страшные вещи. Коренная мысль, что воруют (ну, или мягче – «нарушают») повсюду и все. Кроме, пожалуй, главного человека в стране. И получается, что ему очень трудно поднимать Россию, делать её сильной и крепкой.

То, что главный если и не автор той системы, в которой мы все пребываем, то уж точно тот, кто эту систему, построенную в лихие 90-е, решил не ломать, Степашин и другие критики воровства, как-то не очень-то вспоминают…

Для меня с ранней юности было загадкой, как это соратники Сталина, старые большевики, герои гражданской войны, шли под расстрел – шли волнами, признаваясь в шпионаже, вредительстве, заговорах. Как энкавэдэшники, мучившие этих старых большевиков, сами становились жертвами, которых мучили те, кто через несколько лет тоже становились жертвами. Ведь это же люди были, у них должен был существовать инстинкт самосохранения. Бежали единицы, отказывались служить режиму тоже единицы. Но почему не находилось силы, способной сломать этот конвейер, работавший несколько десятилетий?

Конечно, можно было принять объяснения, что Сталину, дескать, помогала «идеологическая обработка», сокрытие массовости репрессий. Но это объяснения для головы. А вот душа продолжала вопрошать.

Только теперь я, кажется, стал понимать, как это было, не головой, а душой (или печёнкой).

Историки, политики, аналитики утверждают, что нынешние «посадки» некорректно сравнивать со сталинскими репрессиями. Ну да, не тот размах, не та (пока?) жёсткость. Но ведь не обязательно расстреливать, чтоб запугать, – достаточно раздать несколько десятков «двушечек», а в крайнем случае, разобраться во внесудебном порядке; чтобы вызвать восторг у одной части общества и заткнуть глотку другой, достаточно закрыть несколько десятков тысяч, а не сотен. (Кстати, по отношению к численности населения, заключённых у нас сегодня немногим меньше, чем при Сталине.)

Сажают или держат под статьёй представителей всех социальных слоёв и уровней власти. И удивительно, как дружно отворачиваются от того, кто попадает в жернова системы или же вполне может туда угодить. Уважаемый, всесильный человек в мгновение ока становится всеобщим врагом и ничтожеством.

Вон как все возликовали, когда лишился своей должности Лужков, или убрали из министров обороны Сердюкова. Теперь, информагентства сообщают, в Дагестане ликование по поводу ареста Амирова… Следственный комитет, оперативники, фээсбэшники у нас снова элита. Для них нет запретных дверей, неприкосновенных фигур. Ну, может, за исключением нескольких. Коренастые ребята даже не предъявляя корочек и ордеров могут в любой момент явиться к любому и вскрыть любой компьютер, забрать любой мобильник…

Но ведь история, и не только отечественная, множество раз демонстрировала, что эти-то органы первыми и страдают от своей всесильности. Чистят их регулярно. Правда, каждый из коренастых ребят, да и хрупких женщин в чёрной мантии или синей форме уверен, что именно он окажется Василием Ульрихом или Глебом Филаретовым, или же Андреем Вышинским, Василием Блохиным, Михаилом Панкратьевым… Уверен, что умрёт относительно спокойно естественным путём, ляжет пусть не на Новодевичьем, но на близком по статусу кладбище.

И для их такой уверенности есть основания – всех не вычистят (это даже Сталину не удалось), а до нового XX съезда ещё несколько десятилетий. «За это время умру или я, или эмир, или осёл», – как мудро рассуждал Ходжа Насреддин. (Недаром эту фразу цитируют сегодня очень часто.) Но, как мы видим, так называемый маховик раскручивается – если в первый восемь лет Путин предпочитал постепенность, «эволюционность»: малой кровью подчинил своей группе олигархов, делом «оборотней в погонах» осадил силовиков среднего звена, заморозил внутреннюю политику в несколько этапов, – то теперь, после 6 мая 2012-го он действует стремительно. И, кажется, остановить или замять ряд уголовных дел при всём его желании уже невозможно. Сажать Навального, Удальцова, Даниила Константинова невыгодно – зачем выращивать Нельсонов Мандел? – но и не сажать уже нельзя. Нельзя проявлять слабость.

Да, маховик раскручивается. Людей метут или выдавливают из страны… Фактическую эмиграцию экономиста Сергея Гуриева многие восприняли с иронией: ну да, нашёл повод и уехал к семье в Париж. Скатертью, дескать, дорога, господам место в Париже…

Но в Париже и его ближних и дальних окрестностях всё больше не только господ. Валят из России разные люди, и очень много молодёжи. Кого-то припугнули, кого-то подставили, кто-то попробовал и понял, что честным путём здесь не подняться. Их место занимают, грубо говоря, менее умные, а место менее умных – ещё менее умные. А этих в свою очередь поддавливают товарищи из Средней Азии.

Этнический состав населения России меняется на глазах. Причём всей России – от Нового Уренгоя на севере до Владика на востоке и Калининграда на западе. И когда начинает раздаваться слишком уж громко: «Россия для русских», – сверху отвечают, что это общемировой процесс, и если к нам едет мигрантов всё больше и больше, то это значит, что в России жить всё лучше и лучше – в нищую страну бы не ринулись. Иногда показательно вылавливают сотню-другую несчастных и пытаются депортировать, а в основном же предостерегают: «Проявления экстремизма будут пресекаться самым решительным образом».

Подъём протестного движения в декабре 2011 – лета 2012-го пошёл на пользу режиму. Он позволил режиму увидеть лица своих врагов и дал повод начать с ними расправляться… Услышав дня через два-три после показа фильма «Анатомия протеста-2», что всех, кто в нём фигурирует, посадят в ближайший год, я, помню, не поверил. Но вот прошло месяцев восемь и мы видим, что Константин Лебедев уже сидит, Развозжаев, Боровиков, Удальцов арестованы, Илья Пономарёв и Геннадий Гудков находятся на грани уголовных дел (а может, уже и завели дела, какая, в сущности, разница); Каспаров по неподтверждённым данным эмигрировал, Навального активно судят…

«Ну ладно, – подумал я, – это политические активисты. Но в «Анатомии…» внимание уделено, например, Дмитрию Быкову. Он-то так же свободен и активен, как и раньше».

На днях я оказался в Свердловской области вблизи городка Нижняя Тура. И там мне рассказали про Быкова…

Не буду пересказывать подробности истории. Наберите в поисковике Интернета «Дмитрий Быков Нижняя Тура». Ссылок вывалится масса. Советую ознакомиться с разными точками зрения, не забыть и статью самого Быкова «Ход Турой». Неприятная история, в общем, произошла в конце февраля. Сенсационная встреча с читателями во глубине Урала, оказавшаяся провокацией… И, главное, как я узнал, история не закончена – следователи работают, людей допрашивают… Зная, что Следственный комитет, это некое безотходное производство, можно считать, что и Дмитрия Быкова готовятся накрыть надёжным колпаком…

После некоторого расцвета начала 2000-х мы снова стали стремительно тупеть и быдлеть. И неудачный всплеск протеста, похоже, только ускорил этот процесс… Большинство людей поняло, что цивилизованно, по-человечески здесь ничего не сделаешь, и снова, как в 90-е, большинство стало звереть. Перед парнями снова открылись лишь две дороги: в менты или в бандиты. И, кстати, в отличие от 90-х, теперь стать ментом уже не «западло», это престижно. Тем более и грань между ментами и бандитами стирается всё сильнее; приблатнённость вновь вошла в моду, и её усердно демонстрируют персонажи на самом верху вертикали.

Мир бандитов и ментов – жестокий мир. И что делать тем, кто традиционно является их добычей?.. В отличие от сталинского времени, у этой потенциальной добычи в 10-е годы XXI века есть одно преимущество – сухари теперь можно не сушить, а купить в любом супермаркете. Там с любым вкусом. Минус же в том, что при той скорости, с какой нынче происходят задержания, даже стоящий у порога чемоданчик с сухариками схватить вряд ли успеешь.

Май 2013

В давильне

Я редко хожу в суды, хотя всё больше моих знакомых и тех, кого я знаю и кому симпатизирую в их общественной деятельности, попадают в заключение.

Правда, нас всячески пытаются уверить, что подследственный, это ещё не осуждённый, но мы видим, что жизнь в СИЗО, скорее всего, тяжелее, чем в колонии. Может, у подследственного больше надежды на обретение свободы, чем у того, кому приговор вынесен, хотя вряд ли: оправдательных приговоров в последние годы почти не случается.

Достаточно разок побывать в здании суда, чтоб убедиться – они не храмы правосудия, а почти те же тюрьмы. Входишь, обшмонанный, и попадаешь в длинные коридоры, по которым ходят-бродят, болтая дубинками, судебные приставы, очень похожие на надзирателей. «С дороги!.. Съёмка запрещена!.. К стене!.. Воды нет!..» Формально свободный, за стенами этого учреждения, чувствуешь себя потенциальным обитателем мёртвого дома. Вот шагнёшь не туда, достанешь фотокамеру, и повезут тебя в камеру тюремную…

Весной я решил побывать на заседании по делу Леонида Развозжаева. Заседание проходило в Басманном суде города Москвы. Приехал вовремя, постоял на крутой лестнице в очереди на досмотр… Во время досмотра, охранник, покопавшись в сумке палочкой, среди запасных зажигалок, блокнотов и прочей мелочовки, разглядел красную корочку.

– Адвокат? – насторожился он.

– Нет.

– А кто? Что за удостоверение?

– Член Союза писателей.

– Журналист? – настороженность охранника сменилась тревогой.

– Не совсем.

Пропустили.

В узком коридоре стояли люди. Десятка три. Мест на жёстких лавках хватило единицам. Остальные мялись вдоль стен. Я стал мяться тоже.

Часа через полтора захотелось курить и пить. Спросил у охранников, есть ли где выпить воды. Они удивились такому вопросу, даже дар речи не сразу обрели. Наконец сообщили, что нет.

Долго не решался выйти на улицу. Но – вышел. Покурил, нашёл ларёк, купил воду. Тут же открыл, сделал несколько глотков. Вернулся.

Снова досмотр. Увидели бутылку.

– Что это?

– Вода.

– А почему открыта?

– Пил на улице.

– Открытую проносить нельзя.

– Да я только что выходил. – Я стал раздражаться. – Ещё спрашивал у вас про воду!.. Можете понюхать – простая вода. «Бонаква».

Пропустили, как будто сделали великое одолжение.

Снова ожидание. Попытки людей сфотать друг друга пресекались угрозами вывести их из здания. Тем, кто слишком часто курсировал меж зданием и улицей, говорили:

– В следующий раз можете и не войти.

И тут одна из дверей открылась, в коридор быстро вывели Леонида Развозжаева и в тесном кольце конвоиров почти поволокли вверх по лестнице. Прямо как какого-то маньяка-людоеда.

Люди даже опомниться не успели, а когда опомнились и ринулись вслед за ним, путь им перекрыли охранники:

– Стоять! Нельзя!

Выждали минут десять и тогда уж пропустили.

Я не был в числе первых, поэтому когда добрался до того зала – крошечного кабинетика, – в котором должно было начаться заседание, все две или три лавки в нём были заняты… Позже меня пропустили лишь парня, который махал какой-то карточкой и кричал:

– Пресса, пресса!

Я пожалел, что не подтвердил во время первого досмотра, что я журналист. Может, сидел бы сейчас в зале, и всё бы увидел, услышал… Хотя как тому, кто пробует писать прозу, и в таком положении есть свои плюсы – я видел оскорблённых людей, оставленных в коридоре, слышал их слова про наши суды и про всё прочее.

А потом я поехал домой. Смысла долго торчать перед закрытыми дверями не было. Всё ясно.

С тех пор прошло месяца два, и я снова оказался в суде. На сей раз в Чертановском и не совсем как частное лицо. Я выступил поручителем по делу Даниила Константинова, оппозиционного активиста, которого (первым) обвиняют не в чем-то бредовом вроде организации восстания в Калининграде, а в конкретном убийстве.

Была надежда, что ему изменят меру пресечения. Домашний арест вместо камеры СИЗО в протухшей, туберкулёзной Матросской тишине… О Данииле Константинове я узнал году в 2008-м, когда было создано яркое, но мгновенно погасшее движение «НАРОД», объединившее Алексея Навального, Сергея Гуляева, Захара Прилепина, Петра Милосердова… Константинов был не на виду, но явно среди активистов. Позже он стал лидером движения «Лига обороны Москвы», которое, судя по всему, было способно объединить умеренных националистов… Но тут его арестовали. За убийство.

Да, подозревают, точнее – давно уже обвиняют, хотя сам судебный процесс ещё не начался – в убийстве. Причём не в случайном, не в состоянии аффекта, а совершённом расчётливо: сперва, мол, бил кулаками, а потом – ножом. Умело скрылся, так что сыщики не могли выйти на его след почти полгода…

Парень Даниил мощный (правда, после года с лишним заключения – страшно бледный), поэтому и шьют убийство. Был бы щуплый, нашлись бы другие статьи. Режим захотел законопатить активного, умного, образованного, и упорно конопатит… Интеллигентность Константинова власть не интересует, она и не представляет, видимо, как можно быть интеллигентом и националистом. Для неё националист – бугай с ножом. Вот в такой ранжир и впихивают Даниила Константинова.

Поручителем был не я один. Ещё – журналист, учёный Андрей Пионт-ковский, правозащитники Наталья Холмогорова, Сергей Давидис и Анна Каретникова, муниципальный депутат Алексей Приходько, поэтессы Елизавета Емельянова и Алина Витухновская, отец Даниила, знаменитый в начале 90-х политик Илья Константинов.

Заседание назначили на понедельник, середина дня.

Собрались, ждали. Стлался шепоток, что у судьи Тюркиной, которая будет вести дело, в долгой практике есть оправдательные приговоры. Чудо!.. Другим чудом оказалось то, что в этом суде оказался доступный для всех буфет – если не боишься проморгать разрешение войти в зал, можешь поесть, кофе заказать…

Спустя часа полтора после заявленного времени начала заседания, в зал провели Даниила. Именно провели, а не проволокли, как Леонида Развозжаева месяца два назад. Следом вошли защитники, прокурорский работник. Мы, поручители, сидели, стояли, ходили по коридору. Заседание было закрытое, поэтому поддерживающих почти не пришло – всё по-деловому, тихо и мирно. Если не шуметь, то, может, заменят СИЗО домашним арестом. Да, если не шуметь, хорошо себя вести…

Открылась дверь зала заседания и оттуда что-то тихо сказали. Никто сначала и не обратил на это внимания, но тут же опомнились, бросились к двери:

– Что?

Оказывается, вызвали одного из поручителей.

Минут через пять дверь снова открылась и снова что-то тихо сказали.

– Сенчин! Где Сенчин? – колыхнулось по коридору.

Я был здесь, вошёл.

Судья, нестарая, интеллигентного вида женщина, попросила у меня паспорт, предложила встать посреди зала за нечто вроде трибуны, сказать свои имя-фамилию-отчество, адрес регистрации.

Я сказал.

Потом судья скороговоркой поинтересовалась, знаю ли я об уголовной ответственности за дачу ложных показаний и отказ от дачи показаний.

Я сказал, что знаю и расписался в бумажке.

– Где вы работаете? Ваш род занятий? – задала новые вопросы судья.

Я сказал, где работаю, добавил, что член Союза писателей Москвы, лауреат премии правительства Российской Федерации (думал, дурачок, что это поможет).

Судья как-то уважительно покивала и спросила у моложавого человека в форме с двумя просветами на погонах:

– Есть ли вопросы к поручителю у стороны обвинения?

Сторона обвинения, глядя в стол, мотнул головой отрицательно.

– Есть вопросы к поручителю у стороны защиты?

Защита спросила, что побудило меня стать поручителем. Я ответил, что давно знаю Даниила Константинова по его общественной деятельности, слежу за ходом расследования, и у меня сложилось стойкое ощущение, что того, в чём его обвиняют, Константинов не совершал.

– Спасибо, присаживайтесь, – сказала судья и назвала фамилию следующего поручителя; один из охранявших дверь судебных приставов, открыл её и почти шёпотом повторил эту фамилию…

Хорошо, что меня вызвали одним из первых, потому что я смог в полной мере насладиться автоматизмом этой процедуры. Одни и те же вопросы судьи, отрицательный жест головой стороны обвинения. Только защитники и сам Константинов из клетки разнообразили обряд вопросами, смысл которых, впрочем, оставался тем же: почему стал поручителем, знаком ли с Даниилом лично.

Мне по наивности происходящее представлялось прелюдией к дальнейшему обсуждению, стоит ли подозреваемому изменить меру пресечения, как будет проходить процесс… Ну, что-то в этом роде. Зачем-то же мы нужны, поручители.

Но, после того как все поручители прошли обряд, судья встала и вышла в заднюю комнату. Конвоиры тут же стали надевать на Константинова наручники, а когда надели – увели.

Мы тоже вышли из зала. Оказалось, что судья отправилась писать решение, и когда напишет, никто не знает.

Прошло минут двадцать, потом сорок, час… Отходить от двери было рискованно, вдруг опять понадобимся…

Наконец привели обратно Константинова, запустили защиту… Ещё через полчаса стало ясно, что поручители судье больше не нужны. Меру пресечения не изменили, срок содержания продлён ещё на полгода. Ему также отказано в ознакомлении с теми материалами дела, с которыми он не успел ознакомиться. Мотивировка такая: «у суда нет технических возможностей». Правда, сторона защиты ознакомиться сможет… Но, исходя из своего небогатого опыта, я заметил, что для нашего правосудия адвокаты – досадная помеха, мешающая выносить нужные приговоры. Помеху эту постоянно пытаются опрокинуть, прижать ниже травы, но она возникает снова и снова…

Вернулся я домой уже вечером злой и обессиленный. Словно побывал в давильне. Да так оно и есть. Настоящая давильня, рассчитанная на то, чтобы лишить воли подозреваемых и подсудимых, их родственников, общество, которое следит за ходом дела. Десятки таких заседаний, пустые часы в коридорах… И ведь такое в сотнях и сотнях судов по России, тысячи и тысячи дел…

На наших глазах наращивает обороты двигатель репрессий, а мы наблюдаем. Даже соглашаемся с ними, оправдываем: да, дескать, Навальный не может быть не замаран, тоже подворовывал; Удальцов-то всё-таки встречался с Гиви, сам признаёт; Саид Амиров наверняка заказывал устранять врагов, как в Дагестане без этого; эти, по 6 мая, они знали, на что шли, вот и получают… Так же, наверно, и в 37-м оправдывали аресты и новые и новые дела… Отличие сегодняшнего момент от 37-го в деталях – например, что не расстреливают.

Но если завтра Саид Амиров умрёт, то вряд ли кто-то поверит, что он умер «по естественным причинам», хотя ему, судя по всему, созданы такие условия заключения, что умереть не мудрено… А сколько у нас «вешаются» в камерах, скольких уничтожают «при оказании сопротивления»…

37-й, это не календарный год, а целая эпоха. Десятилетия. Там всё шло без особой спешки, волнами. И тоже было подобие правосудия со следствиями, защитниками, судебными заседаниями…

В тот раз я не стал, как обычно после столкновения с окружающим миром, пить водку, а снял с полки несколько книг. Нашёл в «Круге первом», романе о сталинских временах, главы о том, как Иннокентий попадает в тюремный конвейер: отрезание пуговиц, потрошение ботинок, раздевание-одевание… И есть точная мысль посреди этого нарочито сухого, протокольного описания:

«Думая прежде об аресте, Иннокентий рисовал себе неистовое духовное единоборство с государственным Левиафаном. Он был внутренне напряжён, готов к высокому отстаиванию своей судьбы и своих убеждений. Но он никак не представлял, что это будет так просто и тупо, так неотклонимо».

Помнится, нынешний президент вручал Солженицыну какую-то высокую награду, лично домой к нему приезжал. За что? Ведь это просто и тупо, неотклонимо возрождено до мелочей. Видимо, наградил за то, что книги Солженицына очень ему помогли бороться с врагами. Научили многому.

И я открыл «Воскресение» Толстого. Сцену, где в каторжанском бараке спорят революционеры царских времён и примкнувший к ним Нехлюдов.

«– Мы спорим, что лучше, – злобно жмурясь, сказал он (Крыльцов – Р.С.)… – Спорим, да. А они не спорят, они знают своё дело, им совершенно всё равно, погибнут, не погибнут десятки – сотни людей, да каких людей! Напротив, им именно нужно, чтобы погибли лучшие…

– Всех не уничтожат, – своим бодрым голосом сказал Набатов. – Всё на развод останутся.

– Нет, не останутся, коли мы будем жалеть их, – возвышая голос и не давая перебить себя, сказал Крыльцов. – …Не то мы делаем, нет, не то. Не рассуждать, а всем сплотиться… и уничтожать их. Да.

– Да ведь они тоже люди, – сказал Нехлюдов.

– Нет, это не люди, – те, которые могут делать то, что они делают…»

Эта, десятки раз читаная мной сценка на этот раз подействовала успокаивающе. Я лёг на диван и стал ждать, когда стрелки исторических часов перескочат.

Июнь 2013

Что после слов?

Недавно в Интернет-издании «Свободная пресса» появилась статья Захара Прилепина «Десятые» начались в тишине». Статья живая, талантливая, как почти все статьи талантливого Прилепина, но вдобавок она прямо требует с собой поспорить или, как сейчас модно выражаться, себя прокомментировать.

Захар часто пишет подобные требующие публицистические тексты. Вспомним его «Письмо Сталину», вызвавшее целую бурю, или статью на смерть Березовского, в которой автор попросил силы ада не очень сильно мучить Бориса Абрамовича, так как тот не был абсолютным злодеем… Вспоминать можно ещё, но займусь «Десятыми»…».

Провокационно само название. Дескать, второе десятилетие двадцать первого века началось в тишине.

«То, что наступило в России – это и есть реакция в чистом виде.

Вокруг мутно и тихо, как на дне.

Говорят только те, кого собираются посадить в тюрьму. Остальные молча смотрят в сторону с разными чувствами».

И дальше Захар красочно перечисляет тех, кто и как молчит. А если не молчит, то – «Новодворская что-то говорит, но получаются сплошные каляки-маляки»; «И Собчак замолчала: говорит что-то, а сама замолчала. Может, целуется? Канделаки замолчала: тоже, наверное, говорит, но – тишина, ничего не слышно. Замолчал Доренко – раскрывает зев, чтобы издать рык – а раздаётся шип, как из пробитой шины. Он вращает глазами, пытается заглянуть себе в рот, а сам не может; птичка пролетает мимо, он просит птичку жестом, указывая рукой в рот: что там, птичка, где мой рык? – птичка долго кружит возле его головы, потом говорит нараспев: «Ну, ни хре-на се-бе!» – и улетает.

Передовицы Александра Проханова пишет эхо Александра Проханова, которое специальным прибором находят в редакции газеты «Завтра» и тащат за язык из-за батареи».

Ну, с одной стороны, Прилепин прав. Ощущение тишины есть. Правда, ощущение такое появилось у меня лично с год назад. Года полтора назад его не было. А тогда «десятые» как раз и начинались. 2011-й год…

Начинались «десятые» неплохо. Обнадёживающе. С надеждой на перемены.

История редко даёт шанс изменить политическую жизнь в стране малой кровью. И почти никогда оппозиция не может воспользоваться им, понять, что эти два-три дня в череде тысяч дней и есть те самые, ради которых оппозиция и существует.

Так случилось и в первых числах декабря 2011-го. Впервые, пожалуй, с октября 1993-го большое число людей поднялось и вышло на улицу. И что? В Москве в самый решающий день, 10 декабря, эти десятки тысяч «либеральные вожди», как называет их Прилепин, увели с центральной площади Революции на заднюю Болотную. Возле памятника Карлу Марксу осталось человек двести во главе с Эдуардом Лимоновым. Покричав злые лозунги, эти двести разошлись; некоторые поспешили на Болотную посмотреть, как там.

А там тоже ничего не было. Тоже покричали, поугрожали режиму и разошлись. А потом наступила реакция.

В своей статье Захар вспоминает о Лимонове: «Лимонов так долго терзал либеральных вождей, что вождей стало жалко, хотя я тоже в своё время их не любил и много писал об этом. Конечно, их надо как-нибудь убить. Но разве их убьёшь, ударив сорок раз газетой «Известия» по голове? Отец Эдуард скажет: надо, чтоб дошло до самых тупых.

Лимонов хочет, чтоб до всех дошло – а они не усваивают вовсе».

Да, терзаниями «либеральных вождей» на страницах «Известий», в ЖЖ и «Свободной прессе» Лимонов добивается обратного эффекта – их становится жалко. Тем более что к Немцову с Пархоменко, которые уводили людей, Эдуард Вениаминович отмёл и Навального с Удальцовым, которые 10 декабря сидели в специзоляторе. Правда, выйдя на свободу, они пошли к тем десяткам тысяч с Болотной, а не к двум сотням с Революции. И это, видимо, не даёт Лимонову покоя. Со своей известной эмоциональностью он изничтожает всех, кто не с ним, сжигает и сжигает мосты.

Причём, «либеральных» не только жалко. Своими статьями Лимонов невольно (надеюсь) подыгрывает режиму. На фоне болотных и Путин представляется не таким уж плохим.

Вспоминается мне один момент.

1 мая я шёл в колонне «Другой России» вблизи лозунга «Отобрать и поделить», под фотографиями миллиардеров с мишенью на лбу, которым другороссы сулили страшные кары. Но когда в колонне начинали выкрикивать антипутинские лозунги, Эдуард Вениаминович это дело пресекал: «Это кричат либералы, а мы не будем».

Я удивлялся. Ведь суть не в миллиардерах, а в том, кто придя к власти первым делом пообещал: «Пересмотра итогов приватизации не будет!» Впрочем, выборочно итоги пересмотрел, вычеркнув из миллиардеров одних и поставив на их место других.

Странная позиция у Лимонова сегодня.

Но, с другой стороны, нужно ведь показывать людям, что будущего у России с такими личностями как Немцов – нет. И, возможно, придёт время, когда Навальный, Удальцов придут к Лимонову на площадь Маяковского. Немцов, помнится, приходил…

Интересно, что статья Прилепина «Десятые» начались в тишине» написана в стиле Лимонова. Прилепин бьёт и по чужим и по своим. Достаётся от него, например, и Дмитрию Быкову.

«Даже Быков – и тот устал. Нет, он передвигается по миру, что-то сочиняет, но по стихам и публицистике (а это его пульс) – видно, что пульс стал прерывистый и злой. Выдал тут целую статью о том, сколь ничтожна современная русская литература. Быков, который может написать очень хорошую хвалебную статью о любом мёртвом писателе, живых купно невзлюбил. Теперь я должен быть уверен, что, скажем, Ольга Форш лучше, к примеру, Александра Терехова».

Видимо, Захар имеет в виду опубликованную (опять же) в Интернет-издании «Слон» статью Быкова «Не касается».

Ну, не видно по ней (как и по предыдущим), что Дмитрий Львович купно невзлюбил живых писателей, что злится. Современную русскую литературу он, может, и не любит (а за что её, откровенно говоря, любить?), зато знает отлично. Очевидно, что в отличие от большинства пишущих – читает. И Быков не злорадствует, говоря, что русская литература непрофессиональна, старомодна, скучна, а скорбит. И провоцирует её возродиться.

А для возрождения литературы, как он справедливо считает, нужно возрождение жизни:

«Выход из этой ситуации очевиден: начнётся жизнь – появится и литература. Нельзя бесконечно жевать русские вопросы – они неизменны в последние пять веков; нельзя повторять один и тот же круг – он надоедает и читателю, и писателю, и стороннему наблюдателю. Все слова сказаны, а ситуация неизменна; никакому айпаду, айфону, интернету не обновить российскую ситуацию, в которой «новыхлюдей» не было со времён «Что делать». Все проклятия Герцена и Печёрина, все инвективы Щедрина и Писарева, все догадки Лёвина и Нехлюдова один в один приложимы к сегодняшней ситуации, и это невыносимо. Русской прозе не о чем говорить – всё сказано; а чтобы двинуться в глубь героя – нужен этот герой. Производственный роман нельзя написать без производства. Семейную сагу невозможно написать в условиях полного разложения семьи – а климат в обществе, прежде всего моральный, таков, что людям трудно просто терпеть друг друга. Всё – незачем. Любое движение, как в цугцванге, ухудшает ситуацию: нам как бы уютно в этой грязце и вонъке, а если мы шевельнёмся, то, не дай бог, случится революция. Точно так же и хорошую детскую литературу почти невозможно писать там, где нет образа будущего: хотим мы того или нет, но дети – всё-таки будущее, а мы о нём ничего не знаем и знать не хотим».

Современную действительность Быков сравнивает с «мрачным семилетием» времён Николая Первого (с 1848 до 1855-го), когда русская литература тоже была в упадке, в тисках. Но тогда злобствовала цензура, а сегодня? Кто мешает сегодня писателям обратиться к реальности?

«…для литературы мало удачного дебюта – нужен рост. А вспомните, кто из современных российских литераторов, открытие которых радостно приветствовалось, хоть куда-то растёт или как минимум не обрушивает планку», – задаётся вопросом Быков и вспоминает разве что Алексея Иванова из Перми. Но и тот «рос вниз, если исходить из критериев литературного качества».

Статус профессионального писателя губит в человеке писательский дар. Главным становится ремесло. И мне давно уже интереснее читать рукописи, присылаемые на конкурс Форума молодых писателей, «Дебюта», чем книги профессионалов. В рукописях куда чаще встречается жизнь. Беда лишь в том, что дебютантам почти всегда не хватает мастерства.

Есть такое выражение: «Если бы молодость знала, если бы старость могла». Сегодня справедливее бы переставить глаголы – сегодня молодость именно знает (причём, не только в литературе), но не может, а старость может (сколько у нас во всех сферах семидесятилетних живчиков!), но не знает. И мы во всех сферах буксуем, погружаемся, сползаем…

Не беда, что Дмитрий Быков время от времени выступает со статьями, подобными «Не касается». Литературу полезно дразнить тем, что она ничтожна или её вовсе нет. В ответ она взбрыкивает, выдавая или два-три бессмертных произведения, или расцветает прекрасным пёстрым садом.

И, повторюсь, в этой статье Быков не впервые выступает за обновление жизни. Точнее, за её возрождение, которой сегодня нет. Тем более, он, кажется, уже не против революции: «Любое движение, как в цугцванге, ухудшает ситуацию: нам как бы уютно в этой грязце и воньке, а если мы шевельнёмся, то, не дай бог, случится революция». И какой вывод можно сделать из этой фразы? – нужно смести с доски все эти пешки, ферзи и короли… А революции бывают и бескровные…

Захар Прилепин заканчивает тему Быкова в своей статье такими словами:

«Быков сердится на литературу – нет бы сердился на себя: раньше она его двигала, он работал на этом топливе, а теперь она его не греет, он чувствует, что замедляет ход: а кто виноват? – бензин.

Может, мотор сдаёт, всё-таки?»

Это похоже на оскорбление. Но спасает ещё одна фраза:

«У всех сдаёт мотор».

Надеюсь, Захар относит это утверждение и к себе… Впрочем, есть такая профессия: мотористы. Но чтобы они появились с ключами и отвёртками, свежим маслом, нужно подать знак, что не всё в порядке. Захар Прилепин своей статьёй этот знак подаёт, при этом ругая Дмитрия Быкова, тоже подающего знак. Что ж, это давняя традиция интеллигенции.

И ведь по сути-то обе эти статьи говорят об одном и том же. Вот пишет Прилепин:

«Беда в том, что слова теряли, теряли, теряли свой смысл, и вот уже кажется, обесценились вконец.

Мы питаемся словами в таком количестве, в каком не питались никогда. Говорят, что люди стали меньше читать, чем в СССР. Да ладно: читать стали в сорок раз больше. Просто тогда можно было прочитать одну повесть Распутина или Стругацких – и насытиться на месяц, или даже на год, или на всю оставшуюся жизнь, а сейчас люди пожирают тонны слов в соцсетях, а сытости никакой, усвояемости тоже никакой. <…> Ни у кого нет ни одной мысли, только комментарии».

А вот – Быков (я уже цитировал это, но не грех повторить): «Все слова сказаны, а ситуация неизменна; никакому айпаду, айфону, интернету не обновить российскую ситуацию, в которой «новых людей» не было со времён «Что делать». Все проклятия Герцена и Печёрина, все инвективы Щедрина и Писарева, все догадки Лёвина и Нехлюдова один в один приложимы к сегодняшней ситуации, и это невыносимо».

И что делать? Слова действительно потеряли смысл, они больше не воспринимаются, и даже острые, глубокие статьи, а то и труды, в которых намечен выход из цугцванга (к примеру, о христианской демократии Игоря Виноградова, о национал-либерализме Михаила Ходорковского (который, как определил Прилепин, «молчит из тюрьмы, мы ему надоели»)) наш, забитый информацией мозг уже не воспринимает.

А узел затягивается. Недовольство существующим режимом, а то и ненависть к нему переходит в иррациональную плоскость. Любые шаги режима воспринимаются в штыки, каждая мелочь вроде амфор и щуки воспринимается как ложь и издевательство. Посадки не столько запугивают, сколько злят…

В какой-то момент слова станут совершенно не нужны. Кроме «ура». Может, это и имел в виду Захар Прилепин?

Июль 2013

Осадное положение цивилизации

Снова нам парят мозги: «Преступление не имеет национальности», приводят цифры, согласно которым русские убивают русских в Москве куда чаще, чем выходцы с Кавказа и из Средней Азии, что беспорядки в Бирюлёве устроили «отмороженные националисты», кидавшие зиги. И так далее и так далее…

Стали спорить о том, почему полиция допустила перерастание народного схода в погром, где был ОМОН, как избежать новых беспорядков, нужно ли вводить визы со странами Средней Азии, Закавказья, поможет ли их введение остановить нелегальную иммиграцию. Мямлят, что Бирюлёво, где образовалось некое гетто приезжих, и где был убит москвич Егор Щербаков, что и спровоцировало беспорядки, – район неблагополучный. И так далее и тому подобное…

Хм, а Юрий Волков, Иван Агафонов, Егор Свиридов, Вячеслав Хорошилов и ещё многие-многие москвичи были зарезаны и застрелены в каких районах? Да в разных. И в центре Москвы убивают, и на окраинах.

Что же делать?

Беглого взгляда вокруг раз в полгода достаточно, чтобы убедиться, что этнический состав Москвы меняется кардинально. Скорее всего, необратимо. Происходит катастрофа для одного этноса и подготовка расцвета для другого… Да нет, даже не для этноса… Тут уже вопрос не в этносах, а в цивилизациях.

У писателя-эмигранта Игоря Ефимова есть любопытная книга «Грядущий Аттила». Идея её такая – есть цивилизация Альфа (альфиды) и есть цивилизация Бета (бетинцы). Первые многочисленны, у них техника, города, наука, у первых же – ненависть к технике, городам, науке. И бетинцы нападают на альфидов, убивают их, разрушают города, ломают технику, сжигают книги…

Ефимов выстраивает цепочку, начиная с кочевников иудеев, опустошавших Ханаан во II тысячелетии до н. э., и затем, через скифов, которые уничтожили Урарту, теребили Персидскую империю, через нашествия варваров на Римскую империю, через бедуинов, которые покорили множество развитых государств от Индийского до Атлантического океанов, набеги норманнов на государства Европы, через опустошительные походы Чингисхана и ещё ряд звеньев, доходит до нынешнего глобального конфликта, в котором альфиды – западная цивилизация, бетинцы – мусульманская.

Книга издана в 2008 году, ещё до мусульманской весны, которая, как мы видим, быстро превратилась не в весну, а в сумерки средневековья (которым, правда, в Египте, Сирии упорно сопротивляются). И в чём-то с автором хочется спорить, но в чём-то невозможно не соглашаться.

Действительно, идёт война цивилизаций. И с точки зрения ученого, меряющего историю человечества веками, ничего страшного не происходит. Одна цивилизация неизбежно сменяет другую, никуда не денешься, объективный процесс. Только вот наблюдать эту смену своими глазами больно и страшно. И снова, маленький, слабый индивид, задаёшься этим бессильным вопросом: «Что же делать?»

Власть кое-что предпринимает. Но это скорее ужасает, чем обнадёживает.

Ну, проверки документов на улицах у лиц неславянской внешности, это картина привычная, почти уже незамечаемая. Хотя, по сути, противозаконная, унижающая человеческое достоинство. Да и бесполезная в рамках борьбы с нелегальной иммиграцией. Вот задержала полиция нелегала на улице, и что? Его повезут к границе, выдворят? Выдворяют даже по официальным данным единиц, а на деле, скорее всего, и этих единиц вряд ли можно найти… Чаще всего такая проверка документов, это подработка для тех, кто вынужден бродить по Москве, следя за порядком.

В последнее время, кстати, такие проверки я вижу всё реже. Уже бесполезно проверять – каждый третий-пятый в уличном потоке явно приезжий. Глаза разбегаются, голова кружится…

Время от времени мы узнаём, что произошла облава на ту или иную стройку, общежитие, рынок с целью «выявить». Выявляют – и что? Сотню выявят, а десятки тысяч стоят рядом и сочувствуют тем, кому не повезло. Да и что, кроме позора, наша страна демонстрирует этими выявлениями?

Несколько месяцев назад я наткнулся в интернете на ролик – по улицам Реутова гонят толпу мигрантов. Один в один сцена из «Пианиста» Романа Полански, где евреев гонят в гетто по улицам мирного города… Я сначала подумал: монтаж какой-нибудь, постановка, но потом нашёл и официальную информацию, что, дескать, да – «в ходе проверки были выявлены»… Страшные кадры, стыдно за них.

И главное – никакого толка этот прогон по улицам не имел. Прогнанные мигранты наверняка через несколько часов вернулись на место работы, или новое место нашли, ни одного потенциального мигранта эти кадры не остановили от того, чтобы собрать сумку и рвануть в Москву или в Реутов, или в Екатеринбург, Согру, Новый Уренгой…

Или вот уроженец Дагестана (россиянин) Магомед Расулов пробил в Москве голову сотруднику уголовного розыска. После задержания он заявил, что принял сотрудника за бандита. И это похоже на правду – сотрудник действительно напоминал бандита из 90-х… Это происшествие совпало с предвыборной кампанией мэра столицы, и полиция стала шерстить рынки, организовала для задержанных лагерь. Настоящий концентрационный лагерь за высоким забором. Его, правда, довольно быстро ликвидировали, задержанных куда-то дели, но, как говорится, осадок остался.

Теперь вот, после убийства в Бирюлёве Егора Щербакова, судя по съёмкам камеры наблюдения «выходцем с Кавказа» и последовавшими беспорядками, шерстят ближайшую к месту убийства плодоовощную базу, главный санврач Онищенко требует эту базу «закрыть навсегда». Наверняка закроют, как закрывали до этого рынки. Ну и что? Это поможет?

Нет, эти щипки, картонные заборчики не остановят волну. Нужно что-то другое. Нужно сознание, что нашу цивилизацию сменяет другая, и пришло время обороняться всем миром. Сколько там нас осталось – семьдесят миллионов или около ста? Нас, вялых, усталых, разнеженных, запуганных… Но надо собраться.

Я родился в городе Кызыле, столице Тувинской АССР ныне называющейся Республика Тыва. «А это Россия?» – обычно спрашивают меня после этих слов. Да, Россия. Юг Сибири, там где начинается река Енисей.

Так вот, Кызыл был основан в 1914 году русскими на пустынном берегу Енисея. В тот год Урянхайский край, будущая Тува, вошёл под протекторат России. Сами тувинцы попросились, чтобы не попасть к Китаю или монголам, которые не считали их за людей. (Позже аргументом за отделение от уже новой России станут слова: «Не весь народ просил, поэтому протекторат незаконен.)

Кызыл первоначально назывался Белоцарск. В начале 1920-х его переименовали в Красный Городок и затем дали тюркское название – Кызыл (красный). До 1944 года Тува считалась формально суверенным государством, но экономически, да и политически зависела от СССР. В Туве жило довольно много русских, переселившихся ещё до революции, приезжали и советские специалисты. После 1944-го переселение стало массовым. Строились заводы и комбинаты, население Кызыла стремительно увеличивалось. В середине 80-х около восьмидесяти процентов жителей составляли «лица некоренной национальности» – русские, украинцы, армяне, коми, евреи и так далее.

Осенью 1989 года я уезжал на учёбу из самобытного города, где русская культура была слегка разукрашена местным колоритом… Вернувшись на родину в декабре 1991-го я увидел этот колорит во всей его мощи. Причём, главенствовала не этническая музыка, не горловое пение, а ножи в голенищах. Нередко окровавленные.

Город был наводнён тувинскими парнями из дальних районов, которым негде было работать, негде было жить. И часто слышалось их шипение: «Ённый орус всё захватил. Моя земля!» И «ённый орус» стал выдавливаться прочь.

А ещё через год с небольшим, когда местный парламент (хурал) принял конституцию Тувы, по которой республика могла в любой момент отделиться от России, «некоренные» ринулись по единственному мосту через Енисей на север – в Красноярский край.

Сегодня Кызыл сложно назвать российским городом. Скорее, центр улуса. Русские есть. Говорят, процентов тридцать от общего числа жителей. Хотя вряд ли тридцать наберётся… Из тех, кто остался, многие работают в полиции, ФСБ, наркоконтроле, на зоне, в погранотряде. У значительной части есть жильё в Красноярском крае, в Абакане, на Кубани. «На пенсию выйдем – и свалим», – говорят уверенно.

Кызыл – город небольшой, слегка за сто тысяч жителей. И за какие-то несколько лет он в этническом и культурном плане изменился капитально. Москва – большой город, на изменение уйдёт времени больше. Но оно происходит, происходит на наших глазах.

Впрочем, конечно, не одна Москва меняется. Такое по всей России.

Этой весной я был в Губкинском. Город такой есть в Ямало-Ненецком автономном округе. Часа за два можно вдоль и поперёк исходить. Неподалеку расположено ненецкое село Харампур. И вот что я записал после поездки:

«В Харампуре не просто живёт, но и зарегистрировано немало россиян с Кавказа. И вообще Север их очень привлекает. Они владеют магазинами, клубами. С одной стороны, вроде бы ничего плохого, а с другой, пресловутая криминогенная обстановка в регионах обостряется. Например, губ-кинцы до сих пор не могут прийти в себе от настоящей военной операции, произошедшей в городе в начале марта.

Сначала подумали, что это учения, но потом оказалось: в одной из квартир обычного пятиэтажного дома заперся местный житель, двадцатипятилетний Джамал Абдулабеков, уроженец Нового Уренгоя. Его подозревали в разбойных нападениях в Ямало-Ненецком автономном округе и Дагестане, связях с террористами. Сначала парня, кстати, студента вуза, уговаривали сдаться, привезли на переговоры отца, но он стал отстреливаться, и начался штурм квартиры. В итоге, был убит…»

И такое, в принципе, повсюду. Пусть откровенных террористов-экстремистов единицы, но бытовиков предостаточно.

Нам говорят, что мы сами виноваты в наплыве мигрантов. Зачем, дескать, надо было лезть в Среднюю Азию, покорят Дагестан с Чечнёй, пришивать к Российской империи Азербайджан. Все государства, пытавшиеся разрастись на полмира, расплачиваются тем, что в их сердце вливается чужая кровь. Посмотрите, дескать, на Англию, на Францию, Германию, Голландию, Италию, Испанию… Ну да, ну да…

Голова понимает, а сердце не хочет, чтобы в него вливалось.

И жителям Бирюлёво всё равно, кто убил Егора Щербакова – россиянин по паспорту или приезжий из-за границы, легальный мигрант или нет. Не исключено, что если бы Щербакова зарезал русский, они тоже бы вышли на сход, и он бы тоже перерос в погром. Просто жители (точнее, пока ещё большая часть жителей) Бирюлёво, Люблино, Марьино, Бутово, да и, наверное, всех других районов Москвы видят, чувствуют, что они живут не у себя дома, не в том городе, где жили десять-тридцать лет назад, и пытаются исправить ситуацию.

За несколько тысяч лет своего существования европейская цивилизация не раз переходила на осадное положение под напором бетинцев. Во главе обороняющихся вставали короли и императоры. Победа во Второй мировой войне, когда Европа уничтожила выродка в своей семье – Гитлера, – стала поражением для её цивилизации. Пока европейские президенты и премьер-министры радовались победе, от Европы отвалились колонии, освобождённые рабы населили метрополии. И Европа только сейчас забила тревогу, руководители государств ломают голову, как бы спасти остатки своей цивилизации. Может быть, они встанут во главе новой реконкисты.

Нам же не стоит надеяться на своих руководителей – им пока не до этого. Идёт процесс накопления личного капитала, и тут межнациональная напряжённость только на руку. Пока общество отвлекается на такие вот бунты, что случились в Бирюлёве, можно подписывать сомнительные контракты, проворачивать антинародные сделки, принимать незаконные законы.

Как это ни банально звучит: обществу нужно понять, что оно гибнет. Понять и перейти на осадное положение. Ведь по существу введено осадное положение, скажем, в Андорре – у нее в иммиграционном законодательстве чёрным по белому, совсем не политкорректно и мультикультурно записано, что народ желает «не раствориться в многочисленной иммиграционной среде и сохранить своё этническое и историко-культурное своеобразие». Ну, Андорра крошечная, а мы-то большие, многоконфессиональны, историко-культурное наше своеобразие как раз в смешении. На этом, как раз за разом заявляет наше первое лицо, и держится Россия.

Вряд ли она долго продержится, если всё будет идти, как сейчас… Когда там, по Елене Чудиновой («Мечеть Парижской Богоматери»), во Франции гаснет европейская цивилизация? Кажется, в 2048 году. Думаю, нас к тому времени подтянут к Франции. Погаснем вместе.

Игорь Ефимов в своей книге «Грядущий Аттила» справедливо пишет, что бетинцы в конце концов становятся альфидами. Сперва опустошают предыдущую цивилизацию, некоторое время живут на развалинах, а потом строят свою цивилизацию. Наверняка на той территории, где сейчас раскинулась Россия, нынешние бетинцы создадут свою цветущую цивилизацию. Может, она будет лучше нынешней, распустится диковинным цветком на лице Земли. Но это уже другая, не наша, история.

Октябрь 2013

Песков нашёл нигилиста

В Москве состоялось Российское литературное собрание, на которое съехалось несколько сотен писателей, библиотекарей, издателей со всей России и стран СНГ. В работе собрания принял участие и президент России Владимир Путин.

Довольно много приглашённых писателей на Литературное собрание не пришло. Некоторые нашли предлог, большинство отмолчались, а Борис Акунин сделал заявление:

«Издательство уговаривало меня пойти и поучаствовать. Я обещал подумать. Раздумья мои закончились, когда я узнал, что на Собрание собирается прийти Владимир Путин – не то выступать, не то даже председательствовать. Если так – без меня, пожалуйста. Пока в стране есть политзаключённые, находиться поблизости от правителя, просто даже в одном с ним помещении, я не могу. Это означало бы, что я считаю для себя возможным внимать речам о прекрасном, исходящим от человека, который держит в тюрьме людей за их политические убеждения. Нет, не считаю. Я с удовольствием пообщаюсь с Путиным на темы литературы и чтения после того, как всех «политических» выпустят. Вот обещают скорую амнистию. Посмотрим, распространится ли она на узников 6 мая. Посмотрим, затеется ли третье дело Ходорковского. Посмотрим, отпустят ли Надежду Толоконникову и Марию Алёхину».

Опять же можно по-разному отнестись к этим словам. Одни увидели в них смелость свободного человека, другие – пиар, третьи, четвёртые, пятые много ещё чего. Все точки зрения имеют право на существование. Впрочем, некоторые изумляют.

Заявление Бориса Акунина решил прокомментировать, в том числе, и пресс-секретарь главы государства Дмитрий Песков.

«Я не понимаю, – заявил Песков, – кого он имеет в виду под политическими заключёнными. Арестованных по «болотному делу»? Но они никак не являются политическими заключёнными, они проходят по хулиганству и насилию в отношении сотрудников органов правопорядка. Это к политике не имеет никакого отношения».

Далее пресс-секретарь заметил, что Акунин «очень известный и уважаемый писатель (жаль, не конкретизировал, кем именно уважаемый – Р.С.), конечно, он имеет право на собственную точку зрения. – И далее последовало неизбежное «но»: – Но мы также имеем право сказать, что его точка зрения не имеет отношения к реальности».

Завершил свою речь Песков словами, которые у нашей верхушки давно отскакивают от зубов: «К сожалению, это такой общественный нигилизм, который ничего конструктивного в себе не представляет».

На мой взгляд, писатель Акунин не очень, да и сам он называет себя не писателем, а беллетристом. Но всё же он человек литературы и культуры. А кто такой Песков? Не знаю, входит ли в его сферу деятельности произносить подобные речи и давать личные оценки. Не исключено, что входит. Ведь имеет же этот работник индивидуальные черты – усы.

Но тут столкнулись два мира, которые живут практически отдельно, говорят и мыслят на разных языках. И такие столкновения случались не раз.

Помнится, после убийства революционерами (Песков же и ему подобные наверняка назовут их иначе) Александра II Толстой (теперь надо уточнять, что Лев) написал его наследнику письмо, в котором просил не казнить убийц. Письмо, судя по всему, до Александра III не дошло – его следы теряются в кабинете обер-прокурора Победоносцева… И вот так и видишь, как, прочитав странички, Победоносцев сводит тонкие брови и медленно рвёт письмо. Рвёт и вздыхает: «Неконструктивно… нигилизм…»

Слова писателей редко бывают конструктивными в определённой ситуации, тот же Толстой несколько десятилетий засыпал властную вертикаль своими неконструктивными предложениями, соображениями, философиями. Потом умер, стало поспокойнее, а через несколько лет Россия взорвалась, и конструктивные царь, министры и заммини-стры, сотрудники органов правопорядка были истреблены или побежали за границу. А ведь все они были, теоретически, не против постепенно улучшения – эволюции. Но пока контролировали эволюцию, случилась революция.

Сейчас у нас тоже как бы эволюция. Её опекают, направляют в нужное руслице, не дают превратиться в бурный поток. Гасят то и дело возникающие волны. Что ж, пускай. Волна-убийца, как известно, появляется неожиданно, словно бы из ничего.

…Да, как мне кажется, хороший финал заметки. Образный. Правда, стоит задаться вопросом: а если бы Акунин пошёл, что было бы? Вот, скажем, он, а не Сергей Шаргунов поднимается и говорит о «болотном деле», настоятельно просит отпустить… А в ответ глава государства (именно государства, а не страны) читает короткую, но содержательную лекцию о том, что в сотрудников органов правопорядка нельзя кидать ни лимоны, ни куски асфальта. Такое не прощается… Диалог окончен.

Ноябрь 2013

Подушечный боец

Сергей ПАРХОМЕНКО: «На настоящую минуту корпус наших друзей, поддержавших «Диссернет», составил 136 человек. Каждому из них – огромная благодарность, вне зависимости от внесённой суммы, вне зависимости от выбора, который каждый из них сделал, покупая ту или иную «акцию», предложенную проектом. Спасибо вам всем. Мы очень вашу помощь ценим. Без вас мы бы точно не справились. А с вами – для лжецов и мошенников уж точно УЖАС БУДЕТ ПРОДОЛЖАТЬСЯ!»

Вообще-то Сергей Пархоменко издатель. Правда, я, покопавшись в интернете, так до конца и не понял, какое именно издательство он сейчас возглавляет. А мне, человеку от издательств зависимому, это важно: покритикуешь не того, потом принесёшь рукопись, а тебе в ответ: «Да пошёл ты к такой-то матери!» И ещё, пожалуй, ткнут в морду твоей критикой…

Пархоменко сменил много издательств. Поработал и с «Иностранкой», и с «КоЛибри», и с группой «Аттикус». Однажды взял на буксир старейший российский журнал «Вокруг света», но журналу это не помогло – он продолжал терять читателей, и Пархоменко его покинул. Теперь служит в руководстве вроде бы издательства «Corpus».

Я нашёл сайт издательства. Открыл раздел «Русская проза и эссеистика», глянул, что выпускают.

Елена Костюкович – «Цвингер», Михаил Идов – «Чёс», Сергей Каледин «Чёрно-белое кино», Владимир Сорокин – «Теллурия», несколько книг Петра Вайля и Александра Гениса, несколько книг Виктора Шендеровича, Льва Рубинштейна… «Мою книжку здесь вряд ли напечатают», – решил я и засел за эту статейку.

Да, Сергей Пархоменко издатель, но знают его в основном как общественного активиста. Пархоменко действительно активен. За последние годы он входил в «Комитет 2008», был автором идеи движения «Общество синих ведёрок» (вскоре от него отошёл), входил в оргкомитет митингов оппозиции в конце 2011 – начале 2012-го, стал учредителей «Лиги избирателей», а когда тема выборов угасла, стал активнейшим участником «Диссернета», занимающегося поиском украденных, списанных диссертаций, купленных дипломов у чиновников, учёных, депутатов… И это ещё не все проявления общественной активности Пархоменко.

В общем, сложно представить, как, когда он успевает читать присланные в «Corpus» (наверное, его трудовая книжка лежит именно там) рукописи, вообще руководить большим и сложным организмом, каким является любое издательство. Впрочем, судя по тому, как критикует Сергей Пархоменко других, сам-то он наверняка выстроил работу так, что «Corpus» фунциклирует, как новенькая динамо-машина на колесе разогнавшегося велика.

Но вот в чём герой моей скромной статейки удивительно стабилен, к чему не теряет интереса, это радиоэфир. Уже много-много лет в назначенный час он садится перед микрофоном и около часа голосом уставшего от грехов мира мудреца повествует о новых и новых несправедливостях, преступлениях, гадостях.

Признаюсь, послушав любой монолог Пархоменко (он редко включает телефон, чтоб ему задавали вопросы), я напитывался жгучей ненавистью к чиновникам, ментам, врунам, коррупционерам и прочим мешающим нам хорошо жить. Я удивлялся, откуда черпает этот человек силы всё это замечать, анализировать, а потом доходчивыми словами объяснять нам, простым, глуповатым, придавленным всевозможными гнётами людям. И не раз я, стоя перед приёмником, напитавшись негодованием, потрясал руками и восклицал: «Когда же придёт настоящий день?!»

И вот однажды мне показалось: этот день на подходе.

В начале декабря 2011-го случились выборы в Государственную Думу. Ещё во время предвыборной кампании стало ясно, что настоящую оппозицию к борьбе за кресла нижней палаты не допустят, а полунастоящей дадут несколько кресел или, поиграв, вовсе ни одного.

Так оно и вышло. И 10 декабря был заявлен и согласован с властями митинг на площади Революции, почти у стен Кремля. Десятки тысяч людей объявили, что они на митинг придут… Организаторами выступили молодые женщины разных политических взглядов, но в тот момент ставших союзницами.

И тут появились взрослые мужчины, и среди них Сергей Пархоменко. Они стали убеждать, что митинг нужно перенести на Болотную площадь. Она, типа, больше, там можно митинговать дольше, чем на Революции, да вообще удобнее.

Массам всегда нужны вожаки. Чаще всего ими становятся крупные крепкие мужчины. Особенно доверяют бородатым – подсознательно люди чувствуют в таких защиту, силу, честность. Сергей Пархоменко как раз из таких…

Тот митинг на Болотной прошёл неспокойно, но мирно. Массы покричали вволю среди деревьев, замёрзли и разошлись по домам.

Потом при участии Сергея Пархоменко оппозиция провела несколько шествий и митингов. И опять никаких задержаний, особых замечаний правоохранительных органов. Но число участников постепенно уменьшалось, уменьшалось. И вдруг произошло 6 мая 2012-го.

Не буду здесь разбираться, что там именно стало причиной столкновения полиции и народа. Достаточно того, что столкновение случилось.

Стали выяснять, почему раньше не дрались, а тут подрались. Взоры многих обратились на Сергея Пархоменко. А тот пожал плечами: я, дескать, в организации этого шествия участия не принимал, ответственности не несу.

И стал подробно вспоминать, что на предыдущих мероприятиях он оговаривал с мэрией и полицией маршрут протестного потока до метра, продолжительность до минуты. А вот стоило ему не подключиться, и всё закончилось плохо… Люди слушали и кивали: прав, прав.

После 6-го мая началась агония протестного движения. Ещё проводились шествия, устраивались митинги, но колонны становились жиже и короче, к микрофонам уже не рвались активисты – потенциальные вожди, – как было зимой. Активисты-вожди по большей части перестали эти мероприятия посещать. Сергей Пархоменко тоже потерял к ним интерес. Зато стабильно продолжал выступать на радио, вспоминая протестную зиму, указывая на новые и новые язвы режима, стыдя лжецов и провокаторов.

И тут бахнул сюрприз: в самом бескомпромиссном журнале либеральной оппозиции «The New Times» появилась к годовщине декабрьского подъёма статья о том, кто и как увёл людей с опасной для режима площади Революции на безопасную, находящуюся на острове, Болотную.

Статья была подписана целым коллективом авторов, и потому её содержание отличалось сумбурностью, эпизодической невнятностью. Но смысл оказался ясен: накануне 10-го декабря несколько признанных лидеров либеральной оппозиции, в том числе и Сергей Пархоменко, постучались в мэрию с предложением перенести митинг… В статье были и причины, которыми руководствовались эти господа, нюансы, но брошенным массам было на это плевать: они с недоумением уставились в том числе и на Сергея Пархоменко. Предатели?

Надо сказать, что слухи о том, что переговоры в мэрии были, причём на них присутствовал представитель того, о ком кричали, что Россия должна быть без него, ходили давно. Но массам разъясняли, что это ложь, сурковская пропаганда. Когда слухи крепли, вожди признавались сквозь зубы, что, да, с мэрией были контакты, но чисто технические – как избежать давки, пролития крови. И люди верили в технические контакты: не могут те, кто 10-го на Болотной клял режим последними словами, перед этим договариваться с режимом увести десятки тысяч возмущённых подальше от гнёзд этого самого режима… В мозгу не укладывается… И тут такое.

Надо сказать, что Сергей Пархоменко пережил это разоблачение внешне спокойно. Уличил журналистов «The New Times» во лжи (причём их ложь, по мнению Пархоменко, заключалась не в главном, а в нюансах – пили виски во время переговоров или после, пил ли сам Пархоменко или нет, сидел ли представитель Кремля за столом переговоров или в соседнем кабинете, куда сотрудник мэрии поминутно бегал советоваться); да, уличил во лжи и продолжил заниматься своими любимыми делами: голосом мудреца рассказывать о ворах, жуликах и тому подобном.

Незадолго до той статьи Сергей Пархоменко был выбран в Координационный совет оппозиции, откуда, что не удивительно, вскоре вышел; о его участии в Лиге избирателей и проекте «Все в суд!» давным-давно ничего не слышно. Сейчас он увлечён «Диссернетом», на сайте которого обещает лжецам и мошенникам, что ужас будет продолжаться.

Но ужасен ли этот ужас для мишеней Пархоменко и его соратников? Мне кажется, им плевать на разоблачения и представленные документы, примеры плагиата и прочее. Они знают, кто и за что может их наказать. И это не Сергей Пархоменко со своим компроматом.

Есть такая забава – бой подушками. Бойцы бьются страшно, исказив лица, но им не больно, они не получают увечий. Правда, со стороны кажется – всё всерьёз. Так и Сергей Пархоменко, вроде бьёт, бьёт, бьёт, но приглядишься и увидишь, что бьёт не дубиной, а пуховой подушкой. И ещё удивляется время от времени, что все остальные не присоединяются к этому занятию.

В начале декабря 2011-го люди готовы были взять в руки дубину. Они были в гневе. И Сергей Пархоменко, скорей подхватив свои подушки, побежал к властям с предложением, как заменить дубину на подушку. И в тот раз удалось.

Надеюсь, в следующий раз не удастся.

Ноябрь 2013

Закономерные странности

Президент России В.В. Путин посетил посольство ЮАР, где назвал покойного Нельсона Манделу величайшим гуманистом, а также «одним из выдающихся мировых деятелей, который по своим масштабам безусловно сопоставим с такими гигантами, как Махатма Ганди и Александр Солженицын».

Странные сравнения…

Известно, что Манделу посадили в тюрьму в начале 1960-х за то, что он пришёл к выводу: ненасильственная борьба с режимом «не принесла и не могла принести ожидаемого результата» и возглавил вооружённое крыло Африканского национального конгресса.

Да такого бы, появись он сегодня у нас в России, закатали бы точно так же. И торчал бы отечественный Мандела в «Чёрном дельфине» или «Белом лебеде» без тех привилегий, какие были у Нельсона, типа встреч раз в году с соратниками…

Или президент РФ считает, что там, в ЮАР, был тогда режим, против которого можно было вооружённо бороться, а у нас тут всё нормально и относительно справедливо?

Да что там вооружённые борцы. У нас и за дрыганье ногами не в том месте, за кухонный трёп под бутылку вина уже тянут срока.

Эх, было время – сотни тысяч людей, сидя на диванах и стульях в своих советских квартирах, читали «Архипелаг ГУЛАГ» в «Новом мире» и в виде книги, изданной тем же «Новым миром» и были уверены, что больше такого не повторится. Не будут хватать, сажать за слова, за мысли, мучить, бить, издеваться, искать запрещённые бумажки… С тех пор «Архипелаг…» переиздавался десятки и десятки раз, фрагменты его, я слыхал, введены в школьную программу, а тюрьмы по-прежнему переполнены, людей хватают, бьют, сажают, список запрещённых сочинений растёт и растёт…

Сажают не только убийц и воров, но и тех, кто сказал не то, не выполнил приказ представителя органов правопорядка, вышел туда, куда не согласовали… Да и сидящих вообще неизвестно за что немало, может, и не меньше, чем в те времена, о которых повествуется в книге Солженицына, с которым Путин сравнил Манделу.

Но вот, странное дело, вдова Солженицына и продолжательница его дела сидит на режимно-культурном мероприятии рядом с президентом, при котором наши тюрьмы переполнены, зоны забиты, почти каждый активный оппозиционер ходит под уголовной статьёй. Сидит и, хоть и сдержанно, но улыбается главе довольно строгого режима, кивает его словам, а потом заявляет журналистам, что тех, кто не принял приглашения прийти и послушать слова президента, значит, не волнуют проблемы в стране…

Многие из отбывших срок потом говорят, что годы за решёткой не прошли даром. Большинство вспоминают, что очень много читали. «На воле никогда бы столько не прочитал!»

Но и чтение, похоже, уходит в прошлое. Точнее, наши тюремщики возвращаются ко временам «Архипелага…», когда книга в камере или бараке была преступлением.

Вот что я почерпнул недавно в газете «Известия»:

«…Согласно новой редакции Правил внутреннего распорядка исправительных учреждений, подготовленной Минюстом совместно с ФСИН, под официальный запрет на получение, хранение и распространение заключёнными попала литература, пропагандирующая войну, революции и разжигание национальной и религиозной вражды.

– В последнее время случаи возникновения экстремизма и радикализма во ФСИН участились, а поскольку перевоспитание заключённых – одна из главнейших задач системы, то искоренение массовых прецедентов данного явления ставится также во главу угла, – пояснил «Известиям» зампред Общественного совета при ГУ МВД РФ по городу Москве Антон Цветков.

Вместе с тем собеседник «Известий» отметил, что стоит выработать чёткие алгоритмы, по которым книга будет определена в категорию опасных. Однако он не исключил, что можно пожертвовать некоторыми безопасными, но сомнительными изданиями в пользу пресечения распространения экстремистских.

– Если запрет на конкретную книгу заключённый посчитает ошибочным, то он всегда может обратиться в ОНК, которые образованы при колониях и призваны защищать права заключённых, – говорит Цветков».

Ну да, если кому-то что-то не нравится, он легко может обратиться куда-нибудь. Президент, к примеру, частенько рекомендует обращаться в суд. Некоторые мои знакомые последовали этому примеру, и часть из них из истцов стала ответчиками…

Но вернусь к сообщению газеты «Известия».

Это, конечно, может показаться, демагогией, перегибанием палки, но, если поразмышлять, то любая книга вполне вписывается в запретительные рамки. Вплоть до Нового Завета. Не говоря уж об «Архипелаге ГУЛАГе».

Вряд ли Солженицын, пиша свою книгу, рассчитывал лишь на то, что прочитавший её поохает, покачает головой и будет жить по-прежнему. Уверен, он хотел от читателя действия. Но действия по крайней мере в сегодняшней России – недопустимы. И значит, книга, побуждающая к ним, пропагандирующая свободу, должна быть запрещена.

Но когда надо, когда требует момент, о Солженицыне можно вспомнить, как о «выдающемся мировом деятеле». Козырнуть им, как говорится. Странно, конечно, всё это наблюдать. Но это закономерные странности.

Декабрь 2013

В штабе грядущей революции

До недавних пор я разделял мнение большинства оппозиционеров: у Путина нет искренних соратников, и если общественность как следует поднажмёт, он тут же слетит. И десятки тысяч омоновцев не помогут, ЦИКи и суды, Дума, толпы путингующих, всё прочее, охраняющее верховного властителя. Дескать, всё прогнило настолько, что стоит только поднажать…

Правда, оппозиция долго спорила, каким образом «поднажать» – в правовом поле или за его рамками, устраивать майдан или можно обойтись без него. И пока она спорила, власть укрепилась, нанесла по оппозиции несколько ударов, в том числе и в медиа-пространстве (что страшнее арестов и судов), перехватила инициативу, сказала несколько ободряющих слов народу и обросла сторонниками. Причём сторонниками искренними.

В этом я убедился, побывав на Втором Ставропольском Форуме Всемирного Русского Народного Собора (так официально, всё с заглавных букв, он называется).

Собралось на Форум больше тысячи человек из разных регионов России и зарубежья. Наиболее многочисленны были делегации республик Северного Кавказа и Москвы. Депутаты, политики, священники, руководители общественных организаций и так далее… Не знаю, по какому принципу был приглашён туда я, но присутствие, внимание речам и наблюдение за дискуссиями оказалось мне полезно. Теперь я подготовлен к консервативной революции, что наверняка грянет в будущем году, я увидел тех, кто будет её совершать.

Как большинство такого рода мероприятий, Форум состоял из открытия, секционных заседаний и закрытия. Ну и неформального общения.

На открытии выступали в основном политики, депутаты, чиновники федерального уровня – Владимир Плигин, Сергей Железняк, Александр Карелин, Сергей Белоконев, Александр Хлопонин, сопредседатель Форума митрополит Ставропольский и Невинномысский Кирилл, литературный критик Капитолина Кокшенёва… Говорили о нравственности (тема мероприятия – «Нравственная и ответственная личность – основа сильного государства»), о том, что Северный Кавказ – неотъемлемая часть России, об информационной политике, о внешних и внутренних вызовах… В целом речи как речи, обычные декларации без острых углов. Ясно, что главное будет происходить на секциях, во время дискуссий.

Я записался на секцию, которая называлась «Русский народ: современность и перспективы». Меня давно интересует вопрос, что же такое «русский народ», а уж услышать о его современном состоянии, а тем более о перспективах я буквально жажду (без всякой иронии).

Может, кого-то покоробило моё признание двумя строками выше, что я не знаю, что такое «русский народ». Но, как оказалось, этого по-честному не знало и большинство собравшихся на секции. По крайней мере, никто не выступил с разъяснением, никто не останавливал бесспорным определением споры о формулировках «россияне», «российский народ», «русские», «казачество»…

Правда, услышав в первом же выступлении слово «национализм», депутат Железняк тоном рассерженного начальника указал на то, что с терминами нужно быть аккуратней, так как слово материально, вспомнил президента, который предостерегал от национализма, и предложил вместо «национализм» употреблять «патриотизм». После таковых слов депутат сказал, что торопится на встречу с полпредом Хлопониным и в окружении помощников (или охранников) удалился.

После этого изрядное количество времени было убито на обсуждение термина «национализм», того, являются ли «национализм» и «патриотизм» синонимами… Кстати, на следующий день о национализме рассуждали Александр Проханов и протоиерей Всеволод Чаплин, а в задних рядах усмехались: «Нет на них Железняка!»

По сути, в первый день на секции именно по теме – «Русский народ: современность и перспективы» – почти не говорили. Больше о нравственности, о том, что СМИ почти не сообщают о положительном, зато отрицательное смакуют, то и дело поминали либералов, которые мешают русскому народу почувствовать себя сильным, способным созидать; представители северокавказских республик рассказывали, что они воспитаны на русской культуре и читали стихи о России, возникла дискуссия о казачестве – русские ли они или это особый этнос…

Ближе к вечеру публицист Александр Казинцев не выдержал: «Мы говорим не о том!» И вспомнил о сотнях тысяч русских, вынужденных покинуть республики Северного Кавказа, о сокращении почти по миллиону человек в год русского населения России. После этого градус разговора повысился, но очень быстро рабочий день Форума завершился.

Ужин был душевным – звучали жизнеутверждающие тосты, благодарности, исполнялись русские и казачьи песни. Николай Бурляев прочёл стихотворение Языкова «К ненашим».

О вы, которые хотите Преобразить, испортить нас И онемечить Русь! Внемлите Простосердечный мой возглас!..

И второй день всё сильнее и сильнее выпячивал эти «испортить», «онемечить».

На секционном заседании тон задавали не учёные и публицисты, а политики и духовенство, которые обрушивались на врагов традиций, на разрушителей устоев. Протоиерей Всеволод Чаплин осторожно, делая долгие паузы между фразами, провёл мысль, что советский период позволил России не влиться в общемировой котёл, а остаться собой, самой выбирать путь развития, сохранить свои, российские ценности…

Один из выступающих заговорил о том, что раньше секты у нас были не свои, а занесённые из-за границ страны (что довольно-таки спорно), теперь же «мы научились создавать их сами». С выступающим не согласились: «Всё оттуда! Оттуда!»

Следующий оратор долго и эмоционально громил интеллигенцию, которая по его мнению только тем и занималась последние века, что разрушала Россию. «Дать им всем по шесть соток и отправить на землю!»

Пожалуй, в этот второй день самым созидательным было выступление Александра Проханова, но он, по сути, повторял то, что говорит уже несколько лет: власть «нащупывает», начались изменения, но очень робкие, нужна великая задача, нужно имперское сознание. В который раз Александр Андреевич описал своё понимание империи: это не митрополия и колонии, а «симфония» народов, где каждый человек при деле, каждый необходим государству…

Впрочем, сложно сказать, почему Александр Андреевич говорил это на секции «Русский народ: современность и перспективы», так как он, в принципе, против деления на национальности. И в этот раз писатель напомнил, что строительство национального государства, которым пытался заниматься Ельцин, провалилось, да и оно у нас невозможно. Несколько раз Проханов употребил слово «российский народ», что вызвало дискуссию, которая, правда, быстро прекратилась, когда стали вспоминать, что слова «россияне», «российский народ» употребляли Ломоносов, Суворов, что патриарх был до сталинской подсказки «всея России»…

Закрытие Форума собрало полный зал Ставропольского Дворца культуры и спорта. Временно исполняющий обязанности губернатора края Владимир Владимирович Владимиров решил блеснуть и прочитал услышанное накануне стихотворение Языкова, подчеркнув, что адресует его тем, кто «сегодня не любит Россию». Коротко и ясно, хотя из стихотворения «К ненашим» нельзя сделать однозначного вывода, что «ненаши» не любят Россию. Языков пишет, что они любят, но «не так», неправильно. Чиновник же не стал вдаваться в нюансы и тем самым открыл шлюзы для брани «ненаших». И её было в избытке.

Справедливости ради надо отметить, что прекрасно сказал о семье протоиерей Димитрий Смирнов, председатель Патриаршей комиссии по вопросам семьи и защиты материнства, Николай Бурляев ответил чтецу-почти губернатору стихотворением Тютчева «Славянам» (в отличие от Языковского «К ненашим» – шедевром); блистательный экспромт о метафизичности России произнёс, глядя вдаль, Александр Проханов, хотя основная мысль экспромта состояла в том, что российская государственность постоянно подвергается атакам. И в целом цикл выступлений сводился к тому, что внешние и внутренние враги России стремятся развратить людей и погубить, развалить страну. И нужно положить этому конец.

Порой реализм перерастал в сюрреализм. Например, когда юноша из организации «Россия молодая» поздравил собравшихся с днём рожденья Сталина, и ему ответил гром аплодисментов, причём хлопали и казаки в форме, и священники…

Все эти выступления обобщил протоиерей Всеволод Чаплин:

«Нам нужно ясно сказать, что у нас должна быть единая народная воля, должно быть единство гражданского действия. Кто угодно может говорить, что выступает против единой воли русского народа и воли иных народов. Но если нас большинство, если мы чувствуем себя на правильном пути, нам нужно вопреки протестам отдельных групп утверждать тот общественный порядок, который соответствует интуициям русского народа, и не бояться никаких интриг и угроз. А если они возникают – отвечать на них так, чтобы всем было понятно: мы сами будем решать свою судьбу, что бы ни было написано в тех или иных актах и решениях, выработанных не в России или не только в России».

И вот здесь хочется перейти от отчёта к подведению итогов.

На мой взгляд, подобные Форумы нужны. Нужно что-то предпринимать. Россия действительно больна. Разговор должен вестись по существу, без излишней политкорректности, но не сводиться к декларациям и угрозам.

Проблем предостаточно. К примеру, несколько раз на секции поднимался вопрос о русском населении в республиках Северного Кавказа. Да и не только в республиках… В Ингушетии, Дагестане, Чечне русских осталось от 0,8 до 3,6 процентов, стремительно меняется этнический состав в Краснодарском крае и на Ставрополье; в руководстве республик почти нет представителей нетитульных национальностей. И то же можно сказать про большинство республик и автономных округов Сибири, Севера, Поволжья.

Поднимался вопрос о том, что республика, край, область имеют совершенно разные статусы и это создаёт путаницу, дискриминацию; что до сих пор не прояснён статус казачества… Очень хорошо выступила на секции учёный-конфликтолог, и нарисованная ею картина скорого будущего общественно-политической жизни юга России не внушает оптимизма. Звучали слова, что русская цивилизация на краю гибели, но причина этого не столько в падении нравственности, в происках внутренних и внешних врагов, а в том устройстве государства, в социальной системе, что существуют сегодня.

Но всё это не находило продолжения, всерьёз не обсуждалось. Две-три реплики по поводу, а дальше скорей очередной оратор со своей темой…

Выше я отметил прекрасное выступление протоиерея Димитрия Смирнова. Да, он говорил душевно, проникновенно, тепло, хотя говорил о страшной угрозе – разрушении семьи, домашней церкви, где есть отец, мать, дети… А вот его слова из розданных в начале Форума материалов:

«Нужно сменить начальство на всех телеканалах и поставить такое, которое будет озадачено, будет выбирать не либеральные псевдоценности, которые разрушают наш народ, а традиционные. Поставить на должности людей традиционных и озадачить их. Сказать им: «Вот за это будешь деньги получать, а если вернёшься к «либерастии», мы тебя уволим! А ещё посадим, так как ты являешься духовным убийцей нашего народа». Вот и всё. Изъять всех из эфира, всяких Маш Арбатовых и прочую эту шушеру, которая сеет тлен и самоубийство».

С одной стороны, можно согласиться, что телевидение у нас антинародное. С таким телевидением народ не воспрянет духом. С другой стороны, а чем заменить «либерастию»? Мы живём после «лихих девяностых» уже четырнадцать лет, и так и не нашли ни внятной идеи, ни смысла, ни нравственных ориентиров, ни духовных скреп. Оглядываться назад, в традиции? Не будет туда большая часть народа оглядываться по своей воле. Значит, надо эту большую часть заставить оглядываться? Форум в Ставрополе показал мне, что, скорее всего, в самое ближайшее время это произойдёт.

Точнее, происходит уже давно, но пока относительно осторожно, постепенно, этак эволюционно. Но революция не за горами. И не та, которой одни опасались, а другие приветствовали, а иная. Обратная.

А что будет с упомянутыми протоиереем Всеволодом Чаплиным «отдельными группами», которые не захотят? Впрочем, опыт ликвидации этих «отдельных групп» у нашей страны есть. Когда-то ликвидировали упёртых язычников, потом староверов. И так далее до новейших времён.

Надеюсь, что «интуиции русского народа» уберегут народ хоть на этот раз от новой гражданской войны. Достаточно будет и охоты на ведьм. Тем более что для «ведьм» в загашнике у верховного властителя есть достаточно разнообразных кнутов и пряников. Недавно он вынул несколько пряничков в виде амнистии и помилования, и только выиграл в глазах общества. Далее, по логике, должен вынуть кнут…

Декабрь 2013

Куда подевались критики?

Делать обобщающие выводы, исходя из итогов отдельно взятого года – глупо. Литература, это не транспортёр, по которому плывут на более или менее равном расстоянии готовые и (почти всегда) исправные изделия. В литературе бывает то пусто, то густо. В литературе случаются скудные, а то и совершенно пустые годы, даже несколько лет, после которых обязательно наступает расцвет и изобилие.

Но ушедший 2013-й мне лично продемонстрировал очередной упадок литературной критики. Этот упадок начался ещё года три-четыре назад, а в этом году он обозначился наглядно.

Критику хоронят периодически. Последний раз хоронили лет пятнадцать назад. Казалось, тогда, в конце 90-х, она в традиционном виде – большие, широкие статьи-анализы, статьи-программы – навсегда уходит в прошлое.

Помнится, в декабрьском номере 1999 года журнала «Знамя» состоялся круглый стол на тему «Критика: последний призыв». В нём приняли участие тогдашние молодые и относительно молодые (в смысле физического возраста) критики. И хотя большинство высказывалось в том плане, что критика умрёт только вместе с литературой, но общее впечатление тот круглый стол оставил достаточно мрачное – критика если и не умирает, то уж точно коренным образом видоизменяется.

Но буквально через три-четыре года после того разговора появилось несколько новых имён – двадцатилетние девушки и юноши ворвались в распахнутые (надо уточнить – их ждали) двери литературного процесса и сразу приковали к себе внимание того, хоть и неширокого, но важного слоя общества, что интересуется современной русской литературой.

И если большинство из них начало с рецензий, то очень быстро продолжило жизнь в критике статьями. В первую очередь не специализированные (для критиков) издания вроде «НЛО» и «Вопросов литературы», а «журнал художественной литературы и общественной мысли» «Новый мир», «литературный, публицистический и религиозный» «Континент», «литературно-художественный и общественно-политический журнал» «Знамя», «независимый литературно-художественный» «Октябрь» отдавали под эти статьи десятки страниц, наверняка жертвуя в пользу критики хорошими повестями, острой и умной публицистикой.

Впрочем, вряд ли жертвовали – статьи Валерии Пустовой, Сергея Белякова, Алисы Ганиевой, Андрея Рудалёва вмещали в себя и элементы прозы, и ноты публицистики. Разговор вёлся широко, свободно, бесстрашно, зачастую беспощадно. (Назвал всего четыре имени из двух десятков, которые с лёгкостью могу назвать. Но это моя своего рода большая четвёрка новых критиков начала века.)

Критики-долгожители (по крайней мере, долгожители в творческом отношении), как показывает история литературы, явление нечастое. Как правило, жизнь критика – десять-пятнадцать лет активности, а потом или молчание, или уход в литературоведение, публицистику, мемуаристику… И наше время счастливо отличается от прошлых периодов тем, что долгожителей в критическом цехе немало. Прекрасно, что продолжают выступать со статьями и рецензиями на новое, сегодняшнее Андрей Турков, Ирина Роднянская, Лев Аннинский, Алла Марченко, Алла Латынина, Наталья Иванова, Владимир Бондаренко, Сергей Чупринин… Отлично, что время от времени обращаются к критическому жанру давно увлёкшийся иным Вячеслав Курицын, вроде бы объявивший об уходе из критики (после итоговой книги «Человек эпохи реализма») Павел Басинский, время от времени появляются публикации Марии Ремизовой…

Но в критике необходима, во-первых, интенсивность, а во-вторых, своя площадка.

Как ни относись к Белинскому, Чернышевскому, Добролюбову, Писареву, Валериану Майкову, но невозможность не признать, что их работоспособность была поразительной. Во многом благодаря ей они и одержали в своё время победу (пусть тактическую) над славянофилами, почвенниками. Константин Аксаков, Хомяков, Самарин, Страхов, Аполлон Григорьев публиковались время от времени, от случая к случаю.

Но дело не только в работоспособности. Оборот «во многом благодаря» я употребил не просто так. У Белинского и его последователей были площадки – журналы «Отечественные записки», «Современник», «Русское слово». У славянофилов и их последователей площадки появлялись опять же время от времени. В журнале «Москвитянин» они долгое время были хоть и желанными, но гостями, собственные журналы существовали очень недолго: «Русская беседа» около пяти лет, столько же вместе «Время» и «Эпоха»…

При обилии, как мы понимаем сейчас, замечательной прозы и поэзии во второй половине 1840-х – 1860-х годов, все русские журналы держались в первую очередь на литературной критике. Точнее, на смешении критики с публицистикой, историей, философией, обществознанием. Такие статьи рвали друг у друга из рук читатели того времени, к ним возвращаются и сегодня, цитируют их, даже спорят с ними… Произведения собственно литературных критиков, которых – в том числе и очень талантливых – было в то время немало, надёжно позабыты. Статьи и рецензии, например, Павла Анненкова, Василия Боткина, Александра Дружинина интересны сегодня в основном в связи с именами тех, о ком они писали. Статьи же и рецензии Белинского, Константина Аксакова, Писарева, Григорьева интересны и важны, полезны сами по себе. И дело здесь не только в величине таланта, а в охвате темы.

С тех пор критика переживала разные времена, то мельчая, то возвышаясь до философии… В советский период эта ветвь литературы была здорово дискредитирована – отозвавшийся о том или ином произведении отрицательно критик невольно мог стать палачом того или иного писателя. Или же похвалив не то, не того… (В номере 2–3 «ЛР» была опубликована статья Вячеслава Огрызко о драматичной судьбе талантливого критика Дмитрия Старикова, наглядно показывающая, в каких идеологических тисках, и не только государственных, находились советские критики.)

С наступлением перестройки критика, как и вся литература, освободилась от сковывающих рамок, и началась настоящая война потомков западников и почвенников, и, кстати сказать, то время оставило множество важных, глубоких, ярких статей, в которых, отталкиваясь от литературы, критики выходили на проблемы общественного и политического устройства, мировоззрения, путей развития страны… Правда, большинство этих статей погребено в груде периодики или малотиражных книжек, задвинуто нами в дальний угол вместе с воспоминаниями о «катастройке» и «лихих 90-х», но, скорее всего, мы ещё к ним вернёмся – то время нуждается в изучении и анализе.

Впрочем, тот период для движения литературы был действительно катастрофическим. И причина этого оказалась не в запрещениях, а наоборот – в свободе. Наконец появилась свобода публиковать и издавать всё что угодно. И, естественно, журналы, издательства выбрали не современных авторов, а неизвестные широкому читателю произведения Булгакова, Набокова, Бердяева, Солженицына, Максимова, Синявского… Современная же литература была практически в загоне (в плесневеющем резерве) на протяжении десятилетия (примерно с 1986-го по 1996-й).

С другой стороны, именно конец 80-х и первая половина 90-х дала нам первое поколение свободных критиков («первенцев свободы» по определению Сергея Чупринина), которые повели разговор жёстко, без оглядки на авторитеты (а авторитеты в то время были или повержены переменами в стране, или ещё не народились).

В статье «Бывшие» («Знамя», 2013, № 5), посвящённой критикам Борису Кузьминскому, Вячеславу Курицыну, Павлу Басинскому, Сергей Чупринин отмечает: «Видя своей центральной задачей вдохнуть дух вольности в русскую литературу, они самих себя прежде всего почувствовали свободными. В том числе и от норм литературного этикета. И от фундаментальной проработки базовых эстетических понятий. И от необходимости сводить свои летучие оценки, ситуативные отклики в сколько-нибудь стройную, непротиворечивую, да хоть бы даже и противоречивую, но систему».

С последним утверждением я не могу согласиться. Пусть не очень стройные, но всё же системы и Курицыным, и Басинским, и Кузьминским были созданы… Ладно (подумав над формулировками систем, соглашусь)

– системы как таковые не создали, зато эстетические, да и идеологические (а серьёзное отношение к литературе без идеологии, наверное, невозможно) взгляды, например, Курицына и Басинского мне ясны. Чего не скажешь о многих других критиках, вроде бы проработавших базовые эстетические понятия фундаментально…

Скудным было то время для создания систем. И, наверное, ошибка «первенцев свободы» состояла в том, что они шли вслед за ручейком современной им литературы, а не стремились повести ручеёк за собой к засыхающим оазисам. Хотя попытки были, но очень робкие.

Вот, например, в «Литературной России», в 52-м номере за 1997 год, было опубликовано интервью Марины Абашевой с Алексеем Варламовым, Олегом Павловым и Павлом Басинским под звучным названием: «Мы – ортодоксы». Журналист задаёт первый вопрос: «Что такое – «новый реализм», о котором говорят в связи с вашим творчеством – литературное направление, школа, группа?» И Басинский сходу объявляет: «Никакой школы не существует – упаси Бог. В этом как раз наше отличие от групп с манифестами: постмодернистов, концептуалистов, куртуазных маньеристов и т. д. Реализм – это мировоззрение, фундаментальный принцип».

И далее разговор идёт о частностях: творчестве друг друга, о журналах, близких писателях… Ничего, в хорошем смысле слова, ортодоксального… Не удивительно, что очень быстро тот круг «новых реалистов» распался. (Правда, Олег Павлов не раз во второй половине 90-х пытался объединить писателей-реалистов, вернуть художественной литературе смысл, уважение, вес, продолжить прерванную «переходным периодом» традицию… Одна из публикаций в той же «ЛР» называлась «Коренной вопрос. Манифест русских традиционалистов» (1996, № 29).

В тот момент борьба за традиции была актуальна, но на кондовой традиции далеко не уедешь – развитие всё-таки необходимо. Да и прозу того же Олега Павлова (а позже и Павла Басинского, когда он обратился к прозе) никак не назовёшь традиционным реализмом. Это скорее модернизм. Ну, или новый реализм…

К началу нулевых «первенцы свободы» в критике явно выдохлись. Большинство из них ушло в литературные обозреватели и литературные журналисты или всё больше тяготело к публицистике, и появилась потребность в «свежей крови».

Эта «свежая кровь» не заставила себя долго ждать. Не буду перечислять те десятки имён, что явились словно бы из ниоткуда. Остановлюсь на тех четырёх, что упомянул в начале статьи, перед неожиданной для себя самого попыткой экскурса в историю.

Начали Пустовал, Рудалёв, Беляков, Ганиева действительно впечатляюще. Почти без раскачки, без публичной пробы пера выдали большие, глубокие, смелые статьи (за исключением разве что Сергея Белякова, который имел ко времени написания статей немалый опыт публикации рецензий в журнале «Урал»)… Причём к современной им литературе, и в первую очередь к литературе своих сверстников, эти критики (а им тогда было от двадцати до неполных тридцати) имели немалые претензии.

«Молодая литература пробивает себе дорогу, пытается доказать целесообразность своего существования как-то по инерции, беспафосно, не криком, а всхлипом, как будто она сама в себе не уверена и постоянно колеблется перед перспективой смены рода деятельности», – писал, к примеру, Андрей Рудалёв в статье «Обретение нового»… Валерия Пустовал так и вовсе в первой же своей статье призвала очищать писательскую личность (зачем и от чего надо чистить, читайте в её статье «Новое «я» современной прозы», «Новый мир», 2004, № 8)… И главное, каждый из этих критиков рассуждал не только о недостатках тех или иных произведений, но и говорил, какой он сам видит литературу, да и вообще жизнь, в которую только вступает. (И как это в духе русской критики! Почти все классики этого жанра начинали с громогласных заявлений совсем-совсем молодыми, а то и вовсе юными.)

Многое изменилось за десять с лишним лет. Критики познакомились лично с антигероями своих статей и перестали их критиковать (а может, антигерои вняли голосу критиков и исправились, как знать), подробно говорить о жизни в связке с литературой им, видимо, надоело, да и идеалы, наверное, поменялись, а то и исчезли…

Публикаций в толстых журналах (по крайней мере, представленных в «Журнальном зале») у этих критиков всё меньше. Вот цифры: Валерия Пустовая – 2012 год – 2, 2013 – 1; Сергей Беляков – 2012 – 3, 2013 – 2; Алиса Ганиева – 2012 – 1, 2013 – 0; Андрей Рудалёв – 2012 – 2, 2013 – 2…

Нет, они работают. Сергей Беляков, например, написал книгу о Льве Гумилёве, Алиса Ганиева после успеха повести «Салам тебе, Далгат!», по-видимому, всерьёз обратилась к прозе, Андрей Рудалёв публикует множество небольших материалов и в «Литературной России», и в различных интернет-изданиях, но его объёмных статей я лично давно не встречал. В интернете можно отыскать и статьи Валерии Пустовой. Но именно отыскать, а то и случайно наткнуться.

Своих площадок у этих, да и остальных близких им по возрасту критиков, нет. И они, кажется, не очень-то стремятся эти площадки иметь, разбрасывая тексты туда и сюда. Распыляя. И большинство текстов остаётся незамеченными, истлевает непрочитанными.

Это же относится и к тем, кто пишет в других жанрах. В прозе, поэзии, публицистике происходит распыл. И это создаёт ощущение пустоты и даёт повод некоторым представителям старших литературных поколений констатировать, с усмешкой глядя на следующих (или якобы следующих) за ними:

«Я, правда, Чернышевского – Добролюбова – Писарева не слишком люблю, но глупо отрицать, что их взгляды захватывали публику и оказали влияние (увы – не самое лучшее) на дальнейшее развитие русской литературы. Да ведь и писать было о чём. Тургенев, Гончаров, Островский, Щедрин, Толстой, Достоевский, Успенский. И оппонентам шестидесятников – Аполлону Григорьеву, Н.Н. Страхову – было о чём спорить.

Критикам-шестидесятникам XX века тоже досталось работы: как из-под земли явилось яркое поколение, объединённое общностью взглядов и надежд: Евтушенко, Вознесенский, Окуджава, Высоцкий, Ахмадулина, Аксёнов, Гладилин – и оно было тут же атаковано коммунистическими вельможами, стоящими на страже соцреализма.

Вообще взлёт критики совершается в периоды общественных и эстетических литературных сломов. Мережковский пророчествует о рождении модернизма, опоязовцы подводят итог авангарду – величайшему феномену русской культуры XX века. Кризис шестидесятничества XX века порождает постмодернистский тип мышления, и это отзывается «Пушкинским домом» Битова, поэзией Бродского, прозой Венедикта Ерофеева и Саши Соколова, Пелевина и Сорокина. Есть о чём писать Курицыну и есть куда метать критические стрелы Пемзеру.

Что интересного народилось в литературе в нулевые годы? Возникли новые литературные школы, новые направления, яркие имена?

Декларации – да, были».

Это из статьи Аллы Латыниной «Манифестация воображаемого» («Знамя», 2010, № 3).

Прочитав такие слова четыре года назад, я, помню, разозлился. Даже стал было выписывать на листочек то интересное, что народилось в литературе в нулевые. А потом бросил. Народиться-то, может, и народилось, да что толку… Там плод, там плод, ещё вон там, а грозди нет.

Чтобы поразило, нужна гроздь. А чтобы эту гроздь найти и о ней возвестить, нужен критик. Не мастер рецензий, не литобозреватель, а именно критик. А критики у нас, по-моему, куда-то подевались… Не проморгать бы и литературу целиком.

Январь 2014

С вилами в новую эру

Чем бы ни закончились события на Украине, для России они ничего хорошего не принесут. Во-первых, ров между нашими странами, совсем ещё недавно частями единой страны, будет только расширяться, а во-вторых, российские власти, глядя на то, что происходит в Киеве, законопатят вентиляцию свободы до предела. Ведь там началось с того, что президент Янукович осудил действия силовиков, разогнавших 30 ноября прошлого года евромайдан (с тысячу студентов). Дал слабину, и тут же рвануло.

Нашинский президент слабину давать боится, и даже на тактические уступки идёт осторожно и редко. Поэтому, видимо, так любим массами.

Поначалу мне казалось, что «беспорядки в Киеве» пройдут по европейскому образцу – побузят, поорут, сожгут пару-тройку машин и разойдутся. Даже когда начались реальные бои на улице Грушевского, я ещё успокаивал себя тем, что подобное случается даже в довольно спокойных Германии, Дании. Там время от времени позволяют молодёжи подраться с полицией, защищая какой-нибудь сквот… Но в Киеве, по всем приметам, происходит настоящая революция. Люди готовы умирать и убивать.

Для большинства тех, кого я (здесь, в Москве) спрашивал о происходящем на Грушевского, такая агрессивность людей явилась неожиданностью. Многие возмущались, как можно бросать в своих сограждан («И что, что они «Беркут»?!) бутылки с зажигательной смесью, хвататься за вилы и топоры.

Да, нам это представляется диким. Хотя… А не дико терпеть, глотать как должное оскорбление за оскорблением? Нам, россиянам, похоже, не дико, а украинцам – дико. За три последние месяца их несколько раз оскорбили – поочерёдно то морально, то физически – и они в конце концов не выдержали. Взбунтовались.

Федеральные каналы убеждают нас, что беспорядки были тщательно спланированы, «подготовлены извне», что действуют хорошо обученные боевики, а картинка показывает обратное – действия людей спонтанны и импульсивны, камнями и коктейлем Молотова кидаются вчерашние студенты, рабочие, служащие. Но они взбунтовались и решили превратить бунт в революцию. Сломать старое, победить. Потому и гонят от себя вождей партий, которые пытаются договориться. Договариваться, видимо, уже не о чем.

Просматривая запись разгона евромайдана 30 ноября, я был уверен, что Янукович победил. Вспоминал 14 апреля 2007 года, когда в Москве людей не пускали на Пушкинскую площадь на Марш несогласных… Поуговаривав разойтись, ОМОН ринулся в атаку. Часть несогласных задержал, часть выдавил на Страстной бульвар. Люди сбились в толпу и пошли к Чистым прудам, где проходил санкционированный митинг. По дороге стали радоваться, почувствовали себя силой, даже флаги достали из рюкзаков. Но толпу окружили и стали избивать. Без разбора, жестоко, по головам… Прижавшись к стене дома, я думал тогда: «Люди этого не простят, завтра выйдут десятки тысяч». Нет, ничего подобного, не вышли. И вообще протестное движение очень быстро зачахло. Вплоть до декабря 2011-го…

Украинцев избиение только укрепило. Озлобило. И они взбунтовались. Давать сдачи – свойственно человеку.

Президент РФ ещё до начала событий на Грушевского назвал происходящее в Киеве «не революцией, а погромом». М-да, слова ему обслуга подсказывает сильные, и это – «погром» – сразу тянет за собой ассоциативный ряд: Кишинёвский погром, Одесский… И вот соответствующая картинка о тех, кто на евромайдане, готова.

Президенту РФ, конечно, незнакомо чувство оскорблённого человека, который не может считать себя человеком, пока не отомстит. Но пусть поверит, что такие люди бывают. Причём далеко не всегда дело касается удара по морде, оскорбить можно и политическим решением. И, кстати, представитель власти, сотрудник правоохранительных органов, это не высшее существо, до которого непозволительно дотронуться ни при каких обстоятельствах (а это президент РФ доказывает безустанно, в том числе и писателям), а слуга народа, которого народ вправе наказать, если тот пошёл против народа.

Тот же президент РФ при каждом удобном случае выказывает своё уважение Александру Солженицыну. Но Солженицын, оказывается, писал такое:

«Вот и в городе Александрове в 1961, за год до Новочеркасска, милиция забила насмерть задержанного и потом помешала нести его на кладбище мимо своего «отделения». Толпа разъярилась – и сожгла отделение милиции. Тотчас же были аресты. (Сходная история, в близкое тому время – и в Муроме.) Как теперь рассматривать арестованных? При Сталине получал 58-ю даже портной, воткнувший иголку в газету. А теперь рассудили умней: разгром милиции не считать политическим актом. Это – будничный бандитизм. Такая была инструкция спущена: «массовые беспорядки» – политикой не считать. – И дальше Солженицын вопрошает: – А что ж тогда вообще – политика?»

Политика, это, видимо, тогда, в советское время, генсек и Политбюро, а теперь президент и какой-нибудь Совет безопасности. Всё что вдруг шевельнётся ниже – терроризм, бандитизм, экстремизм, погром…

Происходящее нынче в Киеве пугает. Пугает, но и демонстрирует: на Украине живые люди. Конечно, в революции участвует горсть, но любую революцию делает абсолютное меньшинство. Остальные прячутся под перинами.

Многих, знаю, оскорбило разрушение памятника Ленину в центре украинской столицы. Но что здесь оскорбительного? Думаю, и Ленин бы отнёсся к этому с пониманием: «Не смогли удержать завоевание той революции, принимайте новую». Это, видимо, возможно только у нас: гасить искры протеста возле памятников героям революции.

Народ не может находиться в статичном состоянии. Если он замирает надолго, радуется и радуется тому, что есть, то вряд ли он уже может считаться народом.

Александр Блок в январе 1918-го писал:

«Жизнь прекрасна. Зачем жить тому народу или тому человеку, который втайне разуверился во всём? Который разочаровался в жизни, живёт у неё «на подаянии», «из милости»? Который думает, что жить «не особенно плохо, но и не очень хорошо», ибо «всё идёт своим путём»: путём… эволюционным; люди же так вообще плохи и несовершенны, что дай им только бог прокряхтеть свой век кое-как, сколачиваясь в общества и государства, ограждаясь друг от друга стенками прав и обязанностей, условных законов, условных отношений…

Так думать не стоит; а тому, кто так думает, ведь и жить не стоит. Умереть легко: умереть можно безболезненно; сейчас в России – как никогда: можно даже без попа; поп не обидит отпевальной взяткой…

Жить стоит только так, чтобы предъявлять безмерные требования к жизни: всё или ничего; ждать нежданного; верить не в «то, чего нет на свете», а в то, что должно быть на свете; пусть сейчас этого нет и долго не будет. Но жизнь отдаст нам это, ибо она – прекрасна».

Говорят, вскоре после этой статьи («Интеллигенция и революция») Блок разочаровался в революции. Но судя по статье «Владимир Соловьёв и наши дни», написанной через два с половиной года, его представление о происходящем в Советской России становилось только грандиознее:

«Наше время сравнивали с временем великой французской революции. Такое сравнение напрашивается само собой, ибо в нём заключена правда, но не вся правда. Чем дальше развёртываются события, тем больше утверждаюсь я в мысли, что такое сравнение недостаточно, – оно слишком осторожно, в некоторых случаях даже трусливо. Всё отчётливее сквозят в нашем времени черты не промежуточной эпохи, а новой эры, наше время напоминает не столько рубеж XVIII и XIX века, сколько первые столетия нашей эры».

Наверняка у евромайданщиков пульсируют в мозгу подобные мысли. Их питает сходный восторг. И если даже они проиграют, если даже, победив, окажутся не способны управлять государством и станут, рыдая, призывать варягов, то всё-равно их попытка начать новую эру Украины лично у меня, изъеденного плесенью эволюции, вызывает уважение и сочувствие.

Январь 2014

Дом в прерии

На днях узнал, что американский кинематограф жив. Именно кинематограф, – киноиндустрия-то работает на полную мощь, выпуская потрясающие воображение спецэффектами блокбастеры. Зачастую уже непонятно, живые люди там, на экране, или мультяшки, фильм ты смотришь или запись компьютерной игры.

Правда, и самый зрелищный блокбастер не обойдёт хорошую компьютерную игру – в фильме о результате догадываешься с первых кадров (кто выживет, кто погибнет), а в игре всё зависит от играющего. Единственный жирный плюс блокбастера – можно развалиться в кресле и наблюдать, не шевеля ни пальцами, ни мозгами. Но уже, говорят, появились такие игры: надел шлем – и унёсся в виртуальную реальность. Твой мозг зашевелят, сто раз перевернут без твоего участия.

Но я не о блокбастерах (по крайней мере, не о блокбастерах в привычном смысле этого слова) – я о кинематографе. Об искусстве. О фильме «Август. Графство Осейдж», который у нас в прокате назвали попроще (чтоб, видимо, не заморачивались) – просто «Август». (О важности отрезанного «Осейдж» я скажу немного ниже.)

Фильм этот мне захотелось увидеть, во-первых, после просмотра трейлера. «Если уж на трейлер не наскребли взрыва, убийства, – подумалось, – то фильм наверняка странный. Надо не пропустить».

А во-вторых, после того как узнал, какие актёры в нём собраны. Такие величины редко увидишь вместе: Мэрил Стрип, Джулия Робертс, Бенедикт Камбербэтч (обожаемый всеми за Шерлока и уважаемый за Ассанжа) и, вдобавок, моя любимая американская актриса Джульетт Льюис.

У Льюис вообще творческая судьба непростая. В первой половине 90-х, совсем юной, она снялась в главных или запоминающихся ролях в целой серии выдающихся фильмов: «Слишком молода, чтобы умереть?», «Мыс страха», «Мужья и жены», «Что гложет Гилберта Грэйпа», «Прирождённые убийцы», «Дневник баскетболиста», «Странные дни», «От заката до рассвета», а потом её стали всё чаще приглашать или в плоские криминашки и боевики на роли наивных жертв, или в молодёжные комедии на роли старших подруг, появление же в фильмах серьёзных вроде «Провинциалки», «Убеждения» ограничивалось эпизодами. И вот хоть не центральная роль, но и не эпизод в картине, претендующей на произведение искусства…

Я прозевал прокат «Августа». Может, он был ограниченный – пяток кинотеатров по Москве по одному сеансу в будни, – не знаю. В отличие от проката американских и отечественных блокбастеров шумихи вокруг «Августа» не возникло… Прозевав, я стал ждать появления фильма в интернете. Рано или поздно там всё появляется…

Но вот попал в Дом кино, и как раз на «Август».

Пожилой мужчина, почти старик, нанимает домработницу-индианку. Действие происходит в домашнем кабинете – большой письменный стол, шкафы с книгами… Мужчина несколько раз цитирует Элиота – незамысловатую вроде бы фразу: «Жизнь очень длинна». И поначалу кажется, что хозяин уютного кабинета Беверли Уэст (Сэм Шепард) просто брюзжит, но тут появляется его жена (Мэрил Стрип). Короткостриженая старуха с красными глазами. Заплетающимся языком она выдаёт путаный и злобный монолог по поводу мужа, жизни, девушки. «У моей жены рак рта», – объясняет Уэст, боясь, что сейчас индианка откажется и уйдёт. Но она остаётся.

Через несколько дней Уэст исчезает. Жена поднимает тревогу. К ней в просторный дом – вернее, в усадьбу среди прерии – съезжаются родственники. Сестра с мужем, дочери, внучка, племянник… Полиция находит исчезнувшего – он утонул. По всем приметам, это было самоубийство.

Мы не видим процесс опознания трупа, похороны. Важно не это, а встреча живых. Довольно большой семьи, собравшейся вместе.

И здесь, по-моему, очень важна географическая примета, удалённая из названия фильма. Главная героиня «Августа» живёт в округе (в США округа часто называют графствами) Осейдж в штате Оклахома. Великие равнины, войны с индейцами, торнадо, Земельные Гонки… Кроме того, это один из самых консервативных штатов, до недавнего времени и предельно однородный по расовому составу – подавляющее большинство составляло «белое неиспаноязычное население». Самая что ни на есть американская глубинка.

Такую глубинку мы видим чаще всего или в комедиях (примитивные, убогие люди), или в фильмах ужасов (люди тоже примитивные, но кровожадные, почти сплошь маньяки). В «Августе» же показана, можно сказать, интеллигентная семья. Погибший глава явно был провинциальным интеллигентом, даже занимался литературой, его вдова – не простушка, дочери – не дурочки. Хотя все измочалены, измучены жизнью. «Жизнь очень длинна».

Мать донимает рак; одна дочь, Барбара (Джулия Робертс), любимица отца, возлагавшего на неё надежды, озлобил, остервенил большой город, семейные неурядицы; другая, Айви (Джулианна Николсон), милая, но некрасивая, вся в веснушках, застряла в ближайшем городке, но мечтает о Нью-Йорке, третья, Карен (Джульетт Льюис), порхает по миру, меняет кавалеров, хотя порой становится очевидно, каких сил ей стоит это порхание, нетрудно догадаться, что с ней будет, когда (очень скоро) порхать она больше не сможет…

И в своих неудачах, в заливающей их тоске они то и дело обвиняют друг друга. Причём обвинения выплёскиваются словно бы нечаянно, героини тут же пугаются их, пытаются сказать друг другу доброе, поддержать. Но не очень-то получается.

Другие члены семьи, да и почти случайно оказавшиеся в доме (как, например, кавалер Карен), тоже балансируют между отчаянием и состраданием.

Не буду оригинален, если упомяну, что «Август» очень похож на пьесы Чехова. Но если у Чехова, как правило, пресловутое ружьё стреляет, то здесь этот выстрел вроде бы не звучит. Авторы фильма, кажется, специально не докручивают некоторые сюжетные линии, не дают героям окончательно порвать друг с другом. Даже отчий дом не сгорает в финале (штамп, который американские киношники очень любят.) Просто дом пустеет. Остаётся лишь мать и домработница.

И становится понятно, что дочери вряд ли вернутся сюда (может, лишь на похороны матери), и хозяйкой в конце концов станет девушка-индианка. Приведёт сюда членов своего племени. И всё вернётся на круги своя. Как было лет триста назад.

Глядя на драму семьи Уэстов, я моментами видел не прерию Оклахомы, а наши Придонские, Прииртышские, Енисейские степи. Нечто очень похожее происходит и там в больших куренях и избах. В просторных домах, которые скоро займут люди других племён.

Март 2014

Что же делать?

Выражать отличную от официальной российской точку зрения на происходящее на Украине и вокруг Украины сегодня попросту опасно. У нас, судя по СМИ, по этому вопросу – точнее, по вопросу скорого и очень вероятного пролития крови – такое единодушие, какого не было, пожалуй, 99 с половиной лет. (Только тогда нам объявили войну, а нынче, несколько завуалированно, – мы.) Скажешь что-нибудь против, и запросто попадёшь в симпатизирующие бандеровцам-нацистам-фашистам-экстремистам-боевикам с майдана.

Власть, может, и не заметит несколько звучащих иначе голосков, но общественность не пропустит. Накинется. Заклеймит или того хуже. Наверняка появятся активисты, выдающие врагам билеты туда, откуда ещё никто не возвращался.

События в Киеве взбудоражили большую часть российской оппозиции. Но странно взбудоражили – эта часть стала протестовать против майдана. В майдане увидела эта часть главное зло, а не здесь у нас, в российской действительности… Впрочем, ничего странного – прикладывать к чему-то силы и энергию надо, а Украина далековато, булыжники и коктейли Молотова не долетят.

Хотя могут долететь по замысловатой траектории. Вот, скажем, приходит Эдуард Лимонов, наш бескомпромиссный оппозиционер и стойкий критик майдана на площадь Маяковского 31-го числа, а его не берут, как водится, под руки и не ведут в лимономобиль, а стреляют в Эдуарда Вениаминовича из боевого оружия. Потом объявляют: «Он хотел дестабилизировать обстановку. Устроить тут свой Киев». И всё – никакого удивления. Все всё поймут, даже наверняка одобрят действия нашинских беркутов.

Но меня искренне удивляют крайне резкие антимайданные выступления известных деятелей культуры России. К примеру, слова писателя Сергея Лукьяненко: «Для украинских писателей-фантастов. Для некоторых – и они прекрасно знают, к кому именно я обращаюсь… Славьте бойцов Майдана и носите им пирожки, недоумки. Но если хоть одна из писательских «персон», славивших Майдан и майданутых, пишущих при том на русском и печатающихся в России, захочет появиться на российских конвентах – я буду против. Захочет публиковаться в России – приложу все силы, дабы помешать. Будьте последовательны, мерзавцы! Я отныне в Украину не езжу, в украинских конвентах не участвую, переводить свои книги на украинский запрещаю».

Если Лукьяненко высказывается так в адрес украинцев, поддерживающих происходящее на их родине, то страшно подумать, что он сделает с россиянином, симпатизирующем Киеву. Задавит, видимо, как мелкого гада.

Поэтому заниматься рассуждениями о том, что там в Киеве и вокруг, я не буду. Скажу лишь, что во время революции – а это, уверен, именно революция, и как все революции, она подпитывается силами не только изнутри государства, но и из вне – к власти приходят одновременно разные силы. Так было и во время Великой французской, и во время Октябрьской, и во время Ноябрьской в Германии, и во время Кубинской… Вопрос в том, кто в итоге победит.

Но лучше не углубляться. Боюсь.

А вот о роли России в Февральской революции на Украине хотелось бы подумать. Рискну, хоть и наверняка снова буду обвинён в либерастии, «демократических стереотипах»…

Наши СМИ с давних пор создавали карикатурный образ Виктора Януковича. Благо пищи было предостаточно. Когда он стал президентом Украины, поток сарказма, вроде бы, слегка утих. Но тем не менее Янукович продолжал быть смешным главой не совсем настоящего государства. Видимо, и для немалой части украинцев их президент был неприемлем. Его в конце концов свалили.

Его свалили, и тут же пришедших к власти (пока что достаточно условной) у нас объявили поголовно бандеровцами. Путь для переговоров отрезан, Россия фактически встала на тропу войны. И в этой ситуации договариваться о статусе «русскоязычного населения» Украины, о базе нашего Черноморского флота, а уж тем более о русском языке по существу невозможно. Россия официально встала на путь войны, о чём было объявлено заплетающимся (видимо, от усталости) языком спикера Верхней Палаты.

Допустим, украинцы (извините, огрубляю, называя так нынешнюю киевскую власть), испугавшись нас, смиряются с отторжением Крыма. Навсегда ли? Ладно, пусть смиряются на десятилетия, но будут ждать удобного момента его вернуть. Наверняка дождутся.

А с Донбассом, Харьковом, Запорожьем? Там тоже, судя по телесюжетам, ждут помощи от России. Подразумевается, военной. О «силе» говорят постоянно.

Представим такое – российские силы берут под защиту эти области. Бросаем миротворческий десант в Одесскую область. Местное население не против. Но и в Волынской и во Львовской областях тоже есть русские. Десятки тысяч. Почему бы не взять под защиту и их. А разницы между Днепропетровской и Волынской областями принципиальной нет – и там и там русское население, к сожалению, не составляет большинства.

Конечно, заманчиво в той ситуации, в какой сегодня оказалась Украина, отхватить давно просившийся в руки ломоть земли. Или, по крайней мере, сделать его суверенным (хотя всем ясно, что за суверенитет, экономическая самостоятельность сегодня, скажем, у Южной Осетии). Вдобавок и примеров в Европе полно – один только развал Югославии чего стоит, и появление такого странного образования как Косово.

Когда есть Косово, почему бы не быть Крыму?

Но вспомним Чечню, которая тоже хотела быть независимой примерно в те же годы, что и Косово, Южная Осетия, Абхазия. Что мы с ней сделали?..

Конечно, не хочется, чтобы Украина стала по-настоящему отдельным от России государством. Но то, что было оформлено в декабре 1991-го вырубить можно только топором… Последствия Беловежского сговора будут преследовать нас долго. И какими ещё будут последствия…

А, задумаемся, что принесёт Россия той части Украины, которую возьмёт под защиту? Чем режим Януковича существенно отличался от того, какой установлен у нас? Может быть, кто-то объяснит мне, недоумку, разницу…

В конце прошлого года для того, чтобы оставить западного соседа при себе, президент РФ обещал выделить ему (соседу) 15 миллиардов долларов. Выгода России от этих выделений прогнозировалась в долгосрочной перспективе. Большинство специалистов утверждало, что это потерянные деньги. Успели перечислить миллиарда два-три. Слава богу, не всё. Впрочем, теперь обещаются миллиарды Крыму. Кажется, вообще безвозмездно.

Не знаю, может, дальнейшие мои слова, это демагогия, очередной припадок либерастии, но я при упоминании о миллиардах долларов вспомню о россиянах, живущих во глубине России. Им эти миллиарды не нужны?

Мы всегда не прочь метнуться к очередным Босфору и Дарданеллам, а провести водопровод в деревне не в состоянии. Переселить жильцов разваливающихся бараков, построить детских садов столько, чтобы клюнувшие на демографическую программу не разрывались между ребёнком и работой. Ведь это просто позор – при нашем ничтожном населении до сих пор не воплотить в жизнь лозунг «Каждой семье отдельную квартиру». Да и большинство имеющих давятся всемером в двушках, трёшках.

Огромные куски России лежат в руинах. В руинах не войны, а ветхости. За сто лет разве что удалось плахи на крыше сменить.

Целые районы привыкли – поколение за поколением – к бедности. Но если в советское время людей хотя бы заставляли быть людьми, то теперь бросили. Теперь и в школу можно не ходить. Сиди в своей норе и не мешайся.

В России всё больше таких посёлков и городков. Или районов в больших городах. И они тянут страну в яму. В Саратове, где грунт подвижный и целые кварталы лачуг кособокие, я увидел это движение в яму воочию. Наглядно.

Зато распылять миллиарды на праздники и геополитические игры мы не скупимся.

Хм, тут встретил такую новость: «Сорваны сроки поставок оборудования для строительства столичного метро из-за дестабилизации политической обстановки на Украине, сообщает пресс-служба столичного строй-комплекса со ссылкой на заммэра Москвы Марата Хуснуллина.

«У нас подписан крупный контракт на 800 млн руб. с заводом в Днепропетровске на приобретение оборудования для строительства метро, однако из-за случившегося кризиса на Украине поставки задерживаются», – сказал Хуснуллин.

По его оценкам, задержки в поставках могут составить не менее 2–3 месяцев. В настоящее время столичные власти ищут альтернативные варианты приобретения оборудования, но и в этом случае задержек не удастся избежать».

С одной стороны, в современном мире производственные мощности зачастую находятся в разных странах – ничего удивительного. С другой стороны, мы уже почти пятнадцать лет как поднялись с колен, пребываем в стабильности, и зависеть от окружающих нас, пребывающих в лихорадке соседей вроде как несолидно. С третьей же стороны, пятьдесят процентов потребляемых россиянами продуктов питания произведены за рубежом, и страшно подумать, что будет, если нам эти поставки прекратят. А с четвёртой стороны, что означает эта новость про проблемы со строительством метро? Может, то, что надо пойти и навести там у них порядок. Не у нас, а у них.

Что же делать?

Март 2014

О вине и чёртиках

В № 11 «Литературной газеты» от 19 марта была опубликована статья Татьяны Шабаевой «Истина в вине?», посвящённая моему интервью с украинским литературным критиком Юрием Володарским («Литературная Россия», № 10 от 7 марта).

Сама статья не заставила бы меня сесть за ответ, хотя оценка моего интервью с Володарским Татьяной Шабаевой дана однозначно негативная. Впрочем, автор не выносит мне приговор, а скорее задаётся вопросами. Перечислять вопросы не буду («ЛГ» доступна и в библиотеках России, и в Интернете, быть может, и в рознице ещё остались экземпляры 11-го номера). Объясню коротко, зачем я задал Юрию Володарскому «настолько инфантильные, беспомощные вопросы». И вообще – зачем взял это интервью.

Во-первых, реакцию Юрия Володарского на происходящее на Украине я заранее не знал. Знакомых (в том числе и виртуально) у меня в этом государстве немного. Из этих немногих Володарский представился наиболее удачным человеком для беседы: уроженец Киева, живущий там сегодня, еврей, человек русской культуры. Необычный типаж, короче.

Во-вторых, вопросы я действительно задал «инфантильные и беспомощные». Татьяна Шабаева даже посоветовала мне «нормально готовиться к интервью». Но мне лично подготовленные к интервью журналисты со сложными вопросами неинтересны – такого рода вопросы порождают кашу вместо ответов, порой интервью превращается в спор, а то и ссору, в которой невозможно ничего понять, кроме потоков эмоций… Я задал человеку, который находился всё время майдана, беспорядков, революции, вооружённого захвата власти (пусть читатель выберет подходящий эпитет) в Киеве, прямые вопросы и получил прямые ответы. Позиция Юрия Володарского на начало марта 2014 года мне ясна. Именно «на начало марта 2014 года», потому что ещё тогда я планировал (и планирую) задать ему практически такие же вопросы через несколько месяцев, через год. Интересно будет увидеть, поменялась ли его позиция или нет. Надеюсь, эта беседа состоится.

Теперь два слова о чувстве вины, которое стало лейтмотивом статьи Татьяны Шабаевой. С чувства вины автор начинает, им же и заканчивает.

«Прелюбопытный тип представляет собой русский интеллигент, обретающий опору в чувстве вины. <…> Придётся остановиться на исходном предположении (зачем я взял такое интервью у Володарского – Р.С.): перед нами тип русского интеллигента, которого корёжит не поддающееся логическому осмыслению чувство вины».

Чувство вины у меня действительно есть, и оно с каждым днём обостряется.

Я лично могу его логически осмыслить. Во-первых, чувство вины вызывает информационная война, которую ведут российские СМИ не только с теми, кто пришёл к власти на Украине, но и с украинским народом. Как данность звучат слова, что к власти в Киеве пришли бандеровцы (у меня это вызывает сомнение – как при любой насильственной смене режима к власти приходят разные силы, и мудрость соседних государств состоит в том, чтобы найти ту силу, с которой можно вести диалог, мы же мажем всех одной краской – и Яроша и Яценюка); украинцы, поддержавшие майдан тоже подвёрстываются к бандеровцам (попытка изучить вопрос, почему для некоторой части украинцев Бандера национальный герой приравнивается у нас к пропаганде нацизма). Государственный украинский флаг стал символизировать флаг врага.

Татьяна Шабаева советует мне смотреть украинское телевидение. К сожалению, в моём телевизоре украинских программ не нашлось, а то, что видел в интернете, не идёт с нашим боевым валом ни в какое сравнение… Да и газеты не отстают. Вот, к примеру, из неподписанной передовицы в том же номере «ЛГ», в котором опубликована статья Татьяны Шабаевой. Передовица посвящена референдуму в Крыму, и вот такой пассаж:

«И кстати – именно 16 марта 1944 года Ставка Верховного главнокомандующего приказала начать операцию по освобождению Крыма от фашистов. Ровно 70 лет назад. Гул истории, её неумолимый ход».

Да, воссоединение Крыма с Россией – событие эпохальное, в новейшей мировой истории исключительное (вне зависимости от того, с плюсом кто-то его воспринимает или наоборот). Но к чему такие сравнения? Зачем параллели с освобождением Крыма от фашистов (нацистов?) во время Великой Отечественной войны?

От таких сравнений и появляется у меня вполне логически осмысленное чувство вины.

И не только от этого. Чувство вины я испытываю и перед россиянами. Попытаюсь объяснить, почему.

Итак, Крым стал частью России. И министры, бизнесмены, экономисты, политики наперебой рассуждают о его «восстановлении». Разговор ведётся в таком ключе, что создаётся впечатление: Россия целиком – благоухающий сад, и вот ей достался пустырь, который тоже нужно превратить в сад.

Я бывал в Крыму. Да, люди живут там скромно, скудно. Но нигде я не увидел той нищеты и разрухи, какая есть во многих районах России. У нас десятки тысяч людей находятся в первобытном состоянии – электрификация пришла и ушла, о газификации и не слыхали, до ближайшего магазина полдня пешком, автолавка не может доехать – дороги съело болото. А сколько семей в Сибири, на Севере обитают в вагончиках, бочках, цистернах! Сколько задыхаются угольным дымом, выбросами алюминиевых заводов, целлюлозно-бумажных комбинатов! Мостики через крошечные речушки строятся годами, и жители деревень за такими речушками месяцами (осенью и весной) оторваны от мира. Сибирь затапливают, пилят, высасывают, травят, оставляя людей на голой земле. Например, недавнее переселение жителей деревень, попавших в зону затопления водохранилищем Богучанской ГЭС, мало чем отличалось от переселения народов семьдесят лет назад…

Конечно, можно снова говорить: те миллиарды, что будут вложены в Крым, не вложили бы в глубинные (неинтересные инвесторам) районы России. У нас с Олимпиады в Сочи прижилась такая поговорка: «Так бы разворовали, а так хоть в дело пойдут». Но это лично меня не утешает.

А русский язык, «запрещение» которого на Украине вызвало у нас столько возмущения и фактически стало поводом для вмешательства во внутренние дела соседей. В России без всяких особых законов русский язык в ряде республик перестаёт быть государственным, да и языком межнационального общения тоже. И не только в республиках. В Ростовской области, Ставропольском крае есть целые классы, ученики которых не говорят по-русски и не хотят его учить. Он им здесь, в такой России, уже не нужен.

И последнее в связи со статьёй Татьяны Шабаевой.

Она недоумевает, почему интервью с Юрием Володарским опубликовано в «почвеннической, консервативной газете, какой всегда была «Литературная Россия».

Ну, опубликовали потому, наверное, что «Литературная Россия», в первую очередь, одно из очень немногих сегодня по-настоящему свободных изданий, не зависимых ни от правящего курса, ни от капризов миллионеров-спонсоров, которых у «ЛР», в отличие от других СМИ попросту нет.

За последние месяцы на страницах «Литературной России» появилось много материалов по украинской проблеме. Материалов разных, порой, полярных. Многое, кстати, присланное в газету было отвергнуто. Но не по идеологическим причинам, и не по несовпадению с позицией редакции. Критерии в «ЛР» иные – качество текстов.

И вот тут остановлюсь на позиции редакции. В данном случае редакции «Литературной газеты». Эта позиция и заставила меня «отозваться на критику».

Видимо, статья Татьяны Шабаевой показалась редакции (или кому-то из редакции) «ЛГ» мягковатой и кто-то, укрывшись за ширмой «От редакции», дописал такой вот текст:

«Сенчин в шортах

«ЛГ» последовательно отмечала каждое новое произведение Романа Сенчина. Но, судя по всему, сознание, что он засиделся в шорт-листах литературных премий с солидным финансовым наполнением, сыграло с ним злую шутку. Никакого иного способа преодолеть этот барьер, кроме как составить пандан либеральным хозяевам премиальных денежных мешков, не существует. Там успех определяется не качеством написанного, а исключительно антироссийской и антигосударственной позицией автора. И Сенчин, кажется, наконец понял, как поскорее вырасти из шорт. Иначе зачем ему интервьюировать третьеразрядного критика, но видного идеолога «киевского оранжизма», полагающего, что «идеалы оранжевой революции – это демократия, справедливые выборы, свобода слова и прочие европейские ценности»? Сегодня все эти «ценности» уже щедро оплачены кровью украинцев. Сенчин не может не знать, что «поближе к Европе» в оранжевом варианте непременно означает «подальше от своей власти». Но если на Западе, а уж тем более в Киеве сегодняшнего образца за такую «супротивность» можно серьёзно поплатиться, то в России за это, напротив, есть шанс получить немалые преференции. Когда такой выбор совершает человек, компенсирующий недостаток таланта, это не удивляет. Но когда ему вторит одарённый русский писатель, это вызывает горькое чувство разочарования».

Что ж, прискорбно, что я не оправдал доверия «Литгазеты», которая «последовательно отмечала каждое» моё «новое произведение». Что заставил разочароваться тех (или того), кто, оказывается, был мною очарован. А вот дальнейшее, про то, что я пытаюсь при помощи интервью с Володарским создать какой-то пандан (негоже, кстати, газете, истово борющейся за чистоту русского языка, пользоваться забугорыми словечками) либеральным хозяевам литературных премий, могло бы, конечно, вызвать у меня приступ несвойственного мне хохота, если бы не несколько причин.

Во-первых, жаль автора этого небольшого текста (не вся же редакция, собравшись кружком, его писала). Какие демоны вьются над его головой. Или чёртики дёргают за уши… И главное, уже давно. Будь это сотрудник какого-нибудь агитлистка, я бы не горевал, но он ведь трудится в газете, хоть отчасти связанной с литературой.

Во-вторых, не хохочется мне из-за того, что некоторые члены редакции «Литгазеты», обитающие то за высокими заборами в Переделкине, то в Испании, предпочитающие произведённое в Европе нашему, делают вид, что борются с «европейскими ценностями». Вряд ли они делают это искренне, бескорыстно. По-моему, эти члены получают за свою роль немалые преференции. Может, я и ошибаюсь, конечно, заблуждаюсь. Я небольшой криминалист, в отличие от автора произведения «Сенчин в шортах».

В-третьих же, быть для так называемых либералов леваком с националистическими завихрениями, а для так называемых патриотов и почвенников – русофобом и либеральским прихвостнем, это для пишущего человека интересное положение. Весёлое. Но в последнее время демонстрация внутренней нецелостности стала делом рискованным. Не знаю, как там в Европе и в Киеве, но у нас за это вполне можно поплатиться. И если не сегодня, то в ближайшем будущем. Не исключено, что ко мне однажды придут некие лица и, показав в виде ордера на арест именно текстик из «ЛГ», велят «пройти».

Подобные случаи, кстати сказать, в истории «Литературной газеты» уже бывали.

Март 2014

В тени весны

На днях я посмотрел фильм «Фальсификация», посвящённый делу гражданского активиста Даниила Константинова.

Напомню, он обвиняется в убийстве. Якобы Константинов 3 декабря 2011 года на юге Москвы, возле станции метро «Академика Янгеля» во время драки зарезал молодого парня. Буквально через пару дней Константинов был задержан во время протестной акции, и, как он утверждает, получил в здании отделения полиции от незнакомого гражданина предложение сотрудничать с центром по борьбе с экстремизмом. После отказа гражданин пообещал Даниилу большие неприятности, и 22 марта 2012-го Константинова задержали, предъявив обвинение в убийстве.

Уже больше двух лет он в заключении.

Сорок минут фильма повествуют о ходе следствия, семимесячном судебном разбирательстве. По сути, бывая на многих заседаниях, я всё это знал, видел, но, спрессованный, сюжет непридуманной, из реальной жизни истории произвёл гнетущее и в то же возмущающее душу и разум впечатление.

Российское, советское, да и мировое правосудие знает множество примеров, когда на скамье подсудимых оказывались люди, вина которых была крайне сомнительна. Многие из них, тем не менее, получали сроки заключения. Из США довольно часто приходят известия, что человека освобождают через десять-двадцать-тридцать лет, так как оказывается, что он невиновен. Не так давно был снят фильм «Убеждение» о том, как сестра на протяжении 16 лет доказывает, что её брат не убийца, и в конце концов побеждает.

Да, от несправедливости, ошибки, предвзятости никто не застрахован. Но дело Даниила Константинова наверняка будет выделятся как одно из самых поразительных.

Дело в том, что 3 декабря, в тот самый день и даже час, когда на юге Москвы произошло убийство, Константинов находился на севере город, в ресторане, отмечая в кругу семьи и знакомых день рождения своей матери. Тому есть доказательства – фотоснимки, свидетельства официантов, сигналы мобильного телефона Константинова… Приводить здесь всё попросту нелепо – лучше гляньте «Фальсификацию», которую можно найти в интернете. Там всё наглядно, документально. Заверяю.

Поверьте, я сам слышал на одном из заседаний, как судья воскликнула, обращаясь к представителям обвинения: «Вы с чем пришли в суд вообще?» Оказывается, ни с чем. Единственный свидетель убийства – профессиональный вор, не могущий связать двух слов, вещдоки потеряны, следователи ничего не помнят, а обвинители руководствуются «ощущением», что убийца – Даниил Константинов.

Следствие длилось более полугода. Причём ключевые заседания проходили в закрытом режиме. Почти все ожидали обвинительного приговора, тем более что его оглашение было назначено на предновогодние дни, а в самый день вынесения приговора РИА «Новости» и некоторые другие новостные агентства пустили информацию, что суд признал Даниила Константинова виновным в убийстве. Вход в здание суда был затруднён, проверка документов, шмонание сумок производились нарочито медленно: судя по всему, приставам и прибывшему на помощь ОМОНу очень не хотелось, чтобы внутри (даже не в зале заседания, а в коридорах, на лестницах) находилось много людей. В суд вбегали всё новые и новые группы молодцев в шлемах и с дубинками. Мне, находившемуся часа два сначала во дворе, а потом возле рамки металлоискателя, было очевидно, что правоохранители готовятся к подавлению того, что по их понятиям называется «беспорядки».

И тут с верхних этажей прозвучало: «На доследование!»

Этого, третьего, варианта, мало кто ожидал. Конечно, люди надеялись, что судья взбунтуется против системы (а во время заседаний она не раз отмечала беспомощность обвинения) и оправдает Константинова, но говорили об этом коротко, боясь сглазить. Да и сколько нынче у нас оправдательных приговоров? Говорят, меньше процента. Обвинительный приговор был куда реальней. А доследование… Значит, ещё многие месяцы, а то и годы Даниил Константинов будет в СИЗО (практика показывает, что там могут держать и пять, и шесть лет). Этакая иезуитская пытка. Или надежда судьи на изменения климата? Или времени политического года?..

Прошло три месяца. По словам защитников Константинова, признаков доследования они не видят, поиски настоящего убийцы незаметны. Дело, кажется, зависло. А человек продолжает сидеть.

Это как во времена царей и королей – сажали в башню узника и без всяких особых формальностей держали там «до лучших времён»…

Последние недели, судя по ТВ, да и вообще по речам многих общественных деятелей и так называемых простых людей, у нас в России настали некие «лучшие времена». Календарная весна совпала с «Русской весной». Небывалый подъём духа.

Но в то же время государственная инквизиция продолжает трудиться.

В Нижнем Новгороде судят интеллигентного, субтильного юношу Юрия Староверова, который позволил себе на одном из давних уже митингов заступиться за нещадно избиваемого омоновцем человека… Ждёт нового срока Сергей Мохнаткин. Кстати, я был очевидцем его задержания на Триумфальной площади 31 декабря 2013 года. Именно задержания. Бил ли он кого, не заметил, но ясно видел, как огромный, выше Мохнаткина раза в два полковник минут двадцать задирал Сергея, а потом за шкирку поволок к полицейскому «Пазику». Может, Мохнаткин пытался вырваться, чтобы, по крайней мере, пойти к автобусу самому, – это инстинкт, сопротивляться насилию, бороться за своё достоинство. Но сколько таких, с неподавленным инстинктом, сегодня за решёткой…

Продолжается «Болотное» дело, судят Удальцова и Развозжаева, оттачивая на них старый принцип «слова и дела»; заперт в квартире и лишён слова Алексей Навальный. За решёткой Павел Важенин, Евгений Витишко, Сергей Череповский, Таисия Осипова, Ольга Шалина, Георгий Боровиков. И ни на кого из них у обвинителей, видимо, нет ничего конкретного. В основном «ощущения» и свидетельства очевидных лжесвидетелей.

И ещё многие, многие другие лишены свободы по очень сомнительным мотивам.

Но это ладно – политические активисты, общественные деятели, либералы и националисты, бизнесмены, они одним фактом своего существования могут быть взяты и отправлены в казённый дом. Мне больше всего жалко тех, кто у нас в России просто хочет существовать. Тихо, молча, тупо. Но не могущих существовать становится всё больше.

Беременные женщины бросаются со скал и из окон, дети и подростки кончают с собой на Алтае, в Самарской, Вологодской, Челябинской областях, в Москве, Чите… Мужчины вешаются и стреляются, потому что им негде работать. Больные раком тоже вешаются и стреляются, травятся чуть ли не ежедневно… И это всё в последние недели. Специалисты объясняют: «Весна. Обострение».

Март 2014

Из Навального делают Аввакума Петровича

На днях наткнулся в Интернете на такую новость:

«Прокуратура Москвы направила представителям российских соцсетей предупреждения о недопустимости размещения в Интернете различных материалов от имени оппозиционера Алексея Навального.

Басманный районный суд столицы ещё 28 февраля запретил оппозиционеру пользоваться Интернетом. Однако в соцсетях, блогах и иных сервисах, предоставляющих возможность размещения информации, регулярно публикуются тексты, видео- и аудиоматериалы от имени оппозиционера, сообщили «Интерфаксу» в прокуратуре Москвы».

А немного раньше прочитал такое:

«Генпрокуратура РФ поручила Роскомнадзору заблокировать сообщество «Война коррупции – поддержка Алексея Навального» в социальной сети «ВКонтакте».

С требованием заблокировать группу в ведомство обратился депутат Госдумы Александр Сидякин.

В микроблоге Навального в Twitter также сообщается: «Наша группа по В К «РосПил – война коррупции» будет закрыта как экстремистская по требованию единоросса Сидякина». В данной группе в настоящее время состоит более 269 тысяч пользователей, доступ к ней пока открыт.

Ранее Роскомнадзор внёс в реестр запрещённой информации страницу Навального в «Живом журнале». Как пояснил «Интерфаксу» пресс-секретарь ведомства Вадим Ампелонский, функционирование данной интернет-страницы нарушает положения судебного решения об избрании Навальному меры пресечения.

Басманный суд Москвы 28 февраля постановил изменить Навальному меру пресечения по делу «Ив Роше» с подписки о невыезде на домашний арест сроком на два месяца – до 28 апреля 2014 года. Навальный по решению суда теперь не может покидать пределы своего жилища, общаться с кем-либо, кроме близких родственников, адвокатов и следователей. Кроме этого Навальный не может получать и отправлять корреспонденцию, использовать средства связи и Интернет, а также общаться со средствами массовой информации.

Пресс-секретарь оппозиционера Анна Веду та ранее уже сообщала, что Алексей Навальный ничего не пишет на своих страничках в соцсетях и соблюдает все условия наложенных на него ограничений. «Во всех обновляемых статусах и в последнем посте чёрным по белому написано, кто ведёт эти аккаунты – сотрудники Фонда борьбы с коррупцией и супруга Юлия», – заявляла она».

Прочитал я всё это тогда и не возмутился. Перечитал сейчас, сдавая материал в очередной номер газеты, и снова душа не всколыхнулась. По существу-то – обычная история. Появился человек, который стал угрозой для существующей власти, и его стали уничтожать.

Нравы у нас нелюдоедские, поэтому уничтожают неспешно. Сначала информационная война – типа, у тебя отношения с Америкой, других уличаешь в воровстве, а сам и лес воруешь, с почтой химичишь, и много чего ещё… Параллельно с информационной войной немного помяли этого человека, дали предупредительные несколько суток в специзоляторе. Не понял. Продолжил. Ну тут и дела завели уголовные.

Дела заводили по одному, не очень быстро расследовали, снова давая понять, чтоб унялся. Не унялся человек, наоборот, в раж вошёл, о президентстве стал подумывать, к выборам мэра первопрестольной готовиться. Впаяли реальный срок по одному делу, заменили тут же на условный. Не понял милости. Тогда решили закрыть всерьёз.

Пока дозревает новое дело, по которому наверняка отправят человека упорного за решётку, решили закрыть его в собственной квартире. Но и оттуда рассылал он письма смущающие, грозился вывести жуликов и воров на чистую воду. Запретили тогда пользоваться средствами связи. И всем вокруг запретили копировать письма и всяческие слова упорного.

Не знаю, поймёт ли на сей раз человек этот, что надо молчать. Даже жене ничего не говорить, а то, не ровён час, передаст кому слово… Да, надо просто молчать.

Нет, не верится. Найдёт способы продолжать свою деятельность. Находить факты, как воруют деньги серьёзные люди, доносить до черни эти факты.

Это раньше у нас, при последних царях, заключённым разрешалось писать и пересылать разные, невинные, вроде, теоретические статейки. И к чему привело? К революции. При последнем генсеке тоже дали зэкам поблажки и понеслось… Нельзя повторять ошибок.

Вот раньше как было на Руси правильно: ляпнул не то, и языка лишился, написал вредную грамотку – пальцев. Вспомним хотя бы XVII век, протопопа Аввакума и его подельников. Самому писучему, говорливому Аввакуму ничего, кажется, не отрезали, сожгли целеньким, а окружение почирикали.

Так же, в общем, и нынче. Виртуально, конечно. Не реально. Позакрывают все ресурсы, где слово нынешнего нашего правдоруба разносится, порушат людям нехитрый, нетучный бизнес. А самого правдоруба, помурыжив ещё изрядно, сожгут (виртуально, конечно) без особых следов насилия. В соответствии с нормами.

Хотя последние месяцы, воодушевление всенародное, полное (не считая нацпредателей) единение народа и власти, располагают к тому, чтоб убыстрить процесс. И чего уж там, перейти из виртуальности в реальность. В нынешних условиях и введение у нас смертной казни европейское сообщество проглотит не морщась. Нынче такой момент, что всё можно.

Можно и не расстрел возродить, а сожжение. Чтоб без пролития крови.

Надо ведь как-то освобождаться от тех, кто мешает. А впереди столько дел, столько возможностей! Столько потоков, которые нужно по-умному распределить, никого своих не обидев.

Апрель 2014

Давай подробности

Как хочется думать о возвышенном или абстрактном. Или – лучше – вообще ни о чём не думать. Особенно по утрам.

Встать, включить интерьерную музыку, выпить чашечку кофе, разглядывая завитушки на обоях, и спокойно отправиться на работу.

Но вот метро. И там, возле турникетов, в руки всовывают одноимённую газету. И начинается… Кстати, два слова об этом издании. О «Метро».

Раньше большинство просто ехало. У многих торчали из ушей проводки наушников, кое-кто дремал. Некоторые читали книжки, некоторые играли в телефонах, лишь единицы таращились в газеты. А нынче газеты у каждого третьего-пятого. Ясно, на халяву чего не взять, не вспомнить буквы… И напитывается наш народ с утра всякой ненужной информацией. И потом в течение дня переваривает, обсуждает с коллегами, а работоспособность падает.

Я тоже хватаю бесплатную газету, тоже читаю, тоже напитываюсь. По большей части информация нейтральная, иногда полезная, случается, что заставляющая возмутиться, не находить себе места до самого вечера. Но такой, что появилась в номере «Метро» от 17 апреля, я еще не встречал.

Прямо на передовице большими буквами: «Цоя обвинили в распаде Союза».

В первый момент подумал о чиновнике из московской мэрии времён Лужкова. Был такой, появившийся неизвестно откуда в конце 80-х, делал странные заявления, а потом, когда Лужкова отставили из-за утраты доверия, куда-то исчезнувший.

«Так вот кто во всем виноват!» Но вчитался, и волосы зашевелились…

«Депутат-единоросс Евгений Фёдоров на своем сайте разместил видео-интервью, в котором заявил, что Виктор Цой принимал участие в «проекте» по ликвидации СССР. По его мнению, известный музыкант был агентом ЦРУ, а некоторые произведения Цоя, в частности, текст известной песни «Перемен», писались «профессиональными авторами в Голливуде по заказу ЦРУ».

Думаю, ясно, что рабочий день был потерян. Вместо исполнения своих обязанностей, я тайком от начальства копался в интернете. Посмотрел почти полуторачасовое интервью депутата, где содержались слова про Цоя, потом – другие интервью (большинство проходят в одном и том же кабинете и по схожему сценарию: Фёдоров сидит за столом и рассказывает двум-трём молодым людям, которые почти не задают вопросов, о том, что было, что есть и что будет); изучил реакцию общественности на заявление, что Цой, оказывается, занимался такими делами…

Наверняка большинство читающих этот текст, уверены, что «либерал Сенчин» будет ругать депутата, обзывать. А я не буду. Более того, я во многом согласен с его теорией, что Советский Союз планомерно разваливали. Пусть экономисты-политики, вынырнувшие в начале 90-х, сколько угодно всё валят на плановую экономику, порочность социалистической системы. Не верится. Разваливали конкретные силы.

Может, разваливали не именно Советский Союз, а строй, но получилось в точности так, как сказал некогда первым то ли Александр Зиновьев, то ли Владимир Максимов (а теперь и Сергей Кургинян на авторство претендует, правда, те имели в виду «мы», а он – «они»: «Целили в коммунизм, а попали в Советский Союз».

Одно без другого не существовало, и стоило убедить народ, что коммунизм неосуществим, как стал рассыпаться СССР. А над дискредитацией коммунизма, как оказалось, работали на самом верху. Михаил Горбачёв, виня в развале Союза Ельцина (но фактически Союз развалился году в 90-м), в конце 1990-х признался: «Целью моей жизни было уничтожение коммунизма». А как эффективнее всего было коммунизм уничтожить? – показать, что при коммунистах жить невыносимо. К концу 1989-го жить действительно стало невыносимо. Не духовно, скажем так, а физически. В 89-м я побывал в нескольких городах страны, и везде, вплоть до Москвы, магазины были почти пусты. Спустя два года, в декабре 1991-го, они были пусты совершенно.

Над трупом СССР тогда никто не рыдал – одни не поверили в реальный распад, другие были уверены, что порознь будет лучше… Зарыдали через год-другой, поняв, что это всерьёз. А теперь, видимо, наступает время разобраться, что же этот распад (развал) вызвало, как он происходил…

И вот депутат Госдумы, в числе других причин, назвал работу ЦРУ, проиллюстрировав её таким вот примером: «Мне тут понравилось… Я тут общался со специалистами. Они говорят, специалисты, которые раньше работали в нашем КГБ… чтобы было понятно – в советском. <…> Ну и они говорят: «Ну, тогда был четкий план, о котором все в КГБ знали – план по ликвидации иностранными государствами и их агентами Горбачёвым и компанией Советского Союза. Причём рядовые сотрудники всего плана не знали – они на узких фронтах сталкивались с конкретными его проявлениями, докладывали наверх, а наверху эти бумаги выкидывали просто в помойку. А потом и КГБ распустили, чтобы он не мешал ликвидировать Советский Союз.

И мы их спрашиваем: «Ну а как это, в чём это проявлялось? Конкретные элементы плана?» Они говорят: «Элементов плана тысячи. Вот мы с которыми сталкивались физически… Помните, был такой блестящий, сверхпопулярный певец Цой в Советском Союзе. И вот мы обнаружили, что на каком-то этапе он начал петь песни совсем не такие, как пел до этого. До этого он пел про алюминиевые огурцы, а тут вдруг про перемен, да, начал петь. Не его стиль. Как будто два разных певца Мы… – КГБ не то что счас, власть была. – Мы вызвали всю евоную группу, те написали везде бумаги, мы провели исследования, допросы… – ну, тогда ещё власть была у низовых сотрудников, пока начальство не запретило, – и выяснили, что все последние песни… Цой сам писать не умел, он писал их в коллективе… ему привозили из… от Америки… Профессионально люди в Голливуде писали песни».

Но это же в системе. Один бы Цой ничего не сделал. Он же в системе, таких проектов тысячи. И в культуре, и в экономике, и в политике, и в силовой системе. Это профессиональная работа… За Цоем были в ЦРУ специальные люди, которые с ним работали – давали ему эти песни, и так далее. <…> Так вот, его песни просто привозили из Голливуда, и он их пел, и это было элементом плана. И ничего с ним не сделаешь: певец имеет брать песни хоть с Луны, даже в советском нет нарушения закона. Но сам факт, технология работы, как это работает».

Пример с Цоем меня, конечно, возмутил. Но потом я вспомнил, что когда-то, в советское время, нас учили размышлять диалектически (хотя на деле приветствовалось мыслить догматически). Поэтому я унял возмущение и стал анализировать слова Фёдорова.

Вполне возможно, что ему действительно могли рассказать такое ветераны КГБ. Вполне вероятно, что у ветеранов этих имеется основа для таких рассказов. Жаль, что депутат не поведал подробности, не предоставил их после того, как по поводу его высказывания разразился скандал. Предпочёл обратиться в Следственный комитет, чтоб тот наказал клеветников.

То есть, Фёдоров подтвердил свои слова, но оскорбился тем, что СМИ единодушно увидели в этих словах такой смысл: «Виктор Цой был агентом ЦРУ». «Я такого не утверждал!» – заявил депутат и добавил, что песни Виктора Цоя действительно писались в Голливуде, но это никак не связано с тем, что рок-исполнитель был иностранным разведчиком…

Ну, тут уже казуистика и тому подобное… А ведь как просто именно сейчас, на гребне Русской весны приоткрыть двери Большого дома на Литейном и предъявить документы (не всё же «выкинули в помойку»). Можно и без фамилий (замазать, вырезать). Хоть что-нибудь, кроме «рассказов». Судя по «рассказам», и Гагарин умер в психбольнице, куда его заточили за то, что Брежнева обложил по матери…

Заявление Фёдорова нуждается в самой серьёзной проверке. Это не должно остаться просто «рассказом». Ведь сколько нам может открыться! И истинная цель упорных приездов в СССР Джоанны Стингрей (она ехала из Лос-Анджелеса, а это рядом с Голливудом!), и неожиданный творческий кризис Александра Башлачёва (вот представим, что за Башлачёва писал белоэмигрант, старый и больной, и когда он умер, ручеёк песен прекратился, Башлачёв замолчал)… После слов Фёдорова так и стоит перед глазами сцена: Стингрей привозит в Ленинград пачку текстов и распределяет: «Перемен» Цою, «Дети уходят» Борзыкину, «Время менять имена» Кинчеву… Тут и Егор Летов (он в Ленинграде часто бывал и даже в тамошний рок-клуб вступал). Летову – «параллельно коммунизму речка алая течёт»… Из-за песни «Новый метод» («Я твой слуга, ты мой гегемон») разворачивается целый бой: листок с текстом пытаются схватить члены «Аукцыона», «АВИА», «НОМ», но ловчее всех оказывается жилистый Кинчев… Кинчев же перехватывает и многие тексты песен, предназначавшиеся для Башлачёва. Башлачёв бледнеет…

Бред? Хочу верить, что бред, а сцену не сморгнуть – как зайчик от электросварки впился в сетчатку. И разрастается… Приходят и приходят вопросы. К примеру, а на каком этапе Виктор Цой запел по-другому? Песня «Хочу перемен» была впервые исполнена в 1986 году (Джоанна Стингрей, кстати, уже действовала в Ленинграде), «Алюминиевые огурцы» есть на альбоме «45» (1982 год).

«Алюминиевые огурцы» вообще-то нетипичная для Цоя песня. Весёлых, шутливых, ироничных песен у него очень мало. На том же альбоме «45» почти сплошь экзистенциально-социальные мрачняки и депрессняки вроде «Время есть, а денег нет», «Мои друзья», «Солнечные дни», «Ночь, день, спать лень», две песни под названием «Бездельник», есть очень подозрительная в нынешних реалиях «Восьмиклассница», есть провокативная «Когда-то ты был битником», есть эзопообразная «Электричка»; в то же время записана жуткая тема под названием «Я – асфальт».

Далее (до появления в Ленинграде Джоанны Стингрей) были записаны песни «Последний герой», «Около семи утра», «Транквилизатор», «Троллейбус», «Пора уходить прочь», «Генерал»… Так что для любого более-менее знающего историю Цоя и группы «Кино» понятно, что песня «Хочу перемен» появилась не неожиданно. Поэтому, как пел один мужчина с гитарой: «Давай подробности!» Не даёшь, значит, гонишь. Могут и зачмырить. В Питере, откуда депутат родом и где до сих пор часто бывает, ребята боевые остались. Гонщиков не любят.

Как бы там ни было, а осадок от высказывания Евгения Фёдорова, конечно, остался. На этот осадок подобные высказывания и рассчитаны – когда-нибудь такой осадок (что там Цой? – льют и на Пушкина, и на Толстого, на Лермонтова, да чуть не на всех – все вредили, все подтачивали)… Да, в конце концов осадок полностью заполнит мозги народу, и тогда делай с ним – с народом – в прямом смысле что хочешь.

Апрель 2014

Украинская петля

С детства завидовал тем, кто безоговорочно верит учителю, кто знает, как правильно, что такое хорошо и что такое плохо. Сидел за партой, слушал бойкие ответы отличников и сомневался. Сомневался во всём – от исторических дат до химических цепочек… Окончил школу с плохими отметками.

После школы это моё качество – сомневаться, не верить, противоречить – часто вредило, однажды в армии чуть не довело до гарнизонной гауптвахты. Но опасным стало в последние месяцы.

Началось с того, что в конце прошлого года я выразил сочувствие стойкости евромайдановцев в Киеве, потом усомнился в правильности тактики присоединения Крыма, взял интервью у того, кто, оказывается, считается в среде российских «патриотических» деятелей культуры «видным идеологом киевского оранжизма»… После всего этого одни стали открыто называть меня нацпредателем и продавшимся либералам, другие советовали покаяться или хотя бы заткнуться. Объясняли полушёпотом: «Времена изменились».

Да, времена изменились. Диалог, даже в формате орания друг на друга, заканчивается. Теперь нужно верить и поддерживать. Верить, что в феврале в Киеве к власти пришли сплошь бандеровцы («бендеровцы», как до сих пор называют их многие, в том числе и «официальные лица»), не видеть разницы между Яценюком и Тягнибоком, Кличко и Ярошом, и, желательно, повторять погромче: «В Киеве нацисты!»

Нужно ликовать по поводу того, что Крым теперь стал частью России и не задумываться над тем, к каким последствиям и в самом Крыму, и в (остальной) России это присоединение приведёт.

Многие, по моим наблюдениям, считают произошедшее в Киеве зимой революцией, майдановцев героями, но нынче сочувствуют «сторонникам федерализации», «пророссийским» (по разному их называют) в Донецке, Луганске, Славянске, Краматорске… Эта позиция может показаться абсурдной, шизофренической. Может, и так. Но и я в числе этих людей, у которых, по определению тех, кто знает, «как надо», мозги на раскоряку.

Мне режет слух слово «сепаратисты», я боюсь представить, что будет с Денисом Пушилиным, лидером Донецкой народной республики, с Вячеславом Пономарёвым, Валерием Болотовым, народными мэрами Славянска и Луганска, с их соратниками, если они проиграют… Наверняка киевская власть (кто бы ни стал президентом, премьером) их не пощадит. Мутные личности вроде командующего самообороной Славянска Игоря Стрелкова наверняка успеют раствориться в пространстве и потом всплыть в безопасном месте, а местные, у кого там семьи, дома, будут биться до последнего…

И в этой ситуации понятны призывы вводить российские войска на юго-восток Украины, «взять под защиту». Но опять же задаёшься вопросами (что нынче вслух делать опасно): а сколько там, на Юго-Востоке, сторонников федерализации, не встретят ли там наши войска так же, как встречают киевские, действительно ли сторонники федерализации контролируют хотя бы город Донецк?..

Известен принцип активного меньшинства. Это меньшинство и совершает революции, но для удержания власти требуется поддержка большинства. Большинство же на Юго-Востоке который месяц помалкивает, и это большинство, извините, что приходится вспоминать о крови, – украинское. Даже в Славянске 73 % – украинцы. Кто из них за федерализацию, «за Россию»? (Вон, даже в двухмиллионном Крыму на 24 апреля поступило чуть больше 400 тысяч заявлений на получение российского гражданства, остальные выжидают.)

Ответ на этот вопрос кто за кого должен дать референдум. Но вряд ли в нынешних условиях он состоится. Когда на крышах и господствующих высотах снайперы – идти голосовать рискнут немногие.

Но вот от чего мозг окончательно может раскорячиться и лопнуть, это от попытки понять, что случилось в Одессе 2 мая.

Да, трагедия. Страшная, дикая. И – несмотря на обилие фото- и видеодокументов – абсолютно необъяснимая. Непонятно, кто были те ребята с красными повязками на рукавах, которые и начали стрельбу, побоище, закончившееся поджогом Дома профсоюзов.

Судя по всему, этих ребят было не так уж много – несколько десятков. Но экипированы, подготовлены они были отлично. Боевые молодые парни… И главное – у них было оружие: на многих фото и видео можно увидеть, как они стреляют по сторонникам единой Украины. Причём стреляют, стоя рядом, буквально бок о бок, с милицией. Кстати, у некоторых милиционеров на рукавах точно такие же красные повязки… Что это? Кто это?

Позже, когда сторонники единой Украины взяли в осаду Дом профсоюзов, эти ребята исчезли. И вся агрессия сторонников излилась на тех, кто находился в палаточном городке возле Дома профсоюзов и внутри… Сейчас в интернете много словесных свидетельств, что осаждённые стреляли и кидали коктейли Молотова, но таких кадров я не нашёл. (В какой-то момент осаждавшие метнулись прочь от Дома, но что было причиной – неясно.) Зато в избытке иное – коктейли летят в окна, а один толстяк в синей рубашке под бронежилетом, не прячась от камер, стреляет по осаждённым из пистолета.

Про этого толстяка. Пишут, что это некий «сотник Мыкола». Он фигурирует на разных этапах Одесской трагедии 2 мая. Прохаживается за спиной милиции, опять же под камеры ведёт с кем-то телефонный разговор, явно выпрашивая свободу действий.

Где этот «сотник Мыкола»? Где ребята с красными повязками, палившие по сторонникам?

В последние годы мы часто слышим слово «спровоцировали». Случившееся в Одессе явно было спровоцировано и отрепетировано. Акции футбольных болельщиков под названием «За единство Украины» проходят с марта. 28 апреля в Донецке такая акция сопровождалась драками с «федералистами», а 2 мая в Одессе она стала поводом для стрельбы и пожара…

Странная стрельба, фактически с разрешения милиции, и странные итоги пожара – 40 трупов в огромном, с несколькими выходами, здании Дома профсоюзов.

Руководство Украины требует разобраться. Но оно так же требовало найти снайперов, убивавших в Киеве в феврале и евромайдановцев и милиционеров. Снайперы до сих пор не установлены. Растворились. Не исключено, что и ребята с красными повязками растворятся тоже.

И результаты экспертизы трупов в Доме профсоюзов вполне могут оказаться простыми – отравление дымом и дальнейшее обгорание некоторых. Хотя на видео и фото видно, что предельно обгоревшие тела лежат вблизи нетронутых огнём тумбочек, деревянных решёток. Странно. Хотя если поверить рассказам некоторых очевидцев, то вначале в здании шла драка, а потом начался пожар. И не так уж невероятно, что раненых или убитых обливали бензином и поджигали. Поэтому так много обгоревших трупов на лестнице. Там, на лестнице, по существу, нечему гореть, чтобы создать такую температуру, при которой человек обгорает до костей. И – почему люди там, на лестнице, оставались, не бежали ни наверх, ни в боковые коридоры?..

Ещё за день до произошедшего в Одессе я посмеивался над высказываниями некоторых политологов, смысл которых можно свести к следующему: киевские власти находятся в тупике, Украина, по сути, раздроблена, денег нет, производство стоит. И единственный выход – спровоцировать Россию на полномасштабное вторжение, и тогда Запад бросится спасать страну не на словах, а на деле. Войска ООН, гуманитарная помощь и так далее.

После 2 мая мне этот сценарий не кажется бредовым.

Людей с красными повязками многие в интернете называют «пророс-сийскими». Вряд ли. Скорее всего, это спецотряд, действующий по приказу если не центральной киевской власти, то какой-то мощной силы, борющейся за власть. (Допускаю, что Яценюк может не знать планов Тимошенко или Турчинова и наоборот.) Приказ очевиден: устроить большую кровь руками якобы «пророссийских» и пролить основную кровь именно «пророссийских» («федералистов»). Конечно, хитро и сложно, но ход событий 2 мая именно это продемонстрировал.

То, что парни с красными повязками «пророссийские» кажется мне более чем нереально. Взять хотя бы их совместные действия с милицией. Как бы сильно милиция в Одессе ни симпатизировала «федералистам» (хотя это вопрос, насколько сильно), но открыто совещаться с парнями в масках с повязками, спокойно наблюдать, как они стреляют из пистолетов и автоматов, думаю, милицейские начальники в чине полковников не стали бы. Просто бы побоялись… Сейчас эти начальники, как сообщается, отстранены от работы. А вот допрошены ли? Я не слышал.

Очень подозрительно и то, что посмотреть на обгоревшие трупы в Доме профсоюзов пускали чуть ли не всех желающих. Ужасные кадры наводнили интернет. Для чего? Мне цель, кажется, понятна – вызвать гнев в первую очередь России…

Призывы вводить войска слышатся отовсюду. И с Украины просят, и рядовые россияне, и эмоциональные деятели культуры, горячий Рамзан Кадыров. Дмитрий Рогозин, лишённый возможности улучшать жизнь в России, помечтавший о Луне, стал теперь мечтать оказаться в окопе под Славянском… Бывший третий человек в России Сергей Миронов пишет в «Твиттере»: «Фашистскую гадину надо давить в собственном гнезде! Надо вводить войска – защитить наших братьев и остановить бандеровцев-фашистов!»

Что если Путин послушается Сергея Миронова и примется давить «фашистскую гадину в собственном гнезде»? От него только этого и ждут. По-моему, все. Вторжение всем развяжет руки: НАТО, самой Украине, власти которой «стесняются» пока решительно действовать на Юго-Востоке, силам самообороны, Национальной гвардии… Если начнётся полномасштабная война, в которой Россия наверняка будет проигрывать (извините, не вижу, за счёт чего мы будем способны одерживать победы), то не останутся в стороне и Китай с Японией – у них к нам очень много претензий.

А если после 2 мая оставить всё так, как есть – ограничиться нотами, продолжить информационную войну, – значит, показать слабость и равнодушие к русскому населению Украины, которое теперь, исходя из логики событий, должно или заткнуться и скрывать свою русскость, или уезжать с Украины, проклиная Путина и россиян, что не защитили…

Что выбрать? Украинский узел превратился в петлю. В петлю-удавку. И Россию толкают туда со всех сторон.

Май 2014

Помянули

Болотная два года спустя

6 мая в назначенный, но несогласованный со столичной мэрией час съездили с женой Лизой на Болотную площадь. Конечно, опасались, что Болотная будет перекрыта, а если и не перекрыта, то заполнена полицией, хватающей тех, кто хочет пробиться на площадь.

Но нет, проход был свободен, полиции немного. Более того, при выходе из метро «Новокузнецкая» были установлены стенды с требованием «Свободу героям 6 мая!» и фотографиями узников Болотной. Рядом стояли несколько человек с белыми ленточка (уже не одиночный пикет), а неподалёку – два-три вполне миролюбивых стража порядка.

Мы потоптались перед стендом, читая и без того заученные фамилии «Косенко, Луцкевич, Марголин», спросили у держащих конструкции: «Неужели разрешили?» Те улыбнулись грустно: «Здесь разрешили». Пожелали им удачи, поспешили к Болотной, надеясь увидеть людское море. Ну, не море, пускай, но… Но не столько, сколько увидели.

На мосту (официально – Лужков мост) и возле памятника Репину было в начале восьмого человек триста. Из них с четверть журналисты.

Потом, уже дома, я услышал по радио, что нескольких активистов задержали. Я лично задержаний не видел. Не заметил и активистов. Стояли группками тихие люди, некоторые вполголоса разговаривали, а большинство молчали. Кое у кого были белые ленточки, единицы приоткрывали для фотографов бумажные листы с надписью «Свободу узникам Болотной!» Несколько мужчин держали в чехлах явно флаги, но достать их, видимо, так и не решились.

Никого из лидеров оппозиции я не увидел. Где те, кто клеймил режим два года назад? Одни – те, кто действительно был для режима опасен, – нейтрализованы, другие не пойдут к кучке людей. Зачем? За те несколько месяцев с конца 2011-го до середины 2012-го они привыкли к десяткам тысяч, а теперь собираются сотни. Да эти сотни, судя по всему, и не хотят видеть и слышать тех, кто, как показало время, оказался попросту болтуном. Кричать со сцены гневные слова на одном, другом, пятом митинге, а потом отправляться домой – попросту глупо. Митинг, это лишь начало более серьёзного дела…

Два года назад ещё можно было изменить положение дел в России. Остановить гаечный ключ, перекрывающий кислород. После 6 мая 2012-го, когда тысячи людей начали разбегаться из окрестностей Болотной площади (напомню, что сама площадь была тогда перекрыта полицией) возможность остановить стала невозможна.

Перекрытие кислорода идёт стремительно. Запретительные законы рождаются и принимаются в ускоренном порядке. Запреты охватывают все сферы жизни. И если многие из этих запретов представляются смешными и попросту невыполнимыми, то это только на первых порах. Режим создаст механизмы, чтобы эти законы исполнялись. Тем более что психика людей перестраивается тоже в форсированном темпе.

Меня поражает, сколько ещё относительно молодых людей, обретших голос в период либерализма, сегодня поносят этот самый либерализм. Не какой-нибудь экономический либерализм, а собственно либерализм (liberalis с латинского – свободный). Либеральные взгляды они уравнивают с антироссийскими взглядами, либералов выставляют как врагов России. При этом изъясняются и живут, кажется, очень свободно. Либерально, скажем так. Но это ненадолго. Перекрытие кислорода коснётся каждого… Ну, кроме, может, самой узкой группы лиц.

Иногда годы сливаются в одну бесцветную полосу. Но сейчас 6 мая 2012-го видится, как совсем другая эпоха. Конец той, другой, эпохи. Конец бесславный, но всё же заметный. Есть от чего вести отсчёт…

И вот два года спустя три сотни человек собралось возле памятника художнику Репину, чтоб помянуть неудачную попытку свободы. Помянуть тихо, без рыданий и резких движений. Иначе могли забрать в отделение…

Кстати, почти в то же время в нескольких километрах от Болотной, в галерее «Флакон» открылась выставка картин некоего Юрия Данича. (Пишу «некоего», потому что сведений о таком художнике в интернете найти практически не удалось, он вдруг возник вместе с парой десятков полотен.) Пишет маслом довольно традиционные черепа, гранаты (плоды, а не оружие), ню. Но привлекли довольно большое число посетителей не эти произведения, а работа под названием то ли «Одержимые», то ли «Бесы».

Длинный ряд холстов, на которых – слева направо – унитаз на чёрном фоне и пудель на унитазе, далее тесная группа лидеров либеральной оппозиции (в том числе Навальный, Немцов, Новодворская, Собчак, Акунин, Быков, Удальцов, Латынина), затем очень крупный ребёнок, после – группа душевнобольных, и с правого края Гарри Каспаров, окружённый овцами, держащий древко с белым флагом и играющий сам с собой в шахматы… Все, кроме крупного ребёнка, обнажены.

У ребёнка, являющегося центром картины, и некоторых из душевнобольных нимбы, оппозиция же имеет копыта вместо ступней. Навальный так и вовсе представлен в образе кентавра, на голове терновый венец, а в руках – рог изобилия, на котором изображён герб США, а из рога сыплется золото…

Не буду описывать, как изображены деятели оппозиции. Лучше дам слову автору. Вот как он, без ложной скромности, поведал об идее «Одержимых»:

«Довольно сложная, как вы видите, картина, состоящая из пяти частей. Главная часть – как лидеры оппозиционного движения тащат общество, или часть общества, в пропасть, в этот чёрный квадрат, в никуда. И если ещё учесть, что они финансируются американским департаментом – это видно у Навального на роге изобилия… Работа сделана специально для России. Прошлую зиму я провёл в сумасшедшем доме… Дело в том, что для начала я хотел вот этих лидеров сделать сумасшедшими. То есть, казалось, что это сумасшедшие какие-то, как бесы вселились в них. Поэтому картина называется «Бесы»… или «Одержимые»… Но когда я посетил сумасшедший дом, и не один, поработал с ними и общался очень долго, я понял, что больные, это жертвы. И поэтому оппозицию я не стал делать сумасшедшими – они не сумасшедшие, они просто себе на уме».

И ещё цитатка: «Я сам уже более двадцати лет живу в Америке, плачу там налоги, и мне неприятно, что мои налоги идут на поддержку этих людей, которые заняты разрушением. Я отобразил все эти драгоценности, предметы роскоши, золотое изобилие, чтобы показать их истинные цели».

Символом роскоши на картине является шампанское – несколько бутылок стоят под копытами бесов, а Артемий Троицкий им прямо обливается… Замечу, что на открытии выставки Юрия Данича гостям предлагали тоже шампанское…

Ну вот видите, какие патриоты России есть в Соединённых Штатах. Пишут картины для нас, везут через океан, показывают. Пытаются нас спасти. Не дать свалиться, как стаду баранов в чёрный квадрат-унитаз.

Противопоставить таким деятелем, как вдруг прославившийся Данич либеральной общественности, кажется, нечего. Сражение, к которому большая часть активных людей (не только либерального толка) была готова два года назад, проиграно, по существу не начавшись.

И вполне справедливы слова одного из посетителей выставки, молодого человека по имени Андрей: «Наша оппозиция, на мой взгляд, только кричит о необходимости свержения действующей власти, но ничего при этом не делает, ничего сама не предлагает».

Да уже и не кричит, Андрей, – некоторым и шептать запретили. И не исключено, что скоро запретят всем. Тишина и порядок. Даже на то, чтоб «за» крикнуть, нужно будет спросить разрешение. Такое у нас на родине было, причём не так давно. Кое-кто ещё не забыл.

Вот такие поминки 6 мая 2012 года прошли в Москве. Что будет через год нетрудно представить.

Май 2014

Тихие эстрадники

Год назад премию «Поэт» присудили Евгению Евтушенко. На церемонию награждения лауреат приехать не смог – тяжело болел. В те дни ему в далёкой Америке ампутировали ногу, и казалось, что Евтушенко уже не оправится – шутка ли, восемьдесят лет… И церемония заочного награждения в Политехническом музее превратилась в вечер памяти. В вечер памяти ушедших друзей-сверстников Евтушенко и его самого, уходящего.

Но вот минул год, и Евгений Александрович вернулся. Бодрый, торопливый, даже как будто помолодевший по сравнению с прошлыми приездами. И второй месяц колесит по России, читает стихи, даёт интервью, подписывает книги.

Наблюдая за ним, пожалуй, последним из могикан-шестидесятников (кое-кто ещё жив, но стихов не пишет, занимается другими делами), я думаю о нынешних поколениях поэтов. Они появляются, эти поколения, появляются и растворяются в серой реальности.

Я не раз писал о том, что часто спрашиваю литературных специалистов, как у нас с поэтами. «Есть?» И специалисты отвечают: «Есть, конечно!» А начинаешь добиваться имён, они тускнеют: «Ярких имён нет. Но общий уровень поэзии высок».

Да, общий уровень высок. Откровенной графомании почти не встречается. Почти в каждом прочитанном мной не только в литературных журналах, но и в интернете стихотворении заметен талант автора. Стараешься запомнить фамилию, найти другие произведения. Находишь, читаешь ещё одну подборку, ещё одну, ещё… Талант по-прежнему заметен, но вспышки нет. Ровная талантливость, высокий уровень, напоминающий плоскогорье.

В начале нулевых появилось несколько очень сильных и совсем молодых поэтов. Имена называть не буду, я называл их не раз. От них многого ждали. Но прошло больше десяти лет, нынче им уже за тридцать, и они продолжают пребывать на поле литературы. В прямом смысле пребывать, находиться, стабильно выдавая порции по-прежнему хороших, иногда сильных стихотворений. Не больше.

Поколение Евтушенко появилось в пятидесятых. Ворвалось в литературу и в жизнь. Сам Евтушенко, самый ранний из этого поколения, успел пропеть гимны Сталину, и именно пропеть, искренне и горячо. Потом так же искренне и горячо он пел гимны новому времени, оттепели, свободе, великим стройкам… Ему вторили не только Вознесенский, Рождественский, Окуджава, но и Куняев, Рубцов, Передреев. Рвались в море, на целину, на Братскую ГЭС, на Байконур. Потом уже, когда стало подмораживать и костенеть, когда сами повзрослели, пошли разными дорогами.

Но хор был, общая нота звучала, и достигала чуть ли не каждого уха в СССР.

Сегодня часто вспоминают о той моде на поэзию, о стадионах, забитых слушателями, о поэтах-эстрадниках… Говорят, что такое не повторится. Скорбно качают головами.

Но почему не повторится? Почему нынешние молодые поэты приходят в литературу тихонько, робко, занимают свой пятачок и боятся с него сдвинуться. А уж чтобы начать бегать и прыгать, резвиться, дразнить собратьев, старших по возрасту и думать не смеют.

Поколение Евтушенко резвилось вволю. Получало за это, но не унималось. Сам Евгений Александрович, оклемавшись после болезни, не выглядит остепенившимся. Дразнится, вскрикивает, машет руками…

В поэте обязателен инстинкт публичности. У нынешних он есть, но настолько слаб, что почти незаметен. Их тянет на сцену, на эстраду, к микрофону, но оказавшись там, нынешние начинают шептать, а не кричать.

Боятся приподнять руку, хлестнуть строкой. Этакие тихие эстрадники.

Ещё недавно в Москве были десятки литературных клубов, каждый вечер где-нибудь читали стихи. Собирались возле памятника Маяковскому, бесконечно устраивали слэмы, турниры. В последнее время процесс этот стал угасать. Да и не мудрено – рано или поздно ровность такого рода мероприятий надоедает. А взрывов не было, скандалов почти не случалось.

Поколение Евтушенко государству было не остановить. Государство остановило или отшлифовало следующих за ним. Свободных и при этом публикующихся поэтов не появлялось несколько десятилетий. Поэтов отучили быть дерзкими, смелыми, своенравными. Выпячивать грудь и говорить «Я». И видимо, у тех, кто приходит в последние десять – пятнадцать лет, робость и тихость наследственная. Как эту наследственность изменить, как оживить поэтов – вопрос.

Помню, мы, студенты Литинститута, в 2001 году посмеивались над Евтушенко, который пришёл получать диплом. «Семидесятилетний выпускник! Причём переживший поистине всенародную славу без всякого диплома». Сейчас я, кажется, понимаю, что подобные поступки необходимы поэту. Необходимы, чтобы чувствовать себя живым, не окостеневшим.

К сожалению, большинство нынешних молодых уже изначально полуживые. И рождают пусть талантливые, но полуживые стихотворения. Пора встряхнуться!

Июнь 2014

После смены концепции

Есть не совсем приличный анекдот, из которого хочется привести одну, ставшую крылатой, фразу: «Концепция изменилась».

В анекдоте том фигурирует депутат, но поговорим о российской оппозиции, оказавшейся в роли этого депутата. Сперва организм требовал вывести лишнее одним путём, а потом – бац! – концепция изменилась, выведение произошло иначе. Стало совсем нехорошо, позорно…

Ещё недавно, уж точно меньше года назад, я был уверен, что будущие историки станут чётко делить российскую оппозицию на две части. Очень неравные по количеству. Одна часть – десятки тысяч, которые 10 декабря 2011 года ушли в Москве с площади Революции на Болотную, где безобидно помитинговали и разбрелись по домам, вторая часть – пара сотен, оставшаяся на площади Революции, готовая не митинговать, а бороться. (Эта горстка, правда, тоже разошлась, но где тут бороться с превосходящими силами в шлемах, с дубинками и щитами.) Была ещё третья часть – находившаяся в тот день в спецприёмнике № 1; обретя свободу, эта часть в основном примкнула к тем тысячам, что получили прозвища «болотная оппозиция», «либеральная оппозиция», а их лидеров стали называть «буржуазные вожди», хотя там были и коммунисты, и националисты, и анархисты. Но коли пошли с Немцовым, начали переговоры с представителями правящего режима…

Уличное протестное движение болотной оппозиции, постепенно затухая, продолжалось примерно до сентября 2012 года, когда на последнем, кажется, Марше миллионов случились потасовки между националистами и анархистами, до того в течение почти года терпевшими друг друга… В октябре прошли выборы в Координационный совет оппозиции, которые не вызвали большого интереса. Скорее всего потому, что незадолго до них был показан фильм «Анатомия протеста 2», в котором оказалась съёмка переговоров некоторых лидеров оппозиции с иностранными господами, планирование беспорядков, разговор о деньгах… Возникли подозрения, что съёмка сфальсифицирована, но так или иначе доверие к болотной оппозиции было окончательно подорвано. Год митингов и шествий, а результата никакого, к тому же вот нечто вроде бизнеса из протеста делают… Вдобавок несколько десятков человек были лишены свободы за свои действия – остальных пугала возможность пополнить их количество…

Малая же часть оппозиции, та, что в своё время осталась на площади Революции (назовём её непримиримой), от борьбы с правящим режимом перешла на поношение «болотных», «буржуазных», «либеральных». Их главная протестная акция – выход на Триумфальную площадь по 31-м числам в защиту 31-й статьи конституции – стала совсем малочисленной и скорее традиционной, чем действенной.

В общем-то, несмотря на формальное существование оппозиционных сил, которые даже пытались координировать свои действия, власти удалось затушить то пламя, что вспыхнуло в декабре 2011-го. Впрочем, угроза новых вспышек сохранялась. Например, в июле 2013 года в Москве и некоторых других городах прошли «народные сходы» против ареста Алексея Навального. В Москве этот сход прошёл очень бурно. Или беспорядки в московском районе Бирюлёво после убийства местного жителя Егора Щербакова, в котором подозревали мигранта из Закавказья…

Да, искры появлялись, и российской власти нужно было быть начеку. Но тут в столице соседнего государства – Киеве – начался очередной майдан, в марте 2014 года переросший по одним оценкам в революцию, а по другим – в государственный переворот. В ответ на это Крым попросился присоединить его к России (просьба была очень быстро удовлетворена), несколько областей Украины тоже выразили желание присоединиться к России или же стать независимыми. В большинстве регионов эти настроения киевским властям удалось подавить, но Донецкая и Луганская области не подчинились, и теперь там идёт настоящая война…

События на Украине коренным образом перетряхнули оппозиционные силы (жидкие, правда) в России. Российские националисты на первых порах поддержали победу майдана, увидев в нём национальную революцию, но после разъяснений Дмитрия Рогозина почти все поменяли свою точку зрения и вообще притихли. Одна часть лидеров либеральной оппозиции тоже притихла, а другая стала непримиримой, но до крайней степени: целя в ненавистного ей Путина она рискует попасть в Россию. Бывшая же непримиримая оппозиция вдруг оказалась в роли типичных русских либералов позапрошлого века, которых революционные демократы считали злейшими врагами – злее самодержавия.

Конечно, присоединение Крыма, это событие поистине эпохальное. Можно приводить множество оговорок, копаться в деталях, но тем не менее… Севастополь, Ялта, Керчь, Коктебель, могила Юлии Друниной и домик Александра Грина в Старом Крыму, Бахчисарайский фонтан, полотна Айвазовского снова российские… По мнению очень и очень многих, Крымом Путин искупил все свои грехи, оправдал все так долго несбывавшиеся надежды.

И можно понять недавних непримиримых оппозиционеров, а среди них большинство государственники, которые уже не один месяц повторяют: «Путин-Путин-Путин». Поначалу они ждали и присоединения Юго-Востока (Украины), требовали даже, слегка грозились, но не разозлились на нацлидера, когда этого (пока?) не последовало.

Довольствоваться малыми уступками, предпочитать поэтапные изменения, а не коренные и решительные, ждать перемен от власти, а не расшевеливать массы, вот характерные черты русского либерала. И эти черты мы наблюдаем сегодня у тех, кто ещё недавно открыто выражал свои революционные взгляды. «Никаких переговоров с властью! – заклинали они. – Революция!»

Впрочем, этакие метаморфозы не новы в России. Александр Иванович Герцен хоть и не был абсолютным революционером, не лез на баррикады (в отличие, например, от Бакунина), но с самодержавием боролся не на жизнь, а на смерть. Но и он иногда поддавался надеждам на то, что царь преобразится или появится новый хороший и сделает хорошие дела.

В советские издания письмо Герцена вступившему на престол Александру II помещали нечасто. Понятно: Александр Иванович в нём обещает следующее: «Разумеется, моя хоругвь – не ваша: я неисправимый социалист, вы – самодержавный император, но между вашим знаменем и моим может быть одно общее – именно, та любовь к народу, о которой шла речь. И во имя её я готов принести огромную жертву. Чего не могли сделать ни долголетия преследования, ни тюрьмы, ни ссылки, ни скучные скитания из страны в страну, то я готов сделать из любви к народу. Я готов ждать, стеречься, говорить о другом, лишь бы у меня была живая надежда, что вы что-нибудь сделаете для России».

Царь, что называется, не пошёл с Герценом на диалог, и Александр Иванович продолжил свою деятельность. Но многое из того, о чём просил Герцен в письме, было его коронованным тёзкой реализовано. Правда, постепенно, эволюционно. И Путин тоже кое-что меняет, выполняет требования оппозиции, но опять же медленно, эволюционно, словно собирается жить двести лет. Многие России и двухсот лет не дают – пророчат более скорый конец…

Говорят, сейчас на Юго-Востоке идёт битва за русскую цивилизацию, и если мы сдадим Украину, завтра очередь дойдёт до нас. А по-моему, уже давно дошла. Раньше Украины, которая сейчас находится в нашем 1998 или 1999 году. Россия была сдана двадцать с лишним лет назад. Наша независимость – видимость. Европе с США, да и Китаю с Японией удобнее иметь этакую резервацию, оставив ей некоторые формы автономии.

Какая Россия пришла в Крым, какая можем прийти в Новороссию?.. «Как, какая?! – наверняка возмутятся в ответ. – У нас одна Россия!» Так-то так, но вспоминается, что ещё, кажется, существует партия под названием «Другая Россия», лидеры которой как раз громче всего и призывают главу нынешней России ввести войска на Юго-Восток. Вот, например, руководитель «Другой России», великий писатель Эдуард Лимонов пишет в своём «Живом журнале»:

«Кремль, ты чего молчишь?

Ты думаешь, мы тебе простим молчание, и зевоту, в то время как этим утром гибнут в Донбассе люди? Нет, не простим. «Кремль утонет в моих глазах» писал покойный московский поэт Лёня Губанов. Он тонет, погружаясь каждый день всё глубже.

Раз уж у нас авторитарный режим, и мы ничего не можем на данный момент с ним поделать, мы ждём от режима, что он нарушит молчание. Поможет. Выступит человек и скажет что в целях спасения жизней людей, принадлежащих к русскому миру, сегодня вооружённые силы Российской Федерации перешли границу с Украиной и теснят украинские войска с целью выдворить их с территории ДНР и ЛНР».

Эдуард Вениаминович всё-таки неисправимый романтик. До сих пор надеется, что нынешний российский режим способен всерьёз поссориться с Западом ради русского мира. Конечно, присоединение Крыма дало много пищи для такого рода надежд. Но история откроет нам истинные причины присоединения полуострова, и наверняка защита людей будет далеко не главной…

Мы живём в России, созданной командой Чубайса. Путин, став президентом четырнадцать лет назад, заявил, что менять систему не будет. А чубайсовская система не позволяет России развиваться, быть независимой. Можно иногда проявлять характер в политических вопросах, но в экономических мы совершенно несвободны. Всё, что нас окружает, чем мы пользуемся, сделано или за рубежом, или по зарубежным лицензиям, зарубежными заводами, находящимися на нашей территории. Мы покупаем не нашу еду, летаем на не наших самолётах. И если начнётся серьёзный конфликт, зарубежье дружно перекроет все краники, закроет все двери, мы останемся на пустой земле.

Много разговоров было о том, что вот несмотря на санкции Франция не отказалась от строительства для нас вертолётоносцев «Мистраль». ТВ предлагает воспринимать это как признание правоты России. Но мне вспоминается, что в 1991-м у Ирака было огромное количество истребителей «Мираж», построенных в той же Франции. И когда началась война, французы просто вырубили бортовые компьютеры «Миражей», превратив их в бесполезные железки. Нечто подобное весной этого года произошло с нашими СУ-30 в Индии: возникли разногласия, и «российские производители» просто-напросто нажали на нужные кнопочки, практически лишив Индию ВВС.

Даже самые так называемые прозападные военные эксперты России утверждают: военная техника должна быть своя. Мы же всё чаще не копируем иностранные образцы, а закупаем. И радуемся, что нам продают. Ещё больше радуемся, что у нас покупают нефть, газ, лес. Покупают, а не берут просто так, хотя вполне могли бы.

Нет, на настоящий конфликт с Европой и США нынешнее руководство России не пойдёт. По Юго-Востоку оно избрало очень разумную для себя позицию – не препятствовать добровольцам из России ехать в Луганск и Донецк. Типа, хотите изменить действительность – пожалуйста. Только вон там, за кордоном.

Здесь хочется привести пост из «Живого журнала» страшно талантливого писателя Захара Прилепина от 4 июля. Вначале он приводит отчаянное заявление Игоря Стрелкова о том, что силы ополченцев на исходе и без помощи Новороссия погибнет в самом скором времени. А дальше Прилепин выступает со своим заявлением:

«…Помню, в газете «Завтра» периодически читал письма от генералов и маршалов (изредка, в качестве исключения: полковников) про гибель России-матушки и армии ея. Такие все патриоты были, такие патриоты эти генералы.

Как всё-таки так получилось, что в нужный момент в нужном месте оказался только Стрелков – из огромного числа тех людей, которые военному делу учились всю жизнь, всю жизнь, всю жизнь тренировались, разрабатывали стратегии, выставляли цели, поражали их и тому подобное.

Ну, Стрелков и в компании с ним, помимо донецких и луганских мужиков – казаки, «афганцы», «чеченцы», нацболы, баркашовцы, казаки и несколько сотен разнообразных «маргиналов». Тех, кого у нас за людей не считали никогда, называли «отмороженными», «ряжеными» и тому подобное.

Где все эти пионерии «Единой России», все эти волки Якименко (где, кстати, сами эти Якименки, два брата-упыря?), «Молодые», чёрт, «гвардии», «Наши»,… – они же исчислялись в тысячах, в десятках тысяч? Где хотя бы взвод от ЛДПР – этот бешеный огурец миллиарды выкачал из страны со своей бандой – взамен-mo что, его припадочные речи, и всё?

…Они там законы принимают про мат, иностранные слова на вывесках и кружевные трусы.

В этом столетии Россию, похоже, ждёт война. Как уже 400 лет подряд. Но помимо войны – ещё и революция. Её можно было бы избежать. Но разве с такой, сука, элитой избежишь хоть чего-нибудь.

Закопайтесь в своих миллионах, скоты.

«Пятую колонну» напугают и отпустят – они хотя бы песни пели и занимались благотворительностью. А вас опять будут вешать на воротах».

Прочитав это, я за Прилепина испугался – по идее, сказавший всё это человек, ещё вполне молодой, с боевым опытом, обязан бросить на плечо вещмешок и отправиться на сборный пункт. Стал узнавать, где автор «Саньки», выяснил – дома, в Нижегородских пределах. Отлегло, но давить стало другое: если человек призывает действовать, а сам не действует, то это как-то некрасиво, непорядочно. И призывает ехать под пули не абстрактные Вооружённые силы с танками, самолётами, а реальных парней с редкими волосками на теле, которых так сильно и трогательно описал в своё время в «Патологиях».

Если Эдуард Лимонов иногда продолжает обращать внимание на внутреннюю политическую жизнь России («В России достроена, закопчена тюремная система существования, шаг в сторону от благопристойного поведения, присущего некурящему простосердечному ребёнку, шаг в сторону, и последуют наказания. Не надирание ушей, но штрафы и тюремные заключения. Мы терпим, свыклись, знаем, что так не должно жить, но терпим»), то Захар Прилепин практически исключительно сконцентрировался на Украине, особо яростно клеймя тех, кто не согласен с его точкой зрения. В последние дни стыдил поэтессу Марину Струкову, называл писателя Аркадия Бабченко уродом… Вообще он очень много пишет статей и постов, но реальных действий его мы не видим. Русские либералы позапрошлого века тоже очень много и ярко писали, а на улицу выходили неохотно, скоплений людей избегали…

Как нужно реально действовать? Не знаю, как правильно. Но и подогревать происходящее речами, по-моему, нельзя. Парни едут. Едут и гибнут. Уже несколько моих знакомых перестало жить. Одних сумели вывезти в Россию, другие лежат где-то в канавах и лесочках.

На Юго-Востоке уже несколько месяцев продолжается истребление русских и украинских пассионариев друг другом. Режиму и Украины и России это выгодно – чем меньше активных мужиков, тем легче управляться с населением.

Надежда на то, что вернувшиеся в Россию добровольцы смогут что-то изменить на родине, несостоятельна. Ветераны Афганистана, Чечни, которых боялась тогдашняя власть, покорно вписались в предложенную им систему жизни. Большинство «афганцев» пошло в бандиты конца 80-х, большинство «чеченцев» – в охранники банков… Они не собрались в батальоны и дивизии, чтобы защитить Советский Союз, остановить разграбление России. Вписались, растворились. Единицы их едут теперь на Юго-Восток, чтобы построить свою, другую, новую Россию. Но если даже каким-то чудом Новоросия возникнет, понятно, по какому образцу она будет существовать…

А что остаётся делать остаткам оппозиции внутри России? Сейчас, видимо, – ходить по судам, в которых дают сроки их товарищам. Собирать передачи для уже осуждённых. Ждать, когда ЦЭ, С К, прокуратура заинтересуются теми, кто ещё на свободе – у этих структур план, и план этот необходимо выполнять.

Июль 2014

Беспроигрышная лотерея

Писать и говорить плохо о руководстве страны в последние месяцы не то чтобы очень опасно (никого почти не хватают за критику, не бросают за решётку, как происходило в эпоху «холодного прошлого»), но как-то стало непринято. Дескать, Россия переживает сложный период, не на словах, а на деле возвращает утраченные позиции сверхдержавы, а тут вы со своим тявканьем и щипками. Пятая колонна, нацпредатели, поклонники Запада…

Впрочем, многие из тех, кто публично – на ТВ, по радио, в разнообразных изданиях – безоговорочно поддерживают практически всё, что делают наши руководители (точнее, один, а окружение помогает, хотя есть и среди окружения скрытые противники движения вперёд и вверх), в кулуарных беседах высказывают тревогу. Источник этой тревоги – не Запад и не Восток, не бандеровцы и пятая колонна, а внутренняя политика. Правда, для пользы большого дела (а по-моему, не только по этой причине), тревогой этой люди, имеющие доступ к СМИ, делятся очень редко. Вообще предпочитают говорить о загранице, а не о внутренних наших делах.

«Щипать за каждый пустяк Кремль в нынешних условиях – просто-напросто непатриотично», – таково убеждение подавляющего большинства нынешних СМИ.

С недавних пор вернулся интерес к писателю Леониду Леонову. Его много цитируют. Не останусь в стороне и я. «Патриотизм состоит не в огульном восхвалении или умолчании отечественных недостатков», – сказал Леонов не в самые простые для России (у Леонова в статье именно Россия, а не СССР) времена.

В статье той, «Рассуждение о великанах», 1947 года – про «большую родину», про «грохот нашего Днепра». Лейтмотив же: заграница, не лезь в наши дела. Причём интересны приметы времени. Вот автор упрекает Запад в следующем: «В 1906 году, когда революция ещё развивалась в России, Запад помог царской реакции оправиться, ссудив ей два миллиарда рублей. И царизм действительно окреп тогда ценой новых народных бедствий». Нынче очень многие истинные патриоты России жалеют, что заграница тогда и после 1917-го помогала мало, слабо, отдала страну на растерзание большевикам…

Большевики, а точнее их выродившиеся наследники капээсэсовцы пали уже двадцать с лишним лет назад. Двадцать с лишним лет другое время, другой строй, другая политика…

Впрочем, политика снова меняется. Экономика, по существу, та же, что и на большей части мира, – капиталистическая, – а вот политика… В последние месяцы Запад, судя по всему, для нас должен стать однозначно противником, чуждым нам, в первую очередь, духовно. Да и в политической сфере ничего хорошего от Запада ждать не стоит.

Об экономической зависимости от него говорят всё реже и тише. Некоторые специалисты утверждают, что даже в условиях эмбарго мы устоим.

В 1947 году то же говорил и Леонид Леонов: «Ушла пора пашей печальной зависимости от Запада – не культурной, которой и не было, а экономической». Словам Леонова у меня нет причин не верить (не жил в то время), но утверждения нынешних специалистов вызывают усмешку.

Интересно, что про плохой Запад громче всего кричат те, кто мотается на этот Запад бесперечь. Глянешь на график какого-нибудь представителя политической, экономической или культурной элиты – то Франция, то Испания, то Германия, то Англия, то США с Канадой. В Польшу часто ездят. Хотя вот тут санкции расширяются, Дни культуры отменяют, на экономические форумы представителей России не приглашают. Думается, представителям элиты становится действительно несладко. Гадаю: станут ли с тоски проклинать Запад яростней или же не выдержат и бросятся в низкопоклонство?

Про Запад я знаю мало. Вижу только, что большинство вещей, которые меня окружают – не наши. Я не про что-то такое особенное, а про чайник, шариковую ручку, кухонный нож, туфли с носками, зажигалку, сигареты «ОАО Филип Моррис Кубань». Ноутбук у меня то ли с Запада, то ли с Востока… Что-то ничего стопроцентно нашего на глаза не попадается…

А аппараты для азартных игр у нас научились производить? Или тоже придётся закупать во враждебном зарубежье? А их понадобится, видимо, в скором времени немало. Не в чику же и пристенок играть.

Помнится, году в 2006-м национальный лидер вдруг обеспокоился азартными играми. Сказал собравшимся подчинённым: «Мы должны подумать о том, чтобы оградить наших граждан от того, что сейчас происходит в сфере игрового бизнеса».

Правильная была обеспокоенность. В Москве, например, возле каждого выхода из метро стояло в середине нулевых по два-три зала игровых автоматов, где тратили зарплаты мужчины и женщины; почти в каждом магазине торчали эти, как их? – «столбики», кажется, – куда старушки, разменяв купюры на пятирублёвые монеты, спускали свои пенсии…

Подумали радикально: запретили игорный бизнес на всей территории РФ, кроме четырёх зон по краям страны, где должны были возникнуть отечественные Лас-Вегасы.

Но, во-первых, можно было оставить в крупных городах по парочке казино, чтобы игорный бизнес не совсем уж ушёл в подполье (а подпольно играют в Москве дай боже, хотя старушек с пенсией там, к счастью, не увидишь), а во-вторых, зоны наметили не в пустынях и дикой тайге, а во вполне обжитых местах: Калининградская область, граница Ростовской области и Краснодарского края, Алтайский край, Приморский край. Там тоже ведь есть старушки, которые мечтают превратить свои жалкие пенсионные тысчёнки в нечто большее. Выиграть на лишний килограмм сосисок.

О том, как в зонах строятся казино и прочие атрибуты сладкой жизни, сообщалось и сообщается скупо. Иногда появляются цифры про необходимые инвестиции. Фигурируют миллиарды рублей. Происходит призыв вкладывать деньги. Инвестором выступает и государство – оно ведь инициатор этого процесса – упорядочивания игорного бизнеса… Но в целом процесс создания зон не афишируется.

О реакции местных жителей тоже почти ничего не слышно. Правда, эта тема дала пищу для художественной литературы – в 2009 году вышел роман писателя из Ростова-на-Дону Дениса Гуцко «Домик в Армагеддоне». Там про строительство игорной зоны в Ростовской области, раздрай среди людей, противоречие между православными ценностями и жёлтым дьяволом, которые пытаются уместиться в мозгах отдельно взятых персонажей… В общем, очень невесёлая книга.

«Домик в Армагеддоне» прошёл почти незамеченным, но свою миссию (а это для литературного произведения самое важное) выполнил – игровую зону из Ростовской области убрали. Что стало с построенными (или строящимися) зданиями под казино, не знаю. Не обнаружил информации. Ну, найдут, наверное, им применение. Не бросят же. Может, и убытки инвесторам восполнят. Хотя чёрт его знает – рулетка, это такая вещь, всё от удачи, говорят, зависит.

Но, в общем, были эти четыре зоны и были, что-то там происходило потихоньку. Внимания на них, честно говоря, и обращать особо не хотелось. И тут бабахнула новость: президент РФ (он же – национальный лидер) уверенной рукой подписал закон о создании игорных зон в Крыму и Сочи. В Сочи для этого приспособят некоторые объекты, построенные для Олимпиады. Причём, решается вопрос о ликвидации той зоны, что упорно строится на севере Краснодарского края и где работают уже несколько казино.

Местные власти этого севера в панике: 12 % работающего населения останется без работы. А что опять же будет со зданиями? Есть планы приспособить их под воинские части и кадетские корпуса…

С Крымом же вообще интересно. С марта наши СМИ проводят параллели между нынешним присоединением полуострова к России и освобождением его от немецко-фашистских оккупантов 70 лет назад. И вот новое подтверждение того, что Россия несёт крымчанам свободу: кручение рулеток, блеск огней, звон сыплящихся в лотки жетонов – вот оно ощущение свободы! Тем более не в Алтайских горах это происходит, не в туманной Калиниградчине, не в холодном Приморье и не в сонных степях под Ейском, а в Крыму, куда стремились и стремятся все, обладающие хотя бы двадцатью тысячами лишних рублей. «Если только буду знаменит, то поеду в Ялту отдыхать». Как-то так мечтал поэт.

Ну да, из всей обширной и разнообразной территории Крыма намечено создать игорную зону в Большой Ялте. Не где-нибудь в малонаселённой сердцевине полуострова, а там, где туристы и более-менее развитая инфраструктура. На подготовленном плацдарме.

Задача-то: побыстрей выкачать из людей деньги и залатать ими те многочисленные пробоины, что появились и продолжают появляться в бюджетах. Не только в государственном, региональных, но и во многих других. Бабло всем крайне необходимо.

Сколько потенциальных лудоманов и вроде бы излечившихся от этой болезни, завидев призывы сыграть, ринутся к аппаратам и рулеткам. Хорошо, если одинокие, но в Крым обычно ездят семьями, и редко богатые… Мало радости курортникам, зато приток денежных средств…

А развращать и тут же кричать о духовности, скрепах, государственности, это надёжный вариант. Беспроигрышная лотерея.

Июль 2014

Новые реалисты уходят в историю

Три последних года подарили нам три исторических романа, написанных теми, кого не так давно называли новыми реалистами. В 2012-м был опубликован роман Дениса Гуцко «Бета-самец», в 2013-м вышел «1993» Сергея Шаргунова, а в 2014-м увидела свет «Обитель» Захара Прилепина. Также ожидался давно обещанный роман «о русской жизни на материалах прошлого, настоящего и немножко будущего» Дмитрия Новикова, но вместо романа Новиков выпустил два издания (в петрозаводском «Verso» и столичном «Эксмо») сборника рассказов и очерков «В сетях твоих», переиздал книгу своих ранних рассказов «Муха в янтаре»…

Дмитрий Новиков, уверен, роман всё же допишет и представит на суд читателей. Гуцко, Шаргунов, Прилепин свои уже представили. И это новый этап их творческой судьбы. Новый уровень, что называется. Попытаюсь разобраться, кто из них шагнул вверх, а кто, быть может, угодил в ухаб, каких немало на пути каждого писателя.

* * *

Наверняка возникнет вопрос: какое отношение имеет роман «Бета-самец» к историческому роману? На мой взгляд, прямое. Хотя речь в нём идёт о частной жизни явно выдуманного автором героя, провинциального бизнесмена Александра Топилина, но жизнь его показана «на фоне исторических событий». Недаром чуть ли не половину объёма Гуцко отдал биографии героя (точнее, автобиографии – Топилин рассказывает сам, что называется, от первого лица), начиная с самого детства. И читатель то и дело из сегодняшнего дня возвращается то в 70-е, то в 80-е, 90-е, 00-е и видит, как «исторические события» (нет, скорее – «процессы») повлияли на судьбу героя, его родителей, ближнего и отдалённого окружения. А в целом – на судьбу страны, народа.

Топилин – герой и почти исключительный и в то же время вполне типический. Он далеко не тот новый русский, который в 90-е был символом бизнесмена. Топилин вырос в семье тихих интеллигентов, книжных людей, и стал по собственному определению «книжным выкормышем». Правда, со школьных лет он пытался вырваться, измениться, но неудачно.

«В моём волшебном детстве я жил как за хрустальным забором – притом что никто меня не запирал, не отгораживал от остального мира. Всё было, было: одноклассники, одноклассницы. Учителя плохие, учителя хорошие. Оценки, каникулы. Завязывались и развивались отношения. <…> А всё же остальной мир то и дело оказывался скучноват и однобок, недорисован, как брошенный черновик. Я очень скоро начинал в нём скучать и сбегал обратно – к маме, папе и книгам».

Чтобы избавиться от книжности, Топилин ушёл в армию, затем, вернувшись, занялся в конце 80-х бизнесом. Тем, ещё настоящим: делал кроссовки. (У меня, кстати, были те кооперативные кроссовки, купленные в Ленинграде в 1988 году; носил их лет десять. Когда в страну хлынули кроссовки фирменные, этот бизнес умер.) Чтоб защититься от рэкетиров, Топилин отправился к своему армейскому другу Антону Литвинову, тоже бизнесмену, но более успешному, и не только благодаря таланту, а скорее тому, что у него «вся родня при портфелях». Затем Топилин стал компаньоном Антона, дела его пошли в гору, но в бизнес-кругах Александра не воспринимали как самостоятельную фигуру. Называли «человеком Литвинова».

Рассказ об этом «втором человеке» и составляет основу романа. На ней держится и сюжетная канва – довольно-таки распространённая нынче в реальной жизни: один (Антон) сбивает человека, и другому (Александру) приходится заниматься улаживанием дел с вдовой, полицией. Антон, по сути, не виноват, но есть пресловутые формальности, в том числе и этические…

Примерно в середине романа Топилин взбунтовался против диктата Литвинова (поводом стала женщина). Дело доходит до драки, которую Топилин проигрывает, бросает заниматься делами, несколько месяцев по сути скрывается, а потом возвращается к Антону, чтобы, как он сам себя убеждает, цивилизованно расстаться навсегда, получить свою долю их совместного предприятия.

Встреча перерастает в пьянку, которая заканчивается убийством Антона. Убил не Топилин, но берёт вину на себя, оказывается в СИЗО. Опять проживает чужую судьбу…

По ходу повествования становится очевидно, что не для такой жизни, не для всех этих дел и проблем, не для сидения за решёткой был рождён Александр Топилин, что если бы страна развивалась иначе, он мог бы стать представителем так называемой творческой или технической, быть может, научной интеллигенции. Но поддался в юности, в 80-е годы, подобно многим своим сверстникам, потребности стать «реальным» человеком и в итоге влип. Пропал.

Гуцко не забирается в политику, в высокие кабинеты, но очень точно показывает условия, при которых происходил социальный сдвиг, искорёживший судьбы миллионов позднесоветских людей. Особенно в то время молодых.

Читать «Бета-самца» не очень-то легко. Это не захватывающее произведение. Автор попытался сделать сюжет увлекательным, но он, увлекательный сюжет, тонет в деталях, отступлениях, многостраничных разговорах. Вроде бы лишних, а по сути – необходимых для настоящей прозы. Русской прозы традиционного склада.

Очень точно, по-моему, оценил это произведение критик Лев Данилкин:

«Первое впечатление: роман сильно выиграл бы, если бы, на манер шагреневой кожи, съёжился до размеров повести. Здесь много необязательной информации, антуража, диалогов, флешбэков – которые чересчур здравомыслящий редактор вырезал бы к чёртовой матери. С другой стороны, «Бета-самец» как раз и есть тот самый «реализм-который-триумфально-вернулся» под аплодисменты читателей, которых тошнило от «литературных игр». Реализм в самой химически чистой, «олдскульной» версии – это, по сути, означает, что роман Гуцко не столько беллетристика, которую можно читать для своего удовольствия, сколько документ эпохи. Если бы пресловутые инопланетяне захотели восстановить картину жизни России начала десятых годов XXI века по одному тексту, то «Бета-самца» – снабжённого хорошими комментариями – им хватило бы».

Вот так частная история, которой хватило бы инопланетянам, чтоб узнать о жизни России нашего времени!..

Денис Гуцко вошёл в литературу в самом начале 00-х довольно шумно: его повести «Апсны Абукет» (Букет Абхазии)» и «Там, при реках Вавилона», рассказывающие о межнациональных конфликтах периода развала СССР получили множество откликов. Потом появился роман «Без пути-следа» (публикация в журнале «Дружба народов») о русском парне, родившемся и выросшем в Грузинской ССР, который пытается в 90-е годы получить российское гражданство.

Роману сопутствовал премиальный успех («Букер – Открытая Россия»), но было немало отрицательных отзывов – автора ругали за растянутость, торопливость; не понравились и «мелкие, безвольные, слабые» герои (немногие заявили, что это и есть люди из действительной жизни, которым, чтобы добиться даже пустяка, приходится пробивать толстенные стены). И, видимо, сам Гуцко оказался романом недоволен, потому что при подготовке издания предельно его сократил, сделав второй частью книги «Русскоговорящий» (первой частью стала повесть «Там, при реках Вавилона»).

Следующий роман, «Домик в Армагеддоне», прошёл почти незамеченным. Незамеченным довольно продолжительное время оставался и «Бета-самец», а потом заметили, стали о нём писать. Причём пишут не только профессиональные критики, но и, что называется, простые читатели. Интернет это отлично демонстрирует.

Между большими вещами Гуцко пишет много рассказов. Почти всё о нынешнем времени (точнее, о том времени, какое было в момент написания), об обычных вроде бы людях, живущих по большей части в одном и том же городе – выдуманном автором Любореченске.

Иногда, правда, тексты Гуцко производят впечатление антиутопии, а буквально через несколько лет выглядят уже как стопроцентный реализм. Так был воспринят мной, например, «Домик в Армагеддоне», показавшийся сразу по прочтению, году в 2008-м, неким искусственным плодом. Но вот слышу в последнее время всё более пугающие новости о разных изменениях общественно-политической жизни в стране, наблюдаю, как меняется психология (а то и психика) людей и чувствую, что где-то об этом читал. Ах, да, у Гуцко!.. Есть у него такой дар – не то чтобы предвидеть, но уж точно замечать мелочи, которые спустя некоторое время превратятся в суть, а частная жизнь его мелковатых героев станет жизнью той общности, что называется народом.

Но, отдавая должное достоинствам нового романа Дениса Гуцко, я в то же время не могу не сказать, что не встретил тех пронзительных страниц, каких было немало в «Там, при реках Вавилона», в «Без пути-следа», какими, по сути, является целиком рассказ «Сороковины»… Эту пронзительность, когда забываешь, что читаешь литературу, на мой взгляд, невозможно выдумать, её способен породить лишь личный опыт писателя. И тут талант лишь помогает выразить пережитое на бумаге.

Конечно, требовать от автора везде пользоваться лишь автобиографическим багажом невозможно, но тем не менее… Сегодня не только хорошей беллетристикой, но и качественной прозой никого не удивишь. Тем более у художественной литературы появляется всё больше конкурентов, в том числе и разного рода нон-фикшн. И чтобы всерьёз пронять читателя, поймать его на крючок сострадания, настоящего внимания, нужно нечто большее, чем умный сюжет, глубокие мысли, прозорливость, мастерский язык. Наверное, это «нечто», всё-таки, – ощущение абсолютной документальности. Действительные события, происходящие с действительным человеком, но записанные художественно… К сожалению, «Бета-самец» такого ощущения не оставляет – постоянно помнишь, что это литература. Хорошая, настоящая, но литература…

Практически не слышен сегодня и голос автора, такой знакомый нам по классике XIX века. Философские, лирические отступления считаются чуть ли не признаком дурного тона. Автор надёжно прячется за персонажами. Не избежали этого и новые реалисты, которые в первых своих вещах не скупились, даже пиша от третьего лица, давать свои, авторские, оценки. И это насыщало тексты мыслями, смыслом.

* * *

Частная история показана и в «1993» Сергея Шаргунова. Недаром автор снабдил роман таким подзаголовком: «Семейный портрет на фоне горящего дома».

Правда, очень многие читатели из-за обложки (на ней горит баррикада и развивается флаг СССР), анонсов («книга выходит в год двадцатилетия кровавых октябрьских событий»), репутации автора (с юности разрывается между литературой и политической деятельностью) восприняли роман как произведение о событиях исключительно сентября – октября 1993 года, чуть ли не хронику. А оказалось, это история жизни трёх среднестатистических людей по фамилии Брянцевы, обитающих в ближайшем Подмосковье. Горящий дом, это не Верховный Совет, а их гибнущая семья.

Начало романа, впрочем, располагает к тому, что главным в нём будет «политика». В «Прологе» мы глазами юноши Пети видим некое протестное шествие и последующее столкновение с омоном (пока что угадывается 6 мая 2012 года в Москве), участники которого вспоминают «девяносто третий». Петю «беспокоили те события, мучило непрояснённое прошлое, связанное с дедом». В финале «Пролога» Петю хватают и запихивают в автозак…

Далее – страшный пожар в Москве 24 июня 1993 года, когда заживо сгорели больше десяти пассажиров троллейбусов. Среди погибших и старушка Валентина Алексеевна, которая и выводит нас на главных героев книги – её приёмную дочь Лену, мужа Лены Виктора и внучку Татьяну.

Лена и Виктор работают в аварийке – она диспетчер, он в бригаде ремонтников. (Кстати, бригада какая-то универсальная – сначала вызывают ремонтировать электричество, а потом в основном чинят водопроводные трубы. Но, может, так бывает…) Автор довольно подробно описывает трудовые будни Брянцевых, часы отдыха в подмосковном доме на земле. И постепенно мы узнаем, что не всегда Брянцевы сидели в аварийке. Оказывается, Лена работала раньше в Министерстве обороны в службе тыла, Виктор – электронщик, новатор.

Здесь, как и в романе Гуцко, мы видим сознательное опрощение героев. Но если Топилин опрощается, чтобы стать «реальным», а не «книжным», то Брянцевы опрощаются, чтобы легче жилось. Не физически, а морально. Они вовсе не герои, вот и на переезде из Москвы Виктор настаивает, чтобы не встречаться с бывшим Лениным ухажёром.

Не забывая, что повествует о 1993 годе, Шаргунов тем не менее часто и надолго погружает читателя в биографии Брянцевых. Отлично показано детство Виктора, Татьяны (у Шаргунова вообще дар писать о детях); мы попадаем в 60-е, 70-е годы, движемся вместе с Брянцевыми через 80-е. Перетекаем в 90-е…

На первый взгляд, ни с чем исторически-важным до поры до времени жизнь их семьи не пересекается. Хотя автор вводит в повествование немало документальных деталей, реальных лиц. Не обходится и без неточностей, нестыковок на которые, например, указал в дотошной, но благожелательной статье «Фотошоп» Александр Котюсов (журнал «Нижний Новгород», 2014, № 1). Впрочем, от исторических огрехов (умышленных или случайных) не застраховано, пожалуй, ни одно художественное произведение.

Виктор и Лена несчастливы в браке. Начало тлеющей вражде положила первая брачная ночь (до свадьбы Лена, что называется, не давала), когда Виктор узнал, что у жены был мужчина до него. И он мгновенно из обходительного, интеллигентного превращается в хамоватого и бесцеремонного. Последующие годы он то и дело напоминает, что женился не на девушке…

Лена тоже находит поводы для ссор. Нет, скорее, переругиваний. «Дальнее расстояние до Москвы, оборвавшийся провод, ржавая вода, шум газового отопления, скудость в магазине, опасный гололёд и непролазная грязь, грохот поездов, хулиганы в школе – всё выводило их на обоюдные упрёки». Порой колют они друг друга совсем по-ребячески.

В общем-то, и различное отношение к происходящему в политической жизни объясняется привычкой друг другу противоречить. И если Виктор становится противником Ельцина, то Лена – сторонницей.

Сначала они наблюдают за политическими баталиями по телевизору, потом наталкиваются на митинги в городе. В конце сентября 1993 года Виктор начинает ходить к Белому дому… Во время стрельбы у Останкино его валит на асфальт инсульт и он умирает сорока лет от роду…

Чего хочет Виктор Брянцев, мы толком не узнаём – как и большинство людей, он действует интуитивно. Ему не нравится то, что происходит со страной, с людьми, но объяснить, что именно ему не нравится, он не может. Да и у Белого Дома он скорее наблюдатель, чем участник. Растерянно бродит вдоль баррикад, от костра к костру, слышит отрывки речей.

Порой Виктора увлекает порыв толпы, и он куда-то бежит, куда-то едет, что-то кричит… Таких людей во время так называемых волнений всегда большинство, и Брянцев из большинства.

Лена безуспешно пытается удержать Виктора дома, но в решающий момент срывается и сама – спешит на телепризыв собираться у Моссовета «защитить демократию и избранного народом президента Ельцина».

«– И я поеду! – Лена замерла, исполняясь решимости. – Точно, поеду! Прямо сейчас на поезде поеду…

Таня сдула осколки с ладони на шкафчик рядом с вазой-инвалидом и подскочила к матери:

– Зачем?

– Затем!

– Мама!

– Что?

– Не бросай меня!

– Одному папаше можно? Я тут сиди, а он вон что воротит…

– Это не он, мам.

– Как не он? Он! Он с такими же… Доидиотничались! Войну устроили…»

От Моссовета Лена едет в числе добровольцев защищать Останкино. Там она и находит лежащего без сознания мужа. Эта встреча, пожалуй, единственный момент, в котором можно усомниться – в огромном городе два человека… Хотя и фантастического здесь, по сути, ничего нет. Допустимо.

«1993» собрал множество рецензий. Правда, немалая часть их авторов использовала книгу как повод вспомнить о событиях сентября-октября, себя в то время. Чувствуется и некоторое разочарование, что Шаргунов не заглянул в кабинеты, где принимались судьбоносные решения, а исторические фигуры у него или являются эпизодическими персонажами, или вовсе просто упоминаются.

Нет, Шаргунов правильно сделал, что выбрал для главных героев романа таких людей – на первый взгляд простых (но вспомним, что они опростившиеся), рядовых. И происходящее в те дни 1993-го мы видим их глазами, пытаемся разобраться в тех событиях их умом. Потому что в художественную литературу Руцкой или Гайдар, Ельцин или Хасбулатов вряд ли впишутся. По крайней мере, пока. И заявлять: «Вот эти правы, а эти – нет!» – в художественной литературе тоже рискованно. Точнее – в такой формы прозе, какую выбрал автор.

Шаргунов показал слабых, запутавшихся, по существу, безъязыких людей. И, на какой бы стороне они ни были, одинаково проигравших.

Через почти двадцать лет на новый протестный подъём отзывается Петя, внук Виктора Брянцева, зачатый Таней в те смутные дни 1993-го. Но и он, скорее всего, проиграет.

Да, частная история, пересекающаяся с эпохальными событиями. Метод большинства русских писателей на протяжении двух столетий.

Но всё-таки хочется нечто подобное «Войне и миру» про 90-е. Чтобы исторические персонажи были перемешаны с выдуманными и действовали бы в тексте одинаково активно и сложно. И произведение оставляло при этом ощущение достоверности, да и, что уж там, – авторской тенденциозности. Ни к чему не обязывающих фантасмагорий уже предостаточно…

Сравнивать «1993» с предыдущими вещами Шаргунова не хочется. Но отрадно, что он ушёл от примитивного мистицизма, который заметен в его повестях «Чародей» и «Вась-Вась». Хорошо, что, сохранив свой стиль, автор меньше жонглирует словами, каламбурит…

В новом романе нет автобиографической ноты, по крайней мере, она незаметна. Это и плюс и минус. В предыдущем большом произведении, «Книге без фотографий», этом, по определению Шаргунова «преждевременном мемуаре», откровенность выборочная, и потому эта книга для меня не очень ценна. Видимо, после аукнувшейся откровенности (а может, и художественного самооговора) в повестях «Малыш наказан» и «Ура!», автор решил кое-что припрятать, обойти молчанием. О нём подростке мы из «Книги без фотографий» узнаём куда больше, чем о взрослом.

В интервью Сергей Шаргунов много раз говорил о том, что осенью 1993-го тринадцатилетним бегал к Белому дому. Нет оснований не верить. И если бы он написал о тех событиях через такого же мальчишку, рассказал, как реагировали на те события его (мальчишки) родители, родственники, соседи, одноклассники, учителя, роман бы наверняка получился острее и живописнее. Но Шаргунов избрал другой путь.

К сожалению, на том протяжённом во времени полотне, каким представляет из себя «1993», встречаются досадные неточности, ляпы. Об этом выше уже заходила речь. Не могу не привести и я одну мелочь, которая на некоторое время выбила меня из колеи.

Вот вроде бы совершенно безобидное предложение: «Она (Таня – Р.С.) читала «Последнего из могикан», «Детей капитана Гранта», «Остров сокровищ», всюду ставя себя на место самой прелестной, нежной и гордой барышни». Но я споткнулся. Раз двадцать читал «Остров сокровищ» и не встречал там ни одного женского персонажа. Нет, эпизодически возникает мать главного героя, но она совсем не подходит на роль «барышни». Ах, да, может быть, Татьяну притягивает почти мифический образ чернокожей женщины – жены Джона Сильвера, – той, что ждёт его с сокровищами? Но вряд ли, вряд ли…

Ещё на одну досадную мелочь обратил внимание, кажется, Владимир Бондаренко, – школьная форма мальчиков в 60-е годы была серой, а не синей. Правда, многие школьники донашивали синюю форму старших братьев или соседей, учившихся в 50-е. Вполне возможно, Брянцев тоже донашивал, но стоило бы автору об этом оговориться…

Надеюсь, «1993» ждут переиздания, и мы не увидим этих ляпов и ненужных двусмысленностей.

Здесь стоит упомянуть о редакторстве. У книги есть литературный редактор. Быть может, он хорошо поработал над текстом в плане построения фраз, но что касается исторических, фактологических нюансов, то работу редактора вряд ли можно назвать удовлетворительной.

Книге Шаргунова тоже, кстати, не помешали бы комментарии, о которых мечтает Лев Данилкин в связи с «Бета-самцом». Комментарии не для инопланетян, а для землян-россиян. Автор провёл наверняка большую исследовательскую работу, но оценить её читатель вряд ли может. Не будешь же бросаться за каждым объяснением в интернет… Так же много теряют неоткомментированные издания Дюма, Пикуля, Дмитрия Быкова да и многих-многих других…

И Денис Гуцко и Сергей Шаргунов крепко увязывают события недавнего прошлого с настоящим. То же мы видим и в начале «Обители» Захара Прилепина.

В «От автора» (вообще странное определение, меня лично всегда провоцирующее на вопрос: «А дальнейшее не от автора, что ли?») он вспоминает о своём прадеде Захаре Петровиче, который, как узнал «автор», оказывается, в молодости сидел в Соловецком лагере. Рассказы прадеда, услышанные самим «автором», переданные дедом, отцом, крёстным, бабушкой и стали основой огромного романа.

Дмитрий Быков в рецензии на «Обитель» утверждает: «Прилепина надо <…> перечитать минимум дважды – просто чтобы уяснить авторскую конструкцию». Я последовал его совету. Поэтому и отзываюсь на роман только сейчас, спустя почти полгода после его выхода в свет.

Смысловую и идеологическую конструкцию «Обители» анализировать не возьмусь. Честно говоря, я не понял, зачем Захар Прилепин взялся за Соловки времён СЛОНа, не разобрал, о чём говорят персонажи книги. Говорят много, даже философствуют, но, по-моему, все их монологи и диалоги, порой очень красочные, тут же жухнут, как цветы в заморозок. По сути, почти все рассуждающие действующие лица, за исключением главного героя Артёма Горяйнова, начальника лагеря Эхманиса и двух священников Зиновия и Иоанна, сливаются в одно говорящее нечто невнятное лицо. Выделяется ещё чекистка Галина и блатной по кличке Ксива, но они почти не рассуждают.

Наверное, автор сознательно создал кашу из всех этих Афанасьевых, Мезерницких, Василиев Петровичей, Граковых, Шлабуковских. Дескать, люди разных убеждений, разных социальных слоёв попали в одну клетку и пытаюсь осмыслить, что с ними произошло, что ждёт их и страну в будущем. Меняются обстоятельства, меняются и их мысли. К тому же и пребывание в лагере не может не сказаться на психическом состоянии – помутнение рассудка дело обыкновенное.

Артём Горяйнов, как и семья Брянцевых в романе Шаргунова, вроде бы выхвачен в главные герои наугад. Он уголовник (сидит за убийство), но не урка. Образован, начитан, склонен к размышлениям. Тысячи подобных ему отбывают наказания в любое время в любой стране. Некоторые умирают на зоне (болезни, несчастные случаи, реже – убийства, самоубийства), большинство же выходит на свободу и возвращается к нормальной жизни.

Артём идеально подходит на роль того, кто покажет нам жизнь Соловецкого лагеря. И не просто покажет, но и осмыслит. Правда, очень скоро становится ясно, что осмысления не будет: цепь сюжетных событий так захлёстывает Артёма, что размышлять ему становится некогда.

Носителем идей мог бы выступить Эйхманис, но он появляется в романе хоть и ярко, но эпизодически – затем лишь, чтобы продекларировать свои соображения, ответить на определённую порцию вопросов Артёма. Цитировать соображения и ответы не буду – не смотря на усилия Эйхманиса построить здесь нечто новое, Соловки образца 1929 года ничем не отличаются от привычного общества: есть работяги, питающиеся самой скверной едой, живущие почти как скот, есть служащие, имеющие спецпайки и комнаты (кельи) на одного-двух, есть элита. Естественно, есть воры и есть те, кто должен их ловить и наказывать. Эйхманис – почти царь, а то и воплощение бога, которого, впрочем, очень легко заменить: бац! – вместо Эйхманиса появляется Ногтёв. И небо не падает на землю. Единственное, чаек постреляли, которых Эйхманис оберегал.

В общем, мироустройство Соловков ничем существенно не отличается от мироустройства практически любого человеческого объединения. Зачем автор взялся писать огромный роман о Соловецком лагере, не пойму (дело ведь не в том, что там отбывал наказание его прадед). Тем более, такой роман.

И здесь хочется разобраться в повествовательной конструкции «Обители».

Я как читатель очень тоскую по многолинейным, широким романам. Их мало, удачных – единицы на десятилетия. Больше удач там, где писатель ведёт повествование через одного героя, а то и от его лица. Такому герою больше верится, ему сильнее сочувствуешь.

Все семьсот с лишним страниц «Обители», не считая «От автора», «Послесловия», «Приложения» и «Примечания» мы видим в центре повествования Артёма Горяйнова. Видим Соловки только его глазами, переживаем только его переживания. И с одной стороны, это затягивает нас в ткань романа (как произведение словесности, написанного, надо отдать должное, превосходно), но с другой, вынуждает автора громоздить события одно на другое, гнать и гнать Артёма по тексту с бешеной, нечеловеческой скоростью. Ведь стоит скиснуть моно-герою, заскучает читатель.

Я постарался внимательно прочитать «От автора». Запомнил такое вот замечание: «Позднее, сводя в одну картину все рассказы и сверяя это с тем, как было на самом деле, согласно обнаруженным в архивах отчётам, докладным запискам и рапортам, я заметил, что у прадеда ряд событий слился воедино и какие-то вещи случились подряд – в то время как они были растянуты на год, а то и на три».

Уточню, прадед Захар и Артём – не одно и то же лицо. Прадед наблюдал часть жизни Артёма, о чём потом рассказал отцу автора. Сам прадед Захар тоже появляется в романе – тихий молодой мужичок, безропотно выполняющий любые приказы. Не подумаешь, что на Соловки он попал за то, что «зверски избил уполномоченного». Впрочем, он нужен, по сути, лишь как связь Артёма с автором романа. Артёма-то убивают там, на Соловках, и рассказать о своих приключениях он не может.

«Обитель» действительно близка к жанру приключений (в одной из рецензий встретил оценку – «плутовской роман»). За несколько недель, в которые умещается повествование, с Артёмом Горяйновым происходит столько, что иному хватает на целую жизнь. Притом что скорость жизни остальных персонажей, обитающих рядом с ним, значительно медленнее. Остальные томятся в заключении, изнывают от однообразной работы, слабеют от недоедания, а главному герою томиться и изнывать некогда. Если он слабеет, то судьба (рука автора) подбрасывает ему усиленную пайку, ящик с овощами.

Покорно следуя особенностям памяти прадеда, Захар Прилепин концентрирует повествование, превращая одного из рядовых заключённых лагеря в исключительного героя.

Артём не задерживается ни на одной работе больше считаных дней. От наряда по сбору ягод отказывается сам («к чёрту бы эти ягоды»), получает наряд ломать кладбищенские кресты, потом два дня достаёт из ледяной воды брёвна – баланы (одна из самых тяжёлых работ на острове), затем получает наряд вязать банные веники, после – разгребает мусор возле больнички… Вроде бы, логично, хотя большинство заключённых на баланах чуть ли не постоянно. Но что бы мы увидели, если бы и Артём тоже день за днём доставал из воды баланы?

Когда действие начинает притормаживать, Артёма жестоко избивают (причём, и он не остаётся в долгу – от него получают и начальники). Вот описание побоев: «Вся морда была в кровавой каше, в грудь словно кол вбили, рот съехал куда-то набок и слипся, в виске каждую секунду тикало и ужасно отдавало в глаз. Глаза тоже не открывались. <…> Доктор Али высказал подозрение, что имеется трещина в ребре и сотрясение мозга». (Зубы, кстати, к удивлению самого Артёма, целы, но они понадобятся автору для того, чтобы в героя влюбилась женщина – беззубого любить сложнее.) К травмам добавляется высокая температура – под сорок.

Сколько Артём находится в лазарете? Суток пять, никак не больше. Там снова дерётся, избивает блатного Жабру. Артёму грозит карцер, но тут чекистка Галина пытается завербовать его в стукачи. Артём уклоняется от немедленного сотрудничества, и его возвращают в роту.

Артёма должны убить (он на баланах избил ещё одного блатного), но блатных отправляют в ночной наряд, а утром приходит Борис Лукьянович, набирающий спортсменов для лагерной спартакиады. Артём объявляет, что занимался боксом. Борис Лукьянович, не удивляясь лицу Артёма (синяки и фингалы как раз должны были к этому времени налиться самым соком и цветом, «кровавая каша» затянуться бордовой коростой), устраивает тренировочный бой. Артём держится молодцом, не вспоминая про рёбра, хотя они обязаны сами напоминать о себе, – долго болят, боль дышать не даёт, не то что боксировать… Лишь после поединка Борис Лукьянович замечает: «У вас что на виске? <…> Шрам? Недавний? Ну, ничего, подживёт за полтора месяца».

Через день Артёму находят напарника. Напарник после карцера, и герой легко его побеждает.

Очень быстро Артём становится правой рукой Бориса Лукьяновича. Отлучаясь по делам, тот поручает Артёму проводить разминки, проследить за установкой гимнастических снарядов… Через несколько дней случается настоящий бой с чемпионом Одессы. Забавят чекистов. Чемпион выигрывает нокаутом, но Артём очень быстро приходит в себя и, «надев рубашку», присоединяется к застолью. Ест, пьёт, весел…

На следующий день начлагеря Эйхманис прихватывает Артёма с собой на соседний остров искать клады. Борис Лукьянович пытается сопротивляться, и его можно понять: посреди тренировочного процесса забирают если и не явного участника спартакиады, то помощника. Эйхманис произносит не очень-то весомую причину, почему его выбор пал на Артёма: «Мне нужны смышлёные, но не каэры. Товар не очень частый!»

И мы, читатели, отправляемся с Эйхманисом, Артёмом и ещё несколькими заключёнными (среди них Захар и юноша Митя Щелкачов, напоминающий некоторыми деталями биографии Дмитрия Лихачёва), красноармейцами на островок. Занимаются делом мало, зато разговаривают вдоволь. Точнее, общение идёт в основном между Эйхманисом и Артёмом. Надзирателя Горшкова Эйхманис презирает, издевается над ним, прочих почти не замечает.

Эйхманис с Артёмом пьют. Причём полными кружками. После недавнего сотрясения мозга, долгого периода жизни впроголодь Артём странно «устойчив» к алкоголю. Эйхманису Артём всё больше нравится, он общается с ним «не как с заключённым, а как с бойцом, солдатом, армейцем». Да нет, «с бойцами, солдатами, армейцами» Эйхманис общается много хуже, чем с Артёмом…

Через несколько дней Эйхманис посылает Артёма на большой остров за обмундированием, продуктами и инструментом. Там герой романа снова устраивает драку – вырубает десятника Сорокина, который мучал Артёма на баланах.

Артёма хватают и отводят к чекистке Галине. Во время допроса он начинает ласкать её… Завязывается любовная линия.

Несмотря на командировочное удостоверение и приказ Эйхманиса вернуться, Галина оставляет Артёма поблизости от себя – «до особого распоряжения». Сначала оформляет сторожем на Иодпроме – удалённом месте на краю острова («два километра сосновым лесом»), потом, после неприятностей там и прочих приключений героя, – на лисий питомник на ещё одном соседнем острове («в двух верстах от главного»). И там и там Галине удобно навещать Артёма…

Артём сам определяет происходящее с ним как «фантасмагорию». Он, конечно, пытается задуматься о своём будущем, со страхом представляет, что с ним будет, когда его хватится Эйхманис (потом окажется, что, отправив Артёма за обмундированием, тот уплыл в Кемь и ушёл там в запой; при личной встрече в театре начлагеря бегло интересуется, получил ли Артём обмундирование, и после положительного ответа теряет к нему интерес, что предполагает и его потерю интереса к поискам кладов).

Да, Артём многого боится, но плывёт по течению. А течение ему автор предоставляет очень благоприятное.

Вот, например, стоит Артёму задуматься: «Кстати, паёк мне положен или нет, у кого спросить?» (Речь о пайке участника спартакиады.) И тут же, через две страницы, с ним встречается Борис Лукьянович и сообщает: «Паёк на вас все эти дни выписывали – я же не получил приказа о вашем переводе. Так что можете забрать вам причитающееся».

Автор ведёт почти подённое повествование. Это вынуждает его в определённый момент, когда необходимо переместиться на полтора месяца дальше, не просто разделить текст отступом или звёздочками, а начать новую книгу. («Книга вторая».) Но динамика не меняется, события сыплются на героя по-прежнему щедро.

Вот Галина забирает его на свиданием с матерью («мать приехала») с Лисьего острова. И почти сразу на главном острове происходит нечто напоминающее восстание. Ну, точнее чепэ. Короткая перестрелка, попытка побега.

Надо заметить, что Эйхманиса в лагере уже нет – после совершённого на него покушения отозвали на материк, прислали бывшего начальника Ногтёва. И, что интересно, покушение на Эйхманиса сошло обитателям Соловков (и вольным и невольным) почти благополучно, а эта перестрелка привела к бессудным расстрелам, набитым карцерам.

Артёма заставляют отмывать измазанные кровью сапоги чекистов, а потом хоронить расстрелянных. Затем он попадает в самый страшный Соловецкий карцер – на Секирку.

О днях на Секирке написано очень сильно. Кто-то из рецензентов признался, что мёрз, читая эти страницы. Я тоже. Но грела мысль, что Артём не умрёт от истощения и холода, его не задавят во сне, как владычку Иоанна, не расстреляют, как поэта Афанасьева. Впереди оставалось двести с лишним страниц, и, судя по всему, на них в центре будет оставаться Артём (кроме, может быть, «Приложения», «Послесловия», «Некоторых примечаний», «Эпилога»).

С Секирки Артёма вызволяет Галина, и опять же очень вовремя – героя за богохульство жестоко избивают всем карцером. Оказывается, Галина решила сбежать с Соловков вместе с Артёмом.

«А вот возьми он и откажись бежать, – подумалось мне во время чтения, – скажи: «Здесь моя обитель!» Вот будет поворотец сюжета, психологический удар». Нет, полуживой после Секирки Артём (правда, пару дней его по просьбе Галины держат в лазарете) соглашается.

Галина подготовилась к побегу основательно, хитроумно завладела катером, но очень быстро становится ясно, что добраться до безопасных мест (где они, безопасные, ни Галина ни Артём не знают) им не удастся. И вернуться уже нельзя – наверняка их исчезновение обнаружили.

И тут воля автора вновь спасает Артёма (и Галину) – на одном островке они наталкиваются на потерпевших крушение иностранцев. Мужчину и женщину. Мужчина уже без сознания, женщина ещё держится. Артём с Галиной берут их на катер и отправляются обратно – в лагерь… Очень надуманная ситуация.

Доставка на Соловки «шпионов», объяснение Галины, что она занималась изучением архипелага, а Артём просто её сопровождал (он одет в шинель чекиста) начальников не убеждает. Галину отправляют в женскую камеру, Артёма – в мужскую. Там он сталкивается со многими своими обидчиками, с палачами и садистами. Все они перепуганы, ничтожны, безвольны. Артём издевается над ними, а они ничем не способны ответить. Засыпает герой без опаски – и он и мы понимаем, эти ничтожества его не тронут.

Совершается праведный суд – плохих одного за другим уводят и, как понимает герой романа, расстреливают. В итоге он остаётся в камере вдвоём с добродушным, интеллигентным Моисеем Соломоновичем. В конце концов забирают и Моисея Соломоновича. Но чтобы мы не испугались, что расстреляют и его, чекисты сразу объявляют, «что он идёт в распоряжение своей роты».

Артёму «накинули» три года. Фарт, видимо, закончился, и мы видим героя потухшим, равнодушным, смирным. Впрочем, в финале основного текста Артём вспыхивает для ещё одного поступка.

На Соловки возвращают бывшего соседа Артёма по келье Осипа Троянского. Его, учёного, до определённого числа отпускали на материк, но он вовремя не вернулся. И вот возвращают насильно. Начлагеря Ногтёв выстраивает заключённых и объявляет, что Троянскому было поставлено условие: «в случае его неявки в указанный срок в роте будет расстрелян каждый десятый».

Чекисты начинают отсчёт. И когда Артём видит, что очередным десятым будет Захар, то меняется с ним местами (тем более что жребий пал и на Галю, которая тоже осуждена и почему-то оказывается в той же роте, что и Артём). Но расстрела не следует – Ногтёв хохочет, что напугал людей; строй распускают.

В «Некоторых примечаниях» автор предельно лаконично сообщает нам о дальнейшей судьбе Артёма Горяйнова: «Летом 1930 года зарезали блатные в лесу». Зато биографии Эйхманиса уделено несколько страниц. В целом она соответствует биографии его прототипа Эйхманса, расстрелянного в 1938 году. Что заслуживающее такого особенного внимания в биографии этого человека (исходя из контекста «Обители») нашёл Захар Прилепин, не пойму. Нет, об Эхмансе стоит писать, может быть, и целые книги. Вообще те люди – люди, рождённые революцией и убитые созданным ими государством, сегодня особенно интересны, их судьбы могут быть поучительны… В пределах художественного материала автору «Обители» показать в полной мере фигуру Эйхманиса не удалось, и он решил высыпать его жизненную канву в публицистических «Примечаниях»…

Так подробно я описал перемещения Артёма Горяйнова по территории Соловецкого лагеря и его окрестностям затем, чтобы подумать: а был ли у автора другой способ написать большой увлекательный, но однолинейный роман на эту тему?

Варлама Шаламова спрашивали, почему вместо «Колымских рассказов» он не напишет романа. Он отвечал: «Не поверят, что это было на самом деле с одними и теми же людьми». Он и автобиографический «антироман» «Вишера» бросил по этой же причине – слишком много выпадает на одного человека, увидено одним человеком. Произошедшее на самом деле далеко не всегда представляется достоверным на бумаге…

Всё, что происходит с Артёмом в «Обители», могло быть в действительности. Но тогда это предельно исключительная цепь событий, уникальнейшее стечение обстоятельств. В русской литературе подобное почти не встречается – разве что некоторые герои Достоевского живут так же стремительно, в той же лихорадке, что и герой «Обители».

Артём Горяйнов по крайней мере в тот отрезок времени, какой показан нам, избавлен от самого, как говорят, тяжёлого испытания в неволе – однообразия. И это, по-моему, главный недостаток, единственная большая неправда романа.

Большинство отозвавшихся на роман ставят автору в плюс, что он, взявшись за такую тему (Соловецкий лагерь особого назначения, конец 20-х годов), написал художественную книгу. Не сбился на дифирамбы, обличения, оправдание и тому подобное. Все, в общем, довольны, удовлетворены.

Но что если бы Захар Прилепин написал роман о зэке сегодняшней, путинской колонии строгого режима. Материалов об этом, уверен, у Прилепина наверняка не меньше, чем о том, что было почти столетие назад. Не так давно вышла книга «Лимонка в тюрьму», в которой были собраны воспоминания, свидетельства членов НБП, отбывавших срока заключения в 90-е – 00-е годы. Книгу представлял Захар Прилепин (его имя стояло на обложке), он же написал для неё то ли предисловие, то ли послесловие.

Большинство авторов «Лимонки…» не обладают писательским даром, поэтому читать многие тексты трудно. Но тема-то кровоточащая, она требует художественного воплощения. (Полупублицистические книги Лимонова вроде «По тюрьмам» тему не закрыли, а скорее открыли, наметили.) Для большого художественного полотна нужен настоящий художник. А настоящий художник занят хоть и непреодолённым нами всеми, но уже отдалённым, прошлым.

* * *

Есть правила для литераторов: не стоит писать на злобу дня, по горячим следам, не нужно тащить в прозу публицистичность, необходимо дать событиям отстояться. Неправда – нужно хватать настоящее, пока оно живое, пока сопротивляется, кусает.

Процитирую Варлама Шаламова (не в связи с лагерной темой). В середине 60-х он писал, а точнее – рубил заповеди:

«Новая проза – само событие, бой, а не его описание. То есть – документ, прямое участие автора в событиях жизни. Проза, пережитая как документ… Современная новая проза может быть создана только людьми, знающими свой материал в совершенстве, для которых овладение материалом, его художественное преображение не являются чисто литературной задачей, а долгом, нравственным императивом… Новая проза отрицает принцип туризма. Писатель – не наблюдатель, не зритель, а участник драмы жизни, участник и не в писательском обличье, не в писательской роли… Не проза документа, а проза, выстраданная как документ».

В 60-е Шаламов был почти стариком, но вместе с окрепшими «лейтенантами», юными «исповедальниками», молодыми «деревенщиками» создавал ту новую прозу.

Век её, той новой, был недолог – большинство писателей, исчерпав запас своей жизни, стали писать о других людях, других жизнях, других временах.

В начале 00-х появились первые произведения Сергея Шаргунова, Дениса Гуцко, Захара Прилепина. И это тоже была новая проза именно в том смысле, какой вкладывал в неё Шаламов. Но пресловутое писательское развитие очень скоро повело их от себя на поиски других, другого. Других людей, другого времени. С одной стороны, это понятно и неизбежно. А с другой…

Сегодня писатели говорят «я» в основном в публицистике. Их долг, нравственный императив выражается в колонках, блогах и интервью… Наверняка рано или поздно они захотят вернуться к себе в прозе, написать от себя, через себя, о себе. Но возвращаться из широких морей истории обратно в родные ручьи личного очень сложно.

Август 2014

Не пора ли оглянуться на Россию?

Месяца три назад я упрекнул писателя Захара Прилепина в том, что он в своём «Живом журнале» фактически призывает людей ехать воевать на Юго-Восток («Где все эти пионерии «Единой России», все эти волки Якименко (где, кстати, сами эти Якименки, два брата-упыря?), «Молодые», чёрт, «гвардии», «Наши»… – они же исчислялись в тысячах, в десятках тысяч? Где хотя бы взвод от ЛДПР…»), а сам не едет.

И вот узнал: Прилепин там, в Новороссии.

Он отправился туда, видимо, не как боец, а как летописец. Вот нечто вроде объяснения из Захарова блога со ссылкой на исторические примеры:

«Какие были времена обсуждать не будем – а то утонем в не нужном споре. Скажем так: какие были нравы!

Ладно бы на Великую Отечественную – на так называемую «белофинскую», то есть, насквозь «империалистическую», едет добровольцем поэт Арон Копштейн, прямиком из Литинститута (он погибает), едет молодой Слуцкий (ранен там и с денисдавыдовской бравадой пишет, что вырвало из плеча «на две котлеты»).

В 1939 году Евгений Долматовский отправляется на освобождение Западной Украины и Западной Белоруссии «из-под панского гнёта» (это мы Долматовского цитируем).

Долматовский, между прочим, на пару с Луговским сочиняют песню для того, чтобы воевать было веселее:

Белоруссия родная, Украина золотая,

Ваши светлые границы мы штыками оградим,

Наша армия могуча, мы развеем злую тучу,

Наших братьев зарубежных мы врагу не отдадим.

Песню назовут «Марш красных полков» и она будет петься во всех частях.

В 1940 году – Евгений Долматовский уже входит с Советскими войсками в Прибалтику.

Про Отечественную вообще молчим: нынче всё чаще вспоминают про Хармса и всячески объясняют, почему же он говорил следователю, что хотел бы стрелять в красных офицеров, а не в немцев, а вообще отправились военкорами и обычными солдатами – Слуцкий, и Самойлов, и Межиров, многие иные…

Возвращались в орденах, в шрамах».

Вот и Прилепин как военкор посылает нам посредством Интернета корреспонденции…

Многие наверняка иронически усмехаются: поехал, типа, когда перемирие объявили. Но, как мы видим, перемирие довольно условное – на Юго-Востоке ещё долго будет опасно. Может, несколько лет, а может, несколько десятилетий.

Прилепин симпатизирует ополченцам (не только их целям, – ему симпатична их внешность, их слова, поведение) и подчёркивает это: «…безусловно мои восприятие имеет (так у автора – Р.С.) очевидную эмоциональную окраску…» Это понятно, но порой эмоциональная окраска застит автору корреспонденций глаза.

Вот, например, такая картинка с натуры из «ЖЖ» Прилепина:

«Ополченец Артём (едем по ночному Донецку):

– Слушай, а мне начинает нравится пустой город. Давай, когда кончится война, будем засылать фейки о том, что бомбёжки продолжаются – и здесь будет такая же пустота и тишина.

Город действительно удивителен. Очень чистый – его по-прежнему убирают. И очень малолюдный. Дорожные правила соблюдают только местный транспорт. Ополченцы имеют привычку на аварийке пролетать мимо всех светофоров. Иногда это действительно необходимо. (В сентябре, я говорил, прямо в городе расстреляли две машины, полные ополченцев). Иногда не очень, просто нравится ездить быстро и чувствовать себя хозяином города, жизни и судьбы.

Они и есть эти хозяева сейчас».

Сам собой напрашивается вопрос: «А если они захотят остаться там хозяевами навсегда?»

Впрочем, многие и отправились туда за этим… Захар Прилепин, без всякого преувеличения, автор великого романа «Санькя». И как бывает со всяким великим романом, сюжет «Саньки» продолжается в реальной жизни: проигравшие Россию Саньки решили попытаться создать свою территорию. Свою, другую, Россию. Новороссию.

Им, конечно, не позволят. Не будет на Юго-Востоке ни социализма, ни национал-большевизма, ни оазиса справедливости и честности. Но погонять на машинах, не соблюдая ПДД им разрешается. И, думаю, ещё долго будет разрешаться. Не знаю как Киев, а Москва (в смысле высоких кабинетов в ней расположенных) живёт по принципу: «Война всё спишет». И нынешняя ситуация перемирия, когда почти не убивают, но и мира нет, самая удобная – рулить в этом волнующемся, но без девятых валов море Россией очень удобно.

Мне несколько раз предлагали: «Съезди на Юго-Восток, посмотри, как там, потом уж высказывайся».

Я не еду. Знаю, что там может случиться (не именно со мной, а с каждым) – я жил несколько лет в конце 80-х до осени 1993-го в одной республике СССР, а потом России, где могли в любой момент или отрезать яйца, или горло перерезать, или распороть живот, чтоб посмотреть, что там внутри. Нечто похожее происходит наверняка и там, на Юго-Востоке. И если «укропы» такие плохие, какими нам их показывает ТВ, то и ополченцы, судя по постам в «ЖЖ» Захара Прилепина, совсем не рыцари круглого стола.

Вот, к примеру, такой штришок в корреспонденциях Прилепина (с его оговоркой «из рассказов ополченцев»): «Чеченские ребята тут имеют привычку ночью, оставляя автоматы, сниматься с места и куда-то уходить с одними ножами. К утру возвращаются с автоматами».

Можно восторгаться: «Ай, молодцы!» А можно задуматься, у кого они (догадываемся как) добывают автоматы. Ну понятно, у врагов. А кто эти враги? Из десяти девять – двадцати-, двадцатипятилетние парни, рождённые на независимой Украине, независимость которой с Донецкой, Луганской, Харьковской, Одесской областями, с Крымом подтвердил в декабре 1991 года наш русский, российский Ельцин, умерший своей смертью в 2007 году и похороненный с государственными почестями.

А ещё кто эти враги, кроме того что молодые парни, родившиеся в отдельном от России государстве? Славяне. И тут уж не воспетый некогда «спор славян между собой», а нечто другое… Имперская симфония, в которой переплавятся и славяне и чеченцы? Да нет, не переплавятся.

У нас есть народы, которые берегут себя, растут численно, а есть такие, что гибнут, дают себя губить. «К патриотическому чувству русских и апеллируют всегда, когда хотят их использовать в собственных интересах», – отметил не так давно Игорь Шафаревич. Не он первый додумался, но повторять эту мысль следовало бы как можно чаще, а главное – держать в голове.

Кстати, вспомним, как мы восторгались храбростью Шамиля Басаева и бойцов его батальона в 1993 году во время войны Абхазии за независимость. Слухам о невероятной жестокости басаевцев, в том числе к мирному населению, не только к грузинам, но и русским, грекам, украинцам, верить не желали. А потом увидели уже в России их навыки. И десять с лишним лет то кнутом, то пряником пытались вернуть Чечню…

Где гарантия, что нынешние «чеченские ребята» не накапливают на Юго-Востоке опыт? Накопят, дождутся подходящего момента… Они в отличие от нас, русских, историю помнят хорошо…

Кстати, про историю.

В последний год Бандеру поминают в СМИ сотни раз ежедневно. Создаётся уверенность, что злее его врага у России, да и вообще у рода человеческого не было. Спорить не стану. Но вот такой момент… В моём родном городе Кызыле (столице республики Тува в составе России; с момента основания в 1914 году до 1922-го назывался Белоцарск) несколько лет назад построили спорткомплекс с ледовым катком. В его открытии участвовали Сергей Шойгу (ныне министр обороны), Вячеслав Фетисов (тоже заметный государственный муж). Я в этом году побывал в спорткомплексе. Отличный, современный.

А чьим именем, думаете, спорткомплекс назван? Кому в нём стоит памятник из жёлтого, напоминающего золото, металла? Субедэю.

Наверняка большинству читателей это имя ничего не говорит. Коротко расскажу, кто это.

Субедэй вместе с Чингисханом опустошил север Китая, Среднюю Азию со всеми их библиотеками, городами и мудрецами, попировал на русских князях после Калки. Командовал ударными отрядами монголов во время так называемого Западного похода. Взял и сжёг Рязань, Владимир, Торжок, Козельск, Чернигов, Киев. Умер где-то на Балканах глубоким стариком, но в военном походе, до конца исполняя завет Чингисхана: «Наслаждение и удовольствие для мужа состоит в том, чтобы подавить возмутившегося и победить врага, вырвать его с корнем и захватить всё, что тот имеет…»

Есть версия, что происходил Субедэй из одного из тех родов, что позже составили тувинский народ. Теперь он в Туве национальный герой. Не освободитель родины из-под гнёта завоевателей, не учёный, не созидатель, а разрушитель. И ничего. Никаких протестов…

Могут отмахнуться: «Ну, это когда было! Может, его вовсе не существовало». Может быть, может быть… Но я тут недавно постоял на холмиках той Рязани, старой, и мне показалось, что не так уж давно приходил сюда Субедэй. И ещё придёт. Да уже идут, уже наводняют. Правда, без гиканья и огня, цивилизованно. Собирают силы, чтоб снова придавить досками и попировать…

А где защитники? Да они там, на Юго-Востоке. Одни полегли, другие на машинах гоняют… Может, пора оглянуться на Россию?

Октябрь 2014

Радость с вопросами

В деле Даниила Константинова поставлена… нет, не точка. Скорее, подходит здесь восклицательный и вопросительный знаки. Вот так – «!?» Встречается это сочетание время от времени, филологи утверждают, что оно неправильное, нарушение норм, что если уж соединять эти знаки, то в таком вот порядке – «?!» Но иногда необходимо закончить фразу – «!?»

Итак, общественный активист, публицист Даниил Константинов получил три года за хулиганство. В СИЗО он отбыл два с половиной, статья, по которой был осуждён, подпадает под амнистию в честь двадцатилетия конституции, и Константинова освободили, как говорится, в зале суда (после получаса «формальностей»).

С одной стороны, это, конечно, радостное, чуть ли не чудесное событие… Дело в том, что Константинова обвиняли ни больше, ни меньше, а в убийстве. Дескать, во время уличного конфликта он зарезал ножом другого человека. Вытащил из-за пазухи двадцатисантиметровый нож и стал им бить противника.

Я выступал одним из поручителей Даниила, бывал на многих судебных заседаниях и удивлялся, что у стороны обвинения нет никаких убедительных доказательств вины Константинова, адвокаты же предъявляли и алиби, по-моему, стопроцентное (как раз в то время, когда было совершено убийство, Даниил отмечал день рождения мамы; праздновали с друзьями, в ресторане, сохранились фотографии, ресторанные чеки), результаты экспертиз, предъявляли факты нарушений во время следствия (были потеряны, например, вещдоки); единственный свидетель обвинения откровенного говорил в зале суда, что повторяет то, что ему велели, и если велят, может изменить свои показания на противоположные…

То и дело всплывала история, что Константинова пообещал надолго посадить некий высокопоставленный сотрудник Центра «Э» после того как Даниил отказался сотрудничать. И это было похоже на правду – дело в отношении Константинова пытались соткать из воздуха, и главным было не найти истинного убийцу, даже не изобрести весомые доказательства вины активиста, а показать: нельзя отказывать представителям специальных служб, любого недовольного можно посадить на скамью подсудимых, сгноить в СИЗО, отправить на зону…

На защиту Константинова поднялись и националисты и либералы и национал-либералы и те, кто в политике не участвует. Главным стало отстоять отдельно взятого человека не только от десяти лет строгого режима, которое требовало обвинение, но и от обвинения в лишении жизни другого человека…

Первый судья (а судят у нас нынче в одиночку, не как в тоталитарное советское время, когда судей было трое, и они могли спорить, совещаться – сейчас судья уходит в совещательную комнату и совещается там с собой, своей совестью, а может, и не только)… В общем, первый судья не решилась выносить приговор – отправила дело на доследование. Второй судья (второй процесс продолжался сравнительно недолго) вынесла неожиданный приговор: три года за хулиганство, что позволило выпустить Константинова на свободу… Признать его невиновным – выше сил нашего правосудия, к тому же, это сколько придётся наказывать следователей, прокурорских работников, лепивших обвинение… Спустили на тормозах, так сказать…

Да, с одной стороны, это событие радостное. Человека удалось вырвать из утаскивающих его в ад шестерёнок. В ад, в первую очередь, приговора за то, что он не совершал. Быть убийцей, не убивав, это самое, наверное, тяжкое клеймо (это мы у Льва Толстого читали, да и у других писателей)… И здесь мы ставим восклицательный знак. Вырвали, отстояли!

А с другой стороны, всё-таки кто-то должен ответить за то, что Константинова обвиняли в убийстве. Нужно найти того, кто, если верить упорно поступающей информации, заказал посадку Даниила. И наконец, убийство-то было, а убийцу, получается, два с половиной года не искали, практически сразу назначив виновным Константинова. С этим тоже необходимо разобраться. Разберутся ли?

Октябрь 2014

Десять лет

Василий Шукшин в «Литературной России»

Предисловие

Я работаю в еженедельнике «Литературная Россия», у меня в кабинете есть железный стеллаж, а на нём переплетённые подшивки нашей газеты.

Начиная с января 1963 года по нынешнее время. Красные, синие, серые, зелёные обложки. Полвека, поколение за поколением, кто-то из сотрудников собирал номера за год и нёс в переплётную мастерскую. И получался широченный фолиант, который клали на железный стеллаж…

Говорят, номер газеты живёт один день. Вообще-то, верно. Но что-то из одного, или из трёх, из десяти номеров литературного издания обязательно попадает в чью-нибудь книгу прозы, стихотворений, статей. Бывает, исследователь или любитель литературы открывает фолиант, чтобы ощутить, как выглядел литературный процесс тридцать, пятьдесят лет назад, чем было окружено, каким шрифтом напечатано впервые так понравившееся в книге произведение.

Я часто листаю старые подшивки «ЛР». Это интересное и полезное занятие. Но иногда становится жутковато. Когда видишь, например, с примечанием «молодой писатель», «начинающий автор» имена Евгения Носова, Василия Белова («даровитый поэт»), Юрия Казакова, Юрия Куранова, Бориса Екимова, Андрея Битова… В этих папках и дебютные произведения многих замечательных писателей, и некрологи… Летопись жизни и творчества сотен и сотен…

Участвуя больше десяти лет в создании номеров «Литературной России», я вижу, что часто номер собирается в спешке, торопливо, кажется, небрежно. Газета есть газета. Но проходит время, и оказывается, что большинство номеров имеет свой внутренний сюжет, который связан с сюжетом годовой подшивки, а тот в свою очередь – с историческим сюжетом самой «Литературной России».

Есть и сюжеты отдельных писателей. Например, сюжет Валентина Распутина. Вот номер 37 от 10 сентября 1965 года. Рассказ «Я забыл спросить у Лёшки…», опубликованный под «шапкой» «К Читинскому семинару молодых писателей». Первая публикация в центральном издании, ещё до того, как один из ведущих семинара, писатель Владимир Чивилихин «открыл» Распутина стране, по телефону продиктовав в редакцию «Комсомольской правды» рассказ «Ветер ищет тебя».

Потом в «Литературной России» появились такие шедевры Валентина Распутина как «Василий и Василиса», «Уроки французского», была опубликована программная статья «сибирской стенки» «Молодая Сибирь и молодой писатель», одним из авторов которой был Распутин. Он писал предисловия к рассказам дебютантов, статьи, очерки для нашей газеты, беседовал с нашими журналистами…

Или сюжет Александра Проханова, которого широкому читателю открыла именно «Литературная Россия» ровно полвека назад, в 1964 году.

Спустя много лет (в январе 2008-го) Проханов скажет: «Газета «Литературная Россия» стала моей альма-матер. Она трижды (имеются в виду публикации рассказа «Тимофей», очерка «Свадьба» и статьи «Трагедия центризма». – Р.С.) врывалась в мою жизнь кардинально меняя всю судьбу. Не исключено и четвёртое возвращение в «ЛР». Возможно, я напечатаю в ней своё литературное и политическое завещание и свои заповеди».

Прохановских публикаций в «ЛР», конечно, не три, а куда больше. Причём, порой они совершенно разные по темам, слогу Иногда и не верится, что это написано тем самым Александром Андреевичем, каким большинство из нас его знает…

Мне, кстати, удивительно было увидеть в редакционном предисловии к рассказу «Тимофей» такие слова: «Впервые рассказы А. Проханова появились в газете «Тувинская правда». Я знал, что в начале 60-х Проханов участвовал в геологической партии в моей родной Туве, но то, что там он дебютировал как прозаик… Вспомнился двухэтажный белёный домишко в центре Кызыла, где размещалась «Тувинская правда», представился молодой, черноволосый парень, взбегающий по ступенькам крыльца. Одет в штормовку, резиновые сапоги, в рюкзаке листочки с рассказами. Наверняка написанными от руки…

Позже, уже в 80-е, в «Литературной России» появится прохановский рассказ «Табун». Страшный рассказ, ужасающий. В нём всплыло то, что когда-то увидел Александр Проханов в Туве…

О многих и многих писателях, публиковавшихся и публикующихся в «ЛР» хочется говорить подробно. Но сегодня начнём изучать «шукшинский сюжет».

В ноябре 1964 года «Литературной Россией» была напечатана статья Василия Макаровича «Как я понимаю рассказ» (первая публикация в нашей газете и первое его публицистическое произведение), а в августе 1974 года, за месяц с небольшим до смерти, вышел рассказ «Други игрищ и забав».

Что было между этими датами, я попытался проследить, листая подшивки «ЛР».

1964

Думаю, не будет преувеличением сказать, что начало известности Шукшина-писателя положила бурная дискуссия под названием «Разговор пойдёт о рассказе», состоявшаяся в июне – декабре 1964 года на страницах «Литературной России». В центре этой дискуссии поначалу оказались два шукшинских рассказа «Стёпкина любовь» и «Племянник главбуха», но затем она разрослась до отстаивания разными критиками и писателями своего понимания этого жанра и спора о том, что же такое искусство.

В сентябре газета опубликовала статью Вадима Кожинова «Язык искусства», в которой были слова: «…в рассказе («Стёпкина лювь». – Р.С.) есть дыхание подлинного искусства. А это уже очень много». А в ноябре свет увидела статья самого «виновника спора» – «Как я понимаю рассказ»… Впрочем, об этом позже.

Нельзя сказать, что до этого о Василие Шукшине критика молчала. Были отклики на публикации его рассказов в толстых журналах «Октябрь», «Новый мир» и «Молодая гвардия», рецензии на первую книгу «Сельские жители», изданную в середине 1963 года.

Упоминали о Шукшине и в «Литературной России». Уже во втором номере 1963 года от 11 января в статье Лидии Фоменко «Большие ожидания. Заметки о художественной прозе 1962 года» можно встретить фамилию Шукшина. Правда, через запятую: «Интересны ведь произведения Юлиана Семёнова и Василия Шукшина. Увлекают, заставляют думать и спорить повести Василия Аксёнова. Не так уж молод Владимир Тендряков, но он свеж и самобытен».

Но упоминания и даже рецензии вряд ли могут обратить внимание широкого читателя на молодого автора. Нужно нечто большее. Как говаривал Виссарион Белинский: «Шум, конечно, не всегда одно и то же с славою, но без шуму нет славы». А в начале 60-х, когда входил в литературу Шукшин, шум в ней стоял неимоверный, и усилить его новым именем становилось всё сложнее. Тем более, как это ни странно сегодня кажется, новому писателю с «сибирской темой». Но листая газеты, видишь, что о Сибири тогда писали необычайно много – десятки и десятки рассказов и очерков о стройках, природе, сибирских деревнях; десятки рецензий и аннотаций на книги с практически одинаковыми названиями – «Сибирь», «Люди Сибири», «Сибиряки», «Сибирские повести»… Да, обратить внимание на автора маленькой книжки с «сибирскими рассказами» было тогда непросто.

Я не знаю, каковы были эстетические, идеологические взгляды сотрудника отдела критики «Литературной России» Генриха Митина, но он (достаточно молодой в то время человек), судя по всему, был в газете штатным полемистом – не раз на протяжении 60-х именно с его подачи возникали горячие споры. А это дело, устраивать дискуссии, – непростое.

Большинство критиков так устроены, что выражают своё суждение о том или ином произведении как истину. Они правы: сомневаясь, не стоит судить. А вот задача сотрудников литературной периодики – побудить критиков к спору. Сколько бы мы ни ухмылялись над древним афоризмом «в споре рождается истина», всё же он верен хотя бы в том, что благодаря спорам, полемикам литература движется дальше.

С давних пор русская литература делилась на условных славянофилов и условных западников, новаторов и традиционалистов, и между ними шёл спор. Из XVIII века в XIX-й, из XIX-го в ХХ-й… Этим спором и обновлялась литература. Страшно стало, когда в середине 90-х он оборвался. Условные славянофилы зажили в своём кругу, условные западники – в своём. Перестали обращать друг на друга внимания. Ведь даже в брани есть опасность невольного признания. Когда-то, к примеру, Фаддей Булгарин ругнулся на сторонников Белинского: «Натуральная школа», – и возник под этим названием целый период русской литературы; решила оскорбить Проханова Алла Латынина «соловьём генштаба», а получилась наиточнейшая, без всякого негатива, характеристика Александра Андреевича… В итоге оба лагеря предпочли брани незамечание.

К счастью для литературы, полемики, споры, дискуссии возобновились в начале 00-х. А сейчас, в начале 10-х, редкий номер большинства толстых журналов, «Литературной газеты», «Литературной России» обходится без них.

Генрих Митин не остался в первом ряду отечественной литературной критики, но он умел устраивать литературные если не бури, то вихри. Пострадавших от них я не нашёл (пока?), а вот поднятых, ставших заметными, наверняка есть немало… Впрочем, наверняка немало и обиженных, но кто из критиков, а тем более организаторов литпроцесса таковых не имеет?..

Первую дискуссию о рассказах Шукшина Митин, по всей видимости, попытался затеять в № 50 (13 декабря) 1963 года, опубликовав свою огромную (две полосы петитом) статью «Закон есть закон» под рубрикой «О мастерстве новеллиста».

Конечно, статья посвящена не только шукшинскому рассказу «Стёпки-на любовь» (разбираются также рассказы А. Порохнякова, Бориса Бедного, С. Бунькова), но о «Стёпкиной любви», даже с негативным оттенком, написано так вкусно, цитаты так сочны, что хочется скорее найти рассказ и прочесть. (Не буду утверждать, что Генрих Митин хотел устроить шум именно вокруг имени Шукшина, но «Стёпкина любовь» очень располагала к спору. В этом, внешне очень простом рассказе, почти анекдоте, вообще есть какая-то загадка. Вот, например, почему проигравшего короткую борьбу за Эллу, «культурного» парня зовут так же, как автора – Василий (Васька)? Быть может, такой же случай произошёл в жизни самого Василия Макаровича (он был директором школы в родном селе, считался местным грамотеем) и, написав рассказ, таким образом Шукшин пытался излечиться от той любовной неудачи?)

Митин сравнивает сцену стёпкиного предложения Эллочке выйти за него замуж со сходным эпизодом из пьесы Арбузова «Иркутская история». Сравнение не в пользу шукшинского рассказа, хотя автор, кажется, не ради приличия отмечает: «Оба автора как художники чрезвычайно талантливы». А далее следует пресловутое «но»: «Но между их произведениями – пропасть».

Критик не соглашается с тем, как автор рассказа показывает выбор Эллочки между ухаживающим за ней, но «колеблющимся» Васькой и решительным, но малознакомым Стёпкой. «Неумение в данном случае выделить существенное, закономерное и в этом смысле типическое, – делает вывод Митин, – означает поверхностность взгляда и приводит не только к снижению эстетической ценности рассказа, но и к тому, что читатель рассказа вряд ли согласится с лирической авторской оценкой происходящего».

Как покажет время, этот, по мнению критика, «минус» станет основным приёмом Шукшина. Не только Шукшина-писателя, но и режиссёра, актёра. Потому-то мы и возвращаемся к его прозе, фильмам… И этот Стёпка, он ведь не так прост, и не так счастлива, как мы догадываемся, с таким человеком будет жизнь Эллочки, если дело действительно дойдёт до свадьбы…

Статья Митина «Закон есть закон» не породила дискуссии. Может быть, сам её тон был чрезмерно наставительный, не предполагающий возражений, или не появилось ещё у начинающего писателя Шукшина горячих поклонников и заступников.

Вторая попытка поднять шум вокруг шукшинской прозы была подготовлена куда тщательней. Статью Генриха Митина «Любви порывы» (№ 25,1964) предварял так называемый редакционный врез, призывающий к дискуссии, а также была помещена анкета, по всей вероятности, для того, чтобы облегчить поиск формы для высказывания… Формально темой дискуссии послужили, конечно, не рассказы Шукшина, а вообще проблема жанра рассказа («Разговор пойдёт о рассказе» гласил заголовок), но Митин задал тон, вновь обратившись главным образок к «Стёпкиной любви» (теперь рассказ разбирался детально, с массой выводов), и большинству включившихся в спор пришлось или спорить с Митиным, или соглашаться с ним по поводу именно Шукшина. И эта тактика, как мы увидим, дала поразительные результаты.

Статья «Любви порывы…» очевидно полемична. Это чувствуется с первых абзацев: «Есть в развитии сегодняшней новеллы свои противоречия. Вот одно из них: некоторые новеллисты, даже очень талантливые, казалось бы, делающие безупречные вещи, подчас не утруждают себя тщательным анализом вылепленных характеров.

Разумеется, не нужно «выдувать» из рассказа повесть, но ведь особенно ценен тот анализ, который шахматисты называют «домашним». Пусть его не знает читатель, пусть в самом рассказе от него и следа не осталось, но он тем не менее был проделан, и рассказ «разыгран» по нему.

Порою художник отдаёт предпочтение порыву, вдохновению. Понимание же изображаемого отступает на второй план. То есть художник будто бы «пашет», а что произрастёт на его пашне, – это вроде бы не его дело.

Но это означает, что перед нами не очень глубокая вспашка. Лепка образа по памяти чувств, без должной поверки мыслью. Необходимы точность, нравственная зоркость – последняя определяет «потолок» рассказов, даже если они написаны неоспоримо талантливыми писателями, ну, например, Андреем Битовым, Борисом Евгеньевым, Глебом Горышиным, Василием Шукшиным…

Эти новеллисты смело берутся за самую «избитую» тему, самую вечную. Но их «почему-то» интересно читать! И с ними «почему-то» интересно спорить! Почему же?!»

Любопытный ход мысли, правда? И сразу же хочется возразить автору по нескольким пунктам. Про «вспашку», например, про «потолок»…

Полемика продолжалась более полугода, в ней приняли участие десятки писателей, критиков, а также артисты, шофера, учителя, военнослужащие… На страницах «Литературной России» второй половины 1964 года можно найти интересные рассуждения о жанре рассказа Андрея Битова, Виктора Астафьева, Юлиана Семёнова, Аллы Марченко, Станислава Мелешина… Но остановимся на тех, чьи статьи интересны нам в связи с «шукшинским сюжетом».

В № 29 от 17 июля появилась статья Я. Эльсберга «Два стиля». В ней можно найти не только любопытные мысли об особенностях ранней прозы Шукшина, но и, что важнее, сбывшиеся прогнозы и, видимо, услышанные писателем советы. Кстати, Эльсбергом расширен и «ассортимент» шукшинских рассказов – здесь анализируются и «Воскресная тоска», и «Критики», и «Одни».

Несколько коротких цитат (оценивать и комментировать их не буду, так как это суждения человека, знающего Шукшина по десятку-другому рассказов и пяти-шести ролям, сыгранным им в кино, я же поневоле сужу о раннем Шукшине, зная его громадное и разнообразное творческое наследие).

Итак, что писал Я. Эльсберг пятьдесят лет назад:

«Переходя от Куранова (одним из героев дискуссии стал Юрий Кура-нов. – Р.С.) к Шукшину, мы из сферы «тёплой и ясной музыки», выразительной, но приглушённой лирики переносимся в мир ярких красок, в котором живут резко очерченные и решительно действующие люди; здесь нет плавности и недосказанности, характеристики лаконичны и броски, рассказы фабульны и динамичны. Патроны рвутся».

«Голос автора (другое дело – его интонации) не играет у Шукшина сколько-нибудь существенной роли, он любит предоставлять слово своим героям сибирякам, а они весь приверженны к сочным диалектизмам и кудряво индивидуализированным (но убедительным) словесным формам».

«Характерная и очень важная черта рассказов Шукшина заключается в том, что в них острые драматические конфликты освещены умным и весёлым юмором. Это не только юмор самого Шукшина, но и всех его любимых героев, юмор нашей повседневной жизни.

Герои Шукшина не без юмора – и последний приобретает грустный оттенок – относятся к собственным жизненным ошибкам и, даже совершая едва ли не героические поступки, не теряют этого юмора и отнюдь не склонны восхищаться собой. <…>

Но что Шукшин порой действительно делает излишний упор на комических элементах рассказа, показывают его «Критики», где драматическая тема – невнимание и грубость в «культурной» советской семье по отношению к старому, много повидавшему, хорошему и умному человеку – до известной степени заслонена и ослаблена чрезмерно развёрнутыми и ставшими самостоятельными комическими мотивами. Сочетание драматизма с юмором – трудная задача, с которой Шукшин хорошо справляется в ряде своих рассказов. Но сама логика его творчества требует новых, более богатых и многосторонних решений в этой области, усиливающих, а не ослабляющих драматическое напряжение рассказов, что отнюдь не исключает, разумеется, создания и рассказов-юморесок».

Коротко отвлекусь от дискуссии «Разговор пойдёт о рассказе».

Буквально в следующем после статьи Эльсберга номере «ЛР» появилась рецензия на фильм Шукшина «Живёт такой парень» Михаила Берестинского, названная, без затей, так же, как фильм.

Во многих статьях о Шукшине, в различных справочниках написано, что «Живёт такой парень» вышел на экраны в сентябре 1964 года. Но Берестинский сообщает о киносеансах, зрителях, «покидающих зал с доброй улыбкой». А рецензия вышла 24 июля…

Михаил Берестинский пишет о фильме с восторгом, вот так отзывается о главном герое – шофёре Пашке Колокольникове, роль которого сыграл Леонид Куравлёв:

«Всей логикой образа мы убеждены в том, что Пашка – плоть от плоти, кровь от крови наш человек, с ним хочется быть всюду – на целине, на дрейфующей льдине, в партизанском отряде, бродить по неизведанным тропам и просто жить под одной кровлей. Ибо там, где Паша, сразу становится как-то светлее, теплее, веселее. При этом наш герой отнюдь не балагур, не затейник. Он склонен к сложному мышлению и даже некоторым философским обобщениям».

Вот ещё любопытная цитата: «Картина получилась подлинно партийная и тенденциозно идейная. Каждым своим кадром она утверждает результаты труда партии, животворящую силу советского бытия, добро и правду наших будней, чистоту помыслов и радость вольного труда.

Вместе с тем фильм Шукшина вовсе не идиллический и беззлобный. В картине есть острая издёвка над тем, что заслуживает презрения и осмеяния».

Завершает рецензию автор такими словами: «Живёт такой парень. Зовут его Василий, по фамилии Шукшин. И очень радостно, что он среди нас».

После такого не верится, что судьба дебютного фильма Шукшина была не очень-то гладкой, а оценки порой полярно противоположными.

Но вернусь к дискуссии.

В номере от 7 августа была напечатана статья Льва Аннинского «Нечто о состязании жанров». Позже Лев Александрович станет одним из главных знатоков и защитников творчества писателя (хотя бывала и острая критика), комментатором его собраний сочинений. И эта статья в «Литературной России» – подход Аннинского к изучению шукшинской прозы.

Процитирую, по-моему, важный аргумент в защиту не только рассказа «Стёпкина любовь», но и вообще рассказа как жанра:

«Если бы Шукшин, по совету Митина, стал прослеживать виновников старомодного сватовства, если бы он искал причины Стёпкиной невоспитанности в условиях его детства, которые в свою очередь были следствием скудости послевоенной деревни, а скудость эта в свою очередь… Если бы Шукшин взялся прослеживать – нет! – если бы он просто верил в то, что широкий и детерминированный социальный фон объяснит ему его внутренний вопрос, Шукшин, наверное, стал бы строить роман. Но в том-то и дело, что не проблема культурной отсталости Стёпки занимает его. Шукшин ждёт лишь момента, когда проявится правда… Он ставит молодых героев в уродливую старомоднейшую ситуацию сватовства и… глядит им в глаза. И вот вопреки всей этой старомодности любовь вспыхивает в их глазах. Шукшину этого достаточно – рассказ решён».

А вот ещё одна цитата – о кризисе романного жанра:

«Романы теперь пишут в новеллах. Новеллы по ассоциации нижутся на лирический призрачный стержень. Кинематографисты клянутся, что без монтажа кусков прозаики не могли бы создать современной прозы. Куски, кусочки… Вместо плавного рисунка, вместо объёма – мозаика: яркие, локальные подробности-монолиты. Боятся искусственных, разветвлённых сюжетных связей, рубят их, хотят вернуть эпизоду первоначальную достоверность». Словно сегодня написано!

В ходе той дискуссии мне не встретились однозначно отрицательные суждения о Шукшине и его рассказах. Но на фоне положительных отзывов выделяется статья Вадима Кожинова «Язык искусства» (№ 39 от 25 сентября), пропевшего Шукшину и его «Стёпкиной любви» настоящий гимн.

Вот слова из первого же абзаца: «Мне очень нравится этот рассказ. Мне кажется, что он принадлежит к настоящему искусству. А как полагал Лев Толстой – едва ли он сильно преуменьшил – к подлинному искусству из числа создаваемых произведений принадлежит лишь одно из ста тысяч».

Далее Вадим Валерианович объясняет, почему считает «Стёпкину любовь» произведением искусства.

«На мой взгляд, критик (речь о Генрихе Митине. – Р.С.) вообще не анализирует рассказ как художественное произведение. Он разбирает его как некий очерк, как своего рода информацию о жизненном происшествии. И очень знаменательно, что сам Г. Митин как бы оправдывает себя, говоря о рассказах типа «Стёпкиной любви»: «Это даже не рассказы, а то, что в живописи называют этюдами с натуры. Но этюды, это ещё не картины», то есть не художественные произведения в собственном смысле.

<…> В рассказе Шукшина, по-моему, есть тот художественный смысл, который даёт основание назвать «Стёпкину любовь» рассказом в подлинном смысле. Но этот смысл не высказан открыто и прямо. Язык как таковой – это, по сути дела, лишь внешняя оболочка рассказа. В «художественном» рассказе всегда есть ещё другой «язык» – язык искусства. И то, что сказано на этом «языке», не совпадает, а нередко даже противоречит тому, что говорит внешнее, лежащее на поверхности сочетание фактов и фраз. <…>

Пытаясь кратко передать суть рассказа, Г. Митин пишет:

«К Эллочке пришёл Степан, готовый отдать ей свою душу (в смысле – жениться), и Эллочка выставила вон… интеллигентного и любимого Ваську».

Если взять чисто внешнюю ситуацию рассказа, можно в конце концов дать и такую «трактовку». Но для передачи подлинного смысла придётся поменять местами несколько слов, отчего совершенно изменится всё существо дела. Нужно сказать: «готовый жениться (в смысле – отдать ей свою душу)», а не наоборот. А это нечто прямо противоположное.

Г. Митин пишет, что раз Элла «приняла предложение Степана – значит прав оказался дед на печи» <…>. Нет, прав оказался сам Степан, прав по простой, но бессмертной причине: кто любит, тот прав, в какой бы форме ни выступала его любовь. Любовь мудро изберёт именно ту, которая необходима.

Вот что говорит рассказ «Стёпкина любовь» на своём художественном языке. И по-моему, всё это правдиво, глубоко, добро».

И заканчивает свою статью Кожинов так: «Я вовсе не хочу сказать, что рассказ Шукшина – некое совершенство. Я бы мог указать в нём немало слабостей, шероховатостей, просчётов. Я хочу сказать лишь одно: в рассказе есть дыхание подлинного искусства. А это уже очень много».

Примечательна статья Кожинова ещё и тем, что здесь взят под защиту обряд сватовства. И это в годы хрущёвских гонений на религию.

«…Если внимательно вчитаться в рассказ, ясно, что любовь Степана возвращает ветхой и неизбежно комичной форме обряда какую-то правду и своеобразное величие. И потому режущей неуместностью звучат теперь похохатывания, и слова Васьки, и даже его шевеление на стуле. И девушка сразу вдруг понимает, и что за человек Степан, и как он её любит».

А почти через два месяца после статьи Кожинова в дискуссию включился и сам Василий Шукшин. В № 40 от 20 ноября была опубликована его статья «Как я понимаю рассказ». Скорее, это не статья – так живо она написана, – а маленький очерк.

«Как я понимаю рассказ» после смерти Василия Макаровича был издан во многих его книгах, обязательно включается в собрания сочинений, поэтому много цитировать не стану.

Шукшин отстаивает за рассказом право передать ситуацию без излишних подробностей. И сам же задаётся вопросами: «Ну, а вывод авторский? А отношение? А стиль автора? А никто и не покушается ни на вывод, ни на смысл, ни на стиль. Попробуйте без всякого отношения пересказать любую историю – не выйдет. А выйдет без отношения, так это тоже будет отношение, и этому тоже найдётся какое-нибудь определение, какой-нибудь «равнодушный реализм». <…>

Мастерство есть мастерство, и дело это наживное. И если бы писатель-рассказчик не сразу делал (старался делать) это главным в своей работе, а если главным оставалась его жизнь, то, что он видел и запомнил, хорошее и плохое, а мастерство бы потом приложилось к этому, получился бы писатель неповторимый, ни на кого не похожий».

Этот свой писательский идеал и пытался достичь сам Шукшин…

Кстати, выше я упоминал афоризм: «В споре рождается истина». Ниже – его опровержение.

«Как я понимаю рассказ» занимает чуть больше половины полосы. К нему подвёрстана статья писателя Анатолия Знаменского «Если бы виноделы…», в которой после публикаций Аннинского, Кожинова он вопрошает:

«Отличные рассказы умеет писать молодой, но уже признанный новеллист Василий Шукшин. Трудно удержаться, чтобы не упомянуть здесь его «Далёкие зимние вечера» – маленькое чудо в прозе. Но вот он написал рассказ «Стёпкина любовь», и даже критики (искушённый народ!) растерялись, заспорили: о чём этот рассказ?

И в самом деле – о чём? Откуда такое нежелание высказаться до конца, проявить своё авторское отношение к происходящему? Эскизно-этюдное спокойствие – не уход ли это от жизни, хотя и своеобразный?»

Ответить на эти свои вопросы, поразмышлять Знаменский не берётся…

Дискуссия завершилась в последнем, 52-м, номере «ЛР» за 1964 год редакционной статьёй «Анкета. Полемика. Итоги», в которой анализировались опубликованные статьи, давалось краткое содержание некоторых из них. В конце говорилось, что «продолжение следует». И действительно, в истории «Литературной России» ещё не раз возникали споры о жанре рассказа, об авторах рассказов. В том числе спорили и о Шукшине.

1965

Словно испугавшись того, что молодому автору уделено так много внимания, «ЛР» почти на полгода о Шукшине забыла.

В № 23 за 4 июня в рубрике «Журналы в июне» появилось более чем лаконичное сообщение о планах «Сибирских огней»: «Начинает печататься роман В. Шукшина «Любавины» (о становлении Советской власти в одном из сёл Алтая)».

И следом на протяжении нескольких недель – анонсы: «Читайте в следующих номерах:…главы из новых романов…» В числе авторов и имя Василия Шукшина.

Наконец в № 29 (16 июля) появилось «На покосе», «Глава из романа «Любавины». Полторы газетные полосы, хотя тогдашним классикам под «главы» и рассказы давали и по четыре.

Выбран один из самых лирических, безобидных кусков романа… Интересно, сам ли автор выбирал или кто-то из редакции?..

«На покосе» украшен иллюстрацией Ильи Глазунова: девушка и парень на фоне леса. Парень очень похож на Шукшина…

До сих пор в «Литературной России» сохранилась традиция публиковать главы из больших произведений. Но редко когда удаётся уговорить автора написать нечто вроде вступления, предисловия. Шукшинский отрывок сопровождает авторское признание:

«Отдавая роман на суд читателя, испытываю страх. Оторопь берёт. Я, наверно, не одинок в этом качестве испугавшегося перед суровым и праведным судом, но чувство это, знакомое другим, мной овладело впервые, и у меня не хватило мужества в этом не признаться.

Это первая большая работа: роман. Я подумал, что, может быть, я, крестьянин по роду, сумею рассказать о жизни советского крестьянства, начав свой рассказ где-то от начала двадцатых годов и дальше…

1922-й год. Нэп – рискованное, умное, смелое ленинское дело. Город – это более или менее известно. А 22-й год – глухая сибирская деревня… Ещё живут и властвуют законы, сложившиеся веками. Ещё законы, которые принесла и продиктовала новая власть, Советская, не обрели могущества, силы, жестокой справедливости.

Мне хотелось рассказать об одной крепкой сибирской семье, которая силой напластования частнособственнических инстинктов была вовлечена в прямую и открытую борьбу с Новым – с новым предложением организовать жизнь иначе. И она погибла. Семья Любавиных. Вся. Иначе не могло быть. За пролетарским посланцем Кузьмой Родионовым, который победил их, стоял класс более культурный, думающий, взваливший на свои плечи заботу о судьбе страны.

Полностью роман печатается в журнале «Сибирские огни».

Любопытно, что в комментариях к роману в собраниях сочинений, в книге «Тесно жить» («Зебра Е», 2008 год) это вступление Шукшина, со ссылкой на первую публикацию в «ЛР», не совпадает с вот этим приведённым мной текстом. Есть стилистические и пунктуационные различия, а главное, в газетной публикации нет двух абзацев. Один из них, на мой взгляд, важен:

«У меня есть тайная мысль: экранизировать его. Но прежде хотелось бы узнать мнение читателя о нём. Можно сдуру ухлопать огромные средства, время, силы – а произведение искусства не случится, ибо не было к тому оснований. И вот такая просьба: посоветуйте, скажите как-нибудь, надо это делать или нет?..»

Видимо, комментаторы и составители пользовались сохранившимся текстом из архива писателя, а при публикации в «ЛР» он был сокращён… Вообще Шукшин здесь очень доверителен. Он не скрывает, что сомневается, что «испытывает страх». Это было (да и остаётся) непринято: герои могут сомневаться, бояться, а писатель должен быть твёрдым, определившимся.

(Роман, стоит упомянуть, был экранизирован в 1971 году, но без участия Шукшина.)

Наверное, Шукшин «испытывал страх» не только потому, что «Любавины» были его «первой большой работой».

Здесь хочется отвлечься и подумать о том, зачем Шукшин написал и долго (на протяжении нескольких лет) пытался добиться публикации «Любавиных». Уточню, первой книги романа, потому что вторая, рассказывающая о жизни уцелевших и новых героев уже в конце 50-х, была обнаружена в архиве писателя через много лет после его смерти и опубликована в 1987 году. То есть, Шукшин вторую книгу не выносил на суд публики, став известным и популярным, а первую ему нужно было напечатать обязательно…

Наверняка дело здесь не только в желании издать «большое» после череды рассказов, и не в гонораре (хотя он был Шукшину в то время особенно нужен), и даже не в потребности «разобраться с прошлым» (не случайно одного из героев, погибшего в войне старого и нового миров зовут так же, как и расстрелянного в 1933 году отца Шукшина, Макаром) а, по-моему, в том, в первую очередь, что писатель стремился сменить интонацию.

Есть свидетельства – Шукшин писал «Любавиных» с конца 50-х годов. То есть, ещё до того, как стал выдавать порции тех рассказов, что расходились по журналам. И, опять же по свидетельству современников, Шукшин был похож на героев тех своих рассказов – речью, поведением, юморком. Это стало на годы его надёжной маской простачка и балагура. Никто (или – почти никто) не знал, что в душе этого «простачка». Что в его прошлом, в прошлом его семьи.

В «Любавиных» Шукшин и попытался предстать перед людьми со своим тяжёлым багажом. Дать понять читателям: у него есть что сказать, кроме как о деревенских простачках (чудики как тип ещё не возникли), залётных студентах. И расскажет он это другим языком, с другой интонацией…

На мой взгляд, роман «Любавины» (обе книги) – роман достаточно слабый. Это скорее попытка человеческого документа, замаскированного под беллетристику, чем произведение искусства. Говорить всю известную ему правду Шукшин не мог, поэтому «Любавины» влились в очень популярный в то время и, как показала история, почти бесплодный поток «сибирских эпопей». Эпопей того времени, когда «Сибирь Шишкова» была объявлена прошлым, а «Сибирь Распутина» ещё не вломилась в советскую литературу.

Вторая книга, вобравшая (или породившая?) сюжеты ряда рассказов и повестей Шукшина, осталась в дальнем ящике стола. И что интересно: сюжеты, которые воспринимаются нами в рассказах почти как юмористические, в этой второй книге «Любавиных» приобретают совсем другой окрас, другое значение, порой и другой смысл. Иначе окрашен и сюжет, известный нам по повести «Там, вдали». Повесть эта одна из самых беспросветных в творчестве Шукшина. В романе же дело обстоит не столь беспросветно, хотя заканчивается смертью отца непутёвой дочери. Но ощущения мрака нет. В этом, видимо, одно из главных различий жанров рассказа, романа, повести.

И вообще, это очень интересный и, кажется, непрояснённый вопрос, что было раньше – киноповесть «Живёт такой парень» (1964), повесть «Там, вдали» (1966) или вторая книга «Любавиных». Есть примеры, когда писатели разбивали неудавшиеся романы на несколько произведений или же собирали мелкие и уже опубликованные произведения в роман, но Шукшин создал такой лабиринт, по которому можно плутать очень долго…

Возвращаюсь к живой жизни 1965 года.

«Любавины» печатались в журнале «Сибирские огни» на протяжении четырёх месяцев. Вскоре после окончания публикации, в № 46 «ЛР» от 12 ноября, вышла большая (почти на полосу) рецензия В. Хабина под очень комплиментарным названием «Живёт такой художник».

В начале рецензии автор отмечает, что Шукшин хороший актёр, затем тепло отзывается о фильме «Живёт такой парень», уточняя, что герой рецензии не только режиссёр, но и сценарист картины, («О многих героях пишем порой мы, критики, что рождены они, мол, самой жизнью и вышли из народа. Но не о многих говорит зритель, что они вернулись в жизнь, вошли в народ. А паренёк с Алтая Пашка Колокольников, земляк режиссёра, сошёл с экрана к людям, чтоб будто невзначай – по потребности души – сеять доброе, требовательно доброе, человечески необходимое»), высоко оценивает рассказы Шукшина («Когда вышла книга рассказов Шукшина «Сельские жители», рецензенты писали, что, каким бы самобытным актёром или режиссёром её автор ни был, отныне литературная дорога будет главной в его жизни»). «И вот теперь, – завершает вступление В. Хабин, – Василий Шукшин «обзавёлся» романом».

Несколько примечательных цитат:

«…В романе «Любавины» проявилась поистине актёрская способность Шукшина «влезать в душу» то одному, то другому герою. И, минуя путь, так сказать, комментаторский, автор создаёт для читателя «эффект присутствия», позволяет ему рентгеноскопически ощущать всё, что движет человеком в каждый момент.

Именно эта способность позволила тему, для нашей литературы не новую, раскрыть так, как предписывает современная эпоха».

«Для Шукшина «Любавины» – своего рода исторический роман: действие происходит в начале 20-х годов, за 6–7 лет до рождения автора».

«Писатель идёт наиболее трудным путём, показывая, как новизна общественных, этических отношений на селе резонирует внутри самого кулацкого «естества».

Есть у рецензента мелкие замечания. Например: «В стремлении сделать более звучным колорит сельской жизни Шукшин по неопытности, свойственной начинающим романистам, порой перенасыщает речь персонажей диссонирующими диалектными элементами, вульгаризмами. На это обратил внимание академик В.В. Виноградов в статье, недавно опубликованной «Литературной газетой».

(Ох уж эта борьба с диалектизмами в художественных произведениях, как она выхолостила нашу литературу!)

Впрочем, тут же Хабин берёт Шукшина под защиту: «Однако нельзя сказать, что «диалектно-натуралистический стиль» присущ всему диалогу в романе. Анализ текста показывает, что грубой примитивностью языка автором сознательно охарактеризован прежде всего мир Любавиных и что она не свойственна таким эмоционально чутким натурам, как, например, Марья или «городской» Кузьма. Стало быть, натуралистический подход к речевым характеристикам героев здесь не является всеохватывающей тенденцией».

Заканчивается рецензия советом: «Несомненно, при подготовке романа к отдельному изданию автору предстоит ещё серьёзная работа над текстом. И тогда появление Василия Шукшина в новой «ипостаси» будет ещё больше радовать читателя».

Автор рецензии наверняка не знал, что «Любавины» уже подписаны в печать в издательстве «Советский писатель».

О выходе книги сообщается в № 51 «Литературной России» от 17 декабря под рубрикой «Новинки недели»:

«Если вы смотрели фильмы «Два Фёдора», «Алёша» или «Мы, двое мужчин», то встречались с Василием Шукшиным – актёром. А кинокартину «Живёт такой парень» он поставил сам по собственному сценарию. Читатели знают писателя по сборнику рассказов «Сельские жители». Роман «Любавины» – первое крупное произведение В. Шукшина, в котором он остаётся верен деревенской теме, повествует о советской Сибири 20-х годов, о борьбе с кулачеством и бандитизмом.

340 стр. 30 000 экз. 67 коп.».

Есть и обложка: сухое, без листьев, дерево, корявыми буквами – «Василий Шукшин. Любавины».

Так закончился второй шукшинский год в «Литературной России».

1966

В № 30 «Литературной России» за 22 июля появилась статья Т. Хлоплянкиной «Шесть ролей Леонида Куравлёва». В ней довольно большое внимание было уделено ролям артиста в фильмах Василия Шукшина «Живёт такой парень» и «Ваш сын и брат». Остановлюсь на высказываниях автора статьи о второй картине, вышедшей на экраны как раз в том году:

«В фильме «Ваш сын и брат» Куравлёв играет Степана – одного из четырёх сыновей алтайского колхозника Воеводина. Степан совершил проступок и попал в заключение. Но, не дождавшись окончания срока, совершает побег – поступок дикий как с точки зрения закона, так и с точки зрения простой логики, потому что за побег полагается новое наказание, а ведь Степану нужно было потерпеть всего несколько недель, чтоб вернуться в деревню свободным человеком. Объяснения Степана звучат наивно и нелепо: он совершил побег, потому что ему, видите ли, хотелось взглянуть на родную деревню: «Понимаешь, меня сны замучили. Каждую ночь деревня, зараза, снится».

Куравлёву предстояла сложная задача: отнюдь не оправдывая своего героя, сыграть роль Степана так, чтоб мы могли его понять. И артист справился с этой задачей прекрасно. В его Степане чувствуется то напряжённое, нетерпеливое состояние души, которое толкнуло его на побег, и досада на себя за этот побег, и тоска по родине, и – несмотря ни на что – радость, что он всё-таки увидел эту, такую любимую свою деревню и, как второе дыхание, вдруг пришедшее к нему спокойствие, по которому мы можем судить, что в следующий раз Степан вернётся домой уже свободным человеком и не покинет своей деревни никогда».

О фильме «Ваш сын и брат» мы ещё поговорим, а сейчас заглянем в следующий, 31-й, номер «ЛР».

А там рассказ Василия Шукшина «Космос, нервная система и шмат сала».

Рассказ этот вроде бы встраивается в те шукшинские «юморески», за которые его и хвалил и слегка журил критик Эльсберг в 1964 году. Но давайте посмотрим, что там есть, в этом рассказе.

У старика Наума Евстигнеича в избе квартирует школьник Юрка (фабула – общение старого человека и совсем юного – не нова для рассказов Шукшина, можно вспомнить «Сельских жителей», «Критиков»). Старик работящий, «живёт справно», но раз в месяц с пенсии крепко напивается. Болеющим с похмелья и борющимся с ним при помощи разговора с квартирантом, мы и застаём хозяина избы.

Разговор о том о сём. Важнее его, скорее, замечания повествователя.

Дети Наума Евстигнеича живут в городе, и он, оглядывая запасы в погребе, мысленно ругает их: «Черти драные. Тут ли счас не жить!» Он ненавидит их за то, что они уехали в город».

«У Юрки другое положение, – продолжает рассказчик. – Живёт он в соседней деревне, где нет десятилетки. Отца нет. А у матери, кроме него, ещё трое. Отец утонул на лесосплаве. Те трое ребятишек моложе Юрки. Мать бьётся из последних сил, хочет, чтоб Юрка окончил десятилетку. Юрка тоже хочет окончить десятилетку. Больше того, он мечтает потом поступить в институт. В медицинский».

Юрка живёт экономно, но иногда почти голодает. «Старик вроде не замечает Юркиной бедности, берёт с него пять рублей в месяц». Готовят еду они по отдельности. Иногда старик даёт Юрке продукты взаймы (пшено на кашу).

Вообще Наум Евстигнеич явно несимпатичный тип. Юркино стремленье к знаниям, к новому высмеивает, позволяет себе речи, за которые его вполне могут обвинить в антисоветчине или, по крайней мере, в подстрекательстве к воровству:

«– Иди на шофёра выучись да работай. Они вон по сколько зашибают! Да ишо приворовывают: где лесишко кому подкинет, где сена привезёт совхозного – деньги. И матери бы помог».

«В колхозе он давно не работает, – сообщает повествователь, – хотя старики в его годы ещё колупаются помаленьку – кто на пасеке, кто объездным на полях, кто в сторожах». Трудится старик много, но «только для себя, на своей пашне, на своём огороде».

«– У тебя какой-то кулацкий уклон, дед, – сказал однажды Юрка в сердцах.

Старик долго молчал на это. Потом сказал непонятно:

– Ставай, проклятый заклеймённый!.. <…> Ты ба, наверно, комиссаром у них был. Тогда молодые были комиссарами».

После этого за Юрку становится тревожно: старик-то действительно непростой, небезобидный. Но Шукшин очень быстро заставляет нас улыбнуться: старик просит Юрку:

«– Насчёт уклона-то… смотри не вякни где. А то придут, огород урежут. У меня там сотки четыре лишка есть…

– Нужно мне».

Когда происходит действие рассказа? Это важно, так как писатели в то время (середина 60-х), говоря о сложных отношениях между людьми, об испытаниях, о бедности, всё чаще обращались в прошлое. В основном облюбовали первые послевоенные годы: трудности того времени легко можно было объяснить последствиями страшной трагедии. У Шукшина же время действия фактически совпадает со временем публикации. Главная примета такая:

Старик интересуется, что за наука астрономия. Юрка объясняет:

«– Космос. Куда наши космонавты летают.

– Гагарин-то?

– Не один Гагарин… Много уж».

Действительно, к 1966 году число только советских космонавтов перевалило за десяток. Космос действительно стали осваивать, и понятна уверенность Юрки в том, что скоро люди доберутся до соседних планет…

Да, Юрка рассуждает о космосе, об обмене опытом с жителями других планет – «и получится такое… мировое человечество <…>, получится тогда то самое царство божие, которое религия называет – рай», а самому пообедать нечем.

Старик в конце концов приносит ему «шмат сала в ладонь величиной».

«– Хлеб-то есть? <…> На, поешь с салом, а то загнёсся загодя со своими академиками… пока их изучишь всех.

Юрка даже растерялся:

– Мне же нечем отдавать будет – у нас нету…

– Ешь. Там чайник в печке – ишо горячий, наверно… Поешь».

Понятно, что старика растрогал рассказ Юрки про академика Павлова, который диктовал студентам процесс своего умирания; ясно, что старику одиноко, тоскливо без детей и внуков. Но всё же читатель 1966 года наверняка удивился такой перемене, произошедшей в этом поначалу явно несимпатичном персонаже…

Впрочем, нечто подобное уже было в советской литературе. Например, рассказ «Нестор и Кир» Юрия Казакова. Там мы тоже сталкиваемся со старым, откровенно настроенным антисоветски Нестором, жадноватым, жестоким. Герою-рассказчику неуютно с таким человеком и с его психически отсталым Киром; он внутренне критикует Нестора, считает его врагом. А потом, уже покинув их, на привале, решив поесть, герой-рассказчик обнаруживает в рюкзаке большой свёрсток. «В старой газете завёрнута была половина сёмги, малосольной прекрасной сёмги, – это Нестор сунул мне на дорогу…

Ах, Нестор, Нестор!»

Да, в начале – середине 60-х такие портреты недобитых кулаков (а эти старики были в годы коллективизации уже взрослыми мужиками, хозяевами) ещё допускалась в советской печати. Позже литературно-идеологические нравы ужесточились…

И вот в заключение такая деталь обращает на себя внимание в рассказе «Космос, нервная система и шмат сала». Видя, как страдает с похмелья Наум Евстигнеич, школьник Юрка предлагает: «Может, я пойду куплю четвертинку?» (Старик героически отказывается.) В вышедшей чуть позже повести Валентина Распутина «Деньги для Марии» Мария и Кузьма, которым мы, конечно, сочувствуем, сострадаем, не только сами торговали магазинной водкой дома (чтобы по вечерам магазин не открывать ради тех, кому невтерпёж выпить), но и их сын Витька, школьник, «как-то раз три бутылки продал».

Здесь правда жизни становится выше пресловутой художественной правды. Сегодняшний редактор наверняка вычеркнет подобные штрихи. И не потому, что ныне такого уже быть не может, и не ради художественной правды, а из-за опасения, что рассказ или повесть прочтёт какой-нибудь депутат или прочий бдительный гражданин, и у журнала, газеты или издательства начнутся неприятности. Примеров разборок с произведениями художественной литературы мы в последние годы видели немало.

Впрочем, пора двигаться дальше. В смысле – по страницах «ЛР».

В ноябре и декабре 1966-го «Литературная Россия» сообщала, что в двух номерах журнала «Молодая гвардия» печатается повесть Шукшина «Там, вдали».

К сожалению, ни в «ЛР», ни в других изданиях критики, как она того заслуживает, на эту повесть не отозвались. А ведь это, пожалуй, самое безыскусное (в хорошем смысле) произведение Василия Макаровича, и в то же время необычайно жизненное, словно вынутое из реальной действительности и перенесённое на бумагу. (Можно возразить, что не дело художественной литературы – фотографировать, но давайте вспомним мысль Шукшина из статьи «Как я понимаю рассказ» о том, что для писателя должна быть важнее жизнь, «то, что он видел и запомнил, хорошее и плохое», а мастерство – «дело наживное».)

Именно повесть «Там, вдали», по позднейшим свидетельствам критиков, заставила обратить внимание на Шукшина не только как на талантливого автора «юморесок», но и честного реалиста… Немного позже читателей заставит содрогнуться шукшинский рассказ «Охота жить».

1967

А теперь пример того, что любая, даже, на первый взгляд, вроде бы необязательная информация может стать драгоценной.

Исследователи творчества Шукшина 70-х годов спорили о том, когда была написана его повесть «Точка зрения». Она была опубликована в 7-м номере журнала «Звезда» за 1974 год, и по стилю, выбранной теме, некоторой аллегоричности и сказочности напоминает позднейшие произведения Шукшина.

Были сведения, что он написал «Точку зрения» в 1966 году, а то и в 1964-м, но документальных свидетельств до определённого момента не находилось. В книге 1977 года «Василий Шукшин. Творчество. Личность» первый биограф писателя Владимир Коробов доказал, что «Точка зрения» появилась задолго до 1974 года:

«Газета «Литературная Россия» много лет ведёт хронику литературной жизни, публикует информацию о разнообразных мероприятиях, прошедших в той или иной писательской организации. В восьмом номере от 17 февраля 1967 года под рубрикой «ЦДЛ за неделю» этот литературный еженедельник информировал своих читателей: «Точка зрения» – так называется новая, ещё не вышедшая книга В. Шукшина. В творческом объединении прозаиков состоялось обсуждение рукописи этого произведения». Кроме того, мне удалось разыскать нескольких литераторов, присутствовавших при этом, по их словам, виртуозном чтении Шукшиным своего произведения, – все они утверждают, что это именно та «Точка зрения», которая увидела свет лишь незадолго до смерти её автора».

В № 12 от 17 марта в рубрике «Критические миниатюры. Рассказ в журнале» появилась рецензия «Встречи с русской природой» на подборку рассказов Василия Шукшина в декабрьском номере журнала «Сибирские огни» за прошлый год. Автор рецензии И. Логинов, лаконично поразмышляв (формат критической миниатюры не предполагает многословия) о том, что «искренность бывает разная», переходит непосредственно к Шукшину:

«Борьба за искренность становится внутренней темой его (Шукшина. – Р.С.) творчества. К ней тяготеют сами герои В. Шукшина. «Не притворяться» – это можно было вынести эпиграфом к трём рассказам, с которыми познакомили нас «Сибирские огни». Смысл не в том, чтобы говорить правду или неправду. Не притворяться перед самим собой, проверять себя естественными ощущениями, первородством чувств – вот что важно здесь. В незримом споре города и деревни – постоянный шукшинский мотив – право на нравственный приоритет в чём-то остаётся за теми, кто ближе к земле. Город с его сложными опосредованными связями врывается в повествование как бы лишь для того, чтобы оттенить, подчеркнуть непосредственность и цельность мироощущения героев В. Шукшина».

Далее И. Логинов подтверждает свои мысли примерами из рассказов «Ваня, ты как здесь?!», «Кукушкины слёзки» и «Дождь на заре».

О последнем рассказе рецензент отзывается так: «В рассказе «Дождь на заре» уже понятная нам искренность доведена, обнажена до боли, становится началом каких-то новых, неведомых нам доселе у Шукшина мотивов».

До сих пор исследователи творчества Шукшина спорят, к какому направлению его отнести. Одни упорно называют его «деревенщиком», другие яростно протестуют против этого. И.Логинов, современник Шукшина, по-моему, очень точно уловил особенность шукшинской прозы да и кинематографических работ. «В незримом споре города и деревни… право на нравственный приоритет в чём-то остаётся за теми, кто ближе к земле». Вскоре, как мы увидим, это начнут ставить Шукшину и некоторым другим писателям в вину.

1968

Во втором номере «Литературной России» от 5 января опубликованы фотографии лауреатов Государственных премий РСФСР 1967 года. Здесь нет конкретизации, за что премии присуждены – лишь фото и фамилия-имя-отчество. (В следующем году газета этот недостаток исправит: появится перечень заслуг лауреатов 1968-го.)

В пятом ряду мы видим фотографию Василия Шукшина, а в шестом – Всеволода Санаева. После нескольких секунд поисков в Интернете, можно получить информацию, что премия им обоим (а также оператору Валерию Гинзбургу) была присуждена за фильм «Ваш сын и брат».

Выбирать лучшую из пяти режиссёрских работ Шукшина, дело, конечно, нелепое. Но, на мой взгляд, «Ваш сын и брат» – самый пронзительный шукшинский фильм.

Если в «Калине красной» мы видим изломанную судьбу одного человека из послевоенного поколения (за ним, конечно, угадываются тысячи и тысячи), который был, по существу, обречён стать вором, то в фильме «Ваш сын и брат» – настоящая, идеальная в основе своей, русская крестьянская семья. Крепкий ещё отец, изработавшаяся, но изо всех сил стремящаяся жить и дожить до спокойных, хороших минут мать; четверо сыновей, дочь… Большая изба, хозяйство.

Но это перечисление ничего не значит: на деле мы наблюдаем настоящую трагедию. Не драму, а именно трагедию. Двое сыновей уехали в город и занимаются, по крайней мере, по мнению отца, ерундой, попросту предали его (вспомним сцену на берегу Катуни, разговор отца со старшим сыном Игнатом); один сын сидит, да к тому же совершает побег, за который ему накинут ещё года три; четвёртый сын, скорее всего, тоже уедет из родного дома; дочь, молодая девушка, – немая…

Семья, по сути, давно развалилась, и вот-вот её осколки начнут исчезать с лица земли. Вот-вот и эта деревня, которую медленно обводит своим глазом кинокамера, наверняка исчезнет, как исчезли в 70-е – 80-е тысячи деревень…

Всеволод Санаев, человек по облику городской, «начальник», в этом фильме создал настоящий образ русского крестьянина, «природного пахаря», но, как и в старой сибирской песне, этот «природный пахарь» обречён на скорую гибель. И Шукшин с нескрываемым сожалением демонстрирует нам это…

Многие эпизоды фильма «Ваш сын и брат» даже после десятков просмотров вызывают ощущение документальности. Вообще, если так можно выразиться, это самый неигровой из фильмов Шукшина. И при этом с самым тонким психологизмом, с самым острым сюжетом.

В 1965 году было снято немало отличных советских художественных фильмов: «Никто не хотел умирать», «Ко мне, Мухтар!», «Иду на грозу», «Стряпуха», «Операция «ы»…», «Здравствуй, это я!», «Гадюка», «Дайте жалобную книгу». Удивительно, что среди них главной кинематографической премией того времени был отмечен именно фильм Шукшина. И это при том, что в нём нет призывов (имею в виду призывов, выраженных в художественной форме) двигаться вперёд, обновлять жизнь, не высмеивались в нём недостатки и пережитки, не были показаны подвиги учёных, милиционеров, не демонстрировались незаживающие раны войны…

Но продолжим путешествовать по подшивкам «Литературной России»…

В целом же в 1967–1969 годах о творчестве Шукшина в «ЛР» говорилось очень скудно. Вообще газета стала достаточно скучной, в ней появлялось всё больше и больше официалыцины, некоторые номера, после разнообразных съездов чуть ли не целиком состояли из речей государственного и писательского начальства. Речей, по сути, пустых, «общих», зато огромных… Много стало материалов, к литературной жизни отношения не имеющих.

Особенно удручают номера газеты, приходившиеся на многочисленные юбилеи. Впрочем, юбилеи начинали отмечать ещё за полгода, а то и за год до них валом статей. Десятки и десятки материалов к пятидесятилетию Октябрьской революции, к пятидесятилетию созданию Красной Армии, к столетию со дня рождения Горького, к столетию со дня рождения Ленина. И так далее, так далее.

По сути, в этом бы ничего не было плохого, если бы эти статьи, очерки, поэмы, рассказы, фрагменты романов не отнимали место у материалов о тогдашнем литературном процессе. А ведь о проблемах в преддверии очередного славного юбилея говорить как-то нехорошо, неправильно. И после юбилея – тоже. А там новое преддверие…

Конечно, это не особенность «Литературной России». Вся страна жила тогда от юбилея к юбилею, а потом, в начале 80-х, – от похорон до похорон…

Но всё же сквозь бравурный частокол можно было заметить, что не всё так уж благополучно. На страницах «ЛР» и в писательских организациях (о чём газета информировала) не раз поднималась проблема того, что тема рабочего класса, вообще человек труда не находит в литературе должного освещения; что с деревней далеко не всё благополучно, и с моралью тоже, и что сами писатели открыто враждуют друг с другом уже не по творческим, а по идеологическим мотивам…

Иногда в этих проблемных статьях встречается и имя Шукшина. Например, в статье Лидии Фоменко «Авторитет труда» (1968, № 23 от 7 июня).

«Много значительного внесло в литературу поколение тех, кого своим крылом едва лишь задела война по причине их малого возраста, – отмечает тогдашняя завотделом критики «ЛР». – Теперь этим людям ближе к 40, чем к 30. Они дали нам отличные книги о войне, о «сельском жителе», как назывался первый цикл рассказов Василия Шукшина. Где же Семёновы, Астафьевы, Беловы, Шукшины, Шимы, для которых бы тема рабочего класса стала родной, которые бы «до стоноты», как любит писать Астафьев, зажглись бы этим сильнейшим в мире образом? Разве это не увлекательная задача для художника – воспеть человека сего дня, личность социально активную? Ведь «коммунизм, – говорится в нашей партийной Программе, – это высокоорганизованное общество свободных и сознательных тружеников…»

Не отсюда ли тянутся истоки сюжета позднейшего шукшинского рассказа «Штрихи к портрету»? Впрочем, подобных претензий и к Шукшину, и ко многим другим писателям в те годы было немало… Вот та же Лидия Фоменко через несколько месяцев вновь обращается к авторам, и голос её становится строже, но в то же время проникновенней, искренней. Она буквально взывает, но не жалобно, а предупреждающе.

Прошу прощения за большую цитату из статьи Фоменко «У порога больших перемен. Ещё раз о деревенской теме в литературе» («ЛР», 1968, № 48, 29 ноября), но слова эти очень важны, как свидетельство рождения термина «писатели-деревенщики», как иллюстрация ситуации, когда произошёл некий раскол в понимании судьбы деревни, отношения к тем, кто отстаивал в своём творчестве «почвенность, патриархальность»… Итак, вот выдержка из статьи Лидии Фоменко:

«Некоторые писатели-«деревенщики», как окрестил их кто-то на одном совещании критиков, не только перестали искать, они даже перестали замечать социалистической нови, того, что составляло пафос «Поднятой целины», «Страны Муравии», «Брусков» и многих других произведений советской классики, а позднее – В. Овечкина, Г. Троепольского, В. Фоменко, Дм. Зорина, Е. Пермитина, Ю. Нагибина, С. Антонова, А. Яшина, Ан. Иванова, Г. Маркова, М. Жестева, С. Крутилина, О. Гончара, М. Стельмаха, М. Алексеева, И. Стаднюка, С. Залыгина, В. Астафьева, П. Проскурина, В. Липатова и многих других авторов хороших, часто новаторских произведений о селе.

Могут сказать: раз есть «много других», какой же смысл беспокоиться? Есть, есть прямой смысл, потому что пришло целое поколение, которое хотя и выросло в новых, социалистических условиях, всё же – разумеется, не все – уверовало в незыблемость патриархальности, в её поэтическую прелесть, в её нравственную чистоту. И деревенскую тему не осмыслишь без произведений писателей этого поколения. Отнесём сюда не только совсем молодых Юрия Галкина, Виктора Лихоносова, Ивана Зубенко, Эрнста Сафонова, Алексея Леонова, но и людей постарше, уже мастеров, с молодой ещё силой пера и таланта, с высокой мерой нравственной требовательности, с накалом чувства, тонкого и ранимого. Это Евг. Носов, В. Белов, В. Шукшин, Ф. Абрамов, Б. Можаев, В. Сёмин, В. Логинов.

<…> Критика уже воздала должное их художественному таланту. Были широко отмечены их поэтические достоинства, в том числе и автором этих строк. Однако в критике же и подчёркивалось как самое выдающееся в них – почвенность, патриархальность, неуязвимая нравственность их деревенских героев, людей от земли, снова повторю, неизменных будто бы «от века».

Необходимо сегодня вспомнить об этой талантливой когорте писателей, именно теперь, потому что им вместе со всей литературой, им – я в этом уверена – решать проблемы, возникающие ныне на селе. Они должны приблизиться своим точным и острым художественным видением к проблемам дня нынешнего. Жизнь зовёт к новому. Она требует соединить редкий дар создания нравственного облика героев с тем живым и исторически важным делом, которое эти герои вершат. Вот тут-то и нужна та тонкость, то прозрачное поэтическое изображение, которое под силу многим из названных писателей. Верится, что деревенская литература не может не оживиться и не окрепнуть после решений октябрьского Пленума, как не может быть неподвижной жизнь села. Верится, что всю силу таланта, всю наблюдательность, весь нравственный императив писатели того поколения, о котором здесь говорилось, обратят на то кипение жизни, которое вызвано на селе в связи с проблемами, поднятыми нашей партией на её XXIII съезде и Пленумах ЦК. В частности на важнейшую проблему стирания существенных различий между городом и деревней, на то, что труд деревенский станет разновидностью труда индустриального. А в связи с этим изменится и сама психология колхозника, который воспримет многое из лучших черт городского жителя, а он, городской житель, тоже ведь и совестлив, и чист, и мудр…»

История показала, что этот призыв Лидии Фоменко не был исполнен. Наоборот, деревенская проза по мере индустриализации деревни (а часто просто уничтожения её) становилась радикальней, в неё приходили новые и новые авторы. И вскоре появится, пожалуй, главный выразитель боли за русскую (сибирскую) деревню Валентин Распутин, которого пока что (не смотря на программную повесть «Деньги для Марии»), в 1968 году, из-за ранних книг очерков, продолжают причислять к певцам индустриализации. Но вот-вот Распутин закончит «Последний срок»… Уже опубликован сценарий Шукшина «Я пришёл дать вам волю» – произведение внешне историческое, но с таким подтекстом, такими параллелями, что власть год за годом будет откладывать разрешение на съёмку фильма, при этом загружая Шукшина актёрской работой в том числе и в чуждых, нежных ему как художнику кинофильмах.

1969

О Шукшине в этом году «Литературная Россия» упорно молчит, хотя своими новыми произведениями, ролями в кино он даёт немало поводов если не для большого разговора, то уж точно для упоминания.

Единственным исключением стала статья Валерия Гейденко «Шурум-бурум, или Размышления о нескольких литературных судьбах» (№ 34 от 22 августа).

В центре статьи повесть Глеба Горышина «До полудня», герои которой «подводят итоги». «Десять лет назад… выпускники университета, сейчас – журналисты, писатели». «Подводит итог и сам автор, – продолжает Гейденко. – Подводят итоги многие сверстники Глеба Горышина: десять не десять, но около десяти лет прошло с тех пор, когда на страницах журналов впервые появились имена Виктора Конецкого, Владимира Амлинского, Анатолия Приставкина, Василия Шукшина…»

Далее Валерий Гейденко останавливается на теории «простой жизни», которую Глеб Горышин, по его мнению, преодолел: «Немудрёная эта теория сводится в основном вот к чему. Если у человека что-то не получается на работе, если у него нелады в семье, если он запутался в противоречиях и этими противоречиями измучился, то самый лучший для него выход – всё бросить: бросить работу, бросить семью, бросить город, где он живёт, и уехать куда-нибудь, где нет ни начальства, ни жены, ни всяких там внутренних противоречий и сложностей… ну, например, устроиться бакенщиком или лесником. А там всё образуется. Со временем. Само собой.

<…> У Шукшина эта теория имела особый поворот: в редких рассказах, но всё же звучала у него анафема по адресу современного города, который, дескать, разрушает свежесть и цельность мироощущения у простых деревенских парней. Недавний сборник прозы В. Шукшина «Там, вдали» почти свободен от этого заблуждения. Но не только тем, от чего избавился, а и тем, что приобрёл писатель, удачен этот сборник».

Прерву цитирования и удивлюсь: а повесть «Там, вдали», это не квинтэссенция тех ранних рассказов, где «звучала анафема»? А рассказ «Охота жить», в котором представитель одного мира, «городского», убивает представителя мира другого, «деревенского»?

«Свой интерес к характерам неординарным – в чём-то странным, в чём-то смешным, но только не бесцветным – Шукшин выявил уже в первой книге рассказов «Сельские жители». В сборнике «Там, вдали» писатель словно бы обосновал, объяснил причины своего интереса к таким людям. Не только интереса – своего понимания этих людей, своей симпатии к ним. Добродушные, живо и весело написанные рассказы Шукшина часто полемичны. Полемичны даже своими безыскусными заголовками: «Чудик», «Раскас», «Ваня, ты как здесь?!» Заголовки настраивают на иронический лад, подготавливают нас к тому, что можно будет добродушно, с полным сознанием собственного превосходства посмеяться над шофёром первого класса Иваном Петиным, <…> или над непонятным (видимо, «непонятливым» – Р.С.) Прокопием Лагутиным <…>.

В. Шукшин не торопится разрушать у читателя это ощущение – ощущение приятного самодовольства: какой нескладный парень, думаешь, какой забавный, наивный человек, какой «чудик»! Но писатель до поры до времени поддерживает в нас это ощущение не затем, чтобы укрепить его и на нём остановиться, а затем, чтобы его разрушить, поспорить с ним. Шукшин полемичен по отношению к тем читателям, которые видят в его героях только странность, комизм, – то, что лежит на поверхности, – но не различают в них той человеческой талантливости, которую в житейской суете легче и удобнее просмотреть, чем заметить».

По-моему, очень точное определение шукшинских «чудиков». Впрочем, оно не прекратило длящихся до сегодняшнего дня споров. И сегодня многие винят Шукшина за создание галереи «чудиков»… Хочется поговорить об этом подробнее, но лучше сделать это в связи с рассказом «Упорный». Дождёмся 1973 года…

Листая подшивки «Литературной России» 1968, 1969 года возникает ощущение, что пути газеты и писателя разошлись. «ЛР» всё сильнее ратовала за обновление литературы и жизни, становилась всё более официозной, Шукшин же чаще и чаще оглядывался в прошлое, продолжал изучать и воспевать деревенский уклад, множил «потерявшихся» в городе персонажей. Тем более у него для публикации были куда более весомые, чем «Литературная Россия» площадки. В первую очередь, «Новый мир» Твардовского, где в те годы публиковались рассказы Шукшина подборка за подборкой.

Но наступят 70-е, очень непростые и для Шукшина, и для «Нового мира», и для «ЛР», и, как мы увидим, наш еженедельник станет необходим Василию Макаровичу для того, чтобы успеть сказать об очень и очень многом.

1970

Чтобы начать рассматривать отношения Василий Шукшина и «Литературной России» в 1970-е годы, нужно вернуться в 1969-й.

Летом того года война писательских группировок публично выплеснулась из полемических статей в открытые письма, обращения к партийным и государственным руководителям «оградить», «защитить», «указать».

В № 30 журнала «Огонёк» (26 июля) было напечатано так называемое Письмо одиннадцати («Против чего выступает «Новый мир»?), поводом для которого стала статья Александра Дементьева «О традициях и народности» («Новый мир», 1969, № 4), а причиной – редакционная политика «Нового мира» во главе с Твардовским. Под письмом стояли подписи М. Алексеева, С. Викулова, С. Воронина, В. Закруткина, Ан. Иванова, С. Ма-лашкина, А. Прокофьева, П. Проскурина, С.В. Смирнова, В. Чивилихина, Н. Шундика.

Среди откликов на письмо была и неподписанная (что значило – редакционная) статья «Справедливое беспокойство» в 31-м номере «Литературной России». Статья вроде бы информационная, но поддержка позиции авторов Письма (позже будет доказано, что оно написано другими литераторами, но мы оставим за подписантами право называться «авторы») очевидна: «…Скажем, что выступление в «Огоньке» группы писателей считаем принципиально важным и что разделяем проявленное ими беспокойство». Не случайно «ЛР» сразу причислили к создавшемуся «охранительному блоку»: «Молодая гвардия», «Советская Россия», «Октябрь»… Хотя между этими изданиями тоже кипела вражда…

В чём были претензии «группы писателей»? Об этом написаны десятки исследований, главы мемуаров и даже отдельные книги. Коротко, авторов Письма возмущало в частности то, что (цитирую «Справедливое беспокойство») «в печати» появились «попытки развенчать произведения, которые отстаивают традиции русской и других национальных культур, идеи преемственности поколений, народно-революционной борьбы, советского патриотизма. При этом, как подчёркивается в письме, в качестве жупела выставляются идеи так называемого национализма и псевдопатриотизма, будто бы заполнившие не только критический, но и другие разделы «Молодой гвардии». <…> С возмущением говорится в письме и о том, что в статье А. Дементьева делается попытка приписать «Молодой гвардии» некий «деревенский уклон», особенно, мол, в поэзии.

«Всех, кто пишет в «Молодой гвардии» о «земле», – говорится в письме, – А. Дементьев презрительно (и не раз) именует «мужиковствующими», прекрасно зная (как историк советской литературы), что слово это было в 20-х годах пущено в ход Троцким (и разгуливало по страницам рапповского журнала «На литературном посту») для шельмования русских писателей-патриотов («мужиковствующими» обзывались Есенин, Шолохов и многие другие известные писатели)».

И, конечно же, не может не вызывать протеста призыв А. Дементьева не преувеличивать «опасности чуждых идеологических влияний». Ведь это пишется им в наше время, в обстановке непримиримой борьбы двух враждебных идеологий!»

Может вызвать недоумение, что «Новый мир» выступал (по крайней мере, если верить «Справедливому беспокойству») против «традиционалистов», критиковал «Молодую гвардию» за «деревенский уклон», имея среди своих постоянных авторов почти всю обойму тех, кто ныне прочно ассоциируется с «деревенской прозой»: Фёдора Абрамова, Василия Белова, Бориса Можаева, Василия Шукшина, Виктора Астафьева, Владимира Тендрякова.

Но «новомирские» «деревенщики» были, на мой взгляд, настоящими реалистами, в отличие от большинства подписавших Письмо одиннадцати и авторов «Молодой гвардии», тяготевших кто к соцреализму, кто – к некоему консервативному реализму, кто – идеалистическому… Поэтому в то время между, скажем, Василием Беловым и Анатолием Ивановым, Фёдором Абрамовым и Петром Проскуриным была пропасть…

Вот, кстати, наглядный пример обстановки того времени. Выдержка из письма Василия Белова Виктору Петелину (одному, кстати, из организаторов Письма одиннадцати, о чём Белов в то время наверняка не знал) от 14 августа 1969 года, опубликованного в «ЛР» в 2001 году, № 13:

«Я не берусь судить за всех, но, как мне кажется, Витя Астафьев и Саша Романов тоже не поставили бы свои подписи против Твардовского, да ещё теперь, когда его гонят из журнала. Всё это очень сложные и хитрые штуки.

А меня теперь Михайлов объявил вне закона, не знаю, что и делать. Не переиздают, не печатают.

И правые и левые смыкаются против меня и Астафьева, хотя одни шумят за Россию, а другие шумят против лжепатриотов (Дементьев, к примеру). Те и другие стоят друг дружки».

Вскоре последовали оргвыводы. В начале февраля 1970 года были выведены из редколлегии «Нового мира» многие соратники Твардовского, после чего главный редактор «Нового мира» покинул свой пост. (Добавим, в октябре того же года главреда «Молодой гвардии» Анатолия Никонова перевели в журнал «Вокруг света»; весной 1973-го главреда «ЛР» Константина Поздняева сменил Юрий Грибов…)

После ухода Твардовского многие авторы «Нового мира» стали печататься в других толстых журналах. Я считал, что по своей воле прекратил быть автором «главного журнала страны» и Василий Шукшин (последняя публикация в «НМ» – подборка рассказов в № 7 за 1970 год – наверняка поступила в журнал ещё при Твардовском). Но недавно Алексей Варламов, пишущий сейчас книгу о Шукшине, обратил моё внимание на такие строки из письма Василия Макаровича тёзке Василию Белову, датированного мартом 1971 года: «В «Новом мире» больше не берут печатать, взял оттуда свои рассказы». То есть, из «Нового мира» Шукшин ушёл не по своей воле…

Наверняка он оказался в сложной ситуации, потеряв основную (и притом какую!) площадку для публикации своих произведений, и стал искать новые площадки, восстанавливать связи со старыми. И, видимо, это послужило причиной возвращения Шукшина-писателя в «ЛР» в октябре 1970 года. Но сначала он вернулся в еженедельник как актёр.

Появление имени Шукшина весной 1970-го было почти неизбежным – он исполнил одну из главных ролей в фильме Сергея Герасимова «У озера», который тогда, весной, вышел на экраны страны. Во многих газетах тех недель появлялись статьи и рецензии, посвящённые фильму. Одна из таких статей (на целую полосу) появилась № 18 «ЛР» от 1 мая. Называется «Фильм надолго», автор – Александр Мачерет.

Думаю, очень многие читатели моих заметок видели «У озера», поэтому сюжет пересказывать не стану Не решусь сейчас оценивать идеологическое (художественная ценность, на мой взгляд, бесспорна) значение фильма для судьбы Байкала; не отважусь судить стоило или нет играть Шукшину роль инженера Черныха, строящего на берегу озера целлюлозно-бумажный комбинат, больше минусов или плюсов эта роль принесла Шукшину-творцу в целом, а не только Шукшину-актёру… Лучше дам слово автору статьи почти сорокапятилетней давности:

«…Уже сейчас приходится слышать, что картина Герасимова посвящена «проблеме» Байкала». Но это примерно то же, что увидеть в легенде «Фархад и Ширин» попытку решить проблему водоснабжения.

Проблема Байкала действительно присутствует в фильме. Но лишь как материал. Мы чувствуем, что она важна, понимаем (довольно наивно и туманно) некоторые её аспекты: вычерпывают чистую воду – гонят обратно грязную, портят пейзаж. Однако то, что воздействует на нас, лежит не столько в плоскости технико-экономической и даже эстетической, сколько совсем в другой: тонко уловлена и убедительнейше передана важная особенность советского человека – его способность высказывать огромную личную горячность в обсуждении (и тем более – решении) общественно важных вопросов. Быть может, к числу самых дорогих и наиболее социалистических принадлежит эта черта.

На тех же путях ищут своего решения в фильме трудные и сложные проблемы личных отношений. <…> Творческий дар режиссёра получил надёжную поддержку в непогрешимой правде артистического исполнения, необыкновенно взволнованного, трепетного. Актёрам Н. Белохвостиковой и В. Шукшину было доверено воплотить величие, чистоту, могучую силу и драматизм возникшей между двумя чудесными людьми любви. Они превратили её в источник воспитания чувств зрителя.

Герасимов не отступает перед правдой, как бы тяжела она ни была для его героев. Горестна сцена прощания в библиотеке. Но она прекрасна. Сердце зрителя теснит печальное сочувствие к двум хорошим и чистым людям, которых бы, по справедливости, судьба обязана была щедро одарить. Но вот не одарила: горе и счастье распределяются капризной рукой. И тут на экране заходит разговор о счастье. Идёт он между умным, волевым инженером Черных и легкомысленным рабочим парнем Коноваловым. Только что они оба поняли, что, видимо, навсегда утратили любимую девушку.

И Коновалов возроптал: как же так – строили, строили (разговор происходит на фоне впечатляюще громадного и красивого завода), а счастье-то и пропустили! Не туда смотрели?..

Сейчас Черных – Шукшин испытывает такую муку, что, кажется, не трудно бы ему обнаружить слабость и согласиться с Коноваловым. Но он не из тех, кто под тяжестью личного горя способен изменить своим взглядам. Ему невероятно тяжко в этот момент повторить то, во что он верит, – в связь личного счастья с общественной целью. Но он и сейчас, несмотря на своё нынешнее состояние, выказывает эту веру. Шукшин произносит нужные слова каким-то дрожащим от страдания фальцетом, прибегая к неуместно митинговой интонации и борясь с проступающими на глазах слезами.

Со стороны можно и усмехнуться. Но как всё это верно!

В Черных нашла себе прочное убежище непобедимая боевая совесть. Ничто из провозглашаемых и отстаиваемых им принципов не звучит декларацией (даже в разговоре о счастье!), всё – живая убеждённость и страсть. Долгожданная удача – этот подаренный фильмом образ.

<…> Сергеем Герасимовым – не только режиссёром-постановщиком, но и автором сценария – создан фильм, серьёзный по глубине и важности заключённых в нём вопросов нашей современной жизни. Сегодняшняя Сибирь предстала с экрана могучей и прекрасной. Немало найдено нового и ценного для развития жанра романа в кино. Это – фильм надолго».

После этой статьи Александра Мачерета о Шукшине в «ЛР» нет ни слова до начала октября. Зато в номере 42 от 16 октября 1970-го мы видим сразу два шукшинских рассказа – «Сапожки» и «Петя». Рассказы сопровождены фотографией автора и иллюстрациями Ю. Герасимова.

Прежде чем обратиться к опубликованным рассказам, посмотрим, что предшествовало их появлению в «Литературной России».

Может быть, это совпадение, но в № 38, также после долгого отсутствия, публикуется ещё один бывший «новомирский» автор Василий Белов. Он выступает с тремя юмористическими новеллами из цикла «Случайные этюды»… № 40 почти весь посвящён 75-ю со дня рождения Сергея Есенина, любимого шукшинского поэта. Вроде бы в этом юбилее нет ничего необычного, но в череде бесконечных материалов, призывающих к ударному труду, к покорению природы, статьи о Есенине в сороковом номере, его стихотворения воспринимаются и сейчас, как глоток свежего воздуха… А главное, № 41 мы находим большую статью Всеволода Сурганова «Вологодская школа», речь в которой ведётся главным образом о прозе Василия Белова, с которым Шукшин был дружен ещё с середине 60-х годов.

Есть в статье Сурганова и упоминание о самом Шукшине, пусть и через запятую, но в той ситуации наверняка и для Василия Макаровича и для газеты очень важное, что называется, знаковое. Всеволод Сурганов выстраивает ряд писателей, объединённых одной темой, одним нервом. Поводом для этого стал переезд «некоторое время назад» Виктора Астафьева из Перми в Вологду, который «захотел жить и работать рядом с художниками, наиболее близкими ему по творческой манере, по образу мыслей, житейскому опыту и пристрастиям».

«Школа» начинается тогда, – определяет Сурганов, – когда черты её и приметы, связанные с краем, её породившим, вдруг обретают особый смыл и содержание. Они вроде бы и остаются на первый взгляд такими же, до мельчайшей детали верными родной почве, и всё-таки вырастают, раздаются на всю страну, и в них начинает звучать некий далеко слышный голос и зов самого Времени. И уже неважно, откуда берёт свой род внявший ему, откликнувшийся на этот зов художник, а важны именно этот отклик, эта перекличка, это тяготение. <…> Намой взгляд, сюда же (к «условно вологодским» писателям – Р.С.) вполне можно отнести и певца владимирских просёлков Солоухина, и сибиряка Шукшина».

Такое объединение можно, конечно, посчитать притянутым за уши. Но вспомним, что через неполные три года Шукшин напишет повесть «Калина красная», в которой действие начнётся на Русском Севере – «История эта началась в исправительно-трудовом лагере, севернее города Н., в местах прекрасных и строгих», – а фильм «Калина красная» будут снимать в Белозёрске, самом что ни на есть сердце Вологодчины…

И вот № 42, шукшинские рассказы «Сапожки» и «Петя».

Когда и как их передал в редакцию автор, долго ли они ждали выхода в свет установить сложно. Вообще в биографии Шукшина до сих пор довольно много пробелов («…факты его творческой биографии могут и утеряться, и с ними надо поспешить» ещё в 1977 году предостерегал Сергей Залыгин в предисловии к книге Владимира Коробова «Василий Шукшин. Творчество. Личность»), и взаимоотношения Шукшина и редакции «ЛР» – одно из таких почти нетронутых «белых пятен».

Забегая вперёд скажу, что до весны 1974 года имя Шукшина в статьях о литературном процессе по-прежнему будет появляться в «ЛР» редко. Незамеченными «Литературной Россией» останутся фильмы Шукшина «Странные люди» и «Печки-лавочки», напечатанный в журнале «Сибирские огни» роман «Я пришёл дать вам волю». Зато число опубликованных его рассказов за этот период – значительно: с октября 1970-го до весны 1974-го – девять… С марта 1974 года начнётся период, когда Шукшин станет чуть ли не главным героем статей и обсуждений, он отдаст в «ЛР» свою повесть «Энергичные люди» и три рассказа. И смерть Шукшина в октябре 1974-го будет воспринята редакцией как действительно невосполнимая утрата, потеря близкого человека…

Но пока отношения Шукшина с недавно критиковавшим его и его литературных товарищей еженедельником только налаживаются. И какими рассказами Василий Макарович решил налаживать эти отношения?

Хотелось бы начать с «Пети», бегло обрисовать рассказ и перейти к «Сапожкам» для подробного разговора. Но «Сапожки» поставлены впереди, заняв 12-ю и часть 13-й полосы, «Петя» же выглядит неким довеском. Значит, начнём с рассказа «Сапожки».

Время от времени среди литературных специалистов (тех, кто умеет умно поговорить о литературе) начинает преобладать мнение, что художественное произведение должно быть освобождено от конкретных примет времени, деталей окружающей жизни (они, дескать, через год-два будут попросту непонятны, цены изменятся, маршруты общественного транспорта тоже, поэтому не надо засорять этими подробностями ткань произведения); что писать на злободневные темы – дурной тон, публицистика, которую из прозы нужно гнать, вытравлять литературным веществом…

Но вот «Сапожки». Очень злободневный, вроде, совсем газетный рассказ. Сергей Духанин, шофёр из совхоза или колхоза вместе с другими шоферами и механиками приехал в город за запчастями. Зашёл в магазин и увидел там женские сапожки. «И потерял покой: захотелось купить такие жене». Узнал цену – «шестьдесят пять рублей» – и испугался. «Шестьдесят пять рублей у Сергея были. Было даже семьдесят пять. Но…» Сергей долго и мучительно сомневается – «Красивые, конечно, сапожки, но не по карману. Привезёшь, а она же первая заругает. Скажет, на кой они мне, такие дорогие! Лучше бы девчонкам чего-нибудь взял, пальтишечки какие-нибудь – зима подходит», – погружается в философские размышления – «Вот так живёшь – сорок пять лет уже – всё думаешь: ничего, когда-нибудь буду жить хорошо, легко. А время идёт… Итак и подойдёшь к той ямке, в которую надо ложиться, – а всю жизнь чего-то ждал. Спрашивается, какого дьявола надо было ждать, а не делать такие радости, какие можно делать?»

В конце концов, выпив пива, Сергей решается. Покупает. Приносит в дежурку, где сидят другие шофера. Они осматривают сапожки.

«– Сколько же такие?

– Шестьдесят пять.

Все посмотрели на Сергея с недоумением. Сергей слегка растерялся.

– Ты что, офонарел?»

Допытываются, велела ли жена ему купить сапоги, не перепутал ли он – может, велела купить резиновые… Сергей огрызается, но видно: внутренне он боится всё больше, что совершил ошибку. Решает, что если жена начнёт ругаться: «Пойду и брошу их в колодец».

Жена Клава испугана таким подарком, ошеломлена, но и рада. Пытается примерить сапог, но он мал. «Иразмер-то мой… Разок довелось, и то…» В итоге сапожки достаются старшей дочери.

Концовка рассказа почти идиллическая: Сергей курит на кухне папироску перед сном, жена стелет постель.

«– Сергунь! – ласково позвала Клава.

Сергей встал, загасил окурок и пошёл в горницу. Улыбнулся сам себе, качнул головой… Но не подумал так: «Купил сапожки, она ласковая сделалась». Нет, не в сапожках дело, конечно, дело в том, что…

Ничего. Хорошо».

Да, хорошо. Но вот задумаемся, как скудно живут эти люди – не люмпены какие, не дно общества (у советского общества тоже было дно, куда «оступались»), если покупка сапог – небывалое событие. Не только для семьи Сергея, но и его знакомых. Это 1970 год – по сути, расцвет советской эпохи. Последствия войны преодолены, период всеобщего дефицита ещё не наступил…

Я не к тому, что в советское время было так плохо. Сегодня во многих и многих семьях по России и не мечтают о хороших сапогах (если тогда они стоили ползарплаты, то теперь две-три зарплаты). Но рассказ явно показывает нам определённое время, определённые цены (там есть спор, сколько получает «молодой поп», которого шофера увидели на улице), процесс покупки сапог с выбиванием чека, контролем…

Рассказ наверняка не расположил тогдашних читателей на благостные мысли (многие, уверен, грустно порадовались: «хорошо, что не поругались»), кто-то позавидовал жене Сергея, что муж решился на такой подарок. А нам «Сапожки» показали один из штришков бытования тогдашних рабочих людей. Не начальников, но и не филонов каких-нибудь.

Глянем, кстати, что там в том же номере «Литературной России», где и шукшинские «Сапожки». Передовица украшена графикой архангельских пейзажей и сообщением, что в Архангельске прошло выездное заседание секретариата Союза писателей РСФСР; на второй – пятой полосах отчёт об этом мероприятии; есть в номере статья к столетию Чапыгина, воспоминания Галины Серебряковой о Дмитрии Ульянове, Шалве Элиаве, Эдуарде Багрицком; есть статья о народном художнике СССР Евсее Моисеенко, авторе десятков картин о революции… В целом довольно бодрый номер газеты, а посреди него – «Сапожки».

Верится, что Клава не заругалась бы, если бы муж купил что-то дорогое не ей, а себе. Даже вроде бы бесполезное, как столяр Андрей Ерин из рассказа «Микроскоп». Там всё очень печально закончилось… И главное, никто из персонажей не может понять: зачем это столяру микроскоп?! Может быть, Клава из «Сапожек» поняла бы…

Забегу, пока есть повод, вперёд и приведу фрагмент очень официальной статьи Фёдора Левина «Проблемы действительные и мнимые» («ЛР», 1972, 7 апреля), опубликованной в рамках очередной дискуссии о проблемах прозы о рабочем классе.

«Стало уже общим местом утверждение, что тема современного советского рабочего класса 50 – 60-х годов ещё не нашла достойного воплощения в художественной литературе, – пишет Левин. – Об этом то и дело говорят критики и сами писатели. Вместе с тем мы наблюдаем обилие талантливых романов, повестей, рассказов, посвящённых деревне. Какое множество отличных писателей появилось в последние десять – пятнадцать лет! Виктор Астафьев и Василий Белов, Виктор Лихоносов и Валентин Распутин, Юрий Галкин и Евгений Носов, Василий Шукшин и, конечно, Фёдор Абрамов… Но заметим в скобках, что и они в своих рассказах, повестях, романах ещё не перешли, за редким исключением, границу сороковых годов и новая деревня, которая индустриализуется всё ускоряющимися темпами, её новые процессы и современный крестьянин, далеко ушедший в своём интеллектуальном развитии от прадедов, дедов и даже отцов, – всё это пока отразилось лишь в газетном и журнальном очерке. «Деревенская» проза, таким образом, не имеет заметного преимущества перед литературой о рабочем классе».

Прервусь, чтобы выразить удивление. Точнее, по крайней мере два удивления. Во-первых, и о рабочем классе и о деревне 50 – 60-х было написано тогдашними писателями очень много. Глянул бы Ф. Левин на отображение этих тем в русской литературе 80 – 90-х годов!.. Но, впрочем, современникам всегда кажется, что они живут в период упадка литературы, а то и вовсе без неё… Второе же удивление такое: чего требовал критик от перечисленных им авторов, когда они практически изначально (кроме, может, первых лет занятия писательством) встали против той самой индустриализации деревни, пытались сберечь традиции, уклад прадедов и дедов. Отдав дань этой самой индустриализации (Распутин, Белов, отчасти и Шукшин), поподражав Шишкову (Астафьев), к началу 70-х эти писатели заняли определённую позицию. И призывать их воспевать «новую деревню» было уже поздно.

А вот с двумя следующими абзацами из статьи Ф. Левина я в целом согласен:

«Что несут с собою современные экономические преобразования и научно-техническая революция в условиях социалистического строя? Как отразились они на нашем рабочем классе? <…> Всё это проблемы социально-политические, социально-психологические, ими занимаются социологи.

Но литература, рассматриваемая в этом плане, – родная сестра социологии. Она оперирует не цифровыми данными, не материалами анкет, а теми конкретными, живыми картинами жизни, образами и характерами, которые открывают нашему взору порою больше, чем статистика».

И вот как раз «Сапожки», прекрасное художественное произведение, и открывает нам то, как жил обычный советский рабочий человек. Статистика могла показывать какие угодно «цифровые данные», взлёты благосостояния и тому подобное, а честная проза демонстрировала нам обратное…

Теперь о втором шукшинском рассказе, опубликованном в 42-м номере «Литературной России» за 1970 год.

«Петя» написан от первого лица. Это нечастая у Шукшина форма, и к ней он прибегает в тех случаях, когда необходимо или придать рассказу исповедальную форму (например, такое «я» мы видим в рассказе «Дядя Ермолай»), или предельно документальную (один из последних рассказов Шукшина «Кляуза», который имеет подзаголовок «Опыт документального рассказа»).

В «Пете» же «я» другое, особенное. «Я» в «Пете» – наблюдатель, чуть ли не соглядатай.

Вот как рассказ начинается: «Двухэтажная гостиница городка «Н» хлопает дверьми, громко разговаривает, скрипит панцирными сетками кроватей, обильно пьёт пиво…

Воскресенье. Делать нечего, я сижу спиной к дверям, к разговорам гостиничным и наблюдаю за Петей».

Далее рассказчик объясняет, словно бы оправдываясь: «Петя живёт напротив, в длинном низком строении; окно моего номера выходит к ним во двор».

Петя и его Лялька не вызывают у рассказчика симпатии. Тон рассказа сатирический, ближе к концу проскальзывают откровенно осуждающие оценки: «Эта сельская пара давно уж не смущается здесь, в большом муравейнике, освоились. Однако прихватили они с собой не самое лучшее, нет. Обидно. Стыдно. И злость берёт».

Наблюдая за кусочком их жизни, мы готовы согласиться с рассказчиком и тоже осудить. Но в самом последнем абзаце он меняет своё мнение, и проникается симпатией к этой парочке, а заодно проникаемся и мы:

«А меня вдруг пронизала догадка: да ведь любит она его, Лялька-то, Петю-то. Любит. Какого я дьявола гадаю сижу: любит! Вот так: и виды видала, и любит. И гордится, и хвастает – всё потому, что любит». И кажется, что сам рассказчик устыдился своего подсматривания, отвернулся от окна.

При всей формальной простоте – картинка с натуры – очень непростой по мысли рассказ. Да и есть ли они, простые, у Шукшина, если заставить себя задуматься, что спрятано под внешним словесным слоем. Если перевести, как советовал Вадим Кожинов в 1964-м, «внешнее» на язык искусства…

1971

В этом году Василий Шукшин предстал читателям «ЛР» как литературный герой. В номере от 22 января был напечатан рассказ Ирины Ракши «Евразия». Сюжет такой: «молодой специалист» с Алтая Вася Шульгин приезжает в Москву в командировку. При себе у него тетрадка стихов, которые он пытается показать редакторам в газетах и журналах. Те даже не берут тетрадку в руки, требуя принести стихи переписанными на машинке. Вася Шульгин приходит по объявлению к одной машинистке, но узнаёт, что она умерла. Перепечатать берётся её дочь Женя. Ей нравятся Васины стихи, и одну копию она оставляет себе… Васе уже некогда ходить по редакциям – он улетает домой. Но мы понимаем, что Женя попытается открыть людям поэта Васю Шульгина, а Вася ещё вернётся в Москву…

Можно, конечно, усомниться, что образ Васи Шульгина навеян Василием Шукшиным, но в рассказе есть некоторые неслучайные совпадения с биографией Шукшина. К примеру, родина Шульгина та же, что и у Шукшина – Сростки. Да и напористость вперемешку с застенчивостью очень напоминают если не самого молодого Шукшина, то уж точно многих героев его прозы и киноработ начала 60-х годов.

А если обратиться к биографии Ирины Ракши, то убеждаешься, что эти совпадения в её рассказе «Евразия» умышленны.

В 1955 году, не закончив десятилетку, Ирина Евгеньевна уехала из Москвы на Алтай. Стала одной из тех целинниц, какие часто появляются в рассказах Шукшина начала 60-х. Совхоз «Урожайный» находился рядом со Стростками. Однажды во время пурги, Ракша случайно оказалась в доме Марии Сергеевны, матери Шукшина, которая рассказала ей о сыне, уехавшем недавно учиться в Москву. Позже произошло и личное знакомство с Шукшиным.

Дружил с Василием Макаровичем и муж Ирины художник Юрий Ракша, который написал портрет Шукшина, а в последней своей картине «Поле Куликово» (1980 год) изобразил Шукшина в образе Брянка, друга Дмитрия Донского, а себя в образе самого князя. Брянок погиб, а Дмитрий был ранен. Через неделю после завершения картины Юрий Ракша умер от лейкоза в возрасте сорока двух лет… Всё это подробно рассказано в очерке Ирины Евгеньевны «Голубочек мой ясный»…

Через неполный месяц после публикации «Евразии» мы находим на страницах «Литературной России» шукшинский рассказ «Обида» (№ 7 за 12 февраля). Видимо, чтобы пригасить то впечатление, которое наверняка оказала «Обида» на тогдашнего читателя, редакция снабдила её подзаголовком – «Из сатирических рассказов».

Это без всяких натяжек самый известный рассказ Шукшина. Способствовало этому и то, что его записал на плёнку Михаил Ульянов (по-моему, неудачно, именно как рассказ сатирический) и запись часто крутили по радио в 80-е годы, и, конечно, своим острым содержанием, которое выражено предельно оголённо, с надрывом. Каждое слово здесь работает, каждое колет, пронзает…

Многие рассказы Шукшина при желании можно зачислить в сатирические, юмористические, но «Обида», это настоящая драма, а может, и трагедия. Трагедия униженного и бессильного человека.

Не стану пересказывать сюжет, анализировать. Этот рассказ нужно перечитывать и стараться не быть такими, как большинство его персонажей – не превращаться в толпу, клюющую одного…

Молодому читателю наверняка может показаться при знакомстве с прозой Шукшина, что он несправедлив к продавщицам – все продавщицы у него злые, хамоватые. «…Продаст обыкновенный килограмм пшена, а с таким видом, точно вернула забытый долг», как определяет герой рассказа «Сапожки». Да такими в большинстве своём продавщиц тогда и были…

И ещё момент: когда мы в финале «Обиды» сочувствуем Сашке, разделяем его возмущение и готовность сбегать за молотком и наказать сволочей, автор осаживает нас голосом Сашкиной жены: «С кем ты опять драку затеваешь?.. Опять на тебе лица нету». Это «опять» заставляет задуматься и не ставить в конце чтения жирную точку… Или Сашка в чём виноват, что притягивает к себе неприятности? А может, каждый, как и Сашка, время от времени попадает в такие ситуации? Похоже на то…

Спустя три месяца после публикации «Обиды», этого человеческого крика, крика-предупреждения, что скоро может случиться страшное, не только с конкретным Сашкой, а с десятками, сотнями тысяч таких Сашек, в № 22 от 28 мая появилась рецензия «От улыбки до иронии» Ю. Ники-шова на книгу Шукшина «Земляки» и подборку рассказов почти годичной давности в «Новом мире» (1970, № 7).

Рецензия важная. Здесь, по-моему, есть и верные мысли о шукшинских рассказах, и такие, что вызывают недоумение, толкают на спор и в то же время объясняют, что ставили Шукшину в вину многие современные ему критики. Вот довольно подробные выдержки из этой рецензии:

«В рассказах Василия Шукшина (в отличие от его актёрской деятельности) реализуется прежде всего «шутейное» дарование писателя (выше Ю. Никишов вспоминал, о том, что даже такие «серьёзные» писатели как Бальзак и Шишков писали «озорные», «шутейные» рассказы – Р.С.).

Круг тем у героев Шукшина весьма узок. Но зато писатель бесконечно разнообразен в варьировании характера, или темы, или ситуации, или настроения.

Вот человек-мечтатель, подменяющий для себя реальный мир им самим выдуманным иллюзорным миром (далее говорится о герое рассказа «Миль пардон, мадам!». – Р.С.).

<…> Другой мечтатель, Митька Ермаков из одноимённого рассказа, уже вовсе отрешён от реальной жизни. В жизни он «ходячий анекдот», постоянно попадающий в комические положения, в мечтах – всемогущий чародей, помогающий (не без особого рода корысти) бедным и женщинам. <…>

Бесконечно варьируется у Шукшина другой тип чудака, охваченного какой-либо трудно объяснимой навязчивой идеей. (Далее приводятся примеры таких чудаков в рассказах «Стёпка», «Микроскоп», «И разыгрались же кони в поле». – Р.С.)

<…> Та ли, похожая ли вариация – старик, чудящий перед смертью («Земляки», «Залётный», «Как помирал старик» и другие).

Название одного из рассказов Шукшина – «Чудик» – в сущности является символическим: большинство героев писателя так или иначе «чудит»; к изображению чудинки или чудачества и сводится обычно содержание рассказов. Выбор определённых характеров у Шукшина весьма устойчив. Решительно преобладает мужской характер.

<…> В рассказах Шукшина мы не встретим, как правило, «типичных обстоятельств». Перед нами современная деревня, но без явственных примет современности. Герои даны вне коллективных забот, столь важных для советских людей. Чаще всего – и вне труда, а если и в труде, то в труде индивидуальном – на покосе для своей коровёнки (Анисим, «Земляки»), в поездке за дровами («Волки»). Внутренне это объяснимо: ведь герои Шукшина не действуют, а «чудят». Какие же тут могут быть «типичные обстоятельства»! <…>

Структурные особенности рассказов Шукшина (изображение не столько обстоятельств жизни, сколько отдельных её примет, фона; изображение статичных характеров, а следовательно, и жизни в статике) настолько существенны, что невольно возникает вопрос: реализм ли это? Или какой-нибудь другой метод? Всё-таки есть основания говорить именно о реалистической природе шукшинских рассказов.

Во-первых, следует принять во внимание «шутейный» характер этих произведений. Перед нами заведомо не норма жизни, а какое-либо отклонение от неё. Перед нами не магистраль, а просёлки. Рассказы Шукшина ничего не говорят о главных конфликтах и главных героях жизни, но они обогащают и дополняют наши представления о жизни.

Во-вторых, рассказы Шукшина в совокупности своей образуют определённое единство, и тогда явственнее обнажается их общий внутренний подтекст. Как правило, писатель, изображает людей с нелёгкой жизненной судьбой. И здесь юмор повествования обнаруживает новые важные грани: он оттеняет оптимизм пафоса писателя, беспредельную веру в человека, человека трудового. А уж это – частица пафоса всей нашей литературы.

Наконец, нужно видеть активность авторской позиции. Выражается она в разных формах – только в эмоциональном тоне повествования («Стёпка», «Вянет, пропадёт») или в прямом авторском резюме («Срезал», «Митька Ермаков»), – но она всегда бескомпромиссна. Ригоризм авторских оценок является строгим нравственным критерием и опять-таки выверяет камерное повествование по законам большой жизни, даёт перспективность и динамику разрозненным и статичным портретам и сценам».

Заканчивает свою рецензию Ю. Никишов так: «Нет надобности преувеличивать значение рассказов Шукшина. Но можно видеть их художественную добротность, тонкость психологического анализа, резко подчёркнутую оригинальность героев, душевный юмор повествования. Можно верить в их негромкий, но прочный успех».

Нелепо сейчас, в 2014 году, спорить с автором этих слов. Мы не знаем, на каких условиях писалась и публиковалась рецензия (не секрет, что и сегодня в некоторых изданиях ставят условия критикам: не очень хвалить, или – слегка поругать, или – раздолбать). Может быть, и Ю. Никишову ставили условия. Иначе сложно понять, почему он так настаивает, что герои Шукшина «чудят». Причём, практически все. Кто чудит в упомянутых рецензентом «Волках», можно ли назвать «чудящими» тоскующих перед смертью стариков? И главное, автор рецензии в упор не замечает таких рассказов из сборника «Земляки», как «В воскресенье мать-старушка…», «Нечаянный выстрел», «Сураз», цикл «Из детских лет Ивана Попова»… Очень странный взгляд у Ю. Никишина. Наверное, мы ещё вернёмся к его рассуждениям.

К счастью, ещё через два месяца в «Литературной России» появилась иная оценка шукшинских рассказов.

В статье Ирины Стрелковой «Походка» современного рассказа» (№ 32, 6 августа) под рубрикой «Раздумья после писательского съезда» (V съезд писателей СССР. – Р.С.) находим любопытные мысли о рассказах Шукшина и Евгения Носова:

«Если сравнивать, к примеру, рассказы Евгения Носова и Василия Шукшина, то ведь не будешь измерять, кто лучше, кто хуже пишет, – настолько они оба разные при очень близком житейском материале, при схожем стремлении мимо внешнего идти к более глубокому раскрытию самой человеческой души… И Носов, и Шукшин по своему характеру новаторы, обращаясь к одной и той же теме, они строят свои рассказы каждый по-своему. При этом оба, как истинные новаторы, достигая своих высот, в каждой новой работе начинают опять сначала, преодолевают все трудности подъёма, сообщая этим читателю энергию дальнейшего движения чувств и мыслей.

У нас среди критиков есть специалисты «налаживать концепции». По «концепционному» методу, конечно, можно объявить Шукшина специалистом по «чудикам», а Носова – по какой-то другой узкой зоне действия, но это лишь запутает, а не прояснит художественные особенности творчества писателей. А как художники они, проработав в литературе немало, всё ещё в движении. Повторяя каждый раз свой подъём, они не повторяют хоженого ими пути. Насчёт такой особенности творчества метко говорил художник П. Кончаловский: к каждой новой картине подходил, как к необъезженному коню».

Жаль, что про «концепции» И. Стрелкова сказала так мало, так бегло. Тут бы развернуть тему Но, видимо, в 1971 году для этого ещё не пришёл срок…

Вот ещё одна интересная цитата:

«…Не секрет, что нашу прозу одолели за последнее время уж очень «состроенные» фразы, то есть такие, над которыми автор сидит да сидит, утрачивая за дорогими ему деталями конструкции общую картину, утрачивая художество, которое иному, как, например, Шукшину, вовсе не похожему на Астафьева, даётся уже не лирическим чувствованием, а несколькими яркими мазками. Но и у Шукшина мы видим манеру письма «наблюдательностью внутрь» в отличие от распространённой – «наблюдательностью наружу». Есть, несомненно, какая-то закономерность в том, что и Астафьев, и Носов, и Шукшин, словно бы пряча свою наблюдательность, дают героям самим раскрыться в словах и поступках. Мне кажется, что в основе того нового, что идёт в русскую прозу, лежат высочайшее доверие к читателю, святая вера в его (именно в его!) талант, в то, что сегодняшний читатель способен глубоко чувствовать и мыслить. И этим своим доверием к читателю такие писатели очень современны. Их герои обычно несут в себе характерную для нашего времени обострённость чувств, проявляющуюся в самых простых жизненных ситуациях. За склонность к житейским ситуациям рассказчиков упрекали и в заземлён-ности, и в бытовизме, не замечая, как шаг за шагом писатели всё выше поднимались в своих размышлениях о жизни».

Этими словами И. Стрелкова словно готовила читателей «Литературной России» к появлению на её страницах рассказа Василия Шукшина «Как зайка летал на воздушных шариках». Правда, произойдёт это более чем через год.

А пока что под занавес 1971 года Шукшин опубликовал в «ЛР» рассказ «Три грации» в разделе «Чудак 71».

Два слова о «Чудаке». Этот раздел в газете существовал на протяжении нескольких лет, в нём публиковались известные сатирики и юмористы Аркадий Арканов, Михаил Липскеров, Владлен Бахнов, пародист Александр Иванов; нередко шутили и «серьёзные» писатели; дебютировали в «Чудаке» с рассказами Александр Кабаков и Евгений Попов… Был автором «Чудака» и Шукшин: кроме «Трёх граций» здесь, например, вышел его рассказ «Владимир Семёныч из мягкой секции» (1973, № 13).

В «Трёх грациях» мы снова встречаем героя-соглядатая, что и в «Пете». Но на сей раз он не критикует поведение тех, за кем подсматривает, а наоборот. В центре его внимания три сплетницы, обитающие на скамейке возле подъезда. Рассказчик же скрывается на балконе над скамейкой.

«Итак, заготовил пачку сигарет, бутылку хорошего вина (буду пропускать по рюмочке, когда какой-нибудь из этих трёх удастся особенно больно уесть прохожего, или если выяснится, что у товароведа из 27-й квартиры – крупная недостача, или что он – рогоносец)».

Шукшин виртуозно передаёт поток сплетен и перемывание косточек всем подряд – соседям, знакомым, случайным прохожим… Сплетницы сегодня в ударе, рассказчик (этакий тихий мизантроп) незаметно напивает-с я и выходит к ним, чтобы предложить одну штуку. Перейти, так сказать, от слов к делу:

«Идея такова: в нашем дворе есть ещё одна скамейка с высокой спинкой. Если эту спинку аккуратненько подпилить да потом снова приставить на место… Представляете? Человек садится на скамеечку и приваливается к спинке… Тот же старичок. Или этот, с одним лёгким… Представляете? А наблюдать всё это можно с моего балкона хотя бы. Я вынесу ещё три кресла – балкон у меня большой».

Соседки-сплетницы не разделяют восторгов рассказчика. Вызывают милицию. Тот не понимает, почему они отвергли его идею. Мучается…

Рассказом «Три грации» 1971 год закончился для Шукшина в плане публикаций на шутливой ноте. Правда, по крайней мере в «Литературной России», нота эта не имела продолжения – наступает десятимесячная тишина. До конца октября 1972 года нет новых шукшинских публикаций, молчит о нём и критика. Не ругают, не хвалят.

1972

Имя Шукшина очень редко встречается на страницах «ЛР» этого года. О статье Ф. Левина (номер от 7 апреля)уже упоминалось в главке «1970», а сейчас поговорим о рассказе «Как зайка летал на воздушных шариках», который был напечатан в № 44.

Это, наверное, один из самых сложных, самых «серьёзных» шукшинских рассказов. Не потому, что большинство других рассказов я считаю простыми и несерьёзными. Но здесь весь смысл уведён в подтекст, в мелкие, почти невидимые, но ощущаемые каким-то вторым зрением штришки; герои не балагурят, диалоги сдержанны, почти сухи. Если вспомнить идею Ю. Никишова о «фоне», то здесь вроде бы показан один фон, а не сама жизнь.

Хотя начало более чем располагает к бурному сюжету: у Фёдора Кузьмича, «мужчины в летах», «большого человека», тяжело заболела маленькая дочка. Воспаление лёгких… Верочке делают уколы, но выздоровление идёт медленно.

«Врач приходил каждый день. И вот он сказал, что наступил тот момент, когда… Ну, словом, все маленькие силы девочки восстали на болезнь, и если бы как-нибудь ей ещё и помочь, поднять бы как-нибудь её дух, устремить её волю к какой-нибудь радостной цели впереди, она бы скорей поправилась».

Фёдор Кузьмич расспрашивает дочку Верочку, что бы она хотела. «Ну-ка, подумай. Я всё-всё сделаю. Сам не смогу, попрошу волшебника, у меня есть знакомый волшебник, он всё может». (Позже читатель поймёт, что это действительно правда, про «волшебника», и повсюду находятся такие «волшебники», без которых «простым» не ступить шагу, но и сами «простые» могут иногда становиться волшебниками.)

Верочка вспоминает, что дядя Егор, младший брат Фёдора Кузьмича, когда-то рассказывал ей сказку про зайку. Приходит мысль вызвать сюда Егора, которого Верочка любит за его умение рассказывать сказки.

Егор с проблемами, но прилетает. И вот двое братьев рано утром сидят на кухне. «Братья, пожалуй, смутно догадывались, что говорить им как-то не о чем. В прошлый приезд другое дело: дочь Егора, Нина, сдавала вступительные экзамены, начала сдавать сразу неважно, должен был вмешаться Фёдор… Все разговоры крутились вокруг экзаменов, института». Тем более что, получается, Егор прилетел напрасно – брат сразу говорит ему: «Перелом наступил. Поправится. Трухнул я тут…»

Но постепенно разговор развивается. Фёдор Кузьмич жалуется, сдержанно, правда, против воли: на работе не всё ладится, «молодые поджимают». Но, наверное, главное не в этом, и даже не в таких словах, хотя вроде бы причина именно в этом: «Старею, что ли… Устал за эти дни…»; Егору тоже наверняка есть о чём пожаловаться – у него, как мы успели заметить, не всё гладко и ладно в семье. Причина в банальном вздохе: «Жизнь».

Не то чтобы ни у Фёдора Кузьмича, ни у Егора жизнь не получилась, но бывают такие моменты, когда видишь, что не получилось многое, многое неправильно, а может, и вообще напрасно… Момент этот пройдёт, и человек двинется дальше намеченной а скорее, привычной, дорогой.

Такие моменты мы часто встречаем в произведениях Чехова. Томление, желание и боязнь высказаться, сознание неправильности жизни… У Чехова пытаются искать социальные мотивы, но это чаще всего получается натужно и искусственно, хотя социальность и есть. Есть она и в рассказе Шукшина «Как зайка летал на воздушных шариках», но она – лишь «одно из», и не главное, не центральное…

По просьбе старшего брата Егор рассказывает ту сказку, что так понравилась Верочке. И в этой сказке проблема решается просто и оригинально. Вот бы и в жизни они так же решались…

К сожалению, рассказы, подобные этому, критика при жизни Шукшина (да и, в общем-то, по большому счёту до сих пор) не очень-то замечала, предпочитая смаковать то с удовольствием, то с осуждением его пресловутых «чудиков». С другой стороны, анализ «сложных» рассказов мог завести критиков ой как далеко. Вообще, как это можно трактовать? – собрались двое немолодых, но ещё крепких мужиков, не отщепенцев, не алкашей каких-нибудь, и начинают откровенно и без всяких определённых причин выражать своё неудовлетворение жизнью. Напечатать сам рассказ ещё туда-сюда, а вот разбираться в нём в эпоху развитого социалистического общества, это уж слишком.

Но так или иначе Шукшин своим творчеством заставил говорить о себе как о большом явлении в отечественной культуре. По крайней мере, в «Литературной России» (а мы, напомню, здесь рассматриваем сюжет – «Василий Шукшин в «Литературной России»). Правда, произошло это в последние полгода жизни писателя.

1973

В этом году в «Литературной России» были опубликованы четыре шукшинских рассказа. И при этом – ни одного сколько-нибудь заметного упоминания в критических статьях. Что ж, подробнее поговорим о рассказах. Тем более, поговорить есть о чём.

В течение трёх первых месяцев – с января по март – вышли три рассказа. Причём не миниатюр, не «юморесок» вроде «Трёх граций», а на разворот и больше.

Это нечастый случай в истории «ЛР», где старались не печатать слишком часто ни своих любимых авторов, ни литературных генералов, а здесь сравнительно молодой автор, и чуть ли не из номера в номер. Конечно, рассказы Шукшина оживляли газету, привлекали к ней читателя, но тем не менее…

Сотрудники газеты того времени оставили скупые сведения о Шукшине – авторе «Литературной России».

Вспоминает Александр Бобров («ЛР», 2008, № 6):

«Главным автором был Василий Макарович Шукшин. Он почему полюбил нашу «Лит. Россию». Рассказ у него появлялся – выходил тут же в свет через одну-две недели. Он ведь был начинающий автор, нетерпеливый, как дилетант. Напишет в командировке рассказ – охота, чтоб сразу вышел. Ну и выходил. Писал в дневнике: «Я не люблю мечтать. Я отмечтался». Смешно и грустно читать – был мечтателем, идеалистом, парнем по натуре. Редактировать в его рассказах ничего не приходилось, только если цензурная правка, а так они были цельные, отлитые».

Два замечания. Первое: Шукшина действительно почти до самой его смерти считали молодым, начинающим. Это заметно во многих статьях и рецензиях (не только опубликованных в «ЛР» того времени). Лишь «Калина красная» – и повесть и фильм – изменили это отношение. Второе: Александр Бобров упоминает о цензурной правке. Я пытался сверять прижизненные публикации рассказов Шукшина с теми, что изданы в 90-е годы в собрании сочинений. Разночтений не нашёл (но признаюсь, что не был очень усерден). Вообще тема «Шукшин-рассказчик и цензура» (о претензиях к некоторым его фильмах, к романам известно) ждёт своего исследователя.

А вот из воспоминаний Галины Васильевны Дробот, многолетнего завотделом прозы «Литературной России» (2001, № 24):

«…Наш отдел русской литературы был не просто редакционным отделом, но ещё и как бы литературным клубом. Помню, как «бегал» по моему кабинету Василий Шукшин, пока в зале крутили его «Печки-лавочки». В зал он не пошёл, объяснив: «Как примут – не знаю. Волнуюсь!»

Мы дружили с Василием Макаровичем. Он присылал мне из больницы, где лечился, блокнотные странички, густо исписанные неровным почерком. Это были новые рассказы. Я отдавала их на перепечатку, и тут же мы ставили их в номер».

Галину Васильевну память иногда подводила. Например, она утверждала, что во второй половине 60-х в «ЛР» были опубликованы рассказы Александра Солженицына. Мы всей редакцией по несколько раз перелистали подшивки газеты, и произведений Александра Исаевича не нашли.

Но в случае с Шукшиным словам Галины Васильевны нет причины не верить. И частота публикаций его рассказов тому главное доказательство…

В 3-м номере 1973 года появился «Алёша Бесконвойный» – мой любимый шукшинский рассказ… Вообще он необычен для Шукшина и по форме, и по содержанию. В рассказе очень мало диалогов, почти нет сюжетного действия, он изобилует деталями, подробностями. И в нём разлита поразительная умиротворённость, какая-то почти идеальная органичность. Человек колет дрова, носит воду, топит баню, парится. Между этими делами любуется природой, размышляет о жизни… И в то же время рассказ настолько острый, что вызывает удивление, как его могли опубликовать в то время, когда повсюду были призывы заниматься общественной работой, клеймили индивидуалистов. А «Алёша Бесконвойный», это настоящий гимн индивидуальности. Человеку, который хотя бы один день в неделю хочет пожить отдельно, наедине с собой…

В одном из первых собраний сочинений Шукшина (в начале 90-х) я увидел в комментариях, что этот рассказ был впервые опубликован в журнале «Аврора» в 1975 году. «Ну да, – помню, подумал. – После смерти можно стало». Лишь много позже нашёл прижизненную публикацию «Алёши Бесконвойного» – на страницах «Литературной России».

Уже само название поражает. Алёша Бесконвойный, это не прозвище отдельно взятого человека – героя рассказа. Не знаю, как где, но на юге Сибири я с детства его слышал и внутренне возмущался, пугался. Так называли тех, кто делает что-то не то, что положено. О ребёнке, который не хочет учить уроки могли сказать: «Прямо Алёша Бесконвойный какой-то!» Или о взрослом человеке… Есть много так называемых фразеологизмов, связанных с именами – Маланья с ящиком, например, Аноху строить, Мартын с балалайкой, Аника-воин… Но если эти выражения хоть и насмешливы, но почти безобидны, то в Алёше Бесконвойном слышится нечто зловещее, и тянет задуматься: это, значит, народ кем-то (может, и самим собой) воспринимался как колонна заключённых, которых куда-то гонят под конвоем, а отделившихся каким-либо образом от колонны с неодобрением и злобной завистью называют Бесконвойными… Или как-то по-другому можно трактовать это прозвище?

Костя Валиков, скотник и пастух, прозванный Алёшей Бесконвойным, отстоял своё право на один день свободы в неделю. С этим – с тем, что он в субботу «выпрягается» (тоже жуткое слово) – смирились и в колхозе, и в своей семье. Но какой ценой он отстоял это право:

«Дело в том, что старший брат Алёши, Иван, вот так-то застрелился. А довела тоже жена родная: тоже чего-то ругались, ругались, до того доругались, что брат Иван стал биться головой об стенку и приговаривать: «Да до каких же я пор буду мучиться-то?! До каких?! До каких?!» Дура жена вместо того чтобы успокоить его, взяла да ещё подъелдыкнула: «Давай, давай… Сильней! Ну-ка, лоб крепче или стенка?» Иван сгрёб ружьё… Жена брякнулась в обморок, а Иван полыхнул себе в грудь. Двое детей осталось. Тогда-то Таисью (жену Алёши – Р.С.) и предупредили: «Смотри… а то – не в роду ли это у них». И Таисья отступилась».

Через полтора месяца после «Алёши Бесконвойного» в «ЛР» (№ 9, 2 марта) появился новый рассказ Шукшина – «Упорный».

Не раз приходилось встречать такое объяснение: «чудиков» Шукшина критики сделали главным типом его рассказов затем, чтобы под прикрытием этих «чудиков» публиковали рассказы с другими типами, другими героями. Увидит, мол, цензор у себя на столе шукшинские рассказы и махнёт рукой: «А, это который про чудиков», – и подпишет разрешение печатать.

Может, и так. Но эта тактика дорого стоит творчеству Шукшина – до сих пор его очень многие воспринимают как автора рассказов о «чудиках». Это как ярлык на нём как на авторе. Хотя таких типов у него всё-таки очень немного и, быть может, их заслонили бы другие шукшинские типы, но критики подхватили название одного из рассказов – «Чудик» – и превратили его чуть ли не в литературоведческий термин. А отношение к таким героям у многих читателей (в том числе критиков, писателей), как я заметил, очень негативное.

Рискую показаться нескромным, но тем не менее приведу такой пример.

На обсуждениях своих рассказов в Литературном институте, на семинарах молодых писателей я не раз слышал сравнение их с рассказами Чехова, Шукшина. Поначалу радовался этому, гордился, а потом понял, что меня ругают. Оказывается, для большинства молодых литераторов это очень вредные писатели. Первый сеял пессимизм, неверие в силы человека, второй попросту смеялся над людьми, показывая их юродивыми, теми самыми «чудиками»… «Но ведь это великие писатели!» – пытался поспорить я. «Тем более. Когда талант направлен во вред, это преступление».

Один очень известный и очень талантливый современный писатель из недавних молодых (ему сейчас где-то под сорок), сам деревенский уроженец, в числе своих любимых книг часто называет «Я пришёл дать вам волю» и «Любавиных», и тут же добавляет, что не любит шукшинских рассказов, так как там «юродивые»; не так давно героя рассказа «Микроскоп» он зачислил в дураки…

Героев Шукшина, которых относят к «чудикам», много в реальной жизни. В городах они не так заметны, а в деревнях – на виду. Это не только отдельно алтайский или сибирский тип. Я встречал таких людей в рязанских деревнях, в карельских, в кубанских воронежских; очень много их на Урале. Вообще в деревне обязательны несколько типов людей. В Сибири для каждого из них есть свои названия: «чудики», конечно, «бирюки», живущие замкнуто, крепко, за высокими заборами, без друзей; «глоты», это пьющие, «Алёши Бесконвойные», о которых мы уже говорили, «нищеброды», не имеющие запасов, вечно побирающиеся, занимающие то картошки, то денег… Шукшин в своих деревенских (да и многих городских) рассказах показал нам все эти типы. Ярче других получились те, кого то презрительно, то сочувствующе, то как-то даже с симпатией называют «чудиками».

Деревня – очень замкнутое пространство. Тридцать-пятьдесят дворов. Часто в деревнях на ровном вроде бы месте кипят такие страсти, что Шекспиру не снились. Часто наваливается страшная тоска. И пресловутые «чудики» нередко удерживают людей от того, чтобы переубивать друг друга, повеситься, застрелиться.

«Есть люди, – говорил Шукшин в одном из интервью, – в городе ли или на селе, которые окружающим кажутся странными. Их зовут «чудаками». А они не странные и не чудаки. От обычных людей их отличает разве только то, что талантливы они и красивы. Красивы они тем, что их судьбы слиты с народной судьбой, отдельно они не живут. Их любят особой любовью за эту их отзывчивость в радости и беде. Они украшают жизнь, ибо с их появлением, где бы то ни было, изгоняется скука. Мне хочется рассказать об этих «странных» людях, пример которых учит тому, как жить интересно».

Таковы герои «Микроскопа», «Чудика», «Даёшь сердце!», «Миль пардон, мадам!». Таков и совхозный шофёр Моня Квасов из рассказа «Упорный», не согласившийся с утверждением, что вечный двигатель невозможен и решивший его изобрести…

Название «Упорный», на мой взгляд, символично – Шукшин словно бы показывает, что вопреки критике (а его «чудиков» не только хвалили, но и ругали, чему пример – рецензия Ю. Никишова, о которой у нас уже был разговор в главке «1971») он будет упорно находить таких героев, что они не перевелись, несмотря на уравниловку, насмешки окружающих.

А ведь эти «чудики» для окружающих и вообще для государства не такие уж безобидные. Они то и дело нарушают порядок, пытаются, пусть бессознательно, потревожить устоявшиеся слои: один столяр норовит стать учёным («Микроскоп»), другой добивается реставрации церкви («Мастер»), шофёр лезет в изобретатели («Упорный»), работник пилорамы «срезает» в споре знатных людей («Срезал»)… Вершиной этого типа стал мастер по ремонту телевизоров Князев из рассказа «Штрихи к портрету», который пишет трактаты о государстве, о смысле жизни… В итоге он попадает со своими тетрадками в милицию. Начальник отделения «прочитал вступление и задумался. Потом отложил все тетради в сторону – решил взять их домой и почитать». Какие выводы сделает милицейский начальник, ознакомившись с трактатами Князева, остаётся гадать. Во всяком случае местным Платоном ему стать наверняка не позволит.

Но к этому разряду шукшинских героев можно отнести и совсем вроде бы не чудаковатых людей – героя «Сапожек», например, или Веню из «Мой зять украл машину дров!», или Константина из «Пьедестала», Романа Звягина из «Забуксовал». Они вольно или невольно делать что-то не по чину. А это, оказывается, и в советское время было предосудительно. Например, рисуй, как Константин, афиши и вывески, но в живопись – не лезь; положено вашему слою носить резиновые сапоги, не трогай лакированные сапожки; ты механик, поэтому не задумывайся над птицей-тройкой из «Мёртвых душ»; ты невзрачный, малозарабатывающий мужичишка, поэтому не заглядывайся на кожаное пальто…

Эти рассказы формально выглядят как анекдоты, забавные случаи, потому драматизм содержания не выпирает так отчётливо; в дальнейшем, у других писателей эта тема будет рассматриваться «серьёзней». Вспомним хотя бы рассказ «Путёвка на юг» Бориса Екимова…

Есть у Шукшина поразительный и загадочный рассказ с крайне неприметным названием «Версия». Вот там советская женщина «чудит» так «чудит»!.. Можно сказать, тарантиновский сюжет, если бы не был придуман (а скорее всего, взят из реальности) за два десятилетия до появления сценариста и режиссёра Тарантино…

В слове «чудик» слышится добродушие. Но у Шукшина много зловещих «чудиков». В рассказах 60-х годов они ещё редки, но в 70-х их становится всё больше и больше. Вспомним персонажей из рассказов «Крепкий мужик», «Свояк Сергей Сергеевич», «Ноль-ноль целых», «Мужик Дерябин», «Вечно недовольный Яковлев»…

Есть и ещё один тип героев, которых причисляют к «чудикам». Самые яркие из их представителей – Спирька Расторгуев из рассказа «Сураз» и Колька Паратов из «Жена мужа в Париж провожала». Мятущиеся, томящиеся, но не понимающие причин этого неустроя в душе парни.

Позже они появятся у Шукшина как немолодые, утомлённые мужчины, и явный трагизм судеб Расторгуева и Паратова приобретёт несколько саркастический оттенок. Эти себя не убьют, но и от томления не излечатся. Будут долго отравлять жизнь и себе и окружающим.

Такой типаж, например, показан в рассказах 1973 года «Владимир Семёныч из мягкой секции» («ЛР», № 13, 30 марта) и «Психопат» (№ 52, 28 декабря). Они несимпатичны, но вызывают сочувствие, сострадание даже; они сродни Виктору Зилову из вампиловской «Утиной охоты». Вскоре этот типаж станет чуть ли не центральным и в литературе и в реальной жизни «позднего застоя».

1974

Последний год жизни Шукшина стал и пиком его прижизненной славы, признания. В нём стали искать (и находили) черты той личности, которую принято у нас называть «совестью нации».

Проследим, как складывался этот год, последний год Шукшина, в «Литературной России».

В первом номере была опубликована «Новогодняя анкета». Отвечая на вопрос «Какое событие вашей творческой жизни в 1973 году вам особенно запомнилось?», Григорий Бакланов, сказав о личном, добавил: «Что же до работы моих коллег, то, на мой взгляд, значительным литературным и кинематографическим событием 1973 года явилась киноповесть Вас. Шукшина «Калина красная».

Спустя два месяца, в № 10 за 8 марта, находим рецензию А. Сконечной «Неспетая песня Егора Прокудина» на фильм «Калина красная».

Рецензия, что называется, дежурная, осторожная, построенная на пересказе фильма. Лишь в финале мы слышим голос автора: «Почему же погибает герой? Оттого ли, что счастливый конец мог бы придать фильму несколько поучительный характер, абсолютно не свойственный творческому почерку талантливого Василия Шукшина? Нет, смысл драматической развязки гораздо глубже.

Глава воровской шайки Губошлёп (Г.Бурков), убивший Егора, говорит: «Что его жалеть. Он мужик, а таких много». Фраза эта немало объясняет. Егор Прокудин, не в пример подонкам, нашёл в себе силы порвать с прошлым, потому что в нём не умерло чувство доброты и красоты, связанное с детством, с матерью, сродной деревней и любимым крестьянским трудом.

За свою духовную нищету и не могут не мстить Егору его бывшие дружки».

Эта бесцветная рецензия стала словно бы прологом завязавшегося на страницах «ЛР» большого и подробного разговора о творчестве Шукшина месяц спустя.

А через две недели после рецензии, в № 12 от 22 марта, находим «Две совершенно нелепые истории», которые объединяют рассказы Василия Макаровича «Как Андрей Иванович Курников, ювелир, получил 15 суток» и «Ночью в бойлерной».

Здесь, как и во «Владимире Семёныче из мягкой секции», «Психопате» мы тоже видим томящихся героев. Они немолодые, несимпатичные, внутренне одинокие, запутавшиеся. Какие-то потерявшиеся в жизни (действие рассказов происходит в городе, кажется, большом)… Интересно, кстати, что Шукшин в этот период несколько раз обращается к теме «пятнадцати (десяти) суток» – получают их и герои этих рассказов, и герои «Версии», видимо, получат и герои неоконченной повести «А поутру они проснулись»…

Так, а теперь статья Всеволода Сахарова «Школа прозы. Заметки о современном рассказе» (номер от 5 апреля).

Статья очень интересная для тех, кто хочет разобраться, что происходило в литературе начала 70-х годов, есть важные характеристики ряда известных писателей того времени, но мы остановимся на нашем герое.

Опровергая мысль Андрея Битова, Мариэтты и Александра Чудаковых о кризисе жанра рассказа (статья Сахарова одна в череде полемических на эту тему), автор приводит в пример Шукшина и его книгу «Характеры»:

«Возьмём литературный факт – сборник рассказов В. Шукшина «Характеры» («Современник», 1973). Книга эта ещё раз доказала, что Шукшин – один из лучших наших рассказчиков. Впрочем, меня интересует тут не рецензионная оценка этой книжки, а тот тип рассказа, который разрабатывается в шукшинском творчестве. Легко заметить, что рассказ этот ёмок и в то же время короток, подчёркнуто скуп, заселён лишь нужными людьми, вещами и событиями. Жизнь, отразившаяся в «Характерах», дробна, распылена, многопроблемна. Можно, конечно, уместить эту жизнь в романе, но тогда весь художественный материал будет собран вокруг одного героя, стянут одной проблемой. А в рассказах Шукшина видны многоликость и разветвлённость современной жизни.

Шукшин пошёл тут следом за великими мастерами русского рассказа. Он стремится отобразить именно всю жизнь, каждый её поворот, характерный случай, а то и просто курьёз или анекдот. В каждом шукшинском рассказе судьба поворачивает человека, выявляя совершенно неожиданные грани и скрытые возможности личности. Здесь переосмысливаются самые привычные, затёртые вещи.

<…> Шукшин выстраивает в «Характерах» целостное пространство жизни, даёт её горизонтальный срез. И потому книга у него получилась плотная, повесомее иного романа. И это закономерный результат стремления к чёткости жанра, строгой экономии прозаического слова. Шукшин-рассказчик в совершенстве владеет техникой жанра, но в вещах его нет щеголяния этим незаурядным мастерством, нет литературщины. Читатель даже не замечает, насколько хорошо эти рассказы сделаны. А такое бывает лишь тогда, когда книжка написана действительно хорошо. <…>

Сейчас восхищаться мастерством Шукшина-рассказчика легко. Но вспоминается, что одно время этот писатель был как бы отстранён, отодвинут в сторону с помощью стандартной критической этикетки «деревенщик». А ведь и тогда Шукшин был Шукшиным, шёл той же дорогой. Но лишь теперь признано, что дорога эта способствует дальнейшему повышению культуры современной прозы».

Буквально в следующем номере «ЛР» появился отчёт об объединённом заседании расширенного Совета по критике и литературоведению и Совета по русской прозе под названием «Слово, обращённое к современникам» (без подписи).

Зная, что пресса того времени очень осторожно выносила на свои страницы внутрицеховые конфликты, мы можем понять по суховатому отчёту, что заседание было достаточно бурным. В том числе и в связи с образом Егора Прокудина из «Калины красной».

«По ходу обсуждения возникла дискуссия. В. Баранов, рассматривая произведения В. Шукшина (в частности, киноповесть «Калина красная»), высказал мысль о «нравственной агрессивности» её главного героя Егора Прокудина, упрекнул автора «в странном перекосе в формировании характера Прокудина, который несёт в себе черты полу культуры и нахватанности. Это очень сложный новый тип героя, но, по-моему, автор его не познал до конца, а также не понял». Причину этого В. Баранов видит в том, что «Шукшин отдал дань поэтизации так называемой широты души русского человека. Он любуется этим качеством, ему по душе отсутствие мелочности героя, в котором есть что-то от характера купчика».

С этой точкой зрения не согласился В. Коробов. Он сказал:

«Рассуждать о главном герое «Калины красной» нужно, по-моему, помня последние, очень важные, как мне кажется, для Шукшина и для определения характера Прокудина слова. Их произносит щербатый убийца Прокудина, обращаясь к своей «подруге»: «Ну, чего ты плачешь?.. Он никогда человеком и не был. Он был мужик, а их в России хватает…» Автор хочет сказать, что такое нравственное зло должно быть наказано. И немедленно. Я думаю, что Шукшин сказал нам то, что хотел сказать, и показал героя сложного, интересного и понятного».

<…> Подводя итоги двухдневного заседания в СП РСФСР, В. Дементьев сказал: «Паше обсуждение современной журнальной прозы наглядно показало, что мы действительно обладаем очень значительными и подчас ещё нераскрытыми художественными богатствами нашей словесности. <…>

Посмотрите, – говорит далее В. Дементьев, – как с точки зрения свободной реализации творческого процесса вырисовывается тот же В. Шукшин. Основное движение его героя в «Калине красной» происходит из внежизни в жизнь. Поэтому, мне кажется, «конструировать» Прокудина по типу разгульной широты нижегородских купцов совершенно несправедливо. Более того, какое отношение имеет широта нижегородских купцов к народному русскому характеру? Вспомним хотя бы Михаила Пряслина у Ф. Абрамова, чтобы понять всю глубину и сложность этого разговора».

В № 17 от 26 апреля появляется огромная (три полосы петитом) статья «Насущные заботы прозы» В. Чалмаева. Он касается многих граней прозы, но мы остановимся на главке о прозе лирической, к которой автор отнёс и «Калину красную».

«Лирическая проза – это не застывшее, а неизменно зыбкое, переходное, неустойчивое состояние прозы, предполагающее какое-то движение формы. <…> Этих способов психологического проникновения ищут и В. Распутин, особенно в последней повести «Вниз по течению», и В. Потанин в повестях «Пристань» и «Над зыбкой», и С. Воронин, и – в своеобразной форме, синтезируя опыт кино и литературы, – Василий Шукшин.

<…> Переток, перетекание реальных впечатлений в душевный мир человека, «линия горизонта» между мыслью, душой и землёй – это сложный и интересный объект исследования для литературной прозы. Чтобы исследовать этот «переток», эту линию горизонта между прошлым и новым, с трудом созидаемым душевным богатством, Вас. Шукшин в «Калине красной» резко меняет и темп повествования, ломает естественную, казалось бы, канву сюжета. Герой «Калины красной» зажат, защемлён по-своему трагическими обстоятельствами, породившими особый строй его чувств, жажду нравственного здоровья и одновременно недоверие к доброте людей. Дать такой характер средствами традиционной описательной прозы, показать все извивы такой души было бы, вероятно, трудно. И Шукшин создаёт свой стиль повествования, свой диалог, где едины слово и жест, шутка и рыдания, развязность и ранимость.

<…> Егор на протяжении всего сценария идёт навстречу неожиданностям, опасностям – он не знает, протянут ли ему руку в ответ на его жест, поймут ли его как стандартного «приблатнённого» или все увидят надлом, отрыв его от былой среды… Этим неожиданностям, опасностям, угрозам он должен постоянно противопоставлять то, что называется присутствием духа, мгновенную находчивость, силу характера… И шукшинское слово – прекрасное изобразительсное средство для передачи и этой непрерывной борьбы героя с неожиданностями вечного возбуждения, самозащиты героя, и недолгих мгновений расслабленности, мечтательности, когда ему кажется, что «клетка» былой его жизни разломана, «отпустила» его к земле, берёзкам – ко всему, «чем здоровый живёт человек» (Есенин)».

В следующем номере «ЛР», обозревая прозу журнала «Наш современник», Андрей Турков останавливается на рассказе Шукшина «Дядя Ермолай»:

«И в этой повести (имеется в виду «Пастух и пастушка Виктора Астафьева – Р. С.), и во многих других произведениях, напечатанных в журнале, возникает вопрос об итогах, результате, следе, которые оставляет прожитая человеком жизнь. <…>

Что осталось от дяди Ермолая – героя одноимённого рассказа Василия Шукшина (из цикла «Характеры»)? Автор задаёт этот вопрос впрямую:

«…что, был в этом, в их жизни, какой-то большой смысл? В том именно, как они её прожили? Или – не было никакого смысла, а была одна работа, работа?.. Работали да детей рожали».

Можно ли ответить на это, не зная ничего о жизни дяди Ермолая, кроме одного эпизода? Послал мальчишек ночью караулить зерно, те сбились с пути, не дошли, заночевали в первой попавшейся скирде, а потом уверяли забеспокоившегося о них и самого отправившегося на ток Ермолая, будто всё исполнили. Уверяли, как он ни пытался – то в сердцах, то «с мольбой» – добиться от них истинного признания, отказа от своей лжи.

Смешной эпизод? Едва ли. И для Ермолая это было серьёзно, отнюдь не по причине его «слабого сердца» (не сродни ли эта «болезнь» «человеческой незащищённости» героев Астафьева?), и для рассказчика, одного из тех заупрямившихся ребятишек, по всему судя, стало не просто тягостным воспоминанием, но нравственным уроком».

Как видим, о «чудиках», «шутейности» разговор уже не ведётся. И не потому, что Шукшин бросил писать о людях, «которые окружающим кажутся странными», а критика (по крайней мере, на страницах «ЛР») наконец-то заметила серьёзные темы в его творчестве. Да и некогда воспринимаемые как «шутейные» рассказы рассматриваются иначе.

В № 20 от 17 мая мы находим рецензию на спектакль «Характеры», поставленный по шушинским рассказам на сцене Ярославского театра имени Ф. Волкова (автор драматической композиции Андрей Гончаров). Автор рецензии «Карнавал Василия Шукшина» – Маргарита Ваняшова, кандидат филологических наук из Ярославля.

Вот некоторые выдержки из этой, по моему мнению, замечательной публикации:

«Можно прочесть только верхний пласт истории (речь о «Микроскопе» – Р.С.), рассказанный Шукшиным, увидеть столкновение духовности Андрея Ерина с крикливым мещанством его жены Зои, озабоченной «земной» жаждой приобретательства! Однако давайте проследим за развитием сюжета.

В шукшинском рассказе «Микроскоп» – и юмор, и особое поэтическое иносказание. Сценка вроде бы бытовая переведена в особый фантастический план. Мотив власти «микробов» над человеком приобретает особое звучание: они убивают бесшумно, без пролития крови. Они даже ласково опекают убиваемых. Организм Зои поражён «вещной» болезнью: писатель говорит о микробах мещанства, собственничества, бездуховности».

Написано так страстно, что хочется защитить Зою: деньги ведь, на которые Андрей купил микроскоп (сказав, что потерял их), нужны были на зимнюю одежду детям… Однозначно назвать Зою мещанкой тоже нельзя… Тут, как и в подавляющем большинстве произведений Шукшина, нет плохих и хороших, правых и виноватых.

«Новеллы Василия Шукшина, ставшие драматургическим материалом спектакля «Характеры», обладают естественностью диалогов, подлинностью словно бы только записанного, схваченного с натуры. Но это лишь «верхний слой» его прозы, неразъединимой, переливающейся из одного произведения в другое, продолжающей темы и идеи. Простые, на поверхностный взгляд, его рассказы непросто и нелегко поставить на театре. Как заставить зрителя почувствовать метафоричность Шукшина, заглянуть в глубины его рассуждений о жизни и человеке? <…>

Театр предлагает нам маленькие философские этюды, «маленькие комедии» нравов. Здесь сплавлены воедино лирика и карикатура, фарс и скоморошья забава, ирония и патетика.

<…> Театр хочет, чтобы зримой становилась музыка человеческих отношений. Но подчас чувствуешь всё происходящее в книгах самого Шукшина куда более сложным, наполненным и острым, чем в спектакле волковцев. Анализ судеб и характеров в драматургии кажется намеренно упрощённым. Режиссёру Н. Ковалю, молодому выпускнику Щукинского училища, хоть он и работал под руководством большого мастера сцены Фирса Ефимовича Шишигина, не во всём достаёт умения прочитать образную речь прозы средствами театральной поэтики.

Однако зрелищная природа новелл Шукшина понята в спектакле верно: всё происходящее – это ещё и карнавал, весёлая карусель, оздоровляющая людей, возвращающая им лёгкость и талантливость. Из этого карнавала выплывает добрая мелодия единства людей, обретших себя в откровенном разговоре на деревенской околице».

Театральная тема вскоре была продолжена и самим Василием Шукшиным – он передал в «Литературную Россию» свою повесть «Энергичные люди», по которой как раз в то время был поставлен спектакль на сцене БДТ Георгием Товстоноговым.

«Энергичные люди» были опубликованы в трёх июньских номерах газеты (от 7-го, 14-го и 21-го числа). Повесть явно сатирическая, одномерная. Персонажи – расхитители социалистической собственности, ничтожные люди, трусы, алкоголики… Но в то же время в них есть элемент томления.

Их игру в «полетели» (ей посвящена вся первая главка повести) можно воспринимать как пьяное глумление, а можно иначе.

«– Ну, полетели, – сказал Аристарх.

Присели на дорожку, налили по чарочке.

– Прощайте, – грустно сказал Аристарх, – берёзки милые…

Курносый всерьёз заплакал и замотал головой:

– Полянки… Простор…

Чернявый дал кулаком по столу:

– Не распускать нюни!..

– Инстинкт, – сказал один с пожилым лицом».

В конце лета, в № 34 от 23 августа 1974 года состоялась последняя публикация Шукшина в «Литературной России» – рассказ «Други игрищ и забав» (он войдёт в подборку сентябрьского номера журнала «Наш современник» вместе с рассказами «Мужик Дерябин», «Жил человек…», «Чужие», «Привет Сивому!»).

Рассказ тяжёлый… В «нервной, шумливой семье Худяковых – происшествие», двадцатилетняя дочь Алевтина родила мальчика, а отца у него нет. «То есть он, конечно, есть, но пожелал остаться неизвестным». Родители, старший брат, Костя, допытываются, кто отец ребёнка. «Алевтина плакала, но не говорила, упорно не говорила».

Костя начинает искать и, как ему кажется, находит. Разговор с его родителями (предполагаемого отца ребёнка нет в городе) чуть не приводит к убийству. В конце концов родители «отца» приходят к Худяковым, но Алевтина заверяет, что ребёнок не от их сына… В финале Костя клянётся: «Всёравно дознаюсь!».

Спрашиваешь себя: почему Алевтина не признаётся? Ответ, наверное, в том, что никто из окружающих её парней (мы их увидели в то время, когда Костя искал «отца») не достоин стать мужем и отцом ребёнка. Алевтина родила его для себя, будет воспитывать сама, без участия «второй половины». «Вторые половины» ничему хорошему её ребёнка научить не смогут… И не надо Косте искать «отца». Его по большому счёту действительно нет.

Горькие мысли рождает этот один из последних написанных Шукшиным рассказов…

В следующем номере «ЛР» мы видим в рубрике «Мастера искусства о себе» статью Нонны Мордюковой «Актёрское счастье». Процитирую отрывок, связанный со съёмками актрисы в фильме «Они сражались за Родину»:

«Восхищение балетом и музыкой помогло мне в работе над ролью Сурмиловой в телевизионном фильме-водевиле «Лев Гурыч Синичкин», который поставил недавно талантливый ленинградский режиссёр Александр Белинский. <…> И, надо сказать, трудно было мне после веселья, яркой комедийности, музыки, танцев вживаться в трагический образ крестьянки Натальи Степановны в фильме «Они сражались за Родину», который снимает в эти дни Сергей Бондарчук в придонских степях. <…>

Сергей Фёдорович Бондарчук поставил сложную задачу: непрерывно, на 150 метрах киноплёнки, сыграть сцену, в которой у Натальи Степановны происходят перепады настроения от замкнутости до крика, от полушутливой перепалки до трагедии. Здесь – неожиданный, очень сильно написанный М. Шолоховым монолог, в котором простая женщина поднимается до масштабов человека, олицетворяющего чувства всего народа.

– Да мы вам всё отдадим, – говорит она солдату. – Сколько ж можно отступать? Пора бы уж и упереться?

Мы с Василием Шукшиным тщательно репетировали этот эпизод. Нас, честно говоря, пугал замысел Бондарчука – снять сцену одним включением кинокамеры. Теоретики считают, что киноактёр способен органично сыграть на протяжении пятидесяти метров киноплёнки, а уж дальше начинается «механика». Нам же предложили сто пятьдесят метров… Мы волновались. И до сих пор беспокоюсь я о том, что же получилось на плёнке…»

В номере 38 от 20 сентября в последний раз при жизни Шукшина говорится о его прозе.

Статья В. Фёдорова «Логика языка и искусство слова» вышла всё в той же, что и статья Генриха Митина «Любви порывы» десять лет назад, рубрике «Литературные споры и размышления». Толчком к спору на этот раз явилась статья Юрия Селезнёва «“Ритмы” времени и язык современной прозы», в которой был поставлен вопрос: «Что есть истинно современное слово?»

Размышляя об этом, В. Фёдоров вспоминает об одном из шукшинских рассказов:

«…Писатель вовсе не берёт слово, готовое к употреблению. Поэтического слова в природе не существует, его нужно сотворить, создать. И только на такое «вочеловеченное» слово и может опереться писатель.

Плоское терминологическое слово способно быть таким же действенным и главное – незаменимым средством поэтического изображения.

Василий Шукшин в рассказе «Сураз», описывая сцену избиения Спирьки – главного героя, употребляет слово «шатун»: «Шатун сработал, Спирька полетел вниз с высокого крыльца…», «И опять вскочил и хотел скользнуть под чудовищный шатун – к горлу физкультурника. Но второй шатун коротко двинул его в челюсть», «Слепая ярость бросала и бросала его вперёд, и шатуны работали». Избивающего характеризует не только конкретное значение слова «шатун», но и особенное качество слова-термина (именно его безличность), поэтически точно передающее механический характер этого избиения».

Через номер (от 4 октября) опубликован репортаж со съёмок фильма Бондарчука под названием «Они сражаются за Родину…» Н. Толченовой. Но, наверное, мало кто из тогдашних читателей внимательно прочитал этот репортаж, открыв 10-ю страницу еженедельника, – в глаза и сегодня бросаются несколько строк в жирном чёрном прямоугольничке под репортажем:

«Когда этот номер «Литературной России» подписывался к печати, пришла горестная весть: скоропостижно скончался Василий Макарович ШУКШИН. Мы скорбим вместе со всеми почитателями его большого и светлого таланта».

Александр Бобров в своих воспоминаниях рассказывает обстоятельства публикации этого некролога (уточню, что в следующем номере «ЛР» целая полоса будет посвящена прощанию с писателем).

«Осенью 1974-го, как сейчас помню, вышел на работу к вечеру «свежей головой», вычитывать верстающийся номер. <…> И тут же звонок из Ростова. Клянусь, не помню кто, но – надёжный человек, коль сразу поверил страшной вести: Шукшин на дебаркадере умер. На съёмках, на Дону. Сижу – вычитывать не могу, позвонил другу: «Олег, вот такое горе». – «Я приеду сейчас». А реагировать-то надо. Подхожу к заместителю ответ-секретаря Володе Соломатину, который в Североморске служил вместе с Рубцовым: – «Володя, как мы завтра выйдем без такого сообщения?» – «Бобров, ты с ума сошёл – нужен официальный некролог. Мало ли кто позвонит вечером и скажет?». «Володя, ради памяти Коли Рубцова и нашей дружбы – доверься». И в 21 час мы набрали в углу скромную заметку: «Как нам стало известно…». Справедливость восторжествовала: из всех СМИ первой сообщила о смерти любимого актёра и писателя «Литературная Россия».

Вернусь к репортажу ради одного абзаца:

«В фильме «Они сражались за Родину» будет несколько центральных героев. К уже упомянутым мною Стрельцову – Тихонову, Звягинцеву – Бондарчуку можно добавить Лопахина, которого с истинным вдохновением играет Василий Шукшин… Лопахин раскалён: от него идёт ощутимый, неистовый жар сердца – даже в ярости жизнелюбивого. Утверждаю, что Пётр Лопахин окажется одной из лучших, если не самой лучшей работой В. Шукшина в кино…»

«Неистовый жар сердца»… «жизнелюбивого»… «окажется самой лучшей работой»… Рядом с траурным прямоугольничком эти слова, написанные о ещё живом Шукшине, звучат особенно, имеют особенный смысл. И даже многоточие в конце абзаца кажется неслучайным.

№ 41 «Литературной России» от 11 октября 1974 года… На первой полосе алыми буквами заголовок «ГДР: 25 лет славного пути». Две фотографии. На одной Э. Хонеккер вручает награду Л.И. Брежневу, на другой «трудящиеся ГДР сердечно приветствуют Леонида Ильича Брежнева». На следующих полосах – о Днях советской литературы в Саратовской области, полувековой юбилей Молдавской ССР, Киргизской ССР и Таджикской ССР, статья Николая Вирты «Хлеб Тамбовщины», информация о Всесоюзном съезде книголюбов… Жизнь продолжалась.

Слова прощания с Василием Макаровичем Шукшиным мы находим на 11 полосе. Есть официальный некролог: «Советское искусство понесло невосполнимую утрату…» – под которым видим фамилии Гришина, Суслова, Демичева, Шауро, Федина, Шолохова, Георгия Маркова, Кулиджанова, Александрова, Бондарчука, Бондарева, Сергея Герасимова, Сергея Михалкова, Мордюковой, Наровчатова, Юрия Озерова, Станислава Ростоцкого, Симонова, Вячеслава Тихонова… Мы не находим здесь фамилий близких по духу Шукшину писателей – Белова, Астафьева, Евгения Носова, Распутина, Фёдора Абрамова. Видимо, не доросли, чтобы быть в одном перечне с начальством…

Кстати, обращает на себя внимание в этом некрологе один момент. Вот цитирую: «Литературное дарование этого художника проявилось в рассказах и повестях, романах и пьесах. Широко известны его книги «Сельские жители», «Характеры», «Земляки», «Беседы при ясной луне», «Там, вдали», «Любавины», «Степан Разин».

Что за «Степан Разин»? Вряд ли готовившие этот некролог не смогли вспомнить название шукшинского романа о Разине (опубликованного в журнале «Сибирские огни»). Скорее всего, название «Я пришёл дать вам волю» показалось слишком смелым, что ли?..

Есть слова прощания от редакции «Литературная Россия» («…После каждой публикации нового рассказа Шукшина, а мы их печатали много, печатали всегда с душевной благодарностью и радостью, редакция получала десятки писем от читателей. Сам, может быть, не зная того, Василий Макарович был предельно связан с читателем. Он писал его радости и его заботы, ежедневную нашу жизнь…») и редакции «Нашего современника» («…С самого начала не утихали споры вокруг его творчества, книг и фильмов, появлялись статьи за статьями. Но, как всегда это бывает, самым прозорливым читателем и зрителем оказался народ. Он понял, что за напускной бравадой, за лукавым юмором, нелепицей и бестолковостью иных герое Василия Шукшина скрываются чистые, бессребренные, добрые души…»).

Есть два персональных слова прощания – «Истинно народный художник» Петра Проскурина и «Искал не сходства, а правды» Всеволода Санаева.

Проскурин: «…Василий Шукшин… Боже мой, как это по-русски, коротко и просто, размашисто ткнуться разгорячённым лицом в родную, желанную землю. Отдать ей своё тепло и навсегда замолкнуть… И Василий Шукшин вспыхнул на горизонте русской культуры ослепительно чистой, яркой звездой, прямо-таки сказочной россыпью дарований. Писатель, романист и драматург, режиссёр больших народных кинополотен, удивительный, неповторимый артист, умеющий в самой обыденной интонации сказать такую пронзительную, такую необходимую правду о простом человеке – не колоссе, не титане, а о простом русском человеке, что миллионы сердец смеялись и плакали. И замирали в едином порыве. Василию Шукшину было дано такое счастье…».

Санаев: «…Когда нас познакомили, он разговаривал со мной, а сам всё смотрел на мои руки. Говорит и вроде невзначай возьмёт меня за кисть, повернёт, пожмёт и опять смотрит. Потом он признался, что на роль отца в фильме «Ваш сын и брат» искал вначале кряжистого сибиряка, но мои руки его переубедили. Потому что во всём Шукшин искал не сходства, а правды. И всё, что он делал, делал настолько по правде, что… ну, вот прямо как в жизни. И сам играл так… Нет, «играл» не то слово. Он просто жил жизнью другого человека и десятки этих других жизней прожил целиком, а вот свою…»

Есть на этой странице и стихотворение… По-моему, написанные сразу после смерти известного человека поэтические строки чаще всего бывают слабыми в художественном отношении. Но здесь Евгению Евтушенко удалось создать именно произведение художественное – он удивительно точно, на мой взгляд, выбрал не только образы, но и форму стихотворения. Тяжеловесные строки словно падающие на гроб комья земли…

В искусстве уютно

быть сдобною булкой французской, но так не накормишь

ни вдов, ни калек, ни сирот.

Шукшин был горбушкой

с калиною красной вприкуску, черняшкою той,

без которой немыслим народ.

Шли медленно к гробу

почти от Тишинского рынка, и воздух, дыханьем колышим,

чуть слышно дрожал.

Как будто России

и совести нашей кровинка – весь в красной калине

художник российский лежал.

Когда мы родились

с российской закваской мужицкой, нас тянет к природе,

к есенинским чистым стихам.

Нам с ложью не сжиться,

в уюте ужей не ужиться, и сердце, как сокол,

как связанный Разин Степан.

Искусство народно,

когда в нём не сахар обмана, а солью родимой земли

просолилось навек.

…Мечта Шукшина

о несбывшейся роли Степана взбугрилась, как Волга, на миг

подо льдом замороженных век.

25 октября в «Литературной России» вышло интервью («последнее интервью», как было уточнено при публикации) Василия Шукшина болгарскому журналисту, студенту Литературного института Спасу Попову. Спас Попов поехал на Дон, где снимался фильм «Они сражались за Родину», и 16 июля побеседовал с Шукшиным для болгарской газеты «Народна култура».

Интервью поразительное, уникальное по искренности и для того времени (деятели культуры публично очень редко тогда сомневались) и для изучения творческой биографии Шукшина. Хочется его цитировать и цитировать, но – не стану. Вышло оно в отечественной печати после смерти Шукшина, к тому же, видимо, в обратном переводе (под интервью маленькими буквами указано: «С болгарского. Перевод Майи Тарасовой»). При жизни Василия Макаровича его наверняка бы в то время у нас не опубликовали. Вот и сам Спас Попов в конце, явно растерявшись от шукшинской откровенности, от его планов коренным образом изменить жизнь, отказаться от кино, актёрства, театра, может быть, «распроститься с московской пропиской», от раскаяния во многом и многом, уточняет: «Могу я всё это напечатать?» Следует ответ: «Конечно! Я потому и согласился на этот разговор, чтобы не замыкаться в себе…»

Советские читатели узнали об этих планах спустя почти месяц после смерти писателя.

Позже в «Литературной России» будет напечатано много записей бесед, встреч Шукшина, десятки и десятки статей о его творчестве, воспоминания о нём. Но всё это… Как написал Владимир Коробов в послесловии к своей книге 1977 года: «Много было потом встреч и разговоров о Шукшине, да уже не с Шукшиным».

Октябрь – ноябрь 2014

К расовой теории Захара Прилепина

Текстов, подобных тому, что опубликован в октябрьском номере «Дня литературы» Захар Прилепин в последнее время пишет по нескольку в неделю. Этот называется «Две расы». Он же – «Их депрессия» в интернет-издании «Свободная пресса», он же – «Дикообраз (именно с двумя «о» – Р.С.) и Пересвет» в газете «Советская Россия»…

Отозваться на это публицистическое произведение меня побудило вот что.

Во-первых, по-моему, нужно прояснить ситуацию с «товарищем» Прилепина, которого, «известного и невероятно талантливого музыканта – русского, взрослого и разумного», автор статьи из-за признания того в депрессии, а в основном за строчки из песни, относит к другой, не своей, расе. Противоположной, враждебной.

«Что им хорошо – нам смерть. Что нам радость – им депрессия… Быть может, мы жили в одном прошлом, которое видели по-разному, но будущее точно рискует кого-то из нас переехать катком. То, что придёт ещё позже, быть может, примирит нас – но это уже не будет иметь не малейшего значения… Эти две расы – иной крови. Разного состава. Когда мы выплываем – они тонут. Когда они кричат о помощи – мы не можем их спасти: нам кажется, что мы тащим их на поверхность, а они уверены, что топим. И наоборот: пока они нас спасали – мы едва не задохнулись. Нам больше нечего обсуждать». И ещё много сильных, рубящих фраз.

Поводом для этой рубки стали, повторюсь, жалобы на депрессию именно того прилепинского «товарища» музыканта (стоит ли называть после этого его товарищем?). Депрессия вызвана следующим: у музыканта «исчезла вера в то, что страна моя будет жить по-человечески. Пишет, что в 90-е у него была огромная надежда, и эта надежда не погибала все «нулевые».

У Захара Прилепина же настроение полярно иное: «Совсем недавно у нас появились смутные надежды, что всё произошедшее за четверть века было не напрасно. Тысячи слов, которые мы прокричали на митингах, наше, против большинства и вопреки всему, юное брожение в 91-ми в 93-м, наши товарищи, убитые в Приднестровье и в Чечне, наши соратники, сидевшие во всех тюрьмах обновлённой России, наша площадь Революции, наша страсть к прошлому удивительной нашей Родины.

У нас появилась надежда. А у них пропала».

И Захар Прилепин яростно ставит тем, у кого пропала надежда, клеймо представителей иной расы.

Аргументом становятся и слова песни антигероя «Двух рас».

«Я выйду в городе солнца, Мне ноги лизнёт волна. А ты возвращайся в свой Углич И живи одна».

Прилепин благородно не называет имени этого музыканта, видимо, для того, чтобы музыканта не разорвали представители его, Прилепина, расы как врага. И, кажется, правильно делает: десяти минут просмотра комментариях в разных блогах мне хватило, чтобы увидеть: музыкант стал для многих врагом. Правда, никто из этих многих не знает, кто это, не слышал той песни, фрагмент которой процитировал Прилепин. Но поддерживает: «враг», «пятая колонна», «русофобыш», «уматывай».

Я послушал песню. Коротко расскажу, о чём она: так называемый лирический герой вальяжным голосом предлагает девушке садиться в самолёт и лететь с ним. Девушка, по всей видимости, отказывается, о чём мы догадываемся из приведённой цитаты (это припев). Девушка остаётся на родине, а так называемый лирический герой улетает в город солнца или куда там ещё. А может, не улетает, а идёт домой вздыхать, что тёлочка не повелась.

Песня явно сатирическая, и удивительно, что Захар Прилепин, не раз демонстрировавший в своих литературно-критических зарисовках тонкий вкус и слух, здесь остался глух к нюансам, интонации. Одна фраза из песни: «Пока пилот допивает свой ром» – чего стоит… «Углич – наш дом, рубит Прилепин дальше, – мы к нему привыкли. Уж не знаем, где ваш город солнца и кто вас там лизнёт».

Если уж на то пошло, Захар Прилепин, судя по его отчётам на собственном сайте, бывает в различных городах (может, и город солнца среди них) куда-куда чаще, чем на самом-то деле не такой уж известный и благоденствующий музыкант. Живёт этот музыкант в одном из городов на берегу Волги, выше по течению – Углич, где, не смотря на соблазнения, осталась героиня одной из его песен…

Во-вторых, хочется всё же понять, что так раздражает Прилепина в тех, у кого нынче депрессия. И что вселяет такую бодрость в ту расу, к которой причисляет себя автор «Двух рас».

«У нас появились смутные надежды…»; «Я и подобные мне – все мы жили 90-е и «нулевые» в ощущение распада почвы, в непрестанной тошноте». Тошнота, правда, не мешала Захару многократно признаваться в «нулевые», что он пребывает в состоянии счастья, «…я, как человек, постоянно пребывающий в состоянии счастья, счастливую музыку не люблю». Это из рецензии на один из альбомов музыканта, который в 2007 году вызывал у Прилепина восхищение, а теперь вот депрессией отсеян в иную расу.

Теперь восхищение у Захара вызывает другой «взрослый» музыкант, который после десятилетий исполнения ресторанных песен вдохновился событиями в Новороссии и сочинил песню со словами:

Когда война на пороге,

Не важно, воин, рабочий, поэт,

У всех своё место в Истории,

И лишь предателям места там нет.

Когда война на пороге,

Нам слышен голос заветных времён,

Русские своих не бросают – это закон.

Да, время гимнов. Нюансам и полутонам места нет. Рубить, а не ощущать себя счастливым вопреки всему, как было в 90-е и нулевые… Ну да, я понимаю, что счастье было противовесом отчаянию, а теперь «смутные надежды» порождают желание делить русских на некие расы, обзываться в блогах, клеймить тех, у кого другое мнение.

Но что же стало причиной появления «смутных надежд»? Реальное возрождение России? Смена социального строя? Экономический взлёт? Духовный ренессанс? Да нет… Уже давно, по крайней мере, с год, Захар Прилепин пристально смотрит на запад. На Крым, Юго-Восток. Происходящее здесь, в России, почти не отражается в его публицистике… По-моему, Прилепин образца 2014 года – ярчайший пример того, как российская власть переключила внимание с внутренних проблем на внешние.

Нет, он иногда ещё замечает наших, российских, «деляг и долларовых миллионеров», ругает их, но лишь потому, что они не хотят давать денег на гуманитарную помощь Новороссии. «Хотелось бы желать им зла, – пишет Прилепин в своём «ЖЖ». – Но ведь есть и те, которые помогают. Искупают ли они последовательное скотство остальных?»

Ответа не даёт. Видимо, размышляет, взвешивает.

Что тут размышлять – и сто лет назад были «деляги», помогавшие большевикам, эсерам, анархистам. Правда, это не значило, что «деляг» этих нужно было при смене социального строя оставлять…

В России сохранились те институты и тот строй, которые создали Чубайс с Гайдаром. Причём, институты эти усложняются, строй твердеет. Государство это не укрепляет, жизнь людей не улучшает. Если у руководства страны возникают идеи создать нечто новое, большое, то дело двигается тяжело, со скрипом, сопровождается массой скандалов, уголовных дел, отставок. Не думаю, что у нас так много вороватых людей – по-моему, сама система устроена так, что невозможно что-нибудь не нарушить, не попасть на крючок. И при желании любого можно привлечь к чему-нибудь.

Что нынешняя, такая вот, Россия принесёт в Крым? Игорную зону?.. Привлечёт туда инвесторов, но за счёт кого? За счёт разрушающихся райцентров глубинной России? Инвестор для санатория в Евпатории наверняка найдётся, а для больницы где-нибудь в Коврове?..

Говорят, что на Юго-Востоке защищают русский мир. Может быть. Но разве внутри России он не гибнет, не нуждается в защите?.. Не буду разглагольствовать о культуре и тому подобном. Достаточно того, что русский язык знает всё меньше детей в национальных республиках, русскоязычное (извините за это слово) население этих республик уменьшается и уменьшается. Да и не только их – очень тревожные процессы происходят, например, в Ставропольском крае… А сколько обезлюдело за последние годы сотен квадратных километров в Сибири, на Севере, на Дальнем Востоке, в Рязанской области, в Костромской…

В Луганске и окрестностях нет газа. В России в тысячах сёл, посёлков, городков газа и не было. Несколько раз видел такую картину: метрах в ста от посёлка проходит газопровод, а сам посёлок топится дрянным углём; снег чёрный. Ничего, дескать, жили и ещё поживут.

Недавно увидел рейтинг самых грязных городов России. Мой родной Кызыл один из лидеров. Почему? ТЭЦ и сотни избушек жгут дорогущий вообще-то (ради него которое десятилетие туда планируют проложить железную дорогу) коксующийся уголь. Газ в стотысячный Кызыл никогда не проведут – сложно, долго, затратно…

Юго-Восток бомбят. А многие города России без бомбёжек лежат в руинах. Жители гибнут не от снарядов, а от кипятка, рухнувшей остановки, развалившегося дома, проваливаются в ямы на тротуаре, и их уносят канализационные потоки… Десятки тысяч первопроходцев на Севере и их потомков обитают в бочках, вагончиках, трухлявых деревяшках. Во многих населённых (пока ещё) пунктах такое одичание, что не верится, что мы запускаем ракеты в космос, строим трассы Формулы-1, проводим Олимпиады, расставляем на тротуарах деревья в гранитных горшках…

Но если начать собирать гуманитарную помощь для жителей Боготола или трущоб Саратова, для сапожковцев или угличан, которых становится в год меньше на пятьсот – семьсот человек, скажут: «Охренели!» – а для Новороссии собираются конвой за конвоем. В том числе шлют деньги простые россияне. Что ж, это в нашем характере: пройдём мимо лежащего зимой на тротуаре, зато отдадим последнюю рубашку пострадавшему от землетрясения где-нибудь на Гаити…

Честно говоря, я изумлён прилепинским разделением на расы, но, кажется, понимаю пафос его статьи, да и вообще его деятельность последнего года. Действительно, после четверти века томления и почти бесплодной борьбы, чувства униженности и тошноты наконец появилось настоящее дело. И одни отправились сражаться, как Григорий Тишин, другие, как Захар Прилепин, стали жечь глаголом и собирать гуманитарную помощь… Всё бы правильно, но действуют они не в России, гибнут не за Россию и, по существу, не на благо России.

Можно уповать на то, что там, на Юго-Востоке, куётся та сила, что сменит в России нынешний антинародный строй. Но это, на мой взгляд, обманка. Вынут их из Юго-Востока, когда не станут нужны, дискредитируют и распылят. А упорствующих нейтрализуют. Это режим умеет делать здорово…

«Вернуться бы в Углич – он и есть город солнца». Такими словами заканчивает статью «Две расы» Захар Прилепин. Да, вернуться бы в Углич, в Пухлому, в Сапожок, в Тобольск, в Минусинск… Но, боюсь, когда мы переведём взгляд с западного направления обратно на Россию, от этих городов останутся заросшие травкой холмики.

Ноябрь 2014

Минуя современность

Организаторы литературной премии «Большая книга» стремятся сделать каждую церемонию награждения оригинальной. Этаким спектаклем. Иногда получается легковесно и глуповато, и становится неловко, потому что игра затмевает саму суть собрания – произведения литературы, которые редко бывают весёлыми и лёгкими и при этом написанными талантливо. Иногда же церемонии оказываются остроумны, уместные шутки разбивают излишнюю официальность мероприятия.

В этом году было нечто особенное.

Нет, до поры до времени всё шло как обычно: в Дом Пашкова, что напротив Кремля, сходились, съезжались писатели, критики, издатели, банкиры и политики. В зале играла интерьерная музыка, шелестели разговоры давно знакомых людей (новые лица на «Большой книге» появляются скупо), операторы и фотографы устраивались поближе к сцене.

И вдруг лампы стали гаснуть, а вместо интерьерной музыки ударила энергичная, многим знакомая и подзабытая, из прошлого, мелодия. Люди постарше напряглись, вспоминая, молодёжь ловила необычный ритм. На лицах отобразилось замешательство – литературные премии обычно сопровождает классическая музыка, а тут нечто боевое, скрипки взвизгивают, как электрогитары.

А вот и голос – то ли Лещенко, то ли Кобзона, то ли Сметанникова (но точно не Егора Летова): «Неба утреннего стяг, в жизни важен первый шаг. Слышишь, реют над страною ветры яростных атак. И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди…»

Песню публика прослушала в завороженной тишине. А затем был зачитан доклад под названием «О текущем моменте и задачах писательского цеха в Год литературы». Зачитывал его литератор Владимир Березин, одетый в чёрное, полувоенное. И хоть иногда он интонационно давал понять, что всё, что он произносит – шутка, всё же мне лично, да и, судя по выражению лиц большинства окружающих, было ясно: в этой шутке есть лишь доля шутки. Звучали слова об ответственности писателей, о задачах литературы, клеймилась серость, не обойдена была тема «пятой колонны».

К сожалению, нет в свободном доступе текста доклада, а процитировать бы хотелось. Тем более что если воспринимать его не как стёб, гримасу постмодерна, а всерьез, то в докладе этом много важного и справедливого. И при этом ледяные мурашки пробегают меж лопаток, будто там, по хребту, водят штык-ножом.

По окончании доклада раздались аплодисменты. Хоть не бурные и продолжительные, но всё же. То ли шутку оценили, то ли согласились с содержанием.

Ведущая церемонии диктор Центрального телевидения Анна Шатилова поначалу поддержала советскую стилистику, но вскоре утратила строгость и чеканность интонации. Постепенно атмосфера разрядилась, а во время скромного, но душевного фуршета, кажется, никто и не вспоминал о песне про бой, о докладе… Лично ко мне мысли о нём вернулись на следующий день…

Организаторы правильно сделали, что выбрали такой сюжет церемонии. По сути, подобное, но уже без всяких шуток, мы видим в последние годы на многих церемониях. От заседаний Госдумы до собраний в заводских цехах. Литературный мир долго оставался в стороне, казалось, на него попросту не обращали внимания. Теперь стали. Пока в основном государство работает с издателями, редакторами литературной периодики, книгопродавцами, но писатели – народ проницательный, он чувствует, что где-то рядом уже маячат и кнуты и пряники.

Выскажу откровенно своё мнение – государство должно следить за литературой. В литературе государству можно обрести и главного друга, и главного врага. Вопрос, как с ней обходиться. По крайней мере, в России литература и государство враждовало-дружило издревле. И при протопопе Аввакуме, и при Феофане Прокоповиче, при Радищеве, Державине, Достоевском, Льве Толстом, Горьком, Булгакове, Платонове, Шолохове, Солженицыне, Распутине…

И здесь дело в писателях – дружить или враждовать, добиваться правды или ограничиваться полуправдой, быть свободным или встать в строй. После двадцати с лишним лет свободы, которая для многих оказалась хуже неволи, писателей снова призывают работать вместе с государством.

Впрочем, государство государству (в смысле устройства, задач, стремления к обновлению) рознь. Можно вспомнить первые годы правления Екатерины II, начало царствования Александра I, первые годы Советской власти, хрущевскую оттепель, когда вместе с государством свежела и литература. Оды Державина, «Песнь о великом походе» Есенина, «Коллеги» Аксёнова – чем не государственнические вещи? И в то же время выдающиеся произведения художественной литературы.

Но когда государство косно, старо, пытается «по великому навету строить старый мир», настоящая литература или уходит в подполье, или прибегает к эзопову языку (что её редко спасает от преследований). Наша нынешняя литература отвыкла от эзопова языка. И она предпочла, кажется, попросту уйти от опасных тем, связанных с современной действительностью.

О современности (грубо говоря, о последних десяти-пятнадцати годах) пишут всё меньше и меньше; реализм, громко вернувшийся было в начале 00-х, вновь оттеснён на периферию литпроцесса другими жанрами. И литпремии не очень-то поощряют нечастые попытки исследовать нынешнюю действительность.

Нагляднейшим доказательством этого стала церемония объявления лауреатов «Большой книги» этого года.

В финал вошло девять произведений. Из них о современности, с оговорками, зачастую большими, – пять. «Время секонд хэнд» Светланы Алексиевич (но это скорее собрание свидетельств о последе «советской цивилизации», монологи, как утверждает автор, реально живущих людей), «Завод «Свобода» Ксении Букши (фантасмагория о жизни завода, где приметы времени в основном размыты, сюжет заменён калейдоскопом коротких зарисовок), «Пароход в Аргентину» Алексея Макушинского (продолжение многоавторской саги о русских за пределами России; здесь Мюнхен, Буэнос-Айрес, много Парижа, но от России только бледная тень, слабый отголосок), «Воля вольная» Виктора Ремизова (сибирско-дальневосточная проза про тех, кого принято называть браконьерами) и «Перевод с подстрочника» Евгения Чижова (о московском поэте, оказавшемся в современной Средней Азии, ставшей за последние десятилетия непонятной нам цивилизацией).

Итак, из этих пяти произведений можно узнать о том, что происходит в нынешней России, в полутора: в романе «Воля вольная» и в некоторых эпизодах-монологах книги Алексиевич.

В финал вошел ещё роман Александра Григоренко «Ильгет», в котором автор в очередной раз постарался оживить и перевести в форму художественной прозы мифы сибирских народностей…

А теперь о трёх лауреатах.

С одной стороны, жюри выбрало книги, которые как непосредственно продукт для чтения – не самого плохого провождения времени – опережают остальные, вошедшие в финал. И «Обитель» Захара Прилепина, и «Теллурия» Владимира Сорокина, и «Возвращение в Египет» Владимира Шарова. Но каких новых героев, новые смыслы, новую информацию, в конце концов, они нам открывают?

Действие «Обители», получившей первую премию, происходит в 1929 году в Соловецком лагере. Написано мощно, даже с перехлёстом этой мощи, что, на мой взгляд, портит сюжет и образ главного героя. А что мы узнаём неизвестного о Соловецком лагере, о сложности той эпохи?.. Я когда-то прочёл «Неугасимую лампаду» Бориса Ширяева, и после неё даже новые свидетельства (о Соловках их оставлено немало), а не то что роман, кажутся чуть не пародией или неудачным подражанием… И возникает сожаление: почему талантливейший писатель Захар Прилепин с такой же страстью не написал о том, что знает не по документам, не по рассказам родственников, – о том, что увидел сам, пережил. Или пережила страна за эти последние десятилетия. Неужели Прилепин всё вычерпал, всё влил в прошлые книги?

Вторая премия была вручена «Теллурии» Владимира Сорокина… Сорокина, знаю, очень многие читатели просто ненавидят. За «Голубое сало», за «Сердца четырех», за «Первый субботник». В литературном сообществе же, иные морщась, всё же дружно признают Сорокина талантливым… Помнится, в самом начале 00-х, когда над ним нависла угроза судебного преследования, за него вступились вроде бы совершенно противоположные ему писатели Владимир Личутин, Владимир Бондаренко…

Тем, кто ругается на Сорокина, я советую почитать «День опричника». Этот роман стал, по-моему, переломным, когда Владимир Георгиевич от осмеяния советского времени, достигшего апогея в «Голубом сале», через «Трилогию», перешел к изучению возможно скорого будущего России.

Изучает он это будущее (в некоторых деталях уже успевшее стать настоящим) пристально и детально. Читать эти изучения интересно, полезно. И за прошлую повесть «Метель», жюри, думаю, справедливо наградило Сорокина вторым местом премии «Большая книга». Спустя года два появилась «Теллурия», в основным чертах повторяющая (развивающая) тему «Дня опричника», «Метели», «Сахарного Кремля». Тему Нового средневековья. И снова награда.

По сути, награждать одной из трех премий «Большой книги» вполне могут любое новое произведение Владимира Сорокина – члены жюри, в числе которых многие к литературе имеют опосредованное отношение, знают его как нонконформиста, пишет Сорокин читабельно, с выдумкой, почему бы не поставить в бюллетене для голосования высокий балл…

Третье место получил Владимир Шаров с романом «Возвращение в Египет». По настоящему роман называется «Выбранные места из переписки Николая Васильевича Гоголя (Второго)», что демонстрирует сам автор на 15-й странице книги. Роман представляет собой множество фрагментов из писем… В предисловии Шаров рассказывает о Народном архиве, существовавшем (уточню – реально) в Москве на рубеже 80 – 90-х. И там, якобы, он наткнулся на несколько коробок с письмами и бумагами Коли Гоголя, его родных и знакомых. Этот Коля Гоголь, бывший узник ГУЛАГа, живёт в 50 – 60-е годы в казахстанской степи, пытается завершить труд предка-родственника – жизнеописание Чичикова, размышляет о Земле Обетованной, революции… Как обычно у Владимира Шарова, сделана книга неглупо, местами увлекательно, но ощущение, что всё это было, всё это мы проходили, но по несколько другой тропинке. Хотя Шарову именно это и ставят в заслугу: что он общеизвестное умеет показать под иным углом, в новом преломлении…

На девять финалистов одно произведение о современной российской действительности – «Воля вольная» Виктора Ремизова… Да и в лонг-листе таких книг немного. Это тревожит. То ли писатели (люди, по словам настоящего Гоголя, «кабинетные») не в силах постичь сложность нашего времени, отобразить происходящие коренные перемены в жизни, психологии, психике общества, то ли попросту опасаются трогать эту небезопасную тему.

Вспомним 20-е годы прошлого века, когда русскую литературу буквально захлестнули произведения о революции и гражданской войне, о новом мире, который строился трудно, жестоко, нередко приобретал уродливые черты… В начале 20-х такие произведения ещё возможно было публиковать, а потом за них вполне могли приставить к стенке. И писатели переключились на исторические романы (об отдалённом прошлом), стала расцветать фантастика… Финал «Тихого Дона», опубликованный в 1940 году, можно назвать исключительным случаем честного реализма. Алексей Толстой же свои «Хождения по мукам» завершил безобидным хэппи-эндом: все, по большому счету, живы-здоровы, готовы к новым свершениям.

Сегодня для хэппи-эндов в реальной действительности нет очевидных оснований, писать же в ином – критическом – ключе уже рискованно.

Может, мне просто так кажется. Но наблюдение за тем, что появляется в нашей литературе последних лет, дает мне повод думать именно так.

Ноябрь 2014

На пути к собранию сочинений

Когда-то от одного литературоведа я услышал жестокие слова о том, что литературное наследие неизбежно усыхает, и хорошо, если один процент опубликованного остаётся жить через двадцать-тридцать лет…

Тогда я не придал этому высказыванию большого значения: ну что ж, жизнь движется дальше, язык меняется, сюжеты устаревают… Вспомнил о словах литературоведа недавно, когда стал пытаться разглядеть панораму русской литературы 60-х – 70-х годов прошлого века.

Оказалось, что в поэзии и прозе на слуху, на виду пятнадцать-двадцать прозаиков и поэтов. Их произведения есть практически в любом книжном магазине, о них можно найти много статей и исследований. А за ними, за этой двадцаткой, сумерки, в которых силуэты еще полсотни авторов, дальше же – непроглядная тьма, где, как светлячки, тлеют отдельные стихотворения, рассказы, повести, а то и просто названия произведений, содержание которых кануло в Лету…

Сегодня практически невозможно найти не только в магазинах, но и в районных библиотеках книги Георгия Семёнова, Василия Еловских, Сергея Никитина, Виктора Потанина, Ивана Уханова, Глеба Горышина, Виктора Логинова. Очень сложно создать представление о творчестве, например, Виля Липатова, Бориса Можаева, Олега Куваева, Руслана Киреева, – отдельные произведения есть, а другие приходится отыскивать месяцами. Темнеют портреты вроде бы таких известных, много издававшихся писателей как Евгений Носов, Владимир Тендряков, даже Юрий Трифонов…

С поэзией дело куда хуже. О таких поэтах как, скажем, Дмитрий Голубков, Александр Плитченко, Владимир Жильцов, Светлана Кузнецова, Алексей Прасолов, Валентина Телегина, Евгений Маркин, Вячеслав Богданов, Татьяна Иноземцева, Инна Кашежева, Олег Дмитриев, Юрий Адрианов относительно молодому читателю попросту неоткуда узнать. О ком-то иногда вспоминают в своём кругу (могут на родине к юбилею и сборник издать крошечным тиражом), а другие забыты наглухо. А ведь у каждого из этих поэтов (и у многих-многих других, здесь не названных) есть одно, два, пять, десять стихотворений, которые не только обогатили нашу литературу, но и показывают новые грани той эпохи, в которую были созданы.

«Без меня народ неполный», – сказал Андрей Платонов. Также неполны наша литература и бытие без тех писателей, кто забыт. Несправедливо забыт.

Впрочем, немногим лучше обстоит дело с большинством поэтов 60-70-х, вроде бы входящих в небольшой круг классиков. Вот, например, Николай Рубцов. Его книги в крупных магазинах Москвы сегодня найти можно. Но что это за книги? «Стихотворения» – миниатюрное издание за полторы тысячи рублей; «Журавли» – подарочное издание стоимостью почти двадцать тысяч рублей… Книг по «разумным ценам» почти нигде «нет в наличии». Хотя издают Рубцова часто.

Собрания сочинений поэтов того времени – исключительно редкое явление. Лет пятнадцать назад было издано собрание того же Рубцова, и это стало событием. Три тома стихотворений, переводов, прозы, рецензий, писем, снабженных комментариями… Правда, этот трехтомник давно стал библиографической редкостью, переизданий не было…

Мы вряд ли когда-нибудь увидим (а как бы хотелось) собрание сочинений другого замечательного русского поэта – Анатолия Передреева. Спасибо и за то, что энтузиасты периодически издают сборники его стихотворений. Правда, тиражи совсем небольшие, но тем не менее…

Около пяти лет назад студией Александра Васина-Макарова была издана книга Передреева «Спой мне, море», а в этом году, в издательстве «Здравие», – «Родина внутри нас».

Обе книги, это не просто сборники стихотворений. Они созданы именно энтузиастами, почитателями передреевского таланта, и потому включают рассказы о жизни и творчестве поэта, воспоминания, фотографии… Зачастую подобные издания оставляют ощущение самодеятельности (отсутствие редактуры, опечатки и т. д.), но эти две книги сочетают любовь к творчеству поэта с издательским профессионализмом.

Остановлюсь подробнее на книге «Родина внутри нас», вышедшей минувшим летом.

Готовила её писательница Александра Баженова (её произведения публиковались в «Дружбе народов», «Октябре», «Нашем современнике», «Литературной России»). После её гибели (сбил автомобиль) в сентябре 2013 года работу завершил поэт Владимир Лесовой.

Книгу открывает большой и, наверное, наиболее полный на сегодня очерк об Анатолии Передрееве. Подробно рассказано о судьбе его семьи в 30-е годы, о старших братьях, ставших героями многих стихотворений, в том числе и знаменитого «Три старших брата»; об учебе в Литературном институте, о последних годах жизни в изменяющемся мире, в который поэт не мог «вжиться». Умер в 1987 году в разгар перестройки…

Поэтическое наследие Передреева небольшое по объёму, но, как справедливо замечает Александра Баженова: «Читатель Переедреева не знаком ни с одним черновиком, стихом незрелым, пустым, невесомым. Написавший немного, он как бы явился сразу целиком и полностью оформленным поэтом, наделённым абсолютным чувством гармонии, слова, ритма, особой музыкальности; строгий, точный, классически «простой», и в то же время, полный клокочущей внутренней энергии и романтизма. Ни слова фальши! Искренность и чистота, достоинство, независимость».

Термин «шестидесятничество» сегодня всё сильнее сливается с «диссидентством». Шестидесятники ассоциируются у нас с авангардом, борьбой с режимом, чуть ли не «внутренней эмиграцией». По-моему, это совсем не так. На рубеже 50 – 60-х появилось сильное, крепкое, бодрое поколение. Оно ярко проявило себя и в культуре и в науке. И до какого-то момента (до середины 60-х примерно) поколение это было едино, заряжено на одно, одну цель – сделать жизнь лучше, изменить мир, как бы это пафосно ни звучало… Достаточно сравнить, например, стихотворения начала 60-х таких вроде бы разных поэтов как Евтушенко и Куняев, Рубцов и Бродский. Множество параллелей. Позже пути многих разошлись, и они постарались убедить, в первую очередь, себя, что изначально не имели ничего общего…

Анатолий Передреев, с первых же своих строк выбравший путь почвенничества, традиции (некоторые произведения могли бы показаться подражанием деревенским стихотворениям Есенина, если бы не абсолютно личная, искренняя нота), и в жизни и в творчестве отдал дань и большим стройкам, и заводам, романтике дальних дорог. Показательно стихотворение 1961 года:

На насыпь высокую влезу,

И вот за протяжным гудком

Бегу я по синему рельсу,

По шпалам бегу босиком.

А шпалы легли на полсвета,

А рельсы летят напрямик…

Мне надо объехать полсвета,

Я к миру ещё не привык!

Мне надо догнать его, надо,

Я, может, потом никогда,

Я, может быть, так безоглядно

Не буду любить поезда!

Позже он поезда разлюбил, пространство стало внушать тревогу («Ночью отсветы-пожары/Мечутся в окне./Это город гонит фары/Где-то в стороне».). Но романтика, обязательная для поэта, пусть и не клокочущая, была с Передреевым до последних лет жизни… Спустя двадцать лет после «Насыпи…» Передреев написал:

Беспощадна суть познанья,

Страшно логика ясна…

Нету Бога в мирозданье,

Есть пространства кривизна.

В бездне канула астральной

Голубой вселенной даль,

В этой пропасти спиральной

И себя, и Землю жаль.

И ещё несколько строф, как будто подтверждающих безжалостные данные науки о космическом холоде и пустой бесконечности. Но вопрошающий финал стихотворения обрушивает покорную констатацию:

Так зачем порой ночною Ты глядишь в него, глядишь И не с чёрною дырою – Со звездою говоришь?

Анатолия Передреева можно называть одним из самых созвучных своей эпохе поэтов. Во всей силе его талант проявился в самом конце 50 – начале 60-х, когда происходило не только обновление жизни, но и появилась потребность (да и возможность) оглянуться назад.

Забыв о том, как сеяли и жали,

Давным-давно

Мои отец и мать

Из деревеньки этой

Убежали,

Едва-едва успели убежать.

Тогда в деревне Начиналась смута,

И с правдой перемешивалась ложь:

Кому-то захотелось слишком круто

Судьбу крестьян

Перемолоть как рожь…

А по всему

Голодному Поволжью

Смерть от села ходила до села,

И люди гибли,

Падали под вошью,

И дальше вошь тифозная ползла.

Какие бури в мире просвистели,

Каким железом век мой прокричал!..

И вот в душе

Чуть слышно, еле-еле

Запел родник —

Начало всех начал, —

писал Передреев в 1966 году в «Воспоминании о селе».

С начала 1970-х стихи приходили всё реже (по крайней мере, их, созданных в последние полтора десятилетия его жизни, в его наследии очень немного). Передреев много переводил, правда, в книгу «Родина внутри нас» переводы не включены. Нет и литературно-критических статей, рецензий…

Может быть, составители и не планировали включить переводы, критику, письма, но кому-то нужно собрать их, издать. (Частично это уже сделано в сборнике «Лебедь у дороги», но той книге уже четверть века.) Двухтомник или трехтомник Анатолия Передреева стал бы не только знаком любви и уважения к замечательному поэту, но и бесценным документом не только истории нашей литературы 60 – 80-х годов прошлого века, но и вообще жизни того времени. Один только сюжет: семья русских крестьян в городе Грозном в 30 – 70-е годы… Судя по цитатам из писем Передреева, эта тема (его родители со старшими сыновьями и младенцем Анатолием переехали в Грозный с Саратовской земли во время коллективизации) была для него мучительной – с одной стороны, практически родина, а с другой… И сам Передреев понимал: «По рожденью и по крови я не твой, Кавказ!», – и ему постоянно давали это понять…

Почти половину объёма книги «Родина внутри нас» занимают воспоминания о поэте. Среди авторов Вадим Кожинов, Василий Белов, Станислав Куняев, Борис Примеров, Лев Аннинский, Аршак Тер-Маркарьян, Сергей Небольсин… Есть и «Венок Анатолию Передрееву» – стихотворения Николая Рубцова, Владимира Соколова, Юрия Кузнецова и многих других поэтов…

Хорошо, что эти произведения собраны под одной обложкой, и они должны стать материалами для откомментированного, выверенного собрания сочинений Анатолия Передреева. Верю всё-таки, что оно появит-с я. Как и собрания сочинений многих выдающихся русских писателей второй половины XX века.

Тем более, есть отличный пример: пятитомное собрание стихотворений и поэм Юрия Кузнецова, к которому недавно прибавился том прозы и эссеистики. Нужно сопротивляться пресловутой усушке литературного наследия.

Декабрь 2014

Нам некуда уходить

О новой повести Бориса Екимова

Осенью прошлого года писателю Борису Екимову была вручена премия «Ясная Поляна» в номинации «Современная классика» за повесть «Пиночет». Повесть не о чилийском диктаторе-реформаторе, а о русском (казацком) мужике, пытавшемся в середине 90-х, посреди всеобщей разрухи, возродить родной хутор, сохранить колхоз…

Я был на церемонии награждения, подошёл поздравить лауреата и пожелал новых произведений.

– Да я на пенсии, – грустно улыбнулся Борис Петрович. – Голова плохо варит.

В пенсию настоящего писателя, конечно, поверить трудно. Но возраст диктует своё (а Екимову далеко за семьдесят), и очень многие писатели «поколения 37-го» давно замолчали – впечатление, что растерянно доживают в непрестанно обновляющейся, меняющейся, усложняющейся реальности.

Не видели мы и новых повестей и рассказов Бориса Петровича два с лишним года. И потому в слова про пенсию я поверил и огорчился… Екимов, далеко не самый шумный писатель второй половины XX века и начала этого, на самом-то деле является тем нервом, что показывает: душа в русской литературе ещё есть, ещё теплится жизнь, движется кровь. К сожалению, нередко кровь проступает сквозь истончившуюся ткань, открываются раны. Но кровоточащие раны для нас не новы, и они тоже – признак жизни. У мёртвых, как известно, раны не кровоточат.

Литературные критики, да и сами писатели, не устают повторять, что русская литература не в упадке, наоборот – она необыкновенно богата, разнообразна сегодня. Может, и так. Действительно, мастеровитых сочинителей предостаточно, сюжеты зачастую – не оторвёшься, стилистическое изобилие удивительно. Но вот жизни в нынешней прозе катастрофически мало. Почти не натыкаешься на то, что заставит по-человечески сочувствовать, сострадать написанному привычными, знакомыми с детства, буквами; почти не встречаешь то, что вдруг увидится на бумаге, задышит, начнёт двигаться. Жить.

Конечно, вкусы у читателей разные. Разные направления литературы главенствуют в определённые периоды. Лет двадцать назад, например, был фактически отправлен в архив реализм. Устал от него читатель, как говорили тогдашние специалисты по литературе, да и сами писатели, известные советские, хотели попробовать себя в других жанрах… И Борис Екимов в какой-то момент остался чуть ли не единственным, кто упорно описывал окружающую жизнь, реалии, без всяких преломлений, фантасмагорий, гротеска и тому подобного. Это было необычно, и, видимо, поэтому тогдашнему главному редактору журнала «Новый мир» Сергею Залыгину пришлось написать в 1994 году к очеркам (а по существу рассказам, но без выпирающего вымысла) Бориса Екимова объясняющее послесловие, из которого приведу несколько строк:

«…Нынче и реализм подаётся через фантастику, нынче жизнь наша действительно настолько усложнена, что писатель не справляется с нею и находит выход в том, чтобы выдать за сложность и непостижимость жизни собственную сложность и непостижимость: и я не лыком шит, попробуйте-ка меня понять – по зубам или не по зубам? Всё это говорится без иронии, литературу создаёт время, это его требование, но вот в чём дело: пройдут годы, люди захотят понять, чем же всё-таки была “пере-строй-ка”, и вот тут-то они и потребуют реализма как такового, типа овечкинского, новомирского времён Твардовского, и, наверное, я не ошибусь, если скажу – типа екимовского. Вот мы и договорились с Борисом Екимовым, что он будет присылать нам свои очерки (зарисовки, дневниковые записи) из Калачевского района Волгоградской области. Полагаю, что это дело необходимое, что литература попросту не имеет права мимо такого материала пройти, миновать его».

Прошло двадцать лет, а Екимов всё шлёт и шлёт в «Новый мир» свои очерки…

У Бориса Петровича немало потрясающих рассказов, повестей, очерков («Фетисыч», «Путёвка на юг», «Набег», «Враг народа», «Не надо плакать», тот же «Пиночет»), есть роман-памятник «Родительский дом», но феномен его в том, что писатель на протяжении нескольких десятилетий (по крайней мере с середины 70-х) создаёт летопись родного для себя (хотя и родился Екимов в Игарке, на Енисее, куда в 30-е уехали по распределению родители) уголка России – Задонья. А именно – степные хутора центра Волгоградской области, севернее Калача-на-Дону.

Многие герои екимовских повестей и рассказов сквозные, и мы можем проследить почти всю их жизнь. В 70-е, это молодые люди, в 00-е – старики, чья старость тревожна, несчастлива… Читать произведения Екимова лучше книгами, в хронологическом порядке, и тогда впечатление будет действительно неизгладимым.

Вообще летопись получается печальная – земля пустеет, хутора исчезают с её лица. И хоть почти в каждом произведении Борис Екимов пытается показать борьбу, внушить читателю (да и себе, видимо) надежду на лучшее, всё же выходит череда поражений и всё большего одичания некогда богатого, плодородного края.

И когда Борис Петрович после церемонии награждения лауреатов премии «Ясная Поляна» сказал мне, что он «на пенсии», я приуныл. Неужели екимовская летопись закончится теми горькими и тяжёлыми, откровенно прощальными рассказами, что были опубликованы в 2010–2012 годах? «Праздник», «Дыра», «На курорты!..», «Про бедность», «До самого снега», «Не забудь!», «Змеюка»… В них почти уже нет никакой надежды. Нет, есть – есть надежда на «малолетнего внука Митю», которого автор-повествователь просит, чуть ли не заклинает: «…Не забудь, сохрани… Не растеряй в длинной жизни своей эту детскую доброту и долгую человечью память». Но сколько этих добрых и чутких «малолетних», повзрослев, бросают, как мешающее, хорошее. Оно действительно мешает в том мире борьбы за выживание, за лучший кусок, в какой человек попадает. А попадают практически все…

Но буквально через несколько дней после грустного сообщения Бориса Петровича о своей «пенсии» на сайте «Журнального зала» появился сентябрьский номер «Нового мира», а в нём – начало большой екимовской повести «Осень в Задонье».

Нескольких минут мне хватило понять, что повесть читать нужно не с экрана компьютера, а всерьёз – то есть на бумаге, с карандашом в руке. Я отправился в редакцию журнала, купил две книжки «Нового мира» с началом и окончанием повести.

О месте действия можно догадаться из названия, время действия – конец 00-х или самое начало 10-х. «Времена наступают другие», – с надеждой повторяют герои повести, израненные духовно и физические за десятилетия рыночной свободы. Да, вроде бы наступают, но наступят ли?..

На первых же страницах автор даёт нам множество географических названий того места, где разворачивается повествование, – Явленый курган, Явленый родник, хутора Большой Басакин, Малый Басакин, Тёплый, Евлампиев, Церковный провал, Басакин луг, Басакин сад… Дальше названий становится больше и больше, и мы, хоть и путаясь в этом обилии, понимаем его смысл: каждый пятачок этой земли имеет историю, изучен поколениями людей, здесь живущих. Точнее, живших…

В повести десятки и десятки героев, и у многих одна и та же фамилия: Басакины. Это не принято в прозе – обычно авторы стремятся предельно разнообразить персонажей хотя бы именами и фамилиями, но в действительности часто бывает иначе. И екимовские Басакины, это дальняя и ближняя родня, выброшенная жизнью прочь из родных хуторов, большинства которых теперь не существует – «заплывшие руины» вместо них.

Хутор Большой Басакин тоже почти погиб, осталось в нём несколько человек – «ветхое старьё», – но жизнь теплится благодаря Аникею Басакину, «сорокалетнему крепкому мужику».

Автор подробно, дотошно, вкусно описывает хозяйство Аникея. Вообще в екимовской прозе много о том, как нужно ходить за скотиной, возделывать огород, ухаживать за садом, – Екимов словно бы учит нас этим уходящим в прошлое делам, жизни на земле…

Аникей Басакин не единственный хозяин в округе – на краю хутора прижилась семья одного чеченца, Вахида, неподалёку пасутся отары другого чеченца – Ибрагима, есть ещё Джабраил Бородатый, другие…

Местные же обитают в посёлке, километров за шестьдесят от родных хуторов, зарабатывают на перевозке грузов, торговле на рынке… К земле возвращаться страшновато, да и отвыкли.

Аникей, кстати, не такой уж положительный персонаж: работники (бомжи, алкаши) у него, как и у других хозяев, на положении рабов (правда, кормит он своих сытно), каждый вечер ставит на Дону сети (но мелочь не вылавливает)…

Екимова нельзя назвать государственником в том смысле, какой это понятие приобрело теперь. Он против того, чтобы государство контролировало всё и вся, держало граждан в тисках. И старики в его повести с горечью вспоминают: «Чего не коснись: скотину – не держи, сено не смей косить, хворостины в лесу не тронь. Рыба в Дону – не твоя. А ныне… лишь работай».

Только как возвращаться на родину, где нет ни электричества, ни школ, ни врачей? Как решиться начинать с нуля?

Но и в посёлке теперь нет той базы, на которой крепилась жизнь людей… Уж певцом индустриализации Екимов точно не является, а вот его героям приходится с ностальгией вспоминать то время, когда они были рабочими: «…В новом цехе конвейер монтировали, потом запускали, мучились… А потом он пошёл. Такая радость. <…> Конечно, и там (на заводе – Р.С.) была зарплата в натяг и много чего не больно сладкого, но теперь, через время, вспоминалось главное: утром идёшь на работу, вечером – дома. Два выходных – великое дело, да ещё отпуск. По молодости – гулянки, танцы, иные забавы. В семейном быту – жена и дети, всякий день вместе. Квартиру успел получить от завода. И знал наперёд, что так оно всё и будет: завод, работа, каждый месяц, пусть невеликие, но «аванс» и «получка» – у него, у жены; вечером – дома, с ребятишками; отец и брат рядом; рыбалка в дни выходные; отпуск. Работал на заводе мастером и знал, что помаленьку, но будет вперёд продвигаться: старший мастер, начальник смены, потом, может, и выше. И жильё дадут попросторней. В семье уже два сына. Жена ещё девочку хотела.

Потом вдруг всё стало разваливаться и совсем ушло. Весь завод: шесть цехов его, не считая подсобных. Всё вывезли. Всё порушили. Тихая война без бомбёжек и взрывов. И словно после войны, как показывают в кино: пустые глазницы цехов, порушенные кровли, стены, лишь ветер гуляет да стая бездомных псов – за хозяина, кого-то даже загрызли. А ещё в пустых цехах люди вешались, по пьянке или просто от горя: работы нет, денег нет, жена, дети… В конце концов: «Пошло оно всё… С такой жизнью…»

Конечно, можно поморщиться: об этом писали уже множество раз, сколько можно… Действительно, написано немало, но недостаточно. Тем более что это непрошедшее время – третье десятилетие миллионы людей живут словно лишние, брошенные, живут, по существу, без смысла.

Иван Басакин, троюродный брат Аникея, решается вернуться на родину, заняться хозяйством. Позади годы за баранкой, поездки за товаром, взятки гаишникам, бандиты, шпана, торговля на рынке…

Иван поселился в вагончике на той земле, что когда-то взял в аренду его отец. Аникей со своими работниками помог поставить коровник, сарай, телятник, огородить скотный двор. Жена Ивана, после слёз и ссор, присоединяется к мужу; младший сын, шестилетний Тимоша, тоже рад «своему поместью».

Кажется, всё у них пойдёт на лад, тем более родные помогают, во многих просыпается инстинкт хозяев. Несколько страниц повести почти идиллические… Но, оказывается, бескрайняя степь не так уж просторна, места с хорошей травой наперечёт… Начинается почти война за землю: выживая конкурентов, старший сын Ибрагима Асланбек запускает коз в огород Ивана Басакина (кстати, то же самое делали тувинские чабаны в моей родной Туве – загоняли овец на дачные участки, когда хозяева отлучались); гибнет в нелепой аварии Аникей, но все уверены, что авария эта подстроена.

Незадолго до смерти Аникей приезжает к Ибрагиму и требует у него приструнить сына, пытается доказать, что права у казаков на эти земли больше. Просит жить мирно, по закону.

«– Ибрагим… – вздохнул Аникей. – Пойми, другое время сейчас. Сам видишь. Поговори с Джабраилом, с Якубом, Юнусом… Они подтвердят. Воля кончается. Землю надо оформлять по закону, платить налог. Скот надо показывать: сколько голов имеешь. И платить налог. У Ивана тридцать голов, он налог платит. У тебя тысяча, и ты ничего не платишь. Да ещё и творит твой сынок, – и через паузу, со вздохом: – Перед Пеаном надо повиниться. Не тебе, а сыну твоему. И надо заплатить за погубленное. Там целый гектар, люди работали, деньги вкладывали. Можно скотиной… – повернулся он к Ивану, ища согласия. Тот кивнул головой. – Ты старый человек, мудрый. Надо жить мирно. Вы разве обижены? Всё колхозное, какое век строилось, – всё вам досталось. Венцы, Ерик, Гремячий, Большая Голубая, Тёплый… Куда ни кинь… Фермы, кошары, дома, попасы – всё стало ваше. Чеченцы, дагестанцы, азербайджанцы… Всё забрали. И всё – миром: не воевали. Так получилось. Но ведь и нам надо как-то жить, кормиться. Нам некуда уходить. У тебя два гурта, две отары – это не меньше тысячи голов. У Ивана – тридцать голов. И он тебе помешал? Ибрагим, ты меня знаешь: я тоже могу жёстко ответить, мало не покажется. Но давай по-хорошему: Ивану заплатите. Асланбека приструни. Объясни, с кем дело имеет. Надо по-людски жить, Ибрагим, по-соседски. Как жили раньше. Земли у нас… – Аникей обвёл взглядом простор немереный. – Всем нам земли хватит. Надо жить мирно».

Но вражда нарастает. Асланбек планирует забрать себе остатки хутора Большой Басакин, намекает живущему там Вахиду, чтобы переселялся на другое место, а то родовой дом в Чечне может сгореть. Вахид бы переселился, но как дети будут до школы добиваться? А через хутор ездит автобус в посёлок…

В итоге навести относительный порядок удаётся лишь при участии военных – помог вышедший в отставку и вернувшийся на родину полковник Павел Басакин, старший брат Ивана.

«Большой Басакин не отдадим никому, – твёрдо обещал Павел. – Двадцать, тридцать участков взять. На каждом поставить хотя бы времянки-вагончики. И хутор наш. Один чеченец живёт. Вот и хватит. Аникей не зря старые дома скупал. Он берёг их для своих. И никаких Джабраилов тут не будет. Никакого «Исламского фонда». Это я обещаю. Земля должна быть нашей».

Может быть, вернут себе хутора и выпасы те, кто жил здесь сотни лет, и кого смело отсюда в девяностые. Может быть…

Повесть «Осень в Задонье» вышла как нельзя вовремя. Мы сегодня говорим о спасении русского мира, смотрим на Донбасс, на Приднестровье, поглядываем на Северный Казахстан, мечтаем вернуть и Аляску, которая была нашей и где ещё осталась горстка русских людей, потомков тех, кто осел там двести пятьдесят лет назад.

Но то, что происходит внутри России, как сужается русский мир здесь, у нас дома, мы замечать не хотим. Или боимся?.. Борис Екимов обращает наше внимание, рассказывает. И пытается найти выход из того сложного и горестного положения, в котором оказался русский мир на русской земле.

Январь 2015

Вечная тема на фоне текущей действительности

Ажиотаж вокруг фильма российского режиссёра Андрея Звягинцева «Левиафан» – с одной стороны, каскад премий на зарубежных кинофестивалях, «Золотой глобус», номинация на «Оскар», с другой, граничащая с проклятиями критика на родине – заставили меня найти в интернете картину и посмотреть.

Вообще-то произведения Звягинцева, являющиеся произведениями кинематографического искусства, нужно смотреть в специально оборудованных местах – в кинотеатрах, но прокат фильма нескоро, будет демонстрироваться не авторская версия, а соответствующая новым законам; к тому же и сам прокат уже под вопросом: «Левиафан» вполне может попасть в разряд «кинолент, содержащих материалы, порочащие национальную культуру, создающих угрозу национальному единству или подрывающих основы конституционного строя». Как сообщают СМИ, отечественное министерство культуры разработало новые требования к фильмам для получения прокатных удостоверений.

У «Левиафана» прокатное удостоверение имеется, но ничто не мешает органам государственной власти его отозвать. Как не помешало требовать от создателей этого же фильма убрать из картины мат, угрожая карами.

Дело в том, что прокатное удостоверение «Левиафан» получил до 1 июля 2014 года, то есть до вступления в силу закона о запрете нецензурной лексики в кино, и, формально, мог быть показан в первоначальном виде. «Но, – как объяснил продюсер фильма Александр Роднянский, – это (наличие прокатного удостоверения – Р.С.) не освобождает нас от ответственности за соблюдение закона РФ». Мат, который, как я убедился, несёт в фильме бесспорно смысловую нагрузку, будет заменён другими словами или «запикан».

Я когда-то писал, что борьба с матом в произведениях искусства, это лишь первый шаг борьбы с неугодными, неудобными для государства фильмами, книгами и так далее. И вот уже явно неудобный «Левиафан» рискует оказаться первой ласточкой, сбитой в связи с новыми требованиями Минкульта. Причём, думаю, запрет поддержит немалая часть российского общества, церковники… Фильм в соцсетях бранят дружно.

На церемонии вручения «Золотого глобуса» Звягинцев сказал: «Я убеждён, что дело всё только в том, что тема, затронутая в фильме, и способ рассказа, который мы предлагаем зрителю, на самом деле, абсолютно универсален». Сначала я решил, что это некий штамп, который непременно повторяют почти все лауреаты из года в год, но, посмотрев фильм, понял, что Звягинцев прав.

В рецензиях что-то говорится о противостоянии маленького человека государственной машине, что «Левиафан» иллюстрирует реалии путинской России. Но это, по-моему, далеко не так. Взять хотя бы то, что основой для сюжета стала история одного американского сварщика, у которого отобрали (наверняка «в соответствии с законом») земельный участок и построили там завод. Сварщик превратил бульдозер в танк (только пушки не хватило) и разрушил заводские постройки, здания суда, полиции… А потом покончил с собой.

Герой «Левиафана» Николай (Алексей Серебряков) тоже «по закону», после нескольких судов, теряет родовой дом на высоком берегу. В принципе Николай смирился с потерей дома и клочка каменистой земли, на который положил глаз мэр их городка, но хочет компенсацию в три с половиной миллиона рублей, а суд постановляет выплатить ему шестьсот тысяч.

Николай не противостоит мэру и другим представителям местной власти. Что он может, простой, безъязыкий, малообразованный мужик? Противостоять пытается его армейский друг, московский адвокат (Владимир Вдовиченков). Правда, адвоката застукивают на том, что он совокупляется с женой Николая (Елена Лядова), а потом мэр со своими ребятами демонстрируют, что они здесь хозяева: вывозят адвоката за город, ставят на колени и грозят пистолетом… Адвокат уезжает обратно в Москву…

Жена Николая вскоре гибнет (то ли самоубийство, то ли убийство), и в её гибели обвиняют пребывающего в запое мужа и упрятывают в тюрьму Дом ломают. Сын Николая идёт жить к знакомым родителей (на его содержание государство выплачивает деньги), самого Николая сажают на 15 лет.

В финале мы узнаём, зачем мэру кусок земли на высоком берегу – там строят церковь. Белую, красивую…

Советское кино 60-70-х годов вроде бы должно было нас приучить к сложным героям. Тем более что эти фильмы постоянно показывают по десяткам каналов ТВ. Но за последнее время мы столько увидели картин, где персонажи чётко поделены на хороших и плохих, что воспринимать сложные характеры, кажется, неспособны.

Впрочем, характеры героев «Левиафана» не отличаются киношной (или литературной, так как кино рождается из сценария) сложностью, глубиной. Это простые люди без особых запросов и целей. Но они неоднозначны, неодномерны. Даже вроде бы отвратительный мэр, которого блистательно сыграл Роман Мадянов время от времени, мгновениями, предстаёт мучающимся, добрым, совестливым даже человеком. Так, чаще всего, и бывает в жизни…

Да, в фильме предостаточно примет современной России, но история с Николаем, история гибели его семьи, его дома действительно «универсальна». Если не полениться и посмотреть, какими делами завален Европейскую суд по правам человека, то можно увидеть, что и в Италии, и в Австрии, Германии, Франции полным-полно таких же Николаев.

Сюжет «Левиафана» не абсолютно оригинален. У американцев множество фильмов, где герои, попадают в подобную ситуацию. Но в их фильмах они зачастую берут в руки винтовку, объявляют войну тем силам, что посягают на их дом, хозяйство, лезут в их жизнь. И нередко становятся победителями. Наберите в «Википедии», например, «Инцидент в Руби-Ридж». Об этом случае и книги написаны, и сериал снят…

У нас до войны, как правило, не доходит. Люди, на которых накатывает Левиафан, идут, по совету главного человека страны, в местные суды, а проиграв их, подобно звягинцевскому Николаю, пьют и матерятся. О большинстве этих Николаев мы ничего не знаём, но когда такие случаи принимает массовый характер, СМИ не могут не сообщать. Вспомним изъятие земель в Сочи во время подготовки к Олимпийским играм или переселение людей из зоны затопления водохранилища Богучанской ГЭС. Мягко говоря, далеко не всё там было гладко.

Я смотрю далеко не все кино- и теленовинки, не могу, конечно, уследить за всеми новыми книгами, но и из того, что получилось увидеть и прочитать за последние два года, выделяются произведения о борьбе за землю, за место обитания, за своё дело. Например, фильм «Долгая счастливая жизнь» Бориса Хлебникова, сериал «Станица», повесть Бориса Екимова «Осень в Задонье», роман «Воля вольная» Виктора Ремизова…

В этой цепи и «Левиафан» Звягинцева. Самое беспросветное, но и самое, на мой взгляд, реалистическое произведение.

Дело в том, что в жизни, по существу, так чаще всего и бывает – Левиафан сжирает человека и его окружающих, его дом запросто: ему невозможно оказать сопротивления. Николай не последний человек в городке (отличный механик), поэтому у него в приятелях гаишники, другие нужные люди; у него есть друг – столичный адвокат, который настроен всерьёз спасти дом Николая; сам Николай в основе своей не нюня, не «насекомое», как его и других горожан называет мэр… Но в итоге мэр и его окружение легко сметают все помехи, превращают дом в горку мусора, а Николая – в лагерную пыль.

И таких Николаев, повторю, множество. Тысячи, десятки тысяч, а может, и миллионы. Причём, не только в России… Потому, наверное, «Левиафан» и побеждает на кинофестивалях мира, получает премии одну за другой, – вряд ли члены жюри и академики присуждают ему победу из-за «очернения России», как это пытаются показать некоторые наши государственные и общественные деятели.

Конечно, постоянное напоминание создателями фильма, что «Левиафан» – переложение истории библейского Иова, это некоторое лукавство, своего рода слоган, обязательный нынче для любого продукта, но и доля правды здесь есть. Гибель Николая и его семьи, это вечная тема…

Несколько мелких замечаний, которые лично мне помешали воспринять фильм Звягинцева как документ (а в истории советского да и нового русского кино некоторые игровые фильмы воспринимаются мной, как документальные: понимаю, что играют актёры, что ими управляет режиссёр, держа в руках сценарий, а ощущение – что на экране абсолютная реальность).

Во-первых, сам дом… Мы видим, что действие происходит на Севере, в местах суровых. А дом какой-то южный, с огромными окнами во все стены. Рамы слабенькие… И это касается не только кухни-веранды, но и жилых комнат. Поневоле забеспокоишься, как живут здесь зимой, как переносят ветра?..

Во-вторых, Алексей Серебряков в роли Николая… Серебряков – отличный актёр. Но создаётся впечатление, что чуть ли не единственный для определённых ролей. В последние годы он и играет по большей части таких вот Николаев… По сути, его Николай в «Левиафане» ничем не отличается от Алексея в «Грузе 200». Братья-близнецы.

У многих режиссёров не так давно появилась отличная традиция – брать на главные роли неизвестных широкой публике актёров. Этого придерживался и Звягинцев в своём дебютном фильме «Возвращение», и во многом именно из-за новых лиц на экране фильм вызвал ощущение предельной достоверности… Впрочем, и известного актёра можно показать так, как его до того не видели. Отличный пример с тем же Серебряковым – его роль в фильме «Глянец».

В третьих, бегство адвоката… Вообще-то понятно, почему он убегает: с Николаем разорвал отношения из-за жены, мэр угрожает убить. И всё-таки его отъезд показан не совсем логично. Ну вряд ли тёртого мужика, каким мы видим адвоката в роли Владимира Вдовиченкова, с компроматом на мэра, который предоставлен очень серьёзным человеком в Москве, может испугать вывоз за город, стрельба над ухом… Не убив его, мэр показал не столько свою силу и полновластие в округе, сколько слабость. Был бы мэр действительно полным хозяином, убил бы и спрятал труп так, что никто никогда не найдёт. Тем более, как мы догадываемся, в 90-е он не раз решал проблемы таким способом.

А в-четвёртых, это природа. Конечно, красиво, конечно, эта строгость и суровость Русского Севера завораживает. Но столько в последние годы снято фильмов на Русском Севере, что это начинает становиться кинематографическим штампом… Не раз появляется скелет кита, что-то, видимо, символизирующий. Я поискал в материалах о «Левиафане», что это за скелет, и узнал – муляж. Не удивился: настоящий скелет бы вряд ли так спокойно лежал на берегу рядом с городком. Наверняка бы растащили…

Однако это всё-таки мелочи. Главное, что появился ещё один очень сильный, честный российский фильм… Фильм на вечную тему, но на фоне нашей действительности.

Январь 2015

Убивать из рогатки и вцепляться в горло

Существовать в государстве, построенном по принципу банды (Владимир Даль дал такое определение этому нерусскому, кстати, слову: «толпа, шайка, ватага, артель, скоп, соглас, общество, братство или союз в дурном значении») и критиковать какие-то частности, детали, обращаться в поисках справедливости к занимающим заметное положение в этом «союзе», давно кажется мне делом попросту нелепым. Во многом поэтому я и перестал иметь постоянное место работы. Теперь «шакалю», как называют подобный образ жизни паханы, которым добычу приносят готовенькой, уже освежёванной…

Но за общественной жизнью наблюдать волей-неволей приходится, чтение по крайней мере литературных еженедельников стало потребностью. Поэтому вливается в мозг новость за новостью, а мозг, уставший, переполненный, пытается эти новости переварить.

Вот несколько попыток.

Хотите верьте, как говорится, хотите нет, но 2015 год начался у меня с такого события: утром 1 января вышел погулять с дочкой, и на перилах возле подъезда обнаружил книгу Эдуарда Лимонова «По тюрьмам» 2004 года издания. Кто её сюда положил? Зачем?.. Тем более в такой день… Я даже заподозрил какой-то подвох, а то и что-нибудь того хуже. Сказал дочке, чтоб отошла (мало ли что), осторожно поднял «По тюрьмам», полистал. Всё нормально. Ни взрывчатки внутри, ни чего другого опасного или неприятного. Сунул книгу в карман куртки.

После прогулки стал читать… Точнее, перечитывать. Читал лет десять назад, вскоре после издания – брал у приятеля, собиравшего все произведения Эдуарда Вениаминовича.

Книга добрая, автор, в то время сам заключённый, с состраданием пишет о тех, кто томится в тюрьмах. Сострадает Лимонов даже чеченским боевикам, негодует по поводу насильственной (наверняка) смерти Салмана Радуева, ликвидации тех, кто захватил «Норд-Ост»: «Умерщвлённые, иного слова не подберёшь».

Как это у меня часто бывает, вслед за одной книгой Лимонова, потянуло почитать другие. Прозу и стихи перечитывать не стал, последние книги ещё свежи в памяти; нашёл на полке тоненькую «Лимонов против Путина». 2006 год издания (не знаю, издавали ли её раньше), самый расцвет стабильности, оппозиции практически не существует, социальные проблемы решаются легко и быстро, Россия уверенно, но (пока ещё) не пугая потенциальных врагов, поднимается с колен…

Помню, ту книгу многие признали неудачной, высосанной из пальца. Лимонов обвиняет Путина в общеизвестном, пытается морализаторство-вать, будучи человеком богемным, критикует жену президента за то, что часто меняла места работы, и т. п. Ну да, книга не ахти. Но хочется привести из неё одну цитату:

«Теперь ещё о мотивах, по которым Путин ведёт войну в Чечне. <…> По сути Путин мог передать Чечню старшему Кадырову уже сразу после того, как тот был избран президентом Чеченской республики. Этого не случилось, потому что президент Путин ведёт эту войну не только за свой рейтинг и имидж крутого парня, но и для того, чтобы поддерживать фактический режим чрезвычайного положения, царящий в российских городах. Если Чечню отпустить восвояси, то не будет предлога для продолжения существования полицейского государства в РФ. Перестанут из Чечни засылать шахидок и диверсионные группы – тогда прощай металлоискатели, обыски и досмотры, придётся убрать часть милиции с улиц, сойдёт, в конце концов, и часть ненависти к кавказцам. Даже такое общество, которое мы имеем, в конце концов, потребует послаблений, когда увидит, что чеченцы занялись сами собой, после того, как российские войска, наконец, покинули их территорию. Формулирую ещё раз: Путин нуждается в чеченской войне для поддержания полицейского государства в России, для ограничения личных и политических свобод граждан в целях сохранения и упрочения своей власти».

Писалось это году в 2005 – 2006-м. Война в Чечне («контртеррористическая операция») формально завершилась в 2009-м. Но весь Северный Кавказ до сих пор сложно назвать спокойным регионом России. Существованием террористического подполья можно оправдывать очень многое…

Но тем не менее война давно закончилась. Наведён порядок в Южной Осетии. Проведена Зимняя Олимпиада, на которую, как нам рассказывали, были брошены большие средства, предприняты беспрецедентные меры безопасности… Дальше бы, казалось, заняться повседневной жизнью России в целом, но случился переворот на Украине.

И тут Эдуард Вениаминович действие Путина одобряет. Критикует лишь за некоторую робость. «Необходимо ввести Вооружённые силы», – требует.

Да, присоединение Крыма, борьба за Донбасс, это старинные цели Лимонова и созданной им в начале 90-х НБП. Но почему же Лимонов обличал Путина, когда тот боролся за Чечню? Ведь справедливо предположение, что если бы не удержали Чечню, то посыпалась бы остальная Россия – от окраинной Тувы до находящегося в центре страны Татарстана.

По-моему, Донбасс нужен тому образованию, которое Даль называл «союзом, братством» для того же, для чего была, по мнению Лимонова, нужна Чечня в середине 00-х. Чечня продолжалась полтора десятилетия, теперь много лет будет продолжаться Донбасс, зачистка от экстремистов Крыма. Вновь не стоит в обозримом будущем ожидать «послаблений», отмены «ограничения личных и политических свобод граждан».

Но теперь Лимонов не протестует – наоборот, он радуется завинчиванию гаек: «Кампания по приведению в чувство некоторых наших сограждан началась». Вот как он отреагировал на арест жительницы Вязьмы Светланы Давыдовой, которая, как говорят, услышала весной прошлого года в автобусе военную тайну и сообщила её украинскому посольству. Давыдову «разрабатывали» почти год, а в конце января арестовали, увезли в Лефортово.

Ну да, Светлана Давыдова – гражданка, а у граждан, как нам объясняли ещё в школе, есть не только права, но и обязанности. Может, арест был в рамках тех законов, по которым «братство» определило жить подмятые под себя миллионы. Но всё-таки выглядел этот арест с оторванным от материнской груди двухмесячным младенцем, помещением женщины в печально знаменитую Лефортовскую тюрьму (до недавнего времени собственный следственный изолятор органов госбезопасности, остающийся таковым, по многочисленным свидетельствам, до сих пор) очень уж жутко.

В связи с этим событием многие вспоминали роман Солженицына «В круге первом». Да, параллель наглядная: вроде предательство, а начнёшь думать, философствовать, и вроде не совсем… Мне вспоминались ещё и страницы о Лефортовской тюрьме Эдуарда Лимонова. Он её быт и нравы подробно описал в своих тюремных книгах – сам провёл там много месяцев. Страшные страницы. Не позавидуешь даже виновным. И не раз Эдуард Вениаминович в тех книгах приходит к мысли, что подобные тюрьмы не должны существовать, что «Лефортовскую Бастилию» нужно снести.

И вот, спустя десять лет после освобождения, Лимонов сокрушается о том, что Светлане Давыдовой заменили заключение под стражей подпиской о невыезде: «Я бы эту тётку не выпустил на свободу… Вот так и страну можете потерять. На этом пути уступок».

Сегодня Эдуард Вениаминович на коне. Он часто повторяет, что Путин начал выполнять программу НБП. Лимонову разрешено собирать митинги на Триумфальной площади, его колонки ждут во многих СМИ, он нередкий гость на ТВ и радио (единственный до недавнего времени рупор, с помощью которого он мог обратиться к народу, – «Эхо Москвы» – ему нынче не нужен и многократно им обруган). Но разве Лимонов не понимает, что жизнь полосата, как костюм осуждённых на особый режим, и не исключено, что или он сам, или те, кто близок к нему, при том же самом путинском правлении могут оказаться на месте Давыдовой?

Сражающиеся сегодня за Новороссию Путину очень опасны, но пока нужны. Изменится курс, и они поедут колоннами в Лефортово как участники незаконных вооружённых формирований и идеологи этих формирований.

Эдуард Лимонов – большой писатель. Очень талантливый, есть мнение, что и великий. Судьба заносила его не на одну войну, не в одну передрягу и кровавую баню. На протяжении уже долгой жизни, Лимонов постоянно с кем-то борется, но до недавнего времени в нём главным был всё же гуманизм. И даже своих врагов он скорее жалел, чем ненавидел. В последние года три ненависть перевесила, стремительно заливает все остальные чувства, а может, и сам разум…

Но жажда искать врагов, карать и сажать сегодня обуяла многих. В том числе и в литературном мире. Довольно большом, кстати, многолюдном.

Я, конечно, не знаю достоверно, как там было в этом мире в 30 – 80-е годы прошлого века. Но судя по всему, нравы царили суровые: шаг влево, шаг вправо, и можно было лишиться если не жизни и свободы, то права быть писателем. Исключали, вычёркивали, не публиковали…

Под конец 90-х, когда я увидел литературный мир вблизи, а затем и оказался в нём, то с удивлением обнаружил, что большинство писателей тяготятся, томятся свободой, статусом частного человека («Писательство – частное дело» главенствовал в то время лозунг), какой-то своей бесхозностью. Были, конечно, начальники, но особой власти они не имели, у них не было ни настоящих кнутов, ни сладких пряников.

Это томление продолжалось до прошлого года, когда на писателей обратили внимание наверху. Дали понять, что могут выделить пряников, раздать кнуты. И тут началось… Нет, часть инженеров человеческих душ и раньше готова была прильнуть к рулящим страной, нашёптывала имена врагов, но с прошлого года это стало основным занятием внушительного числа литераторов.

Вот, к примеру, Юрий Михайлович Поляков, известный писатель, да к тому же главный редактор «Литературной газеты». Доверенное лицо Путина на президентских выборах 2012 года. Путин на выборах победил, и его доверенное лицо, как, кстати, большинство доверенных лиц этого деятеля, развернулся.

Не стану перечислять все заявления, инициативы, суждения, подававшиеся как призыв к действию, да и попытки действовать самого Юрия Михайловича. Обращу внимание на два фактика последних дней. Может, не громогласных, но очень симптоматичных. Писатель прямо рвётся в сабельную атаку.

В конце января состоялось торжественное открытие Года литературы в здании МХТа в центре Москвы. Камергерский переулок, где находится театр, перекрыла длиннющая очередь из писателей. Некоторые не сумели её выстоять, отправились по домам. Юрий Михайлович смог. А может, прошёл без очереди. Как знать… Посмотрел на то, что происходило на прославленной сцене и написал отчёт в «Фейсбуке». Текст этот распространили многие СМИ, и я позволю себе привести из него несколько предложений:

«Актёры за редким исключением читали из рук вон плохо. Иных хотелось убить из рогатки прямо на сцене». Ну, что ж, остроумно. Но я прошу запомнить это вроде бы шутливое «убить из рогатки». Позже оно аукнется…

После нескольких едких и смачных, простите за украинизм, фраз (например, «одноногий Евтушенко» чего стоит!) Юрий Поляков выдаёт такое: «Была на этом шабаше толерантности и ещё одна «фенечка»: по заднику сцены то и дело проплывали косяками фамилии отечественных писателей разных времён и достоинств. <…> Но самым крупным толстолобиком проплыл по заднику Захар Прилепин, что справедливо и заслуженно. Я без иронии. Он уникален в отечественной словесности. Он самым первым из не сидевших написал книгу о ГУЛАГе, нашем национальном достоянии, которым мы теперь вкупе с водкой и матрёшками можем ответить на санкции оборзевшего Запада. За сей гражданский подвиг он единовременно стал лауреатом Большой книги и журнала «Наш современник», а это как если бы в годы Великой Отечественной войны носить на груди сразу и Железный крест, и Орден Ленина. Крупный писатель…».

Комментировать не буду. Спрошу только: что это? Нет – ЧТО ЭТО?!

К «Обители» Захара Прилепина и премии Большая книга можно относиться по-разному, но говорить такие слова – за гранью безумия. Впрочем, Ульрих, Вышинский и тысячи индивидов помельче говорили много безумных слов, но эти безумные слова решали судьбы людей. Скажут, «сейчас время другое». Посмотрим, посмотрим…

Хочется лишь заметить на всякий случай: Юрий Михайлович тоже послужил в тех формированиях, где, по его словам, выдают «Железные кресты»: в 2009 году, если не ошибаюсь, был сопредседателем премии Большая книга. Потом, типа, одумался, взбунтовался, покинул… Но тут уж, по логике Юрия Михайловича, степень его замаранности будет решать суд. То ли высший, то ли вполне земной…

Так, хорош лирики… Открываю новый, 5-й, номер «Литературной газеты». В нём первый выпуск «страницы молодёжной редакции» этого еженедельника под названием «Площадь эволюции».

Увидев эту страницу, я поначалу обрадовался: молодые, свежие силы литературе необходимы. Врываться, сбрасывать с парохода современности, менять смыслы, слог, темы… «Литературная газета» при Юрии Полякове уже не раз предоставляла свои страницы молодым. Помнится, были в ней «Беззаконная комета», «Литературный резерв», но как-то быстро исчезли… И вот – новая попытка.

Стал изучать полосу и первым делом увидел рисунок: головы некоторых писателей в колбах. Даже надписи есть: «В. Сорокин», «Л. Улицкая», «Д. Быков». Кажется, так раньше держали головы известных злодеев в музеях и медицинских академиях. Голова Хаджи-Мурата долго где-то хранилась.

Но это – карикатура, а что за текст при ней? «Приговор современной «большой литературе» под авторством «Следующее поколение».

Приведу два кусочка из манифеста. Вот первый: «Прилепин? О, да! Кузен прозападного царедворца заигрывает с патриотическими чувствами читателя. А потом, втёршись в доверие, в лучших традициях пятой колонны ворошит гулаговские кости. Мрак. Литература-яд, литература-девиация, литература-бизнес».

Предлагаю сравнить смысл, язык, тональность этого отрывка с цитатой записи из «Фейсбука» Юрия Полякова. Очень похоже, не правда ли?

А вот ещё из манифеста: «Сегодня мы кусаем за пятки «вросших в гранит» либеральных мэтров. Щекотно? Завтра мы вцепимся в горло». Опять же явная перекличка с желанием «убивать из рогатки». То ли молодёжная редакция «Литературной газеты» прочитала текст своего главного и развила некоторые мысли в манифест, то ли писала оба произведения одна рука.

Советую редакции привлечь к работе «Площадь эволюции», например, Всеволода Непогодина ему явно тесно в интернете. Да и других юношей хватает, кто готов вцепиться в горло. И самому Юрию Полякову пора выдать маузер и разрешить руководствоваться чутьём (или животной завистью, которая прямо и давно сквозит в отношении этого литератора к Прилепину). Ведь очень же ему хочется, даже наверняка кушать не может…

Вообще жажда убивать и вцепляться в горло – повсеместна. На днях один депутат Госдумы прямо молил: введите смертную казнь, и мы сразу расстреляем несколько миллионов.

Главарям «союза или братства» вряд ли нужны сегодня миллионы лишённых жизни. Им важнее держать подмятых в напряжении, долавливать точечно, показательно. Чтоб, так сказать, и Олег Миронов, вроде как устроивший что-то (сам парень показаний не даёт) на концерте Макаревича в назидание остальным торчал за это в СИЗО, но и чтобы Андрей Макаревич не имел возможности устраивать концерты. Этакий статус-кво.

Процитирую слова того, о ком нынче вспоминают всё больше в связи с «пятой колонной». Типа, вот ярчайший её представитель, из подобных ему и выросли нынешние нацпредатели… Александр Солженицын писал: «…Вечные и постоянные «враги» – удобная основа ваших должностей и вашего существования… Да что бы вы делали без «врагов»? Да вы б и жить уже не могли без «врагов», вашей бесплодной атмосферой стала ненависть, ненависть, не уступающая расовой».

Написано почти полвека назад, а подходит к нашему времени один в один. Как на нас сшито.

Февраль 2015

Косьба

С месяц назад, после одного литературного вечера, ко мне подошёл пожилой благообразный мужчина и, отведя в сторону, стал показывать ксерокопии газетных публикаций и рассказывать о том, что много, очень много противников существующего режима и просто активных людей или загадочным образом умирает, или их убивают. Называл фамилии. Одни мне были хорошо знакомы, другие слышал впервые.

«А зачем вы мне это всё говорите?» – спросил я.

«Как же! – изумился моему непониманию мужчина. – Вы должны об этом написать!»

Я усмехнулся, ещё немного послушал, покивал и с трудом распрощался, обещав «подумать».

Признаюсь, обещание не сдержал – не думал об этом. Другие мысли занимали голову. Но вот произошло два события, которые заставили задуматься.

В начале прошлой недели мне сказали, что убит актёр Александр Анохин. Полез в интернет, чтобы найти подтверждение этого почти слуха, и с трудом нашёл.

Оказалось, что Александром Анохиным его давно не называли, он был известен под именем Святослав (в других источниках «Светослав») Свирель. Жил с семьёй в своём доме под Москвой, стал родновером. «Записывал песни семейного ансамбля «Горына Славица», проводил традиционные славянские праздники и обряды на своём святилище, вёл славянские свадьбы и венчал людей, давал славянские имяреки, занимался народным оздоровлением, помогал людям избавиться от тяжёлых зависимостей. Светослав также вёл просветительскую деятельность о величии народной русской традиции. Последний период своей жизни он занимался записью и озвучиванием книг известных и великих авторов славянского мира. Например, Афанасьева «Поэтические воззрения славян на природу» и Орбини «Славянское царство».

Поздно вечером 24 февраля к его дому подъехала машина и стала сигналить. Александр вышел за ворота и получил автоматную очередь. Погиб на месте. В 44 года.

Я познакомился с ним году в 97-м. Тогда это был гуттаперчевый юноша, улыбчивый, остроумный. Пластический артист. На жизнь себе и своей семьи зарабатывал танцами, в том числе и, так сказать, непристойными. Об этом он рассказывал мне сам. Жаловался. Говорил, что хочет заниматься искусством, а приходится «извиваться перед извращенцами». Говорил о смысле жизни, что ищет этот смысл, какую-то суть…

Потом он куда-то пропал. Многие куда-то пропадали в конце 90-х. И вот спустя полтора десятилетия такая новость. Погиб… Нет, не просто погиб, а расстрелян из автомата.

Кто его расстрелял, за что – какая, по сути, разница? Гадать и строить предположения не берусь. Способ убийства здесь важнее, чем само убийство.

А спустя трое суток – убийство Бориса Немцова. Шёл по мосту и то ли из подъехавшей машины выстрелили несколько раз из пистолета, то ли взбежавший по лестнице человек открыл огонь. Немцов погиб на месте.

Бориса Немцова я впервые увидел в те же времена – в конце 90-х. Он пришёл на собрание молодых писателей в одной из комнаток ЦДЛ и стал говорить, что нужно писать о том, какие возможности даёт рыночная экономика, что необходимо показать в литературе людей «новой России», жизнь среднего класса…

Кстати, с молодыми пытались работать тогда многие государственные и окологосударственные мужи. Помню, собирали нас, тогдашних двадцатилетних Георгий Боос, Сергей Ястржембский, тоже призывали писать о «новой России» и возможностях свободного рынка. Но наталкивались на угрюмое молчание и, пожимая плечами, уходили.

Ушёл тогда и Борис Немцов, явно недоумевая, почему творческая молодёжь не поддержала его инициативы.

Спустя десять лет я снова увидел Немцова. Точнее, стал видеть очень часто. Выдавленный из кабинетной политики и экономики, он принялся участвовать в уличном протесте. В основном как примкнувший, а не организатор. И, будучи медийной фигурой, становился лицом акции.

Так произошло и 10 декабря 2011 года, когда заявленный митинг на площади Революции решено было перенести на безопасную Болотную площадь… Я уже много раз писал об этом событии: на мой взгляд, это ключевой момент современной истории России, – этот перенос, увод людей от стен Кремля «на Болото».

Об участии Бориса Немцова и таких же «непримиримых оппозиционеров» в секретных переговорах с московской мэрией подробно рассказано в ряде публикаций (например, в журнале «The New Times», № 40, 2012). Причём инициаторами переноса выступили именно эти «непримиримые оппозиционеры», долго уговаривавшие девушек-заявительниц митинга на Революции согласиться с переносом. Взяли измором…

Помню, как Немцов, в расстёгнутой куртке, без шапки на морозе, высокий, красивый, одухотворённый, строил на площади Революции демократов, анархистов, националистов, коммунистов в колонны и указывает им путь до Болотной… В тот момент у меня не было к нему злости, а скорее – сочувствие. Словно человек распоряжается на собственных похоронах.

Потом была долгая агония протеста, потом – месть режима за этот протест, а затем режим нашёл, на что отвлечь пытающиеся мыслить массы россиян. И мы второй год следим за событиями на Донбассе. А самые активные едут туда и гибнут…

Последний раз я видел Бориса Немцова в суде, где зачитывали обвинение Удальцову и Развозжаеву. Зал был заполнен, в него больше никого не пускали, но для опоздавшего Немцова приставы сделали исключение. Тяжёлые деревянные двери за ним плотно закрылись… И вот, спустя семь месяцев, на экране телевизора лежащее тело, лужица крови…

Знающим биографию Бориса Немцова трудно горевать о его кончине. Но его убийство не может не возмутить. Как любое убийство. А этих убийств всё больше и больше, и они происходят как-то запросто. Бац, бац!.. Правоохранительные органы начинают искать убийц, вводят план «Перехват», прорабатывают разные версии…

Представители власти заявляют, что убийство Немцова носит явно провокационный характер, направлено, по сути, против власти. Может, и так. Но, с другой стороны, известна схема: «Нет человека – нет проблемы». Можно сколько угодно кричать о Юрии Щекочихине, Анне Политковской, Поле Хлебникове, Викторе Илюхине, строить гипотезы, опровергать, пытаться найти им замену. Но их-то нет. Они замолчали, они больше ничего не сделают, ничто не расследуют. То же и с Немцовым. Его больше нет. И не будет.

Немало тех, кто рад его смерти. «Поделом». Зря радуются. Не в Немцове дело. Идёт большая косьба, которая срезает и ещё срежет многих и многих.

Года полтора назад в одной из заметок я написал: «Услышав дня через два-три после показа фильма «Анатомия протеста-2», что всех, кто в нём фигурирует, посадят в ближайший год, я, помню, не поверил. Но вот прошло месяцев восемь, и мы видим, что Константин Лебедев уже сидит, Развозжаев, Боровиков, Удальцов арестованы, Илья Пономарёв и Геннадий Гудков находятся на грани уголовных дел (а может, уже и завели дела, какая, в сущности, разница); Каспаров по неподтверждённым данным эмигрировал, Навального активно судят…» Коса работает не так энергично, как предсказывали («в ближайший год»), но с тех пор коса срезала ещё нескольких. Кого-то отправили за решётку, Немцова вот лишили жизни.

Качаем головами, вздыхаем и ждём продолжения. Остановить косу некому.

Март 2015

По пути в Лету

Не так давно Социальная платформа партии «Единая Россия» провела заседание, на которой решено было начать «экспертную работу по подготовке возможных поправок в Трудовой кодекс, а также введения в реестр профессии «писатель».

Инициатор этого процесса депутат Госдумы Железняк объяснил: «В Год литературы было бы актуально проработать на законодательном уровне вопрос предоставления социальных гарантий востребованным обществом российским литераторам, чьё творчество призвано способствовать духовному воспитанию наших граждан, особенно подрастающего поколения».

Эти слова тут же вызвали шквал комментариев. По большей части ироничных и негодующих. Приведу высказывание Ирины Прохоровой, которая в последнее время стала одним из главных экспертов по литературным вопросам на радиостанции «Эхо Москвы»:

«Слушайте, вот ничего страшнее этого заявления (Железняка – Р.С.) быть не может. Это мы знаем, это попытка новой цензуры. Мы уже проходили всё это: правильные писатели, неправильные, создавать им все условия, они пишут правильные романы, с точки зрения не читателей и их таланта, а вот с точки зрения политической конъюнктуры. Это ещё хуже, чем писателю искать дополнительные средства к существованию. Это значит, будет армия, простите, бездарностей, которые будут писать по принципу «чего изволите», а серьёзные писатели вообще будут, так сказать, отодвинуты от возможности нормального функционирования. У них начнут искать какие-то непатриотические мысли. Ну, в общем, всё это уже проходили в совсем недавнем прошлом. Эта попытка регулирования под видом заботы известно, чем заканчивается. Это развращение писательской среды. <…> Кто будет там замерять духовность? Господин Железняк? И у каждого свои представления о духовности. Ничего нет ужаснее идеологических вот этих историй. То партийность, народность, то духовность у нас. Это всё опять изуродует русскую литературу, угробит огромное количество жизней и талантов. И я бы, честно говоря, воздержалась от всех этих странных рудиментов прошлого».

Можно согласиться с негодованием Ирины Прохоровой. Что значит «востребованные обществом российские литераторы, чьё творчество призвано способствовать духовному воспитанию наших граждан, особенно подрастающего поколения»?

Думаю, вряд ли социальные гарантии будут предоставлены десяткам, а то и сотням талантливых авторов, чьё творческое внимание сосредоточено на язвах нашего общества, на отрицательных моментах, на проблемах. Они не занимаются морализаторством, не воспитывают читателя напрямую, и потому формально не способствуют…

А что такое «граждане» применительно к художественной литературе. С древних греков (а может, и с более глубоких времён) в литературе и вообще культуре существует проблема «поэта и гражданина». Множество поэтов погибли потому, что были негражданами, или неправильными гражданами, или недостаточно правильными гражданами…

В русской литературе пиком этой проблемы стала эпоха позднего Льва Толстого. «Как и все «абсолютно последовательные» христиане, Толстой – крайне плохой гражданин. Но когда этот крайне плохой гражданин начинает, со свойственной ему силой, анализировать душевные движения представителей и защитников существующего порядка; когда он разоблачает всё вольное и невольное лицемерие их беспрестанных ссылок на общественное благо, – тогда на его счёт приходится занести огромную гражданскую заслугу», написал о Толстом Плеханов. И, по-моему, очень верно написал.

Спор о взглядах Льва Толстого вспыхнул в последнее время с новой силой. У некоторых правильных граждан случаются буквально нервные приступы от многих высказываний писателя; выяснение позиции Толстого по вопросу Балканской войны доходит чуть не до драк… Был бы включён Лев Толстой в категорию «востребованных», если бы статус писателей решили законодательно оформить при Александре III или Николае II?.. А Гаршин, Чехов, Горький, Леонид Андреев? И так далее… Коллективный сборник страниц в двести набрался бы, наверное. Не больше.

В советское время тоже с «литераторами, чьё творчество призвано способствовать духовному воспитанию наших граждан, особенно подрастающего поколения» было не очень-то благополучно… В последние годы вышло множество книг на тему «Сталин и писатели». Очень интересное, кстати, чтение. И в книгах этих подробно описывается, как Сталин буквально своими руками пытался создать советскую литературу. Казалось, у него и других дел не было, кроме как собирать работников идеологического фронта, некоторых писателей и объяснять, как и что нужно писать.

Последняя по времени книга, которую я прочёл об этом, «Феникс поёт перед солнцем» Натальи Ивановой. Точнее книга не только о временах Сталина, но самые яркие очерки посвящены Пастернаку, Ахматовой, Булгакову, Мандельштаму, Платонову, Фадееву, Катаеву, Симонову. То есть тем, кто находился в сфере внимания Сталина. И вождь их то опекал, то наказывал, намекал, советовал, а то и откровенно приказывал, что и как надо писать, а что переделать в написанном… Тщательно отбирал кандидатов на премии, прорабатывал вопросы гонораров, литературной периодики, часто повторяя, что «нам не жалко денег».

Но по большому счёту создать настоящую советскую литературу Сталину не удалось. По-настоящему сильных и притом правильных произведений в те годы появилось очень немного. В полумифической сталинской фразе «других писателей у нас для вас нет» слышится покорность судьбе – талант нельзя воспитать и купить…

Зато какой вал жизнеутверждающих произведение породила оттепель!.. Сейчас к шестидесятникам относят почему-то только поэтов-эстрадников и авторов исповедальной прозы. Но шестидесятниками были и Николай Рубцов, и Василий Шукшин, и Юрий Бондарев, и Василий Белов, и Станислав Куняев… Это позже их пути разошлись, а на определённом временном отрезке, скажем, Бондарев и Аксёнов, Евтушенко и Куняев были соратниками.

Николай Рубцов писал стихотворения вроде такого:

Старпомы ждут своих матросов.

Морской жаргон с борта на борт

Летит, пугая альбатросов,

И оглашён гудками порт.

Иду! А как же? Дисциплина!

Оставив женщин и ночлег,

Иду походкой гражданина

И ртом ловлю роскошный снег…

Не была чужда ему на рубеже 50 – 60-х и придуманная Маяковским, усиливающая энергетику стиха «лесенка», которую вернули «эстрадники».

Славили прогресс комсомольский поэт Василий Белов в Вологде, молодой очеркист Валентин Распутин в Красноярске…

Наверняка и тогда было немало конъюнктурщиков, писавших по принципу «чего изволите», но в подавляющем большинстве, уверен, авторы были искренни. Сама общественная, политическая атмосфера располагала к бодрой, созидательной литературе.

Потом оттепель сменилась заморозками, позже – застоем. И изменилась литература. И никакие совещания и заседания, директивы и оргмеры (о них постоянные читатели «Литературнаой России» подробно знают по очеркам Вячеслава Огрызко, Михаила Золотоносова, некоторых других исследователей) не могли изменить ситуацию – если писатели не видели больших смыслов и идей в жизни, не получалось отображать их в литературе. Искреннее воспевание сменилось искренней критикой.

Тогда, под конец 60-х, появилось течение деревенской прозы, по сути своей абсолютно антигосударственное течение… О деревне писали и раньше, конечно, но критикуя отдельные недостатки, призывая модернизировать крестьянский труд. Деревенщики же (первоначально это был ругательный термин) почти открыто заявили: оставьте деревню в покое, дайте труженику быть хозяином на земле… А немного позже началось оплакивание деревни, которая попросту гибла, уничтожалась…

Интересно, что деревенщики были не только страшно популярны в обществе, но и признаваемы властью. Василий Белов, Валентин Распутин, Фёдор Абрамов, Виктор Астафьев в самые застойные годы стали лауреатами Государственной премии СССР, а ведь именно эти писатели ставили самые острые вопросы перед государством. Недаром многие исследователи не диссидентов, а деревенщиков называют главными разрушителями советской строя.

Кстати, как-то уму непостижимо, что Валентина Распутина государство на протяжении нескольких десятилетий награждало за повесть «Прощание с Матёрой», выпускало и выпускало новые тиражи этой книги, в то же время строя и строя новые ГЭС, затапливая водохранилищами тысячи квадратных километров обжитой земли. Государственную премию России Распутину вручили в 2012 году, как раз тогда, когда запускали на Ангаре новую ГЭС – Богучанскую, которая погубила старинные сибирские деревни и сёла Кеуль, Паново, Кежму…

Вспомним, какие произведения были у читателя наиболее востребованы в годы застоя. Вовсе не воспевающие, а критикующие. Воспевать-то по существу было нечего, настоящего движения страны вперёд не чувствовалось, зато язвы разложения расползались по телу общества. Последние произведения Василия Шукшина, Виля Липатова, Фёдора Абрамова, Юрия Трифонова, Владимира Тендрякова, проза Белова, Распутина, Владимира Крупина, Бориса Васильева, Виктора Астафьева и многих, многих других, – везде о недостатках, о тёмных сторонах жизни, повсюду предупреждение, что если всё будет продолжаться так же, неминуема катастрофа.

Перестройка не дала новой волны бодрых и созидающих писателей. Во-первых, она изначально главной своей составляющей сделала не созидание, а обличение. Во-вторых, те ростки перестроечной литературы, что стали было появляться в середине 80-х, были похоронены под валом возращённой, ранее запрещённой, андеграундной литературы. А в-третьих, перестройке почти с самого начала стали сопутствовать пустые полки магазинов, межнациональные конфликты и тому подобное, что делало невозможным писать бодро, что-то воспевать, жизнеутверждать… Да и власти, кажется, не нужны были новые Евтушенко и Аксёновы образца конца 50-х. Зачем надо обновлять дорогу к коммунизму, если, как признался последний Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачёв (не тогда, в 1986-м, признался, а много позже), целью его жизни «было уничтожение коммунизма». Вот и уничтожали, заодно разваливая Советский Союз, не перестраивая, а руша экономику, культуру вместе с литературой. С социалистическим реализмом выплеснули заодно и вообще социальность, серьёзность, реализм…

Некоторые признаки обновления литературы наметились в самом начале 00-х. Но лишь наметились. Нового героя как такового не появилось, его зародыш заслонил широкоплечий антигерой, критичность не переросла в созидание. Из всего десятилетия нулевых, от которых мы уже достаточно отдалились, я лично могу выделить повести «Ура!» Сергея Шаргунова и «Санькя» Захара Прилепина в которых дыхание обновления сильнее критики. Но «Ура!» многие восприняли как ничего не имеющий под собой манифест, да к тому же, соединив героя и автора, кое-кто использовал это, чтобы показать, сколько всего запретного испытал и испробовал реальный Шаргунов, стремившийся стать депутатом, политиком. (Неспроста автор во втором издании «Ура!» переименовал лирического героя из Серёжи Шаргунова в Павла Уражцева.) А Санька Тишин, герой прилепинской повести, и его товарищи изо всех сил стараются быть гражданами в стране, которой граждане, по сути, не нужны. Недаром и спустя почти десять лет после издания «Саньки» происходят попытки изъять книгу из библиотек, запретить спектакль по этой повести, раздаются обвинения в экстремизме…

В остальных же, часто очень талантливо написанных, сильных и честных произведениях мы видим практически исключительно критику современного положения дел, придавленных очень нелёгкой действительностью персонажей. Разброс от критического реализма до декаданса с элементами посерьёзневшего постмодернизма. «Способствовать духовному воспитанию наших граждан, особенно подрастающего поколения» эти произведения при всём желании ответственных за это воспитание господ вряд ли способны.

Но всё же я бы не отвергал инициативу депутата Железняка совершенно. Что-то делать нужно. Действительно, нужно. И с писателями, и с литературой и с духовным воспитанием граждан.

Организацию писателей и придание им статуса сейчас трогать не буду, русская литература худо-бедно существует и изредка вспыхивает произведениями, что наверняка останутся в её истории, будут читаться будущими поколениями; уверен, история русской литературы будет ещё долгой… А вот над духовным воспитанием граждан, которому литература должна вроде бы способствовать, поразмышлять хочется.

И вот сразу встаёт вопрос: на чём воспитывать, на каких примерах?.. С 1992 года мы живём в капиталистическом государстве. В конце 80-х пытались скрестить капитализм с социализмом, рассматривали разные модели капитализма, а потом, после запрещения КПСС и распада СССР бросили скрещивать, выбирать, отпустили вожжи.

Вот сижу и пытаюсь припомнить в мировой литературе писателей, которые бы не критиковали капитализм. Были, конечно, те, кто терпимо относился к этой системе в своём творчестве, сравнивая её с барачным коммунизмом, но большинство-то капитализм попросту ненавидели. А нам пусть не очень активно, но настойчиво рекомендуют писать о том, как неплохо, по сути-то, живётся в современной России. При капитализме, – а при чём ещё?

Я довольно много читаю, или по крайней мере пытаюсь читать современных русских авторов. И примерно 70 % повестей и романов – о прошлом. То есть о доельцинских временах. Мужчины любят сталинскую эпоху, времена Николая Второго, революции, а женщины – томление 70 – начала 80-х годов прошлого века. Ещё любят писать наши литераторы о недалёком будущем. Пророчат разные ужасы: одичание, новую гражданскую войну, подземную жизнь после ядерных ударов…

О настоящем пишут мало, а если и пишут, то в основном как-то обтекаемо. Обтекаемо критикуют, обтекаемо хвалят, сравнивая с тем, что было при совке… Причём к теме совка обращаются по большей части те, кто были тогда подростками или вовсе младенцами.

Недавно в одной из заметок, опубликованных в «Литературной России», я вспоминал, как в конце 90 – самом начале 00-х нам, совсем молодым тогда писателям Борис Немцов и другие деятели капитализма советовали писать об успешных людях, о среднем классе. Никто из нас эти инициативы не поддерживал, один раз только кто-то выкрикнул: «Покажите таковых, мы попробуем».

Года три-четыре назад Сергей Шаргунов собирал писателей обсуждать проблему положительного героя в литературе. Обсуждения были бурными, но, кажется, ощутимых плодов не принесли.

Кстати, примерно в то же время сама жизнь дала нам пример такого положительного героя. Нет, героя без всяких прилагательных… В сентябре 2010 года Ту-154 с отключившейся электроникой, системой доставки топлива, без радиосвязи, кружил над северной тайгой. Топлива в расходных баках оставалось на несколько минут полёта. И тут пилоты заметили взлётно-посадочную полосу. Увидев, что на полосе нет посторонних предметов, решили садиться. Другого выхода не было… Приземлились благополучно, без пострадавших.

Это назвали чудом, тогдашний президент России Дмитрий Медведев наградил экипаж орденами, оба пилота стали Героями Российской Федерации. А народным героем стал Сергей Сотников, начальник вертолётной площадки, который по своей инициативе на протяжении многих лет следил, чтобы полоса закрытого не в «лихие 90-е», а в 2003 году и затем исключённого из навигационного реестра аэропорта «Ижма» была в относительном порядке.

Говорят, конфликтовал с односельчанами, не разрешая оставлять на полосе машины, сушить брёвна, с предпринимателями, стремившимися приспособить почти полтора километра бетонки для дела.

Да, Сергей Сотников – бесспорный герой. И вообще история очень похожа на притчу. Притчи обычно придумывают мудрецы, а тут сама жизнь подарила нам такой сюжет. Недаром за него ухватились и пишущие (и я в том числе), и снимающие фильмы, не говоря о журналистах.

И вроде бы странно, что власть на Сотникова поначалу не обратила почти никакого внимания. Ему вручили ведомственную почётную грамоту и небольшую денежную премию, потом – республиканскую грамоту. Не больше… Зато народ признал Сотникова. Ему была присуждена премия «Народная симпатия», блогеры собрали деньги и купили снегоход; Сотников стал лауреатом премии имени Владимира Высоцкого «Своя колея». И лишь через полтора года, под давлением общественного мнения, начальнику вертолётной площадки была вручена довольно странная награда – медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени.

Да, вроде бы странно. Но я, кажется, могу понять, почему на поступок Сотникова власть старалась не обращать большого внимания: сохраняя полосу, он поступал не по понятиям, не по новому, капиталистическому, закону. Его вполне могли осудить за самоуправство, захват чужой собственности. Ведь он – начальник вертолётной площадки, а полоса в его зону ответственности не входит. И пошёл вон с неё.

Спасла площадку путаница в формах собственности. Никто не мог доказать, что имеет на неё право. Пока выясняли и решали, боролись, оформляли и переоформляли документы, Сотников считал себя её хозяином. А тут и самолёт прилетел…

Вдобавок площадку в Ижме заливали на месте, а не укладывали готовые бетонные плиты. Не получилось разобрать и вывезти, как разобрали и вывезли десятки и десятки полос по России. За недели разбирали аэродромы стратегической авиации. И не при «совке», не при Ельцине, а позже…

Поступок Сотникова пытавшегося сохранить исключённый из всех документов аэропорт, продемонстрировал, что происходящее в стране – неправильно. Его героизм, это чьё-то преступление. И потому Сотникова не выставляли героем, а тогдашний премьер-министр В.В. Путин при встрече спросил с недоумением: «Вы же понимали, что вроде этот аэропорт не планируется к использованию. Вы зачем поддерживали его в работоспособном состоянии?» И Сотников как-то смущённо признался: «Я надеялся, что возродится…»

Почему я так подробно остановился на этом случае? По-моему, это как раз пример того, на чём нужно воспитывать граждан. Хотя… Начни анализировать причины, породившие такого человека, как Сергей Сотников (а он не один по России) и можешь навлечь на себя гнев того же депутата Железняка, а то и интерес прокуратуры, которая увидит в твоём тексте призыв к изменению государственного строя или чего-нибудь подобного.

По сути-то даже в самое советское время самые жизнеутверждающие произведения строились на критике тёмных сторон действительности, борьбе с ними. Когда эта критика и борьба затухали, вспоминали о «теории бесконфликтности» и боролись с нею. Сначала при Сталине, потом при Хрущёве…

Сегодня писатели, решившие обратиться к современности, поставлены в тяжёлое положение. Во-первых, многие попросту не способны показать эту современность честно и глубоко, так как, по выражению Гоголя, являются «людьми кабинетными», «осуждёнными уже самим званьем писателя на сидячую, затворническую жизнь». Действительно, сколько мы встречаем книг, наполненных умными мыслями, написанных искуснейшим слогом, но в отношении реалий совершенно беспомощных…

А во-вторых, даже те немногие, кто знает жизнь и имеет талант её описать, останавливаются в размышлении: а стоит ли писать всё, что вижу? не окажу ли я правдой услугу врагам России?

Очень хорошо, что Максим Атякшев в № 10 «Литературной России» (статья «Ответим клеветникам во имя духовности?») обратил внимание на эту проблему, взяв за основу нынешнюю позицию Михаила Тарковского… Вновь цитировать слова Тарковского не буду – откройте газету, прочитайте…. В двух словах призыв звучит так: произведениями искусства нужно дать отпор клеветникам России.

Тарковский – писатель удивительный. В его прозе есть та нота, что отличает русскую прозу от русскоязычных опытов. Он сибиряк не по рождению, а, что важнее, по духу. И как человек пришлый, но укоренившийся на новом для себя месте, Тарковский смог увидеть и описать то, что местные не замечают, к чему привыкли с рождения… Тарковский увидел и описал и прекрасное, сильное, и, к сожалению, тёмное, гибельное.

Прочитав его первую книгу «За пять лет до счастья», вышедшую в самом начале 00-х, я стал повсюду говорить о Михаиле Тарковском. Мне казалось, что все должны прочесть его повести и рассказы, все должны их полюбить. И с удивлением увидел, что большинство тех, кому я говорил это, оказывается, прозу Тарковского знали, но не переносили, считали враждебной. «Как он людей показывает? Алкоголики, дебилы, без искры духовности. И с моралью у них проблемы явные». Я пытался доказывать, что в жизни так и есть, и таких людей надо пожалеть, что и делает Тарковский, но мои московские знакомые в большинстве своём были непримиримы: это вредные тексты.

Теперь Михаил Тарковский, продолжая в прозе (почитайте новые части романа «Тойота Креста») показывать непростых, неодноцветных людей, живущих в не слишком-то ласковом мире, называет чьи-то произведения вредными. Относит к таким вредным, например, фильмы «Белые ночи почтальона Тряпицына», «Левиафан». Может быть, они действительно вредны по каким-то соображениям, в определённых обстоятельствах, не буду доказывать, что «Белые ночи…» сделан абсолютно честно, без утрирования, но и ненависти к России я в обоих этих фильмах не увидел.

А что, разве не продолжается сегодня, прямо сейчас, одичание многих регионов России от ближнего Подмосковья до Крайнего Севера и Дальнего Востока; разве выдумана фабула «Левиафана». Я знаю десятки семей, которые лишились родных домов, своей земли так же, как и герой этого фильма. Некоторые, упиравшиеся, если и не попали за решётку, то получили условные сроки или крупные штрафы, кое-кто странно быстро умер…

Бороться с такими произведениями искусства нужно, но бороться делами, а не клеймением.

Михаил Тарковский, знаю, много делает для Сибири, в Красноярске его называют настоящим подвижником. Но подвижники, сколько бы их много ни было, не справятся. Справиться может государство, если уж мы живём в государстве. Но чуть что, руководители этого государства отсылают нас к бизнесменам, встаёт ли вопрос о малой авиации, об электричках, да и о многом другом. Государство, наше нынешнее капиталистическое государство, опутало себя всевозможными АО, спряталось за них от народа. Оно может сколько угодно сажать в тюрьмы начальников этих всевозможных АО за то и за это, но ликвидировать лабиринт между собой и простыми людьми не попробует. Зачем? Пусть людишки бродят по этим лабиринтам в поисках справедливости…

Власть Ельцина-Путина долгое время почти не замечала художественную литературу. Занималась телевидением, газетами, интернетом. Сейчас вроде бы стала обращать. Чётких требований к литературе пока не слышно, но вот таких пожеланий, какое высказал депутат Железняк, раздаётся всё больше. И во всех упоминается духовность, мораль, патриотизм, воспитание юного поколения…

Но как писать об этом, когда устройство нашего государства, по сути, противоречит этим понятиям? Я хорошо помню советский период конца 70 – 80-х. Было то, что мне ребёнку и юноше не нравилось, но было очевидно, что человека тогда ценили, о нём заботились, давали понять, что нужен каждый, каждый может быть полезен. Многих, и меня в том числе, эта забота раздражала. А потом она кончилась. И теперь нам дают понять, что нас слишком много, и если кто хочет добиться успеха, попросту жить более или менее прилично, должен бороться с ближним. Конкуренция.

И какая может быть духовность, какая мораль, какой патриотизм в обществе, где все вынуждены бороться друг с другом? Зачем воспитывать юное поколение, когда оно – угроза поколениям предыдущим?.. К тому же если даже кто и захочет проявить заботу, человечность, настоящую, а не показную духовность, рискует поплатиться за это. Нарушит какую-нибудь инструкцию, регламент, подзаконный акт – и привет…

Я тут на протяжении нескольких недель читал прозу Владимира Тендрякова 50-х годов. До этого, давно, прочитал «Не ко двору», а теперь решил познакомиться подробнее с ранним творчеством этого писателя.

О Тендрякове в последние десятилетия не то чтобы забыли, но упоминают через запятую. Советский писатель, много издавался, был в обойме, но в то же время кое-что писал в стол. Умер на пороге перестройки, в перестройку его произведения из стола издали, пообсуждали и отложили – смело, но не высшие образцы прозы… В общем, Тендряков проходит по разряду «честный советский писатель».

«Падение Ивана Чупрова», «Не ко двору», «Тугой узел», «Ухабы», «Чудотворная» – живая проза, которая льётся словно сама, без усилия. Нет, иногда спотыкаешься. В «Чудотворной» автор, на сегодняшний взгляд, очень резко, как воинствующий атеист, пишет о религии, хотя тут же показывает жизнь людей в посёлке так, что задаёшься вопросом: а что им ещё делать как не верить в бога? И проблема здесь не в том, что одни строят коммунизм (повесть 1958 года), а другие мешают и тянут народ в опиум. Нет, просто людям (малой части жителей посёлка, кстати) необходимо чудо. Безногому инвалиду войны, изработанным, больным старухам, брошенному детьми старику, женщине с неправильной беременностью, матери главного героя, Родьки, от которой сбежал муж… Иногда кажется, что автор нарочито резок в оценках, чтобы не проникнуться к этим персонажам откровенным сочувствием.

Вообще в «Чудотворной» ставятся очень сложные и болезненные вопросы социальной жизни. Такие произведения, конечно, с поправкой на время, должны бы обильно появляться и нынче, когда люди вноаь пытаются найти опору, успокоение в религии, надеются на чудо, понимая, что реальность враждебна к ним. Но авторы, кажется, боятся затрагивать такие вопросы. Уже какое десятилетие самым популярным сюжетом на религиозную тему следующий: человек погряз в мирской суете, в бездуховности, запутался, нагрешил, а потом опомнился и стал строить или восстанавливать церковь… К сожалению, всё куда сложнее.

Запинаешься в повестях Тендрякова и от обилия секретарей райкомов, комсомольских секретарей с их пылкими то правильными, то обманчиво правильными речами, которые вдоволь напародировали отечественные постмодернисты и концептуалисты первой волны… К сожалению, новым читателям сложно разобраться в структуре того советского общества, понять детали бытия людей той затонувшей атлантиды…

А вот какой рассказ Тендрякова хотелось бы выделить – это «Ухабы». Рассказ по форме простой, и этой простотой бьющий по читателю с необыкновенной силой.

Коротко передам сюжет.

Из-за затяжных дождей дорога, соединяющая маленький городок с железнодорожной станцией стала непроезжей. Но нужно привезти со станции срочный груз. За ним отправляют Василия Дергачёва, который славится умением пробираться на своём грузовичке через любую топь.

По пути Василий набирает целый кузов попутчиков и на одном скользком повороте, стараясь объехать глубокую лужу, опрокидывается. Все, кроме молодого парня, успевают выскочить из кузова. Парень зацепился сапогом за проволоку, которой был примотан борт, и его придавливает машиной. Парня вытаскивают, но очевидно, что у него серьёзно повреждены внутренности.

Соорудив носилки, пострадавшего несут в ближайшее село, где есть больница… Один из пассажиров, молодой лейтенант, протестует: «Надо немедленно вызвать сюда врача и участкового милиционера… Для суда важно, чтоб всё осталось на месте, как есть». Он требует это слишком уж горячо, заметен авторский перебор… Жена лейтенанта поражена поведением мужа, хватается за ручку носилок: «Не буду жить с тобой!»

Шофёр Василий, конечно, подавлен, чувствует свою вину, понимает, что его будут судить – людей везти он не имел права… Лучше всех, почти героически ведёт себя директор МТС (машинно-тракторной станции, а не оператора сотовой связи) соседнего села Княжев. Его советы точны и верны, он несёт раненого без ропота, подбадривает остальных.

Парня доставляют в больницу, и Княжев, отказываясь от благодарностей Василия – «за такие вещи спасибо не говорят» – уходит на МТС, где его ждут. МТС как раз в этом же селе…

Фельдшерица осматривает парня и говорит, что нужна операция. Хирург только в том городке, откуда ехали Василий и попутчики. Это в тридцати километрах. Машина не пройдёт, на телеге нельзя – растрясёт, и так от каждого движения парень стонет и бледнеет. Единственное – на тракторных санях.

Василий и преобразившийся лейтенант идут к Княжеву за трактором. А тот – не даёт. «Никак не могу распоряжаться государственным добром не по назначению». И, после того как Василий и лейтенант начинают его стыдить, даёт прочесть документ, в котором председатель райисполкома категорически запрещает использовать тракторы как транспортные машины.

В общем, Княжев непреклонен. «Попросите для больного кровь – отдам, попросите для него рубаху – сниму. Но тут не моё, тут не я распоряжаюсь».

Василий с лейтенантом ищут по селу то одного начальника, то другого, звонят в городок, но не находят тех, кто может – вправе – приказать Княжеву дать трактор. На дворе ночь, телефонная связь слабая… Узнают, что из городка отправился к ним хирург, но он вряд ли быстро доберётся по такой дороге.

В конце концов прибегают к участковому. «Требовать трактор прав мне не дано», – заявляет милиционер. – «Ежели бы капитан Пичугин, начальник густоборовского отделения милиции, нарисовал распоряжение: так и так, товарищу Копылову, мне то есть, вменяется в обязанность конфисковать на энное количество времени трактор, я бы…» Поняв, что и здесь им не помогут, Василий и лейтенант поворачиваются уйти, но милиционер пытается остановить Василия: «Я обязан задержать шофёра, сесть и спокойненько, пункт за пунктом, нарисовать протокол». – «Нарисовать бы на твоей сытой физиономии…» – перебивает его лейтенант. Участковый не проявляет настойчивости.

Решают всё-таки везти на телеге. Но очень быстро парень начинает просить остановиться: «Умру, так в покое!»

Лейтенант не выдерживает и бросается обратно в село: «Я этого подлеца вытащу! Я вырву у него трактор. Если не даст, в каждый дом стучать буду. Весь народ на ноги подниму. Бунт устрою! Вырву трактор!»

И через несколько часов он действительно возвращается на тракторе. Вырвал. Но поздно – парень умирает.

Можно винить лишь Княжева, а можно поставить под сомнение слишком строгую дисциплину, беспрекословное исполнение распоряжений…

«Ухабы» были впервые опубликованы в 1956 году в не очень-то популярном тогда «Нашем современнике». Государство вполне могло сделать вид, что не заметило этот рассказ, включая его тихо-мирно в дальнейшие сборники Тендрякова. Но «Ухабы» были изданы миллионным тиражом, по всей стране проходили обсуждения этого рассказа. И наверняка в случаях, подобных описанному в «Ухабах», многие потрясали этим рассказом, как документом, как последним, неоспоримым, доводом.

Сегодня же не только редкие произведения прозы, в которых говорится о неотложном, вопиющем, требующем изменений остаются лишь каплями в текущей и утекающей широким, но мелким потоком в пресловутую Лету литературе, но и сотни, тысячи статей, документов, журналистских расследований напрасны… Всё сливается в шумовой фон.

Кстати, вполне возможно, что какой-нибудь депутат или общественный активист, попадись им на глаза новые «Ухабы», обратил бы на них внимание прокуратуры или Следственного комитета: проверьте, пожалуйста, вот эту реплику симпатичного автору персонажа, обращённые к законному представителю власти: «Нарисовать бы на твоей сытой физиономии…» И вот ещё: «Бунт устрою!»

Да и вряд ли такие слова нынче уже благополучно дойдут до публикации. Редактор, пронзительно глядя в глаза автору, наверняка предложит: давайте смягчим, зачем так в лоб…

Опубликовать сегодня произведение, призванное «способствовать духовному воспитанию наших граждан, особенно подрастающего поколения» на материалах современной российской действительности – достаточно сложно, донести его до читателя, захлебнувшегося в пёстрой псевдо-прозе, – ещё сложнее. Вот вышла больше полугода назад в журнале «Новый мир» повесть Бориса Екимова «Осень в Задонье», вроде как отвечающая всем пожеланиям депутата Железняка, при этом являясь сильным художественным произведением, и что-то государство не берётся донести его до широко читателя. И критики почти не замечают – нет там стилистических выкрутасов, сюжет не закручен в пружину, игры с интеллектом тоже не наблюдается; как-то нечего и посмаковать.

Потому-то большинство авторов обращаются к прошлому. Там, во временах Владимира Красно Солнышко, борьбы с польскими интервентами и Гришкой Отрепьевым, в теме Великой Отечественной войны, на которой нынче паразитирует огромное количество литературных, кинематографических деятелей куда легче продемонстрировать патриотизм, духовно повоспитывать. И в сюжетном плане оторваться по полной программе.

Впрочем, здесь появляются практически сплошь однодневки, но вечность ли заботит нынешнюю власть? «Всё пройдёт, всё канет в Лету. Но мы должны окружить себя типа духовной защитой, занять быдло поиском внешних и внутренних врагов, чтоб прожить наши жизни так, чтобы, умирая в спецбольницах, было о чём вспомнить». Видимо, стратегия такова.

Март 2015

За стеной или за пазухой?

Так совпало, что я в достаточно небольшой промежуток времени побывал в двух закрытых городах. Раньше о таких точках на карте публично упоминать было рискованно, у них и названия, по существу, подменялись шифрами: Красноярск-26, Красноярск-45, Свердловск-45, Арзамас-16… А теперь вроде бы гласные и негласные запреты сняты, города получили (или вновь обрели) симпатичные названия – Саров, Железногорск, Лесной, Зеленогорск… Вот два последние я как раз и посетил.

Рассказывать, что там делают, из-за чего попасть в эти города возможно лишь по предварительной записи, после некоей проверки, не стану. Я подробности не выведывал. Всё равно своим гуманитарным умом вряд ли пойму, а могут и в нездоровом интересе заподозрить – нынче люди вновь подозрительными стали. Вернее, бдительными.

Знаю, что находятся города в ведении Росатома, занимаются там чем-то, связанным с ураном. И, не исключительно, не только в мирных целях. Ядерный щит с России никто не снимал.

В городе Лесном, что находится во глубине Свердловской области, кстати сказать, есть не только краеведческий музей, но и, так сказать, производственный. Открытый музей закрытого города. Можно осмотреть бомбы и ракеты, сложное оборудование, приборы; на стенах висят стенды с таблицами и цепочками. Но на просьбы объяснить, что это за таблицы и цепочки, сотрудники музея загадочно улыбаются и отвечают: «Повесить нам разрешили, а объяснять, что они означают – пока нет». Настаивать я не решился…

Нельзя так нельзя. И я лучше расскажу не о физике, в которой не бельмеса, а об атмосфере в этих городах, о людях, которые предпочитают жить в Зеленогорске (Красноярский край) за достаточно условной стеной, а в Лесном – за очень даже реальной.

Теперь с некоторым стыдом вспоминаю, как, прочитав книгу Всеволода Бенигсена «ВИТЧ», я публично выражал неверие, что закрытый город может быть так демонстративно закрыт. Буквально отгорожен от остального мира самой настоящей стеной. А Лесной именно такой.

Едешь, едешь по лесам и долам, мимо деревушек и поселков, церквей и знаменитой железной башни Демидова и вдруг упираешься в ворота. На КПП происходит проверка документов, милиционер внимательно всматривается в тебя, и вот наконец ты входишь в город. Он начинается сразу за воротами: жилые дома, детские площадки, гаражи.

Кстати, и с внешней стороны стены тоже есть жилые дома, детские площадки, гаражи. Но это ещё не Лесной…

С последнего этажа девятиэтажки можно обозреть весь город. И не только город, а всю маленькую вселенную со своей рекой и пляжем, своим лесочком, стадионом, спорткомплексами, больницей, гостиницей, учебными заведениями, центральной площадью, строгим зданием, где сидит руководство города… А на пригорке – комбинат, из-за которого и возник Лесной, благодаря которому и существует эта вселенная.

– Да, комбинат, это, конечно, главное, – соглашаются лесничане, – но вообще-то у нас всё есть… По крайней мере, было. Сами себя могли всем обеспечивать. От продуктов до железобетонных плит.

Наверное, это одна из главных отличительных черт закрытых городов: возможность автономного существования. Там, вокруг, всё нарушилось, остановилось, там разруха и паника, а здесь сохранен порядок, продолжается жизнь и работа по установленному распорядку.

И в Лесном, и в Зеленогорске есть свои почти мифические личности. Точнее, их физически давно уже нет, но память о них прочна, они до сих пор своего рода ориентиры, идеал. И характерно, что это не главы города, не партийные секретари, а директоры градообразующих заводов 1950-1970-х годов. В Лесном – Анатолий Яковлевич Мальский, а в Зеленогорске – Иван Николаевич Бортников.

Людская молва представляет их некими титанами. Высочайшее образование и культура, невероятная работоспособность, кристальная честность, требовательность и душевность… После трудового дня они ходили по улицам и следили за порядком, посещали тех, у кого, как заметили, нелады в семье, какие-то проблемы. Разговаривали с людьми, помогали советом, делом… К нарушителям дисциплины, пьяницам были безжалостны.

– В первый раз – предупреждение, а во второй – в двадцать четыре часа чтоб дух испарился!..

Может, так и было: и забота, и кара. А может, воплощение мечты о таком человеке – строгом и справедливом.

Хоть и сдержанно, но люди жалуются на современное положение дел:

– Хозяев много, а порядка нет. У нас и мэр, и сити-менеджер. Запутаешься, кто за что отвечает. Предприятия тоже разным принадлежат. С общественным транспортом вечно проблемы: который городской, так редко ходит, автобусы старые, а этих частников на «Газелях» – полно… Неужели государству выгодно всё в частные руки отдавать. Ведь даже на комбинат покушаются!.. Сейчас, правда, угрозы нет, а лет пятнадцать назад чуть не потеряли…

Люди в Лесном и Зеленогорске – настоящие государственники. По крайней мере, те, кого я встречал. Чувствуется, что они, живя здесь, работая, совершают подвиг (ну или исполняют гражданский долг), и требуют внимания государства. Признательны, что государство их не бросает на произвол судьбы. Заботится.

Довольно много, особенно в Лесном, современных зданий. Но впечатляют те, что построены в 50-е годы. Наверняка и многие областные центры не могут похвастаться такими монументальными строениями, какие есть в этих городах. Думаю, государство хотело создать у жителей уверенность, что они не только не оторваны от большого, цивилизованного мира, а являются его центром. Москва, Ленинград, дескать, – символы, а вот ваш городок и ваш комбинат, это и есть настоящий центр страны. Его сердце.

Филиалы известных вузов. Много спортивных комплексов (недаром, например, пятидесятитысячный Лесной дал нескольких олимпийских чемпионов, десятки чемпионов мира и Европы в разных видах спорта), просторные, богатые библиотеки, Дома культуры напоминают дворцы.

– Но всё-таки, наверное, тягостно жить среди тайги, за стеной? – не без провокативности спрашивал я. – Въезжать, выезжать по пропускам, гостей согласовывать.

– Те, кто тяготится – уезжают. Но таких немного. И что значит – за стеной? Можно считать, что за стеной, а можно – что за пазухой. Телевизор посмотришь, везде всё бурлит, людей сколько неприкаянных… У нас всё же надёжней. Мы, слава богу, при деле.

Да, большие города в России набухают жителями стремительно. Внутренние мигранты, нелегальные и легальные мигранты из соседних государств. Все съезжаются в мегаполисы в поисках лучшей доли, а то и попросту в стремлении выжить.

Нельзя сказать, что вся провинциальная Россия лежит в руинах. Где-то вообще почти благополучно. Но мало где чувствуется у людей сознание, что они нужны стране, от них что-то зависит важное, что они делают нужное государству дело.

В закрытых городах таких людей много.

Тем более, они помнят, знают, какой ценой строились их заводы и комбинаты, города. Стараются не допустить разрушения.

Они, скорее всего, слабее нас, третье десятилетие борющихся на воле свободного рынка за существование. Окрепших, закалившихся в этой борьбе. Но, честно говоря, их стиль жизни мне симпатичен, я даже немного им завидую. Как космонавтам, например, подводникам. Втайне надеюсь, что если прижмет на воле, открыть записную книжку, найти координаты знакомых в Лесном или Зеленогорске, попроситься, пообещать: «Пригожусь!» Может быть, поверят и пустят.

Апрель 2015

Забытый Распутин

В русской истории Валентин Распутин останется как автор деревенской прозы, защитник природы, народных традиций. За ним давно утвердился эпитет «печальный писатель». Но был и другой Распутин – глашатай великих строек социализма, шестидесятник. Такой Распутин почти забыт ныне, но о нём стоит напомнить. И попытаться понять, почему произошла эта перемена…

Во время недавнего литературного фестиваля «КУБ – Книга. Ум. Будущее» красноярский писатель Сергей Данилович Кузнечихин подарил мне книгу Валентина Распутина «Костровые новых городов». «По вашим публикациям видно, – сказал Сергей Данилович, – Распутин вам шибко интересен. Так, может, эта книжка будет полезна».

О вышедших в самом начале 1966 года в Красноярском книжном издательстве «Костровых новых городов» можно прочесть в любой более или менее полной биографии Распутина – первая книга, начало пути. Но найти её непросто; в своё время я спрашивал о «Костровых…» во многих сибирских и московских библиотеках, и её там не оказалось. Заказывать в Ленинке (там-то наверняка есть) всё было недосуг. И вот она сама меня нашла, досталась в личное пользование. Можно листать сколько угодно.

Прочитал я «Костровых…» – формат маленький, объём ровно 100 страниц – в самолёте. Четырёх часов полёта хватило… Читал и всё порывался вскочить с кресла, побегать по проходу. Такая энергия жизни била с пожелтелых страниц, что сидеть было невыносимо. По форме собранные в книгу произведения очерки, а по сути – поэмы. Поэмы в прозе.

Вот первая же страница – начало очерка «Продолжение саянской легенды»:

«Вечер. Палатка. Возле палатки костёр. Возле костра четверо. Искры от костра поднимаются в небо и зажигают звёзды. Но звёзды не греют. Холодно.

– Холодно, – говорит парень, обнимая костёр.

– Холодно, – отвечает ему девушка и устало закрывает глаза.

– Фёдор! – второй парень поворачивается к третьему. – Начинай, Фёдор.

– Я рассказывал вчера и позавчера, – вяло откликается Фёдор, уткнувшись лицом в воротник, как в материнский подол.

– Холодно, – говорит ему девушка, не открывая глаз.

– Холодно, Фёдор, – поясняет первый парень. – Начинай.

Фёдор поднимает голову и смотрит в снега.

– Тогда было ещё холодней. И тогда было в тысячу раз труднее. Но они всё шли и шли. Шли и ночью и днём. Они шли там, где никто, кроме них, не смог бы пройти. Когда нельзя было больше сделать ни одного шага, кто-нибудь из них спрашивал:

– Вы не устали?

– Нет, – говорил один.

– Нет-нет, – отвечал второй.

– Я тоже не устал, – не признавался тот, который спрашивал.

И они шли дальше. Они срывались с гор и снова ползли на них, как одержимые. Они тонули в реке, но, выбравшись на берег, снова шли дальше. Всё дальше и дальше.

– Они и сами не верили, что дойдут, – перебивает Фёдора девушка.

– Неправда, – говорит Фёдор. – Они верили. Но они не дошли. Так получилось».

Очерк об Александре Кошурникове, Алексее Журавлёве и Константине Стофато, погибших в 1942 году во время изыскания железнодорожной трассы Абакан – Тайшет.

Спустя много лет взрослый сын Константина Стофато, Владимир, приезжает на трассу Сначала посмотреть на место смерти отца, а потом – чтобы «завершить дело, начатое отцом». Приезжает с семьёй. Вот как поэтично, но и реалистично описано Распутиным это решение – ехать в Сибирь из родного Липецка, – разговор Владимира с женой:

«– Мы уезжаем на трассу, – объявил Володя чуть ли не с порога, как только вернулся в Липецк.

– И я? – спросила Нина.

– И ты.

– И Ленка?

– И Ленка, и Костя.

– Володя, – сказала Нина, – но ведь Ленке всего четыре месяца.

– Да-да, – ответил он.

– И тебе нельзя никуда уезжать.

– Можно.

– Нельзя.

– Можно.

Нина засмеялась.

– Яне собираюсь тебя держать, я же понимаю, но надо подождать Ленку, пусть она станет покрепче.

– Нина, – сказал он, – я был на нашем разъезде. Мы там поставили обелиск. Он стоит возле деревянного мостика через Джебь. А посёлок на разъезде ещё не поставили.

– А институт? – спросила она.

– Я там поступлю в железнодорожный.

– Но ведь ты на четвёртом курсе.

– Мне всего 24 года.

– А мой техникум? – снова спросила она.

– Техникум? – он задумался. – Я ничего не знаю, – сказал он. – Я не знаю, как быть с техникумом, но потом будет поздно. Я там был, они там каждый день работают и работают. А потом пойдут поезда. Говорят, у Журавлёво, у Кошурниково и у Стофато все машинисты будут давать гудки. Они там строят, а я здесь, я далеко.

Они сели. Было ясно, что надо собираться.

– Надо предупредить наших.

On ушёл.

Бабушка сказала:

– Я еду с ними.

– И я, – подхватила Римма, Володина сестра.

– А со мной кто-нибудь останется? – спросила мать.

– С тобой останется Римма. А я там у них буду оставаться с ребятишками. Без меня они ничего не сделают, – уверенно сказала бабушка.

В октябре они уехали. Володя уехал от института, Нина от техникума, бабушка от библиотеки, в которой работала, и все вместе они уехали от родного тракторного завода и из родного Липецка. За их поездом, как эскорт, шли поезда. Маленький Костя стоял на коленях на скамье и смотрел в окно.

Это было начало отчего края, и они ехали этот край обживать».

И вот из концовки очерка:

«Нет, не мог Володя Стофато не приехать на трассу. Это было бы нечестно и по отношению к отцу, и по отношению к себе. Он был очень нужен здесь. Дело даже не в той мере пользы, которую он приносил, как строитель, – дело в большем. Ему пишут письма отовсюду. Ребята, которые останавливаются на распутье, не зная, куда свернуть, среди многих других имён вдруг вспоминают, что есть на свете он, Володя Стофато. И они в первую очередь вспоминают, что он не остался только сыном героя, а стал продолжателем дела отца. И, наверное, им, ребятам, это помогает в выборе дорог. А потом они пишут ему и благодарят. Он удивляется, но они правы».

Прошло с тех пор полвека. Трасса Абакан – Тайшет живёт, идут грузовые составы, идут пассажирские; но в народе большая её часть известна как «из Абакана в Красноярск через Саянскую». Станция Стофато крошечная. Кто живёт в тех нескольких домиках под насыпью? Как сложилась судьба Владимира, его жены Нины, их детей Кости и Лены?.. В интернете я об этом ничего не нашёл. Но они были, и совершили поступок, который запечатлел Валентин Распутин.

Ушло то время, ушло внимание к героям тех строек, ушла и книга «Костровые новых городов», изданная буквально через несколько месяцев после начала постоянной эксплуатации железной дороги Абакан – Тайшет. Впрочем, какая-то часть из 5 тысяч её экземпляров сохранилась, наверняка кто-то из ветеранов великих строек открывает её, перечитывает. Молодеет на некоторое время.

Как не помолодеть, не взбодриться от таких слов:

«Был в Дивногорске такой человек, который приехал откуда-то из западных краёв. Когда он там жил, то каждый год ко дню рождения делал себе подарок: покупал билет в город, в котором он ещё никогда не был. Он дарил себе города, как другие дарят себе костюмы или портсигары. Так он побывал в Риге, Ташкенте, Новосибирске и Якутске. Следующим был Дивногорск. Но, когда он приехал сюда, оказалось, что Дивногорск ещё не город, что это пока рабочий посёлок, и его подарок оказался недействительным. Он остался здесь и работал почти полтора года, пока Дивногорск не стал городом. И только после этого он уехал, но, говорят, теперь он дарит себе только недостроенные города и сам их достраивает». (Из очерка «Подари себе город на память».)

Да, патетично, да, похоже на миф, но наверняка таких людей были в то время тысячи. Есть они наверняка и сегодня (скорее всего, кто-то успел принять участие, например, в строительстве Богучанской ГЭС, олимпийских объектов в Сочи, а теперь трудится на возведении космодрома «Восточный»), но о них не пишут. По крайней мере, не пишут так.

«Они <…> ехали на работу. Не на место жительства, а на место работы. Это не одно и то же. Город, как место жительства, нередко подчиняет себе город, как место работы. Стройка, как место работы, всегда подчиняет себе стройку, как место жительства. На стройке быт создаётся для работы. Потому что стройка – явление временное, она – как почка на дереве, которая является почкой, пока из неё не появятся листья, – превращается в город, в гидроэлектростанцию, в дорогу, в завод.

Как садовники, они выращивают на земле города, дороги, заводы, электростанции. А когда их сады начинают плодоносить, они зовут сборщиков урожая. Собирать урожай будут другие, а они уйдут на новое место, чтобы разбить на нём новый сад». (Из очерка «Золотые костры романтики».)

Интересный образ, но сложноватый для жанра очерка. Вообще, если даже не знать, что автор книжки «Костровые новых городов» – будущий великий (не побоюсь этого слова) Валентин Распутин, то всё равно обратишь внимание, что написаны они очень талантливым человеком. Очень талантливым, очень воодушевлённым, бескомпромиссным.

Я, конечно, искал в этих очерках намётки «Денег для Марии» (опубликованы через год с небольшим после «Костровых…»), «Последнего срока», «Вниз и вверх по течению», «Прощания с Матёрой». География одна, приметы времени – тоже, даже люди похожи, но вот взгляд… Авторский взгляд совершенно другой.

Ещё две цитаты. Очень важные, на мой взгляд.

«И вдруг дорога обрывается. Я вижу её второй конец за домиком, который встал как раз на пути дороги. Он врос в землю всеми своими корнями, изо всех своих сил старается удержаться, но уверенности в нём уже нет. И я захожу в этот домик. Мне интересно, что там внутри. Но как объяснить этой женщине, зачем я пришёл? Две комнаты, кухня – и всё это в том месте, где будут останавливаться вагоны. Чистые половики, а будут рельсы. Старушка вздыхает.

– Жили, жили, – говорит она, – беды не чуяли…

Я поворачиваюсь к женщине. Она молчит. Я уже знаю её имя – Вера Абрамовна Козырева. Она работает уборщицей на станции. Два окна настороженно следят за машинами, которые с рёвом, точно угрожая, обходят домик. Женщина смотрит в окно. Наверное, каждый день, приходя с работы, она вот так вот смотрит в окно и думает, думает.

– Мой муж тридцать лет проработал на железных дорогах, – говорит она. – И вот надо же – мы и попали.

Старушка опять вздыхает. Я поднимаюсь и иду к хозяину дома. Он сегодня дежурит на станции.

– Ничего, – говорит Владимир Тимофеевич. – Переберёмся на другое место. Государство не обидит. Зато дорога будет хорошая. Уж работать – так на хорошей дороге». (Из очерка «А потом пройдёт поезд».)

«Мы покорим тебя, Ангара!» Они дали эту клятву в самые первые дни, и она, выбитая на груди Пурсея (мыс на Ангаре – Р.С.), все годы строительства была паролем, по которому могли пройти в котлован по дороге мимо Пурсея. Трудно было тем, у кого они, выбитые на груди Пурсея, не находили ни в душе и ни в руках никакого отклика – до того трудно, что они отступали, отходили за Пурсей, отходили за Братск и уходили неведомо куда. Зато те, кто оставался, казалось, букву за буквой осуществляли всё, что заключала в себе эта надпись: «Мы покорим тебя, Ангара!», «Покорим, Ангара!», «Ангара, Ангара, Ангара»…

«Мы покорим тебя, Ангара!». Он (герой очерка крановщик Юрий Лангада – Р.С.) приехал в Дивногорск и замер, увидев громадные, смотрящие прямо на него слова, которые даже не надо было читать, потому что они звучали сами, и которые были продолжением тех, братских – «Покорись, Енисей!». Там мечта сбылась, а здесь мечта продолжается, там величайшая в мире ГЭС подходит к концу, а здесь величайшая в мире ГЭС начинается, набирает силу, и снова звучат те же уверенные слова, утверждающие поколение покорителей. Он улыбнулся: Ангара впадает в Енисей, Братская ГЭС впадает в Красноярскую ГЭС, над великими сибирскими реками текут великие электрические реки – теперь, после Братска, можно перевернуть страницу и начинать с красной строки. «Мы покорим тебя, Ангара!» можно перевернуть, «Покорись, Енисей!» можно начинать заново – смена за сменой, смена за сменой, как строка за строкой». (Из очерка «Подари себе город на память».)

Абсолютная симпатия к «поколению покорителей», никаких сомнений в их правоте; чувствуется некоторая зависть автора к этим созидателям дорог, городов, электростанций, желание поменять ручку и блокнот на лопату и лом. Его останавливает, кажется, лишь уверенность в том, что его очерки не менее важны для покорения, чем работа лопатой и ломом… Меня во время чтения книги сопровождали строки распутинского земляка Евгения Евтушенко: «Лучшие из поколения, возьмите меня трубачом!»

Автору «Костровых…» неинтересно, о чём «думает, думает» старая женщина, глядя из окна на строительство, которое вот-вот поглотит их домик… Автор не разговаривает с ней, идёт к её мужу, которому не жалко домик: «Зато дорога будет хорошая».

Распутин часто упоминает о тех, кто уезжает со строительства, но не тратит на них много слов. Они словно бы гибнут для него – «уходят неведомо куда». Эти ушедшие нужны для того, чтобы высветить мужество оставшихся.

«На Кизире ставили посёлок. Как легко – взял и сказал: ставили. А ставили трудно. В августе был там у московских ребят Юлиан Семёнов, который приезжал из «Огонька», ночевал вместе с ними в палатке. Было их тогда 16 человек, а когда пришёл журнал с очерком, осталось всего четверо. Остальные сбежали. Зато остались такие, что могли работать за всех». (Из очерка «Золотые костры романтики».)

«На Талнахе» собрались, пожалуй, самые лучшие ребята со всей нашей страны. Судите сами: обыватель в тундру не поедет, там для его обывательского существования нет никаких условий. Любители длинного рубля здесь водятся, но долго не задерживаются, сбегают. Остаются действительно лучшие, которые избрали трудный, суровый Талнах своей родиной.

Родину любят, без родины не могут, для родины делают всё». (Из очерка «Моё открытие Талнаха».)

Новая родина, новый отчий край, в котором будут по-новому жить новые люди. Эта мысль повторяется в книге множество раз. Наверняка в то время Валентин Распутин искренне в это верил. Очерки были написаны в 1963–1965 году (кстати, это малая часть публицистического наследия Распутина конца 50 – первой половины 60-х годов; в интернете можно найти названия десятков и десятков статей и очерков, есть там и тексты некоторых из них), во времена, когда всерьёз строили коммунизм. В том числе и тогдашнее новое поколение литераторов.

В свете «Костровых новых городов» по-другому увиделась мне идея моей любимой повести «Деньги для Марии». Точнее, по-другому увиделась позиция автора. Может быть, Распутин критикует разобщённость людей, зависимость людей от денег не с позиции почвенника, а как человек, верящий, что при коммунизме такой беды, в которую попала Мария, случиться не может.

«Деньги для Марии» написаны эмоционально совсем иначе, чем очерки. В повести всё подчёркнуто серое, усталое, ветхое. Оно вот-вот рассыплется – недаром Распутин то и дело упоминает о ветре, который дует и дует. Может быть, это свежий ветер с великих строек, и он сдует этот старый, неправильно устроенный мир?.. Интересно, что в городе, куда приезжает Кузьма в финале повести, ветра нет – «мягкая, неземная тишина». Может быть, это символизирует то, что в городе живёт надёжность, что там уже победил новый мир, новые отношения?..

Впрочем, это только догадки, порождённые чтением первой книги Валентина Распутина, изданной, повторюсь, за год с небольшим до публикации «Денег для Марии», за четыре до «Последнего срока» и за десять до «Прощания с Матёрой», находящейся на другом полюсе от «Костровых новых городов».

Конечно, очень сильно менялась атмосфера, и 1963 невозможно сравнивать с 1967, а 1967 с 1976-м, но всё же хоть какие-то намёки на «Прощание с Матёрой» в «Костровых…» найти очень хотелось.

Но вот в очерке «Подари себе город на память» автор и крановщик Юрий Лангада вспоминают Зелёный – посёлок, в котором жили первые строители Братской ГЭС.

«– А ты знаешь, Зелёный затопило, – говорит он.

– Зелёный затопило, – подтверждаю я».

И никакого сожаления, ностальгии. Автор и крановщик всё в будущем – в строящихся Красноярской ГЭС, Дивногорске. Быть может, они беседуют в том месте, которое вскоре станет дном нового искусственного моря. Ну и что?

Есть в «Костровых…» пейзажи. Но это индустриальные пейзажи. Самый, скажем так, лирический такой:

«К вечеру что-то случилось. В том месте, где заходит солнце, мокрое небо вдруг приподнялось, и под его грязной бахромой появилась голубая полоска. Потом она стала расти, расти и открыла солнце. Оно было очень чистое и очень свежее. Когда я вышел на рельсы, они, извиваясь и сияя красками, напоминали радугу». (Из очерка «А потом пройдёт поезд».)

Хотя, кажется, я нашёл штришок, который позже превратится в горькое полотно – «Прощание с Матёрой». Сожаления в этом штришке тоже нет, но уже то, что тогдашний Распутин обратил внимание на исчезнувший ручей в тайге, немало.

Вот отрывок из очерка «Золотые костры романтики»:

«Построить бы на этом месте город и назвать его…

– Чистоград!

<…> Такого города, кажется, ещё нет на земле, как нет, очевидно, ни в каком другом месте такой красоты и такой чистоты, как здесь.

А назывался бы так город в честь Чистого Ключа. Был когда-то на этом месте такой ручей, из которого, говорят, сколько ни пей – не напьёшься: до того вкусная и чистая в нём была вода. Но проверить это теперь уже невозможно – Чистый Ключ ушёл в Крольский тоннель. Отжурчал своё, в буквальном смысле провалился сквозь землю.

<…> Через Крол теперь идут поезда. Не будет на этом месте города Чистограда, – быть может, его поставят в другом месте. <…> Последние тоннельщики уехали отсюда на новые тоннели.

Даже Чистых Ключей не будет – ни посёлка, ни ручья.

А будет здесь на веки вечные Крольский тоннель».

Крольский тоннель – грандиозное сооружение. Больше двух километров под землёй. Когда поезд въезжает в него, разговоры в вагонах смолкают, пассажиры зачарованно смотрят в окна на бетонные стены, сдерживающие гору… Тоннель был пробит в начале 1960-х всего за четыре с небольшим года (для сравнения, вторая его нитка пробивалась в 2000-х семь лет).

Да, тоннель есть и будет, но ручей Чистый Ключ исчез, его не вернёшь.

Может быть, этот случай и побудил Распутина разобраться в том, что мы приобретаем, а что теряем, о чём «думала, думала» Вера Абрамовна Козырева в своём обречённом на снос домике.

В следующей книге «Край возле самого неба», изданной через несколько месяцев после «Костровых…» этих штришков больше. В первом сборнике рассказов «Человек с этого света» можно проследить столкновение двух Распутиных – Распутина-автора «Я забыл спросить у Лёшки» и Распутина-автора «Василия и Василисы»…

В 1970 – 2000-е Валентин Распутин часто говорил о спасении природы, выступал в защиту Байкала, в его речах были попытки соединить несоединимое – свободу труженика и интересы государства, социализм и дореволюционные идеалы. Но чувствовалась растерянность, что ли, неуверенность в своих словах. Многие объясняли это природной застенчивостью Распутина, невозможностью для настоящего писателя быть громогласным.

Нет, он действительно был растерян. В нём по-прежнему боролись автор «Костровых новых городов» и «Прощания с Матёрой», очерка «Байкал, Байкал…» Почему я уверен в этом? В 2009 году Распутин, литературный критик Валентин Курбатов и издатель Геннадий Сапронов совершили без преувеличения героическое плавание по Ангаре от Иркутска до строящейся в то время Богучанской ГЭС. Героическим было то, что плыли они по гнилым водохранилищам, по реке, которая вот-вот должна стать очередным таким же водохранилищем, останавливались в деревнях, которые через несколько месяцев должны были исчезнуть. Сердце одного из участников путешествия – Геннадия Сапронова – не выдержало: он умер сразу после возвращения домой, в Иркутск…

Эта поездка стала основой документального фильма «Река жизни». И там есть такой эпизод: возле стены плотины Братской ГЭС Валентин Курбатов стыдит и призывается к покаянию одного из руководителей гидроэлектростанции. Его вдруг перебивает Распутин: «Валентин, если бы наша Россия была в этом мире только одна, тогда можно было бы миновать это всё. Но когда пошла такая гонка, что уж тут было делать – приходится соглашаться с этим».

На смерть Валентина Распутина было множество откликов, сказано огромное количество проникновенных слов. Самым точным я считаю отклик пламенного государственника, певца индустриализации Александра Проханова (начинавшего свой творческий путь в начале 60-х, кстати, как деревенщик, опередив по времени многих корифеев этого направления).

Приведу слова Проханова о Распутине:

«Распутин поставил проблему русского народа, измученного государством, истерзанного. Государство строило себя для русского народа, защищая его от возможных напастей, войн, истребления. Но в то же время строило и за счёт русского народа. А русский народ во время этого государственного строительства, которое происходило в стройках и чудовищных сражениях, израсходовал себя. Надорвался. И в этом огромная мировоззренческая драма Валентина Распутина. С одной стороны, он понимал, что без Советского государства русский народ бы погиб, с другой – видел, как под бременем этого мощного колосса русские чахли и расходовались. И этот русский фактор, как он был сформулирован Распутиным в недрах советского строя, остаётся актуальным и сейчас. И по-прежнему остаётся нерешённым. Решать его придётся государственным мужам нового поколения и художникам следующей литературной генерации».

Да, Распутин наверняка не ответил для себя на очень многие вопросы, все эти десятилетия он носил в одной душе и героев «Костровых новых городов» и «Прощания с Матёрой». И какая это была тяжёлая ноша, представить невозможно. Отсюда и его печаль, и периоды мучительного многолетнего молчания как художника.

Май 2015

Рассуждения недопонявшего

В советское время было в ходу такое слово – «недопонял». Одним мягко (до поры до времени) замечали: «Вы недопоняли», другие сами признавались: «Я недопонял». И я вот тоже недопонял статью Дмитрия Чёрного «Как политически старел новый реализм» («ЛР», № 20).

Нет, с основной идеей всё ясно. Само название объясняет. Но вот насчёт доводов.

Дмитрий пишет вообще, по-моему, зачастую не совсем внятно, выражается словно через ухмылку, словами жонглирует. Или я не совсем умственно дотягиваю… Хотя Ленина понимаю, Энгельса, Сталина, чувствую Маркса, а вот Дмитрия Чёрного далеко не всегда. Может, дело в языке статей? Стилистические украшательства и узоры не всегда полезны – за-мутняют.

Попытаюсь поэтому, превозмогая то ли нарциссизм (в котором Чёрный обвиняет новых реалистов), то ли аутизм, не то чтобы оппонировать статье про политическое старение нового реализма, а наметить пункты своих недопониманий.

Во-первых, недопонял я, почему автор помещает новых реалистов в некую политическую колею, по которой, типа, сначала они бодро побежали, а потом, политически состарившись, расползлись?

Новые реалисты, как я могу судить, изначально имели разные политические воззрения, иногда полярные. Хотя нечто общее у них, кроме, кстати, четко не обрисованных эстетических задач, и было.

В отдалённом уже мае 2012 года в журнале «СПб Собака. ru» был напечатан очерк Захара Прилепина «Новый реализм». (Немного позже под названием «Клинический реализм в поисках идентификации» очерк этот вошёл в книгу «Книгочёт»). Процитирую из него, как мне представляется, важный абзац:

«Всякий раз, встречаясь с указанными писателями (Сергеем Шаргуновым, Романом Сенчиным, Михаилом Елизаровым, Дмитрием Даниловым – Р.С.), мы говорили о необходимости свержения существующей власти. Не говорили об этом только с Самсоновым, но уверен, что и он был бы за. О необходимости изменения существующего порядка вещей мы продолжаем говорить по сей день и очень надеемся, что рано или поздно свобода нас встретит радостно у входа и братья меч нам отдадут. Хотя у Елизарова, говорю, уже есть оружие. Других, кроме указанных выше, оснований для существования литературной группировки «новый реализм», к которой, говорят, мы все имеем отношение, не существует в природе».

Далее Прилепин оговаривается – «теперь серьёзней», – но и эти его слова тоже достаточно серьёзны. По крайней мере, точны.

Действительно, «необходимость изменения существующего порядка вещей» объединяла эту скорее виртуальную, чем реальную «литературную группировку». Уже через неполные два года «существующий порядок вещей» изменился, и группировка окончательно распалась. Оказалось, что новые реалисты видели грядущее и вдруг произошедшее изменение каждый по-своему.

Ничего, в общем-то, страшного. Все литературные группировки рано или поздно распадаются. А новый реализм в форме «разобщённой общности» (по давнему определению Сергея Шаргунова) просуществовал больше десятилетия. Да и сегодня нельзя утверждать, что новый реализм состарился. В него вливаются новые авторы. И будут вливаться.

Но вернусь к мысли Дмитрия Чёрного о политической составляющей нового реализма.

Он воспринимает новый реализм, как нечто единое. Общим было, наверное, лишь томление существования в бесцельных нулевых. Восприни-мание нового реализма, как единого целого, похоже на то, как в советское время воспринимали вообще литературу на территории СССР – как партийную. И в доказательство приводили цитаты из статьи Ленина «Партийная организация и партийная литература». Вот это я записывал в тетрадку на Ленинских уроках классе в седьмом:

«Долой литераторов беспартийных! Долой литераторов сверхчеловеков! Литературное дело должно стать частью общепролетарского дела, «колесиком и винтиком» одного-единого, великого социал-демократического механизма, приводимого в движение всем сознательным авангардом всего рабочего класса. Литературное дело должно стать составной частью организованной, планомерной, объединённой социал-демократической партийной работы».

Статья была написана в 1905 году, когда в России только-только разрешили создание партий. И Ленин призывал к созданию литературы в том числе и своей партии, которая была далеко не единственной. И мечты Ленина не простирались тогда до тех времен, когда социал-демократическая (будущая коммунистическая) партия станет единственной.

Он объяснял: «Успокойтесь, господа! Во-первых, речь идёт о партийной литературе и её подчинении партийному контролю. Каждый волен писать и говорить всё, что ему угодно, без малейших ограничений. Но каждый вольный союз (в том числе партия) волен также прогнать таких членов, которые пользуются фирмой партии для проповеди антипартийных взглядов».

Захар Прилепин, к слову, тоже пытался в той же статье «Новый реализм» прогнать из нового реализма неподходящих Дмитрия Новикова, Илью Кочергина, Александра Карасёва. Но его призыв не был услышан по простой причине – никаких членов в новом реализме никогда не было, наверняка некоторые авторы, которых к этому течению причисляли, и не слышали никогда о новом реализме.

Новые реалисты, это не «арзамасовцы», не «беседовцы», не «Серапионовы братья», не футуристы…

В своей статье Дмитрий Чёрный, кстати, упоминает футуристов. Упомяну и я.

Вполне допустимо, что для футуристов вся литература действительно, без игры, заключалась в футуризме, а остальное было прахом, который стоило смести с парохода современности. Или вот из декларации имажинистов: «Мы не только убеждены, что мы одни на правильном пути, мы знаем это. Если мы не призываем к разрушению старины, то только потому, что уборкой мусора нам некогда заниматься. На это есть гробокопатели, шакалы футуризма».

В сравнении с ними новый реализм – вегетарианский кружок. В 2001 году Сергей Шаргунов просил: «Вглядимся. Среди пышного многоцветья – бутон реализма. Реализм – роза в саду искусства». И добавлял-уточнял: «Я повторяю заклинание: новый реализм!»

Никакой партийности, а уж тем более однопартийности в новом реализме не было изначально. Была некая смутная общая черта у молодых, а то и юных в начале 00-х авторов, позволившая появиться на свет в сравнительно короткий исторический отрезок времени такой прозе как «Ура!» Шаргунова, «Без пути-следа» Дениса Гуцко, «Рубиновый вторник» и ряду других рассказов Дмитрия Новикова, «Помощник китайца» Ильи Кочергина, «Бульдозер», «Пустыня» Василины Орловой, встряхивающим текстам Анны Козловой, «Земле Гай» Ирины Мамаевой, «Салам тебе, Далгат!» Алисы Ганиевой, «Я – чеченец!» и «Шалинский рейд» Германа Садулаева, повестям Аркадия Бабченко, повестям «Без отца» и «Старик, посадивший лес» Антона Тихолоза, «Горизонтальное положение» Дмитрия Данилова, романам Андрея Рубанова, «Правый руль» Василия Авченко», «Рубашка» Евгения Гришковца, «Рассказы о Родине» Дмитрия Глуховского, «Мы вышли покурить на 17 лет» Михаила Елизарова, «Патологии», «Санькя», повестям и рассказам Захара Прилепина и ещё множеству произведений, перечисление которых может занять не одну страницу.

И во всех них явно проступает ощущение «необходимости изменения существующего порядка вещей». Но, с другой стороны, это настолько обычное для литературы ощущение, что скорее проза 90-х была в основой своей массе какой-то неправильной, чем новый реализм стал чем-то действительно новым в организме русской прозы.

Да, согласен с Дмитрием Чёрным, постепенно не то чтобы «революционность», а вот это ощущение «необходимости…» стало у новых реалистов и их сверстников иссякать. Констатировать это можно снова и снова, а удивляться этому – странно.

Творческий век писателя обычно довольно короток. Десять, от силы пятнадцать лет. Таких долгожителей, как Лев Толстой, очень мало. Он исключение, а не правило… Зачастую, особенно раньше, творческий век писателя заканчивался с его физической жизнью. Но бывает, что творческий век заканчивается, а жизнь человека, которого все считают писателем (и он сам себя, в первую очередь), продолжается. И он пытается продлить свой творческий век. Конечно, бывают удивительные возвращения, лебединые песни, но это опять же редкость. В основном – печальное зрелище… Почему нельзя допустить, что и век новых реалистов тоже подходит к концу? Ничего удивительного. Некоторые из них уже старше Гоголя…

Но Дмитрий Чёрный делает акцент не на творческом старении новых реалистов и даже не на политическом, а на моральном. Без особых аргументов бросается такими, к примеру, фразами: «Моральный напор новреалистов – сдулся, в схватке со временем (с обществом, представленным в литературе самозваной элитой) победило время»; «Те, кого считали моральными авторитетами протеста (а всегда в революции настаёт миг выводить на трибуны писателей) почему-то оказались, мягко выражаясь, «околокремля»…». Хотелось бы объяснений.

Впрочем, морально устаревает всё и все. Почти всё и почти все. Новые реалисты не исключение. И негодовать по этому поводу так же глупо, как негодовать, что за летом наступает осень, а за осенью – зима.

Новые реалисты, ворвавшиеся в литературу с криком души, к сожалению, стали так называемыми профессиональными писателями. Зарабатывают литературой и окололитературными вещами. Некоторые сделались достаточно обеспеченными или хотя бы оторвались от той бедности, в которой пребывали в юности. А человек так устроен, что когда появляются у него в кармане тысяч десять, он взбадривается и шепчет: «Жизнь-то налаживается…» Пришла и известность, популярность, медийность. Естественно, всё это развращает. Что ж поделаешь. Как говаривал Леонид Андреев: «Так было – так будет!».

Дмитрий Чёрный вопрошает: «…Где же новое слово? Не утонуло ли оно в «старице» реализма вообще, в которую не без наших усилий свернул мейнстрим нулевых?» Говорит с неодобрением, что вот у новых реалистов ремейки пошли.

Ремейками можно нынче назвать хоть что. Любой текст так или иначе повторяет что-нибудь из многотысячной истории литературы. Но, с другой стороны, а почему ремейки Дмитрий Чёрный не одобряет? Может, потому, что не на ту тему ремейки эти пишутся, на какую бы ему хотелось? Но что ж делать, если нет нынче Журбиных. Точнее, они есть в природе, но им нет места в литературе. А еще точнее – не их время сегодня. Напиши сегодня о Журбиных, и может сложиться впечатление, что всё у нас не так уж плохо, коль есть такие люди. Сожмут кулаки трудовые, спасут, вытянут страну… Нет. Получится художественная неправда.

Не время сегодня Журбиных, а время братьев Карамазовых, причем таких братьев, которые живут порознь и не подозревают о существовании друг друга.

«Реализм должен быть критичен», – говорит в одной из статей Сергей Морозов. Я согласен. И сегодня он должен быть критичен как никогда. И здесь, – заявляю старческим тенорком, – вся надежда на молодых.

Недавно новый реализм пополнился новым именем – Антон Секисов выпустил в свет повесть «Кровь и почва».

На первый взгляд, ничего в повести нет реалистического. Саркастическая фантасмагория. А если поразмышлять, погулять по сегодняшней Москве, которая является главной героиней повести, то приходишь к выводу, что это вполне реалистическая вещь. В ней показана если не абсолютно сегодняшняя действительность, то уж точно, самое – полгода, год – ближайшее будущее. И в силах прогрессивной общественности (недавно заметил, что словосочетание это стало ругательным) это уродливое будущее исправить.

На презентацию книги «Кровь и почва» пришло много людей. Неожиданно много. И почти всё молодежь лет двадцати – двадцати пяти. Хорошая у нас молодежь, доложу я вам. Правда, молодости свойственно взрослеть…

Возвращаюсь к статье Дмитрия Чёрного. Недопонял я, почему автор упорно относит Сергея Удальцова к «красным», «непримиримым». По-моему, его бросок к Немцову и компании, к той компании, что в решающий день 10 декабря 2011 года гордо увела десятки тысяч людей с площади Революции на Болотную, отменил этот его статус «непримиримого красного». Ссылки на то, что этот бросок был необходим для объединения оппозиции – смешны. К тому же о социализме Удальцов во время протестного подъёма говорил всё меньше. Стеснялся, видимо, стоявших рядом Немцова с Рыжковым… К сожалению, смысл призыва Алексея Навального ходить на митинги, как на работу оказался уж слишком буквальным. В итоге у нас нет сегодня ни левой оппозиции, ни правой, ни либеральной колонны. Всё увязло в болоте.

Невнятными мне кажутся в статье Чёрного и мысли по, так сказать, украинскому вопросу. Вот он с неодобрением замечает, что я, Сенчин, «безоглядно поддержал майдан 2014-го», а несколькими строками ниже итожит: «Готовые возвысить не только голоса, но и оружие против силовигархии – переключились на «проект Новороссия», который не сулит победы. Маленькая непобедоносная послужила идеальным спойлером – гибнуть за буржуазные интересы поехали социалистически настроенные оппозиционеры».

Я встречал в предыдущих статьях Дмитрия его попытки определить свою позицию в произошедшем и происходящем на Украине, но, то ли в силу своих способностей, то ли из-за стилистической манеры автора, недопонял ее.

По-моему, как говорил один из героев «Тихого Дона», здесь «серёдки нету». Я по-прежнему убежден, что в феврале 2014-го на Украине произошла революция. Её делали вместе и националисты, и анархисты, и либералы, и социалисты. Пена революции бросила на трибуну, как всегда бывает, сначала пену. Такой пеной стал Тягнибок с его языковыми инициативами. Инициативы эти Верховная рада сначала приняла, а через пару дней одумалась. Но было уже поздно – эмоциональные крики тут же смытого Тягнибока (где он теперь?) стали отличным поводом к тому, чтобы забрать Крым, устроить то, что происходит в Донбассе и Луганщине. Почитайте признания тоже смытого нынче Игоря Стрелкова о том, как начиналась Новороссия («Завтра» от 20 ноября 2014 года).

Теперь для большинства украинцев Россия – враг, откусывающий куски их страны. Проклинающие Порошенко, Тимошенко, Яроша и прочих, всё же воюют с ополченцами и добровольцами на Юго-Востоке. И ещё долго-долго будут воевать, истреблять друг друга славяне. И радоваться помощи разных обургов.

Я согласен с оценкой Дмитрия Чёрного «проекта Новороссия», грущу о том, что там гибнут «социалистически настроенные оппозиционеры», но это стало следствием того, что майдан изначально был воспринят и ими тоже как нацистский переворот. Тем, кто держит власть в России, такое восприятие было, конечно, выгодно, а вот другим… Евромайдан вполне мог перерасти в социалистическую революцию…

В общем-то события на Украине и стали той развилкой, когда новые реалисты пошли разными путями. Сбылось пророчество Захара Прилепина про «основания для существования группировки». Одна часть новых реалистов железобетонно уверилась в том, что Крым с Донбассом, это долгожданные «изменения существующего порядка вещей» в России со знаком плюс, другие столь же твердо утверждают, что со знаком минус.

Что ж, будущее наверняка рассудит, кто прав, а кто нет. Хорошо, если это будущее будет оперировать произведениями прозы.

Июнь 2015

Реализм как искусство

Имя писателя Анны Андроновой, надо признать, не на слуху. Её повести и рассказы уже больше десятилетия время от времени появляются в периодике – «Юность», «Волга-XXI век», альманах «Земляки», «Наш современник», были публикации в сборниках «Новые писатели»; еще в 2004 году вышла первая книга в Нижнем Новгороде (где Андронова живёт и работает); в журнале «Огонёк» иногда печатаются её очерки о буднях современных российских врачей…

Казалось, в 2011 году об Андроновой должны были заговорить критики, обратить на неё внимание премиальные институты, – в том году, усилиями Леонида Юзефовича и Льва Пирогова в издательстве «АСТ» вышли сразу две её книги в серии «Приёмный покой». Но серия эта оказалась популярна у читателей, но не у критиков. Книги Андроновой прошли ли-тобщественностью практически незамеченными. На следующий год появился составленный Захаром Прилепиным сборник «14. Женская проза нулевых», но и тут рецензенты на повесть Андроновой почти не обратили внимания.

Вот новая книга. «Хирургический день». Издана в Нижнем Новгороде в новой и многообещающей серии «Нижегородское собрание сочинений».

Нижний в последние годы переживает настоящий литературный расцвет. Появляется множество интересных новых авторов, зачастую совсем молодых, и писатели со стажем всё чаще попадают в фокус внимания столичных (а как ни крути, правит литературным былом Москва) критиков, рецензентов, издателей… Быть может, на этой волне и прозу Анны Андроновой в конце концов по-настоящему оценят. Поговорят о ней всерьёз, а не двумя-тремя словами. «Хорошая, качественная проза», «пронзительная повесть»…

Да, может быть, заметят и оценят, а может, и нет. И не потому, что проза не придётся по душе, а просто слов не найдут.

В последние десятилетия мы всё больше внимания обращаем на сюжетные пружины и извивы, на темы произведений, отмечаем необычный язык, стилистические новшества. В нашей литературе с начала 90-х главенствует принцип, который можно охарактеризовать строчкой из Игоря Северянина: «Пора популярить изыски».

Но русскую прозу по таким критериям оценивать нельзя. Недаром в золотой век отечественной литературы (и одновременно золотой век критики) разговор вёлся не столько о литературных достоинствах или недостатках того или иного произведения, а о жизни, отталкиваясь от произведения. Иногда приходится наталкиваться на выражение «книга как повод», но поводы зачастую слабые и короткие, и разговора не получается. Или у автора рецензии или статьи не хватает мыслей и чувств для подробного разговора?

Анна Андронова обладает даром переплавлять руду повседневной человеческой жизни, частных и мелких вроде бы проблем в литературу, в настоящую реалистическую прозу. Дар этот не такой уж, кажется, редкий, но многие писатели его в себе всячески подавляют, стремясь к оригинальности, необычности.

Необычные произведения появляются как грибы после дождя, изумляют, вызывают шум, но жизнь таких произведений обычно так же скоротечна, как и жизнь гриба.

Впрочем, «необычные» – понятие относительное. Для меня именно проза Анны Андроновой – одно из самых необычных явлений в нашей литературе последних двух десятилетий.

Как принято говорить в отношении таких авторов, Андронова – не профессиональный писатель. Она работает по специальности – врачом в больнице. У неё семья, трое детей. Пишет в свободное от работы и семейных дел время. И писательство для неё не уход от окружающей и личной действительности, как у многих других «непрофессионалов», не отдых от реальности при помощи сочинительства, а художественное осмысление этой действительности, пережитого ею самой и, как можно догадаться, её близкими людьми.

Хотя где они, настоящие «профессиональные» писатели? Почти все зарабатывают на хлеб насущный журналистикой, публицистикой, колум-нистикой, а в прозе дают волю воображению, фантазированию. Отсюда это обилие антиутопий, реализма «с допущениями» фантастики и мистики, алогичных поворотов сюжета.

Конечно, и в прозе Андроновой наверняка немало вымысла, но вымысел этот иного – достоверного – рода. Подобных писателей сегодня совсем немного – Борис Екимов, Михаил Тарковский, Илья Кочергин, Анна Козлова, Алексей Серов, Денис Гуцко… На обложке книги «Хирургический день», кстати, есть его высказывание о прозе Андроновой. И это не дежурные слова, вроде «Лучшая книга сезона, читать всем!»

Процитирую Дениса Гуцко: «Эта проза – неопровержимое доказательство того, что в литературе только авторская реальность по-настоящему реальна и жива. В реальности Анны Андроновой подвиг – сущая рутина, любовь навсегда избежала пафоса, а бытовуха, даром что фотографически достоверна, – неожиданно вкусна в каждом кусочке. Здесь пульсирует такая первозданная, надрывная простота, что за ней не сразу вычитывается остальное: таинственное, хищное почти, умение в скудных серых буднях добывать высокую радость – и та тихая, несокрушимая витальность, от соприкосновения с которой становишься выше ростом».

Здесь обозначены и достоинства реализма, и его беды.

Сколько раз приходилось слышать досадливо-негодующее: «Зачем читать о том, что я сам вижу каждый день, в чём живу?!» Пресловутого широкого читателя по-прежнему тянет к литературе абсолютного вымысла. Реализм же ассоциируется с фотографией. Хотя, как мы знаем, и фотографии могут быть разными. Есть произведения искусства, а есть запечатленные наугад мгновенья, которые мало кому интересны, в которые мало кто будет всматриваться. (Впрочем, сколько раз бывало, что вроде бы мусор времени становился драгоценностью.)

Повести и рассказы Анны Андроновой при всей их внешней простоте и фотографичности, это произведения искусства. Один из очень немногих, на мой взгляд, вкладов в искусство от современной нашей литературы.

Андронова берёт для превращения в прозу тот материал, от которого абсолютное большинство так называемых серьезных авторов попросту шарахается – «это было, было, а это бытовуха, фу!» Но у Андроновой получается не просто реалистическая проза, а какой-то реалистическая лирика в прозе.

Слово «лирика» давно стала ассоциироваться у нас исключительно со стихотворцами, с почти бессобытийной, бессюжетной поэзией. Но заглянем в словарь и увидим, что лирика «отражает жизнь путём изображения разнообразных человеческих переживаний, ею вызванных».

Вот именно – переживаний, вызванных жизнью.

Героини Андроновой укоренены в жизни. Они хотят жить, хотят быть счастливы, хотят работать, приносить пользу, как бы ни патетично это звучало. Но на их жизненном пути встают то крупные, кажется, непреодолимые препятствия, то бесконечная (опять же, кажется) череда мелких проблем. И они их преодолевают. Медленно, но упорно. Как там у Дениса Гуцко – «подвиг – сущая рутина». Да, именно так. Для героинь Андроновой и миллионов их прототипов жизнь, достойная жизнь, – подвиг. И в то же время они не осознают, что совершают подвиг. Просто не понимают, как можно жить иначе.

Читатели моих заметок могут возмутиться: «Чего ты все круг да около. Перескажи, о чём конкретно пишет-то». Но пересказывать сюжеты повестей и рассказов Андроновой бессмысленно.

Нет, пересказать их несложно, как несложно пересказать в нескольких словах, к примеру, «Шинель», или «Анну Каренину», или «Даму с собачкой», но в пересказе эти произведения будут выглядеть плоскими, а то и пошлыми. В этом и кроется секрет настоящей прозы. Её невозможно пересказывать, её надо читать.

Отрывки приводить и то рискованно – ткань повествования рвётся. Но всё же процитирую один кусочек из повести «Детский городок»… Вот нагляднейший пример андроновской лирики:

«Сейчас я посмотрю на своего ребенка», – подумала Оксана. – Вот сейчас».

– Тряпку взяла? – не поворачиваясь, спросила врач.

– Что?

– Пелёнку, говорю, взяла?

– А? Да.

– Легла?

Оксана быстренько улеглась на топчан.

– Юбку и трусы, – скомандовала врач.

– Что?

Врач повернулась и посмотрела на Оксану поверх маленьких прямоугольных очков. Мол, кто тут такой непонятливый?

– Фамилия?

– Бокарёва, – поспешно назвалась Оксана, лихорадочно стягивая юбку через ноги.

– Ну?

Геля было слишком много, он попал на свитер, датчик был холодный и противный, зато он был, как окошко в живот. Можно было посмотреть на экране, кто там внутри. Правда, экран докторша повернула к себе и на робкую Оксанину просьбу просто промолчала. Несколько раз она нахмурилась, покашляла и что-то несколько раз перемерила и пересчитала». (Сразу скажу, что с ребенком всё в порядке.)

Кто-то наверняка пожмёт плечами – «ну и что тут такого?», – но кто-то, надеюсь, уловит богатейшую эмоциональную палитру, ежемгновенно изменяющееся настроение героини, столкновение её радости и предвкушения чуда с пресловутой бытовухой, рутинностью.

И из этих контрастов состоят все четыре повести книги «Хирургический день». Я считаю, на сегодняшний день, лучшей книги Анны Андроновой… Раньше автор была местами чрезмерно эмоциональной (не её героини, а именно автор), повествование, случалось, буксовало в женской скороговорке. Теперь же всего в меру В неуловимую, драгоценную меру, без которой немыслим ни настоящий врач, ни настоящий писатель. Рискуя вызвать саркастические улыбки напомню, что Андронова и врач, и писатель…

Я довольно долго не мог понять, почему она не напишет роман. Или достаточно большой текст, который примут за роман. На романы издатели обращают внимание чаще, чем на рассказы и повести.

По-моему, понял, прочитав самую большую повесть в книге – «Соловей». Это почти роман, причём многолинейный, с продолжительным временным отрезком. Но текст настолько плотный, что читать становится тяжело. Сто с лишним страниц беспрерывной настоящей прозы, это слишком.

Да, можно усмехнуться: «Хорошего много не бывает». Бывает. В том-то и дело, что рассказ, это не короткая повесть, а повесть, это не короткий роман. У них разные законы, разные конструкции, разное дыхание. Анна Андронова обладает даром писать повести, писать так, что они становятся искусством. Не верите – проверьте.

Июнь 2015

Не зудит – значит, умерло

Днём на книжной ярмарке вместе с несколькими собратьями по перу я печалился, что литературная критика нынче сонная и ленивая, что произведения прозы не вызывают резонанса в обществе, что мы мало друг друга читаем. А вечером, вернувшись домой и открыв «Свободную прессу», наткнулся на «Что делать, когда зудит» – горячий, сочный, вкусный текст Захара Прилепина. Отклик на произведение литературы. «Вот бы на всё достойное так вкусно откликаться. Со знаком плюс или минус, это дело пятое!» – подумалось с завистью к стремительному перу автора.

А после минут опьянения прилепинским талантом пришло похмелье.

По своей традиции последних месяцев Захар умалчивает об имени героя (в данном случае антигероя) своего текста, названии произведения, вызвавшего у него такую бурную реакцию.

Может, побоялся, что с антигероем после этой публикации разберутся соратники, накажут за вредительство, устранят, как врага и кощунника. А может, другие причины были… Рука, скажем, не поднялась вывести отвратительные имя-фамилию.

Но интернет тут же раскрыл, о ком и о чём написал Захар Прилепин – об Антоне Секисове и его книжке «Кровь и почва».

Книжка написана талантливо. И это не только моё мнение. Подкреплюсь отзывом критика, автора книги «Захар» Алексея Колобродова из опубликованного в той же «Свободной прессе» литературного обзора:

«…Интересная и яркая повесть Антона Секисова «Кровь и почва». Кафка с «Замком» слишком там заметен и наводит на любопытную мысль о близости его (на русской крови и почве) не либеральному, а, скорее, патриотическому сознанию. Искреннему, конечно, не официозному. Тем повесть и оригинальна».

Внешне антиутопическая «Кровь и почва» на самом деле вполне реалистична… Нынче не принято пересказывать содержание книг и фильмов. Даже придумали термин ругательный – спойлер. Поэтому удержусь. Ограничусь лишь фабулой.

В Москве в противовес Сити организуется Каменная слобода, где ездят на бричках, едят бублики, носят бороды. Молодого неприкаянного журналиста Гортова приглашают работать в слободскую антилиберальную газету. О расцвете, буднях, праздниках и закате этого участка Москвы и рассказывается на ста семидесяти страницах книжки.

Прообразы Каменной слободы в Москве действительно есть, в них кипит и созидательная и разрушительная энергия, есть праведники, грешники, путаники. Всё это бойко, хотя порой и неряшливо показал Антон Секисов. Набросал десятки типажей – разных и колоритных.

Злые языки (а таких в писательском мирке предостаточно) поговаривают, что у персонажей есть прототипы. Я лично, хоть и побывавший в одной из таких Каменных слобод, никого не узнал. Вернее, за каждым персонажем мне видится по пять-семь возможных прототипов. Если не ошибаюсь, именно это называется собирательным образом…

«Кровь и почва», по существу, злая книга. Критический реализм с элементами гротеска. Любопытно, что Секисов критикует именно тот гротеск, который стремительно становится реальностью нашей жизни… В последнее время частенько повторяют старую поговорку: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью». Секисов с этим, в меру сил, таланта и опыта борется.

Прав, на мой взгляд, Алексей Колобродов, что у автора «Крови и почвы» не либеральное, а, скорее, патриотическое сознание. Но тот уродливый гротеск, который мы видим в жизни, не может не вызвать отторжение у нормального патриота. И исторический опыт, что всегда бывают перегибы, не должен стать оправданием.

Прилепин обвиняет Секисова в куче грехов:

«Русский мальчик, а издевается над Русской православной церковью, над самим понятием патриотизма, над всем, что успел заметить к своим младым годам (а успел мало). Ему искренне кажется, что он высмеивает пошлость. А он высмеивает своё кривое отражение».

И далее переход к обобщению, топчущему целое поколение:

«Он, впрочем, не один, есть целый выводок. Дети «перестройки». Советского тоталитарзима (так у автора. – Р.С.) не застали, возросли посреди полной свободы, оттого внутри сквозняк и ощущение помойки».

Ну, во-первых, и Лев Толстой был вроде как русским, а над «Русской православной церковью» тоже издевался. И Лесков, кстати. И Иван Аксаков к «обрядовому православию» относился очень критически. Можно перечислять дальше…

Во-вторых, понятие «патриотизм» тоже не такое уж однозначное. Русские писатели уже несколько веков изучают его со всех сторон и разными способами. Есть случаи сатирического изучения. Тут Секисов не первый. Упомяну, к примеру, последнюю часть «Анны Карениной», которую отказался печатать Катков. Там такие абзацы есть!..

А что касается детей «перестройки»… Они разные, эти дети. Не стоит Захару Прилепину стричь под одну гребёнку, что он всё чаще и чаще делает в своих публицистических выступлениях…

Сквозняк и ощущение помойки не только у этих «детей». У представителей разных поколений подобное… Не знаю, что там у самого Антона Секисова, какие ощущения, а у его героя Гортова действительно в душе сквозняк. Впрочем, этим он и интересен. Как был интересен прилепинский Санька.

Санька на десять лет старше Гортова. У Саньки сквозняк и ощущение помойки были в середине нулевых. У Гортова – сегодня. Санька в конце концов хватает автомат, чтобы переделать действительность, Тортов – не герой в эпическом смысле. Более того – когда проект «Каменная слобода» ликвидируется, он в одиночку продолжает делать газету, которая борется с «либералами», «содомитами» и им подобными. Может быть, он будет делать её несколько другой, чем была, но – будет. Алексей Колобродов разглядел в книжке Секисова «искреннее патриотическое сознание», я тоже. Может быть, это беда Прилепина, что он не разглядел?

Любопытно, что когда вышел «Санькя», на него злобно откликнулась Алла Латынина. Не поскупилась на эпитеты. Даже обзывалась. Запомнилось – «дебильная революционность».

Теперь же Захар Прилепин, вслед за своим Санькой, избавившийся, видимо, от сквозняка и ощущения помойки, не стесняется в выражениях по отношению к Секисову и всему поколению: «С вами ничего хорошего не случится, ребята. Потому что у вас нет ничего: дружбы нет, веры нет, Родины нет, национальности нет, любви. Если есть, то в каком-то зачаточном состоянии, в микроскоп не разглядишь».

Спорить тут не с чем. Просто процитируем и запомним. Эти слова говорят больше не о «ребятах», а о самом Захаре Прилепине, его судьбе.

В финале автор делает последний укол Секисову:

«Зудит? Иди водичкой помочи, юноша. Постареешь – пройдёт. Это скоро».

Я бы наоборот не советовал мочить водичкой, избавляться от зуда. Пускай зудит. У живых где-нибудь что-нибудь должно зудеть. Пятка, яйца, шея, душа. У зомби, говорят, ничего не зудит.

Без прихода

О пожарах и оптимизации

В Петрозаводске было пасмурно, но тепло. Тихо, как-то умиротворённо. Иногда лучи солнца прорывали серый полог на небе, и сразу припекало.

– У вас тут бабье лето! Благода-ать! – раздалось восхищенное из нашей небольшой группы литераторов.

– У нас с июля бабье лето, – с улыбкой ответили местные. – В июле заморозки ударили, кабачки помёрзли, а теперь вот погодка балует…

Два года я прожил в Карелии, помню, как нередко природа здесь путает зиму и лето, май с ноябрём… Край действительно суровый, но и прекрасный. Чтобы жить здесь, видеть каждый день эту строгую красоту, нужно трудиться. Упорно, каждый день, каждый час бороться за жизнь.

Я провёл в Петрозаводске полгода в 1990-м, бывал в 1996-м, и вот оказался сейчас, в сентябре 2015-го… В воспоминаниях этот город представлялся мне бесцветным, неприветливым, а оказался пёстрым, радующим глаз. Впрочем, как и большинство сейчас городов России.

Хотя бросается в глаза контраст – рядом с современным, будто стерильным зданием стоит здание обшарпанное, отреставрированный дворец соседствует с руинами. Легко можно определить, какая постройка финансируется из федерального бюджета, какая из областного (республиканского), какая из городского, а какая принадлежит бизнесменам… Здания, принадлежащие городу, как правило, самые неухоженные – муниципальные бюджеты нынче скудны до предела.

– Ой, смотри-ка, уже отстроили! – обращается одна из сопровождающих нас сотрудниц библиотечной системы Петрозаводска к своей коллеге.

– Что отстроили? – Нам любопытно.

– Да тут Дом крестьянина стоял. Очень интересное деревянное здание, памятник истории… Сгорел лет пятнадцать назад, но не полностью. Через год-другой и остатки сожгли. Много лет говорили, что его восстановят, а вместо этого – вот. – Женщина указывает на бетонные стены новостройки.

– Да что говорить, – отзывается вторая, – у нас даже Дом горного начальника несколько раз пытались сжечь. А это старейшее здание, визитная карточка города…

– Ну, в этом плане Петрозаводск не исключение, – говорю. – В Москве за куски земли тоже войны идут.

– Москва большая, там не так заметно.

– Как знать…

На другой день двое из нашей писательской группы едут в Кондопогу, а я в Сортавала. Путь не близок – больше двухсот километров. Дорога отличная, наша машина сбавляет ход лишь в четырех местах – там меняют мосты. Но вот съезжаем с трассы, которая, кстати, проходит через центр Сортавала, и сразу начинаются ямы.

– А почему так? – подпрыгивая на сиденье, спрашиваю.

– Потому что трасса – федеральная, а улицы рядом – уже в ведении города.

– A-а, понятно…

Кстати, в Петрозаводске поселили нас в отличном, роскошном даже, отеле. Но вот подъехать к нему сложно – дорога вся в ямах. Словно кто-то специально долбил ломиком.

– В Москве на некоторых участках каждый год вроде бы нормальный асфальт срезают, кладут новый, – рассказываю, и в ответ слышу:

– С нами бы поделились.

Библиотека в Сортавала находится в красивом, похожем одновременно и на готический замок и на терем здании бывшей женской гимназии. Выражаю восторг.

– Да, – кивают сопровождающие меня библиотекари из Петрозаводска, – но надо знать, каких трудов Татьяне Анатольевне стоило его отремонтировать. Никто брать не хотел…

Я не поверил, что больших трудов, но когда вернулся в Москву и открыл интернет, быстро нашёл записи об этом здании. Еще около двух лет назад оно значилось в списке заброшенных, аварийных, а летом этого года размещенная в нём после ремонта библиотека стала одной из лучших в России…

Татьяна Анатольевна, директор, приветливая, активная, общительная. Провела экскурсию по центру города, рассказала о многих примечательных домах, об истории Сортавала…

– Мне этот город не чужой, – говорю ей. – Служил в Сортавальском погранотряде. То есть, в основном на заставе служил, но в Сортавала призвался, из неё дембельнулся… Поэтому и попросился теперь приехать сюда.

Во время встречи с читателями речь заходит о том моём армейском пребывании в городе, я упоминаю, что лежал в Сортавальском госпитале с ветрянкой. Несколько дней был один, что для солдата – рай.

– А вы бы не хотели увидеть госпиталь? – спрашивает одна девушка.

– Да хотелось бы, – пожимаю плечами, – многое хотелось бы увидеть, но боюсь, что время не позволит.

– А жаль. Вы бы наверняка удивились.

– Чему?

– Да сгорел госпиталь.

Госпиталь был очень похож по архитектуре на здание библиотеки. Только больше, конечно… Не верится, что сгорело. Хочется уточнить: совсем? может быть, есть возможность восстановить? Но мне задают уже новые вопросы…

После встречи прошу подвезти к погранотряду. Хоть глянуть на ворота, в которые я вошёл в декабре 1989-го лысым дрожащим пареньком, из которых ровно через два года вышел внешне озлобленным, а внутренне снова дрожащим перед неизвестностью изменившейся жизни пацаном.

– Там многое изменилось, – пытаются объяснить мне. – Вряд ли вы что-то узнаете…

– Постараюсь узнать, – отшучиваюсь. – Армейский дух неистребим.

Глубокий залив Ладоги делит Сортавала на две части. Та часть, где библиотека, где центр, более или менее ухожена, а другая… Ветхость, граничащая с руинами. Старинные деревянные дома вот-вот рухнут, от каменных отваливается штукатурка, осыпаются балконы.

Сворачиваем в тот переулок, в конце которого должны быть ворота погранотряда.

Но прежде чем увидеть на месте они или нет, взгляд упирается в явно давнее пожарище. Остатки обгоревших бревен, кирпичный фундамент, торчащие кирпичные трубы… Из глубины памяти всплывает картинка – хоть и одноэтажное, но широкое, симпатичное, какое-то даже внешне уютное здание. Проходя мимо, мы, солдатики, мечтали оказаться в нём, а не в нашей пятиэтажной сырой и холодной казарме.

– А здесь ведь… это… – не в силах подобрать нужные слова, я стал тыкать пальцем в направлении пожарища.

– Да, здесь была учительская семинария, – отозвалась сопровождавшая нас местная библиотекарь, – в которой учился Майю Лассила, автор «За спичками»… Сгорело несколько лет назад…

Ворот погранотряда не было. Забор из профлиста. Казарму, здание штаба, напоминающее дачный домик, чайную, клуб, пищеблок за ним я не увидел. Обзор закрывал стоящий поперек явно не вчера построенный, но пустующий дом.

– Построили для семей пограничников, но так и не заселили. Что-то с дренажом не в порядке, – рассказывала библиотекарь. – Отряд теперь немного в стороне…

– Жалко, – я выворачивал глаза, пытаясь что-нибудь разглядеть, – хоть бы клуб…

– А клуба нет – тоже сгорел.

– Как? Это ведь такой был… театр настоящий. Огромный!..

Библиотекарь лишь печально вздохнула…

Третий и последний день в Карелии был посвящён поездке в Кижи.

Провожал нас к причалу сотрудник мэрии. Рассказывал о памятниках – модернистских, забавных – на набережной, подаренных городами-побратимами Петрозаводска, о спортивной площадке с тренажёрами, о тех зданиях, какие попадали в поле нашего зрения. Пытался шутить, но глаза были грустные.

Довёл до очереди к «Комете» и стал прощаться:

– Извините, надо идти. Снова оптимизировать бюджет будем.

Мы без иронии пожелали ему удачи…

Церковь Преображения Господня реставрируется. Нижний сруб светлый (трёхсотлетние бревна очищают по специальной технологии, некоторые заменяют новыми), а верхняя часть – землисто-тёмная, с позеленёнными мхом главами. Эта верхняя часть будто зависла в воздухе над отреставрированным низом и то ли вот-вот осядет, то ли вознесётся… Потрясающая картина.

Экскурсовод, пожилой, но крепкий мужчина, рассказывает нам об уникальном методе реставрации, истории церкви Преображения и всего Кижского погоста.

– А церковная служба проводится? – спрашивает один из нашей группы.

– Служба проходит два раза в неделю в Покровской церкви. Правда, приход очень небольшой, местного населения на острове почти не осталось…

Ходим по музею-заповеднику. Часовни, дома, амбары, бани, кузница, мельницы, свезённые в Кижи из разных уголков Русского Заонежья… Экскурсовод обо всём подробно рассказывает, но в голосе боль, и кажется, что мы ходим по кладбищу.

Мужчина явно что-то хочет сказать, кроме предусмотренных экскурсией тем. И уже по пути к причалу не выдерживает:

– Церкви спасаем, здания, вещи старинные, а вот людей… Людей-то нет. Слышали про наши школы?

Нет, мы не слышали. Просим рассказать.

– В Заонежье школы оптимизируют. Где совсем закрывают, где только начальную оставляют, в Ламбасручье классы объединяют – пятиклашки с девятиклашками вместе учиться будут. Оставили одну нормальную в округе – в Великой Губе. Объявили людям, что будут детей туда возить. А там расстояния… да и дороги – названье одно. Предложили и такой вариант: сдать в интернат. Люди возмутились, заявили, что не пустят детей в школы на таких условиях. Тут же примчалась полиция, эти, в штатском. Людей экстремистами объявили, угрожают лишить родительских прав… Такие дела вот. Знают по чему бить – по школам. Нет школы, нет и будущего у деревни… Скоро только туристы и будут здесь появляться. А местные в городах с таджиками конкурировать.

Мы чувствовали неловкость – мы-то и есть эти туристы. Заскочили, глянули и умчались. А те, кто здесь ещё остаётся, борются за право здесь жить. Борются и проигрывают…

В Петрозаводске познакомился с писательницей Еленой Кубли. Она подарила мне свою книжку новелл «Остров Суйсарь». Я открыл наугад, выхватил строки: «Россыпь каменистых островов в бескрайнем Онего… Большинство из них малы и безлюдны, а тот, о котором пойдёт повествование, – один из самых крупных в Онежском озере. Но дорог он не километрами, а тем, что на берегу узкого пролива, отделяющего его от материка, стоят девять крестьянских изб, и одна из них – моя».

– А сейчас она есть, эта деревня? – спросил я.

– Дома есть, – ответила Елена, – памятник истории. А жителей – нет. У нас здесь много таких деревень.

Захотелось сказать, что надо держаться. Но вовремя вспомнил, как кто-то из библиотекарей сообщил о таком случае: старухи из одной деревни стали жаловаться, что у них фельдшерский пункт закрыли, а им ответили: «Лечитесь по скайпу».

Как тут держаться?

Пикировка поэтов

События последних лет в России и её окрестностях уже несколько раз поделили активную часть нашего общества на разные лагери. Возникали «креаклы» и «путиноиды», «белоленточники» и «поклонногорцы», «майданутые» и «крымнаша». И так далее. Эпитетов за эти годы было роздано предостаточно.

Страшнее другое – рвались и рвутся приятельские и товарищеские связи, сыпались и продолжают сыпаться оскорбления, обвинения.

Не миновало это стороной и так называемую творческую интеллигенцию. Творчество отступило на задний план, писатели, режиссёры, художники вооружились портативными устройствами для входа в социальные сети и стали строчить воинственные посты, статусы, едкие или одобрительные комменты.

Правда, как говорится, сколько людей столько и мнений, и чуть ли не каждый творческий человек в чём-то не согласен даже со своими соратниками. А каждая мелочь сделалась нынче «принципиальным вопросом». Диалог стал редкостью, дискуссия сменилась срачем…

На этом фоне случилось неожиданное событие – в одной из московских рюмочных сошлись два антипода Вадим Степанцов и Всеволод Емелин.

Долгие годы различия у них проявлялись чисто на поэтическом поле, но с недавних пор они стали идеологическими противниками. И сошлись они в рюмочной с соответствующими сборниками стихов – Степанцов с «Гнусью болотной», а Емелин с «Болотными песнями».

Нет, самое интересное, что оба эти сборника оказались под одной обложкой, сверстанной по типу валета. С одного конца – Емелин, с другого – Степанцов.

Вот какими строками открывается сторона Вадима Степанцова:

О свинцовых мерзостях режима

целый вечер говорила ты,

я же всё зевал неудержимо,

поглощая водку и манты.

Крылись тут не мерзости режима

и не экономики обвал.

Я читал во взгляде: «Полежим, а?»

Как самец тебя я волновал…

А вот, после эпиграфов и пролога, что пишет (вернее, писал в начале декабря 2011-го) Всеволод Емелин:

Нет, в выборах есть нечто сексуальное,

Пытаюсь бюллетень засунуть в щель,

Как пенис свой во что-то вагинальное.

Жаль, что не предусмотрена постель.

Холодное и жесткое влагалище,

За всем следит охранник-постовой.

А он не лезет, слышите, товарищи,

Он не стоит, бумажный фаллос мой.

Даже те, кто никогда не читал и не слышал стихов ни Емелина ни Степанцова, по этим отрывкам угадают, что пишут они сатирические вещи. И, в общем-то, будут правы.

Надо признать, что с сатирой у нас туго. Литераторы сторонятся этого жанра, боясь, видимо, что их примут за юмористов – безобидных пошляков. Сатиру затмила ирония. Не самоирония, а этакая надменная ирония, когда автор умнее и чище своих персонажей. И наблюдая за такими персонажами глазами автора, читатель тоже кажется себе умным и чистым.

У Степанцова и Емелина не только персонажи, но и лирические герои очень несимпатичны. Что ж, и они имеют право судить, оценивать, имеют право голоса. Правда, голос груб, поэтому на обложках их речей ставится значок 18+.

Но не только боязнь прослыть юмористами останавливает писателей обращаться к сатире. В последнее время стало принято говорить даже не то что серьезно, а жёстко. Дескать, игры кончились, времена наступили переломные.

Времена у нас в России всегда переломные – даже в безвременье слышится хруст и треск, – и сатирический взгляд никогда не мешал. Даже в гражданскую войну. Такой взгляд помогал не совершить множество ошибок вдобавок к тем, что совершались; не стать нравам настолько жёсткими, что уже и дышать невозможно. И потому поэтическое пикирование Степанцова и Емелина оказалось очень даже оздоровляющим для ожесточившихся за последнее время мозгов. Это не моё личное ощущение – я спрашивал об этом зрителей после окончания поединка, они подтверждали.

Впрочем, из представленной книги и тот и другой читали стихов мало. В основном – новые, в которых главной темой была Украина и Крым, на-цпредательство, патриотизм…

Можно, конечно, сказать, что погоня за новостями, злобой дня делают такие стихи однодневками, рифмованными информашками. Да, с одной стороны, это справедливо. А с другой, может быть, именно такого рода вещи Емелина, Степанцова и работающих в том же ключе Дмитрия Быкова, Орлуши, Иртеньева, Евгения Лесина, покойного Евгения Нефёдова создают летопись настроений людей, реагирующих на так называемые «события общественно-политической жизни». Серьёзные и сложные рассуждения, гневные тирады забудутся, а это останется в памяти, кой-какие строки станут афоризмами.

Не зевать

Снег в этом году в Москве повалил необыкновенно рано – в самом начале октября. Три дня над городом кружила чёрная туча, посыпая поочередно районы города. Но стоило ей отплыть, и вырывалось горячее солнце, топило снег, нагревало воздух…

Наверное, из-за такой переменчивой, нестабильной погоды меня, человека, прямо скажем, уже немолодого, колбасило и плющило. Рот раздирала зевота. Какая-то неудержимая. «Не зевать… Не зевать!» – то уговаривал я себя, то злобно приказывал. Не помогало.

Я даже обратился к справочникам, чтоб узнать о зевоте больше. Ведь не от скуки она донимает. Наоборот, состояние было какое-то лихорадочное…

Оказывается, с помощью зевоты организм подает в уставший мозг дополнительные порции кислорода. И часто взвинченный, нервный человек начинает безобразно, до хруста в скулах, зевать.

Большинство из нас уже несколько лет, после периода пресловутой стабильности, пребывает в лихорадочном, взвинченном состоянии. События в стране и мире не дают успокоиться; шквал новостей одна другой страшнее, возмутительнее буквально сотрясает мозг и душу.

Этот шквал очень здорово ударил в том числе и по писательскому сообществу. Впрочем, никакого особого сообщества не было никогда, но даже те довольно большие группы писателей, что вроде бы были близки к диалогу друг с другом лет пять назад, шквал разбросал, сбил несколько довольно плотных почти что отрядов, вооруженных планшетами и айфонами.

Прозаики и поэты стали публицистами разнообразных форматов (эта книга одно из подтверждений тому). Кто-то пишет пространные статьи, кто-то колонки, кто-то короткие тексты в социальных сетях. Всё очень боевое, актуальное, злое. На чтение, возмущение или восхищение, на писанье откликов, своего мнения можно тратить месяц за месяцем.

Ощущение, что публицистика нынче важнее художественного высказывания – обманчиво. Публицистика, какой бы она ни была, это лишь усиление информационного шквала. Оглушающего и по сути-то пустого.

Нужно писать прозу, стихи, пьесы о нашем времени. Жизнь каждый день дарит нам сотни сюжетов. И для психологических произведений, и для политических, экономических детективов, полицейских романов, комедий, поэм. А какие метаморфозы происходят с людьми – потенциальными персонажами художественных произведений. Мы же топчем всё это публицистикой, постами в «живых журналах», репликами в «твиттерах», срачем в «фейсбуках»…

Скудная литература о современности по большей части скучна, она пишется каким-то старым языком, у нее утомлённая интонация. Должно прийти новое поколение писателей с литературой, как сказал когда-то Есенин, «вихревой и взрывчатой».

Уже кое-что появляется. Но этого мало, оно тонет в старой литературе… Молодым, нынешним двадцатилетним, нужно поверить в свою силу, стать смелыми и наглыми. Не зевать, не примериваться к тяжести той или иной темы. Нужно схватить её и ворваться.

Content

Роман Сенчин
По пути в Лету. Публицистика, литературная критика

С биографией (и без)

Поколения – это свежая кровь

Закат вечной темы

Потенциальный прозаик

Одинокий Персонаж и человек

Дед с глазами подростка

В поисках сатиры

Где бог отмщения?

Кукловод покинул балаган

Смыкание полюсов

Кто теперь раскадрует наш ад?

Сухари можно не сушить

В давильне

Что после слов?

Осадное положение цивилизации

Песков нашёл нигилиста

Подушечный боец

Закономерные странности

В штабе грядущей революции

Куда подевались критики?

С вилами в новую эру

Дом в прерии

Что же делать?

О вине и чёртиках

В тени весны

Из Навального делают Аввакума Петровича

Давай подробности

Украинская петля

Помянули Болотная два года спустя

Тихие эстрадники

После смены концепции

Беспроигрышная лотерея

Новые реалисты уходят в историю

Не пора ли оглянуться на Россию?

Радость с вопросами

Десять лет Василий Шукшин в «Литературной России»

К расовой теории Захара Прилепина

Минуя современность

На пути к собранию сочинений

Нам некуда уходить О новой повести Бориса Екимова

Вечная тема на фоне текущей действительности

Убивать из рогатки и вцепляться в горло

Косьба

По пути в Лету

За стеной или за пазухой?

Забытый Распутин

Рассуждения недопонявшего

Реализм как искусство

Не зудит – значит, умерло

Без прихода О пожарах и оптимизации

Пикировка поэтов

Не зевать