Эмил Манов

Галактическая баллада

Посвящаю эту книгу болгарскому рабочему классу, который никогда не склонял головы перед фашизмом.

Пролог

Поскольку стало вполне очевидным что Земля действительно вертится вокруг Солнца, в Ватикане образована комиссия по пересмотру дела Галилео Галилея. Конечно, я ничего не могу обещать, но не исключено, что преступник будет оправдан.

Заявление венского архиепископа Кенига — в «Паезе сера» от 23 августа 1970 года.

Я понял, что в подобном обществе мозг вообще не нужен — наоборот, он бы мешал и смущал общество, нарушал бы симметрию и, может быть, сделал бы даже невозможным его существование.

Марк Твен.

И эту злобную силу… я ненавижу ее больше всего на свете; мне безразлично, кто такой этот Белый Кит, орудие ли чьего-то неизвестного промысла или же сам он — источник зла, но я обрушу на него всю свою ненависть.

Герман Мелвилл.

То, что случилось в тот день, могло случиться только в тот день, а именно 23-его июля 3033 года. Ни секундой раньше или позже. Почему именно тогда, станет ясно позднее.

Для начала достаточно знать, что человечество, привыкшее ничтоже сумняшеся управлять историческими событиями и предвидеть все — включительно гражданское поведение младенцев, которые родятся через десять лет, — было весьма удивлено. Но не будем его за это винить. В конце концов событие, о котором пойдет речь, зависело от сил, в то время еще не подчиненных его всеобъемлющей воле. Несмотря на то, что само по себе это событие не имело большого значения, оно вызвало известный интерес в академических кругах и временное любопытство в неакадемических. Большего человечество не могло себе позволить. Оно дорожило своим достоинством. Оно не испытывало ни малейшего желания возвращаться к своему далекому прошлому, даже посредством беглого комментария радио- и телерепортеров.

Не подозревали о предстоящем сюрпризе и профессор Карпантье Жюли из европейской Академии Магна и пять его студентов, которые взлетели к пяти часам пополудни с крыши Института программирования будущего истории. Взлетели они весьма старомодным способом. Вместо того, чтобы использовать стандартные левитолеты, оригинальные машины, созданные в соответствии с принципом левитации, они поднялись в воздух при помощи шара полузабытых братьев Монгольфье, которым когда-то, в глубокой древности, первым удалось оторваться от матери Земли более чем на сто метров.

Шар был создан специально для этого полета по старому полустершемуся рисунку из музея «Гомо антиквус». Оказавшись в примитивной гондоле обыкновенной плетеной из бамбука корзине, студенты переглядывались, улыбаясь: они явно опять стали жертвами мании своего профессора наглядно представлять историческое прошлое, которое, при всей изобретательности ученого, трудно могло стать наглядным. Только рыжий Марсель относился серьезно к этому методу. Используя то обстоятельство, что профессор поправлял канаты и наблюдал за давлением гелия в шаре, он прошептал:

— Напрасно улыбаетесь. Мы летим к Желтой горе. Для того, чтобы понять историю, недостаточно только вызубрить ее. Нужно вникнуть в атмосферу соответствующей эпохи.

Его коллеги весело и заразительно рассмеялись: между эпохой воздушных шаров и той, что изучалась в настоящее время, пролегли почти два века, поэтому выбор этого летающего наглядного пособия мог быть объяснен только чудовищной рассеянностью профессора.

Только Наташа согласно кивнула, взглянув на Марселя. Но он этого не заметил. Он с обожанием наблюдал за уверенными движениями старого ученого. Наконец Карпантье Жюли привел в порядок канаты и нажал на кнопку белого пульта, находившегося рядом с ним.

(«Братья Монгольфье» были все-таки немного автоматизированы — не забывайте, что это происходило в тридцать первом веке). Шар закачался и медленно поднялся в воздух.

— Клянусь своей бородой! — воскликнул рыжий безбородый Текли. — Это чудо и в самом деле полетело!.. Не чувствуете ли вы себя несколько особенно? Если этот большой пустой мячик лопнет…

— Твоя голова его заменит, — кротко заметила Наташа.

Текли посмотрел на нее страдальчески. Остальные не прореагировали. Наташа пожала плечами и стала поправлять прическу.

Шар поднялся высоко над землей, и все смотрели вниз. Вот уже и стоэтажное здание Института осталось под ними и вскоре затерялось среди двухсот, трехсот и пятисотэтажных гигантов необозримого Евровиля. Июльский день был жарким, и пятеро студентов с удовольствием подставляли голые ноги в шортах прохладному ветерку. Только Карпантье Жюли был в черном костюме он не расстался бы со своим доисторическим рединготом и черной бабочкой, даже если бы его послали читать лекцию в Сахару. Маленькая светловолосая Стэлла, бледная, как лик на старинной иконе, вздохнула:

— Не понимаю, профессор Карпантье, как вы можете мириться с такими вещами?! Посмотрите на наш институт. Он же — пигмей, по сравнению с Третьим институтом техники… а теоретическая кибернетика? Если мы не наберем высоту, мы ударимся в цокольные этажи!

Но они набрали высоту и не ударились. Профессор только пробормотал:

— Кибернетика? Ну, она ведь только вспомогательная дисциплина.

И пренебрежительно пожал плечами. В программирование истории будущего, сравнительно молодой науки, в качестве компонентов входили: социология, психология, математика, кибернетика и пр., но как историк прошлого, профессор Карпантье Жюли относился к этим дисциплинам свысока. Иногда он демонстративно отказывался от помощи мыслящих машин. Их обильной и быстрой информации он предпочитал копание в старых рукописях. Твердил, что любое лирическое отступление или правописная ошибка, в психологию которой человек может вникнуть, обладая фантазией, стоят гораздо дороже всех точных данных Мозга Академии, лишенных чувства и инвенции. Студенты даже подозревали, что профессор относится скептически и к самому программированию истории будущего — поскольку и здесь не обошлось без машин. И действительно, профессор воздерживался от высказываний на эту тему, но все помнили, как торжествующе он рассмеялся, когда внезапно в самом центре Евровиля и абсолютно вне программы, появилась кошка, которая гонялась за также незапрограммированной мышкой. Огромная толпа собралась тогда смотреть на невиданных зверюшек, появившихся из небытия. Хотели поймать и сохранить их, но кошка съела мышку. Сама же кошка умерла от непонятного расстройства желудка. Ее препарировали и передали в Археозоологический музей, а человечество было потрясено таким количеством непредвиденных случайностей…

Студенты смотрели на свой Евровиль с любовью. Под ними медленно плыли в обратном направлении сады, стадионы, небольшие искусственные озера, левитолекционные площадки — все это размещалось на крышах гигантских зданий, по сравнению с которыми древние небоскребы выглядели бы пигмеями. Крыши соединялись мостами и дорогами. Кое-где они были превращены в огороды и поля пшеницы: человечество заполнило своими домами всю поверхность планеты и поэтому было вынуждено производить большую часть естественной пищи над землей, а всю индустрию поместить под землю.

В проходах между зданиями виднелись улицы. Они были на такой глубине, что никогда не увидели бы солнца, если бы не сложная система громадных зеркал, которые перенаправляли свет вниз. Наземные улицы были предназначены для пешеходов, но почти не использовались. Правда и пешеходов, как таковых, не существовало, потому что эти улицы представляли собой тоже систему вечно движущихся тротуаров и эскалаторов, и люди просто неслись по ним без всяких усилий, лишь временами сменялись полотна, и соответственно — скорость и направление движения. При взгляде сверху казалось, что люди соревнуются друг с другом в езде на роликах.

Евровиль занимал почти половину территории бывшей Франции.

Он простирался с берегов Атлантики до гор Альп. От Мадрида его отделяли только Пиринеи, а от Нибелунгбурга на севере — широкая полоса лесов, сохраненных как образец старинного естественного парка. Основой Евровиля вначале была древняя столица Франции.

Однако, вскоре она оказалась в центре города и превратилась в небольшой, бережно сохраняемый музейный объект, огороженный специальной прозрачной стеной. Впрочем, в музейном Париже и до сегодняшнего дня жило около двух миллионов людей со всех концов планеты — ученые, художники, писатели, музыканты и просто чудаки, которые все еще предпочитали неудобные старинные дома с маленькими оконцами и ажурными балконами из черного железа застекленным и полностью автоматизированным зданиям нового Евровиля.

В музейном Париже жил и профессор Карпантье Жюли. Он выбрал себе квартирку в одном из бывших административных зданий Сити, между Ля-Шапелем и Нотр-Дамом. Здесь он сам себе готовил утренний кофе на старинной электрической плитке, принимал душ в ванной с колонкой и ходил бриться в парикмахерскую Латинского квартала, сохраненную в качестве экспоната древнего французского быта.

Правда, рабочий кабинет профессора выходил окнами на Сену и Пон-Ньов, но был настолько темен, что там почти всегда горела настольная лампа с зеленым абажуром. Студенты немного жалели профессора, но не удивлялись, так как профессор и в этом остался верен своему методу — он жил в атмосфере, которая, как он сам любил говорить, помогала ему переноситься туда, где должны были бродить его мысли: по извилистым, сумеречным дорогам прошлого, которые в конце концов вывели человечество к коммунизму.

Евровиль блестел под сильным летним солнцем повсюду, куда хватало взгляда и еще дальше. И все-таки он считался одним из средних городов Земли. По сравнению с Москвой, которая к этому времени уже начиналась с Урала и простиралась до истоков Днепра, или Нью-Йорком, упиравшимся в Скалистые горы, Евровиль был просто скромным и уютным населенным местом.

Мы сообщаем эти подробности для того, чтобы не произошло никакого смешения времени и масштабов, а также и для большей достоверности всего нашего рассказа.

Шар несся над городом довольно быстро.

В то время как естественный ветер в общем имел западное направление, воздушный поток, заказанный профессором специально для этого полета, нес шар на восток. В голубой дали, где-то за пределами города, на фоне неба вырисовывались контуры высокой беловато-желтой горы. Может быть, поэтому ее назвали Желтой горой. Стоя в передней части гондолы, в черном костюме, с развевающимися седыми волосами, профессор Карпантье задумчиво всматривался в гору.

Но пятеро студентов занимались совсем другим. Они отпускали ядовитые шуточки в адрес пассажиров левитолетов, которые стремительно проносились мимо них. Вид шара вызывал веселый смех, хотя с определенной точки зрения не менее смешны были и сами левитолеты. Одни из них имели форму толстой иглы, другие были похожи на цветок магнолии, третьи — на ласточек. Были и такие, которые напоминали утюги и запонки — это показывало, с одной стороны, что безвкусица далеко не полностью исчезла даже в сей высоко эстетический век, а, с другой — каких высот достигла человеческая фантазия. Студенты забавлялись тем, что определяли характер человека по его левитолету. Об одном, который делал бесшумные мертвые петли на своей машине, каждый миг изменяющей форму и направление, Стэлла сказала:

— В Эпоху Абсурда из него бы получился, этот… как его… да, дипломат. Или же этот… литератор.

Она с трудом запоминала устаревшие слова, вышедшие из употребления.

— Или акробат, — вставила Наташа.

— Авиатор, — предложил Текли, который видел всегда только то, что видел.

— А почему не журналист? — пожал плечами Марсель, и. все согласились, что его определение, как всегда, было наиболее близким к истине.

Только Оцеола, скрестивший руки на груди по привычке, завещанной ему прадедами, молчал, и ни один мускул не дрогнул на его бронзовом лице. Он не любил заниматься пустыми делами. Когда его спросили, что он думает по этому поводу, он слегка улыбнулся:

— Не знаю. Мои предки не были знакомы ни с одной из этих профессий.

Пролетели над последними зданиями Евровиля. Студенты замолчали. Левитолеты попадались им все реже — шар сейчас летел над широкой лесной полосой, отделяющей город от Желтой горы. Когда полоса кончилась, в небе стало пусто. Гора высилась перед ними, ощерившись своими раскаленными от солнца скалами и обрывами.

Шар пролетел еще несколько километров над песчано-каменистой пустыней и приземлился у подножия горы.

Профессор и студенты выскочили из гондолы. Студенты оглядывались с боязливым любопытством, которое скрывали за улыбками.

Под ногами скрипел песок и мелкий гравий. Вокруг была пустынная, безжизненная, словно выжженная земля. Желтая гора ослепила их блеском кварцевых и слюдяных пластов. Ее вершина, оплывшая от эрозии, когда-то сбрасывала вниз потоки раздробленных скал и обломков, которые постепенно завалили подножье. Они засыпали и останки бывших зданий, разбросанных внизу в виде широкого полукруга. Громадное черное пятно круглой формы выделялось среди этих развалин — оно блестело на солнце, как черное озеро. Ни птица в воздухе, ни зеленый росток травы, ни какой-либо звук не нарушали мертвого однообразия этой местности.

Студенты впервые попали сюда и, может быть, поэтому поддались мрачному настроению, которое навевала пустыня.

— Какая тишина, — прошептал Марсель. — Какая нечеловеческая тишина.

Он вытер пот со лба и посмотрел на небо: даже оно было серо-желтым, как будто и его опалило этой раскаленной землей.

— Где прошла смерть, там — тихо, — кивнул профессор. — Желтая гора безличное название, которое, однако соответствует ее сути… Вы помните старинное название этой вершины, что перед нами?

— Альбини? — поспешила ответить Стэлла.

Профессор улыбнулся:

— Альпами называлась вся горная цепь, и вам известно, что она простиралась далеко за этой вершиной… А сама вершина?

— Монблан, — неуверенно сказал Текли.

— Да, Монблан, — кивнул профессор. — Монблан, потому что вершина всегда была белая от снега. И на целый километр выше!.. Ну, пошли?

Вопрос был задан формально, потому что профессор пошел к горе и студенты сразу же последовали за ним. Все распоряжения профессора всегда были в виде вопросов.

Шли медленно. Ноги вязли по щиколотку в песке. От него исходил жар, проникающий во все поры, и вскоре им стало трудно дышать. Даже орлиный нос Оцеолы покрылся капельками пота.

Бодрым и не озабоченным жарой выглядел только профессор. Подъем постепенно становился все круче, особенно на кромке оползней.

Стэлла запыхалась.

— Профессор, — сказала она, отбрасывая свои белокурые волосы. — Почему мы не приземлились прямо у Черного озера?

— Действительно?! — сказала Наташа.

— Нам не хватило ветра, — улыбнулся профессор, — ошибка метеорологов… Между прочим, в глубокой древности ходьба пешком являлась главным способом преодоления расстояний.

Они уже вошли в зону развалин и осторожно обходили останки стен, каменных террас, полузасыпанных песком, груды красноватой уже затвердевшей пыли. Под ногами Марселя что-то хрустнуло. Он остановился, посмотрел под ноги и вдруг попятился.

— В чем дело, Марсель? — Профессор наклонился и поднял какой-то продолговатый белый предмет. Показал его студентам. — Часть тазобедренной кости… Вот там, около вас, Текли, лежит большая берцовая кость. Остальное… — он огляделся. — Остального нет.

Кость была белой и сухой как мел. Студенты молчали. Профессор положил кость на землю и опять пошел вперед. Теперь студенты внимательно смотрели себе под ноги и избегали наступать на все то, что белело. Группа шла медленно, потому что рельеф стал еще круче.

И ни студенты, ни профессор не подозревали, что их опущенные вниз головы и медленная ходьба очень скоро сыграют роковую роль…

Через полчаса они подошли к берегу Черного озера. В сущности «озеро» представляло собой гигантский сухой кратер, овальный, с «берегами», ощерившимися зубцами скал, и диаметром более мили.

В центре глубина его достигала, наверное, более двухсот метров. На дне повсюду валялись куски железной руды, которые блестели на солнце и издалека казались окрашенной в черный цвет водой. «Озеро» напоминало кратер угасшего вулкана, но студенты хорошо знали, что вулкана здесь никогда не было. Они стояли, удрученные мрачным пейзажем — будто сама смерть выползла из этого кратера и своим дыханием опалила все вокруг, превратив в пустыню.

— Вот, — тихо сказал профессор Карпантье, разводя руками. — Так выглядела бы сегодня наша прекрасная планета, если бы автоматы войны не были блокированы в последний момент необъяснимым, то есть необъяснимым пока образом… Единственная сверхбомба, которая тогда взорвалась, создала это Черное озеро. В сущности она была предназначена для древнего Парижа, но отклонилась от своей цели — тоже по случайности… Случайная неисправность в системах атомного нападения? Едва ли. Потому что системы вышли из строя одновременно по всему земному шару. Попытки объяснить это явление психологическими факторами, то есть неожиданным разумным вмешательством людей, от которых зависел первоначальный удар, — явно несостоятельны. После первого удара системы действовали автоматически, и предполагалось такое же автоматическое реагирование на любой взрыв, мощнее одной мегатонны, в любой точке планеты. Задействованная единожды, ни одна система не могла быть обуздана человеческим вмешательством…

— И все-таки, война была приостановлена после первого взрыва, — сказал Гекли. — Необъяснимых явлений не существует, профессор.

— Естественно, — улыбнулся Карпантье. — Необъяснимых явлений не существует. Но необъясненные все еще есть. И я боюсь, они будут всегда, друзья мои… Путь человечества в освоении знаний представляет собой постоянное приближение к истине. Но и бесконечное приближение, не забывайте этого.

— Вы хотите сказать, профессор, к абсолютной истине? — насмешливо спросила Наташа.

— Конечно, Наташа, — мягко ответил профессор. — Но мы говорим о научном объяснении конкретных фактов… В нашем случае, помимо «психологической» гипотезы существует и так называемая «фантастическая» автоматы в тот трагический миг оказались более разумными, чем люди, и уничтожили самих себя путем самоблокировки. Глупость, которую поддерживали одни лишь пессимисты того века. Третья гипотеза…

— Позвольте, профессор, — почтительно сказал Марсель. — Согласно третьей гипотезе — спасение нашей планеты от гибели — заслуга внеземного вмешательства. А почему бы нет? Неужели разум — это наша человеческая монополия? Замечательно знать, что гдето во Вселенной живут наши братья по разуму, более могущественные и лучше нас, которые в трагический час пришли на помощь человечеству… Я считаю, что это единственная серьезная гипотеза.

— Увы, мой милый Марсель. — Профессор обнял своего студента за плечи и посмотрел ему в глаза. — Вы забываете, что исследования в этом плане закончены. Мы — одни в этой Галактике, друзья, одни, как был одинок и гражданин Адам прежде чем сообразил создать из своего ребра Еву… — Он улыбнулся. — Я думаю, Марсель, что Ева была создана не из Адамова ребра, а из Адамова одиночества. Но человечество уже слишком старо для. того, чтобы создавать новые мифы, не правда ли?

— Однако, это — исследования с расстояния, профессор Карпанье. Никто еще не проник в глубины Галактики.

— Да, конечно. Персонально никто не проник. И никто не проникнет, мой мальчик. Диаметр Галактики — более ста тысяч световых лет, а ее «толщина» только тысяча пятьсот… По этим причинам никто не может до нас добраться, даже если допустить, что гдето существуют цивилизации, подобные нашей. Но эффект Дринкутра, а позже и эффект Дринкрома бесспорно доказали отсутствие разумной жизни в Галактике. Исключая земную, естественно. Поэтому-то человечество и умерило свои космические амбиции в отношении овладения солнечной системой.

Марсель молчал, но в его молчании чувствовалось упорное несогласие. Он был немного поэтом и обладал способностью поддерживать самые невероятные теории, если они приходились ему по душе.

При всем своем уважении к профессору и науке, он все-таки в конце концов пробормотал себе под нос:

— Я не верю, что Вселенная — пуста. Это невозможно, это было бы ужасно…

Профессор Карпантье услышал его. Он знал это чувство протеста против фактов, против жестокости известных истин. Он и сам поверил в теорию Дринкрома лишь, когда ему пошел девяностый год, и то в день, когда скончался его самый близкий друг. Марсель был слишком молод, чтобы смириться с мыслью о галактическом одиночестве человечества.

— Давайте вернемся на землю, — сказал с улыбкой профессор. — Итак, друзья, мы видим перед собой пустыню, печальный памятник, оставленный нам Эпохой Абсурда. Такое название целой эпохи звучит несколько нелепо, но оно близко к истине. В древнем обществе, раздираемом духом антагонизма, абсурд не являлся только литературным понятием. Он существовал реально, в самой жизни. Подумайте только: общественное богатство было достоянием людей, которые ничего не создавали; во имя свободы создавали тюрьмы для тех, кто боролся за свободу; во имя национального благополучия велись разрушительные войны, а религия, проповедующая любовь и братство, благословляла их; человеческое достоинство измерялось деньгами и властью над человеком — и будто какая-то невидимая злая сила превращала любое доброе дело в его противоположность…

Что касается сверхбомбы, которая превратила эту местность в пустыню, она прилетела сюда с Востока, но, как было установлено позже, была запущена с одной из ракетных баз в Калифорнии. Целью обмана было создать впечатление запуска ее Советским Союзом для того, чтобы вызвать войну между Западной Европой и Востоком. «Ястребы» в США рассчитывали сохранить силы для решающего удара. В действительности как уже знаете, эта сверхбомба отметила конец Эпохи Абсурда. Это случилось в 2033 году, когда…

Профессор не закончил фразы. Он заметил, что Оцеола повернулся и к чему-то прислушивается, потомок делавэров никогда не делал этого во время лекции.

— В чем дело, Оцеола?

— Извините, профессор, — сказал Оцеола. — Я слышу чей-то голос…

— Не только мой?

— Не только ваш.

Студенты уже смотрели туда, куда и Оцеола. Профессор тоже посмотрел, но ничего не услышал. И ничего не увидел — кроме развалин какой-то древней постройки.

— Вот опять, — сказал Оцеола.

На этот раз все услышали. Это был человеческий голос. Слова звучали глухо, как будто шли из-под земли, и в начале профессор ничего не понял.

— Странно, — сказал он. — Сюда никто не может попасть без предварительной иммунизации против меланхолии. В Управлении исторических памятников мне сказали, что на сегодня не предусмотрены другие посещения.

Голос продолжал говорить — медленно, с большими паузами.

Это был мужской голос, низкий и немного осипший. Профессор ожидал услышать хотя бы еще один, ведь человек не может разговаривать сам с собой, но этого не произошло. Невидимый продолжал свой монолог.

— Он говорит что-то о нашем шаре, профессор, — тихо сказал Марсель. Странно, я понимаю некоторые слова, а другие мне совсем незнакомы…

— Подождите!

Профессор вслушивался, приставив ладонь к уху. В его глазах мелькнуло недоумение.

— Невероятно, — прошептал он… — Это французский, конечно же, но сейчас никто не говорит на таком французском.

Мы забыли сказать, что в ту эпоху национальные языки все еще сохранялись, но люди предпочитали говорить и писать на общечеловеческом языке, возникшем естественно из старинных общих для многих народов слов, типа «мама», «брат», «вино» и пр.

— Алло! — крикнул профессор. — Алло! Есть здесь кто-нибудь?

Ответа не последовало. Вместо ответа все услышали несколько уже совершенно отчетливых слов, заставивших их переглянуться.

«…Эти медленные шаги, эти склоненные головы… господи!..» В словах невидимки было столько тоски и ужаса, что у профессора и студентов волосы встали дыбом. Наступила пауза. Профессор Карпантье был недалек от мысли, что слышит голос какого-то сумасшедшего, но все же у него было достаточно жизненного опыта, чтобы не делать поспешных заключений.

«…мое путешествие… — снова раздался голос. — Какая ужасная шутка! Я устал, как я устал… Ну, Луи Гиле…»

Профессор подождал минуту-другую, но больше ничего не услышал. Тогда он махнул рукой студентам, чтобы они шли за ним, и быстро направился к развалинам.

Когда студенты догнали его, он уже склонился над останками какой-то стены — грудой обломков, которыми была покрыта эта местность. Сделав знак соблюдать тишину, он продолжал что-то рассматривать — как будто пытался прочесть какую-то надпись.

Потом профессор выпрямился, посторонился и студенты увидели, что на земле перед ними — человек. Это был крупный мужчина, одетый в какое-то чешуйчатое, плотно облегающее тело трико, которое излучало синеватый металлический блеск. Он сидел, вытянув вперед босые ноги и опираясь о стену, одна его рука безжизненно лежала на земле, другая — на коленях. В ней он держал большой светло-зеленый кристалл. Голова мужчины была откинута назад, темные прямые волосы свободно падали на плечи, лицо, с большим ртом и некрасивым, немного кривым носом, было изрезано морщинами, выдававшими солидный возраст незнакомца. Но большие голубые глаза казались молодыми они смотрели неподвижно прямо перед собой, и в их выражении можно было уловить печальную полуулыбку.

Вблизи валялось что-то наподобие шлема, сделанного из той же материи, что и материя незнакомца, а около шлема лежала маленькая металлическая коробка с белой шкалой, усеянной черными точечками и черточками.

Студенты с боязливым удивлением взглянули на профессора.

— Он мертв, друзья мои, — сказал профессор.

— Но… ведь он только что разговаривал, правда? — заикаясь, спросила Наташа.

— Да, но он мертв.

Студенты попятились назад и по древнему обычаю молча склонили головы. Исподтишка они продолжали рассматривать незнакомца — было странно, что его нашли здесь, странными были и его последние слова, странной была и эта мгновенная смерть. Но самой странной все же казалась его одежда.

— Кто бы это мог быть, профессор? — спросил Марсель.

Карпантье Жюли недоуменно пожал плечами. Он вспомнил архаичный французский язык, который несомненно слышал только что из уст этого человека, но и это не подсказало ему никакой гипотезы.

Чудак, решивший покончить жизнь самоубийством именно здесь, в единственной пустыне Земного шара? Но чудаков уже давно не существовало на свете, а самоубийц — тем более… Какой-нибудь психопат, обманувший бдительность медицины? Это было невозможно.

Душевные расстройства были настолько редки, что сразу же вызывали интерес у ученых и тревогу у Мирового совета. Их легко распознавали и еще легче лечили. За последние пять веков были известны только два случая, одним из которых была шизофрения на половой почве, в то время как другой представлял собой весьма любопытное явление атавистической паранойи: больной изъявлял желание сесть верхом на Солнце для того, чтобы направить его движение к Магеллановым облакам и завладеть ими. Его вылечили несколькими пощечинами — простым классическим средством, которое, к сожалению, не было знакомо в параноичной древности… И все-таки, кто же был этот несчастный? И кто был Луи Гиле, которого он вспоминал в последние свои минуты?

Профессор осторожно вынул зеленый кристалл из руки мертвеца.

Он рассмотрел его на солнце: кристалл был полупрозрачный, восьмигранный, с гладкой поверхностью, на которой не было ни единой царапины.

— Марсель, возьмите его и сохраните. Наверное, это что-то хрупкое, сказал профессор и в тот же момент уронил свою находку.

Он ахнул. Кристалл ударился о камни, но остался целым и невредимым. Марсель поспешил поднять его.

— Гм, — сказал профессор. — Не все, что выглядит хрупким, является таковым в действительности!.. — Он почесал в затылке, взглянул на мертвого, потом посмотрел на солнце. — Мне кажется, нам придется отложить лекцию и вернуться назад, а? Нужно сообщить о том, что произошло. Большой Мозг Академии раскроет эту тайну за несколько секунд.

Но до помощи Большого Мозга не дошло. Марсель, который тоже рассматривал кристалл на свет, воскликнул:

— Профессор Карпантье, внутри — бесчисленное множество мелких кристалликов. И какие чудесные!

Он предусмотрительно вытер кристалл рукавом своей туники, но на одной из плоскостей осталось мутное пятнышко. Тогда он поднес кристалл ко рту, подышал на пятнышко для того, чтобы легче было его стереть и… И почувствовал вдруг, как весь кристалл потеплел и словно размягчился. В следующий миг кристалл засветился ярким зеленым светом и начал медленно пульсировать в его руке.

— Профессор, он бьется! — закричал Марсель. — Он бьется, как сердце!..

Студенты смотрели в изумлении. Профессор потянулся к кристаллу, но рука его повисла в воздухе, потому что в этот момент немного глуховатый, но уже знакомый голос, произнес: «Люди, братья, человечество!..» Все невольно обернулись к мертвецу: его голубые глаза смотрели все также неподвижно, рот был плотно сжат.

«Я вернулся к вам. Я вернулся из Космоса и из прошлого для того, чтобы вы узнали истину. Простую, смешную и печальную истину… Выслушайте меня…»

Вне всякого сомнения голос шел из зеленого светящегося кристалла. Профессор приложил палец к губам и все-таки Текли, чьим хобби были звукозаписывающие устройства, успел сказать:

— Интересный фонограф, профессор. Совершенно незнакомое устройство.

— Тише, — прервал его профессор. — Садитесь и слушайте.

Студенты быстро расселись, кто где. Профессор сел недалеко от мертвого и оперся спиной о стену. Марсель остался стоять, бережно сжимая в ладонях зеленый кристалл. Пока рассаживались, они пропустили несколько слов.

«…вокруг меня пустыня, — продолжал голос. — Если бы я не был уверен, что они меня оставили там, где я хотел, я никогда бы не поверил, что эта желтая безобразная громада передо мной — гора, которую когда-то я так любил; ее голубоватые леса и зеленый покой, ручьи, берущие начало из вечных льдов, птицы и яблоневые сады у ее подножья — не поверил бы, что это место, где было прервано мое первое земное существование. Не поверил бы, если бы не знал, что они всегда держат свое слово, и если бы не помнил так хорошо то свежее июльское утро 2033 года, когда вой сирен возвестил начало конца!..»

Наступила пауза, которая дала возможность профессору и его студентам немного прийти в себя.

— Фантастично! — воскликнул профессор. — Он же совершенно прав. Бомба взорвалась в июле, двадцать третьего июля. Ровно тысячелетие тому назад.

— Профессор, это можно прочитать в любом учебнике по истории, — иронично напомнил рыжий Текли. — Он — или сумасшедший, то есть был или сумасшедшим, или шутником.

— Нет, он говорил искренне, — возразил Марсель, упорно всматриваясь в зеленый кристалл в своих ладонях. — Он говорил с искренним волнением.

Его замечание было последним, потому что голос продолжал:

— Но я вижу, что конец был началом, братья-земляне, что жизнь на планете не угасла. Они знали это… Я вижу внизу, в равнине за зеленым поясом, отделяющим смерть от жизни, большой и прекрасный город, чьи дома восходят к облакам, город, созданный вашим разумом — и это вселяет в меня надежду, что слова мои дойдут до вас. Может быть, еще ничего не потеряно… Но я видел также города и там, на Эргоне…

Впрочем, послушайте мой рассказ. Может быть, многие факты, которые я собираюсь сообщить, покажутся невероятными. Другие же — смешными, мудрыми, глупыми, трагичными, безумными, наивными, возвышенными, или наоборот — на уровне газетной шутки.

Пусть это вас не тревожит. И в самом деле все мы, живые, придаем фактам ту окраску, которая нас устраивает, и тот аромат, который исходит от нас самих. Но разве и сама жизнь не мудра, не смешна, не трагична и…невероятна?

Позвольте мне прежде всего познакомить вас с некоторыми сведениями, которые я бы назвал:

Биографические сведения о главном герое этого рассказа

Честь имею: Луи Гиле, парижанин, бывший учитель истории. Говорю бывший, имея в виду те десять веков, которые отделяют меня от первого моего земного существования и моей преподавательской работы в коллеже «Абе-Сийе» — ул. «Абе-Сийе» № 13, 38 округ. Этот коллеж находился под покровительством святого Франциска Ассизского и его ордена, и этим объяснялись до определенной степени либеральные порядки в нем, как и мое присутствие в преподавательском составе. Учителя по вероучению, литературе и социологии были францисканцами, а также и директор, любезный отец Ивронь, преисполненный всегда добрыми чувствами к бедным и к бургундскому. Но остальные преподаватели были все гражданскими лицами: учитель математики был тайным левым социалистом, учитель ботаники — тайным правым маоистом, учительница физики — тайной последовательницей Штирнера и Ницше, химичка тайной голлисткой, а учитель по философской пропедевтике- тайным мазохистом-центристом, то есть человеком, которому достаточно было получить пощечину для того, чтобы испытать неземное блаженство. (Объяснение слова «тайный», которое мы вынуждены употреблять так часто: в то время французы радовались исключительной свободе исповедовать идеи Президента, и любая попытка проповедовать другие идеи рассматривалась как посягательство на саму свободу). В пансионе был даже один тайный коммунист, которому мы все завидовали, поскольку подозревали, что он единственный участвует в какой-то организации и действует каким-то образом против режима. Его звали Морис де Сен-Сансез, он преподавал рисование. Что касается меня, я был тайным беспартийным гражданином, что также опасно для свободы, как и все остальное. Явно же я состоял в Патриотической лиге Президента. Это придавало мне в определенной степени ощущение безопасности. Кроме обязанностей носить значок с образом Президента, прикрепленный к лацкану пиджака, и присутствовать на литургиях во имя его долголетия и здоровья, я располагал своим временем. Его мне хватало и для того, чтобы воспитывать моего озорника Пьера в духе благочестия и лояльности к государству, в результате чего, он, неизвестно почему, систематически писал на стенах неприличные слова, затрагивающие как честь Президента, так и самой Восьмой республики. Это было более чем странно, поскольку я себе не позволял в его присутствии никаких восклицаний, кроме «мон дьо» и «мерд» — и то, когда бывал в особенно добром расположении духа. В таких случаях Пьер мне подмигивал не совсем почтительно, а моя прелестная Ан-Селестин прикладывала палец к губам, после чего я замолкал.

Ан-Мари-Селестин имела право делать мне замечания. Каждое утро она приносила мне кофе вместе с газетой «Виктуар», печатным органом самого Президента. После того, как я прочитывал газету, она напоминала, что следует вымыть руки. Впрочем, это делали все более или менее чистоплотные граждане Франции, независимо от того, какую газету читали, поскольку и остальные три, выходившие в ту эпоху, а именно «Орор», «Люмьер» и «Глуар» различались от «Виктуара» только шрифтом. Ан-Мари помимо того напоминала мне, что нельзя оглядываться на улицах, плевать в общественных местах, ходить слишком быстро, или слишком медленно, пить что-либо другое кроме святой воды из бутылок, на чьих этикетках изображена резиденция на Шан-з-Элизе и прочее, потому что любое необдуманное действие приобретало сомнительный политический смысл; так, например, слишком быстрая ходьба рассматривалась как злонамеренная попытка избежать ответственности перед ОТЕЧЕСТВОМ, а слишком медленная — как такое же злонамеренное желание принять на себя эту ответственность и тому подобное. По этому поводу де Сен-Сансез однажды нарисовал смешную марионетку, несчастного Буратино, опутанного нитками, концы которых, вопреки естественным законам, торчали вверх, и предложил нескольким коллегам в учительской придумать текст к рисунку — за самый удачный текст он обещал бутылку мартеля. И представьте себе, премию получил директор, отец Ивронь. Он случайно вошел в тот момент, увидел рисунок и воскликнул: «А, вот — истинный француз». Добрый францисканец быстро справился с содержанием бутылки, а мы тогда поняли, что Сен-Сансез — тайный коммунист.

Я выслушивал советы жены и садился в свой серый «пежо». По пути к коллежу я повторял про себя предстоящую лекцию о царствовании Асурбанипала или нашего Короля-Солнце, подыскивая наиболее сдержанные и нейтральные выражения, а также и моменты, когда бы с достаточным красноречием я мог возвеличить современную Францию. Это было крайне необходимо, так как однажды, в начале своей преподавательской деятельности, у меня случилась неприятность: проходя среди парт и объясняя государственно-правовые основы Ассиро-Вавилона, я, между прочим, отметил, что у вавилонцев был обычай завивать бороды, но это НЕ БЫЛО ОБЯЗАТЕЛЬНЫМ.

Тогда класс вскочил на ноги и воодушевленно заревел: «Слава Навуходоносору! Да здравствует теократия!..» О, господи! Представьте себе такого рода энтузиазм в первой четверти века, во времена процветания Восьмой республики, и вы поймете мой ужас. Потому что именно в ту эпоху большинство французских граждан, любящих свободу, ночью мечтали об абсолютной монархии. Когда я докладывал об этом поразительном случае отцу Ивроню, он вздохнул и воздел глаза к Саваофу.

— Мсье Гиле, — сказал он. — Я почувствую себя очень неудобно, если в министерстве возникнет идея исключить ваш предмет из программы, коллежа… Есть у вас таблетки от насморка?

Я дал ему таблетку, и с того дня перестал ему докладывать о чем бы то ни было. Отец Ивронь нашел подходящий случай, чтобы отметить мою интеллигентность, и похвалил меня. Сен-Сансез также начал относиться ко мне более благосклонно, утверждая, что я не принадлежу к самым никудышным членам Патриотической лиги.

Но это только детали общей картины Франции в ту знаменательную эпоху. Вот вам еще несколько штрихов, касающихся политической и социальной жизни: Национальное собрание как институт излишний и вызывающий смех было закрыто в самом конце XX века, то есть, за два года до моего рождения; министры назначались Президентом и имели право присутствовать на его утреннем одевании, за исключением министра просвещения, который, в силу функции, которую исполнял, почти всегда был в превентивной немилости; Президент сам себя назначал — конечно после необходимого конституционного согласия Трех фирм, которые управляли экономикой страны; интеллигенция вежливо улыбалась направо и налево, поддерживала все, что могло быть поддержано, и рассчитывала (тайно, естественно) на революционный дух пролетариата; у пролетариата было, что есть, получал он 0,000,000,001 процента от дивидендов Трех фирм и не имел никакого намерения спасать интеллигенцию; крестьяне спали по 24 часа в сутки; в стране было два университета, готовивших епископов и кадры для Управленческого корпуса и двухсот психиатрических больниц, оборудованных по последнему слову техники — для политических противников режима; полиция, исключительно гуманная и просвещенная, составляла половину населения; с целью внушения еще большего уважения к славному прошлому Франции на площади де ля Конкорд была смонтирована музейная гильотина, которая работала так же хорошо, как и два века тому назад. И так далее и тому подобное.

Не меньшие успехи имелись у нас и на международной арене.

Самыми значительными среди них были Девять железных занавесов между нами и коммунистическим Востоком, состоящих из стратегических ракетных баз и пропагандных трюков. Они были такими надежными, что никто уже не знал, что происходит за ними. Другим достижением был наш союз с Нибелунгией, с которой нас связывала надежда на Третью мировую войну. Этот союз был достигнут только тогда, когда мы согласились повесить портреты незабвенного фюрера рядом с портретами нашего Президента. С англичанами, пользующимися могущественной поддержкой Салазара (все еще живого в то время), нас разделял Ламанш и некоторые различия в моде — это было неизбежно, хотя и печально; они со своим британским упрямством не пожелали вовремя принять общий язык франангле, настаивая, чтобы он назывался инглишфренч — с чем ни один разумный французский Президент никогда бы не согласился. Но подлинные затруднения нам создавала только Испания; она угрожала своим плохим примером нашим государственным устоям, так как Франко на своем стопятидесятилетнем юбилее объявил ее государством парламентарной демократии.

Думаю, этих примеров достаточно, братья-земляне, чтобы вы поняли, как далеко вперед ушла Франция по сравнению, например, с Соединенными Штатами, которые ушли еще дальше.

Странно ли, что временами я закрываюсь в своей комнате и целыми днями хожу по ней взад-вперед, как сумасшедший, а Ан-Мари-Селестин должна мчаться в коллеж и извиняться за меня перед отцом Ивронем?! Я ходил тихонечко, чтобы не услышали соседи, — и страдал. Меня душило непонятное чувство вины, тоска овладела моими мыслями. В эти минуты я вспоминал о своем отце, все еще верящем в Робеспьера и Делеклюза, все еще надеявшемся на тех, кто давно уже покоился на кладбище Пер-Лашез. К концу его жизни кладбище это сравняли с землей, но он продолжал верить… Ан-Мари-Селестин в такие дни тихонько стучала в дверь и говорила мне: «Луи, возьми себя в руки, наконец, опять в тебе горит огонь Коммуны».

Тогда я приходил в чувство. Осматривался по сторонам и весь холодел от страха. Огонь Коммуны был опасным — в его пламени сгорели жизни тысяч прекрасных французов… Да и какой порядочный парижанин, если только он не брат Ротшильда или последний кретин из Патриотической лиги, не обжегся бы на этом огне?

Обжегся и я…

Знаю, вы ожидали такого оборота, мои братья-земляне. Боюсь, однако, что вам не хватит воображения представить себе, каким образом это произошло. Ну, хорошо, без лишних слов скажу вам: наступил день, когда я решил, что самое умное, что я могу сделать на этом свете в надежде быть полезным, — написать хорошо обоснованную «Историю грядущего века».

Это была, откровенно говоря, несчастная идея, которая мне стоила большого труда и нервов. Она стоила мне и репутации нормального французского гражданина, а это было хуже всего. Нашелся один журналист из «Орора», которого интересовали криминальные происшествия, и который однажды весенним вечером появился неожиданно в моем домашнем кабинете в Сен-Дени (забыл вам сказать, что я там родился).

На улице светило солнышко и пели птички. Я сидел за письменным столом. Ручка мирно покоилась в моей руке. Я смотрел на крыши за окном, стараясь представить себе, что делают под этими крышами парикмахеры и металлурги, для того, чтобы измерить духовные масштабы грядущего века, о котором собирался писать, и в это время кроткая мышиная физиономия заглянула в мою дверь. Даже не знаю, откуда этот дружище узнал название моего будущего труда. Он слащаво так улыбнулся и задал несколько вопросов. Пока я понял, что к чему, он уже убрал записную книжку в карман, вежливо поблагодарил меня и ушел.

На другой день в «Ороре» на двести восемьдесят третьей странице, куда попадали разные пошленькие сообщения о любовных историях, убийствах, случаях содомии, скандальных перепоях, отравлениях и пр., я обнаружил краткую заметку, напечатанную петитом, которая гласила: «Учитель истории Луи Гиле, проживающий на Рю де ля Гер (бывшая Рю де ля Пе) 22, Сен-Дени, ищет подходящего кретина, даже более безнадежного, чем он сам, который бы прочел его будущую „Историю грядущего века“. Читатели „Орора“, ждите продолжения. Оно не заставит себя долго ждать». Заметка была озаглавлена «Гений, чудак или..?» Первой моей мыслью было найти журналиста и отрезать ему уши. Но Ан-Мари-Селестин меня разубедила: как раз тогда-то, сказала она, весь Париж будет искать эту заметку, чтобы ее прочитать. К сожалению, именно те, кто не должен был ее читать, уже прочли. Соседи стали здороваться со мной слишком вежливо, обходя меня за версту. Ан-Мари-Селестин клала мне под голову теплые подушечки для того, чтобы вызвать прилив крови и активизировать мою мозговую деятельность. Отец Ивронь, добросердечный францисканец, не мог скрыть своего сочувствия. Он входил в класс внезапно, чего никогда раньше не делал, и тихонечко садился на последнюю парту, а после урока любезно меня приветствовал: «О, все было очень мило, очень благородно… Я рад за вас, мсье Гиле…». Даже мой сын Пьер, уже прошедший конфирмацию, засиживался со мной дольше обычного и пытался хоть чем-нибудь услужить: «Папа, говорил он, хочешь я куплю бутылку шартреза? Мама не заметит»…

Я отказывался от шартреза. Это — дамское вино. Я предпочитал саке, водку, греческую анисовую или, в крайнем случае, кальвадос.

По вечерам я начал пить один, запираясь в своем кабинете, чтобы не показывать дурной пример Пьеру. Алкоголь овладевал моей головой: стены кабинета раздвигались, и весь мир становился невесомым, как мыльный пузырь. В такие минуты идея моего труда, без которого человечество определенно бы погибло, приобретала более определенную форму. В сущности, эта идея была насколько проста, настолько и. трудно доказуема, и из-за этого я очень часто ощущал, что логика моя витает в иррациональных сферах. Я пытался написать мою «Историю грядущего века», задаваясь вопросом: что случилось бы с нашей планетой, если бы идеи нашего Президента овладели миром.

Этот вопрос рождал в моем сознании такие светлые картины будущего, что я едва сдерживал себя, чтобы не сделать из антенны телевизора элегантную петлю, свободный конец которой можно было бы прикрепить к люстре…

Одним словом, в то время, как я пытался представить себе грядущий век, исходя из величественной панорамы настоящего, перед моими глазами возникал веселенький апокалипсис: после еще нескольких перипетий в мировой политике и точно спустя две минуты после того, как всемирная конференция приняла окончательное решение о разоружении с целью спасти мир, со всех концов Земного шара во все концы того же Шара летят обыкновенные, мощные, сверхмощные и суперсверхмощные А-бомбы, и наша планета горит, как спичка, то, что остается от спичек, — обугленная фосфорная головка… Так, не достигнув еще своего совершеннолетия, человечество исчезало вместе со своим миром и цивилизацией, со всей своей историей, со всем своим блестящим будущим… Да, но эта идея казалась мне совсем уж примитивной. Газеты и радио давно уже ее муссировали. Кроме того, мое внутреннее чувство, обостренное знаниями из области истории и современности, подсказывало мне, что атомная война — далеко не единственная и даже не самая большая опасность. Особенно ясно мне это становилось после нескольких рюмок саке. «Нет, говорил я себе, настоящая опасность — витает в воздухе. Крики об атомной войне только ее прикрывают. Опасность — невидима, но она должна стать видимой — сначала для меня самого, потом для французов, потом для всего человечества. Естественно, если у него есть намерение спастись».

Я чувствовал себя, как человек, который уверен, что за его спиной кто-то стоит и смотрит на него страшными глазами, но, всякий раз оборачиваясь, как бы быстро я это не проделывал, — я не находил никого. Мысль моя катилась, как яйцо по наклонной плоскости. Где нужно было остановиться? Как закрепить это яйцо?

Роль Колумба совершенно неожиданно сыграла моя старая приятельница мадам Женевьев.

Между мной и мадам Женевьев существовала взаимная симпатия с того момента, как она поступила на работу в качестве привратницы нашего кооперативного дома. Мадам Женевьев явно выделяла меня из числа других обитателей шестиэтажного здания — может быть, потому, что я был одним из немногих глав семей, которые всегда возвращаются домой до десяти часов вечера, не теряют ключей и не будят ее, чтобы открыть им дверь. А когда она узнала, что мой отец был в свое время машинистом в метро, как и ее покойный супруг, она стала относиться ко мне совсем как к своему человеку.

— Ах, мсье Луи, мы с вами знаем, какое грязное дерьмо — жизнь, любила говорить мне она, что являлось выражением ее особого доверия.

Для своих шестидесяти лет мадам Женевьев была еще крепкой женщиной мальчишки, которые любили играть в подъезде и украшать стены неприличными рисунками, боялись ее довольно тяжелой руки. Она была человеком твердого характера и непоколебимых взглядов. С ней было нелегко разговаривать, потому что она всегда могла уличить вас в непоследовательности, в «увиливании» или просто в слабохарактерности — пороках, которых терпеть не могла. В таких случаях ее крупное мясистое лицо, которому бы, наверное, позавидовал в древности римский легионер, становилось непроницаемым, серые глаза презрительно сужались:

— Какие мужчины были во Франции когда-то, мсье Луи. Какие мужчины! Мой Этьен однажды сделал из двух агентов отбивные… И, думаете, за что? За то, что посмотрели на него не так… У людей было достоинство, мсье Луи. А сейчас? Улыбаетесь угодливо любому дураку из Патриотической лиги… А, мсье Луи, честное слово, не понимаю я, как еще женщины вас любят?!

Узнав, что я записался в Лигу, мадам Женевьев была потрясена…

Две недели со мной не разговаривала, и я избегал заходить в ее комнату под лестницей, несмотря на то, что это стало моей привычкой.

Потом решился. Однажды вечером постучал в ее дверь. Она открыла, долго смотрела на меня, качала головой. Потом указала мне на стул.

Какое-то время молчала, с явным отвращением. Наконец заговорила о новом подорожании рокфора, который был основной ее пищей, и о других вещах, не имеющих отношения к значку — только разве что слишком часто употребляла свое любимое выражение «мерд» (я, наверное, усвоил его от нее). Я не вытерпел и объяснил ей свои соображения: в Патриотической лиге — не все дураки, многие вступают в нее, чтобы иметь хлеб, в конце концов такова жизнь… Она махнула рукой и так улыбнулась, что я почувствовал себя последним болваном на Земле. Немного помолчав, она принялась рассказывать, как ее покойный муж участвовал в последней стачке во Франции. Это было сорок лет назад, когда я родился…

— ОКТ[1] была распущена и все другие профсоюзы объявили вне закона. Даже социалистам не помогло их политиканство… Наши ушли из метро. Два месяца Париж ходил пешком, потому что и шоферы бросили работу. Президент, первый французский фюрер, послал войска и полицию занять метро. Капралы научились нажимать на кнопки электровозов, а на распределительных станциях работали лейтенанты и полковники. Не обошлось и без катастроф, говорили, что десять тысяч парижан погибло под землей… Ах, мсье Луи, вы еще молоды, и не знаете, что значит сидеть дома без хлеба и без единого сантима в кармане. Соседи приносили нам понемножку еду, все-таки это был Сен-Дени, но и они вскоре заперлись у себя в доме, потому что в ответ на стачку пять фирм (тогда их было еще пять) объявили локаут. И заметьте, его объявили в самом конце месяца, когда люди получают зарплату… Что мы должны были делать?

Мадам Женевьев заново переживала те далекие события. Я молчал. На душе было скверно. Я чувствовал себя предателем, тряпкой, убийцей… Мадам Женевьев подняла на меня свои добрые серые глаза и, растирая ревматичные колени, вздохнула:

— А, мерд! Не мучайтесь, мсье Луи, значит иначе и не могло быть… Даже коммунисты, и те не смогли ничего сделать. Два раза они выходили на Площадь Бастилии, на Площадь Республики и на Площадь Конкордии, и мы тоже выходили вместе с ними, и Шан-з-Элизе проклятых буржуев и аристократов были полны народа. Толпа шумела и по Сен-Мишель отсюда и до моста, Латинский квартал трещал от криков и рева. Весь Париж вышел на улицы. И что? Эти верблюды подняли в воздух площади вместе с народом. Техника победила. У нас не было ни лучевых пистолетов, ни… как они назывались… атомных пушек… такических…

— Тактических, — сказал я.

— Да, этих самых… У нас были только наши души и наши руки… — Мадам Женевьев пожала плечами. Сейчас она выглядела развалиной. — Мы надеялись на солдат и капралов из президентской гвардии, они были нашими братьями, нашими сыновьями. Но они нажимали на курки и при этом смеялись. А? Что скажете? Это дерьмо было обучено, вымуштровано, превращено в машины. И наши люди горели, как факелы. Сотни, тысячи сразу…

Мадам Женевьев перевела дух. Она трогала свое лицо, точно проверяя, жива ли. Ее уже не интересовало, с кем она разговаривает и даже вообще есть ли кто-нибудь в комнате.

— Так окончилась последняя стачка парижан, мсье Луи. Мой Этьен и я чудом остались в живых…

— А потом?

— Потом Этьен умер.

— Он был ранен?

Серые глаза Женевьев посмотрели на меня снисходительно.

— Да, ранен. В сердце.

— Раны в сердце не может быть. В таких случаях умирают мгновенно.

— Его рана была другой. Он лежал в постели и повторял: «Это невозможно… Это немыслимо. Товарищи, где вы? Вы нужны свободе, друзья… Где вы?» И так целыми днями. Потом замолчал…

Мы сидели с мадам Женевьев и забыли, в какой Франции сидим.

В темном углу комнатки, наверное под железной кроватью, что-то царапалось и поскрипывало. Этот звук вернул меня к реальности.

— Мышка, — сказала мадам Женевьев. — Откуда они взялись, проклятые, не знаю.

— Тише, — сказал я.

Я вспомнил, как разгневался бы Президент, если бы услышал, что кто-то говорит о мышах. Газеты, радио и телевидение в один голос восторгались тем, что хотя во всем мире еще есть мыши, — главным образом за железными занавесами, — в Восьмой республике их не существует.

— Да, — задумчиво сказала мадам Женевьев. — Люди когда-то умели умирать за свободу, мсье Луи. Может быть, потому что знали, что такое свобода… И надо вам сказать, достойнее всех умирали коммунисты. Вот этого я и сейчас не могу понять. Они не кричали, они сражались. А когда тупицы-гвардейцы дали первый лучевой залп, стало ясно, что мы не устоим, они начали петь. И все забыли страх и тоже запели… Как можно не бояться смерти? А, мсье Луи?

Мадам Женевьев помнила все. Она ничего не сказала о моем значке с ликом Президента, но рассказала мне о последнем бунте парижан.

Таким человеком была мадам Женевьев. Воспоминания помогали ей жить. К будущему она не испытывала ни малейшего доверия.

«Эх, — говорила она о молодом поколении, — эти сопляки разве сделают что-нибудь? Они работают в перчатках, эти несчастные дураки, в неделю имеют три свободных дня для обжорства и пьянства, они обзавелась женами и телевизорами — чего можно ожидать от таких, кроме того, что они заполнят нужники?..» Она была единственной привратницей в нашем квартале из тех, кого полиции не удалось завербовать и, может быть, единственным человеком во Франции, который позволял себе громко ругать правительство: ей это сходило с рук, потому что она успела снискать себе славу «тронутой». К тому же квартальный агент, интеллигент, сын профессора из Сорбонны, любил пококетничать своим либерализмом. Он притворялся глухим, даже когда мадам Женевьев в лицо называла его «вонючий верблюд» и «маленький грязный крысенок» — ему даже доставляло удовольствие слушать ее ругань: таким образом он еще более убеждал себя в том, что во Франции только сумасшедшие не уважают власть. Да, но остальные жители квартала были другого мнения, и большинство из тех, кто не смел даже поморщиться, когда квартальный плевал им в лицо, — впрочем именно они, — смотрели на мадам Женевьев как на святую и называли ее между собой (шепотом, конечно, «наша старая Жанна д'Арк»).

Вот каким человеком была мадам Женевьев. А потом произошло событие, подсказавшее мне главную, связующую идею моей «Истории грядущего века». Оно произошло солнечным весенним днем, за два года до прекращения моего первого земного существования, и было настолько значительно, что позже описание его вошло в мою книгу отдельной главой, под названием «Сердце мадам Женевьев и пламя Коммуны».

На первый взгляд этот день был похож на все остальные. Солнце лениво садилось за белым сахарным видением Сакре-Кера. По нашей улице, как всегда, громыхали авто- и мотоколонны — ехали домой рабочие с предприятий Второй фирмы, в чьи владения входил и СенДени. Бистро выплескивали на улицу песни, джаз и юморески, проверенные и завизированные печатью цензуры, а группа сопляков, согласно терминологии мадам Женевьев, уже подпевала и топала на тротуаре. Две проститутки из патриотической организации «Все для отечества» расхаживали в своих трехцветных платьях с коробочками в руках: они собирали пожертвования на новую резиденцию Президента, которая должна быть построена на берегу Атлантики, недалеко от Кале, и такой высоты, чтобы ее видели даже из Нью-Йорка. Благотворительницами часто бывали супруги высших сановников; такйй образом они вносили свой вклад в дело возвеличивания Франции.

Вскоре сопляки, предварительно опустив таксу в коробочки, потащили девиц к ближайшей гостинице.

Я закрыл окно с намерением налить себе кофе из термоса и вернуться к размышлениям, когда в кабинет вбежала запыхавшаяся десятилетняя дочка. Сен-Сансеза.

— Дядя Луи, — закричала она. — Дядя Луи, Нерон пал!..

— Как так Нерон? Какой Нерон?

— Ну, Нерон, наш… Только что сообщили по радио.

— Как так по радио?!

В следующий миг, однако, я ударил себя по лбу. Ну да, конечно же, наш Нерон… Вот что получается, когда человек слишком занимается историей прошлого. Я совсем забыл, что Нерон, точнее Нерон II, в сущности, имя нашего любимого Президента… Для вашего сведения, братья земляне, как раз в эту неповторимую эпоху расцвет демократии заставил французов снова обратиться к античной древности, а их президентов — к звучным именам римских цезарей. До момента, о котором идет речь, во дворце Шан-з-Элизе уже скончались один Калигула, два Тиберия и один Нерон. Этот, как показывает цифра после его имени, был вторым. Еще одно пояснение: наши президенты уступали свои троны обычно только в случае смерти — вот почему глагол «пал», употребляемый в отношении Президента, всегда был синонимом «умер».

Мои дьо, Нерон Второй умер. Он, бедный, не успел попрезидентствовать и двадцати лет — двадцатилетие было бы только в следующем месяце. Я поспешил включить радио. Все станции республики уже сообщали о скоропостижной кончине Президента, но почему-то не прибавляли к его титулу эпитеты «любимый», «прославленный» и «незабвенный». Этот факт был весьма многозначителен. Я продолжал слушать. И вот начальник преторианской гвардии оповестил народ: президент подал в отставку, то есть принял необходимую дозу цианистого калия, после того, как гвардия окружила резиденцию и ему было дано три минуты на размышления, это произошло, потому что часом раньше стало известно, что вышеуказанный президент был негодяем и предателем, и по этой причине почти двадцать лет страдали интересы отечества, таким образом Три фирмы решили его сменить, этого мерзавца, сменить, исходя из патриотических соображений во имя и на благо народа; народ со своей стороны одобрил молчаливое решение Трех фирм за две минуты до того, как оно было принято, так что все было в полном порядке, и французы могли продолжать работать, как и раньше, и быть спокойными относительно своего будущего, которое после собачьей смерти подлеца Нерона II уже находилось в здоровых и чистых руках Тиберия III.

Моей жены не было дома. Пьер еще не вернулся из школы. Не с кем было разделить мои волнения. Я направился к дому Сен-Сансеза, который хотя и не состоял членом Патриотической лиги, всегда был хорошо информирован о происходящих событиях. Но на лестнице меня остановила мадам Женевьев. На ней было новое платье с воланами и она благоухала туалетным мылом.

— Мсье Луи, слышали?

— Слышал… — сказал я и приготовился следовать дальше, так как боялся, что она даст волю своему языку, а это было особенно опасно в начале правления каждого нового президентства.

Но мадам Женевьев схватила меня за рукав: — О, мсье Луи, наконец-то! Наконец, надежда!

— Что случилось, мадам Женевьев?

— Как, вы не знаете? — Она притянула меня к себе и зашептала. Говорят, новый Президент подписал свой первый указ. Восстанавливает право бездомных спать под мостами Сены. Под любым, каким хотят, мостом, понимаете? Свобода, мсье Луи, наконец, свобода! По крайней мере начало… И кроме того, зарплаты докеров и привратников, заметьте, и привратников, увеличиваются на один франк в месяц… что скажете, мсье Луи?

Я ничего не мог сказать. Лицо мадам Женевьев блестело от пота и ликования. Указ нового Президента и в самом деле был интересным, и я тоже разволновался, потому что подобные чудеса не случались во Франции уже полвека. Но волнение мадам Женевьев казалось мне чрезмерным.

— Ну подумайте сами, — продолжала она. — По одному франку в месяц — это двенадцать франков в год, мсье Луи. Это полкило кофе «арабика»… Вот увидите, этот Тиберий что-нибудь сделает!..

Я продолжал свой путь, смущенный оптимизмом мадам Женевьев. Сен-Сансез, однако, вернул мне душевное равновесие. Я застал его за вырезанием из картона фигурок животных для своей трехлетней дочери. Радио было выключено.

— А, коллега Гиле, — он кивнул и отложил ножницы. — Как раз вовремя. Коньячку выпьем?

Когда я начал говорить о переменах, он апатично пожал плечами.

Нерон II был отстранен, так как в последнее время публично угрожал Востоку атомной войной, то есть проявлял явные признаки дегенерации; даже Нибелунгия вела себя более сдержано по данному вопросу.

Что касалось Тиберия III, Сансез просто махнул рукой. Гораздо больше его разволновал неожиданный оптимизм мадам Женевьев.

— Значит так сказала ваша привратница? — Он запустил пальцы в свой поседевший бобрик. — Это плохо, очень плохо… Ходил я на завод 207 Второй фирмы. Там тоже ликуют…

Он встал и зашагал по комнате, заложив руки за спину. Темные глаза его были печальны, лоб нахмурен. Залпом выпил коньяк.

— Коллега Гиле, — тихо сказал он, всматриваясь в пустую рюмку, слишком долго все это продолжается и я не вижу конца. Эта духота, это прогрессирующее отупление… Иногда мне жить не хочется, коллега Гиле. Иногда кажется, что пламя Коммуны угасло в нашей Франции… Что свобода это химера, которая прежде чем умрет, проглотит всех мечтателей до последнего на этой Земле.

Никогда я не видел Сен-Сансеза таким мрачным. Он вертел рюмку в руках и тонкие черты его лица выражали бесконечное страдание.

Я непроизвольно прикрыл ладонью значок на лацкане.

— Сен-Сансез, вы выглядите усталым.

— А я на самом деле устал, Гиле. Беда в том, что все наше общество устало. Мы не можем прервать повторение циклов, не удалось нам вырваться из заколдованного круга… А когда это случится, люди начнут жить часом, минутой. Духовная усталость и полный желудок рождают примирение… наше общество спит, коллега Гиле, и этот сон может быть смертелен, потому что…

Он прервал фразу. Посмотрел на меня как-то виновато и начал одеваться.

— Извините, мне нужно идти. Нужно сообщить товарищам вашу новость.

— Какую новость?

— Об оптимизме мадам Женевьев.

Мы вышли. Он поехал на метро к центру, а я пошел пешком домой.

Улицы были празднично украшены. С балконов свисали огромные флаги. В толпе весело бросались конфетами и бумажными цветами. Дамы в трехцветных платьях и с коробочками в руках раздавали открытки теперь уже с ликом Тиберия III, и в глазах их светилась первобытная вера в величие Франции. Уличные репродукторы передавали клятву Президента перед Всевышним и Историей. Полицейские агенты зорко всматривались в лица граждан, оценивая степень их восторга, в руках у них позвякивали раскрытые наручники. В небе Парижа расцветали изумительные фейерверки. Они были так красивы, что я забыл печальное лицо Сен-Сансеза.

Вспомнил я его поздно вечером… Париж уснул с полным брюхом за спущенными занавесками окон, а я сидел и просматривал свои записи по «Истории грядущего века». Не знаю почему мне вдруг вспомнилось лицо мадам Женевьев, каким оно было, когда она подсчитывала, что сможет купить на дополнительные двенадцать франков в год…

Господи, так вот же она, главная нить! Лицо мадам Женевьев преисполненное благих чувств, обнадеженное, почти счастливое!..

Нет, конечно же, не атомная война была самой серьезной опасностью для человечества. Этой же ночью я с лихорадочным нетерпением набросал первые десять страниц.

Итак, братья земляне, я положил начало моему труду, который сыграл роковую роль в моей жизни. Естественно, тогда я и вовсе не подозревал, что каждая написанная строчка приближала меня к концу моего земного существования, тем более — что конец этот придет оттуда, откуда он пришел.

Впрочем, давайте не будем спешить…

Вот как развивались события

после того, как главная нить была найдена.

Я бы не сказал, что эта нить была очень крепкой. Но я схватился за нее, надеясь, что она выведет меня из лабиринта противоречивых фактов и даст возможность создать целостную и логическую картину.

Непрерывно возвращаясь к истории прошлого и в то же время наблюдая жизнь во Франции, я поспешно моделировал наиболее значительные события грядущего века, раскрывая для себя их смысл и даже открывая подробности, даты и имена, которые придавали живость и достоверность общей картине.

Я увлекся до такой степени своими представлениями о грядущем веке, что в конце концов они приобрели маниакальный характер. Я начал бояться мира больше, чем войны. Войну я ненавидел, как ненавидел ее любой нормальный француз. Но мир — тот мир, ощетинившийся от страха и подозрительности, непрерывно требующий от французского народа молчания и дисциплины, предлагая ему взамен хлеб и зрелища — такой мир меня пугал. Сон мог привести к гибели, как выразился Сен-Сансез. К тому же сам Сен-Сансез, вскоре после нашего разговора исчез, и больше я его никогда не видел. Это только подтвердило мою общую идею.

В то время, когда я писал книгу, я часто попадал в смешные ситуации. Так, например, на лекциях в коллеже я непрерывно путал года и даже века, и только невежество учеников спасало меня от позора.

Случалось, что, начиная лекцию с царствования Людовика XI в XV веке, я заканчивал ее, сам не понимая как, Президентством Нерона XI, который, по моим подсчетам, должен был появиться к середине XXII века. Ученики почтительно обращали мое внимание на то, что я путаю имена, и я оправдывался неизбежными для историка «ляпсус лингве»…

Случалось, я приглашал после работы кого-нибудь из моих коллег:

— Давай зайдем ненадолго в таверну!

— В таверну? — поднимал тот удивленно брови.

— Пардон, в бистро…

Однажды, 14 июля, когда мы проходили перед трибуной Президента стройными солдатскими рядами, я, вместо хорового возгласа «Да здравствует Тиберий III», выкрикнул «Аве Цезарь, моритури те салутант», чем вызвал необходимость предоставления обширной анкеты относительно своего духовного здоровья и гражданской благонадежности. Только заметка в «Орор» спасла меня. Она дала медицинской комиссии достаточное основание снисходительно похлопать меня по спине и отпустить на все четыре стороны, советуя слушаться жену.

Ан-Мари-Селестин была озабочена моим здоровьем. Она часто и при этом среди ночи склоняла надо мной свою белокурую головку и всматривалась мне в глаза:

— Почему ты не спишь, милый?

— Сплю, — отвечал я раздраженно, и она со вздохом отстранялась.

Поверьте мне, очень досадно, когда с тобой начинают разговаривать как раз в тот момент, когда ты уже совсем рельефно представляешь себе стационарную электрическую решетку для жарки на огне, смонтированную на перекрестке перед бывшей Ротондой — поскольку в конце XXII века едва ли вспомнят, что представляли собой дрова в XV. Я даже как бы наяву видел, кого именно поджаривают на решетке и как восторженно ревет толпа, вдыхая запах жареного мяса — но, ах, уж эта моя заботливая супруга! Любовь подчас — жестокое бремя, братья мои, земляне. От всей этой сцены у меня в памяти остался только традиционный котелок жертвы, который валялся возле мангала. Это заставило меня включить в свою уникальную «Историю» только котелок.

Другими словами, написание «Истории грядущего века» сопровождалось известными трудностями, которые я упорно преодолевал. Не случайно мадам Женевьев предпочитала меня остальным обитателям «Рю де ля Гер, 22». Если мой отец столько лет мог водить электровоз по темным туннелям парижского метро, почему я не могу пройтись по хорошо освещенной поверхности истории? А, мерд!

Но, как я понял позднее, именно эти-то прогулки и вовлекли меня в неприятные и непонятные для меня приключения. И если я выбрался из них целым и невредимым, заслуга, уверяю вас, — не моя.

Как-то поздним вечером, войдя в комнату, чтобы проглотить третью рюмку саке, я заметил, что кто-то рылся в ящиках моего старого письменного стола. Все было перевернуто вверх дном, а сами ящики вынуты и разбросаны по полу. Папки со статистическими данными покоились под кушеткой. Варианты моих представлений о грядущем веке висели, как приклеенные, на люстре и по стенам кабинета. Но то, что удивило меня более всего — это состояние моей почти законченной рукописи: она лежала на письменном столе, заботливо уложенная в пластмассовую папку — разве что последняя страница была на самом верху, а первая — внизу. Как будто кто-то прочитал ее с конца до начала.

Мон дье, сказал я себе в первый момент, как же неаккуратна наша полиция! Но подумав более трезво, я понял, что неправ, и даже мысленно извинился: полиция так грубо не работала. Она соблюдала правила приличия кроме случаев, когда какой-нибудь чрезмерно тупой предатель Отечества становился совсем уж невыносим. Она любила филигранную работу.

В результате этого заключения я пошел жаловаться в ближайший Комиссариат. Там выслушали мои соображения и улыбнулись:

— Да, мсье, вы правы. Благодарим вас за хорошее мнение о нас. Мы попытаемся найти преступника.

Они не нашли его. Несколько месяцев у меня дома спало по десятку штатских агентов. Каждый день они монтировали у окон телевидео-аудио-аппаратуру весом в несколько тонн — и ничего… Не помогла и их совершенная дактилоскопия, снимающая отпечатки пальцев, даже если пальцы находились на расстоянии двух километров от предмета их вожделения. Ничего не дали и звукограммы, воспроизведенные аппаратурой, которая улавливала звуки пятивековой давности. Эта аппаратура (когда ее использовали в научных целях) доставляла французам редкое удовольствие слышать голос самого Людовика XIV, но в данном случае она оказалась бессильна: просто куски тупого железа…

— Это — необъяснимо, это — сверхъестественно, — заключил наконец комиссар Мегре (он еще был жив). — Мсье Гиле, на вашей рукописи мы обнаружили только ваши отпечатки… Что это значит? Вы не разыгрываете нас?

Я энергично запротестовал. Слава богу, Мегре остался все тем же добряком: он принял мой протест с сочувствием «Ну, ладно» и распорядился сделать фотокопию моей рукописи и отдать ее полицейским психиатрам. Они, со своей стороны, нашли, что идея моего труда — действительно несколько необычна, но все остальное соответствует нормальной логике, и переслали фотокопию в музей нераскрытых криминальных случаев. На этом все и кончилось.

Однако, странные дела продолжали твориться… Несколько дней спустя я констатировал, что кто-то постоянно ходит за мной. Возвращаясь домой из итальянского ресторана «Рю де пижон» после вечеринки с друзьями, я услышал за спиной шаги. Я бы не обратил на них никакого внимания, если бы каждый шаг не сопровождался тихим серебристым звоном. Как будто человек, шедший за мной, привязал к своим ботинкам маленькие рождественские колокольчики, которыми дети обычно украшают елки. Я обернулся — на улице никого не было.

Остановился, чтобы лучше осмотреться — звук шагов затих, пошел опять возобновился. Я повторил свой эксперимент, но результат был тот же: за мной кто-то шел, и я не мог его обнаружить.

Я поспешил домой. Ничего не сказал ни Ан-Мари, ни Пьеру, чтобы не пугать их. Как и всегда, мы ужинали в маленькой столовой, окно которой выходило во внутренний двор. Я сидел лицом к окну.

Пьер рассказывал нам веселые школьные новости — между прочим, как ему снизили оценку по поведению, застукав его в тот момент, когда он целовался со своей Марианной у двери директорской. Я пожурил его и заметил, что для этой цели он мог бы выбирать менее респектабельные места, и как раз собирался передать ему кое-что из своего личного опыта, когда… Когда окно столовой медленно открылось и так же медленно закрылось.

Между тем никто из нас троих не трогался с места.

Я протер глаза, затем вскочил и подбежал к окну. Открыл его, выглянул во двор, осмотрел соседние окна, стены. Ничего.

— Что случилось, Луи? — спросила Ан-Мари, — Мне показалось, что окно приоткрылось…

— Возможно, сегодня ветер.

Я не стал возражать Ан-Мари, но, возвращаясь к своему стулу, услышал торопливые шаги, сопровождаемые, тихим звоном, который был мне уже знаком, и застыл на месте.

— Луи, ты немного бледен. Тебе нехорошо?

— Вы слышали какой-нибудь… звон? — спросил я с хладнокровием, на которое только был способен в тот момент.

— Я слышала, — засмеялась Ан-Мари. — Пьер мешал ложечкой чай… Луи, ты, кажется, немного перебрал.

— Возможно, — ответил я.

На самом деле я ничего не пил на вечеринке, потому что с недавних пор меня снова стал мучить гастрит.

После ужина я прошел в свой кабинет, убежденный, что голова моя не в порядке именно оттого, что трезвая. Попытался работать, но что-то мне явно мешало. У меня было такое чувство, что в кабинете я не один. В какой-то момент, наклоняясь над рукописью, я даже ощутил за спиной чей-то вздох, и теплое дыхание возле уха. Молниеносно обернулся — ничего; только фотография моего Пьера в младенческом возрасте смотрела на меня со стены… Это было уже слишком. Выпив большую дозу снотворного, я спрятался под крылышком Ан-Мари-Селестин.

Нет, на сей раз я не обратился в полицию.

Ведь в лучшем случае меня отправили бы в тюрьму за издевательство над властью, которая, уверяю вас, располагала достаточными средствами для сохранения своего авторитета. Или же запихнули бы в одну из двухсот психиатрических больниц, что было бы еще неприятнее, несмотря на то, что эти заведения славились своим комфортом и исключительной свободой мысли и слова. С другой стороны, однако, я был почти уверен, что кто-то без моего согласия обитает у нас в доме и сопровождает меня везде. Я слышал тихий серебряный звон даже в туалете коллежа. Да, но почему другие его не слышали?

Наступили летние каникулы. Экзамены в коллеже закончились, и я решил спастись от странных преследователей в своей маленькой вилле у подножья Альп. Виллу я унаследовал от дяди, который имел благоразумие умереть холостяком. Там мы с Ан-Мари и Пьером обычно проводили лето.

Но теперь я поехал один по причинам, не зависящим от меня, а зависящим от Президента. Дело в том, что Тиберий III, озабоченный безопасностью Франции, стал форсировать подготовку противоатомной защиты. Участились учебные тревоги, процветала торговля передвижными убежищами (ПУ), в небе носились атомные бомбардировщики, истребители, перехватчики, самолеты-разведчики и самое важное, никто не имел права удаляться более трехсот метров от ближайшего противоатомного убежища, то есть никто не мог уехать из города. Исключение делали только для тех, кто мог купить себе ПУ и возить как прицеп к машине вместо спального фургона. Эти счастливцы были уверены, что, если А-бомба не упадет прямо на их ПУ, а в двух метрах от них, то спустя полчаса они смогут вылезти на открытый воздух, отряхнуться и пойти в оперу. Но ПУ были для меня слишком дороги. Чтобы выбраться из Парижа, нужно было подкупить начальника одного из контрольных пунктов, которыми город был окружен со всех сторон, в прейскуранте взяток, однако, произошли изменения, и я мог заплатить только за одного человека.

Таким образом я оказался у подножья Альп один со своей рукописью. Я намеревался закончить ее до того, как во второй раз появятся таинственные посетители, — мне даже в голову не приходило, что как раз своим бегством из Парижа я ускорил их второе и, в известном смысле, роковое посещение…

Вот, как это случилось.

Свежим горным утром, 23 июля 2033 года, я сидел в старом плетеном кресле на террасе. Передо мной стоял небольшой столик, старинный, с мозаичной столешницей и тонкими изогнутыми ножками со следами позолоты настоящий сецессион, как уверял меня один антиквар, — а на столике лежала моя рукопись. Она была почти закончена. Остались только выводы, но я не спешил с ними. Я наслаждался хрустальным воздухом, сине-зеленым светом, струящимся с гор и заливающим мой сад, чистой тишиной, нарушаемой лишь пением птиц. Наслаждался и своим ясным сознанием, ищущим несколько острых и изящных фраз, которые оформили бы мои последние, самые важные мысли. Я был счастлив и почти убежден, что хорошая книга может спасти человечество. Да, да, представьте себе!

Очень хотелось поделиться с кем-нибудь своей радостью, но в соседних виллах жили только обладатели ПУ. Не любил я этих самодовольных, уверенных в своем бессмертии господ. Да и кроме того, они ничего не читали кроме биржевых новостей в «Глуаре». Оставив карандаш на столике (я все еще пользовался этим примитивным средством для фиксирования своих мыслей), я закурил греческую сигарету и вдохнул ароматный дымок, блаженно прикрыв глаза на солнышке. И вдруг почувствовал какую-то смутную тревогу.

Я не понял, с чего она взялась. Осмотрелся. Перед глазами мелькали голубые и красные пятна, горы угрожающе потемнели, будто собирались обрушиться на меня. Я сознавал, что это — иллюзия, в глазах всегда становится темнее после того, как смотришь на солнце, но напряжение внутри меня росло и я невольно поднялся с кресла.

И тогда мой слух уловил далекий вой сирен.

А, мерд, сказал я себе, Тиберий опять испытывает нервную систему своих подданных! Сейчас по улицам городов горят огромные красные стрелы, указывающие на ближайшие убежища, и французы, как сумасшедшие, бегут к ним… Я посмотрел на часы — было шестнадцать минут десятого. Вой сирен нарастал и множился, охватывая окрестные большие и малые города, но я знал, что он будет длиться только одну минуту — как при всех учебных тревогах, и пошел немного размяться, пока этот проклятый вой не замолкнет.

Обошел раз-другой террасу, пытаясь вернуться к своим мыслям, но ничего не вышло: вой пронизывал мой мозг. Я сорвал розу и сунул ее себе под нос, но и это не помогло. Тогда я совсем ушел с террасы и встал под мою итальянскую сосну — говорю мою, потому что я страшно любил это дерево. Широко раскрыв свой темно-зеленый тент, немного искривленное от постоянных в этой местности ветров, дерево стояло в стороне от фруктовых деревьев. Оно было похоже на человека, страдающего болезнью позвоночника, одинокого в своем горе, и это как-то сближало меня с ним, хотя сам я и не болел ничем, кроме несерьезного гастрита. Я прислонился к сосне, попыхивая сигаретой. Помню еще, как большой золотистый жук с налету ударился о мое плечо и упал у ног. Я бросил сигарету и наклонился, чтобы его рассмотреть. Поднявшись посмотрел на часы.

Господи! Воющий рев сирен продолжался уже восемь минут…

Атомная тревога! Настоящая!

Это было невероятно. Никто во Франции и во всем мире уже не верил в возможность атомной войны. И все-таки тревога была настоящей…

Первой моей мыслью было — бежать! Да, но куда? Страх сковал меня, и я мог только поднять голову к небу, ожидая оттуда свою погибель. Небо было ярко-голубым, как альпийское озеро, спокойное и девственное, и я подумал, что, наверное, после атомного смерча, который уничтожит жизнь на Земле, оно останется все таким же спокойным. Эта мысль до некоторой степени утешила меня, потому что всегда хорошо, если все-таки хоть что-то остается, не правда ли?

Сирены замолчали. Наступившая тишина была ужаснее даже самого ужасного воя. Потом с соседних вилл послышались крики, плач, чей-то мужской голос звал своих в ПУ… Боже мой, Ан-Мари и Пьер были в Париже. А ведь яснее ясного, что первый удар придется на него!..

Я бросился к воротам, где оставил свой «пежо», но вспомнил про рукопись и побежал к террасе. Опять остановился. Глупости! Идиотизм! Моя идея погибла вместе со всем миром, а я пытался спасти свою книгу. Ракеты с атомным зарядом уже летели к своим целям, и через несколько секунд огненный хаос поглотит все — вместе с этой жалкой рукописью и ее автором.

Меня охватила апатия. Ничего нельзя было сделать. Я сидел на траве, неподалеку от своей сосны, и даже успел подумать, с известной долей иронии, о том, что тривиальная идея об опасности атомной войны оказалась все-таки более верной, чем моя оригинальная «главная нить»… Сорвав травинку, я стал ее жевать. Она была горько-кислая — и это было мое последнее вкусовое ощущение на Земле.

В следующий миг я увидел их. Они возникли внезапно, как будто из воздуха, как возникают образы на телевизионном экране. Они стояли под сосной и смотрели на меня. Их было двое — высокие, сильные, красивые как античные статуи, одетые в какие-то блестяще-голубоватые чешуйчатые трико, плотно облегающие тело. На головах — что-то вроде старинных рыцарских шлемов, но лица были открыты — богоподобные лица, но неподвижные и печальные, словно пораженные вечной, неизлечимой тоской. Один из них был светлокожий, другой — смуглый…

У меня не было времени ни разглядеть что-нибудь еще, ни что-то сообразить, потому что эти двое переглянулись и одним прыжком перелетели расстояние, разделявшее нас. Я попытался встать, но смуглый наклонился надо мной. Почувствовав холодное металлическое прикосновение ко лбу, я начал терять сознание.

Последним ощущением было, что я лечу вверх. Последнее, что я увидел, было большое серебристое облако над склоном горы — облако необыкновенной геометрической формы, напоминающей огромную китайскую шапку.

Очнулся я, как и следовало ожидать, при чрезвычайно необычных обстоятельствах.

Я был один. Лежал на спине. Какое-то удивительное чувство душевной легкости и невесомости владело мной. Как будто кто-то лишил меня костей и внутренностей и осталась одна только кожа, которую потом накачали водородом. Взгляд мой упирался в белый потолок, струящийся белым светом. Поворачивая голову влево и вправо, я видел голые стены, такие же белые и светящиеся. Я лежал в центре помещения. Само помещение — абсолютно пустое ни одного предмета, ни пылинки, ничего, на чем можно было бы остановить взгляд.

Только под собой я ощущал теплый пух перины.

Я встал. Скорее подумал, что нужно встать, и в тот же миг медленно и осторожно был поставлен на ноги. Оглянулся, чтобы увидеть эту автоматику, но был изумлен: не было никакой пуховой перины и никакой кровати вообще. Вот так история! Я ущипнул себя за бедро, потом так сильно дернул за ухо, что даже взвыл от боли. Нет, это не сон!

Но что же тогда? И где я находился? Мысль работала медленно, я даже не мог вспомнить, когда уснул, и кто я такой, но это не очень меня беспокоило… Я начал исследовать чудноватое помещение — если слово «исследовать» можно употребить, говоря о пространстве, в котором ничего нет, кроме самого исследователя. Помещение было маленьким, около пятнадцати квадратных метров, хотя белый матовый свет, струящийся отовсюду, создавал некоторую неопределенность масштабов, иллюзию простора, действующую успокаивающе.

Одна из стен была дугообразной и длиннее других, противоположная ей стена — короткой и плоской, плоскими были и остальные две, соединяющие их, таким образом помещение имело вид небольшого сектора какого-то цилиндра. Я потрогал стены, пол, прыгнул и дотронулся до потолка — все было сделано из эластичной, пружинящей материи; при сильном нажиме рука утопала в ней и потом мягко выталкивалась, отброшенная хорошо вымеренным сопротивлением.

Нигде ни одной неровности, ни выступающего острого угла, ни одного крючка или гвоздика… Вот уж оригинальная норка, сказал я себе, настоящий мешок из поролона! И что я здесь делаю?

Тихий звон, разорвавший тишину как приближающийся комар, и затем внезапно смолкший, окончательно разбудил меня и вернул память. Ах, да зеленое июльское утро, атомная тревога, двое чудаков в голубоватой чешуйчатой одежде. И то холодное прикосновение ко лбу, усыпившее меня…

Мои дье! Меня усыпили, выкрали, запихнули в эту белую нору.

И при этом за несколько мгновений до взрыва А-бомбы! Всего лишь за несколько мгновений!.. Что случилось с Парижем, моими близкими, с Францией, с миром? Где я и почему именно здесь?..

Эти вопросы были настолько мучительны, что лишили меня сил и мне захотелось сесть хотя бы на пол — ввиду отсутствия стула, — но что-то мягкое и пружинистое появилось вдруг надо мной и я ощутил, что сижу в полуметре над поверхностью пола. Посмотрел под себя — там ничего не было. Просто я сидел в воздухе, на невидимом сиденье, удобно откинувшись на невидимую спинку. Мой стул ничем не отличался от кровати… Что за чертовщина? Я вспомнил только кое-что о магнетизме и силовых полях, поскольку ничего другого просто не знал, так как на самом деле был абсолютным невеждой в технике. Дома даже перегоревшие пробки меняли Пьер и Ан-Мари.

Сидя в удобном положении, я мог размышлять, и этого мне было достаточно. Первым моим предположением было, что я украден врагами Франции. Да, но зачем этим врагам потребовался именно я, скромный учитель истории, когда гораздо полезнее было бы выкрасть генерала или самого Президента? И правда, во Франции Неронов и Тибериев все было военной тайной: министр нападения однажды объяснил мне, что такую тайну представляет даже размер наших уборных, так как по нему можно судить о благосостоянии нации. Но по этому вопросу я знал столько же, сколько и о количестве ракетных орудий… Чего могли ожидать от меня враги?

Или те два чудака просто спасли меня?..

У нас много говорилось о спасательных командах, которые в последний момент заберут нерадивых в противоатомные убежища.

Только те убежища представляли собой склепы из бетона, где человек заранее уже чувствовал себя покойником, а здесь — абсолютно комфортабельная, хотя и странная комната. Скорее это было похоже на больничное помещение, а не на военное сооружение.

А, черт бы его подрал! Этот мягкий белый свет, спокойствие и пружинящие стены! Да тут человек и при большом желании не может ни разбить себе голову, ни повеситься… Волосы у меня встали дыбом.

Я никогда не входил ни в одну из двухсот отечественных психиатрических больниц, но небольшая келья, вероятно, вполне отвечала всем необходимым требованиям… Меня приняли за сумасшедшего? Конечно же. Чего можно ожидать от человека, занявшегося спасением человечества своим литературным трудом?

Эта мысль чуть не свела меня с ума. Я вскочил и начал бить кулаками в стены — естественно безрезультатно. Эти стены не предназначались для того, чтобы по ним колотили. Тогда я крикнул несколько раз, но мой голос потонул в мягкой белизне. Захотелось от отчаяния броситься на пол, но, как вы уже знаете, это было невозможно, и я плюхнулся на невидимый силовой стул…

А был я здоров как бык, по мнению моего покойного отца. К тому же я проголодался и по-прежнему не знал, сколько продлится моя изоляция. Не знал, ни где нахожусь, ни кто мои похитители. Когда человек не знает стольких вещей, кто-то должен появиться и все ему объяснить.

И они появились… Я поднял голову и даже икнул от удивления.

Это были те самые полубоги — русый и смуглый. Зеленые глаза одного и темные другого смотрели спокойно и печально. Они были в голубоватой чешуйчатой одежде, но на этот раз без шлемов и волосы их свободно падали на плечи. Стояли они у изогнутой стены, а позади них был открыт большой круглый люк. Смуглый держал в руках два круглых блюда… Впрочем, я только тогда сделал открытие, что «смуглый» был в сущности «смуглой». И, честно признаться, загляделся на это существо: несколько удлиненное лицо почти коричневого цвета, великолепный греческий нос, высокий нежный лоб, полные губы, большие карие глаза с длинными темными (надеюсь, естественными) ресницами… Ах, неужели женскую красоту можно описать!

И эта фигура — высокая и женственная, тело, — плотно охваченное чешуйчатой материей — просто-таки сирена, вышедшая из морских глубин, чтобы доказать, что вместо хвоста у нее прекрасные стройные ноги. Нефертити с телом мифической сирены. Я всегда представлял себе именно так женскую красоту (пусть простят меня моя белокурая Ан-Мари-Селестин и черноокая Роз Дюбуа из «Абе Сиейе», которая находила, что я — интересный мужчина, несмотря на длинноватый кривой нос).

С неповторимой грацией женщина поставила оба блюда передо мной, в воздухе, на высоте стола и отстранилась, продолжая смотреть печально и холодно. Мужчина также не отрывал от меня взгляда. Почувствовав себя неловко, я встал.

— Извините, кто вы? — услышал я свой голос, немного хриплый от волнения. — Где я нахожусь?

Они переглянулись. Женщина протянула руку, указывая на блюдо и тут же исчезла в открытом люке. Мужчина последовал за ней.

Люк медленно и бесшумно закрылся — в стене от него не осталось и следа.

И снова я остался один. Все произошло так быстро, что я не уверен, было ли это на самом деле. Но два блюда стояли передо мной.

В одном — какая-то каша коричневого цвета, полупрозрачная, напоминающая желе из телятины, в другом — горка зеленоватых шариков, размером с каштаны, довольно-таки сомнительного вида. Что было первым блюдом, а что — десертом? Для француза этот вопрос очень важен, если он не хочет утратить чувство гармонии. Сначала я уплел шарики — у них был вкус банана с тертыми орехами. Потом приступил к коричневой каше. Но, как видно, я все-таки ошибся, потому что она была соленой и пахла сельдереем… Ничего, в следующий раз исправлю ошибку.

Что оставалось мне, кроме как вытянуться на силовой или черт ее знает какой кровати и ждать дальнейшего развития событий?

Так я и сделал.

Мне снилось, что я лежу на лужайке в Версале и пытаюсь уснуть, а рядом сидит Ан-Мари в светлом платье, такая, какой я запомнил ее еще до женитьбы. Ан-Мари щекотала длинной тонкой травинкой мое лицо. Вначале мне было приятно, но потом я начал злиться: не могу ни закричать, ни протянуть руки, чтобы убрать травинку с лица. Мне даже показалось, что я парализован и осужден вечно лежать так неподвижно, видя только белые облака на небе, а травинка будет вечно ползать по коже и я не смогу даже почесаться.

Я проснулся. Надо мной склонилась смуглая Нефертити — прядь ее длинных волос касалась моего лица. Видя, что я открыл глаза, она отстранилась и прижала руки к груди, будто извиняясь. Теперь она была одета в короткую белую тунику, закрытую по самую шею, и я пожалел о том рыбьем костюме, не скрывающем почти ничего. Зато ее смуглые ноги, обнаженные, обутые в серебристые сандалии, были очаровательны.

Я захотел встать, но она знаком попросила меня остаться лежать и вытащила откуда-то небольшую белую коробочку, на которой было несколько циферблатов. К коробочке был прикреплен тоненький кабель, на конце которого висело что-то прозрачное, наподобие медицинской банки. Нефертити опять склонилась надо мной и прижала банку к левой стороне моей груди: стрелки циферблатов задвигались.

Она переместила банку на желудок. Таким же образом исследовала голову и ноги, включительно даже мои босые пятки. Сомнения не было — это медицинский осмотр. Моя догадка, что я нахожусь в больнице, подтвердилась. Вопрос только — в какой больнице?

Я встал, ожидая, что дама заговорит первой, но она молча смотрела на меня, и под этим взглядом я скорее чувствовал себя подопытным кроликом, чем гражданином Франции.

— Мадам, — сказал я. — Будьте так любезны сказать, где я нахожусь? Впрочем, разрешите представиться…

Я представился. Она не сделала ни одного движения. Лицо ее оставалось все таким же печальным и непроницаемым. Может быть, она не понимала моего языка, и это было естественно. Но, почему, по крайней мере, она не улыбнулась, не издала ни единого звука, не пошевельнулась?

Еще ребенком я проявлял способности полиглота. И теперь задал свой вопрос и представился по-английски, по-немецки, по-испански, по-итальянски, по-русски, по-польски, по-турецки, по-арабски, по-китайски, на пяти индийских языках, на трех африканских — результат был все тот же. Мне пришлось вернуться к своему родному языку, что всегда происходило, когда я очень нервничал.

— Мадам, если вы — живой человек, вы, вероятно, умеете говорить… В конце концов, я — гражданин цивилизованной страны и имею право знать…

Похоже, вид мой был не особенно любезным, потому что она подняла руки перед грудью ладонями наружу и в глазах ее появилась кроткая мольба. Потом она взяла свой аппаратик и ушла.

Эти посещения повторялись несколько раз, вместе с осмотрами, а затем длительный период я не видел ни Нефертити, ни ее богоподобного спутника. Просыпаясь, я находил еду на невидимом столике у своей невидимой кровати. Ел. После чего начинал бесконечные прогулки по белой келье, все ускоряя темп. Когда голова начинала кружиться, я менял направление ходьбы. Или сидел и качался на удивительных стульях, которые всегда были подо мной. Тогда у меня вошло в привычку размышлять в слух.

Это однообразие едва не свело меня с ума, вопреки тому, что мы, французы, привыкли к нему в нероновско-тибериевской Франции. Оно было законом, которому подчинялось все: увеселения, одежда, песни, уличные украшения, литература, даже цирковое искусство. Так, например, единственным содержанием клоунад было подражание животным, главным образом, диким, потому что власти опасались, как бы подражание домашним животным косвенно не затронуло достоинства нации. И не удивительно, что в последнее время французы очень хорошо усвоили обезьяньи крики на площадях, змеиное шипенье в темных углах, глупое посвистывание щеглов, волчий вой и так далее — все то, что наши социологи рассматривали, как явное обогащение французского духа. И в самом деле, здесь я пользовался относительной свободой и мог кукарекать, мычать, реветь и лаять, сколько душе угодно. Но и это едва ли спасло бы меня от жестокой ровной белизны моей кельи, от идиотского цикла «сон — еда — прогулки».

Моя закалка в качестве француза соответствующей эпохи все-таки помогла мне дождаться известных перемен. В один прекрасный день (в сущности, откуда мне знать день или ночь) люк на длинной стене открылся и в его рамке, как в старинном медальоне, появилась Нефертити и ее белокурый спутник. Он тоже был в тунике, и это весьма озадачило меня — я не знал такой страны, где мужчины ходят и платьицах. Наоборот, во всем мире женщины все успешнее пользовались брюками, полагая, что это дает им какие-то преимущества, если не в любви, то. по крайней мере, в беге на короткие дистанции.

Впрочем, оба были прекрасны, как всегда. Их печальные глаза смотрели на меня с бесконечной добротой, но я был в плохом настроении, поэтому встал, вежливо поклонился и сказал:

— Дамы и господа! Позвольте мне под конец, потому что конец уже очень близок, поздравить вас с вашей выдержкой. Моя — уже на исходе. Если вы в течении одной минуты не объясните мне, где я, и что меня ожидает, я буду вынужден сломать первую же шею, которая попадется под руку.

С моей стороны эта угроза была по меньшей мере легкомысленна, имея в виду рост и бицепсы белокурого Аполлона, но у меня не было выбора. Более того, боясь, что меня не поймут, я сделал несколько обезьяньих жестов, усвоенных из клоунад французских цирков, потом заржал и направился к ним с кулаками. Поступал я по принципу: лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас.

К моему удивлению никакого конца не наступило — тем более ужасного. Двое моих похитителей подняли руки перед грудью ладонями наружу, как бы предостерегая меня от какой-нибудь детской глупости и, хотя лица их оставались холодными и непроницаемыми, в этом жесте я ощутил доброжелательство, которое меня обезоружило.

— Ну, хорошо, — сказал я, — чего вы от меня хотите?

В ответ Нефертити подала мне знак перешагнуть порог люка. Я с готовностью сделал это. Ведь я привык исполнять женские повеления любого естества. Белокурый Аполлон, со своей стороны, дружески дотронулся до моего плеча, приглашая следовать за ним.

Шли мы по узкому коридору, который все время поворачивал в одном направлении. Я расставил руки и дотронулся до стен коридора — они были сделаны из того же материала, что и стены моей кельи.

Вскоре мы оказались перед открытым люком. Но это не был люк моей кельи. Я увидел весьма большой круглый зал, а в центре его — троих мужчин в коротких разноцветных туниках. Они стояли и рассматривали нечто, находящееся над их головами… Я обернулся назад — Нефертити сделала мне знак войти в зал.

Порог зала я переступил с сильно бьющимся сердцем, потому что очевидно там мне и предстояло найти ответы на вопросы, мучившие меня. Я тоже посмотрел вверх и увидел черный купол, усыпанный светящимися точками и кружочками различной величины и цвета: зеленоватыми, голубыми, красными, желтыми. Точки и кружочки были сгруппированы неравномерно — какие-то из них образовывали скопления, а другие были рассыпаны по всему пространству. Черт бы их побрал, что интересного находили они в этом куполе, глазея на него с таким восторгом? Лично мне он напоминал самый обыкновенный потолок бара, изображающий звездное небо в дешевых забегаловках Парижа. При этом и сделан-то он был чрезвычайно бездарно!..

Пожав плечами, я оглядел зал. Как и в моей келье, в нем не было никаких предметов и только справа я заметил нечто, похожее на сломанный рояль с тремя рядами цветных клавиш, расположенных друг над другом. На стене за «роялем» виднелся большой матово-серый экран, или что-то в этом роде…

Между тем трое мужчин в туниках заметили меня и подняли руки перед грудью ладонями наружу: это удивило меня, поскольку я не думал нападать на них, но потом решил, что они таким образом здороваются, и ответил тем же жестом. Никто из них не подал мне руки, никто не улыбнулся. Их лица были неподвижны и печальны, как и у моих сопровождающих.

Зная, что говорить бесполезно, я вопросительно взглянул на Нефертити. Она рукой указала на купол над моей головой, но я пожал плечами. Тогда она сделала знак одному из мужчин, рослому юноше в голубой тунике; он пошел и сел перед трехэтажным «роялем», потом нажал на несколько клавишей. Я не услышал никакого звука, которого ждал, но зато купол исчез, его сменил белый светящийся потолок, а экран стены почернел: на нем появились такие же разноцветные точечки и кружочки, какие до этого были на куполе.

Я ничего не понял. Наверно, это выглядело чрезвычайно глупо, потому что я уловил, как Нефертити и белокурый Аполлон опять переглянулись. Оба одновременно кивнули мне и протянули руки к экрану. Молодой человек за «роялем» продолжал нажимать на клавиши.

Светящиеся точки росли, будто приближаясь к нам. Потом тонкие светлые линии соединили некоторые из них: получился неправильный ромбоид с хвостом из двух или трех блестящих точек…

Что-то прояснилось вдруг в моей памяти. Вспыхнуло, погасло и опять вспыхнуло: несмотря на то, что в астрономии я тоже был невеждой, неправильный ромбоид с хвостом напомнил мне созвездие Большой Медведицы. Еще в детском возрасте мой дядя-холостяк, который увлекался звездочетством по причине отсутствия других забот, показал мне это созвездие. Но зачем показывали мне его здесь эти серьезные люди? Насколько мне было известно, в психиатрических больницах не преподают астрономию… Молодой человек в голубой тунике нажал на еще одну клавишу и в верхней части экрана появился маленький светящийся диск.

Нефертити и Аполлон выжидающе смотрели на меня, но на сей раз я уже совсем ничего не понял. Нефертити вздохнула. И тогда произошла катастрофа психическая, я хочу сказать. Нефертити показала пальцем сначала на себя, потом на меня и пошла по залу, указывая каждого присутствующего. Потом сделала круговое движение руками, как бы обнимая всех нас и весь зал, и, взглянув на меня очень пристально, подошла к экрану и указала на маленький светящийся диск: Я посмотрел на белокурого широко открытыми глазами — тот кивнул. Нефертити повторила свою пантомиму — она еще раз собрала нас и весь зал в маленький диск на экране.

Зал заходил ходуном у меня перед глазами — вместе с экраном и этими полубогами, глядевшими на меня с нескрываемым любопытством. Догадка была слишком страшна для моих истрепанных нервов. Покачнувшись, я утонул в спасительном мраке.

Итак, братья мои земляне, как вы уже догадались, я находился не где-нибудь, а в космическом пространстве, где-то в глубинах нашей Галактики, в утробе какого-то диска, уносящего меня к неизвестной цели.

Когда эта мысль, уже после того, как я в своей келье пришел в себя, приобрела ясную форму, я даже не ужаснулся, такой невероятной она мне показалась. Не знаю, чем меня напоили похитители, но я был так спокоен, что если бы в тот миг над моей головой появился тигр с разинутой пастью, я бы и тогда не пошевелился: только разве что любопытствовал бы, как чувствует себя человек, когда его едят в сыром виде.

Лежал я на спине и пытался думать логично: значит, я — не в психиатрической больнице, не в плену у врагов Франции, и не в тюрьме!.. Я летел меж звезд, как пчелка среди светлячков, где-то очень далеко от родной солнечной системы, если судить по близости к Большой Медведице. Но кто были они, взявшие на себя труд доставить меня сюда?..

К счастью, я вспомнил один факт, который сразу открыл мне глаза: человечество, несмотря на значительный прогресс космонавтики, дальше Марса не проникало. Оно констатировало, что на этой загадочной планете нет ничего загадочного и ничего, что заслуживало бы усилий достигнуть ее. Вообще у человечества еще не было аппаратов для галактических путешествий: оно очень разумно сосредоточило свои усилия на освоении близкого околоземного пространства, насыщая его разведывательными спутниками и ракетными базами для обстрела Земли… Следовательно, те, кто меня похитили, хотя и были похожи на людей, людьми не были. Тот факт, что они не говорили ни на одном земном языке и вообще не говорили, подтверждал мое умозаключение.

Мон дье, сказал я себе, вот интересно! Как бы удивились писатели-фантасты, узнав, что в нашей Галактике и в самом деле есть еще какое-то население, кроме земного, при этом упомянутое население не похоже ни на пресмыкающихся, ни на грязный желудок коровы, ни на мох, ни на морские волны?! И как бы разочаровались астрономы-пессимисты, твердившие, что человечество одиноко в Галактике?

Итак, я был в плену у инопланетных разумных существ. Весь вопрос был в том, какого черта я им понадобился. С другой стороны, размышляя трезво, я пришел к выводу, что похищение мое произошло как раз вовремя. Я почти закончил свой труд о грядущем веке, но не знал, что мне с ним делать цензура едва ли пропустила бы его сквозь свое мелкое ситечко; у меня были долги, крайние сроки выплаты которых угрожающе приближались; родная полиция, благодаря недоразумению с моей рукописью, заинтересовалась мной, а в таких случаях у нее был обычай возвращаться к объектам своего любопытства, чтобы рассмотреть их более внимательно… В этой ситуации

Путешествие по галактике

было лучшим из того, что могло случиться со мной.

Вот почему, осознав все это, вместо того, чтобы рассердиться на своих похитителей и демонстративно оставить их, я испытал к ним чувство симпатии и благодарности.

После пантомимического объяснения в «обсерватории» мой режим был облегчен. Люк кельи оставался всегда открытым, и я мог прогуливаться, сколько душа пожелает, по узкому коридору. Но в этом коридоре никого никогда я не встречал. Зато мог по нему бегать, кувыркаться, кричать, что есть мочи. А это было не так уж мало для француза в моем положении.

Опять стала приходить Нефертити. Она приносила еду и исследовала меня своими аппаратиками, которые теперь меняла каждый раз.

Несомненно, это были приятные визиты. Нефертити была так красива и мила, что я иногда закрывал глаза, чтобы не слишком волноваться.

Но мне не доставало разговора, человеческого контакта. Казалось, язык мой постепенно немеет от молчания. Тогда, используя присутствие моего инопланетного врача, я начинал рассказывать все, что приходило в голову: рассказывал ей о моем Пьере и его Марианне, с закрытыми глазами описывал Париж и словно чувствовал под ногами каменные плиты набережной Сены, критиковал своих коллег из коллежа и рисовал смешного отца Ивроня, вовсю ругал правительство и Патриотическую лигу, используя цветистый словарь докеров, с умилением вспоминал о мадам Женевьев, чья пенсия увеличилась на один франк в месяц. Иногда я не выдерживал и обращался к Нефертити, расхваливая все ее прелести самым изысканным образом: мне было странно, что и на эти мои речи она не реагировала. Земная женщина, даже слепоглухонемая от рождения сразу бы догадалась…

Однако лицо Нефертити оставалось печальным и непроницаемым. Только однажды, когда я запел, ее темные глаза вспыхнули живым блеском. А пел я какую-то легкомысленную песенку: о красотке Нанетт, раздававшей улыбки, как цветы, а когда она явилась перед небесным судьей, он простил ей все грехи за ее щедрость… Во взгляде Нефертити были и удивление, и недоумение — как будто бы понимая слова, она не улавливала смысла песенки.

Во время следующего ее посещения я спел «Марсельезу», но на эту песню она не реагировала.

Ее молчание, как и полная неизвестность будущего, начали действовать мне на нервы. Однажды, терпеливо дождавшись, пока Нефертити закончит свои исследования, я вскочил и взревел:

— Мадам, несмотря на то, что вы так красивы, я больше не позволю притрагиваться к моей коже вашими дурацкими приборами! Кончено! Я убью кого-нибудь! Разорву и съем!..

Я запел кровожадную песенку «Са ира», которой когда-то санкюлоты провожали аристократию на гильотину. Во Франции ее, конечно же, давно не пели, но передававшаяся из уст в уста, она стала известна мадам Женевьев, и я выучил песенку от нее — до того, как привратникам увеличили пенсии.

На этот раз Нефертити прореагировала. Она отступила на два шага назад, глядя на меня с явным страхом, но выслушала песню до конца. Но затем лицо ее приняло свое невозмутимое печальное выражение, и она начала собирать аппаратики.

Я демонстративно лег на спину, не переставая хохотать. И тут произошло нечто странное: до меня донесся нежный мелодичный голос, говорящий на французском: «Терпение, дружок!» Я подпрыгнул так, что едва не ударился головой о потолок. Но в келье уже никого не было…

Кто произнес эти слова, при том на отличном французском языке? Или, может быть, в результате одиночества я начал слышать голоса? Я вспомнил ненормального бывшего философа из нашего квартала. Он во всем был вполне нормальным человеком, за исключением того, что твердил, что после одиннадцати часов каждый вечер он слышал голос Пиррона, говорившего ему: «Друг, зачем волноваться? Жизнь — не больше, чем глупая шутка природы. Иди, выпей рюмочку мерно у папы Мишеля». По этой причине бывший философ после двенадцати, часов всегда отправлялся в бистро папы Мишеля… Я тоже, что ли, до этого дошел?

Во всяком случае совет — иметь терпение, благотворно подействовал на меня. К тому же Нефертити стала приходить ко мне всегда в сопровождении белокурого Аполлона, и я, понимая ситуацию, любезно встречал их, цитировал эпиграммы Горация и Ювенала, а провожал их еще более любезным «до свидания». В конце концов, говорил я себе, когда человек не может ничего сделать, он ничего и не делает. И успокоился. Помогло мне и воспоминание о вещих словах Пиррона…

Я решил больше не обращать внимания на своих похитителей, и таким образом дать им понять, что сержусь. Но и это не удалось. На следующий день (или ночь) они пришли, и мне показалось, что оба были взволнованы. Белокурый подошел к кровати, взял меня за руку и заставил встать. Наконец, сжимая мою руку так, что я не вскрикнул только из-за своего мужского самолюбия, он потащил меня к открытому люку и вывел в коридор. Нефертити встала с другой стороны.

Они взяли меня под руки и повели.

Вскоре мы оказались в обсерватории — как я назвал командный пункт дисколета. Трое остальных членов экипажа были здесь. Мужчина в голубой тунике сидел за трехэтажным «роялем», пальцы его касались нижнего ряда клавишей; двое других стояли позади него и напряженно всматривались в экран.

Вместе со своими сопровождающими я тоже подошел к «роялю».

Экран опять изображал черную пустоту Космоса. В левом верхнем углу виднелась кучка звезд, в правом нижнем — какая-то светлая туманность в форме ящерицы (позднее я понял, что это была туманность XYZ 200,000,000,037 — АС, которая представляла собой сумму 70 000 галактик, каждая из которых была от трех до пяти раз больше нашей, — и таким образом я приобрел известное представление о величине Метагалактики). В центре экрана серебристо светился маленький диск, совсем как наш — каким мне его показали на первом сеансе. Зачем было нужно показывать мне его во второй раз?

Я посмотрел на Нефертити и Аполлона. Объясняя им свое недоумение, я тыкал себя пальцем в грудь, показывая на серебристый диск экрана — это мы? Нефертити покачала головой — нет, не мы. А, вот в чем дело! На пути моего космического путешествия появился новый дисколет. Мои похитители, очевидно, ожидали встречу с себе подобными — иначе едва ли они бы так взволновались.

Меж тем, серебристый диск на экране рос с каждой секундой. Временами он наклонялся то влево, то вправо, и я относил это за счет звездных ветров, которые были особенно переменчивы в этой части Галактики. Даже какое-то время я опасался, что ветры его опрокинут, но этого не произошло. Новый дисколет постепенно заполнил весь экран. На нем появилась большая квадратная дыра и… И я услышал совсем рядом возбужденные голоса.

Пять членов экипажа, эти богоподобные молчальники, заговорили. Да, да они говорили на каком-то непонятном языке, состоящем из гласных и частого пощелкивания языком, и я был удивлен до такой степени, что не заметил, как наш дисколет протиснулся в квадратную дыру другого…

Позволю себе, братья-земляне, значительно сократить описание технических подробностей нашей посадки на дискодром Большого дисколета. Сведения о подобных вещах вы в изобилии сможете почерпнуть из трудов даже древних авторов двадцатого века, которые еще тогда предугадали все модели космолетов и способы космических путешествий, все варианты и средства соприкосновения с инопланетными цивилизациями, все виды посадок, взлетов и пр. Так что мне нечего добавить, кроме как заверить вас, что наша посадка прошла благополучно.

На дискодроме Большого дисколета, где собралось пять десятков таких машин, как наша, нас ожидала группа встречающих мужчин и женщин. Они явно были из одного племени с моими похитителями.

Рослые и красивые в разноцветных туниках, они спокойно ожидали, когда мы пойдем по дискодрому. Я невольно одернул свою старую выцветшую водолазку и бросил взгляд на мятые полотняные брюки — в этой одежде меня похитили с виллы под Альпами, а на маленьком дисколете, увы, не было модного портного. Это до некоторой степени меня извиняло.

От группы встречающих отделился седой мужчина с крутым лбом и римским профилем и пошел мне на встречу. Он поднял обе руки перед грудью ладонями наружу. Я ответил тем же.

— Добро пожаловать, Луи Гиле, — сказал он звучным молодым голосом. — Рад вас видеть у нас.

Я остался стоять с разинутым ртом. Боже мой, как мог я понимать язык этого почтенного мужа? Когда же я его выучил? Видимо, у меня был довольно глупый вид, потому что седовласый многозначительно кашлянул.

— Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете, — продолжал он. — На нашем разведывательном дисколете и в самом деле отсутствуют некоторые удобства, но здесь вы сможете отдохнуть и восстановить силы…

Он моргнул своими печальными глазами и подал мне руку. Я чуть было не хлопнул себя по лбу: только сейчас я осознал, что он произнес приветствие на моем родном языке… Как? Француз — здесь, не знаю сколько миллиардов километров от Земли, в самом сердце Галактики?! Я был готов кричать «ура», плакать от счастья, броситься на шею своему соотечественнику. Но он, очевидно угадал мою мысль и как-то странно забулькал горлом — как будто пытался засмеяться, но не мог. Лицо же его оставалось неподвижным и печальным.

— Нет, я не француз, Луи Гиле, — снисходительно сказал он. — Разве на вашем языке могут разговаривать только французы?

На это мне нечего было возразить, да и задавать вопросы в тот момент было как-то неуместно. Сохраняя хладнокровие, я поздоровался с остальными встречающими. Члены нашего экипажа и Нефертити с Аполлоном уже разговаривали с друзьями на своем странном цокающем языке. Седовласый грациозным жестом пригласил меня пойти рядом. Я почтительно шел на расстоянии полушага позади него, держась немного левее, в соответствии с правилами военной субординации, но он вдруг взял меня под руку и притянул к себе.

— Не удивляйтесь, что я назвал вас по имени. Я давно вас знаю… Знают вас и еще несколько жителей нашего дисколета. — Он так и сказал — жителей, а не экипаж. — Я — Бан Имаян, секл, или на вашем языке — ректор этого дисколета.

— Примите мое уважение, господин ректор, — сказал я. — Но разве ректор — не университетская должность?

— О, вы все поймете, не спешите… Пора вас познакомить с вашими похитителями.

И он представил мне Нефертити и белокурого Аполлона по всем правилам французского этикета. Выходило, что Нефертити в действительности зовут Йер Коли, а ее постоянного спутника — Бен Коли.

Бан Имаян пояснил, что они брат и сестра.

— А сейчас мы ненадолго расстанемся, — сказал он, прежде чем я успел что-нибудь сказать.

Страшно деловые существа были эти инопланетяне.

К тому времени мы уже подошли к выходу с дискодрома. Бан Имаян и остальные встречающие подняли руки перед грудью и куда-то исчезли. Мы с Йер и Бен Коли взошли на открытую платформу, которая тут же вознесла нас вверх.

Итак, мы оказались под открытым небом на самом краю огромной площади. Говоря «открытое небо», я имею в виду желто-розовый купол, по которому плавали легкие белые облачка — но горизонт был очень близок, а купол очерчен более темным контуром. Конечно же, это было искусственное небо, но иллюзия — настолько полная, что мне нужно было подумать, прежде чем я догадался. В центре площади, чей радиус был более трехсот метров, поднималось высокое цилиндрическое здание из легкого серо-зеленого металла, как бы опоясанное десятью рядами окон. У здания имелся великолепный фронтон с красными колоннами, чудновато пересеченными цветными геометрическими фигурами, а над фронтоном высилась огромная черная скульптура мужчины полуобнаженного, в лохмотьях, сквозь которые виднелось его тело; со склоненной головой и бессильно опущенными мускулистыми руками. Подробности я не мог разглядеть, но фигура эта чем-то напоминала мне скульптурную композицию «Граждане Кале» Родена. Только она была бесконечно более унылой, печальной, почти страшной.

— Это наш Дом Разума, — услышал я голос Бен Коли. — У вас будет возможность рассмотреть его.

— Пошли, — сказала Йер Коли.

Черт бы их побрал! И эти двое тоже начали говорить по-французски. Но, пожалуй, теперь уже ничто не могло меня удивить. Я только покраснел, когда вспомнил, какие глупости говорил в присутствии Йер Коли, убежденный, что она меня не понимает. Краем глаза я посмотрел на нее, но бесстрастное, печальное выражение ее лица ничуть не изменилось.

Мы проходили мимо целого ряда цилиндрических построек, высотой не выше полутора этажей, которые окружали площадь. Все они имели по одному окну, опоясывающему их верхнюю часть, таким образом здания напоминали командные помещения военного корабля. Эти постройки были совершенно одинаковы по форме, и только их цвет, а также кустарники перед ними придавали им некоторую индивидуальность.

За каждым десятком зданий начинались улочки, выходя лучами из площади. Переходя одну из улочек, я заметил, что за первым кругом зданий следовало еще несколько кругов: тем шире, чем дальше они были удалены от центра. И это было естественно для градоустройства дисколета — как показывало и само его название — иметь округлую форму. Чтобы закончить эту тему, я добавлю только, что кроме «этажа», по которому мы шли, на Большом дисколете имелось еще два — с такими же зданиями и таким же желто-розовым небом.

Над третьим этажом была «мансарда», где располагались концертные залы, видеоклубы и пр., окруженная парком с серебристо-серыми деревьями и свежей темно-зеленой травой. На дисколете имелся и «подвал», где размещались дискодром, «кухня» и «машинное отделение».

Диаметр космического корабля был более шести километров (о сантиметрах спорить не будем).

Как сами понимаете, братья-земляне, я вынужден приспосабливать свой язык к нашим земным представлениям и понятиям, так что неточности неизбежны. Таким же образом поступали и жители дисколета, когда нужно было объяснить что-нибудь мне. Например, «секл» у них одновременно означал и директор, и академик, и командир, и мудрец, но они не могли найти этому более удачного определения, чем «ректор», который в наших представлениях вызывает образ старого ссутулившегося мужчины, в черной мантии и смешной шапочке…

Но продолжим наш рассказ.

Пройдя шагов пятьдесят, мои спутники остановились перед одним из маленьких цилиндрических зданий. Йер Коли сказала: — Вот наш дом, Луи Гиле. И ваш…

Мне сразу понравился мой будущий дом. Он был розового цвета и, следовательно, должен был обеспечить мне хорошее настроение.

Розовым был и кустарник в садике перед домом. Йер Коли, как хозяйка, пошла вперед, а Бен Коли последовал за мной. С удивлением я увидел, что калитка, да и входная дверь дома сами открываются перед нами. Это было особенностью здешних жилищ — все двери сами открывались, едва кто-то приближался к ним на два-три шага. Эти существа не знали, что такое ключи и замки, и каждый мог прийти в гости в любое время суток — у них не было ни страха, ни тайн друг от друга. Странно, не правда ли?

Мы вошли в здание. Несколько ступенек привели нас на небольшую круглую площадку. Три двери открылись одновременно в круглых стенах. Я успел увидеть, что две комнаты были абсолютно пустые: мебель или скрывалась в стенах, или была невидима, как на маленьком дисколете, на котором мы сюда прилетели. Бен Коли пробулькал что-то горлом, заметив мое замешательство (бульканье с закрытым ртом и неподвижным лицом и в самом деле заменяло смех этим существам — это было единственно неприятным в их поведении), и указал мне на третью дверь.

Я перешагнул порог и остолбенел. Не только потому, что эта комната была обставлена совсем материальными и видимыми предметами: кроватью, стульями, письменным столом в стиле Нерона II, то есть массивным, с толстыми ножками, огромным ножом для разрезания бумаги и боксерскими перчатками, лежащими возле ножа — но и потому что… господи помилуй! Здесь был и мой столик в стиле сецессион с пишущей машинкой и двумя изгрызенными карандашами.

Было здесь и мое старое кресло, сплетенное из соломы и камыша — то самое, в котором меня застало утро моего похищения. Здесь была и моя старая кушетка, и даже фикус из моей парижской квартиры.

Этот фикус я терпел, чтобы только не вызвать гнева Ан-Мари-Селестин, но увидев ею сейчас, готов был расплакаться. Как обходится бедняжка Ан-Мари без него?

Полными слез глазами, я посмотрел на Йер и Бен Коли. Йер удивленно подняла брови:

— Вам здесь не нравиться? Но это — ваши любимые предметы, совершенно подлинные… Только кровать и письменный стол сделаны в нашей музейной лаборатории по земным моделям.

В этот момент я заметил… что бы вы думали?! Мою папку. Моя серая папка с рукописью «Истории грядущего века»… Это было уже слишком. Я не выдержал и упал в кресло. Оно тревожно заскрипело.

— Йер Коли, Бен Коли, как мило с вашей стороны!

— Мило? — Бен Коли обменялся с сестрой взглядом. — Что это значит?

— Вы доставили мне такую радость…

— А, — пожал плечами Бен Коли. — Каждый житель Большого дисколета использует свободное время для того, чтобы доставлять кому-нибудь удовольствие. Для нас это — естественно, это — закон.

— Чудесный закон, — сказал я. — Не понимаю только, почему вы всегда молчали во время нашего мучительного путешествия на маленьком дисколете?

— Такова была инструкция, — сухо ответил Бен Коли.

— Инструкция?!

Йер и Бен переглянулись, будто советуясь, отвечать ли мне.

— Ладно, — сказала Йер Коли. — Вы — нетерпелив, Луи Гиле. Это — ваш природный недостаток, который заставлял нас сомневаться в своем выборе…

— Но для чего меня выбрали?

— Не перебивайте. Я скажу вам только то, что желаю сказать… Вы хотите узнать все сразу, это видно даже из вашей «Истории грядущего века», которая, несмотря на интересные общие тенденции, полна логических ошибок.

— Вы ее прочитали?

— Да. Но сейчас мы говорим о вашей психике. Мы должны были дополнительно исследовать ее, в специальных условиях…

— Йер, это — лишнее, — оборвал ее Бен Коли. И обернулся ко мне. Короче, мы должны были узнать, сможете ли вы выдержать одиночество. По-нашему мнению, разумное существо, которое не может остаться наедине с собой продолжительное время, является неполноценным. Или, по крайней мере, непригодным для нашей цели.

— А что это за цель?

— Узнаете.

— Но я мог сойти с ума. И что было бы тогда?

— Тогда мы подыскали бы другого землянина, — холодно ответил Бен Коли.

Я опять почувствовал себя подопытным кроликом, и это меня рассердило. Йер Коли подняла руку, чтобы предотвратить другие вопросы, готовые сорваться с моих губ.

— Лучше я познакомлю вас с новым бытом, — сказала она, указывая на небольшую таблицу на стене у письменного стола. На табличке было несколько рядов разноцветных клавишей. — Когда вам что-нибудь понадобится, нажмите на одну из этих клавишей. Эта доставит вам пищу. Эта обеспечит сон, а эта массаж, когда вы устанете. Эта открывает туалет. Эта вызывает врача. Эта запускает в действие лучевую ванну…

Йер Коли явно переоценивала мою память, так быстро называя предназначения клавишей, и первые несколько дней я часто попадал в смешные положения. Нажимал, например, клавишу, отворяющую туалет, а вместо этого механические руки, выскакивающие из стены, подносили мне еду; желал спать, а приспособление, похожее на паука с резиновыми щупальцами, начинало массировать шею и руки, чем великолепно меня освежало; хотел смотреть видео, а приходила Йер Коли со своими медицинскими аппаратиками. Вообще я был похож на человека, у которого все есть, но он не знает, как всем этим пользоваться.

Но тогда я просто кивал, и Йер Коли была довольна. Под конец она указала мне на белую клавишу в стороне от других.

— А эта, надеюсь, вам не понадобится, — сказала она и забулькала горлом. (Господи, почему эти прекрасные существа не могли смеяться, как люди!) — Достаточно нажать на нее и вы перестанете существовать.

— Как, клавиша для самоубийства?

Мурашки побежали у меня по спине. Йер Коли спокойно кивнула.

— Клавиша для небытия. Когда кто-то из нас решит, что жил достаточно, или что у него нет причин жить дальше, он пользуется белой клавишей. Впрочем, это случается исключительно редко.

— Но почему нужно облегчать самоубийство? — спросил я, потрясенный.

— А зачем навязывать разумным существам жизнь, которой они не желают?

— Но клавиша может быть нажата случайно?!

И я представил себе, как в один прекрасный день, увлеченный интересной книгой, я хочу закурить сигарету, протягиваю руку к табличке… и исчезаю. Бррр!

— Такой опасности нет, — сказала Йер Коли. — Для того, чтобы получить желаемый эффект, необходимо нажать на клавишу дважды с промежутком в один час. При первом нажатии Дом Разума вам отпустит сноп АГХ-лучей и только при втором вы сможете воспользоваться…

— А если Дом не отпустит лучи?

— Этого случиться не может, — покачала головой Йер Коли. — Все происходит автоматически. Двойное нажатие носит лишь предохранительный характер.

Смотрел я на этих существ, таких прекрасных, она — в белой тунике, он — в зеленой, и удивлялся. О смерти они говорили, как об обычном блюде, которое можешь заказать себе в любой момент…

— И в самом деле, очень удобно, — пробормотал я.

Они попрощались со мной обычным жестом и ушли.

Этот несколько необычный диалог был моим первым настоящим контактом с галактами, — так я называл про себя жителей Большого дисколета, поскольку они появились из Галактики. Кроме того, это название я уже встречал когда-то в одном фантастическом романе, и оно мне понравилось. Но как-то воспользовавшись им перед Йер Коли, я вдруг увидел, что она поморщилась, как мне показалось, даже обиженно, и посоветовала называть их превенианами. Ладно, превениане! Я ничего не имел против: поскольку это слово было лишь французским переводом их труднопроизносимого «атцрутцрлихи». Правда, «превениане» звучало немного претенциозно, но я промолчал.

В течение следующих дней я постепенно знакомился с жизнью Большого дисколета. Нет, я не стану вам рассказывать об автоматах, роботах, фотонной тяге, неэвклидовом пространстве, межпланетных дешифраторах и прочее, о всех тех загадочных явлениях, без которых Космос — просто не Космос. Все это, вероятно, было, но меня интересовало мало, да и вам, землянам, давно уже, видимо, надоело. И зачем нужно окутывать факты пестрой пеленой воображения, когда они и сами по себе достаточно фантастичны?!

Первым фантастическим явлением, с которым я столкнулся на Большом дисколете, были демография и общественное устройство превениан. На дисколете жило ровно пять тысяч превениан, поровну мужчин и женщин, число которых не увеличивалось и не уменьшалось. Соотношение полов регулировалось путем воздействия на хромосомные механизмы рожениц, а устойчивое количество населения — посредством добровольного исчезновения старейших при каждом рождении новых существ. Действительно, этот способ избежать перенаселения на дисколете выглядел несколько варварским, но оправдывался ограниченной жилой площадью и нежеланием строить новые дисколеты, чтобы не перегружать движение в Галактике. Очень предусмотрительны были эти превениане!

— И никогда не происходит сбоя? — удивился я. — И нет ни одного лишнего превенианина на этом корабле?

— Ни одного, — ответила Йер Коли, — кроме меня.

— Как? Вы — пять тысяч первая, да?

— Да, — холодно ответила Йер Коли.

— Значит, все-таки случаются ошибки.

— Это не ошибка, Луи Гиле. Это предусмотрено.

Она сказала это так, что этой темы я больше не касался. Впоследствии я понял, что все действительно было предусмотрено, и эта предусмотрительность самым непосредственным образом касалась меня.

Так как все бытовые вопросы на дисколете решались автоматически, начиная с ремонта жилищ и кончая родами, я заинтересовался, чем занимаются превениане.

— Размышлением и спортом, — ответила Йер Коли. — Мы делаем то, что не могут делать автоматы. Каждый имеет какую-нибудь специальность в искусстве или науке, а также и хобби. Все открытия и духовные ценности собираются там — она указала на Дом Разума, — просеиваются и используются в интересах нашей Миссии.

— Миссии? Какой миссии, Йер Коли?

— Терпение, и вы все поймете… Кроме того, мы принимаем участие в управлении дисколетом, что вообще-то не трудно, а также должны участвовать в работе солярия-эдьюкатора, где у нас воспитываются дети.

— Но почему вы берете детей на космический корабль? — спросил я, забывая на минуту предшествующие объяснения.

— Я уже говорила, что детей не берут. Они здесь рождаются. Секл Бан Имаян — старейший среди нас также рожден здесь, как и многие поколения до него. Вы забываете про галактические расстояния, Луи.

— Да, понимаю, — сказал я. — И вы никогда не видели вашу планету? И ничего про нее не знаете?

Я пожалел, что задал этот вопрос, потому что Йер Коли долго молчала, и ее темные печальные глаза совсем погасли. Я отнес тогда это за счет ее тоски по родной планете.

— Извините, Йер Коли.

— Ничего… Мы не видели нашей планеты, Луи Гиле, исключение — Бан Имаян и еще один превенианин.

— В таком случае Бан Имаян, должно быть, очень стар?

— Не очень, — сказала Йер Коли. — Порядка шестисот лет по вашему земному летосчислению. Средняя продолжительность жизни у нас около тысячи двухсот лет.

Боже мой! И всю свою бесконечную жизнь эти существа проводили на дисколете, одни в пространстве Галактики! Зачем? Какова их таинственная Миссия? Как не умирали они от скуки?

Я весьма бесцеремонно оглядел Йер Коли с головы до ног. Мы находились на «мансарде» Большого дисколета, где размещались парк, стадионы и остальные сооружения для удовольствий и развлечений, и остановились перед небольшим открытым амфитеатром, предназначенным для балетов, в которых участвовали все желающие. В то время, как внизу на круглом подиуме молодые превениане и превенианки исполняли фантастические «па», настоящую феерию из цветов и движений, Йер Коли, прислонившись к мраморной колонне у входа, задумчиво наблюдала за зрелищем. Ее стройные ноги, золотисто-коричневые точеные плечи и обнаженные руки в белой, без рукавов, тунике, высокая, прелестная по форме грудь, блестящие печальные глаза, затененные как крыльями птицы темными бровями — все было так молодо и прекрасно, что я зажмурился. Когда я опять взглянул на нее, пытаясь угадать возраст в соответствии с превенианской продолжительностью жизни, Йер Коли встретилась со мной взглядом и ответила:

— Скоро мне будет сто пятьдесят три года.

Черт бы их побрал, этих превениан, слишком часто они отгадывали мои мысли!.. Я смутился. Мне было только сорок пять и, несмотря на то, что я молодо выглядел, как говорили мои земные друзья и черноглазая Роз Дюбуа из коллежа, голова моя уже отливала серебром, а на лбу и у рта образовались глубокие морщины. Интересно, как бы я выглядел в сто пятьдесят?

— Вы тоже будете долго жить, Луи, — сказала Йер Коли. — Может быть, дольше нас всех…

— Почему дольше?

— Если в этом будет необходимость, — уклончиво ответила она, отходя от колонны.

Я настиг ее. Мне казалось, я понял, почему эти превениане всегда выглядели такими печальными и никогда не смеялись — если не считать того неприятного бульканья горлом. Эти прекрасные, умные и, как я чувствовал, добрые существа не имели своей планеты, а должны, были жить слишком долго… Зачем им такая длинная жизнь, и как она им не надоедала? Мой дед в восемьдесят лет просил бога забрать его, а бог все не прибирал его, и он, став девяностотрехлетним, отрекся от католической веры и послал сердитое письмо самому Папе Римскому.

После этого дьявол сжалился над ним и прибрал его. Так, по крайней мере, утверждал кюре.

Самым фантастическим, однако, был у превениан общественный порядок. Будучи цивилизованными существами, они, представьте себе, не имели ни полиции, ни суда, ни иерархии, ни даже приличной тюрьмы. Как же в таком случае улаживали они свои недоразумения?

Недоразумений между ними не было, объяснила мне Йер Коли; все имели то, что им было нужно, все добросовестно относились к работе.

Их страсти были обузданы биохимическим способом и поэтому не вызывали никаких взрывов. Что касается Совета Разума, состоящего из трех превениан, он был их руководящим институтом и выбирался при помощи жеребьевки, в которой участвовали все столетние превениане: они просто собирались в Доме Разума, бросали жребий и таким образом определяли тех троих, кто будет управлять умственной деятельностью дисколета.

— Вы настолько равны в интеллектуальном отношении, что не имеет значения, кто удостоится этой чести?

— Нет, — ответила Йер Коли. — Мы — равны только морально. Этого нам достаточно, чтобы не проводить различий между собой.

— А каким образом и когда вы меняете Совет?

— Когда нам заблагорассудится, — ответила она, булькнув. — Нет, я шучу. Обычно члены Совета сами хотят избавиться от этих функций, предпочитая свою специальность. Но, случается, хотя и очень редко, что кого-то сменяют и не по его желанию. Для этого необходимо, чтобы по крайней мере трое жителей космолета выразили ему свое недоверие.

Трое?! Пресвятая Богородица! Каждому из наших Калигул, Неронов и Тибериев выражали недоверие не менее тридцати миллионов человек, а им хоть бы хны. Впрочем и правильно, потому что у нас в Восьмой республике все мнения высказывались только вечером под одеялом, и то покашливанием… Нет, жизнь превениан была здесь просто идеальной, и я подозревал, что прежде чем меня похитить, они уже заглянули на восток за Железный занавес.

Между прочим, я узнал, что только Бан Имаян был выбран не по жребию ввиду его больших заслуг перед Миссией. Он первым высказал предположение, что в том глухом аппендиксе Галактики, где находилось наше Солнце, возможна разумная жизнь. Более того — он, доказал это предварительно, до того, как была послана экспедиция на Землю, при помощи своей оригинальной теории невероятностей, согласно которой, чем абсурднее выглядело явление в солнечной системе, тем убедительнее была его реальность.

— Но это же никакая не теория, а обыкновенное правило, — сказал я.

— Да, но для нас было трудно его понять, — ответила Йер Коли. — Наше мышление — диалектично, а не парадоксально.

По моему мнению, однако, парадоксы присутствовали и в жизни превениан. Перечислю только некоторые факты. Например, у них было предостаточно времени для всею, если иметь в виду их долголетие, а они боялись даже минуту провести без работы; они были лишены страстей, а вместе с тем страстно подчинены своей общей мысли, общей идее, или миссии, как выразилась однажды Йер Коли; они воспитывали в своих детях не прилежание и послушание, а «хмахмакар» — го есть — самостоятельность и непослушание; два часа в день они занимались спортом на стадионах совершенно обнаженные, вместе мужчины и женщины, и вопреки этому им удавалось регулировать количество населения и т. д.

Превениане были страшно занятыми существами за исключением Йер Коли, которая хоть и была врачом, постоянно сопровождала меня в моих ознакомительных экскурсиях, и ничего удивительного в этом не было, если учесть, что превениане почти никогда не болели.

В их городе было только два врача — Йер Коли и ее брат Бен. Цилиндрические домики всех жителей скорее напоминали рабочие кабинеты и лаборатории, чем жилища. Кроме того, у каждого из них было и свое рабочее место в Доме Разума.

Мы с Йер Коли свободно входили, куда хотели, так как я уже говорил двери сами открывались перед посетителями, и вскоре я познакомился с большей частью обитателей дисколета: с помощью дешифратора я разговаривал с ними так же легко, как с Йер Коли по-французски. Мы были в гостях у многих превениан и превенианок, но вам я расскажу только о некоторых встречах, наиболее мне запомнившихся.

Однажды Йер предложила навестить группу математиков. Их было пятеро. Жили они на втором этаже дисколета. Жилище было цилиндрическим, как и все остальные, но снаружи огорожено прозрачной четырехугольной стеной. Я спросил Йер, что означает эта стена.

Она объяснила, что стена на самом деле нефункциональна, но вместе с цилиндрической постройкой она напоминает квадратуру круга — единственную задачу, не решенную еще этими математиками, и таким образом предостерегает их от зазнайства.

Все пятеро математиков сидели на круглой площадке, откуда можно было пройти в их комнаты. Это были мужчины с квадратными головами и высокими лбами (женщин-математиков в Космосе нет), но разные по возрасту. Мы застали их за игрой: окружив металлический робот ростом с превенианского мальчугана, курносого, со светящимися зелеными линзами на квадратной голове, они состязались с ним, решая в уме уравнения с десятью неизвестными. Когда кто-нибудь из превениан опережал робота, последний удивленно мигал и стыдливо прятал свое лицо в своих маленьких ладонях. Но если ему удавалось первым решить задачу, он выпячивал грудь, задирал голову, а нос его начинал расти, достигая едва ли не метра в длину. Тогда математики неудержимо булькали горлом.

— Они любят шутить и веселиться, — прошептала Йер Коли. — Таких примитивных ррботов давно уже используют только для игры.

В это время самый молодой из математиков, двухметровый юноша, которому явно еще не было и восьмидесяти, с пухлыми губами и в розовой тунике, походивший на гигантского младенца, начал задавать роботу глупые вопросы: какова протяженность окружности математической точки, где находится четвертая сторона треугольника и т. д. Какое-то время робот вращал мыслительными зубчатыми колесами так усиленно, что из головы его вылетали искры.

— Ну, теперь тебе остается определить свой мозговой потенциал, — сказал юноша-математик. — Это и будет ответом.

Робот опять задумался. Шум процесса его мышления, наверное, был слышен за три улицы; думал он до тех пор пока, наконец, устремив линзы на своего мучителя, не произнес, чеканя каждый слог:

— Вы — кре-тин! Ваш соб-ствен-ный по-тен-ци-ал ра-вен 0,000000000000 процента воз-мож-но-го моз-го-во-го по-тен-ци-ала ро-бо-тов.

Ответ был настолько точным, что пятеро математиков долгое время не могли прийти в себя от булькания, а робот обиженно заковылял вниз по лестнице и исчез. Он не хотел играть с несерьезными партнерами.

Только тогда математики заметили нас. К нам подошел юноша в розовой тунике и, смущенно пробулькав еще раз, представился:

— Кил Нери… Знаю, знаю, вы — землянин. Чем мы можем быть вам полезны? Йер Коли нужно было предупредить нас…

Такая любезность поставила меня в затруднительное положение.

Я сказал, что, по сути, интересуюсь, чем занимаются математики Большого дисколета. Кил Нери обернулся к своим коллегам и, получив их молчаливое согласие, объяснил:

— Не судите о нашей деятельности по тому, что вы видели. Вы застали нас во время отдыха. А если говорить серьезно, мы сейчас занимаемся исключительно трудной задачей: как отделить пространство от времени.

— О! Мон дье! — воскликнул я.

— Мы — на пороге нашего открытия и именно для этого нам нужен этот механический мальчуган. Для отдыха… — Он пробулькал три-четыре раза. — Как вам объяснить?.. Пока мы летим со скоростью, превышающей скорость света в десять-двенадцать раз, и вопреки этому не превращаемся в чистую энергию… Это — великое достижение нашего Совета Разума, имея в виду пространства, которые мы преодолеваем. Но нам нужна еще большая скорость. Жизнь Разума во Вселенной ограничена во времени. Поэтому нам надо преодолеть фактор времени. Каким образом? Наш математический ответ таков: подчиняя пространство нашим потребностям, принуждая его двигаться вместо того, чтобы двигаться самим. Но как? Вы можете ответить?

Куда уж мне! Если бы я мог ответить на такой вопрос, я, наверное, не писал бы «Историю грядущего века», а остановил бы вращение земного шара и получил бы самый большой орден Франции из рук самого Тиберия III.

— Очень просто, — произнес со смешной торжественностью младенец-математик. — Что может быть легче? Мы стоим на месте, а Галактика движется вокруг нас. Почему должно быть наоборот?

— Действительно, почему? — воскликнул я, увлеченный этой чисто превенианской идеей.

Тут однако, он посмотрел на Йер Коли, которая стояла позади меня, и пробулькал смущенно:

— Вообще, Совет Разума в принципе воспринял нашу идею. Остается применить ее как можно скорее на практике…

Я почувствовал, что Йер Коли сделала предостерегающий жест.

Притворясь, что не видел его, я попрощался с математиками. Возвратившись к себе в комнату, я долго думал об их открытии, а еще дольше о том, чего хотят превениане при этом достичь, но так и не пришел ни к какому заключению.

На следующий день я попытался узнать что-нибудь по этому поводу у Йер Коли. Вместо ответа она предложила мне навестить ее приятельницу Сел Акл, добавив при этом, что там меня ждет приятный сюрприз.

Сел Акл оказалась энергичной молодой особой, и, будучи абсолютно солидарной с пятью математиками, пробовала, как доверительно сообщила мне Йер, перемещать пространство еще до формального одобрения этой идеи Советом. Но еще больший интерес представляло ее хобби, как раз его-то Йер и хотела мне показать. С помощью услужливых клавишей я почистил туфли, старую водолазку и полотняные брюки, и мы отправились к дому Сел Акл. Оказалось, что она жила одна в своем цилиндрическом доме, специально приспособленным для ее хобби. Все ее жилище представляло собой одну большую комнату. Вместо окна в комнате был прозрачный потолок, который мог наклоняться под различными углами.

Мы застали Сел Акл сидящей посередине этой комнаты и сосредоточенно взирающей на массивный куб из красноватой материи, поставленный у противоположной стены. Она задумчиво подпирала кулачком подбородок и даже не заметила нашего появления. Мы остановились на пороге. Йер Коли сделала мне знак молчать…

Молчали мы довольно долго, и я начал уже чувствовать, что это не доставляет мне никакого удовольствия, когда Сел Акл вдруг отвела руку в сторону, и, не спуская глаз с красноватого куба, начала нажимать на клавиши небольшого пульта, находящегося справа от нее. В тот же миг куб стал менять форму и цвет. Сначала нижняя часть куба раздвоилась; обе части удлинились и приобрели форму гусиных ножек (или что-то в этом роде). Потом средняя часть растянулась вширь, и я ожидал увидеть тело гусенка, но этого не произошло получилось что-то наподобие большой миски, которая стала окрашиваться то в фиолетовый, то в желтый, то в оранжевый цвета, постоянно смешивая их. Над миской появилось множество каких-то длинных кусков, напоминающих огненные языки пламени, поскольку они были окрашены в красный и ярко желтый цвета.

Сел Акл отдернула руку от пульта и вновь погрузилась в созерцание. Я посмотрел на Йер Коли: это — все или будет еще продолжение?

Йер кивнула: все — и тоже предалась созерцанию.

Меня прошиб пот, потому что неожиданно я понял, в чем заключается хобби Сел Акл. Я всегда боялся такого рода хобби, поскольку во Франции эти люди находились под наблюдением специального полицейского отдела при Академии искусств и пользовались дурной славой. А еще больше я испугался, когда Сел Акл нас заметила, подала знак, чтобы мы вошли, и я, после церемонии представления, непременно должен был восхититься ее талантом… Мон дье, никогда еще не лгал я так бесстыдно! Сел Акл спросила меня, ставят ли на Земле такие опыты, и я ответил, что ставят, только еще не научились их ценить, что объясняется нашей низкой, недозрелой культурой.

Сел Акл приложила мизинчик к губам и опять устремила голубые глаза на свое детище.

— Что-то не в порядке с левой стороны, — недовольно сказала она. — Мысль там мне кажется недостаточно ясно выражена.

У меня чуть было не сорвалось с языка, что справа мысль — уж и вовсе неясна, но в этот момент Йер Коли заметила:

— Мне нравиться. Великолепно выражена эллиптическая метаморфоза превенианского духа при столкновении его с метафизической сущностью. Может, вот только языкам необходима большая, деформация и еще быть может… большая насыщенность мысли в нижней части, чтобы отчетливо выявить витальную мощь Космоса.

— Верно, Йер, — сказала Сел Акл. — Но и центральная часть не проработана. Ей не хватает интеллектуальной экспрессивности, я никак не могу найти нужных пропорций морального взрыва…

Я слушал их, разинув рот, Сел Акл замолчала и, пожав плечами, подошла к пульту. Она небрежно нажала на клавиши и ее творение приобрело вдруг первоначальную форму куба. Это было спасение — потому что я ощутил, что меня всего уже трясет.

Когда мы вышли, я осторожно спросил Йер Коли: — А как на дисколете относятся к таким скульпторам?

— Сел Акл — астронавигатор. Это — ее хобби, — ответила Йер Коли.

— Да, понятно, но другие ведь тоже видят «плоды» этого хобби?

— Конечно. Она часто устраивает выставки.

— О! — не удержался я от восклицания.

— Луи, я вас не понимаю, — сказала Йер Коли. — Что вас так удивляет?

Я почувствовал гордость — наконец-то даже превенианка чего-то не понимает в нашей земной психологии — и объяснил ей с удовольствием:

— Видите ли, Йер, у нас, во Франции, после введения Президентства, вкусы стали весьма изысканными и такие номера не проходят. Наш первый истинный Президент Калигула II…

— Подождите, Луи, что значит «не проходят»?

— Как раз это я вам и объясняю. Калигула так возмущался подобными вещами, что включил в свод правил по искусству специальный пункт, согласно которому граждане, занимающиеся этой деятельностью, подлежали декапитации.

— Что значит декапитация, Луи?

Йер Коли ошеломляла меня своим невежеством. Какими странными существами были эти превениане! Уметь перемещать пространство и не знать, что такое декапитация!.. Пришлось и это ей объяснять, подбирая самые деликатные выражения — гильотину я назвал ножичком, а ее применение небольшой операцией.

— О! — тем не менее воскликнула Йер Коли.

— Но позднее Нерон II, человек добросердечный, смягчил это положение, заменив гильотину ссылкой в Кайену, — успокоил я ее.

— Кайену?

— Да. Это приятное местечко, где человек может жить, сколько хочет, если не умрет от лихорадки или же от укуса одного из десяти тысяч видов ядовитых пресмыкающихся и насекомых, обитающих на острове. Сначала Нерон II выслал туда пятнадцать тысяч профессиональных художников и скульпторов, а потом и около девяти тысяч любителей — то есть обыкновенных рабочих и служащих, которые в свободное от работы время лепили из глины фигурки или рисовали пейзажи акварельными красками.

— Но почему, почему. Луи?

— Потому что, как оказалось — и профессионалам, и любителям не удавалось как следует вылепить или нарисовать руки. Особенно бицепсы. А бицепсы у француза Восьмой республики не должны были выглядеть менее выразительными, чем бицепсы древнего римского гладиатора. Понимаете?

— Абсолютно ничего. Кроме того, что бицепсы каким-то образом связаны с судьбой вашей Восьмой республики… Да?

— Совершенно верно.

Йер Коли долго шла задумавшись — очевидно не могла переварить эту информацию. Мы направлялись к кварталу биологов, но она забыла об этом, и мы прошли дальше. Я не стал напоминать ей, так как в биологии ничего не понимаю и, если бы пришлось зайти к ним, мне пришлось бы снова лгать.

— Странно, — наконец произнесла она. — Когда мы летели ночью над вашим северным полушарием, мы всегда сбавляли ход над той статуей со светящимся факелом в руке недалеко от Нью-Керка…

— Нью-Йорка, — поправил я.

— Ах, да… Прекрасная статуя. Неужели народ, который ее построил, не заинтересовался судьбой несчастных в Кай… Кай…

— Кайене, хотите сказать?

— Да.

— Конечно, заинтересовался. Президент этого народа заключил соглашение с нашим Нероном II, согласно которому часть территории Кайены переходила к Белому дому. Несколько дней спустя Белый дом послал на уступленную ему территорию разношерстную публику, порядка семи миллионов человек, состоящую из профессоров, пасторов, писателей, студентов, негров и так далее. Даже Нерон II испугался и поехал в Вашингтон просить об ограничении количества американских колонистов, поскольку в противном случае не осталось бы места для наших.

— Мон дье! — сказала Йер Коли по-французски.

Больше мне нечего было ей объяснять. Из ее восклицания я сделал вывод, что, во-первых, эти превениане — исключительно легкомысленны, а во-вторых в свободное время делают, что хотят, а это недопустимо для хорошо организованного дисколета.

Познакомился я и с единственным космоисториком Большого дисколета. Его звали Ртэслри — имя его было также трудно произносить, как и общаться с ним самим. Он был необычайно мрачным превенианином. Жил совсем уединенно в «мансарде» дисколета, у его внешней «стены». Эта стена, как и вся крыша дисколета, при желании, могли становиться прозрачными — или отдельными своими секторами или в целом. Это было большим удобством для космоисторика: Ртэслри имел возможность получать сведения посредством прямого наблюдения за Галактикой.

Именно этим он и занимался, когда мы посетили его в первый раз. Сидя перед прозрачной броней «окна», он всматривался вдаль: там, в черноте пространства виднелись только два маленьких далеких созвездия, как две горстки блестящей пыли. Ртэслри сосредоточенно смотрел вдаль, временами покашливая. Он был моложе Бан Имаяна.

Мы с Йер Коли поздоровались с ним по-превениански. Он взглянул на нас, повел мохнатыми бровями, и, ответив на приветствие, снова стал смотреть в пустоту.

— Что вы видите там, уважаемый Ртэслри? — осмелился я спросить его.

— Ничего, — ответил он.

— Но почему тогда вы открыли это окно в Космос?

Он мельком взглянул на меня:

— Наблюдение Ничего — это уже что-то, землянин.

— Но там я вижу два созвездия, Ртэслри. Разве можно назвать их Ничего?

— Они — одни и те же на протяжении миллиардов лет. А когда нечто неизменно одинаково, это хуже Ничего.

Я прокашлялся. Мне это больше напоминало философствование, чем разговор двух историков.

— А что вы пишете сейчас? — спросил я.

— Не пишу, а диктую. У меня есть фонограф.

— Ну хорошо, что диктуете?

— Ничего. Вот уже двести лет я не продиктовал ни слова.

— Как?!

Ртэслри встал, ударил ногой по какому-то предмету возле себя, и окно в Космос закрылось.

— Все уже продиктовано, Луи Гиле. В Галактике было пять цивилизаций. Три из них погибли, две еще живы… Не считая, конечно, Земли, не достигшей уровня цивилизации.

— Но тогда…

— Что я делаю? Пытаюсь написать историю самой Галактики. Это, конечно, дело астрономов, но я переквалифицировался. Хотя и в этом нет смысла.

— Но вы же сами сказали, что есть еще живые цивилизации. Разве их история…

Ртэслри соблаговолил посмотреть на меня.

— Это нам известно, землянин. Мы знаем их как свои пять пальцев. И их будущее тоже нам известно — о нем мы судим по прошлому погибших цивилизаций… Мне. однако, ужасно хочется спать.

Он протяжно зевнул, кивнул нам и оставил нас одних. Йер Коли тихонько пробулькала.

— Не обижайтесь, он такой.

— Я многого не понял, но то, что понял, мне показалось весьма пессимистическим, — сказал я. — А у меня впечатление, что вы, превениане, оптимисты.

— Это так, — сказала Йер Коли. — Но он — особенный… и нам он очень полезен.

— Чем?

— Тем, что время от времени снижает уровень нашего оптимизма.

Действительно интересная функция! Я промолчал, однако настроение мое до вечера было на нуле и я дал себе обещание как можно реже встречаться с Ртэслри.

Ночью же я проснулся и вспомнил разговор с космоисториком.

Господи, если все так, как он говорит, если превениане предварительно знают историю живых цивилизаций, они знают, очевидно, и нашу, земную историю! А я, с помощью своего скудного ума, пытался проникнуть всего лишь в грядущий век… Впрочем, позже я понял, что все было не так просто. Тогда у меня не хватило времени как следует подумать, поскольку очень скоро после встречи с Ртэслри я был подвергнут совершенно неожиданно ИСПЫТАНИЮ, которое потребовало от меня отдачи всей моей духовной энергии.

Вы догадались, о каком испытании идет речь, братья-земляне?

Уверен, что нет. Вы, очевидно, представляете себе посадку на неизвестной планете, населенной чудовищами или живыми механизмами, или же столкновение с заблудившимся астероидом, когда я спасаю дисколет, своим телом закрывая дыру, образовавшуюся от удара, или как меня выбрасывает в безвоздушное пространство на каком-нибудь крутом повороте корабля, который я все-таки догоняю после известных приключений… Ничего подобного!

Давайте, однако, прежде чем рассказать вам об испытании, я скажу несколько слов о Йер Коли и наших отношениях. Признайтесь, вы давно уже хотите узнать что-нибудь об этом, а я и расскажу, чтобы вы не удивлялись тому, что произойдет в конце.

Для любого более или менее темпераментного землянина, который не очень-то верит в платоническую дружбу между мужчиной и женщиной, наши отношения с Йер выглядели бы по крайней мере странными. А они действительно такими и были. Она постоянно находилась рядом со мной уже целых два земных месяца, если не считать мой плен на малом дисколете. При этом мы жили в одном доме, что редко проходит без последствий. Но у нас проходило. И причина была не в моей героической верности Ан-Мари-Селестин. (Извините за шутливый тон, но то, что узнал я позже, дает мне право улыбаться). За время моего двухмесячного бешеного полета в Космосе, на Земле прошло ровно двадцать лет, три недели, два дня и восемь часов — достаточно времени для Ан-Мари-Селестин, чтобы перестать скорбеть и получить развод на основании моего бесследного исчезновения. Ее второй брак был исключительно удачлив, так как долго не продолжался, а третий супруг был на десять лет моложе ее, значительно богаче второго и, особенно, первого, которым имел счастье быть я. Я и не ожидал такой прыти от Ан-Мари! (Что касается моего Пьера, то ко времени нашего рассказа у него уже было трое ребятишек и он страдал ревматизмом).

Имелись кое-какие причины, не позволяющие мне обвинить себя в грешных мыслях относительно Йер Коли. Во-первых, мы были с различных планет, и я не знал как превениане, при всей их похожести на людей, размножаются посредством деления или почкования. Вовторых, я был довольуо некрасив — с кривым французским носом и редкой шевелюрой, а Йер Коли — красива и казалась мне абсолютно недоступной. Наконец, я чувствовал, что, разговаривая со мной, она с видимым усилием приспосабливается к моему интеллектуальному уровню, а это, безусловно, не слишком приятно любому мужчине…

Все эти обстоятельства заставляли меня держаться от нее на расстоянии, как в земной жизни держался я на расстоянии от альпийских глетчеров: я смотрел на них издалека, они были очень красивы, но я никогда бы не соблазнился подняться гуда. Предпочел бы какую-нибудь солнечную полянку или, в крайнем случае, тепло газовой печки.

Ан-Мари любила говорить знакомым: «Он, бедняжка, родился на экваторе в спальном мешке из медвежьей шкуры. Поэтому он такой».

Конечно, Йер Коли не была глетчером. С темными глазами, с кожей цвета корицы она не могла быть глетчером… Я убедился в этом поздним вечером, когда, отказавшись нажать клавиш для сна, вышел погулять на улицу. Розовое небо дисколета угасло. Улицы освещались лишь редкими прохожими. (Ночью превениане сами светятся, как фосфоресцирующие циферблаты часов). Я задумался. Несколько чувствительных нитей протянулись между мной и далекой Землей — и я ощущал, как они натягиваются и как мне больно от этого натягивания: — как-то там поживают Пьер. Ан-Мари, мои друзья из Сен-Дени и коллежа, неповторимая мадам Женевьев? Вспоминает ли кто-нибудь обо мне?

Первый раз я почувствовал себя одиноким. Улица была пустынной и темной, и я представил себе ее всю — один круг, потонувший во мраке, за ним второй, и третий, и четвертый, и дальше — стена, тонкая металлическая стена, отделявшая меня от бескрайней, ничем не ограниченной пустоты Вселенной…

Дверь открылась сама, скользя и исчезая в стене. Я остановился на пороге пораженный: полулежа на своей силовой кровати, то есть в воздухе с закрытыми глазами Йер Коли что-то говорила на своем мелодичном цокающем превенианском языке, откинув назад смуглую прекрасную голову. Одну руку она подложила под голову, а в другой держала перед губами зеленоватый многогранный кристалл. Кристалл светился и его свет пульсировал в такт словам. Йер Коли была в тонкой, как вуаль, черной тунике, в какой я никогда ее не видел.

Лицо ее было бледным и экстатическим.

Я вслушался в ее речь — она была размеренной и напевной, чувствовался строгий ритм. Я мог поклясться, что Йер Коли произносила стихи, что это была какая-то элегическая, скорбная поэзия, потому что неожиданно и сам почувствовал, как мною овладевает скорбь.

Я пошел назад, решив вернуться к себе. Дверь уже закрывалась, когда я услышал голос Йер Коли:

— Луи, это вы?

— Простите, Йер, — сказал я. — Мне было одиноко.

— Войдите. Луи. Подойдите ближе. Садитесь сюда.

Я сел у кровати Йер, глядя, не отрываясь, на ее лицо. В первый раз оно было таким человеческим. Таким женственным.

— Это были стихи, не правда ли, Йер? Они ваши?

— Мои.

— О чем они?

Она стрельнула на меня глазами и покачала головой:

— Мне трудно вам их перевести. И вы едва ли что-нибудь поймете, Луи… Просто, когда нас, превениан, охватывает цурацал, мы уединяемся и произносим слова, которые иногда и сами не понимаем.

— Что означает цурацал, Йер?

— О! Это означает очень многое. Неудовлетворенность, жажда познания незнакомых миров, усталость, одиночество, непонятная печаль… Но главное чувство одиночества. Мы, превениане — одиноки, Луи. Мы — одни в нашей Галактике. А, может быть, и во Вселенной…

Она замолчала, засмотревшись в белую пустоту своей комнаты.

Я попросил, чтобы она еще почитала свои стихи. Вместо этого, она поднесла к губам зеленоватый кристалл и дунула на него так, будто хотела его согреть. В кристалле появился пульсирующий свет. Зазвучал голос Йер Коли. Боль, сквозящая в мягких интонациях ее голоса, пронзила мое сердце.

Когда кристалл умолк, я решил продолжить диалог:

— Йер Коли, вы говорите, что одиноки. Но у вас есть своя планета, почему вы не вернетесь туда?

— Вернуться? — Глаза Йер Коли стали еще более печальными. — Увы, это невозможно. И бессмысленно…

— Почему, Йер?

Она только закрыла глаза. Отдаваясь своему порыву, я погладил ее по волосам. Она даже не вздрогнула. Но когда снова посмотрела на меня, в выражении ее глаз было только недоумение.

— Луи, почему вы дотронулись до моих волос? Что это означает?

Хотя я и был смущен, я все же попытался объяснить ей, что значит погладить чьи-то волосы — иногда сочувствие, иногда снисхождение, или дружба, или любовь, или…

— Любовь? — она пыталась отыскать что-то в своем сознании. — Ах, да, Бан Имаян нам рассказывал… Любовь — это, когда мужчина и женщина соединяются, чтобы родить ребенка, да?

Ее вопрос был задан со всей превенианской наивностью и прямотой, и я опять смутился. Но нужно было отвечать.

— Да, Йер. Но это также существует и само по себе — даже, если не рождаются дети. Это как цурацал, при этом еще люди испытывают блаженство. Вот и я не могу перевести вам слово. Во всяком случае любовь — это чувство очень сильное, Йер, страсть, которая…

— Страсть? В таком случае она вредна, — удивленно подняла глаза Йер Коли. — И опасна… У нас даже цурацал считается атавизмом, проявлением примитивных натур.

— И вы одна из таких натур?

— Боюсь, что да. Однажды, когда мы с братом спорили о гипотезе Гила Ки… простите, вам, наверное, это неинтересно… я внезапно ощутила жар здесь, — она потрогала виски, — и бросила на пол свой церебральный потенциометр. Он разбился вдребезги. Наш Высший совет был очень обеспокоен. Мне пришлось пройти продолжительное лечение в Г-камере, чтобы быть снова принятой в обществе.

Бедняжка Йер Коли! Бедные превениане! Как они жили, лишенные всей гаммы чувств и главное всей силы чувств — радости, гнева, любви, ненависти, ликования, веселья, раскаяния, очарования, страха… Неужели печаль, доброта и разум им были достаточны, чтобы ощущать себя живыми?

— Луи, — сказала внезапно Йер Коли. — Можете дотронуться до моих волос, если вам это приятно.

Но у меня уже не было желания дотрагиваться до нее. Какой смысл ласкать женщину, которая остается равнодушной к твоей ласке? При этом Йер смотрела на меня такими печальными и наивными глазами, что у меня перехватило дыхание.

На следующий день она была такая же, какой я привык ее видеть, и я успокоился. Лишь в какой-то момент мне пришло в голову спросить ее, чувствует ли она себя лучше.

Йер Коли булькнула два-три раза:

— Вы имеете в виду цурацал? О, забудьте про него. Вообще-то у нас достаточно средств, чтобы избежать его, но знаете… Иногда нам надоедает наша постоянная целеустремленность… Пойдемте, я покажу вам что-то красивое…

Она отвела меня в конец парка с серебристыми деревьями и геометрически подрезанным кустарником, напомнившими мне сады Версаля, открыла «окно» в Космос и показала великолепную звезду Аделипт. Мы пролетали близко от нее и ее сияние просто ослепляло. Она была в несколько раз больше солнца громадный мохнатый шар, изрыгавший слепящие протуберанцы, запущенный какой-то страшной внутренней силой, и я невольно отпрянул от «окна». Йер Коли схватила мою руку.

— Красивая, жестокая, бесплодная, — прошептала она. — Когда мы в первый раз пролетали мимо нее, весь дисколет охватил цурацал… Не бойтесь, Луи. Действительно, у нее нет своих планет, она испепеляет все на огромном расстоянии около себя, но для нас она — безопасна. Наш разум сильнее слепой стихии.

Рука Йер Коли была теплой, но Йер забыла про меня. Она зачарованно смотрела на голубую звезду Аделипт.

Я был близок к завершению работы над последней редакцией «Истории грядущего века». Возможно, в этом и не было смысла, потому что я не знал, вернусь ли когда-нибудь на Землю, но мой труд был последней связью с потерянной родиной и, прикасаясь к нему, я чувствовал, что прикасаюсь пусть памятью своей — к родной планете. Перечитывая «Историю», я возвращался к вам, братья земляне. Видел вас — неспокойных, испокон века ищущих радость в разумной жизни, охваченных чистым стремлением к свободе и счастью, и попадающих из одного рабства в другое, ломающих оковы и создающих новые, бунтующих против судьбы, неспокойных и непокоренных…

Я любил вас в те минуты с такой же силой, с какой проклинал в другие за ваше покорство и короткую память, за ваше равнодушие, за целые эпохи гнусной тишины и безвременья… И я продолжал, вопреки неизвестности моей собственной судьбы, искать точные слова для выражения своих мыслей. Мой одинокий труд соединял меня с вами через пространство и время. Я чувствовал себя Кандидатом, отправившимся путешествовать среди звезд, но всегда обращенным лицом к Земле.

Как закончится это странствие? Что за существа были эти превениане? Куда направлялись и куда увлекали меня? Куда вела их самих таинственная Миссия?

В тот день, когда я внес все окончательные поправки в свой труд, на противоположной от моего письменного стола стене засветился видеофон и на экране появилось лицо Бен Коли. Я не видел его давно и обрадованно кивнул ему.

— Луи, — сказал он, — вы не могли бы уделить мне немного времени?

Естественно, я мог. Мое время уже ничего не стоило.

— Тогда идите к Дому Разума. Буду ждать вас там.

Экран погас. Я очень разволновался. За все время своего пребывания на Большом дисколете мне ни разу не предложили посетить этот Дом. Даже близко не проходил возле него — мне казалось, что Йер Коли нарочно избегала этот маршрут… Я вскочил и поспешил туда.

Бен Коли уже ждал меня. Он стоял у фронтона, под большой статуей из черного мрамора, и, приближаясь, я не мог не заметить контраста: Бен Коли высокий, плечистый, белокурый, с зелеными глазами, в которых светился ум и сила, — и мраморная фигура над ним: тяжелая, сутулая — мужчина, облаченный в какие-то лохмотья, с маленькой головкой, низким лбом, нависающим над глазами, с безвольно опущенными руками… Было что-то ужасное в этой фигуре, вызывающее животный страх.

С опозданием заметил я приветливо поднятые ладони Бен Коли.

— Вам, кажется, нехорошо, Луи?

Ах, черт возьми! Этим превенианам не был знаком настоящий смех, но они прекрасно умели иронизировать… Я попытался взять себя в руки и спросил в том же тоне, не служит ли эта скульптура для того, чтобы пугать ею детей?

Бен Коли покачал головой:

— Она предназначена для того, чтобы пугать взрослых, мой друг. Детей мы сюда не приводим. Они ее не понимают.

— Я тоже не понимаю. Вернее — не понимаю вас. Зачем это несчастное чудище поставили именно здесь?

— Чтобы напоминать нам о смысле нашего существования, — ответил Бен Коли. — А теперь пойдем, нас уже ждут.

— Кто?

— Наш Высший совет.

Я пригладил волосы, отряхнул пыль с одежды. Мы вошли в громадное круглое здание. Сердце мое, конечно, чуть ли не выкрикивало из груди: зачем я понадобился Высшему совету?

Мы шли по извилистому коридору, украшенному непонятными фресками геометрическими фигурами, знаками и формулами. С двух сторон имелись двери, которые не открывались, потому что мы шли точно посередине. Но, когда я один раз споткнулся, невольно делая шаг в сторону, ближайшая дверь отворилась, и я увидел двух превениан, склонившихся над большим прозрачным шаром, на три четверти заполненным желтоватой жидкостью. Мне показалось, что в жидкости шевелятся два маленьких голеньких младенца. Но дверь закрылась, так как я опять ступил на середину коридора. Я вопросительно взглянул на Бен Коли.

— Это — не тайна, — булькнул он. — Это — двое гениальных биохимиков. Они пытаются создать миниатюрную органическую модель жителей Эргона, третьей живой цивилизации в Галактике, кроме Гриз и вашей.

Эргон, Гриз… во второй раз я слышал названия планет, которые упоминал Ртэслри. Они звучали как-то очень знакомо, и я задумался, но Бен Коли поспешил мне на помощь, объясняя, что названия эти лишь не совсем точный перевод труднопроизносимых слов.

— И зачем вам эти органические модели?

— Для объяснения некоторых явлений на Эргоне. Только вот шифр мозгового устройства эргонцев — несколько неясен. До сих пор все модели умирали в тот момент, когда размножение их мозговых клеток переходит определенную границу.

Я пожал плечами. Явление было не таким уж необъяснимым. У нас, во Франции, чрезмерное размножение мозговых клеток также приводило… нет, нет, не к смерти, но к большим аномалиям в жизни данного индивидуума. Совершенно неожиданно такой индивидуум начинал задавать бесчисленные вопросы и заканчивал свой жизненный путь очень рано.

У меня не было времени сообщить это Бен Коли, так как в это время он сделал шаг немного вправо, и открылась другая дверь. Мы вошли в громадный зал, который, казалось, мог вместить все население дисколета. Зал был полукруглым и занимал, наверное, половину площади Дома Разума… Его стены излучали мягкий матовый свет.

Потолок, сделанный из черной блестящей материи, был усеян дискообразно светящимися точками, отдельными или собранными в группы, и я не обманулся, подумав, что передо мной — карта Галактики.

— Отдельные звезды нас не интересуют. — объяснил мне Бен Коли. Точкой отмечены только созвездия.

На плоской стене зала выделялся огромный голубоватый экран с уже знакомым мне трехэтажным «роялем» под ним. Возле «рояля» был невысокий мраморный подиум и там восседали члены Высшего совета.

Еще издали я узнал секла Бан Имаяна — по седым волосам, и Ртэслри — по бровям и мрачному виду. Странно было, что и он — член Совета. Третьим членом была женщина — весьма молодая, с серебристыми волосами, собранными в корону, энергичным лицом и серыми глазами. Бен Коли мне прошептал, что зовут ее Лала Ки, а ее специальность — галактико-искусствоведение. Когда ее удостоили чести стать членом Совета, она получила припадок, вызванный чрезвычайной скромностью, но в конце концов пришла в себя и теперь работала с большой пользой для дела. Ее хобби — физика двойных звезд.

Заметив нас, трое членов Совета встали, дожидаясь, чтобы мы подошли ближе, и подали нам руки совсем как на Земле. Потом Бан Имаян предложил жестом мне и Бену сесть. (Позже я понял, что Бен Коли присутствовал там в качестве врача — вообще-то, на случай, если я вдруг получу шок в результате умственного перенапряжения).

— Луи Гиле, — произнес по-французски Бан Имаян. — Мы позвали вас сюда, чтобы сообщить некоторые вещи, которые вам пора узнать.

Я склонил голову, выражая свою почтительность.

— Сначала вы должны знать, что спустя несколько мгновений после того, как вас взяли из земного дома, над той местностью произошел взрыв распадающихся веществ…

— Господи! Значит правда! Значит с Землей покончено!

Бен Коли наклонился ко мне и сунул мне в рот какую-то таблетку. Выждав, когда я ее проглочу вместе с новостью, Бан Имаян продолжал:

— Нет, Луи, не кончено. Человечество — живо. Жива и прекрасная столица вашей страны. Мы вовремя блокировали автоматы войны.

— Вы?

— Да. Мы использовали всю мощь нашего Большого дисколета, чтобы сделать это.

— Но кто, черт побери, начал войну? — спросил я все еще очень взволнованный.

— Те, кого вы, земляне, называете янками. Их генералы.

— А, мерд!

У меня это вырвалось нехотя, но Бан Имаян к счастью не обратил внимания на мою брань. Только мрачный Ртэслри пробулькал несколько раз горлом… Я взял себя в руки. Конечно же эти чертовы янки и никто другой! Почти целый век после Второй мировой войны они не оставляли человечество в покое. То им не нравилось управление в Корее и Индокитае, то демократия в Гватемале не была истинной, то на Ближнем Востоке находили красные бациллы, опасные для здоровья американских младенцев, то ненароком сбрасывали атомные бомбы над Испанией и в океан, то устанавливали власть военных хунт в латиноамериканских маленьких государствах — во имя бога, мира и милосердия…

— Секл Имаян, — сказал я, — почему вы не остались там? Они сделают это снова, вы не знаете «ястребов»…

— Будем надеяться, что человечество само справится в дальнейшем. Оно уже знает, откуда вылетела бомба… — хладнокровно ответил Бан Имаян. — Кроме того, новое вмешательство было бы бесполезным, если человеческий разум сам не пришел бы к определенным выводам.

— А разве похищение Луи Гиле не является вмешательством! — мрачно булькнул Ртэслри.

— Нет, это — попытка нашего разума войти в контакт с разумом человечества, — спокойно ответил Бан Имаян. — Мы знаем вашу точку зрения, уважаемый Ртэслри, но ведь и вы знаете, что у нас не было выбора.

— По крайней мере сказано искренне, — пробормотал Ртэслри.

— Итак, Луи Гиле, — продолжал Бан Имаян, — как вы уже слышали, мы рассчитываем на вас. Мы долго изучали жизнь вашей цивилизации, около целого века, и пришли к заключению, что ваш разум — еще молод, что наш контакт с человечеством имеет смысл.

— Вероятно, — сказал я. — Но какую роль вы отводите мне во всем этом?

— Узнаете… В будущем вашей единственной задачей является смотреть и запоминать, ничего другого.

— Но почему выбрали именно меня, секл Имаян?

— Потому что вы оказались исключительно подходящим для нашего эксперимента.

— Ну, положим, это еще вопрос, — невозмутимо заметил Ртэслри.

— Мы долго жили вместе с вами, я говорю о себе и Лале Ки, — продолжал Бан Имаян, притворяясь, будто не слышал реплики Ртэслри. — Мы проникли в ваши мысли, ознакомились с вашей Историей грядущего века и это дало нам основание думать, что мы могли бы вас использовать…

Так вот кто обитал в моей парижской квартире без разрешения.

Вот кто рылся в письменном столе и забросил мои статистические данные под кушетку, где, впрочем, им и место… Я посмотрел на Лалу Ки и в этот момент меня аж пот прошиб: она же видела меня в нижнем белье, или, когда я спал с Ан-Мари. Но я тут же сказал себе, что превениан, с их обузданными страстями, такие дела едва ли впечатляют.

— Позвольте мне задать еще один вопрос, Бан Имаян. В чем заключается ваш эксперимент?

— Вы сами это поймете, когда соберете достаточно наблюдений… Лала Ки, Ртэслри, не хотите ли что-нибудь добавить?

— Я нет, — сказала Лала Ки. — Я согласна, что у нас не было другого выбора, кроме Луи Гиле.

Это звучало не слишком лестно для меня, а еще менее лестно для человечества, но я проглотил.

— Хочу спросить, — раздался голос Ртэслри, — какова вероятность успеха нашего эксперимента?

— Пятьдесят процентов согласно ответу Большого мозга, — ответил Бан Имаян.

— Гм! Большой мозг может вычислить только потенциал органических мозгов, — пожал плечами Ртэслри. — Только потенциал, но не их естество — и качественные способности… Позвольте задать вам, уважаемый Луи Гиле, вопрос.

Он обернулся ко мне, и я встретился с ним взглядом — мрачным, испытывающим и, как мне показалось, насмешливым. Мне стало неприятно. Ртэслри пригладил свои лохматые брови, задал вопрос, который изумил меня:

— Луи Гиле, какое самое большое удовольствие было у вас в жизни?

Мне показалось, что я ослышался. Что может быть общего между самым большим моим удовольствием и тем, о чем говорил Бан Имаян, а также их экспериментом. Ртэслри повторил свой вопрос.

Вмешалась Лала Ки:

— Ртэслри, ваш вопрос не имеет связи с…

— Потерпите, Лала Ки, — прервал ее Бан Имаян, — Ртэслри никогда не говорит напрасно… Дружочек Гиле, желаете ли вы ответить на вопрос Ртэслри?

Желал ли я? Естественно. Но вопрос казался мне очень несерьезным, даже смешным — такие вопросы задавались во Франции только в газетных анкетах. Или, когда выставляли перед объективом телекамеры какого-нибудь усатого папашу Мишеля, продавца сидра или жареных каштанов, заставляя его потеть до тех пор, пока ловкому журналисту не удавалось выдавить из него признание, что наибольшим удовольствием для него является — раз в год, 14 июля, лицезреть своего любимого Президента, проезжающего по Шан-з-Элизе в открытом лимузине; особенное же наслаждение ему, дескать, доставляло наблюдение трехкилометрового вооруженного эскорта и лазерных орудий, направленных на всякий случай на очарованную толпу…

Да, но я не был папашей Мишелем и в тот момент Тиберий III находился достаточно далеко — значит мне незачем было лгать. Я задумался. Действительно, какое же самое большое удовольствие в жизни я испытал? Выходило, что ответ — непрост. Жизнь во Франции, несмотря на все старания Патриотической лиги лишить ее вкуса и запаха, все-таки предлагала достаточно удовольствий.

Но какое из них самое большое? Вечерняя прогулка по берегам Сены, когда вы можете поболтать с каким-нибудь старым букинистом, перелистать несколько книг начала 18 века с роскошными цветными виньетками на обложке? Разговор с друзьями за рюмочкой мартеля, когда голова становится легкой, а язык тяжелым, что не мешает ему отпускать соленые словечки и анекдоты назло всем живым и автоматическим подслушивателям. Или удовольствие от футбольного матча — два часа кипения страстей, чуждых политике, два часа свободного рева, которые превращают вас в счастливого охрипшего осла? Или, быть может, денежная награда за брошюру, в которой вы доказываете, что вся прежняя история человечества является лишь жалкой прелюдией к величественному появлению ныне живущего Президента — и вот вы возвращаетесь домой, нагруженный подарками, шепотом объясняете жене, как полезен мелкий компромисс с наукой и совестью, радуетесь детишкам, которые визжат от счастья, когда заводят ключиком механическую куклу, которая так похожа на вас самого в своем поведении лояльного гражданина?.. Или, или, или… Ну-ка, попробуй, выбери что-нибудь среди такого изобилия удовольствий, не роняя чести землян в глазах этих превениан!

Ах, забыл самое главное! Любовь! Любовь, черт ее подери! Не ту, конечно, домашнюю, обязательную, неизбежную, как газета или утренний кофе, — а другую, запрещенную, осужденную всеми (громким голосом) и всеми восхваляемую (шепотом), гедонистическую, вдохновляющую, ту, которая, отметая все прочее, доставляет вам наслаждение почувствовать себя героем, вором, преступником — но только не примерным гражданином порядочной Франции. Да, в этой любви есть почти все: и дрожь опьянения, и чувство счастливого осла, и подарок, который тихомолком вы преподносите себе самому, и, наконец, — нарушение одной из божьих заповедей…

Я более или менее был уже готов сообщить Ртэслри свой ответ, но Бан Имаян, не знаю почему, вдруг поднял руку:

— Подумайте еще, Луи, есть время. Речь идет о самом большом, непреходящем удовольствии. О том, что не подвластно времени…

Ртэслри посмотрел на Бан Имаяна и вздохнул. Мне показалось, что Бан Имаян был немного смущен.

Отбросил я и любовь — она совсем не принадлежала к удовольствиям, которые не подвластны времени… Тогда? Взгляд мой случайно упал на пальцы моей правой руки — на них остались несмытые пятнышки лиловых чернил, какими я любил отмечать в рукописи наиболее важные мысли… Господи, как я мог забыть свою работу!

Удовольствие задумчиво грызть карандаш и калякать глупые фигурки на листе бумаги, в то время как твоя мысль комбинирует факты, воображение лепит лица, картины, события, а сердце переливает свою теплоту в холодную, блаженную лихорадку мозга. Как я мог забыть те минуты, когда, отбрасывая все заботы, развлечения, боли, радости, амбиции, ощущал в себе духа-созидателя, духа-творца того мира, который не существует нигде, кроме моих мыслей и поэтому он — реальнее всего остального? Это великое наслаждение — плутать, находить, отбрасывать, радоваться маленьким открытиям, потому что они — твои, и верить в созидательную силу своего разума?..

— Думаю, что я нашел ответ, уважаемый Ртэслри, — сказал я. — Моим самым большим удовольствием, мне кажется, была моя работа историка.

— Ага, — сказал Ртэслри, — понимаю. Она вам приносила или, по крайней мере, обещала принести те листки бумаги, как они назывались… Те, при помощи которых на Земле можно приобрести много вещей…

— Деньги?

— Да, деньги. И кроме того, — признание, славу…

Я кивнул, но что-то в его тоне заставило меня насторожиться.

Действительно ли только в этом заключалось удовольствие от моей работы?

— Да, все это меня соблазняло, Ртэслри, — признался я. — Но это далеко не главное…

— Да? — воскликнул Бан Имаян. — А что, Луи? Что было главным?

— Моя мысль, — тихо сказал я. — Сам процесс мышления.

Реакция Высшего совета меня удивила. Ртэслри посмотрел на меня и пробулькал с явным сомнением. Зато Бан Имаян и Лала Ки булькали во всю силу. Бен Коли им вторил. Было даже страшно обычному человеку видеть это невероятное выражение веселия на их непроницаемых и печальных превенианских лицах. Смеялись, конечно же, надо мной, другой причины не было, и я уже был готов рассердиться (мы, французы не занимаем слов, когда нас обижают), но бульканье стало утихать.

— Луи Гиле, — услышал я голос Бан Имаяна. — Вы даже не подозреваете, насколько мне приятен ваш ответ… Ртэслри, есть у вас еще вопросы?

Ртэслри молча пожал плечами. Мне захотелось воспользоваться хорошим настроением Бан Имаяна.

— Уважаемый секл, как я понял, я нахожусь здесь, потому что могу быть полезен вашей таинственной Миссии. Но когда кто-то участвует в предприятии, он имеет право знать, в чем оно заключается…

— Конечно же, Луи Гиле, — мягко сказал Бан Имаян. — По сути в нашей Миссии нет ничего таинственного, и мы могли бы сразу же раскрыть вам нашу цель. Но спрашивали ли вы себя когда-нибудь, что представляют собой слова? Они — лишь бледные тени реальности. Их легко забывают. А мы бы желали, чтобы вы запомнили то, что увидите и сами пришли бы к определенным заключениям… Пока мы можем раскрыть вам только это, — он подошел к «роялю» и нажал на какую-то клавишу. На большом экране появилось маленькое далекое созвездие. Потом оно стало приближаться — до тех пор, пока не заполнило весь экран, а звезды начали разлетаться и исчезать за его рамками. В конце концов там осталось и заблестело одно единственное светило.

— Большая Желтая звезда, — услышал я голос Бан Имаяна. — Она освещает планету Гриз, Луи Гиле. Туда и летит сейчас наш дисколет.

Тайна оставалась тайной. О том, что меня ожидало, я знал по-прежнему почти столько же, сколько и до встречи в Высшем совете. В одном только я был уверен — меня похитили с Земли в Космос не для того, чтобы зажарить и съесть на завтрак, и не для знакомства с моей анатомией посредством виртуозной вивисекции. Я должен был сделать что-то — и это все-таки было утешительно.

Я поспешил к Йер Коли, чтобы рассказать о встрече. Хотелось просто поделиться с ней радостью, что моя Земля еще существует целехонька и мои близкие живы, однако, естественно, я не мог предположить, что наш предстоящий разговор положит начало чувству, которое я теперь уже смело могу назвать

Любовь в галактике

Йер Коли была одета в будничную белую тунику и выглядела печальнее, чем обычно.

— Бедный Луи, — прошептала она, выслушав меня.

— Почему, Йер?

— Вы не можете освободиться от своих чувств. Если когда-нибудь вы вернетесь на Землю, то будете совершенно одиноким, Луи. Вам даже будет непонятен язык ваших же сопланетян. А ваши близкие…

— Да, Йер?

— Они к тому времени уж станут прахом и тленом.

У меня потемнело в глазах. Удивительно жестокими бывали подчас эти превениане! Даже милейшая Йер Коли… А я все еще надеялся, что вернувшись вниз, мне на всю жизнь хватит запаса космических впечатлений, о которых я буду рассказывать Ан-Мари. Пьеру и даже своим внукам вечерами у камина. Но вот и эти надежды у меня отняли… Ах да, конечно же — Эйнштейн! Время находится в обратной зависимости от-скорости или что-то в этом роде. Но почему именно я должен был доказывать его теории и притом на собственной шкуре!

Я почувствовал себя человеком, который со стороны смотрит на виселицу, где сам же и висит. Ведь я безвозвратно утратил своих близких, мою Францию, пусть даже и с Тиберием III во главе, утратил свой мир. Теперь я был существом без планеты, как и эти превениане, — пылинкой, затерявшейся в огромной Пустоте Космоса… Рука Йер Коли легла мне на плечо.

— Луи, вы должны понять, примириться…

Так утешали у нас, во Франции, вдов заслуженных покойников. (Поскольку вдовы незаслуженных — не скорбели так безутешно). Ах, если бы я знал, как открывается этот проклятый дисколет, я сразу бы выскочил в холодное черное пространство. Превратился бы в ледяную сосульку, сопровождая в этом виде корабль превениан во веки веков — в качестве укора и наказания их совести…

Вспомнив про белую клавишу в моей комнате, я бросился туда.

Оставалось, по крайней мере, это последнее средство. Но Йер Коли догнала меня и схватила за рукав. Она заставила меня лечь на мою старую кушетку, а сама села рядом. Потом нажала на зеленую клавишуЗазвучала музыка — тихая, как дуновение ветра, как нежный звон весенней капели. Я прислушался — музыка была земная… Тихая скорбь овладела мной, а потом усталость, слабость, блаженное безразличие.

— Это — Шуберт, Йер Коли. Откуда он у вас?

— У нас есть записи многих ваших композиторов, Луи. Лала Ки взяла их для своих исследований. А я взяла для вас.

— Благодарю вас, Йер.

— Луи, хотите прикоснуться к моим волосам? В тот раз, когда вы их трогали, я почувствовала нечто… нечто похожее на эту музыку. Мне кажется, я понимаю вашу музыку, Луи.

Я посмотрел на ее смуглое лицо, грудь, приподнимавшую тунику, длинные ноги, слишком открытые даже с точки зрения парижанки…

Вскочил и подошел к окну. Что делать с женщиной, у которой прикосновение к ее волосам пробуждает только музыкальные чувства?

— Йер, — сказал я немного нервно. — В конце концов мне непонятно… как у вас рождаются дети.

Она смотрела на меня своими чистыми темными глазами, не мигая.

— Очень просто. Когда нужно родить ребенка, нас облучают Е-лучами, и мужчину, и женщину, и на короткий миг мы становимся способными соединяться.

Я перевел дух. Слава Тиберию, они не размножались ни почкованием, ни делением. А что касается настоящей любви…

Я все-таки погладил волосы Йер Коли и тут же бросился вон из комнаты, чтобы не поддаться бесполезному искушению.

Но можно ли избежать неизбежного, как сказал бы Козьма Прутков?

В данном случае неизбежное явилось мне в образе секла Бан Имаяна и притом весьма своеобразно. Но давайте начнем издалека.

Следующие две-три недели я редко видел Йер Коли. Она была постоянно занята своими врачебными обязанностями, поскольку дисколет пересек какую-то галактическую туманность из космической пыли, из которой спустя немного времени, — как выразился Бен Коли, — всего через каких-нибудь Семь-восемь миллиардов лет родятся новые звезды, а может быть и планеты, а быть может и жизнь на планетах, и даже вполне вероятно, разумная жизнь, — что меня очень обрадовало; но в тот момент туманность эта очень плохо отразилась на здоровье превениан, привыкших с детства к ясности. И они массово стали страдать чем-то вроде космического гриппа, как мы, европейцы иногда болеем азиатским или африканским гриппом, когда на улице туман. Йер и Бен Коли работали круглосуточно. За один ничтожный парсек, пока мы летели сквозь туманность, они иммунизировали все пятитысячное население дисколета.

Странно, что я — не заболел. Йер Коли была весьма удивлена этим, но в конце концов объяснила мою «стойкость» врожденной иммунизацией:

— Вы, земляне, — сказала она, — наверное, привыкли ко всем видам туманов — природным, религиозным, политическим, идеологическим, философским, моральным и прочим — поэтому никакой грипп вам не страшен…

Я допускал, что где-то она права. В то время, однако, размышления мои витали в более безопасной зоне космических проблем, которые так давно беспокоили человечество Я говорил себе: что бы ни случилось дальше, как только меня вернут на Землю, — только бы вернули, я хоть смогу подтвердить оптимистический тезис о наличии разумных существ в Галактике. Для доказательства я бы привел факт моего похищения превенианами, надолго прервавшим мои связи с Землей.

Но вернемся к основной теме этой главы.

Я закончил свою «Историю грядущего века». Я был безработный. Йер Коли отсутствовала. Кормили меня достаточно калорийно и я спал, как младенец, а так как мне некуда было расходовать свои силы, я прогуливался по Большому дисколету — когда рысью, а когда и галопом. Однажды, готовясь перейти в карьер, я вдруг увидел секла Имаяна. Он выходил из бассейна «мансарды» дисколета — вода была ему рекомендована для укрепления здоровья после гриппа.

В тот момент он, обнаженный, готовился бежать к спортивной площадке, где несколько сальто-мортале должны были завершить комплекс его лечебных процедур, но я его остановил.

— Бан Имаян, хочу просить вашего совета. Дадите его мне?

— Это — моя обязанность, — сказал Бан Имаян.

— Скажите, чем мне заняться, ведь должен же я что-нибудь делать, правда?

Бан Имаян подпрыгнул пару раз, чтобы стряхнуть с тела воду, и почесал в затылке.

— Вы же историк, не правда ли? Возьмите фонограф и диктуйте историю земной цивилизации. Для нас это будет очень полезно. А может быть, и для вас.

Идея была отличной. История цивилизаций, только факты и ничего кроме фактов… Я хранил в своей памяти (у меня всегда была хорошая память) невероятное количество имен, событий и дат и верил, что справлюсь с этой задачей. Боялся только как всегда, что могу спутать периодизацию. Так, например, сколько я ни пытался, а не мог вспомнить, появились ли «летр де каше» перед проскрипциями или после этих списков неблагонадежных граждан, были ли выдуманы остготами или печенегами; не помнил точно, в какие века заживо сжигали людей, в одиннадцатом или двенадцатом, не помнил происхождения дзао-фаней, чем отличался Ку-Клукс-Клан от СС и тому подобное… Но за эти мелочи превениане едва ли на меня рассердились бы. Нужно было внимательно относиться к датам, знаменовавшим некоторые изобретения, такие, как, например, атомная бомба, кибернетика, космические корабли и прочее. Здесь любой заметил бы ошибку и возмутился.

— Я согласен, секл Имаян, — поклонился я.

— Великолепно… И еще один совет. До вашего возвращения на Землю живите, так, как будто вы здесь родились и здесь же закончится ваша жизнь. Все будет продолжаться очень долго, Луи, а когда вы вернетесь туда…

— Это я уже знаю, Бан Имаян.

— Ну, в таком случае, наверное, вы догадываетесь, что вам нужно создать двоих детей. Я имею в виду простое воспроизводство… Вашей женой определена Йер Коли.

Я онемел. Хоть я уже и привык ко всяким чудачествам превениан, это сообщение показалось мне верхом всего. Оно ранило и мои чувства почтенного француза, который всегда хранит верность памяти покойной супруги больше, чем живой. На Земле даже Нерон II не позволял себе определять нам жен.

— Но это… так не происходит, Бан Имаян, — нерешительно возразил я. — Для этого нужна симпатия, любовь… (Или хорошее наследство, подумал я про себя, но вслух ничего не сказал).

— Извините, я совсем забыл, — спокойно сказал Бан Имаян. — Вы говорите о той сублимации инстинкта, которая в конце концов опять-таки приводит к инстинкту?.. У нас нет времени для этого, Луи.

— Кроме того, необходимо согласие обеих сторон…

— Йер Коли знает об этом с того момента, когда мы приняли решение взять вас на дисколет, — коротко отрезал Бан Имаян.

Сами можете себе представить мое положение после этого разговора с Бан Имаяном. Мое фальшивое положение в отношение Йер Коли, Я был похож на ребенка, получившего дорогую игрушку, но не знающего, что с ней делать, да и игрушка та была интереснее, когда стояла в витрине магазина!.. Дело же усложнялось тем, что Йер не была игрушкой… С другой стороны, все-таки я мужчина, черт побери, и после такого продолжительного поста, стал уже видеть превенианские сны — в том смысле, что во сне ко мне являлись превенианки. Как я должен был поступить?

Ничего не сказал я Йер Коли о том, что узнал от Бан Имаяна. И уже не спрашивал ее, как рождаются дети на дисколете. Предпочитал космологические темы, поскольку мне и в голову не приходило, что как раз с их помощью и придет решение «задачи».

Однажды вечером, когда наш диалог с Йер Коли коснулся, сам не знаю почему, проблемы облучения Е-лучами, я поспешил ее спросить, что нового во Вселенной. Она сообщила мне, немного разочарованная переменой темы разговора, что в настоящее время Вселенная расширяется.

— Хорошенькое дело! — воскликнул я. — Что это значит?

Это означало, что галактики, включая и нашу, убегали друг от друга во всех направлениях и на больших скоростях, что было научно доказано.

— Но тогда же небо очень скоро останется без галактик, — выкрикнул я.

Йер Коли булькнула, а я очень ясно себе представил, как Вселенная раздувается, вроде мыльного пузыря, который надувает неразумный ребенок с помощью тоненькой соломинки в ожидании увидеть, что произойдет. Мне было понятно, что случится, и меня охватил ужас, не я ничего не сказал, чтобы Йер не сочла меня трусом, заметил только, что это бегство галактик может быть разумным и целесообразным, особенно, если наша Галактика является центром Вселенной, на что Йер в свою очередь сказала мне, что французы это люди, с которыми нельзя говорить серьезно.

Однако, мысль о расширяющейся Вселенной засела у меня в мозгу, лишая меня покоя. Неужели действительно в конце концов Вселенная взорвется? Что же тогда будем делать мы? Где найдем спасение?

Эти мрачные мысли естественно привели меня к Ртэслри — космоисторику, который все знал предварительно. Он не только ответил на мои вопросы, но и в известном смысле сыграл роль второго провидения в моих отношениях с Йер Коли.

Я застал его дома за странным занятием. Он сидел в своей комнате, непрерывно нажимая на какие-то клавиши: менял ее цвет. Стены становились то красными, то лимонно-желтыми, то небесно-голубыми, то оранжевыми и т. д. Я спросил, зачем он это делает — пытается выбрать цвет для своей квартиры?

— А, нет, — серьезно ответил он мне. — Таким образом я поддерживаю в себе чувство, что во Вселенной все-таки что-то происходит.

— Я как раз потому и пришел — поговорить о Вселенной, уважаемый Ртэслри, — сказал я. — Недавно я узнал, что она расширяется. Вы это заметили?

— Да, это очевидно. Но почему вас это волнует?

— Хотелось бы знать, что же в конце концов произойдет.

— Ничего особенного, — равнодушно сказал он. — Потом она начнет сужаться.

— Как же так?

— Все, что может расширяться, может и сужаться, Луи Гиле. Представьте себе меха аккордиона…

— Но это же совсем не плохо. — обрадованно сказал я. — Когда Вселенная начнет сужаться, все как бы соберется воедино и возникнет большая интимность. Мы сможем перепрыгивать со звезды на звезду, как прыгаем с камешка на камешек, переходя речушку.

Ртэслри забулькал со всей силой. Он еле успокоился.

— Милый Луи Гиле, это будет выглядеть несколько иначе. Когда наступит сужение, небесные тела начнут биться друг о друга, как рождественские яйца, и от этих ударов температура поднимется до нескольких миллиардов градусов. Едва ли мы сможем «перепрыгивать» куда бы то ни было.

— Да, будет жарковато, — задумчиво протянул я. — А что случится с нами?

— Хотите сказать с жизнью? С разумными существами? Будьте спокойны, мы снова возникнем при следующем расширении Вселенной.

— А потом?

— И потом то же самое. Повозимся с собой и с природой, достигнем совершенства и одним махом его уничтожим, сочиним стихи и неправдоподобные истории, станем убивать друг друга, станем искать истину и будем лгать, выдумаем Цели и Миссии, построим вавилонские и эйфелевы башни, овладеем Космосом и прочее. Единственной разницей будет, что мы — уже будем не мы, а будут другие.

— Ясно. Все — прах и в прах обратится… Ртэсли, так проповедуют кюре во Франции.

— Я не проповедую, а констатирую факты, — холодно возразил Ртэслри.

Да, но зачем они мне, эти факты? Я поспешил удалиться от мрачного пророка, благословляя небо; что родился в период расширения Вселенной. Во всяком случае мое настроение ужасно омрачилось. Такие дни бывали у меня и на Земле — все начинало казаться абсолютной бессмыслицей, и я неожиданно делал всякие глупости: напивался, или забрасывал куда-нибудь значок Патриотической лиги, или же забирался на крышу и принимался прохаживаться по самому ее краю к ужасу прохожих, или же шел в зоопарк и совал руку в клетку со львами — но ничего катастрофического со мной не случалось, как не случается с сумасшедшими.

У превениан, однако, валять дурака было невозможно. А мне было так тяжело, что не возникало даже желания диктовать историю земных цивилизаций. И однажды ночью, когда сужение Вселенной казалось почти ощутимым — я даже почувствовал, что почва под ногами стала гореть, — я дождался возвращения Йер Коли (она все еще занималась последствиями космического гриппа) и пошел к ней.

Йер Коли спала в полуметре от пола в своей черной ночной тунике, подложив руку под щеку. Я разбудил ее поцелуем в губы. Она широко открыла глаза:

— Луи, это — ты?

— Я, Йер, — прошептал я, ищя пуговки на тунике. — Я, Луи Гиле, землянин, твой названный муж. Пора подчиниться решению Совета.

Она только вздохнула, подвинулась и освободила для меня место на невидимой силовой кровати. Странное дело! Или она была слишком примитивной превенианкой, как однажды сама сказала, или я был слишком земным землянином, но так или иначе, облучения не потребовалось.

Неужели и это предусмотрел мудрый Бан Имаян?

Меж тем Большой космолет продолжал свой стремительный полет по Галактике. Идея перемещения пространства уже нашла практическое применение, и теперь мы преодолевали по нескольку парсеков в час. Остановились мы только раз на гигантском астероиде, совершенно пустом и лишенном атмосферы, для того, чтобы запастись каким-то веществом для превенианской «кухни». В этой кухне песок, скалы, металлы и пр. химическим путем превращались в салаты, вторые горячие блюда и десерты — блюда не менее изысканные, чем в парижском «Максиме».

Диктовка историй земных цивилизаций продвигалась. Я уже дошел до эпохи Рамзеса II. Зеленый хрустальный фонограф просто надрывался в моей руке. Преуспевала в своей беременности и Йер.

Каждый день она издавала бюллетень о своем самочувствии точно так же, как это делала, будучи молодой, наша привратница из Сен-Дени или Жорж Санд несколько раньше. Женщины остаются женщинами, в каком бы уголке Галактики они не появились на свет. Даже традиционная превенианская печаль как будто исчезла из взгляда Йер Коли — ее глаза блестели, он стала часто и очень нежно булькать.

— Луи, — спрашивала она иногда, — я очень примитивна?

— Слава богу, да, Йер. Иначе я предпочел бы вернуться на Землю и женился бы на первом встречном айсберге.

— Луи, мне приятно, когда ты до меня дотрагиваешься. Это плохо?

— Йер, не говори глупости.

Йер, казалось, изменила свою природу. Бан Имаян, к которому мы обратились для объяснения этого явления, спустя два дня и две ночи размышлений, произнес:

— Ваши биотоки перемешались — и вот результат! Биотоки — это очень сильный фактор.

Мы с Йер продолжали смешивать биотоки. Превениане, которые вообще не любят совать нос в чужые дела, удивлялись, встречая нас в обнимку на улице. Некоторые даже спрашивали, не слишком ли мы облучились.

— Возможно, — отвечал я, а Йер звонко булькала.

Но и мы были не менее превениан удивлены, когда однажды встретили младенца-математика Кил Нери и скульптора Сел Акл, тоже обнимающихся. Они переглянулись и доверительно сообщили, что взяли пример с нас — оказалось, что это не так уж неприятно и более того: они даже стали думать, что продолжительная практика такого вида прогулок могла бы заменить облучение. Меня распирала гордость — Париж так или иначе всегда диктовал моду!..

Наш пример оказался заразительным, потому что вскоре мы узнали, что Лала Ки, член Высшего совета, также пострадала от биотоков. Однажды, придя к нам в гости, она стала жаловаться, что у нее кружится голова, а временами схватывает правую ногу, подташнивает и тому подобное, на что Йер ответила:

— Будьте спокойны, дружочек, у вас будет мальчик.

— Но мы с мужем уже воспроизведены, — ужаснулась Лала Ки.

Йер беспомощно развела руками. Лала Ки не могла успокоиться: ведь получалось, что она очень грубо, в соучастии со своим мужем, нарушила строгий устав дисколета!.. Она ушла, постоянно ощупывая и разглядывая себя, не переставая изумленно крутить головой.

Думаю, я понимал превениан. Действительно, что бы стало с их дисколетом, если бы здесь разбушевались любовные страсти?

Сколько бы времени было утрачено на ухаживания, ссоры и примирения, сколько умственной энергии, такой нужной для более высоких целей, ушло бы на ветер — в бессонные ночи, в приключения, сочинения писем, вздохи, пустые разговоры! А если бы появился какой-нибудь Отелло? Он ведь вместо того, чтобы убить жену, только потому что видел ее носовой платок в руках другого, просто использовал какое-нибудь свое дежурство и столкнул бы дисколет с первым же попавшимся ему на пути астероидом. Чтобы из-за какого-нибудь носового платка все рухнуло в тартарары? Действительно, ужасно…

На следующий день после посещения Лала Ки к нам пришел Бан Имаян. Он застал меня, увлеченного работой. Выхватил у меня из рук хрустальный фонограф и сказал:

— Друг Луи, если вашему примеру станут подражать с таким же успехом и остальные, нам скоро придется построить новый дисколет специально для новорожденных… Прошу вас, больше бывайте с Йер Коли дома и меньше показывайтесь на улице. И не маячьте у меня перед глазами, потому что я и сам уже не уверен, что не нарушу устав!..

Бан Имаян был очень взволнован. Он поглаживал свои седые волосы и краснел как мальчишка. Я вообще не знаю, чем закончилась бы вся эта историй, если бы перед дисколетом не возникла наконец

Цель нашего странствия — планета Гриз

Спокойствие, братья земляне! Наконец-то и я приближаюсь к своей цели и сути моего рассказа. Не буду занимать вас деталями превенианского быта, в который я имел счастье внести известное разнообразие. Не кажется ли вам, что до сих пор все было ясно и тривиально с точки зрения нашего земного разума?

Но теперь приготовьтесь услышать кое-что, чему, быть может, вы не захотите поверить. И все-таки верьте мне! От этого зависит ваше спасение, ваше будущее. Надеюсь, ваша склонность, культивированная поколениями Неронов и Калигул, верит скорее в вымысел, чем в голую правду, в абсурд, чем в очевидное, — поможет вам представить себе фантастические картины, которые я вам нарисую. Почему бы хоть раз не использовать наше легковерие не ради корысти и зла, а ради добра и истины?

Итак, верьте в то, что кажется самым невероятным, и опасайтесь любой очевидности — ею легче всего прикрыть обман.

Однажды утром я проснулся со странным и неприятным чувством, будто бы остался один на большом дисколете. Не знаю, откуда появилось эго чувство. Йер Коли и в самом деле не было рядом, но и не это служило причиной беспокойства — Йер Коли любила вставать рано. Может быть меня испугала необычная тишина?..

Я вскочил и подбежал к окну. Улицы были совершенно пустынны. Здание Дома Разума выглядело мертвым — никто не входил и не выходил оттуда. Только черная фигура на фронтоне, согбенная и печальная, будто жила своей жизнью и шла по своему вечному пути. Ее застывшее движение показалось мне зловещим.

Я оделся на скорую руку, — в то время я уже носил тунику, — заглянул в комнаты Йер и Бена — там никого не было. Вышел на улицу. Пустота и тишина улицы еще больше испугали меня.

Что случилось с превенианами, с дисколетом, со мною самим?

Я попытался думать более спокойно. Над моей головой имелись еще два «этажа», потом следовала «мансарда» дисколета. Может быть, они где-нибудь там? Я вскочил на ближайшую платформу, и она подняла меня на второй этаж: та же картина. На третьем этаже я даже не сошел с платформы, мне было достаточно прислушаться.

Я полетел к четвертому этажу, сошел с платформы и… Оказался «под открытым небом».

Я стоял в парке среди темных голубоватых стволов деревьев, а надо мной простиралась бездонная чернота Космоса, усеянная светлыми точечками. Вся «крыша» дисколета теперь представляла собой окно в пространство. Было темно, только смутный желтый свет окрашивал верхушки деревьев. Я поискал источник этого света — он оказался позади меня. Ниже того, что мы бы назвали горизонтом дисколета, застыло большое круглое желтое пятно, ярко-желтое, как отполированная золотая монета. Лучи его падали наискосок, оно было неподвижным и холодным. Тишина здесь, «под черным небом» с этим желтым светилом казалась мне даже еще более зловещей. Было такое чувство, что сделай я хоть шаг в сторону, я полечу в пустоту.

Вдруг кто-то дотронулся до моего плеча и я чуть не вскрикнул.

В желтых сумерках мне удалось различить лицо Ртэслри. Оно только усилило мой ужас, потому как теперь уже сомнений не оставалось: что-то непоправимое произошло — таким мрачным было это лицо.

Ртэслри тихо сказал:

— Большая Желтая звезда, Луи, Смотрите.

Я и без того уже смотрел на нее. Не мог оторвать взгляда — она приковывала меня, гипнотизировала. Меня охватил озноб, чего не случилось со мной даже при виде адской звезды Аделипта… Минутой позже я уже с трудом сдерживал истерический смех: я был не один и в тишине не было ничего зловещего — повсюду были люди, тени которых терялись между деревьями парка. Вся превенианская колония собралась здесь.

— А, мерд, — произнес я вслух мое любимое ругательство и оно вернуло мне самообладание. — Ты присутствуешь на сеансе самой большой обсерватории Галактики, Луи Гиле, вот и все… Да, но почему так тихо, почему все молчат?

Я осмотрелся. Большинство лиц были обращены к звезде, губы — плотно сжаты. В тот же момент над нами отчетливо прозвучал тихий, медленный голос:

— Мы приближаемся к Большой Желтой, превениане. Смотрите и запоминайте.

Это был голос Бан Имаяна. Но тогда я с трудом его узнал — он был гораздо тоньше и слегка дрожал. Этот голос вызвал у меня непонятное волнение.

— Звезда, которая дает жизнь планете Гриз, — опять послышался голос Бан Имаяна. — А вот и сама Гриз…

Большая Желтая звезда начинала медленно подниматься к зениту, очевидно, из-за маневра дисколета, и когда она достигла его, на том же месте, где была несколькими минутами раньше, появился другой светлый кружочек. Постепенно Желтая звезда зашла, а маленький блестящий кружочек остановился в зените и затрепетал. Он сразу же стал переливаться всеми цветами радуги и свет его оказался гораздо сильнее, чем свет той звезды.

Гриз! Планета, к которой стремился наш корабль!..

Какую же красоту она излучала, братья мои земляне! Какую дьявольскую, божественную, невиданную красоту! И даже сейчас, сидя у подножья этой мертвой горы, я вижу тот небольшой кружочек, будто инкрустированный разноцветными драгоценными камнями, трепещущий наподобие светящейся бабочки на фоне черного бархата пустоты. Я смотрел потрясенный, дух перехватило…

Внезапно кто-то тихонечко запел. Через несколько мгновений тысячи голосов подхватили песню. Пели превениане. Пел даже и Ртэслри. Я утонул в каком-то фантастическом сонме нежных и печальных звуков, которые баюкали меня и, казалось, баюкали весь дисколет. А Гриз торжествующе блестела на черном небе — блеском, который опьянял как близкое счастье, обманное и зовущее: еще немного усилий, милые существа, еще немного терпения, и вы найдете свою обетованную землю… Но почему была такой печальной песня превениан?

Она затихла так же неожиданно, как и началась. Ртэслри наклонился к моему уху:

— Вы видите самую счастливую планету в Галактике, Луи… Хотите знать значение ее цветов? Гризиане испокон веков любили символику и все у них имело двойной смысл. Вот, белый цвет — цвет справедливости. Желтый — цвет любви к жизни. Зеленый означает спокойствие и тишину, одно из самых великих завоеваний Гриза… Фиолетовый, который так привлекает взгляд, является цветом мудрости и духовной силы. Голубой, как и у вас на земле, означает вечный мир и надежду на еще более прочный мир.

— Не понимаю, — прошептал я, чтобы не мешать превенианам созерцать звезду. — Что может быть прочнее вечного мира?

— Вечный мир, — ответил мне Ртэслри — бывает прочным, более прочным и самым прочным. Последний вид мира наступит через несколько сотен тысяч лет, когда Большая Желтая звезда окончательно погаснет.

— Но тогда и Гриз погаснет!

— Именно, — отозвался Ртэслри и замолчал.

Замолчал и я, зная уже, что превениане не любят лишних вопросов. Между прочим, крыша дисколета закрылась. Засветилось искусственное небо. Все начали расходиться.

Я нашел Йер Коли и она торопливо прижалась ко мне.

— Йер, почему ты не разбудила меня, чтобы взять с собой?

— Ты спал глубоким сном, я не должна была тебя будить, — ответила мне Йер.

Вопреки тому, что она была моей женой, она все-таки оставалась загадочной превенианкой.

Два дня спустя на видеофоне появилось крупное львиное лицо Бан Имаяна:

— Луи, не смогли бы вы уделить мне немного своего времени?

— Конечно, Секл.

Разве мог я отказать ему? На Земле, когда большой начальник так к вам обращается, это значит, что вам нужно включить все ваши лошадиные силы.

Я пошел в Дом Разума. Бан Имаян на этот раз находился не в Большом зале, а в своем рабочем кабинете и излагал научные идеи роботу, ожесточенно споря с ним. Робот имел форму обычной коробки для дамских шляп. Бан Имаян заткнул ему рот, нажав какую-то кнопку, и дружески посмотрел на меня:

— Луи, приготовьтесь к высадке на Гризе.

Эта новость не особенно удивила меня, поскольку космолет явно собирался сделать посадку на Гризе — иначе для чего было нужно это долгое путешествие к планете Гриз.

— Посадки космолета не будет, — сказал Бан Имаян, словно в ответ на мои мысли. — Вы отправитесь туда только с Ртэслри, Бен Коли и Кил Нери. Ртэслри — единственный превенианин, кроме меня, который уже ступал на эту планету. Бен Коли полетит с вами в качестве врача и пилота маленького дисколета, на котором вы взлетите. А Кил Нери — как превенианин математических идей.

— Но почему вы все не высадитесь там?

— У нас нет технических возможностей, — уклончиво ответил Бан Имаян.

— И в чем будет заключаться моя задача?

— Смотреть и слушать. Об остальном позаботятся ваши сопровождающие… Да, хочу вас предупредить: если временами вы перестанете видеть ваших друзей, не тревожьтесь, они тоже не будут вас видеть.

— Не понимаю…

— Просто уважаемый Ртэслри возьмет с собой нечто, что создаст при необходимости вокруг всей группы искаженное пространство. Вы станете невидимым, как и остальные, даже для себя, но будете слышать, осязать и сможете все потрогать руками.

— Господи, — воскликнул я. — Такие вещи происходят на Земле только в фантастических романах!

— У нас — это вопрос техники. Итак, готовьтесь.

Я поблагодарил и вышел пятясь. Конечно, я сразу же бросился домой, чтобы сообщить приятную новость Йер Коли. Экскурсия по Гризу, по этой милой планете! Это было не так уж плохо! Я ничего не имел против небольшой прогулки, потому как Большой дисколет начинал мне уже надоедать.

— Знаю, — сказала без особенного энтузиазма Йер. — А что я буду без тебя делать столько времени?

Я нежно погладил ее вздувшийся живот и поцеловал красноречивые пятнышки на лице.

— Милый, — сказала она по-французски, потому что на превенианском, который был несколько высушен великими мыслями и целями, такого слова не существовало. — Милый, если ребенок родится в твое отсутствие, я назову его твоим именем.

Я ничего не имел против. Я был занят только мыслью о предстоящем путешествии и чувствовал себя героем. Я побываю впервые в жизни на чужой планете (и притом какой!), населенной цивилизованной чужой планете, в то время как наши земляне достигли только скучного пустынного Марса.

Нужно было подготовиться к экскурсии. Я ожидал, что Йер, как это делала на Земле Ан-Мари-Селестин, станет набивать мой чемодан рубашками, нижним бельем, носками, носовыми платками и заячьим рагу в порошке, но ничего подобного не случилось. Просто мы с Бен Коли и Кил Нери натянули голубоватые чешуйчатые трико, в которых были Йер и ее брат в тот момент, когда меня похищали из сада, но без шлемов, и спустились на дискодром, в сопровождении близких и друзей. Ртэслри, однако, появился в очень смешном костюме, созданном, как мне показалось, на основе идеи сомнения как главного катализатора разума: поверх чешуйчатого трико он натянул металлическую спираль, наверное, изображающую эволюцию, но эта спираль пересекалась черными лентами — моментами застоя и скепсиса, в то время как ее верхняя часть имела острие, немного искривленное в сторону — символ безуспешного стремления к совершенству… И кто знает, что пришло бы мне еще в голову, учитывая мрачные философские взгляды Ртэслри, если бы сам Ртэслри мне не объяснил, что это аппарат для искажения пространства, но не мысли. В спирали, которая обвивала его до пояса (из нее виднелись только руки и голова) и в своем чешуйчатом металлическом трико, кое-где блестевшем под спиралью, он был похож на ящерицу с изрезанным туловищем.

Я обнял на прощание Йер Коли и поднялся в дисколет вслед за моими превенианскими друзьями. Дисколет был небольшой, уютный, пятиместный, состоящий только из кабины для команды с обязательным здесь экраном и клавиатурой автоматики. Бен Коли сел за пульт, а мы с Ртэслри и Кил Нери расположились у него за спиной.

В тот момент на экране был виден дискодром с провожающими, Йер и Сел Акл на переднем плане. Они обнимались, как самые обыкновенные земные женщины, провожающие в путь своих повелителей.

Потом черная металлическая стена опустилась между нашим дисколетом и дискодромом. Послышался тихий свист. Наша машина вздрогнула и поползла вперед. Через несколько секунд на экране появилась сверкающая многоцветная Гриз.

Мы были уже в Космосе. Бен Коли стал энергично нажимать клавиши, потом опустился в свое пилотское силовое кресло. Экран перед ним медленно отодвинулся в сторону, открывая широкое (конечно, бронированное) окно в пространство. Теперь мы могли наблюдать эту странную планету. Она увеличилась до размеров большого шара, шара, излучающего фантастическое многоцветное сияние и все время разрастающегося, прямо на глазах. Мы с большой скоростью падали на Гриз.

Я не мог усидеть на месте от волнения. Спустя несколько часов или несколько минут мы ступим на эту чудо-планету и, может быть, Кандид найдет наконец ответ на свои вопросы… Я посмотрел на своих спутников. Бен Коли, откинувшись назад, положил руки на клавиатуру и, казалось, задремал. Во всяком случае его печальные голубые глаза смотрели куда-то за сияющий шар. Но в них отражалась только чернота Космоса. Ртэслри спокойно и с мрачной иронией наблюдал наше приближение к Гризу, И только младенец-математик Кил Нери был также взволнован. Он стоял за нами и что-то подсчитывал, загибая один за другим пальцы на правой руке.

— Решил задачу, — удовлетворенно сказал он, — Наш дисколет уже несколько раз снизил на один градус наклон своей орбиты по отношению к идеальной оси Приза, А световые эффекты вообще не изменились. Следовательно, сияние Гриза является не временным, оптическим эффектом, вызванным излучением Большой Желтой звезды, Оно константная величина, его испускает сама планета Гриз, это очень интересно.

— Отлично, садись, — пробормотал Ртэслри, и к моему удивлению Кил Нери покорно сел и даже сложил руки на коленях.

У меня не было времени прокомментировать даже в уме невероятное безразличие Ртэслри к этому истинному открытию, потому что Бен Коли сообщил, что мы уже находимся в верхних слоях гризианской стратосферы. Еще через три витка вокруг планеты мы войдем в ее атмосферу.

Мы делали уже второй виток, но не видели ничего, кроме сияния.

Теперь мы были довольно близко от него, и оно не напоминало цветной шар, а представляло собой хаос света — играющего, вертящегося, переливающегося всеми цветами радуги, света, который спустя некоторое время готов был поглотить нас.

— Закройте глаза, — сказал Ртэслри. — Этот свет пагубно отражается на зрении. Он может привести к временному ослеплению и тогда мы не увидим саму планету.

Мы закрыли глаза. Стало совсем тихо. Я слышал только дыхание моих спутников и собственные вздохи — от сожаления, что в первую же секунду нашего приземления, я не увижу красоты Гриза. Потом я услышал голос Ртэслри:

— Можете посмотреть.

Посмотрели — я и Бен Коли. Кил Нери нужно было толкнуть, потому что он успел задремать… Но что это, мон дье! В первый момент мне казалось, что я слепну: у меня перед глазами была серая пелена и через нее я едва различал фигуры превениан. «Окно» дисколета, откуда несколькими минутами раньше струилось нестерпимое многоцветное сияние, тоже посерело. Куда исчез тот изумительный фейерверк? Все стало мутно-серым и ровным, все потеряло свои контуры.

Мои глаза привыкли к новому освещению и я посмотрел через «окно». Внизу расстилалась поверхность Гриза. Бесконечная серая равнина с небольшими группами скал на ней. Горизонт был едва заметен, потому что сливался с цветом равнины. Я посмотрел наверх, туда, откуда мы прилетели: не осталось и следа от многоцветного сияния — только серое ровное небо без облаков, без синевы, без света… Что случилось, пресвятая дева? Кво вадис, Иисусе. Я посмотрел на Ртэслри.

— Не волнуйтесь, Луи. Сияние видно только сверху, только вне атмосферы Гриза.

— Ясно, — сказал Кил Нери. — Это вполне возможно. Гризиане создали сфероидный экран из светящихся частиц Z вокруг своей планеты.

— Но какого черта им это понадобилось? — воскликнул я по привычке.

Ртэслри только удивленно поглядел на меня, будто впервые видел существо, которое ничего не слыхало о пропаганде как природном явлении.

Поверхность планеты проступала все яснее. Кроме скал, внизу появились и большие черные кратеры, находящиеся на равном расстоянии друг от друга. Кратеры были круглыми, имели идеальную геометрическую форму, и я высказал предположение, что вулканы на этой планете тоже расположены и действуют исключительно осмысленно.

— Это — не вулканы, Луи, — сказал Ртэслри. — Это самые обыкновенные шахты.

— Но вся планета продырявлена ими…

— Поймете, имейте терпение.

Обычно этот призыв к терпению выводил меня из себя, но тогда я был поглощен пейзажем внизу. Там кончилась суша и мы летели над океаном — серым океаном, который печально расплескивал свои серые волны. Потом опять показалась суша. Она ничем не отличалась от первоначального пейзажа: серая, серая, серая… Как в мешке, полном серой шерсти! Наконец я понял, почему эта планета называлась Гриз. Название абсолютно соответствовало ей.[2]

— А почему не видно Большой Желтой звезды, Ртэслри? — спросил я. — Разве над всей планетой ночь?

— Здесь нет ни дня, ни ночи. Свет Большой Желтой звезды никогда не виден.

— Но почему, боже мой?

— Ей мешает сияющий цветной экран, который мы видели сверху.

Мы пролетели над девятью материками, разделенными водой.

Все они были похожи один на другого, как девять серых тарелок из одного сервиза. Нигде я не заметил никакого следа жизни и поэтому был очень удивлен, когда Ртэслри попросил Бен Коли:

— Бен, скоррегируйте наклон орбиты. Нам нужно выйти в Городе Гризианской славы.

Эти слова заставили меня пристальнее вглядеться в Гриз. Действительно, то здесь, то там, среди групп скал виднелись какие-то площадки, покрытые нудноватыми постройками, весьма свободно деформированными… Да, конечно же, это были, наверное, населенные места. Скорее остатки населенных мест, потому что я сразу понял, что они представляют собой лишь скопище руин каких-то круглых зданий. Среди руин виднелись узкие тропинки, проложенные в высокой серой траве.

— Но это же покинутые города, Ртэслри.

— Они не покинуты.

— Но я не вижу ни одного живого существа.

— Увидите… Мы уже идем на посадку.

Однако мы пролетели большое расстояние, прежде чем сели. Мои глаза устали от бесконечной серости. Потом под нами появилась огромная площадь вся в разрушенных и полуразрушенных постройках.

Некоторые из них сохранили свои металлические конструкции и были похожи на гигантские ржавые арки из искореженного железа. От других осталась лишь часть стен, почерневших, изуродованных, как будто разрушенных каким-то ураганным вихрем.

Что же произошло на этой планете? Опустошительная война?

Или ее задело волной от взрыва какой-нибудь сверхновой звезды — такие вещи случаются в Космосе?..

— Ни то, ни другое, — коротко ответил Ртэслри.

Мы сели у группы скал, неподалеку от «города», и с этого момента начались

Мои гризианские приключения

Первое, что я услышал, сойдя на Гриз, была тишина — глубокая, серая, абсолютная тишина. Даже звук моих шагов утопал в почве, как будто я ступал по воздуху или по вате, но в то же время под ногами ощущалось нечто твердое. Серые скалы были продырявлены серыми пещерами, ноги вязли в серой пыли, над нашими головами висело низкое серое гризианское небо. В низине перед нами лежал Город Гризианской славы, столица Гриза, как нам объяснил Ртэслри.

Это был город-руины. Нигде не видно было ни одной постройки, которая сохранила бы крышу или, по крайней мере, стену. В сером воздухе, неподвижном и прохладном, лишь высились кое-где железные аркообразные конструкции — голые скелеты, словно чудом уцелевшие среди общей разрухи. Ни на заросших травой тропинках города, ни около нас не было видно ни одного живого существа.

— Ртэслри, вы же говорили, что это самая счастливая планета. Где же ваши счастливцы?

Ртэслри не успел ответить, потому что почва под ногами неожиданно зашевелилась. И мы, все четверо, одновременно отскочили назад.

Сначала из земли показалась спина, покрытая влажной пылью, потом две руки, длинных и мускулистых, которые стали ощупывать твердую почву около себя, и наконец — голова, крупная и без волос, слегка морщинистое, безбровое лицо… Немного спустя перед нами стоял первый житель Гриза.

Гризианин медленно зашатался, стараясь отряхнуть с себя пыль, и какое-то время постоял на одном месте, как бы переводя дух. Его голова так и осталась наклоненной вниз, словно он загляделся на свои ноги, руки безвольно висели вдоль тела. Его кожа — он был совершенно голый — была серой, со следами влаги и грязи. Он даже не поднял рук, чтобы привести себя в порядок. Только продолжал равномерно раскачиваться, будто по инерции. Потом он медленно переступил полусогнутыми ногами и пошел вниз по направлению к развалинам.

Ртэслри сделал нам знак и мы также медленно отправились вслед за гризианином. В это время неподалеку от нас из какой-то норки в почве выполз еще один. А минутой позже слева, справа и перед нами начали появляться гризиане. Некоторые вылезали из пещер в скалах, другие же появлялись из-под камней и вскоре мы уже были окружены целой толпой.

Я остановился, ошеломленный. Но Ртэслри похлопал меня по плечу:

— Не беспокойтесь, Луи, они нас не видят.

— Но они движутся весьма уверенно…

— Они просто знают свои тропинки. Но не видят ни нас, ни то, что их окружает. Они видят и слышат совсем другое.

— Ничего не понимаю, Ртэслри.

— Посмотрите внимательнее на их головы.

Я всмотрелся. На голых черепах гризиан торчали какие-то небольшие металлические пластинки, которые я вначале не заметил из-за серой пелены в воздухе. Несмотря на медленную походку, пластинки эти легко покачивались.

— Антенны, — сказал Ртэслри. — Они вмонтированы в самый мозг этих существ.

— Неужели? А для чего они им?

— Для того, чтобы быть счастливыми… Впрочем, у вас будет время самому в этом убедиться.

Бен Коли и Кил Нери не выказали никакого удивления. Очевидно, они были предварительно осведомлены обо всем. Они шли наклонив головы, как будто стыдились этого зрелища или хотели его избежать. Глаза их были бесконечно печальными… Я решил набраться терпения, чтобы не получить еще одного совета по этому поводу.

Они шли с нами — десятки, сотни, тысячи мужчин и женщин, тысячи серых фигур на темном фоне серой гризианской почвы. Шли, низко опустив головы и руки-плети, в каком-то общем медленном ритме полусогнутых ног, сосредоточенные и молчаливые; стекались со всех сторон к Городу Гризианской славы.

Мы следовали по пятам за своим гризианином. Те, которые были дальше от нас, казались призраками в серых сумерках планеты, но «нашего» я имел возможность рассмотреть как следует. Это был мужчина средних лет, насколько я мог судить; несмотря на морщинистое лицо, тело его было мускулистым, руки длинными и сильными. У него были хорошо развитые челюсти и низкий выпуклый лоб, нависавший над глазами. Неужели он действительно ничего не видел и не слышал?!

Я сделал два шага, отделяющих меня от него, и дотронулся пальцами до его обнаженного нечистого плеча. Он не прореагировал…

Впрочем, все-таки прореагировал, но это произошло после нескольких бесконечно медленных шагов. Прошло, быть может, минуты две, когда гризианин, не останавливаясь, вдруг повернул голову к плечу, до которого я дотронулся. На минуту я встретился с ним взглядом. Меня всего трясло: его взгляд был серый, мутный, ничего не выражающий — глаза сумасшедшего или же животного, без единого проблеска разума… Гризианин медленно отвернулся, снова наклонил голову и продолжил свой путь. Он меня не увидел.

Я с ужасом посмотрел на Ртэслри. Тот пожал плечами:

— Нет, он не сумасшедший, Луи.

Следуя за нашим гризианином, мы вышли вместе с ним в город.

Тропинка вилась среди развалин. Там, где хоть что-то сохранилось от бывших зданий, мы видели основы круглых строений из громадных каменных блоков, высотой в 10–12 метров, из чего можно было заключить, что сами здания были намного выше. Об этом свидетельствовали и сохранившиеся кое-где металлические конструкции, превышавшие полторы сотни метров в высоту… Да, но где же были те, кто когда-то населял этот гигантский город? Ведь построить такое не могли эти жалкие, голые, сутулые существа, снующие рядом с нами.

Я еще раз всмотрелся в нашего гризианина и в памяти вдруг всплыла фигура из черного мрамора, которая «украшала», фронтон Дома Разума в Большом дисколете. Перед нами двигалась как бы живая модель той скульптуры. Это открытие потрясло меня настолько, что я был готов задать вопрос Ртэслри, но Бен Коли, который шел перед нами, неожиданно остановился и кивком указал на развалины.

Под одной из аркообразных конструкций виднелось какое-то круглое отверстие в почве, Часть гризиан сошли с общего пути и теперь поочередно исчезали в этой круглой дыре. Когда исчез последний, оттуда вдруг стали вылезать другие гризиане — отправляясь в обратный путь, к выходу из города.

Я хотел пойти туда и заглянуть в эту дырку, но Ртэслри меня остановил.

Таким образом мы продолжали свой путь следом за нашим гриэианином. Часто приходилось останавливаться, потому что было трудно приноровиться к его медленной походке. Кил Нери сообщил нам, что он делает ровно тридцать шагов в минуту. Теперь гризиане двигались в двух направлениях — в город и к его выходам — и нам надо было соблюдать осторожность, чтобы не столкнуться с кем-нибудь из них. Было странно, что и они между собой не сталкивались, хотя иногда проходили на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга. Через полчаса людей стало меньше, и дорожка почти опустела. Наш гризианин, однако, продолжал путь вместе с еще несколькими своими сопланетянами.

Временами, может быть, из-за медленной походки, к которой мы все-таки приспособились, а может из-за тишины и ровной безнадежной серости всего, что нас окружало, мне казалось, что я иду как во сне. И более того: долгое время наблюдая перед собой сгорбленную спину и скованные движения гризианина, я вдруг почувствовал слабую боль в спине и обнаружил, что и сам я тоже, ссутулившись, иду на полусогнутых ногах. Это так меня удивило, что я поднял руку и потрогал свою голову: слава богу, волосы были на месте, и на темени не было никакой антенны. Я выпрямился и начал ступать более твердо. Мне вспомнился случай из земной жизни, который отчасти мог объяснить это явление.

В молодости я отбывал воинскую повинность в Руане, в ракетной части тактических действий. Нашим взводным командиром был один лейтенант, Боаси ле Метр, молодой человек, отлично знавший технику и военные уставы, но страдающий полипами в носу. Так вот, именно этот лейтенант однажды попал в очень неприятную ситуацию, а вместе с ним — весь наш взвод и полк. Полипы, бог знает почему, начали мучить его именно в те два часа, когда нас построили на плацу для того, чтобы благоговейно слушать ежедневную речь Нерона И.

Как раз в эти часы, после первых слов Президента, Боаси ле Метр, сам того не замечая, стал ковырять указательным пальцем себе в носу. И ничего не извлекая оттуда, он, все же, в положении «вольно» (вначале Нерон II был очень либерален и позволял, чтобы его речи слушали в этом положении) не вынимал пальца из носа и был так увлечен этим занятием, что вполне возможно, пропускал некоторые пассажи из упомянутой речи. Это обстоятельство позже очень расстроило его, потому что на следующий день он не мог составить сочинение… Но так или иначе, все прошло бы тихо и мирно, если бы не один пункт из полевого устава, который обязывал нас брать пример с нашего начальства даже и на поле сражений, а и сам лейтенант на каждом занятии кричал не меньше десяти раз: «Смотри, как делаю я, и делай так же». А чего только он ни делал! Между прочим, случалось, что именно тогда, когда он должен был показать всем, как следует отражать вражескую ракетную атаку с Востока, он внезапно хватался за живот и бежал в ближайшие кусты. После чего мы делали то же самое, что и он… Странно ли, что не прошло и месяца с момента поступления нового набора, к которому был причислен и я, как весь наш взвод, заслышав начало ежедневной речи, сразу же запихивал пальцы в нос. Ковыряние в носу очень помогало нам, поскольку таким образом мы хоть как-то развлекались. Прошел еще месяц и уже весь полк, взявший пример с нашего взвода, начал делать то же самое.

Это было незабываемое зрелище, братья земляне! Тысяча молодых ракетчиков, надежных защитников Отечества, ковыряли в носах так усердно, что их сопение слышалось, вероятно, за несколько километров от плаца. Да, но однажды в часть прибыла инспекция в составе старого полковника из отдела психомуштровки при Министерстве Победы, и при виде того, как внимательно мы слушаем речь, этот полковник тоже невольно запихнул палец в нос, Разница между нами и им была, однако, в том, что мы проделывали это с удовольствием, а он сразу опомнился и ударил себя по руке. Громкое «смирно» потрясло весь полк, и нас наказали тремя днями домашнего ареста — очень приятным наказанием, поскольку три дня мы сидели в казармах и резались в карты. Из домашнего ареста все мы вышли специалистами по белоту и покеру, но не забыли про свои носы, надеясь еще на три дня ареста. Однако наши начальники оказались более сообразительными: приказали нам во время речи надевать альпинистские рукавицы. Когда и это не помогло, пришел приказ из Министерства Победы: речи слушать в положении «смирно» и с оружием на изготовку — для воздавания «почестей». Как же вы будете ковырять в носу, когда нужно обеими руками держать лучевой пистолет, и притом — прямо перед носом?

Таким образом наше глуоокое уважение к Нерону было восстановлено. Мы дали клятву не ковырять в носу во время его речей, а лейтенант Боаси ле Метр, невольный герой всей этой истории, уволился в запас. А ведь был таким молодым!..

Это воспоминание каким-то образом восстановило мое душевное равновесие, нарушенное собственным же подражанием гризианину.

Мы дошли до одной из дыр среди развалин в самом центре города.

Наш гризианин, не ускоряя и не сбавляя темпа, пропал в дыре, за ним последовали и еще с десяток его сопланетян. Ртэслри дал нам знак сделать то же самое.

Мы спустились по разрушенным ступенькам, все время скользя, оступаясь и поддерживая друг друга. Вскоре мы оказались на дне круглого колодца с металлическим полом и стенами. Странно, что металлический колодец выглядел как только что отполированный — совсем новеньким. Никто бы не мог заподозрить, что он существует среди руин… Почти в тот же момент круглая платформа под нашими ногами дрогнула и мы стали проваливаться вниз.

Я испугался не на шутку. Бен Коли и Кил Нери, несмотря на свое превенианское бесстрашие, тоже явно были смущены. Только Ртэслри оставался невозмутимым. Он стоял, прижавшись плечом к плечу нашего гризианина (в колодце было тесно) и изучал форму его черепа.

Несколько минут спустя наш своеобразный лифт замедлил ход и остановился. В полированной стене колодца появилось отверстие.

Гризиане один за другим стали исчезать в нем. Мы последовали за ними и оказались в громадном зале, длиной метров в сто и шириной — в пятьдесят, облицованном таким же металлом, как и колодец.

По всей длине зала размещалось нечто металлическое, имевшее форму половинки огромной-дыни — наверное, какая-то машина, потому что внутри ощущалось движение: свист, треск, шипение. Это бронированное чудо временами слегка изгибалось, как будто по его корпусу проходили волны, затухавшие в дальнем его конце. Также периодически и в нескольких местах одновременно из корпуса со скрежетом выбрасывались длинные зубчатые рычаги, проделывая по одному, круговому движению и снова исчезая.

Гризиане окружили металлическую ладью — по пятеро с двух сторон. Одиннадцатый — «наш знакомый», встал возле узкого ее конца. Он поднял руки над своей низко опущенной головой и сделал такое движение, будто сбросил вниз какой-то рычаг. Сначала остальные десять гризиан протянули руки вперед, раскрыли ладони, потом сжали их в кулаки и снова опустили вдоль тела. Они повторяли эти упражнения через разные промежутки времени, после каждого выброса рычага корпуса.

— Ртэслри, — прошептал я смущенно, — они делают нечто, что, наверное, имеет смысл, но я…

— Смысла нет, — ответил Ртэслри, спокойно поглаживая свою броню из спирали. — Вы наблюдаете нечто, не имеющее смысла, Луи.

— И все-таки?

— Раньше за пятьсот-шестьсот витков Гриза вокруг Большой Желтой звезды до этого — их движения были осмысленны. Сейчас, как видите, эта машина полный автомат… Но они продолжают приходить сюда, как приходили их предки, и так будут приходить их внуки.

— Но зачем им это нужно?

— Тс-с-с!

Ртэслри быстро провел по своей спирали… и исчез. Исчезли и Бен Коли и Кил Нери. Я захотел закричать, но какая-то невидимая рука заткнула мне рот. Я замахнулся, чтобы освободиться, но не увидел и собственной руки… Ах, да, аппарат Ртэслри — искаженное пространство!

Я не успел еще прийти в себя, как с дальнего конца зала послышались тяжелые шаги — бум, бум, бум — и там появилось какое-то странное существо. Квадратная черная голова с большими светящимися зелеными глазами, черным квадратным корпусом, членистыми ногами… Я не сразу сообразил, что вижу перед собой робота, притом самой тривиальной конструкции.

Робот ступал медленно и тяжело, как все гризиане, неся в руках огромную посудину, из которой шел пар. Он оставил ее в центре зала, слева от машины, выпрямился и произнес один единственный звук: «Аааааам!» Гризиане сразу же прекратили свои ритмические движения. Они подошли к роботу. Несколько минут спустя все стояли около посудины, нагнувшись, загребая горстями ее содержимое и запихивая его в рот. Машина продолжала работать как ни в чем не бывало, робот же стоял неподвижно, скрестив членистые руки на груди.

Гризиане поели и разошлись по своим местам. Робот следил за ними зелеными линзами. Когда «дело» было сделано, он взял посудину и направился туда, откуда появился.

Но тут случилось нечто ужасное. Прежде чем исчезнуть, робот прошел слишком близко от стоящего слева гризианина и задел его своим металлическим плечом. Гризианин потерял равновесие и чуть не упал, но тут же попытался вернуться на свое место. Однако, в этот момент, зубчатые рычаги со скрежетом выскочили из корпуса машины и тот, что был ближе всего к нему, нанес жестокий удар. Гризианин закрутился как волчок. Из груди его хлынула кровь. У него явно уже не было сил вернуться на свое место. Еле держась на ногах и не обращая внимания на рану, он продолжал совершать свои бессмысленные движения, качаясь из стороны в сторону.

— С ним покончено, — прошептал мне невидимый Ртэслри.

Зубчатый рычаг снова выскочил с визгом. На этот раз зубцы просто впились в тело несчастного гризианина, и рычаг, делая круговое движение, несколько раз перевернул его в воздухе, а затем исчез в металлической конструкции вместе с гризианином…

К горлу, подступила тошнота. Схватив Ртэслри за руку, (мы опять стали видимыми) я потянул его к отверстию колодца. На выходе я оглянулся: гризиане все так же стояли вокруг металлического чудовища со склоненными головами, бесстрастные и равнодушные — они делали свое «дело».

— Возьмите себя в руки, Луи Гиле, — сказал Ртэслри, когда мы оказались под открытым небом среди развалин города. — Смотрите на Гриз спокойнее. Она не заслуживает ваших волнений.

— Но он умер у нас на глазах, Ртэслри!

— Да, есть в Галактике несчастья, которым никто не может помочь.

— Я уже вычислил вероятность этого вида смерти, — сказал Кил Нери. — В час на каждые сто человек подобной смертью умирает один гризианин. И причина в том, что у этих существ восприятие не связано с мышлением, а мышление с действием. Любое случайное нарушение их биологической программы приводит их к гибели.

— Антенны, — только и сказал Ртэслри.

Я вроде как оклемался и снова был способен задавать вопросы.

— Какие антенны, Ртэслри?

— Те, которые мы видели на их головах… Понимаете ли, Луи, когда-то все девять материков на планете были заселены и враждовали между собой. Тогда мысль и действия были необходимы. Но позже один из континентов, тот, на котором мы с вами находимся, уничтожил восемь остальных и стал полным властелином планеты…

— Ртэслри, я вас не понимаю. Неужели только опасность и война могут пробуждать мысль?

— Нет, естественно. Вы знаете, что мы, превениане, умеем думать, хотя у нас нет ни войн, ни вражды. Но у нас есть цель, к которой мы стремимся. И хотя сам я не верю в ее осуществление, я ее поддерживаю, потому что она поддерживает жизнь и дух Большого дисколета.

— А разве у гризиан не было никакой цели?

— Наверное, была, — уклончиво ответил Ртэслри. — Но как раз, когда гризиане начали ее осознавать, ввели антенны и наступил полный покой.

— И все-таки, объясните мне, кому все это нужно? Этот покой, эти антенны?

— Вы скоро увидите. Заходите.

Мы подошли уже к нашему дисколету. Бен Коли и Кил Нери заняли свои места. Бен Коли кивнул нам и закрыл за нами люк, а Кил, как всегда, что-то подсчитывал в уме. Он поднял голову и пробулькал:

— Сел Акл родит мне дочь в тот самый момент, когда мы вернемся на Большой диск. Можете меня поздравить.

Мы поздравили его и снова полетели над планетой, теперь уже на небольшой высоте, так что могли наблюдать ее поверхность совсем близко. В сущности, пейзаж не менялся: все та же голая серая равнина, усеянная скалами и остатками жилья, все те же серые фигуры, вереницы которых медленно тянулись в двух направлениях — к развалинам и обратно. Некоторое разнообразие вносили лишь круглые черные шахты, зияющие в почве континента. Когда я спросил об их предназначении, Ртэслри объяснил, что это военные сооружения, генераторы космических лучей, которые и сейчас, по команде Великого центра, могут превратить в пыль любую планету на расстоянии пятидесяти миллионов километров, включая и саму Гриз.

— Но, ведь в этой части Галактики нет других планет, Ртэслри?

— Это не имеет значения, — сказал Ртэслри.

— А где находится Великий центр?

— Там, куда мы летим.

Для того, чтобы убить время, я стал наблюдать за картинами быта гризиан. Благодаря устройству, действующему как рентгеновский аппарат, мы могли видеть не только поверхность планеты, но и то, что происходило в нескольких метрах под ней. Так, например, в одной из нор-жилищ мы увидели сцену «брачных будней» гризиан.

Она была очень элементарна. Просто гризианин и гризианка залезали в свою нору, медленными движениями поправляли антенны на головах, ложились рядышком на влажную пыль, закрывали глаза (к чему им были глаза!) и нечто наподобие улыбки застывало на их лицах.

Потом гризианин внезапно набрасывался на гризианку (на этот раз его рефлексы срабатывали быстрее) и почти сразу же отстранялся от нее… В другой из нор робот склонился над двумя чумазыми, но прелестными младенцами и устанавливал на их головках антенны, в то время как их родители сидели в стороне, ничего не видя. А я подумал, что мы, земляне, часто поступаем так же, как они. И потом удивляемся, почему наши дети растут, не умнея… В одной пещере, которая выглядела комфортабельней пыльных нор, трое гризиан сидели спинами друг к другу и что-то жевали, ни слова не говоря, — видимо собрались компанией пообщаться. Но что они жевали, черт бы их побрал? На этой планете я не видел никаких растений, кроме серой травы, и абсолютно никаких животных: ни пресмыкающихся, ни четвероногих, ни летающих!.. Ртэслри объяснил мне, что они жуют что-то воображаемое ими.

Бен Коли увеличил скорость. Черные шахты под нами замелькали все чаще и вскоре заняли почти всю поверхность. Неожиданно среди них появился огромный кратер, в несколько раз больше, чем кратер Везувия, но Ртэслри сразу же развеял мои заблуждения, сообщив, что он искусственного происхождения. Наш дисколет закружился над кратером и начал спускаться вниз.

Мы сели на площадку у кромки кратера. Выйдя из дисколета, я увидел, что стены его — гладкие и украшены по всем правилам искусства рисунками гризиан: одни гризиане были изображены во время жатвы, в пестрых разноцветных народных костюмах, похожих на национальную одежду французских крестьян из Шампани; другие работали в светлых помещениях и из глаз струился дивный свет; третьи прогуливались по улицам прекрасных городов, четвертые — сливались в любовных объятиях на прекрасных цветных постелях, в зеленых лесах, в голубых озерах, чьи воды плескались кротко и страстно. И вся эта красота в красках и линиях была устремлена к… серому гризианскому небу.

— Так выглядела Гриз два-три тысячелетия назад, — прошептал Ртэслри. — А теперь, внимание! Мы приземлимся в геометрическом центре Гриза. Там размешается Великий центр. Всем — соблюдать дисциплину и молчание. Будем говорить только в случае крайней необходимости, и то одним движением губ. Ни до чего не дотрагиваться, тем более — до обитателей Центра. У них еще существует связь между восприятием и действием…

— Но как мы проникнем внутрь? — спросил Бен Коли. — Насколько я знаю, Великий центр герметически изолирован от поверхности планеты.

— Я знаю эту технику, Бен Коли… Итак, — продолжал Ртэслри, дисколет остается здесь. Мы полетим вниз, используя антигравитационные силы и будем постоянно находиться в искаженном пространстве. Есть вопросы?

Вопросов не было. Ртзслри провел пальцами по своей металлической спирали и мы снова стали невидимыми. Минуту спустя я ощутил, как отделяюсь от площадки и вначале плавно, а потом все стремительней лечу в серый мрак. Я не боялся, потому что ощущал на своем плече руку Ртэслри и слышал дыхание моих спутников. Мы стремительно падали в

Центр Гриза

Наше падение было очень долгим и я бы не сказал, что приятным. Потом оно замедлилось, наверное, по естественным причинам, так как все большая часть массы планеты оставалась за и над нами. (Не сердитесь за это научное объяснение. Оно только что пришло мне в голову и не претендует на исчерпывающее объяснение).

Потом во мраке, который нас окружал, я увидел гигантскую круглую плиту, преграждавшую нам путь вниз. Я подумал, что мы уже у цели, но напрасно: плита разделилась на две равные половины, которые разошлись в стороны, и мы беспрепятственно проникли в широкую расщелину. Я успел только заметить, что эта плита была толщиной более километра. Наконец, она закрылась над нашими головами.

Но мрак, которого я ожидал, не наступил. Наоборот, в стенах гигантской шахты имелись круглые отверстия, из которых струился мягкий свет. Через эти отверстия виднелись какие-то длинные галереи, хорошо освещенные, но совершенно пустые… Перед нами раскрылась вторая бронированная плита. Мы летели уже очень долго, пейзаж не менялся. После седьмой плиты я услышал голос Ртэслри:

— Внимание, друзья! Последние два круга населены!

Наконец-то! Восьмая плита пропустила нас, и падение замедлилось. В освещенных галереях мелькали какие-то фигуры, одетые в длинные белые балахоны. Они передвигались совершенно бесшумно и с большим достоинством.

— Здесь обитают полувысшие сановники Великого центра, — прошептал Ртэслри.

Но и там мы не остановились. После долгого падения, еще более долгого, чем в каждом из предыдущих восьми кругов, перед нами открылся девятый. Свет здесь был ярче и воздух теплее. На меня повеяло каким-то ароматом — не помню уже каким точно, — но очень приятным. Впрочем через каждые несколько минут аромат менял свое качество и насыщенность, и это было вполне разумно, потому что нос, как известно, легко привыкает к определенному запаху и перестает его ощущать. Точно так же, как мозг привыкает к глупостям, которые слышит, и если не нарушать их поток умным словом, он быстро атрофируется…

В девятом круге имелось одно единственное отверстие и мы остановились возле него. С двух сторон у входа в галерею неподвижно стояли двое гризиан в тяжелых металлических доспехах. На их блестящих шлемах была изображена звезда с бесчисленным количеством лучей — Большая Желтая звезда Гриза. В руках они держали отполированные металлические трубочки, наверное какое-то оружие, потому что их поза и лица имели очень угрожающий вид. При этом, стояли они очень прямо, с поднятыми вверх головами и почти ничем не напоминали своих собратьев с поверхности планеты. Кроме тупого выражения глаз… Зачем нужны были там эти стражи, если над их головами размещались бронированные плиты высотой в девять километров, один господь бог знает. Позже Ртэслри объяснил мне, что просто такой была традиция в том подземном мире.

Итак, мы находились в сердце планеты.

Мы прошмыгнули между двух гризиан в доспехах и вошли в освещенную галерею. Стражи не шевельнулись. Действительно, мы были невидимыми, но когда сразу четыре человека проходят мимо тебя, нужно быть кретином, чтобы этого не почувствовать. К счастью, мое предположение оказалось верным, и мы прошли без всяких приключений.

Галерея была довольно высокой и просторной, облицованной каким-то светящимся минералом и походила больше на коридор в Версальском замке, чем на подземный ход. Через некоторое время она разделилась надвое, и мы, подталкиваемые Ртэслри, повернули вправо.

Здесь впервые мы увидели совсем близко высших сановников Гриза. Это были мужчины, приблизительно такого же роста как и мы, в длинных белых одеждах, доходивших им до пят, с белыми папками в руках. Они шли по коридору, которому не было конца, потому что он все время поворачивал вправо, а проходя мимо друг друга, они с озабоченным деловым видом нормальных существ отвешивали легкие поклоны. Головы их украшало нечто, похожее на белые тиары с изображением Большой Желтой звезды. Из-под тиар спускались по две жиденьких косички, таких же длинных, как одежда, — до пят.

Согласно толкованию Ртэслри, гризианские косы являлись символом благочестия и верноподданичества, потому что давали возможность высшим сановникам дергать за них, когда тем вздумается, и таким образом поддерживать необходимую иерархию.

Вдруг я ощутил прикосновение Ртэслри. Мы пошли следом за одним из сановников. Сановник шел медленно, почти так же медленно, как и несчастные гризиане с поверхности планеты, но держал голову и спину прямо — хотя, надо сказать, в спине его чувствовалась постоянная готовность согнуться. Временами он здоровался со своими коллегами так же, как и превениане, то есть поднимал руку ладонью наружу перед грудью, но только одну руку, так как в другой была папка. В то же время его взор благочестиво устремлялся к потолку.

Но вот сановник толкнул дверь и вошел в какое-то круглое помещение. Протиснулись туда и мы. В помещении было несколько предметов необычайной формы, но я сразу определил, что — постель, что — стол и что — рабочий уголок с письменным столом и мягким стулом возле него. Очевидно, здесь сановник жил и работал. Стены помещения были совершенно голыми, если не считать большого барельефа на стене за письменным столом. Барельеф изображал какое-то существо или божество, в сидячем положении, крупное, с большой головой, с одним-единственным глазом и четырьмя парами рук. Его руки были ненормально длинными, голова шишковатая, как будто деформированная умственной энергией, тело короткое, и, словно, наполненное воздухом — вообще существо это напоминало чем-то индийского бога Шиву, с той разницей, что было гораздо более безобразным.

Пока я рассматривал барельеф, сановник сел за письменный стол и раскрыл папку. Я тихонько приблизился к нему. Наклонился над его плечом, чтобы увидеть содержимое папки, и едва сдержался, чтобы громко не вскрикнуть «мерд»: в папке ничего не было. Я стал ждать, что сановник в нее что-нибудь положит, но и этого не произошло — он просто сидел, подперев рукой голову, и внимательно смотрел в раскрытую папку, будто изучая ее, потирал лоб, вздыхал, глубокомысленно качал годовой.

Это продолжалось около получаса. Потом сановник встал, закрыл папку, сунул ее под мышку и вышел в коридор. Мы последовали за ним. Он дошел до какой-то двери, по соседству со своей, слегка ударил ее концами своих кос и дверь сама открылась… Новое помещение, в которое мы вошли, ничем не отличалось от предыдущего, кроме того, что было немного просторнее; барельеф над соответствующим письменным столом также имел большие размеры. За письменным столом сидел другой сановник в такой же одежде и с таким же выражением лица, как наш, и я на миг задумался, как же эти существа распознают, кто есть кто. Наш гризианин подошел к письменному столу, раскрыл белую папку, лежащую там, и остался стоять, почтительно согнувшись, а сидящий углубился в ее разглядывание.

Он долго всматривался в папку: внимательно сдул пылинку с обложки и, неожиданно, с недовольным видом оттолкнул ее. Потом кивнул на дверь. Наш сановник взял свою папку и. пятясь, вышел в коридор, Там он снова зашагал к своей двери.

Я разнервничался, поскольку решил, что мы опять последуем за ним, но ничего подобного не случилось. Я ощутил постукивание по спине и мы продолжили свой путь по уходящему вправо коридору.

Теперь мы двигались гораздо интенсивнее и приходилось делать невероятные усилия, чтобы проявлять чудеса ловкости для избежания столкновений с озабоченной толпой сановников, потому что все они шли с поднятыми вверх головами и смотрели в потолок, Тогда-то я и допустил грубую ошибку. Сгорая от любопытства узнать, из чего сделаны эти странные существа и надеясь на свою невидимость, я протянул руку и пальцем прикоснулся к широкому белому рукаву одного из проходящих. Прикосновение было настолько легким, что ни одно живое существо его бы не ощутило. Каково же, однако, было мое изумление, когда сановник остановился, отвел взгляд с потолка, и лицо его искривилось от ужаса. Он вскрикнул.

И сразу же пол под нами затрясся от оглушительного рева. Сановники как безумные забегали по коридору, словно забыв о своих замедленных рефлексах. Я был брошен на пол рукой Ртэслри. Эта же рука прижала мою голову к полу так, что я едва не расквасил себе нос. И вовремя. С двух противоположных стен коридора вылетело по снопу длинных тонких игл, которые пронзили все пространство над моей головой, от пола до потолка, встречаясь посередине. Несколько сановников — вместе с тем, до кого я дотронулся, — были пронзены иглами и мгновенно умерли. Иглы снова скрылись.

— Встаньте! Быстро! — услышал я злой шепот Ртэслри.

Он и Бен Коли, стоящий с другой стороны, а может быть это был Кил Нери, схватили меня за руки и тащили до тех пор, пока мы не добрались до одного из поворотов галереи, откуда можно было уже без опасности для жизни наблюдать за происходящим.

Движение в галерее остановилось. Сановники гризиане уже смотрели не в потолок, а туда, куда смотрели и мы. Внезапно появилось несколько быстрых роботов. На головах у них были фуражки, а в руках — короткие палки. Они остановились возле мертвых сановников, долго осматривали их со всех сторон, переворачивали то на спину, то на живот и обыскивали их одежду. Но ничего не нашли. Вскрыли им черепа — но и там ничего не было. Тогда роботы встали в круг, плотно прижавшись друг к другу квадратными головами и… некоторое время совещались, но, видимо, так и не пришли ни к какому заключению. Осмотрели еще раз коридор, — при этом сановники застыли на почтительном расстоянии, втянув головы в плечи, — перевернули покойников на спину и исчезли так же быстро, как и появились.

— Слава Призу, — прошептал мне на ухо Ртэслри. — Вам везет, Луи Гиле… Эти кибернетические дураки решили, кажется, что тревога вызвана непредвиденным шевелением в мозгу того идиота. Если бы они заподозрили настоящую причину…

— Да?

— …Вся галерея взлетела бы в воздух. А быть может, и вся планета. Так что никаких больше прикосновений к кому бы то ни было! Поняли?

Это я понял. Но мне было абсолютно непонятно, почему одно шевеление в мозгу гризианина было способно вызвать такие печальные последствия… Мы двигались очень быстро в одном направлении по галерее, до тех пор, пока не вышли на широкое пространство, напоминающее большое фойе, облицованное белым мрамором.

Тут в два ряда стояли пятьдесят пар стражей в металлических доспехах и с желтыми солнцами на шлемах. На противоположной стене фойе виднелись контуры громадной четырехугольной плиты из желтого металла, которая была похожа на дверь и действительно оказалась дверью. На ней сверкало рельефное изображение уже знакомого нам божества. Не знаю, как действовал Ртэслри, но как только мы прошли между двумя рядами стражей и приблизились к двери, она раскрылась, пропуская нас. Таким, образом мы попали во второе фойе, совершенно такое же, как первое, потом в третье, четвертое и так далее. Когда перед нами открылась девятая дверь, я переступил порог и остановился пораженный.

Точно напротив меня, на дне громадной мраморной площадки, залитой ярким желтым светом, на высоком троне, сияющем всеми цветами радуги, как сияла и Гриз в Космосе, сидел — кто бы вы подумали, братья земляне? Божество! Оно самое! Нет, вы никогда не видели ничего подобного ни в жизни, ни в истории, потому что это божество, как я его уже описывал, не было похоже ни на землянина, ни на превенианина, ни даже гризианина. И вообще ни на что не похоже, а вместе с тем, было явно живым.

Оно сидело и дышало. Восьмирукое, одноглазое, толстое, как трое бургундских трактирщиков. Оно не было плодом извращенной религиозной фантазии, но абсолютно реальным существом. Его большие косматые уши торчали вверх. Единственный глаз сверкал, уставившись в экран, который находился над дверью, то есть в тот момент — над моей головой, а все его восемь рук, растопыренные как щупальцы гигантского паука, лежали на клавишах огромного пульта. У этого чуда не было кос. Оно сидело неподвижно, в позе статуи индийского божества (как я уже говорил), но при этом излучало какую-то энергию и пребывало в крайней степени напряжения — таком сильном, что даже не заметило, как дверь открылась и закрылась после нас. Может быть, только слух его уловил что-то подозрительное, потому что уши вдруг зашевелились, а глаз на мгновение оторвался от экрана и посмотрел куда-то в сторону…

Господи! Там, куда посмотрел его глаз, было еще два совершенно таких же божества. Одно из них лежало на широком диване и явно спало. Другое прогуливалось, протягивая свои длинные восемь рук, словно готовилось схватить что-то.

— Три Гризера Великого Центра, — чуть слышно прошептал мне Ртэслри. — Отсюда ведется наблюдение, сохраняется планета и поддерживается ее радужная стратосфера.

— Но что они за существа, Ртэслри?

— Гризиане.

— Как так гризиане? Они такие непохожие…

— Результат управляемых мутаций, Луи. Когда-то Гризеры были весьма многочисленным сословием и имели нормальный вид. Потом их количество значительно уменьшилось из-за постоянного взаимопожирания… Но, как видите, пульт — невероятно большой. Возникла необходимость нескольких рук на теле одного и того же гризера, чтобы работать на нем. Рук стало вначале четыре, потом шесть и, наконец, восемь. Сейчас уже трое Гризеров вполне справляются с работой.

— А почему они одноглазы?

— Тсс, тише… Два глаза, как вы знаете, охватывают мир более широко и, в какой-то степени рассеивают внимание. А им ведь нельзя отвлекаться от своего дела.

— Какого дела?

— Нажатия на клавиши.

— Но вон тот, там, насколько я вижу, не нажимает ни на что.

— А это уже давно и не нужно. Я даже не уверен, не заржавели ли они, ведь ими столько веков подряд никто не пользовался.

— Но тогда, к чему все это?

— Да так, привычка! Им просто приятно сознавать, что они могут нажать на эти клавиши, когда пожелают.

— Мон дье! — воскликнул я шепотом.

Потому что, честное слово, наши французские президенты, встав за пульт, немедля начинали нажимать на разные клавиши. И, как только они на них нажимали, что-нибудь происходило: или какой-нибудь министр вылетал из своего кресла, или полиция открывала огонь по толпе, или посылался военный десант в какую-нибудь африканскую страну с целью обеспечения ей большей независимости, или пожарная команда спешила сжечь несколько библиотек, как веком раньше предвидел это американец Брэдбери…

— Ртэслри, но если они тут ничего не нажимают, тогда кто управляет этой планетой?

— Антенны. И роботы. Последние поддерживают технику, которая в сущности также не менялась веками.

— Тогда какой смысл в этом Великом Центре?

— Такой же, какой имеет и все остальное.

Здесь я был вынужден замолчать, потому что Гризеры вдруг несколько оживились. Тот, который сидел за пультом, убрал руки и встал. Незамедлительно другой, который до того момента прохаживался и очевидно был кем-то вроде помощника, отправился к многоцветному трону. Тут произошло нечто интересное. Спускаясь с трона, первый преградил путь второму и между ними произошло короткое столкновение. Они обменялись несколькими звучными пощечинами и некоторое время усиленно плевали в лицо друг другу. Я думал, что дело кончится кровопролитием. Но внезапно эти двое разошлись, обмениваясь улыбками и поклонами.

— Ничего серьезного, — прошептал мне Ртэслри. — Обычный ритуал.

И действительно, первый из двух Гризеров самым спокойным образом начал прохаживаться по залу, а второй занял его место за пультом. Третий, спящий, только повернулся на другой бок и продолжал храпеть.

Освобожденный от дежурства Гризер сделал несколько движении головой и восемью руками для восстановления нормальной циркуляции крови. При этом голова его качнулась несколько раз: она казалась слишком тяжелой для его жирной шеи.

— Он, должно быть, необычайно умен, Ртэслри.

— Луи, не всегда верьте своим глазам!

Между тем, Гризер захлопал восемью своими ладонями и откуда-то появились три робота в белых мантиях. Они набросились на него, словно намереваясь его побороть. Но, в сущности, они только стянули с него длинную одежду и он остался обнаженным (это было отвратительным зрелищем), а потом стали манипулировать с ним довольно-таки странным образом. Один из роботов засунул ему в рот трубочку. Другой засунул такую же трубочку в задний проход. Третий в это же время щекотал его под тройным подбородком, от чего тот довольно щурился и улыбался. Потом трубочки были вынуты, внимательно осмотрены и обнюханы. Трое роботов удовлетворенно кивнули. Они схватили Гризера и посадили его на удобный стул со спинкой и отверстием на сиденье. Подождали, пока он сделает свое дело, подняли со стула, проверили результаты его умственных потуг и бесшумно исчезли.

Гризер снова довольно улыбнулся. Потом он вытащил откуда-то таблетку и проглотил. Действие таблетки было поразительно. Гризер сразу же рассмеялся во все горло и закружился вокруг себя с невероятной скоростью. Но это было только началом, потому что в следующий момент возник такой вихрь движения, смеха и выкриков, что у меня закружилась голова: он кувыркался через голову, делал невероятные сальто, невероятные для его толщины, балансировал со стулом, перебрасывал его из одной руку в другую — всеми восемью руками, ловко прыгал через скакалку, забивал невидимые голы воображаемому противнику (отличным пасами), строил воздушные замки, кланяясь овациям воображаемой публики, после чего одним ударом разрушал эти замки, по-боксерски отражал какие-то удары, забивал копья в спину, пыхтел от удовольствия, ржал, пищал, мурлыкал, крякал, пел, клокотал и т. д. — в целом это была пантомима, великолепный танец-гротеск, какого я не видел во французских варьете даже самого высокого разряда.

Восхищенный, я наблюдал за этой сценой. Ртэслри мне прошептал:

— Устаревшая, уже ненужная тренировка. Когда-то, когда их было больше и они зависели от своих избирателей, она была им чрезвычайно необходима.

Между тем Гризер кончил танец, ударил себя по голому животу и подошел к своему спящему коллеге, разбудил его. Тот сразу же начал прогуливаться как часовой. Сдавший дежурство лег на диван и уснул.

Очевидно, здесь больше уже не на что было смотреть. Рука Ртэслри подтолкнула меня к двери, но я все же остановил его.

— Ртэслри, вы сказали, что их только трое. Откуда же они тогда берутся? Разве у них нет жен, детей…

— Они бесполые, Луи. Они боятся, что контакт с гризианкой может дать поколение, лишенное их качеств.

— Но кто тогда рождает их самих?

— Никто. Они сами себя воспроизводят.

— Ну уж! Это опровергнуто…

— Не опровергнуто. Воздух в этом подземелье содержит параноичные и шизофреничные испарения, которые раз в сто лет, — столько длится жизнь Гризеров, — синтезируется и воспроизводят их. То же самое происходит и с сановниками.

— Какая техника! — восхитился я.

Да, сказал я затем себе, здесь эволюция явно идет по другому пути. У нас в Европе такие чудеса просто немыслимы: параноиков у нас рождают нормальные матери… Но тут же мне вспомнилось, что за сто лет до моего похищения, в соседней Нибелунгии внезапно появились сразу несколько миллионов параноиков, которых возглавлял Главный Параноик, и они едва не завладели миром. Откуда же они взялись? Неужели произошли из воздуха? Черт их знает! Во всяком случае я не должен был спешить с заключениями.

Уффф! С удовольствием вдыхал я серый воздух поверхности Гриза, где мы, наконец, оказались после долгого полета вверх, через девять бронированных плит. Сели в наш маленький дисколет, и он унес нас далеко от кратера. Мы вышли, чтобы немного поразмяться и обменяться впечатлениями от Великого Центра.

В сущности и обмениваться было особенно нечем. Мне все было ясно, кроме одного: как могла эта планета дойти до того, до чего она дошла несколько миллионов полоумных существ на поверхности и несколько сотен сумасшедших в ее центре.

Мне вдруг стало грустно. Мимо нас продолжали тащиться на полусогнутых серые гризиане: с опущенными головами и антеннами на темени, брели они к своим бесцельным целям.

— Черт возьми, — сказал я по-французски. — Как эти несчастные терпят свое положение. Как они не додумались до сих пор устроить какую-нибудь революцию?

— Дело в том, что они не несчастны, землянин.

— Что вы говорите, уважаемый Ртэслри?

— Конечно же нет. Что такое в сущности счастье, кроме как субъективная оценка полноты жизни? Кроме удовлетворения желаний и потребностей?

— Неужели вы говорите об этих голых, трясущихся, грязных, полоумных гризианах? Ртэслри!

— Вы хотите увидеть в каком мире они живут?

— Но я уже видел.

Бен Коли и Кил Нери одновременно булькнули. Ртэслри, не говоря ни слова, преградил дорогу одному из гризиан и самым бесцеремонным образом вытащил маленькую антенну из его темени.

Эффект был удивительным.

Гризианин остановился и поднял голову. Повернулся налево, потом направо и, как мне показалось, на этот раз увидел нас, но взгляд его на нас не задержался. Он с некоторым удивлением оглядел серую равнину, голые скалы с пещерами, из которых вылезали его сопланетяне, и наконец — самого себя. В его глазах появилось даже какое-то разумное выражение. Но этот проблеск сразу же сменился безумным ужасом — тем самым ужасом, который я видел в глазах сановника, когда прикоснулся к нему. Однако, на этот раз ничего не случилось.

Просто гризианин отправился к ближайшей шахте генераторов космических лучей и бросился в нее головой вниз…

— Ртэслри, как вы могли! — крикнул я, забывая про осторожность.

— У меня не было другого способа оказать вам услугу, — холодно ответил Ртэслри.

Он приблизился и пока я был в состоянии замешательства, спокойно начал прикреплять антенну к моему темени, привязывая ее к волосам…

Какой чудесный голубой воздух, какое великолепное желтое солнце, какое светлое золотистое небо! Над моей головой распростерло крону дивное ветвистое дерево с сине-зелеными листьями, а среди листьев, как маленькие солнца, светились крупные оранжевые плоды.

Я стоял на небольшом холме. Под холмом простирался дивный парк: тенистые аллеи, в обрамлении высоких цветущих кустов, зеленые поляны, небольшие рощицы, из которых доносились птичьи трели, роскошные фонтаны, по сравнению с которыми фонтаны Рима, Сан-Суси и Петергофа, выглядели бы бездарными игрушками. По аллеям прохаживались, обнявшись, молодые люди они напоминали превениан своей красотой и свободой движений; прогуливались, улыбаясь, розовощекие старушки и старички, резвились дети. Вдали, за парком, возвышались белые круглые здания большого города, с крыш которых, подобно серебряным и золотым птицам, взлетали блестящие дисколеты, которые отправлялись по своим небесным путям…

Я сознавал, что это было только сном или миражем и все-таки это был не сон и не мираж. Я очень остро ощущал запах цветов, слышал голоса, которые, как ни странно, говорили на превенианском.

Больше того — у меня было чувство, что сам я являюсь частью этой реальности: сорвав листик с ветки у меня над головой, я пожевал его и ощутил горький вкус.

Я ждал кого-то под деревом на холме, и этот «кто-то» появился передо мной в тот момент, когда я о нем подумал. Это была Роз Дюбуа, коллега из «Абе-Сийе», та самая, которая находила, что морщинки на моем лице очень мне идут. Она бежала ко мне, размахивая над головой газетой «Виктуар», но, казалось, ей не хватало сил добежать, потому что она вдруг остановилась и выкрикнула: «Луи, дружочек! Блестящая рецензия на „Историю грядущего века“. Вас выдвигают в члены Академии!» Меня охватила сумасшедшая радость. Никогда в жизни я не чувствовал себя более счастливым. Я спустился к ней, чтобы обнять ее, безусловно, только из благодарности за хорошую новость. Но кто-то очень грубо схватил меня за плечо. Потом я почувствовал, как меня больно дернули за волосы, закричал и…

И оказался снова на Гризе. Я стоял на самом краю шахты, куда недавно прыгнул гризианин. Бен Коли и Кил Нери держали меня за плечи. Ртэслри показывал мне на антенну и громко булькал.

— Что вы пережили, Луи? — спросил он. — Вы так туда побежали, что если бы мы вас не остановили, вы были бы уже там…

У меня не было сил ему ответить. Контраст между пережитым и тем, что сейчас меня окружало, был столь разительным, что я потерял сознание.

Потерять сознание — очень удобная штука, когда нужно объяснить жене, с какими друзьями ты вчера провел вечер и о чем вы говорили. И еще более удобная — когда тебе необходимо опустить некоторые излишние подробности в собственном рассказе.

Таким образом, я пришел в себя уже в маленьком дисколете, который стремительно летел к Большому. Лежа на мягкой силовой постели за спиной Бен Коли, я слышал, как тот, сидя вполоборота, разговаривал с Ртэслри.

— Этот сон ему нужен, — говорил он. — Для его «земных» нервов потрясение было чрезвычайным… Мы должны были это предвидеть.

— Наоборот, — ответил Ртэслри. — Ему как раз нужен этот шок. Он должен приобрести большую резистентность, если мы хотим, чтобы Эксперимент дал какие-то результаты. Тем более, что абсолютно неизвестно, какой встретит его Земля.

Заметив, что я открыл глаза, оба умолкли. Для того, чтобы они не чувствовали неловкости, я сделал вид, что ничего не слышал, а потом спросил о том прекрасном пейзаже, который видел на Гризе благодаря антенне.

Ртэслри объяснил, что это были просто картины прошлого Гриза, времен ее расцвета. Они спроецированы автоматическим видеоцентром прямо в мозг гризиан.

— Но в то же время я был где-то в окрестностях Парижа, даже видел одну мою знакомую…

— В этом особенность гризианской передающей техники, — повел плечами Ртэслри. — То, что видит и слышит каждый гризианин с антенной на темени всегда представляет собой такую комбинацию изображения прошлого, которая отвечает его наклонностям и желаниям. Воображение любого индивидуума, пусть даже бедное, дополняет и изменяет все образы.

— И по этой причине каждый видит одни и те же картины?

— Наоборот. Иллюзорный мир, в котором живут гризиане, непрерывно меняется и прогрессирует — появляются новые города, новые парки, количество удовольствий растет. Регрессируют только мозги и реальность.

Все это было ужасно. Но я быстро оправился от шока и встал с постели. Бен Коли, Кил Нери и Ртэслри стояли и молча смотрели на экран дисколета: там сияла всеми цветами радуги Гриз. Большой пестрый шар в черной пустоте пространства, тонкая разноцветная оболочка, скрывающая разруху, дешевый мрак, серую смерть… Несколькими минутами позже

Мы вернулись на большой дисколет

Не буду вам описывать свою радость от новой встречи с Йер Коли и друзьями превенианами. Меня встретили их умные, прекрасные лица, приветливо протянутые руки, мудрые глаза Бан Имаяна…

Я спустился к Йер Коли и на глазах у всех обнял ее.

У Йер уже не было живота, а у меня появился сын. К сожалению, я долгое время не мог его увидеть, потому что он должен был находиться в специальной камере Дома Разума, под наблюдением и заботой Бен Коли. Мне было необходимо, как говорил Бен Коли, оправиться от шока, с одной стороны, а, с другой — мою память следовало зафиксировать. Я немного обиделся и сразу же попросил объяснений. Они были мне даны. Фиксирование памяти было необходимо, так как у всех живых существ она была весьма слабой и неустойчивой в принципе. Когда я возразил, что никогда не забуду пейзажи Гриза и даже буду видеть их во сне по крайней мере три раза в неделю, Бен Коли согласился со мной:

— Важно — запомнить подробности, Луи, а не только общую картину. Подробности, которые дают импульс воле… Случалось ли тебе когда-нибудь пережить опасный для жизни момент?

Я напряг свою память. Кажется, да. Однажды, когда мы с моим другом Марком Жалю шли по аллеям Монпарнасских кладбищ, и, надеясь на умение мертвых хранить секреты, обменивались неприличными словами в адрес председателя французской академии, который в тот день был награжден званием Почетного полицейского легиона за особые заслуги — мы вдруг услышали далекие полицейские свистки. Свистки раздавались где-то в районе Лионского вокзала. Но мы с Марком безошибочно поняли, что это относится к нам, поскольку тут же вспомнили: в последнее время в уши каждого покойника монтируются микрофоны и, таким образом, кладбища превратились в отличную приемно-передаточную станцию. Мы прислушались.

Свист приближался уже сопровождаемый треском сотен мотоциклов.

Сомнений не было: нас засекли. Мы со всех ног пустились бежать.

Высокий забор кладбища показался нам детской игрушкой, и вскоре мы уже растворились в толпе Университетского квартала, где микрофоны не могли нас достать, потому что они сразу же выходили из строя из-за криков и брани на всех земных языках… Впрочем, там ли мы оказались или на другом берегу Сены я уже не помнил точно.

— Вот, видишь, — кивнул Бен Коли. — Не помнишь. А есть ли более сильное переживание, чем страх за жизнь? И не слишком ли многое из рассказанного — плод твоих размышлений об истории грядущего века? Короткая память является не только недостатком разума, она — общественное зло, Луи. Для гризиан она, например, оказалась пагубной. Каждое новое поколение быстро забывало несчастья предыдущего цикла, из-за чего циклы многократно повторялись. Изменения формы не вызывали изменений сути, эволюция постепенно превращалась в иллюзию, до тех пор, пока, наконец, посредством антенн не была полностью перенесена в мир видений.

Его мысли были чистой метафизикой, но я не мог ему возразить, потому что он приставил аппарат к моим ушам и губам. Впрочем, я сейчас благодарен превенианам за фиксацию моей памяти — иначе я едва ли запомнил бы пережитое в Космосе так отчетливо.

Между прочим, я узнал, опять-таки от Бен Коли, что мой неразумный поступок в Великом Центре Гриза (прикосновение к сановнику) имел последствия гораздо более серьезные, чем те, свидетелем которых я явился. Этот инцидент стал известен в Центре с большим опозданием, то есть уже после нашего отлета в Космос, благодаря одному проржавевшему роботу, который находился на складе отбросов; робот как-то успел передать свою информацию механическому мозгу Центра, который со своей стороны сразу же пошевелил одной из клавиш под неподвижными пальцами дежурного Гризера. (Это был не первый случай, когда клавиши управляли гризерами, вместо обратного). Гризер на минуту проснулся от своего летаргического сна и попытался бы нажать на клавишу генераторов космических лучей, которые превратили бы в облако космической пыли как Большую Желтую звезду, так и саму Гриз, а, быть может, и наш Большой дисколет. Только какая-то незначительная закупорка его правой мозговой артерии помешала ему выполнить свое намерение. И все-таки он обратился к двум другим Призерам, а те обратились за советом к сановникам, которые со своей стороны сунули данный вопрос в свои белые папки для дальнейшего рассмотрения и таким образом этот инцидент заглох. Это был, по словам Бен Коли, — единственный случай в истории Космоса, когда бюрократия оказала неоценимую услугу жизни.

Не знаю как долго фиксировали мою память. Большая часть сеансов приходилась во время сна, а мой сон был глубоким и продолжительным. Во всяком случае, когда я вышел из камеры и увидел в первый раз своего сына, он уже вполне связно говорил и сам ходил в солярий-эдьюкатор, где росло новое поколение маленьких превениан.

Очаровательным малышом был мой сын. Черноволосый — в свою мать, он рос неимоверно быстро, как любой превенианин, но в остальном был точной моей копией — зеленые глаза, длинный любопытный французский нос, и трудно поддавался воспитанию. Последнее обстоятельство заставило Высший Совет оставить его у нас с Йер Коли, вместо того, чтобы поместить навсегда в эдьюкатор, как всех остальных детей. В эдьюкатор, конечно же, он ходил каждый день, но вечером возвращался домой и мы с Йер Коли дополняли его воспитание домашними средствами.

Мы назвали его Кил, в честь нашего друга Кила Нери, так что полное его имя было Кил Луи Гиле. Кил Нери и Сел Акл назвали свою дочь в мою честь именем Луизет и таким образом французские имена проникли в Космос. К концу моего путешествия на Большом космолете уже было несколько Жанов, одна Мари, одна Жозет, три Кола и один Пьер. Так что, если когда-нибудь француз попадет на дисколет, он окажется среди своих, а Франция может претендовать на право собственности на Галактику — эту патриотическую заслугу я осмеливаюсь приписать себе…

Как я уже говорил, Кил Гиле трудно поддавался воспитанию, но это не означает, что он был тупым или недоразвитым. Наоборот. На четвертом году жизни он уже спорил со своей матерью по вопросам интергалактической релятивности времени и пространства; он доказывал, что сходство явлений приводит к аннигиляции этих двух главных форм бытия и по этой причине профессия его отца теряет свой смысл — мысль, которая, как мне помнится, доставила большое удовольствие Ртэслри… В сущности, сложности его воспитания выражались лишь в том, что мы с трудом отучили его кивать головой на каждое слово, произнесенное взрослым. Йер ахала и охала, уверяя меня, что это — чисто земное качество. Она была права, но я возражал ей, пытаясь убедить, что у нас, французов, кивок головой — скорее выражение врожденной вежливости или инстинкта самосохранения в эпоху Президентов, чем знак согласия. И каково же было мое ликование, можете себе представить, когда однажды она стала доказывать сыну, что не нужно делать обратное сальто, потому что его ноги еще недостаточно устойчивы, а он, после того как несколько раз самым смиренным образом кивнул головой, сделал именно такое сальто у нее на глазах.

Йер была потрясена:

— Но он же только что согласился с моими доводами?

— Что же делать, — сказал я. — Он — наполовину француз, как ты сама утверждаешь… Верно, что в далеком прошлом французы чаще подставляли голову под гильотину, чем соглашались кивать ею, но впоследствии они были вынуждены сохранять внешние атрибуты государственной дисциплины… Я, однако, всегда верил, что это до поры, до времени…

— Но если вы, земляне, действительно обладаете такой психической устойчивостью, то весь наш Эксперимент становиться лишним…

Нет, я непременно должна поговорить с Бан Имаяном.

Она была очень взволнована и сразу ушла.

На следующий день Секл Имаян позвал меня в свой кабинет в Дом Разума. После церемонии приветствий он пригласил меня сесть на один из невидимых стульев возле его невидимого стола, где хрустальный диктофон, книги и ручка просто висели в воздухе.

— Луи Гиле, — сказал он, внимательно глядя на меня своими мудрыми черными глазами. — Вы с вашим сыном создали Йер Коли заботы и вместе с тем вселили в нее некоторые иллюзии.

— Не нарочно, — сказал я виновато.

— Ничего, не беспокойтесь. Я вам все разъясню… Ваша земная способность внешне приспосабливаться к определенной обстановке для того, чтобы сохранить мысль, заставила вашу жену допустить, что мы могли бы обойтись и без нашего Эксперимента, то есть, мы напрасно показывали вам Космос. Но я придерживаюсь другого мнения, Луи. Знаете ли вы, над чем, в сущности, вам необходимо было бы подумать? Над методом физических действий…

— Но это театральная теория, Бан Имаян.

— Прежде всего это — верная психологическая теория. Улыбайтесь, когда вам грустно, вы, земляне, к счастью, можете улыбаться, и вы увидите — ваше настроение улучшится. То есть вы начнете улыбаться искренне. Притворитесь оскорбленным, когда вам делают комплименты, и вы дойдете до того, что когда-нибудь ваш лучший друг получит от вас пощечину… Я хочу сказать, что физические действия приводят к психической перестройке и в конце концов вы начинаете соответствовать вашему внешнему поведению. Понимаете?

Не дожидаясь моего ответа, он пригласил меня пройти в Большой зал Дома. В то время, как мы шли по коридору, я ломал голову над его словами. Черт бы побрал этого превенианского мудреца, он все-таки загнал меня в угол! Потому что я сразу же вспомнил историю одного нашего французского философа начала двадцать первого века. О нем рассказывали, что он начал свою карьеру несколькими гениальными трудами, в которых отрицал весь существующий общественный порядок и, в частности, обрушивался на римские имена наших президентов — что было опаснее даже отрицания порядка. Он доказывал, что все течет и изменяется, следовательно, глупо использовать древние имена, как и древние формы управления. Но вот однажды его пригласили на официальный прием в Ке д'Орсе. Он был настолько известным во всем мире, что просто неприлично было не пригласить его. На этом приеме присутствовал и сам Президент, который первым принял римское имя; проходя мимо гостей — французов и иностранцев, он благосклонно кивал им головой. Только перед философом остановился, наверное, из любопытства. Подал ему руку, спросил о здоровье. Философ любезно поклонился (не забывайте, что он тоже был французом), но при этом тут же нашел способ развить перед Президентом свою теорию о римских именах. Президент улыбнулся и ответил, что философ, наверное, прав, но, что ему, Президенту, обстоятельства не позволяют назвать себя по-другому, кроме как Калигула — во имя блага Восьмой республики, — на что философ возразил, что благо едва ли пострадало бы от имени Марсель Буше, которое было настоящим именем Президента. Завязался спор, вызвавший живой интерес у присутствующих. На следующий день мировая пресса была полна восторгов и анекдотов по поводу французского демократизма Президента, а философ был очень удивлен, когда его пригласили во второй раз на прием, уже в президентский дворец на Шан-з-Элизе. Там Президент опять уделил ему внимание и они оба, любезно кивая друг другу, снова заспорили о значении имен. По мнению философа, носить имя Буше было не так уж плохо, так как мясо являлось одним из основных продуктов питания французской нации, но Президент находил это имя простонародным… Постепенно философ привык к приемам и поклонам. В научных кругах он продолжал отстаивать свое учение. Но случаи, когда было необходимо соблюдать этикет, настолько участились, что в конце концов никто не удивился, когда однажды он опубликовал новый труд, где аргументированно доказал, что римские имена действительно не очень уместны, но, с другой стороны, они являются счастливой находкой для Франции. Только кое-кто из старых наборщиков, которые помнили еще конфискованные и сожженные книги философа, были несколько смущены, но меж собой они говорили, что он, наверное, заболел старческим склерозом. На это, однако, философ ответил публично: цитируя их осторожный шепот, он посоветовал, чтобы наборщиков поместили в самую лучшую психиатрическую больницу Калигулы.

Так пришел конец этой полемике. А вместе с ней — и философу…

Безусловно, я не рассказал об этом воспоминании Бан Имаяну, опять же заботясь о чести Франции, но не мог и не согласиться с его суждениями.

Меж тем мы уже были в Большом зале. Потолок-карта Галактики светилась, как всегда. Секл Имаян подошел к трехэтажному «роялю» и, манипулируя клавишами, переместил карту пониже.

— Да, — задумчиво протянул он. — Вы, несмотря на вашу «Историю грядущего века», слишком переоцениваете земную психику. Очевидно, придется еще немного попутешествовать.

Он нажал уже на другую клавишу. Светящаяся стрела пронзила всю карту Галактики и остановилась в самом дальнем ее конце. Там поблескивали несколько оранжевых искорок.

— Турцтвиц, — сказал Секл Имаян. — Или, на вашем языке, Созвездие Мирного заката. Две из этих оранжевых звезд вращаются вокруг планеты Эргон. С завтрашнего дня мы направляем дисколет туда.

Меня прошиб пот. Расстояние, которое отделяло нас от Турцтвиц, в соответствии с масштабами карты составляло тысячу световых лет.

— Но что мы там будем делать? — пробормотал я.

— Вы дополните свои знания о галактических цивилизациях. Эргон третья и последняя. Гриз и вашу вы уже знаете.

— Секл Имаян, — умоляюще промолвил я, — если я увижу что-то подобное Гризу, то…

— О, нет, Луи. Вы увидите нечто совершенно отличное — эволюционирующую цивилизацию. Это вам нужно для того, чтобы вы могли «переварить» Гриз. Конечно, до Эргона несколько далековато, но истина никогда не постигается быстро.

С этого дня Большой дисколет перемещался в пространстве так быстро, как только мог, и пролетал по десять отсеков в час. Основную часть времени мы все пребывали в анабиозе, то есть весь дисколет превращался в нечто вроде холодильника, где замораживают для того, чтобы сохранить от пагубного влияния времени. Размораживаясь, мы чувствовали себя как рыбы, которых вот-вот опустят в кипящее масло.

Между состоянием анабиоза жизнь на Большом дисколете продолжалась так, будто в промежутках ничего и не происходило. Мы летели через усыпанную звездами центральную часть Галактики и часто открывали «окна» потолка дисколета, чтобы полюбоваться на белые, голубые, желтые, зеленые, красные, фиолетовые и прочие звезды, очень красивые, но, увы, без каких бы то ни было планет возле них, поэтому мы не могли пополнить свои запасы материи для кухни.

Естественно, мы встречались с так называемыми белыми и черными карликами, то есть угасающими или уже угасшими звездами, но не обращали на них внимания, так как они давно сошли со сцены. Одним из наших развлечений было вычисление их возраста — что нам почти никогда не удавалось.

А вообще-то наши будни протекали незаметно. Кил Луи отучился кивать головой. Мы с Йер усиленно готовили появление второго ребенка, на этот раз женского пола. Высший Совет Разума занимался проблемами, которые возникнут в грядущее миллионолетие в Галактике и вне ее. Лала Ки и ее супруг, очень симпатичный инструктор по превенианскому спорту, обзавелись третьим ребенком без облучения; Бан Имаян схватился за голову, но в конце концов решил, что небольшой прирост населения дисколета не будет фатальным. Сел Акл устроила несколько выставок своих скульптур: одно из ее произведений называлось «Разум в состоянии покоя» и было удивительно похоже на парадный цилиндр одного нашего французского социолога, который всю жизнь доказывал, что все существующее — высококачественно и не подлежит никакому сомнению. Услышав это мое сравнение, Кил Нери захотел узнать приблизительные размеры парадного цилиндра и тут же вычислил, что умственные кванты, которые излучал мозг социолога, равняются — 0,00000… - открытие, которое положительно вызвало бы фурор среди французской публики. С этого момента число — 0,00000 было названо Килиевым числом и использовалось превенианами в качестве единицы меры гениальности. Но с этого же момента я, однако, охладел к Кил Нери — боялся, как бы ему не пришло в голову узнать размеры и моей шляпы.

Так и шли наши превенианские дни и ночи, до тех пор, пока однажды, после продолжительного анабиоза, я не услышал нежный шепот Йер Коли:

— Луи, проснись, пора готовиться к посадке — вот она:

Чудная планета Эргон

Йер довольно долго растирала мой замерзший висок, поскольку мы, земляне, не привыкли к анабиозу и вообще им не пользуемся, кроме как в случае полного житейского краха. На этот раз Йер была совсем спокойна. Из этого я сделал вывод, что на Эргоне мне не грозят никакие опасности и радостно вскочил с нашей силовой кровати.

Мой оптимизм подтвердил Ртэслри. Он сообщил, что на Эргон мы выйдем без спирали для искажения пространства — только с дешифратором в левом ухе и под языком и с антигравитатором в кармане. С нами должна пойти, я не понял почему, только Лала Ки.

Наши костюмы для путешествия на этот раз были очень оригинальными. Чтобы не отличаться от аборигенов планеты, мы оделись так же, как они: атласные бриджи, затянутые под коленями золотыми завязками, белые гольфы, заканчивающиеся легкими, но прочными тапочками, широкая белая блуза. Спереди, на груди, блуза была украшена эргонской вышивкой — коричневым кругом, пронзенным надломленной стрелой, наподобие молнии. На головы мы надели широкополые шляпы, вроде сомбреро и таким образом стали похожими на южноамериканских туристов, которые собираются осматривать чудеса Соединенных Штатов.

У Эргона не было цветной светящейся оболочки, и это сразу внушило мне доверие и симпатию. Эргон был просто населенной планетой, немного большей, чем Земля, и, естественно, более развитой. Однако он вращался вокруг одной двойной звезды, а точнее вокруг двух оранжевых звезд, описывая восьмерки по этой причине эргонцы не знали, что такое ночь и радовались вечному и яркому дню. У планеты было два естественных спутника, также хорошо освещенных; они не были видны с ее поверхности и, как я узнал, это оказывало определенное значение для постоянно хорошего настроения эргонцев. Но об этом — позже.

Думаю, что этих космических данных на первое время достаточно для вас, братья земляне, чтобы сориентироваться в обстановке.

Что касается эргонологических особенностей планеты, я только скажу, что на ней имелся один-единственный континент, занимающий треть ее поверхности, остальное было океаном. А по сведениям превениан эволюция эргонской цивилизации определялась в прошлом не социальной борьбой, а непрерывными мутациями в мозговой коре эргонцев, вызванными жесткой радиацией двух оранжевых солнц. К тому времени, однако, когда мы посетили Эргон, мутации уже сделали свое дело и были прекращены — не без помощи науки и искусства, как мы увидим, и на планете наступило благодатное равновесие.

На этот раз мы оставили наш небольшой дисколет на орбите около планеты и, используя антигравитаторы, спустились прямо в ее столицу Фелисите — так мне перевел Ртэслри название столицы. (Имейте в виду, что за небольшими исключениями все эргонские названия и дальше будут передаваться мной только в переводе). Мы приземлились на крышу самого высокого здания Фелисите. Это здание оказалось каким-то храмом, единственным храмом Эргона, и носило название Храм Статус-кво. (В сущности на эргонском языке, между прочим невероятно описательном, это звучало приблизительно так: «Большой золотой дом для торжественных церемоний, посвященных Вечной Незыблемости и трем принципам Йауиюайя, имеющих своей целью сохранение правового порядка во Вселенной и, в частности, на Эргоне». Совершенно ясно, что если я стану произносить эргонские названия без известной адаптации, это отнимет у меня много времени и я не успею рассказать вам ничего существенного.) Итак, мы находились на крыше Храма, точнее, на его единственном квадратном куполе. Внизу под нами простиралась эргонская столица с квадратными прозрачными зданиями, легкими и воздушными, словно дрожащими в оранжевом отблеске двух оранжевых звезд, с прямоугольными улицами, квадратными площадями, квадратными крышами и кубообразными транспортными средствами, летящими по улицам. Вообще все здесь было квадратным, четырехугольным или кубическим, в отличие от круглых форм на Гризе и на Большом дисколете, и я в первый момент воспринял Фелисите как материализованную идею наших французских кубистов. Ртэслри, однако, вывел меня из заблуждения, объяснив, что эта кубоквадратная симфония является лишь выражением чувства порядка и гармонии у эргонцев. Некоторое нарушение гармонии допускали сами эргонцы, форма тела которых была овальной, особенно у эргонок.

Мы поспешили спуститься на большую площадь перед Храмом.

Отсюда мы могли уже оценить и его величественный вид. Квадратный купол, где мы только что были, терялся в небесах. К главному входу вела лестница с двумястами ступеньками. Стены Храма были абсолютно прозрачными, так что все, находившееся внутри, было видно. В тот момент Храм был пустым и внутри вообще ничего не было, кроме громадной пирамиды из желтого блестящего металла с высеченными ступеньками. Пирамида находилась точно под куполом.

Рядом с ней, на этой же высоте, возвышалась тонкая ажурная металлическая конструкция, подобная башне, с площадкой наверху. Площадка была окружена несколькими стреловидными серебристыми прутьями, обращенными своими остриями к куполу. Вот и все убранство.

Мостовая самой площади перед Храмом была гладко-желтой, с металлическим блеском. Лала Ки нагнулась, отковырнула от мостовой крошечный кусочек и поднесла его к глазам.

— Золото, — неодобрительно сказала она. — Какая безвкусица! Человек может ослепнуть от этого блеска.

— Человек — да, — пробулькал Ртэслри. — Но эргонцы привыкли. Не забывайте про два оранжевых солнца.

Гораздо интереснее, однако, оказалась небольшая толпа эргонцев, собравшихся перед Храмом. Они взирали на него с радостью и благоговением. Внешне они почти ничем не отличались от нас, потому что мы были одеты так же, только вот все они были с голубыми глазами и все без исключения улыбались. Это была восхитительная картина: в оранжевом свете эргонского дня их зубы блестели, как лепестки подснежников. У них был такой жизнерадостный вид, что я почувствовал неловкость за моих друзей-превениан с их печальными глазами. Оказалось, что почувствовали себя неловко и сами эргонцы.

Мы уже собирались уходить с площади, когда один из них обратился к нам с сияющей улыбкой:

— Йоооаоаоо? Ууоюй ый ааао? (Почему вы не улыбаетесь? Может быть, у вас болят зубы? Или вы нездешние?)

— Еео. Яео яой. (Именно. И то, и другое), — сразу ответил Ртэслри, поражая меня своим совершенным знанием эргонского языка.

Но еще больше меня удивил сам эргонский язык. Он состоял, как видите, только из гласных и сразу очаровал меня своей неповторимой звучностью — как часто случается на чужих планетах. Это была песня, щебетание, а не говор. Скорее, если быть более точным, эргонский язык был похож на утреннюю распевку оперного певца. Я вспомнил, что, в сущности, столица Эргона называлась Айюояйои — Городом божественной песни, — но превениане, зная, что тот, кто поет, о зле не помышляет, а кто не помышляет о зле, тот счастливчик, перевели мне его название словом Фелисите.

После ответа Ртэслри, улыбка фелиситеанина стала еще шире.

— Пройдите в первое же кибер-доорство, которое вам попадется по пути, там полечат ваши зубы, — посоветовал он нам. — Вы с какого конца планеты?

— С верхнего, — ответил всезнающий Ртэслри. — Из Йы Уа.

— О, понимаю. Там немного прохладнее. Но здесь вы должны привыкнуть улыбаться. На первое время, пока усвоите наши столичные нравы, обзаведитесь табличками, что вы из Йы Уа. Тогда вам не надо будет слишком долго объясняться с кибер-доорами.

— Благодарю, — сказал Ртэслри.

Фелиситеанин послал нам очаровательную улыбку. Мы поспешили повесить на грудь, рядом с коричневым кругом с молнией, надпись «Йы Уа».

— Ртэслри, — сказала Лала Ки, — этот абориген два раза вспоминал о каких-то кибер-доорах. Что они собой представляют?

— А, вы их увидите. Обыкновенные роботы-киберы, которые поддерживают порядок и хорошее настроение на планете. В силу древнего предрассудка, коренное население здесь не любит этой профессии. Она вверена машинам, которые умеют думать только в рамках своей должности.

— Но нас посылают к ним лечить зубы. Неужели они и зубные врачи? — спросил я.

— По совместительству, — ответил, как всегда коротко, Ртэслри. — Пошли дальше.

Мы вышли на одну из улиц Фелисите, широкую и прямую, как и все улицы здесь. На ней не было тротуаров, все полотно улицы использовалось пешеходами — и я еще раз восхитился разуму эргонцев. Они двигались в двух направлениях чинно и молчаливо, озаренные своими вечными улыбками. Двигались медленно, не так медленно, как гризиане, но все-таки… И я отнес это за счет их врожденного чувства достоинства. Что касается их транспортных средств, то они бесшумно пролетали на различной высоте над улицей и крышами, но всегда строго по прямой. Когда надо было повернуть, они останавливались в воздухе, поворачивались вокруг своей оси, на сколько было нужно, и потом уже летели в нужном им направлении. Они имели форму небольших прозрачных кубов на пять-шесть пассажиров или больших прозрачных гробов — для более широкой публики. Вообще все здесь было прозрачным и строгой геометрической формы, кроме самих эргонцев.

Нет, братья земляне, такого чудесного порядка и дисциплины вы не встречали, я уверен, даже в городах Нибелунгии. Я не видел ни одного фелиситеанина, который бы кого-нибудь толкнул или обогнал, а Ртэслри сказал, что это относится ко всем эргонцам. Когда я выразил свое удивление, Ртэслри добавил:

— Посмотрите под ноги, Луи.

Я посмотрел. Черт возьми! Увлекшись летающими машинами и улыбками, я не заметил, что все желтое полотно улицы было прорезано широкими, прямыми, коричневыми линиями, по которым шагали фелиситеане. Мы сами шли по одной из таких линий. Я также обнаружил, что фелиситеане движутся на расстоянии трех метров один за другим и двух метров от локтя до локтя и никогда не нарушают этих дистанций. Когда они хотели изменить направление, то поступали точно так же, как транспортные средства — останавливались, проделывали поворот влево или вправо и продолжали свой путь. Если же они хотели вернуться, то выжидали, пока на соседней коричневой линии освободится пространство в шесть метров, перешагивали туда и, повернувшись, направлялись в обратную сторону. При этом все они были одинаково одеты — мужчины, женщины, дети что еще более усиливало эффект этой чудной дисциплины.

Конечно, эргонцы были живыми существами. Случалось, кто-то из них вдруг терял равновесие и сходил с коричневой дорожки — из-за головокружения или же из-за того, что какая-то случайная мысль оказывалась слишком тяжелой для головы. Тут же пешеходы по всей дорожке останавливались и терпеливо ждали до тех пор, пока не появится один или несколько киберов. Эти чудесные, почти мыслящие машины, размером не больше английского пуделя, снабженные восемью членистыми металлическими конечностями и зелеными видеолинзами во всех частях тела, включая и зад, быстро прибегали, хватали сошедшего с дорожки эргонца и деликатно водворяли его обратно. Потом они исчезали, а водворенный продолжал свой путь в том же ритме. Только до этого он какое-то время еще кланялся налево и направо, повторяя:

— Ео аиие! Ая Доор Иаео ыя иииии! (Простите меня, я ошибся, если это повторится — пусть меня проклянет Супердоор!).

— Какое чувство гражданской ответственности, — воскликнула Лала Ки, которая шла в трех метрах передо мной.

— О, что вам еще предстоит увидеть! — пообещал Ртэслри, идя в трех метрах позади меня. — Кругом и направо, Луи.

Мы с Лала Ки выполнили команду и спустя некоторое время вместе с Ртэслри остановились перед одним из прозрачных зданий Фелисите.

— Куда мы направляемся, Ртэслри? — сообразил спросить я.

— К одному приятелю.

— Неужели у вас и здесь есть приятели?

Ртэслри только указал на дверь здания, Мы вошли в квадратный вестибюль, нечто невидимое подняло нас на восьмой этаж, — из чего я сделал вывод, что в техническом отношении эргонцы также намного опередили нас, землян, — и очень скоро оказались в жилище двух сравнительно молодых эргонцев, мужа и жены. Мужа Ртэслри представил нам как Юй Оа — он был главным библиотекарем в Пантеоне интелохахохов (что бы это значило?); его жена — мадам Оа, работала программисткой в одном из заводов по производству киберов. Оба встретили нас радушными эргонскими улыбками, правда не такими широкими, как у нормальных эргонцев и даже немного печальными, как мне показалось.

— Ртэслри, мы вас не ждали, — спокойно сказал Юй Оа, как будто бы до сих пор их разделяло не пространство Галактики, а всего одна-две улицы Фелисите. — Откуда вы?

— С Земли.

Юй Оа явно ничего не понял, но когда Ртэслри дал ему краткие координаты Солнечной системы, он вспомнил:

— Ах да, тот аппендикс Галактики, как вы его назвали в прошлый раз. Нашли что-нибудь там?

Ртэслри указал на меня и при этом намекнул, что я типичный землянин. Я поклонился. Юй Оа пришел в себя.

— О! — сказал он на своем поющем языке. — И чем же вас так привлекла наша планета, мсье Гиле?

Что я мог ему ответить? Что просто другие «привлекли» меня сюда и высадили на этой планете? Это было бы невежливо. Ртэслри пришел мне на помощь:

— Мсье Гиле желал бы познакомиться с жизнью на Эргоне. Но имейте в виду, Юй Оа, у нас мало времени.

— Насколько мне известно, вы располагаете тысячелетиями, Ртэслри, — удивился Юй Оа.

— Да, во мы не знаем, каким временем располагает Земля.

— В таком случае мы вам покажем только самое интересное, — обернулся ко мне Юй Оа с любезной улыбкой. — Но сначала давайте перекусим.

Пока мы сидели за трапезой в единственной комнате супругов Оа, я успел заметить, что это прозрачное снаружи жилище, в сущности, — очень уютное, поскольку изнутри абсолютно не было видно, что происходило снаружи. Меня это удивило, так как должно было быть наоборот, а именно — изнутри видеть, а снаружи нет. Хозяйка заметила мое недоумение.

— У нас на Эргоне, мсье Гиле, еще не все слышно, но все видно. У нас считается аморальным, если то, что вы делаете, не видно с улицы, из соседних окон или, по крайней мере, с наблюдательной башни ближайшего робото-доорства.

Воздух Эргона благоприятно подействовал на наши желудки, и мы за ужином все время молчали. Мадам Оа поднесла нам по тарелке какого-то кушанья и по рюмке желтой жидкости.

— Очень полезно, — сказала она, поднимая рюмку и чокаясь с нами. — За вас, мсье Гиле! За вас Лала Ки! С уважаемым Ртэслри мы уже знакомы…

Все мы отпили немного жидкости. Она имела приятный вкус солода, приправленного размельченным кирпичом. Лала Ки сразу спросила, где находится ванная комната. В то время как мы ее ждали, мадам Оа хвалила свое угощенье:

— Ешьте спокойно и без страха, дорогие гости. Сегодня — пятый день декады и, следовательно, кушанье, которое перед вами — наше пентаблюдо. Попробуйте его.

Я попробовал его. Огляделся. Ртэслри уже поглощал его без остановки, ложка за ложкой, удовлетворенно кивая. У этих превениан действительно железная воля. Или железные желудки. Заметив мое колебание, Юй Оа также съел немножко и сказал восторженно:

— Чудесная каша, мсье Гиле, не находите? Давайте поблагодарим Большое доорство, которое нас одарило ею. Теперь мы знаем, что едим каждый день декады… А как было раньше? Ужасный хаос! Каждый готовил, что ему приходило в голову и как он хотел того сам. И в результате — разные расстройства желудка, душевные болезни, невероятный беспорядок на улицах: нельзя было пройти мимо толпы упавших на колени и раскаивающихся граждан. А теперь? Каждый уже знает, что он будет есть на следующий день и самое важное, как он будет есть… Между прочим, завтра нас ждет целая полевая мышь, хорошо Поджаренная, заметьте, с гарниром из пищевой соды для облегчения… О, не думайте, что это обыкновенные полевые мыши. Нет, это синтетические маленькие зверьки, которых мы специально выращиваем для сексаблюда.

Увлеченный этим потоком слов, я не заметил, как проглотил всю кашу. Когда же я спросил, из чего она сделана, Юй Оа еще шире улыбнулся:

— Из костного мозга синтетических жуков. Однако завтра, мсье Гиле…

Я побежал следом за Лала Ки. Она как раз выходила из ванной комнаты. Собственно не из ванной, а из уборной, но в данном случае это было простительно. Так я познакомился с эргонской кухней. Каждый эргонский день в этом отношении преподносил нам новые сюрпризы. Общим во всех этих блюдах было то, что они были похожи по цвету, но не имели ни вкуса, ни запаха.

— И еще кое-что, — неумолимо продолжал Юй Оа. — Раньше, до эпохи Доорства, мы питались мясом. Но, позвольте, что это означало? Это означало, что мы, эргонцы, стихийно стремились прикончить наши стада. Но извините! Если бы мы съели стада, то чем бы мы могли похвалиться перед Ни Гилом? Как проводили бы свои выходные дни, лишившись мелодии колокольчиков? Теперь вы понимаете, почему было введено декадное меню для охахохов?

Я не понял, но из вежливости кивнул. Дала Ки, которая еще не пришла в себя от той жидкости, вмешалась в разговор:

— Юй Оа, извините, но нам не все понятно в ваших объяснениях. Что представляет собой Доорство? Кто такие охахохи? Кто этот Ни Гил?

Юй Оа и мадам Оа рассмеялись.

— Ни Гил — это планета, уважаемая Лала Ки. Зловещая планета, держащая нас постоянно в напряжении. С Эргона, правда, ее не видно, хотя она вращается вокруг тех же двух оранжевых солнц, вокруг которых вращаемся и мы. Но это не мешает нам наблюдать ее и раскрывать ее козни посредством нашего видеофоноцентра, в чем вы сами убедитесь несколько позже… А дооры и охахохи — это два основных сословия на Эргоне. Все, что требует физических усилий, поддерживающих жизнь на планете, совершается охахохами. Они равны между собой и исполняют те обязанности, которые на них возлагает доорство. А все, что определяет судьбу Эргона, решают дооры. Они не равны между собой. Они делятся на степени и подстепени, последовательно восходя к рангу Супердоора, который, со своей стороны, выше подняться не может, потому что стоит на самом верху.

— А вы к какому сословию принадлежите, Юй Оа?

— К интелохахохам. Это очень странное сословие, скорее подсословие. Оно исполняет обязанности охахохов, но не прилагает к этому физических усилий. Оно занимается умственной работой, но не принадлежит к Доорству.

— Да, — сказал Ртэслри и булькнул. — В природе наблюдаются такие явления. — Он внезапно огляделся. — Мы не слишком громко говорим, Юй Оа?

Юй Оа счастливо засмеялся:

— Совсем нет, Ртэслри. Все три мембраны повреждены.

— Какие мембраны? — спросил я.

— Юй имеет в виду три белые стены.

Действительно в комнате было три белые стены и четвертая, выкрашенная в голубоватый цвет. Я только было собирался спросить, какой цели служит голубоватая, когда она вдруг засветилась и легонько зажужжала. Мадам Оа кивнула с улыбкой:

— Как раз вовремя. Сейчас, дорогие гости, нам предстоит ежевечернее семичасовое видеоудовольствие.

Голубоватая стена комнаты, как вы уже догадываетесь, братья земляне, оказалась обыкновенным видеоэкраном. Не буду вам его подробно описывать, так как это уже сделал все тот же американец Брэдбери, о котором я упоминал ранее.

Мы наконец закончили ужин. Стол, вместе с тарелками и всем остальным, куда-то исчез и мы устремили взгляды на видеоэкран.

Сначала послышались громкие звуки фанфар. Они словно били ключом из розового тумана экрана, тумана, который клубился и мерцал, в то время как из него медленно и величественно выплыл образ какого-то эргонца во весь рост. Эргонец был в стандартных атласных бриджах, затянутых под коленями золотыми завязками, в белых гольфах и тапочках, как и все эргонцы, которых я до тех пор видел.

Только коричневый круг с золотой молнией на его блузе был большего размера и доходил до пупа. Лицо было добродушным, но властным. У эргонца были буйные золотистые волосы и хорошо ухоженная бородавка на правой щеке.

— Супердоор, — прошептал Юй Оа, не шевеля губами. — Делайте, как я, потому что он нас видит так же, как мы с вами видим его.

— Но ведь в каждом доме есть видеоэкран? — спросил я.

— Конечно.

— Тогда как можно видеть одновременно столько миллионов эргонцев?

— О, это — одна из особенностей Доорства. Наследственное качество.

И Юи Оа улыбнулся во весь рот экрану. Я сделал то же самое.

Не знаю, каково было в эту минуту бедным превенианам, которые не могли улыбаться.

Между тем, Супердоор также улыбался и его улыбка, обращенная лично к нам, становилась все шире, пока не растянулась до ушей — что не удавалось даже американскому президенту. В то же время у Супердоора был такой вид, как будто он мучительно старался что-то вспомнить и при этом усиленно чесал свой живот. Я спросил нашего хозяина, почему он чешется, и тот сообщил мне интересную подробность: все эргонцы, за небольшим исключением, уже давно думали животами. Вначале их мозг помещался в голове, но постепенно они переместили его ближе к желудку для того, чтобы получать непосредственно из него питательные соки. Именно с того момента Эргон начал процветать.

— Исключение составляют лишь часть интелохахохов и некоторые атавистические типы охахохов, — добавил Юй Оа. — Но это не меняет общей картины.

— А вы сам чем думаете? — спросил я, прежде чем понял, что мой вопрос бестактен.

— К сожалению, головой, — ответил Юй Оа.

Он явно стыдился своей аномалии.

Между тем Супердоор, озаренный розовым сиянием экрана, приветственно поднял руку ладонью наружу, как у нас на Земле это делали древние римляне и немцы Третьего рейха, и я подумал, как, в сущности, однообразна наша мать-Вселенная.

— Спокойствие и вера, эргонцы, — благочестиво произнес он. — Вера и спокойствие.

Юй Оа и его жена вскочили и поклонились. Мы последовали их примеру.

— Вера и спокойствие! — выкрикнули Юй Оа и его жена, а Ртэслри мне прошептал, что это — девиз Эргона и что, если я хочу поздороваться с кем-нибудь на улице, я должен произнести эти слова.

— Чудесный девиз, — сказал я. — Вот две вещи, которых на Земле всегда недоставало. Вера временами была, но спокойствие…

Я не успел закончить свою мысль, потому что Супердоор повторил еще раз девиз и, пожелав нам приятных зрелищ, медленно растворился в розовом сиянии… Тут же страшный гром заставил меня вскочить со стула. Весь экран заполнился молниями, пламенем, дымом и красными отблесками какого-то гигантского пожара. Потом бесшумный световой хаос заставил меня зажмурить глаза. Когда я их открыл, хаос продолжался, Раздался голос невидимого диктора: «Еще одно преступление Ни Гил, эргонцы! Еще одна жестокая космическая катастрофа сотрясла ваши экраны. Вы своими глазами видели взрыв одной планеты — результат нейтринного залпа нигилианцев. Больше того: залп вызвал появление сверхновой звезды».

Световой хаос на экране усилился и еще один взрыв, мощнее первого, потряс здание. Я уже готов был бежать, но рука Ртэслри удержала меня:

— Спокойствие и вера, Луи. Не забывайте, что вы эргонец из Йы Уа… А то, что вы видели, — не более чем забавный фейерверк.

Я смотрел на него с определенным страхом. Ничего себе фейерверк! Гибель целых планет, страшный взрыв звезды, который мог уничтожить любой зародыш жизни на расстоянии миллиардов километров в пространстве, этот превенианский Мефистофель называл фейерверком!.. Мне хотелось плакать от страха и жалости, но снова раздался голос-диктора: «А вот и они сами нигилианцы. Смотрите! Внимательно смотрите, эргонцы!» Под звук воющей мистической мелодии, от которой у меня побежали мурашки. по телу, на экране появились три невероятных существа. У них было по две головы, Головы так обросли волосами, что сквозь этот волосяной покров едва виднелись их злобные глазки, и глазки эти уставились прямо на нас. Их лица были серо-коричневыми и какими-то помятыми, будто были сделаны из упаковочной бумаги.

Они были в военной защитной одежде кроваво-красного цвета, а свои шлемы держали в руках. За ними виднелась какая-то гигантская, цилиндрической формы установка, которая еще дымилась, — очевидно орудие, совершившее гибельный залп, Трое нигилианцев кровожадно крутили своими драконьими головами, переглядываясь, Потом они откуда-то вытащили по одной целой ноге (она могла быть человеческой, превенианской или эргонской) и стали с аппетитом ее жрать.

Мне стало плохо. Но голос диктора, теперь уже мягкий и торжественный, снова вернул меня к бытию: «Спокойствие, эргонцы! Спокойствие и вера!» «Какое может быть спокойствие, сказал я себе, когда мой мозг превратился в суп от этих громов и молний!» Но диктор был прав.

Сумрак Ни Гил со страшными головами нигилианцев исчез. Его сменил лучезарный оранжевый блеск и в этом блеске появились белокурые головы трех молодых эргонцев — также в военной одежде и со шлемами в руках. Молодые эргонцы смотрели вверх к небу и презрительно улыбались. Я с удовольствием отметил про себя, что их военные доспехи и шлемы были точно такие же, как и у нигилианцев, только зеленого цвета, Когда я поделился этим с Ртэслри, он похлопал меня по плечу:

— Браво, Луи. Вы наблюдательны.

Лица эргонцев были прекрасны, как лицо Аполлона Бельведерского. Потом и они исчезли. На экране замелькали бесконечные колонны медленно марширующих эргонцев в зеленых доспехах.

— Вы видите охахохов в их второй ипостаси, — заметил Юй Оа.

— А какая первая? — спросил я.

— Работа.

Ответ был настолько прост, что мне стало стыдно, почему я не догадался сам. Только — почему эти колонны маршировали так медленно?

— О, это легко объяснимо, — сказала мадам Оа. — У всех эргонцев, которые думают животами, замедленные движения и рефлексы.

Это, конечно же, неудобство, но оно неизбежно, если иметь в виду, что от желудка до глаз, ушей и других органов расстояние значительно больше, чем у тех, кто носит мозг в голове.

— А как — у дооров? — спросил я.

— Они не составляют исключения. К тому же быстрые рефлексы им давно уже не нужны: целое тысячелетие охахохи не создают им никаких беспокойств…

«А сейчас, дорогие эргонцы, небольшая сенсация, — сказал диктор, появившийся на миг на экране; у него были отвисшие актерские щеки, накрашенные помадой губы и он кланялся налево и направо, как будто действительно беседовал с эргонцами. — Мы находимся в Зале интелохахохов Фелисите (Айюояйои, сказал он в действительности, но не пытайтесь произнести это слово!). Кардинальный диспут, которого вы так давно ожидали, подходит к концу. Тема его звучит так: существует ли Большой Космос и, если существует, как он может быть приспособлен к первоочередным нуждам Доорства… Но давайте лучше включим Зал…»

На экране возникли контуры какого-то помещения. Оно было очень просторное и гладкое, как бы лишенное всего, кроме нескольких улыбающихся эргонцев в длинных белых рясах. (Я в первый раз видел эргонцев, одетых так, но Юй Оа сказал мне, что интелохахехи Фелисите, которых закон признал таковыми, одеваются только так — это означает добрые намерения и девственный интеллект). Интелохахохи, приподнимая полы своих ряс, поскольку они им немного мешали, подбрасывали большой круглый мяч. Мяч летал от одного к другому медленно и осторожно, но все-таки иногда случалось, ударял кого-то по носу, когда его не успевали поймать, Потерпевший, делая вид, что ему совсем не больно, кланялся влево, вправо, вперед и назад. Тогда в Зале раздавался громкий смех. Звонче всех и счастливее всех смеялся сам интелохахох с расквашенным носом.

Это действительно было очень весело, и я смеялся от всей души, ожидая все-таки начала диспута. Но этого не произошло: он сразу же подошел к концу. Один из интелохахохов приподнял рясу до живота и подбросил мяч немного сильнее, чем того Можно было ожидать.

Тот, кто должен был его поймать, не поймал. Все остальные сразу же отскочили в сторону и около злополучного интелохахоха образовался большой пустой круг. Немного позже за его спиной открылась темная дыра в полу. Интелохахох посмотрел на упущенный мяч, на пустой круг, и его улыбка немного поблекла. А когда, оборачиваясь назад, он увидел дыру в полу, улыбки совсем не стало. (Тогда я в первый и последний раз видел эргонца без улыбки). Интелохахох закрыл глаза, отступил назад и провалился в дыру. После чего мяч снова начал летать между хилыми руками его коллег. Они как будто даже не заметили его исчезновения, потому что дыра в полу закрылась и ничто уже не напоминало о ее существовании.

— Странный диспут, — сказал я. — Очень интересный матч.

Ртэслри булькнул. Лала Ки стала еще печальнее — она смотрела на жизнь слишком серьезно. Юй Оа и его супруга не проявили никаких признаков волнения.

«Как видите, дорогие эргонцы, — заговорил диктор, — приверженцы абсурдной теории, что Большой Космос существует независимо от наших эргонских потребностей, потерпели поражение. Это показывает, что наши интелохахохи не лишены здравого смысла. А сейчас…»

Дальше начались спортивные состязания с мячом, которые ничем не отличались от философского диалога между интелохахохами. Нам показали несколько бытовых сцен из жизни эргонцев: отец бил своего сына палочкой по голове для того, чтобы опустить его мозг немного ниже, то есть туда, где был и его собственный; хирург пытался вшить пациенту легкое молодого теленка, потому что пациент разорвал свое от крика на каком-то торжестве. Несколько улыбающихся эргонок играли в чехарду, перепрыгивая друг через друга, потому что они еще не нашли мужчин, чтобы играть с ними; юноша делал отчаянные попытки забраться на высокий гладкий столб, но все время сползал вниз, едва достигнув середины — диктор объяснил неудачи молодого эргонца его неопытностью и слабыми локтями и так далее…

Для меня все это были знакомые вещи и я осторожно спросил хозяев, нельзя ли выключить видеоэкран, чтобы отдохнуть.

— Это невозможно, — ответил Юй Оа, — и включение, и выключение производится Центром.

Я посмотрел на часы. Видеоудовольствие продолжалось уже три часа. Оставалось еще четыре. Я смирился. Пришлось самым тривиальным образом провести этот эргонский вечер, как обычно проводили вечера и миллионы моих соотечественников на Земле. Под конец я почувствовал, что глаза, устремленные на экран, покраснели, голова — стала ватной, а сам я, если посмотреть со стороны, наверное, был похож на одного генетического идиота из нашего Сен-Дени, которого все знали, и который предлагал каждому встречному ржавую пуговку с брюк за пять миллионов франков — именно столько денег было ему необходимо, чтобы купить Атлантический океан и отнести его домой, потому что его сестра нуждалась в морских ваннах…

Наконец экран погас, и мы легли спать в единственной комнате супругов Оа. Превениане быстро заснули. Уже засыпая, я вдруг услышал сдавленный шепот Юй Оа:

— Робот-доор Прим, Робот-доор Прим.

— Робот-доор Прим слушает, — произнес металлический голос откуда-то с потолка.

— Робот-доор Прим, могу ли я лечь к своей жене? — Все так же тихо спросил Юй.

Последовала долгая пауза.

— Ты уже опоздал, Юй Оа, — наконец ответил металлический голос. — Квота для новосоздаваемых эргонцев на этот вечер выполнена. В эти сутки умерло триста восемьдесят шесть тысяч семьсот двадцать четыре эргонца и точно столько же разрешений уже дано.

— Робот-доор Прим, — умоляюще сказал Юй Оа, — а нет ли кого-нибудь, который в настоящий момент…

— Есть. Один отдает душу, но он скончается через три минуты после наступления новых суток… Не могу тебе помочь, Юй Оа. Займи очередь на завтра.

— Ладно, — вздохнул Юй, а потом и его жена.

Господи, сказал я себе, вот такого в моей Франции никогда не может случиться. Эти эргонцы — страшные верблюды.

И я уснул.

Не улыбайтесь, братья земляне, я под клятвой могу подтвердить и перед французским судом и даже перед квартальным полицейским Сен-Дени, что каждое слово, произнесенное из моих уст и сохраненное в этом кристальном фонографе, — сама истина и даже — что эта истина звучит слишком бледно по сравнению с яркими эргонскими фактами. Если что-то в моем рассказе вам все-таки кажется смешным, вспомните, нисколько смешными нам кажутся иногда даже нравы соседних народов, не говоря уж о более далеких, и тогда вы поймете, почему многое из того, что у нас вызывает смех и недоверие, эргонцы воспринимали вполне серьезно и еще серьезнее делали это.

Кроме того, не все то, что выглядит смешным, является таковым в действительности. Например, насколько смешным выглядели в середине двадцатого века двуногие телята с зелеными фуражками на головах и фотоаппаратами «Цайс Икон» в передних копытах, стоявшие перед Джокондой в Лувре, перед гневным Иисусом в Сикстинской капелле или перед бюстом собственного Гете в Веймаре! Но, в сущности, они совсем не были смешными. Они были авторами Орадур-сюр-Сен. Они переплетали книги золотистой человеческой кожей.

Этими же «Цайс Икон» они снимались у виселиц, или, когда, засучив рукава, бросали младенцев в рвы Бабьего яра. Так что от смешного до страшного иногда только один шаг.

Мы не будем делать этого шага. Во-первых, потому, что в увиденном и услышанном на Эргоне не было ничего страшного, и, во-вторых, — мы с Ртэслри и Лала Ки были путешественниками, туристами, наблюдателями, а ни одна из этих ролей не располагала нас к тому, чтобы воспринимать Эргон достаточно серьезно. В действительности, это была цивилизация совершенно разумная и процветающая, где все происходило по железным законам логики. Ртэслри мне даже объяснил, что перевод названия этой цивилизации словом Эргон, он имел в виду латинское «эрго», которым начинается каждая заключительная мысль. Он даже привел в пример суждение Диогена Синопского: петухи — двуноги; мы тоже двуноги; эрго, мы — петухи… Но, естественно, я не могу назвать эту планету «планетой Следовательно» или «планетой Значит» — это звучало бы слишком прозаично…

Меня разбудили звуки фанфар, идущие от стены-экрана, и первое, что я увидел, продрав глаза, была широкая доброжелательная улыбка Супердоора. Мои превениане и хозяева проснулись раньше. Они уже ели утреннее сексаблюдо, глядя с улыбкой в лицо Доора и тихонько разговаривали, не шевеля губами. Только взрывы на экране время от времени прерывали их разговор. Я вслушался и он показался мне странным: Ртэслри спрашивал Юй Оа, когда был построен Храм Статус-кво.

— Сразу же после вашего первого посещения, — ответил Юй. — Если помните, идея Храма уже витала в воздухе… С тех пор ничего не изменилось, кроме нескольких подробностей, связанных с растущей опасностью со стороны Ни Гил.

— И за все это время никакой девиации? — воскликнула Лала Ки. — Но прошло ведь уже около двух эргонских веков!

Черт побери, сказал я себе, и эргонцы такие же долгожители, как и превениане. Эти существа играют веками, как мы минутами. Идя на встречу, они, наверное, поглядывают на часы, но не паникуют, опаздывая на один или два века.

— Напротив, — сказал Юй Оа. — После построения Храма девиации временно увеличились. Известно ведь, чем точнее определено направление движения, тем более вероятными становятся и отклонения. Сами знаете, Нала Ки, если вы пойдете по канату без предварительной тренировки, вы непременно упадете… Впрочем, в последнее время девиации были сведены до минимума. Особенно после введения гастрономической декады.

— Но почему? — наивно спросила Дала Ки.

— Из-за опущения головного мозга эргонца к желудку. Даже у тех, кто его сохранил на прежнем месте, отклонения являются редким явлением.

— Естественно, — кивнул Ртэслри. — Это видно по уличному движению.

Я ничего не понял из этого загадочного диалога. Поздоровавшись, я сел, чтобы съесть свое утреннее сексаблюдо. На экране показывали вечернюю программу, только в сокращенном виде. Юй Оа любезно объяснил нам, что программа — только одна на всю декаду и все смотрят ее по три раза в день утром, в обед и вечером для того, чтобы лучше ее усвоить.

— Но какое же время остается вам для работы? — удивился я.

— О, наши сутки содержат пятьдесят три часа восемь минут и пять секунд. Для всего есть время. Видеоэкрану мы посвящаем лишь двадцать часов… Но, пора идти. Пока вы спали, я попросил разрешения у робото-доора Прим посетить сегодня Пантеон интелохахохов и Зоопарк Фелисите. Вас будет сопровождать моя супруга, потому что rt сегодня работаю. Буду ждать вас в Пантеоне. И не забывайте, что вы мои родственники из Йы Уа.

Юй Оа быстро вышел. А чуть позже мы с Ртэслри и Лала Ки, в сопровождении мадам Оа, направились в

Пантеон интелохахохов

В сущности, переводя таким образом название места, куда мы направлялись, наши интерпланетные дешифраторы были не совсем точны. Гораздо живописнее оно звучало на описательном языке эргонцев: «Большой каменный саркофаг, населенный охахохами-интеллектуалами, которым разрешено думать и изменять материю с целью достижения ее неизменности, и редуцировать ее движение до состояния абсолютного покоя как на Эргоне, так, по возможности, и во всей Вселенной». Но я понимал до некоторой степени затруднения наших дешифраторов. Ни одно краткое определение на земном или превенианском языке не смогло бы вместить все смысловое богатство этого названия. Кроме того, дешифраторы явно, хотя и ошибочно, ассоциировали саркофаг с пантеоном, а слово «интелохахохи» использовали просто для большей лаконичности.

Надо сказать, что к Пантеону интелохахохов мы направлялись, предварительно преисполненные страхопочитания. Мы отказались от летящего сундука, который предложила нам мадам Оа, для того, чтобы лучше узнать Фелисите.

Над столицей светились одновременно два оранжевых солнца — одно на закате, другое — в своем зените. У воздуха был чудесный апельсиновый цвет. На апельсиновом небе плавали круглые апельсиновые облачка, прозрачные здания блестели апельсиновым блеском, и все походило на веселый детский рисунок, увеличенный гигантским объективом. Даже те редкие фелиситеане и фелиситеанки, которые чинно двигались по улицам, ведя за руку маленьких фелиситеанчиков, уча их ходить по прямым коричневым дорожкам, казалось, были одеты в апельсиновую кожуру — настолько ярким был свет на этой планете. Иногда какой-нибудь фелиситеанчик, видимо, еще не обученный, выскальзывал из родительских рук и, громко смеясь, бросался к желтому пространству между дорожками, но сразу же ближайший кибер настигал его. Мигая многочисленными зелеными видеолинзами и ласково крутя хвостом, разумная металлическая собака осторожно хватала мальчугана за одежду и относила его родителям — при этом не забывала им напомнить, что необходимо лучше заботиться о своем наследнике. Родители смущенно улыбались. Эта идиллическая картина настолько тронула меня, что я и не заметил, как сам перешагнул через коричневую дорожку. Кибер, который помогал водворять меня обратно, какое-то время разглядывал меня своими линзами. После чего внезапно закрыл их и отстал.

— Землянин, — тихо сказала мадам Оа, не переставая улыбаться, как того требовал порядок Фелисите, — наденьте сомбреро, наши солнца плохо влияют на вас.

Действительно, жара была страшная и я поспешил напялить сомбреро. То же самое сделали Ртэслри и Лала Ки. Только мадам Оа, шедшая рядом с нами, по соседней коричневой дорожке, продолжала размахивать своим сомбреро, держа его в руке. Ее золотые волосы искрились в оранжевом утре.

— И в самом деле в Йы Уа, откуда вы приехали, коричневые дорожки еще не введены и это до какой-то степени вас извиняет…

— Извиняет за что?

— За поступок, совершенный вами только что, — ответила мадам Оа, глядя перед собой. — Но имейте ввиду, они вас запомнили.

— Кто они?

— Киберы.

— Но он был один…

— О, все роботы Эргона представляют собой единый организм. Когда вас видит один, вас видят все. И все вас запоминают.

— И что из этого следует?

— Один шаг за коричневую дорожку считается случайностью, хотя и подозрительной случайностью… Но два, и особенно три последовательных нарушения уже говорят о психическом отклонении и могут вызвать необходимость исследования верхних слоев мозга. А это иногда приводит к Зоопарку. Или еще дальше.

— Ничего не понимаю, — воскликнул я. — Объясните, прошу вас.

— Какая приятная погода, не правда ли? — неожиданно сказала мадам Оа, и я заметил на ближайшем перекрестке нескольких киберов.

Восьминогие металлические собаки сидели, образовывая своими задами некое подобий звезды. Они во все стороны мигали своими зелеными линзами и задирали вверх головы, все время принюхиваясь.

Мы прошли мимо них, жизнерадостно улыбаясь. Даже Ртэслри и Лала Ки пытались растянуть губы в улыбке. Конечно, надписи на груди, гласящие, что мы из Йы Уа, до некоторой степени оправдывали нас, и киберы ограничились тем, что пристально оглядели нас с головы до ног.

Когда мы прошли мимо, я спросил мадам Оа, что все-таки означает термин «ауойойой», который мой дешифратор перевел как «девиация». Золотоволосая эргонка мне объяснила, что ауойойой означает любое нарушение тех правил поведения, мышления и языка, которые написаны на внутренних стенах Храма Статус-кво, и которые с радостью выполняются каждым истинным эргонцем.

— Вначале, во время первого Доорства, этих правил было только двадцать пять, — продолжала мадам Оа, — при втором Доорстве они увеличились до восьмисот семидесяти, а при Третьем, то есть нынешнем, их уже семь миллионов двести сорок тысяч пятьсот двадцать шесть, и они, безусловно, охватывают все многообразие жизненных явлений. Сейчас стены Храма целиком исписаны, так что если появятся новые правила, нужно будет строить и новый Храм.

— Но как же вы запоминаете столько миллионов правил, мадам? — спросил я изумленно.

— О, этого и не нужно. Достаточно знать от трех до пяти тысяч для того, чтобы практически ни разу в жизни не ошибиться. Каждое правило логически вытекает из предыдущего и это очень облегчает запоминание. Понимаете?

— Приблизительно, — закашлялся я. — Но вы упоминали о трех Доорствах. А что было до них?

— Восемнадцать Коорств.

— А до Коорств?

— Известное количество Моорств.

— А до Моорств?

Мадам Оа посмотрела на меня и пожала плечами:

— Наверное хаос, но этого никто не мог бы сказать вам точно, мсье Гиле. Наше далекое прошлое теряется в тумане времени. Мы знаем только, что первые серьезные мутации в мозгах эргонцев под влиянием жесткой радиации двух Оранжевых солнц, вызвали появление Моорства и тем самым — установление известного порядка на планете. Именно тогда впервые были определены обязанности охахохов, как и права мооров, которые позже переросли в права кооров и дооров.

Объяснения мадам Оа разожгли мое любопытство историка. Я заинтересовался, чем отличались мооры от кооров и последние от дооров. Ртэслри, который шел за мной, пробулькал:

— Не задавайте глупых вопросов, Луи.

— Почему? — удивилась мадам Оа. — Вопрос мсье Гиле весьма уместен… Верно, что между Моорством, Коорством и Доорством имеется много общего, и это общее — их главная функция, то есть забота о благе охахохотства. Едва возникнув, мооры взяли на себя эту заботу и уже не выпускали ее.

— Неужели охахохи не могли сами о себе позаботиться?

— Могли. Но мооры великодушно приняли на себя эту обязанность для того, чтобы охахохи производили блага и для них и для себя, не отвлекаясь на посторонние вещи… Что касается отличий, они — очень существенны. Так, например, мооры и охахохи происходили из одного общего племени и различались только функционально, в то время как кооры уже происходили сами от себя, а дооры — прямо от Божественного Провидения. Кроме того, у дооров есть по одной наследственной бородавке на правой щеке, которая делает их непроницаемым как сословие, то есть ни один охахох или интелохахох не мог бы незаметно включиться в Доорство — что ранее иногда случалось и вызывало беспорядки.

Ртэслри неудержимо булькал, но это меня не смутило и я продолжал задавать вопросы. Выяснилось, что весь этот ряд очень разумен, потому что вот уже три эргонских века (а эргонские века в два раза дольше земных) на планете царило абсолютное спокойствие.

— Но в таком случае зачем вам все эти киберы-дооры? — спросил я.

— Лишняя гарантия никогда не помешает, — сказала со своей вечной улыбкой мадам Оа. — Все еще случаются отклонения, которые некоторые эргонцы пытаются скрыть.

— А разве другие их признают?

— Конечно. Это — первая обязанность каждого эргонца. Почувствовав в себе отклонение, даже если оно еще не отразилось на его поведении или языке, эргонец отправляется в ближайшее роботодоорство и объявляет о нем. В зависимости от степени отклонения его лечат или остракируют.

— Каким образом?

— О, способов много и они разнообразны. Увидите сами.

Я попросил мадам Оа показать хотя бы одного живого доора — я видел до сих пор только Супердоора, и то на видеоэкране, — но она сказала, что это невозможно: дооров можно лицезреть только раз в году, на Празднике Статус-кво, а в остальное время они сидят по домам, наблюдая за порядком на планете и непрерывно думая о счастье охахохов. Я спросил, где живут дооры. Этот вопрос обескуражил мадам Оа, но, придя в себя, она тихонько прошептала, что этого никто не знает и никто не мог бы сказать.

— Лучше посмотрите, где проводят часть своего времени охахохи, — сказала она, указывая куда-то себе под ноги.

И я посмотрел туда же. Господи! Желтое полотно улицы с коричневыми дорожками здесь было прозрачным. Внизу, в глубине, виднелись какие-то громадные помещения, наполненные чудноватыми машинами. Там вертелись огромные серебристые колеса, плавно спускались и поднимались серебристые цилиндры, большие серебристые шары описывали странные параболические движения, какие-то зубчатые рычаги с визгом выскакивали из корпуса гигантской машины и потом исчезали. Возле машины стояло около ста охахохов. Они протягивали руки вперед, вверх и вниз — равномерно, медленно, спокойно — и это чем-то напомнило мне Гриз. Но я сразу понял, что эта картина не имеет ничего общего с гризианским подземным заводом, так как движения охахохов, хотя и медленные, были совершенно осмысленные: они дергали, нажимали, поднимали реальные рычаги и ручки и, очевидно, были совершенно необходимы машине. При этом, вместо тупого выражения гризиан, у них были улыбающиеся счастливые лица, и я до такой степени увлекся этой картиной, что Ртэслри пришлось похлопать меня по спине и напомнить, что остановка на улице недопустима с точки зрения эргонской морали.

Мы продолжали свой путь. Я увидел, что прозрачные пространства улиц чередуются с непрозрачными в строгом порядке, как и все на этой планете. Очевидно, вся подземная часть Фелисите представляла собой гигантское рабочее помещение.

— И кому принадлежит все это? — спросил я любезную мадам Оа.

— Доорству, естественно. Не только это, но и надземные здания, и улицы, и поверхность планеты, и ее недра, и воздух над ней, и стратосфера, и два естественных спутника Эргона и две оранжевые звезды.

— Мон дье! — воскликнул я ошеломленно. — Но как это возможно?

— Все возможно, — ответила мадам Оа невозмутимо. — На Эргоне нет ничего невозможного.

— Но для чего, черт побери, нужна вся эта собственность Доорству?

— Не знаю. Но Доорство верно служит своей собственности и таким образом поддерживает жизнь на Эргоне. Представляете себе, например, что произошло бы с двумя Оранжевыми звездами, если бы не было Доорства? Они давно бы угасли. А вместе с ними и мы.

— Как это?

— Каждую декаду, — объяснила мне мадам Оа, — Доорство отпускает по два килограмма водорода, гелия и других веществ из собственных запасов стратосферы, и эти вещества забрасывают на звезды — на каждую звезду по килограмму. Так поддерживают их горение. Кроме того, Супердоор временами приказывает доставить на звезды по два-три грамма серы. Таким образом сохраняется их оранжевый цвет.

— О! — только и мог сказать я.

И в самом деле, что еще мог бы сказать человек перед картиной такого могущества? Ведь в нашей Восьмой республике все же имелось целых три фирмы, и эти три фирмы поделили меж собой какую-то паршивую Францию. Даже суперархимиллиардеры по ту сторону Атлантики умерли бы от зависти, если бы им пришлось попасть на Эргон… Мне пришло в голову спросить, как заботится Доорство о двух лунах, но у меня не осталось времени, потому что мы уже пришли к Пантеону интелохахохов.

Это была гигантская квадратная постройка, которая отличалась от остальных зданий Фелисите тем, что ее стены не были прозрачными и сквозь них не было видно ни изнутри, ни снаружи. На высоком стометровом фасаде была одна единственная дверца, через которую можно было войти только встав на четвереньки. На противоположном конце постройки возвышалась квадратная башня, в два раза выше самой постройки. Вокруг шпиля башни плавали несколько оранжевых эргонских облачков.

Снаружи Пантеон интелохахохов был окружен пятнадцатью рядами киберов-дооров. Все они были обращены мордами к зданию, и их бесчисленные зеленые линзы неустанно смотрели на его стены. Что они видели там? Когда я выразил свое удивление, мадам Оа сказала, что позиция киберов — абсолютно целесообразна, так как они охраняют не Пантеон от внешних лиц, а внешних лиц от Пантеона. Почему так? О, это вполне объяснимо: Пантеон интелохахохов — единственное место на планете, где иногда рождаются идеи научные, Teхнические и метафизические, а эргонские идеи имеют свойство проникать и сквозь непробиваемые стены и даже сквозь мускулы живота самих эргонцев, что вызывает как затрудненную перистальтику кишек, так и душевные расстройства. Однажды какая-то идея сумела усыпить бдительность киберов-дооров и, прежде чем ее водворили обратно в Пантеон, она несколько раз обошла столицу. Наступил полный беспорядок, истинный хаос: внезапно фелиситеане перестали улыбаться и так глубоко задумались, что охахохи забыли пойти на работу в свои подземные заводы, интелохахохи, неизвестно почему, начали рвать на себе волосы, а часть доорства вышла на улицы и разорвала коричневый круг с золотой молнией на блузах в знак раскаяния.

Но хаос, слава богу, длился только двадцать четыре часа, не выходя за территорию Фелисите. Именно тогда рядов киберов-дооров, наблюдавших за Пантеоном, стало больше, а сами ряды стали гуще, так что даже птица не могла вылететь оттуда, не говоря уж об идее, а раскаявшиеся дооры обезглавили себя за свое раскаяние. И все опять вернулось на круги своя…

К моему удивлению, (на этой планете я не переставал удивляться, несмотря на все потрясения от виденного мной на Гризе) робото-дооры не остановили нас, даже не обратили на нас никакого внимания, и мы по-пластунски проползли через маленькую дверцу.

Пантеон состоял из четырех корпусов, каждый длиной в километр. Эти корпуса окружали большой квадратный двор. По двору расхаживали интелохахохи в длинных белых рясах. Они были молчаливы и сосредоточены, но, конечно, улыбались. Только изредка один из них внезапно поднимал руки к эргонскому небу, выкрикивал: «Ойаийауйа!» — и исчезал в одном из корпусов. Остальные следили за ним взглядами, и их улыбки на какой-то момент становились злобными и зловещими.

На меня произвели впечатление лица тех интелохахохов, которые, как твердила мадам Оа, считались самыми мудрыми на Эргоне.

В отличие от полнокровных жизнерадостных лиц обыкновенных эргонцев, эти лица были испитыми, костлявыми и желтыми как воск, и мне наконец удалось найти объяснение названия их обиталища: все они словно уже прошли или были готовы пройти вечность. Впоследствии я узнал, что интеллектуальной элите еда отпускалась лишь раз в день, так как полные желудки не располагали к размышлению и открытиям. По этой же причине желудки остальных эргонцев никогда не должны были оставаться пустыми.

— Давайте войдем, — сказала мадам Оа. — Мой Юй вам все покажет. Мы найдем его в библиотеке.

Мы вошли в ближайший корпус через нормальную дверь и очутились в зале, который занимал, как выяснилось, его целиком. Потолок зала можно было увидеть с трудом, ширина его была не менее пятисот метров, а длина — такая, что можно было организовывать марафонский забег. Пол зала покрывала великолепная мозаика из фигур животных и растений. Высоченные стеллажи с толстыми книгами и рукописями закрывали четыре его стены. Интелохахохи в белых рясах сновали вверх-вниз по золотым лестничкам и рылись в книгах.

Я протянул руку, чтобы прикоснуться к одному тому с позолоченным корешком и красиво выписанным на нем названием книги, но пальцы мои стукнулись обо что-то твердое и гладкое. Проведя ладонью по корешкам соседних книг, я икнул от удивления: я ощутил лишь ровную поверхность стены!.. Стеллажи, книги, интелохахохи, которые в них рылись, лесенки — все было только прекрасно выполненными фресками. Зал был совершенно пустым и ни один реальный предмет не нарушал его пустоту. Только где-то вдалеке, в центре его, виднелась небольшая фигурка одного интелохахоха, дремавшего в удобном шезлонге. Но, может быть, и он был нарисован?

Мы направились туда и шли довольно долго, до тех пор, пока не подошли вплотную к дремавшему интелохахоху. Нет, он не был нарисован. И встал, чтобы нас встретить, оправляя полы своей рясы.

Это был Юй Оа.

— С прибытием вас в самую большую библиотеку Космоса, — приветствовал он нас своей эргонской улыбкой.

Ртэслри забулькал во всю силу. Дала Ки увлеклась рассматриванием фресок, пытаясь определить, сколько веков назад и чем они были нарисованы. А я был немало озадачен другим:

— Но где же книги, уважаемый Юй Оа?

— Вот они.

Зевая, Юй Оа указал на небольшой сундук, стоящий на полу возле шезлонга. Сундук был из чистого золота и сиял как солнце. Только замок, предохраняющий от его легкомысленного открытия, несколько заржавел. Я смотрел на сундук в полном недоумении.

— Не вижу книг, Юй Оа…

— Они внутри. То есть, она — внутри. Она очень хорошо сохранилась.

— А где же остальные?

— Других нет. — Улыбка Юй Оа в тот момент могла затмить оба оранжевых солнца Эргона, но я, неизвестно почему, вспомнил об обычае японцев смеяться тогда, когда им грустно. — Других нет, это — единственная, землянин. Очень ценная рукопись.

— Рукопись? Неужели вы еще не открыли книгопечатания?

— Как же мы его не открыли?! — немного обиделся Юй Оа. — Мы его уже закрыли! При первом Доорстве эта библиотека была вполне реальной, книгами пользовались все эргонцы. Но при Втором уже было положено начало восхитительной селекции. Сначала убрали вредные книги, потом — бесполезные. Потом полезные, но предрасполагающие к отклонению. После этого безвредные, но отвлекающие внимание охахохов от их обязанностей. Потом — недостаточно полезные. После этого — достаточно полезные, но устаревшие. Потом неустаревшие, полезные, но ненужные, ввиду прогресса в образовании…

— Ей богу, последнего я не понимаю, — сказал я.

— Поймете позднее… Потом были устранены книги, которые только что вышли из-под пера скрипторов и ученых. Потом — те, которые скрипторы имели намерение написать…

— Но как это возможно? Как можно уничтожить намерение?

— Путем уничтожения вознамеривающихся… Процесс был продолжительным и благотворным. Чем больше прогрессировала селекция, тем голубее и яснее становились глаза эргонцев, а их улыбки — веселее и жизнерадостней. Этим результатам мы обязаны, главным образом, Третьему Доорству, которое еще при своем вступлении в Храм Статус-кво направило энергию эргонцев на борьбу против Двух зол: насекомых и книг… Вы заметили, какой сейчас чистый воздух на Эргоне?

— Заметил, — сказал я вежливо. — А что находится в этом сундучке?

— Рукопись Йауиюайя, древнего эргонского мудреца. Он первым открыл возможность редуцирования движения до состояния абсолютного покоя. Он же предсказал и появление Доорства еще во времена Моорства… Одним словом, в этом сундучке находится все, что нам нужно.

— А что вы здесь делаете, Юй Оа?

— Охраняю сундучок. Каждый день я протираю его no три раза.

— Но замок заржавел…

— О, мне запрещено дотрагиваться до него. До замка никто не дотрагивается.

Сами понимаете, дорогие братья земляне, что мои «но» не имели бы конца, если бы Юй Оа не пригласил нас последовать за ним, чтобы рассмотреть другие три корпуса Пантеона. И все-таки, в то время как мы поднимались и опускались по каким-то бесконечным и ослепительно золотым лестницам по пути во второй корпус, я высказал какую-то ироническую мысль об отношениях между книгами и образованием на Эргоне, но Юй Оа просто-таки заткнул меня, холодно заметив:

— Образование у нас — всеобщее, землянин. Вы сами в этом убедитесь.

Второй корпус по своему внутреннему устройству не имел ничего общего с библиотекой Пантеона. Он был разделен на этажи, коридоры, залы и кабинеты, как всякая Академия наук.

Сначала мы вошли в зал, где я нашел прямой ответ на мой вопрос об образовании. Зал имел вид амфитеатра. На его скамейках, доходящих до потолка, сидели сотни белобородых и седовласых интелохахохов. Они были очень заняты и даже не взглянули на нас. Они почесывали себе шеи, вздыхали и тихонько сморкались в полы своих белых ряс. Через равные промежутки времени они бодро вскакивали на ноги и кричали: «Ay», «ay, ay», что означало: «Да, это так, мы согласны!» С чем же были согласны эти почтенные старцы?

Ах, да. В нижней части зала возвышалась красивая трибуна для ораторов, огражденная коричневыми щитами. На щитах блестели зигзагообразные золотые молнии — эмблема Эргона. На трибуне стоял великолепный, крупный робото-доор, сделанный из чистого золота. Его зрительные линзы представляли собой изумруды, обработанные с большим искусством, — они заливали слушателей зеленым светом. Робото-доор стоял на задних ногах, а остальными тремя парами конечностей энергично размахивал в воздухе:

— … и приступить к еще более рациональному сокращению знаний. Когда молодой эргонец кончает низшую школу, он должен знать в три раза меньше, чем знал до того, как поступил туда, а окончив высшую — в десять раз меньше… А что мы имеем сейчас? Мы все еще не можем ликвидировать ни знания, приобретенные до пятилетнего возраста, ни внешкольное воздействие на умы юношей. Странно ли тогда, что девиации не совсем еще исчезли с Эргона? Не странно…

— Какой чудесный робото-доор, — прошептал я, любуясь этим изумрудно-золотистым животным. — И какой мелодичный голос!

— Это робото-доор Прим, — также шепотом ответил мне Юй Оа. — Для педагогов это большая честь…

Я не услышал, что было большой честью для педагогов, потому что робото-доор Прим в это время повысил голос:

— А вы что делаете, грязные свиньи? (На Эргоне, конечно же, не было свиней, но мой дешифратор, видимо, не мог перевести иначе эмоциональную вспышку робото-доора Прима).

Тут старцы вскочили на ноги так энергично, что некоторые даже взлетели в воздух и ударились головами о потолок. Последовало трехкратное «ау». Белые бороды педагогов тряслись от восторга.

— Что делаете вы? — Продолжал робото-доор Прим еще более вдохновенно. — Вы развиваете антимнемонику? До какой же степени вы ее развили? Почему перцепции и ассоциации все еще существуют? Какого рожна они нужны охахохам? До каких пор мы будем вас учить? — Робото-доор сделал усталый трагический жест, после чего продолжал более спокойно. — Итак, грязные свиньи, запомните, школа Эргона является местом, где преподается антинигилианство и применяется антимнемоника. Главной образовательно-воспитательной задачей остается развитие бицепсов, трицепсов, грудных мускулов и голосовых связок…

Зал в очередной раз вскочил на ноги, прервав речь Робота. На этот раз восторженное «ау» продолжалось бесконечно — старцы пытались доказать, что их голосовые связки отвечают всем требованиям.

Робото-доор Прим стал продолжать, но Ртэслри повел нас к двери.

— Обычный педагогический инструктаж, — сказал он, едва сдерживая зевок.

И был прав. Единственное, что произвело на меня впечатление в речи Робота, была необыкновенная искренность. Юй Оа кивнул и добавил, что такая искренность существует только в стенах Пантеона.

Когда мы вышли в коридор, он быстро провел нас мимо целого ряда закрытых дверей. Я захотел узнать, что находится за этими дверьми.

— Ничего, — ответил Юй Оа. — В прошлом здесь размещались разные неточные науки и искусства. За этой дверью, например, сидели скрипторы и звукторы, но после ликвидации эргонской письменности, о которой я уже говорил, имитаторы и фокусники взяли на себя эту функцию, и в настоящее время они прекрасно развлекают население.

Таким же образом, пока мы проходили мимо остальных закрытых дверей, Юй Оа объяснил нам исчезновение некоторых наук, которые оказались лишними для эргонцев. Так, например, история была заменена одаистикой и футурологией; мнемоника — антимнемоникой; психология — хиромантией; экономика — гастрономией; социология — астрологией; статистика, как одна из наиболее неточных и ненадежных наук — иллюзионизмом и белой магией; эстетика — косметикой; риторика — пасологией; логика — софистикой и т. д. Та же участь постигла и ряд точных наук, в отношении которых не могли установить, насколько они точны, и самое главное — каков их вклад в поддержание дисциплины на Эргоне и для будущей победы над Ни Гил.

— А искусство? — спросила Лала Ки, надеясь обогатить превенианское искусствоведение.

— О, оно стало жертвой своих собственных болезней, — ответил Юй Оа. Недавно, при попытке лечения, они погибли.

— Кто они? — спросила Лала Ки.

— Все виды искусства.

— От чего же они погибли?

— От вульгарной анемии. И вот как это случилось. Однажды утром Фелисите узнал, что Верховный Доор проснулся от сильного зуда в очень неудобном месте. Он не мог ни лежать, ни сидеть. Бег по покоям ему тоже не помог. Врачи установили какую-то неизвестную болезнь и долго ломали головы, как ее назвать. Наконец ей дали странное название «геморроиды», несмотря на то, что один из врачей настаивал на названии — геморрой. Но от этого Доору не стало легче; героически преодолевая зуд, он задумался и установил, что зараза идет от симфонического оркестра, который каждый вечер играл ему на сон грядущий. Он вгляделся и в остальные искусства — они также были полны бацилл… На следующий день на специальном собрании Доорства было констатировано, что, в сущности, искусства веками только развращали наш целомудренный Эргон и под личиной своей развлекательности распространяли всяческие заразы.

— Какой ужас! — воскликнул я. — Почему же в таком случае их так долго терпели?

— Из-за невежества! Но Третье Доорство сразу же приняло необходимые меры. Чтобы наиболее эффективно обезвредить их, все искусства систематически помещались в специальные герметичные дезинфект-камеры. И в самом деле, бацилл в них стало значительно меньше, но в то же время из-за отсутствия кислорода в камерах, начал снижаться и гемоглобин в их крови. Понимаете, белые кровяные тельца, когда им стало нечего есть, набросились на красные. Противоречие было неразрешимым: лечение привело к скоропостижной смерти. Доорству осталось только позаботиться о погребении.

— Ив самом деле, жалко! — констатировал я.

— О, мсье Гиле, — вздохнул Юй Оа. — Доорство было страшно опечалено. Более торжественных похорон Эргон не видел. Сам Супердоор снял свое сомбреро перед останками дорогих покойников. Был дан прощальный салют тремя атомными залпами в направлении Ни Гил, а Храм Статус-кво всю декаду был покрыт белой простыней в знак траура… О, мсье Гиле, наша скорбь была так велика!..

Лала Ки уныло склонила голову: по всему было видно, что ей нечего делать на Эргоне, кроме как, быть может, положить венок на братскую могилу музыки, живописи и театра. Ртэслри мрачно булькал и кивал, как превенианин, который уже давно узнал тайны Эргона. Но я был удовлетворен. В моей нероновско-калигуловской Франции эта проблема была решена лишь частично, в том смысле, что терапия там ограничивалась опусканием попеременно то в кипящую, то в ледяную воду, и в качестве стимулятора применялось публичное битье палками — из-за чего искусства агонизировали, но окончательно все же не погибали. А здесь! Какая блестящая находчивость, какое гениальное остроумие! Нет, эти эргонцы мне все больше нравились.

Мы перешли в третий корпус. Еще издали я понял, что здесь размещаются точные науки: из коридоров доносился приятный запах химикатов, туалетов и плесени. Часто раздавались крики: «Ойаийауйа!» (Эврика!), что означало большие открытия сыпались здесь градом. Запертых дверей здесь было мало, а перед открытыми стояли киберы — по этому можно было судить об исключительно важном значении этого корпуса.

Самым замечательным в этом святилище эргонской науки были не столько ее достижения, сколько удивительная целенаправленность усилий, полная гармония желаний и целей. Все, что происходило здесь, било в одну точку и эта точка представляла собой доупорядочение эргонского бытия. Это произвело на нас впечатление еще в первом зале, куда мы вошли.

В зале трудились две группы интелохахохов, повернувшихся спинами одна к другой. Группа справа склонилась над столом, заставленным колбами, пробирками и ретортами, из которых шел пар. Группа слева трудилась над конструированием какой-то аппаратуры, сильно напоминающей гигантскую центрифугу. Когда начинал крутиться маховик центрифуги, из нее во все стороны летели голубые искры. Одна такая искра ударила меня по лбу, и я едва удержался на ногах, потому что внезапно ощутил приятную легкость в голове и непреодолимое желание спать. Я даже пытался было лечь на пол и был уже готов это проделать, но, к счастью, Ртэслри вовремя ущипнул меня за руку.

— Не поддавайтесь, Луи, ваша нервная система — очень лабильна.

Один из интелохахохов-конструкторов заметил эту сцену и повернулся к нам с широкой улыбкой:

— Подойдите поближе, ничего опасного нет, — сказал он и представился главным Теоретиком психотехнической группы. — То, что вы здесь видите, лишь полезное изобретение, реализирующее один из принципов Йауиюайя, а точнее: принцип полной унификации и автоматизации эргонской психики. Машина будет действовать на любом расстоянии. Каждый вечер, в то время как эргонцы сидят перед видеоэкранами, она будет всасывать разнообразные мысли, накопившиеся в течение дня, потом их смешает и смелет, окрасит их в один цвет, после чего распределит эту смесь поровну между всеми… Таким образом все пятьсот миллионов эргонцев смогут думать и действовать как один-единственный эргонец. Ни Гил уже не будет нам страшна.

— Но в таком случае видеоэкраны становятся лишними, — догадался я.

— Конечно, — довольно кивнул интелохахох.

— А кто определит вид унифицированной умственной смеси?

— Доорство. А может быть, просто робото-доор Прим.

Я онемел от восторга. У нас лидеры Патриотической лиги каждый день драли глотки и тратили понапрасну тонны типографской краски, чтобы добиться ничтожной части того, что эти машины могли сделать за несколько минут. Сколько сил сохранили эргонские дооры!

Привлеченная нашим разговором, к нам подошла группа, которая занималась колбами; ретортами и пробирками.

— Машина — хорошая, — снисходительно сказал один интелохахох из этой группы, но мне кажется, (не отрицая заслуг коллег психотехников) — наш метод психорегуляции будет значительно эффективнее… Мы предложим Доорству вакцину, которая, будучи введенной в хромосомный аппарат охахохов, даст тот же результат, и, заметьте, вакцина будет введена один раз, а приобретенное качество унаследуется поколениями Ки.

— И как вы получили эту вакцину? — полюбопытствовала Лала.

— Из сыворотки крови осла и черепахи, к которой мы прибавили несколько граммов мозгового экстракта самого обыкновенного эргонского кретина.

— Да, — сказал Ртэслри. — Великие открытия всегда отличались детской простотой… Луи, вам еще нужны какие-нибудь объяснения?

— Нет, — пристыженно сказал я.

И мы вышли.

Было бы исключительно долго, братья земляне, описывать вам все, что мы видели и слышали в этом корпусе эргонской науки. Поэтому я вспомню только некоторые из проблем, над которыми трудились бледные интелохахохи. Так, например, одни из них пытались создать новый тип киберов, снабженных сзади пропеллерами, чтобы те могли подниматься в воздух, а спереди специальным обонянием, которое позволило бы им унюхивать любую девиацию на расстоянии трех километров; другие разрабатывали теоретические основы универсального механического мозга, способного давать готовые ответы на все вопросы, возникающие в процессе деградации Эргона; третьи исследовали возможности нервной системы рыбы с целью пересадки ее эргонским младенцам — таким образом эргонцы отучились бы раз и навсегда от страстей и аффектов; четвертые изобретали новые боевые лучи, которые одновременно служили бы оборонительным оружием против козней Ни Гил, а при необходимости — для превращения в пыль и прах целых областей на самом Эргоне; пятые бились над проблемами планетарной акустики — их далекой, но благодарной целью было превращение Эргона в полый шар, в хороший резонатор, который бы улавливал и передавал каждый звук, каждое слово и даже самый слабый вздох — в соответствующее место. И так далее и тому подобное.

В сущности, самым интересным мне показалось изобретение группы физиков, касающееся движения по поверхности Эргона. Они работали над созданием индивидуальных магнитно-силовых дорожек, которые заменили бы желтые линии на улицах. Один из физиков, интелохахох с квадратной математической головой, который нам представился И Ое, объяснил, как будет действовать это изобретение.

— Каждый эргонец, — сказал он, — выйдя из дома, сразу же попадет на свою дорожку, то есть между двумя невидимыми силовыми полями, и это позволит ему не отклоняться от определенного пути к его рабочему месту и обратно. Таким образом будет экономиться время, и любой контакт между эргонцами вне дома будет исключен.

— Да, но если кому-нибудь захочется пойти в таверну? — спросил я.

— И это предусмотрено, — ответил И Ое. — Дорожки Йауиюайя, или сокращенно Йау, как их будут называть по окончании рабочего дня, непременно будут проходить через какую-нибудь таверну.

— А если кто-нибудь не хочет пить?

— Тогда и не будет пить. Но через таверну пройдет.

— Предположим, — не сдавался я, — что кто-нибудь пожелал бы вообще сойти со своей силовой дорожки и погулять, например, по эргонским полям?

На этот вопрос И Ое только хихикнул. Он отошел к клетке, где боролись несколько восьминогих щенков (тут я понял, что киберы-дооры сделаны по их образцу), и выпустил одного из них в зал. Почувствовав свободу, восьминогая собачонка с веселым лаем начала прыгать около И Ое, но последний удалился в угол помещения и запустил в действие какой-то аппарат. Щенок завизжал. Потом качнулся несколько раз то в одну, то в другую сторону, и бросился на прямую линию у противоположной стены. Вернулся к хозяину также по прямой линии. Он бежал и все время качался, как будто кто-то его толкал и управлял его движениями.

— А сейчас, внимание! — сказал И Ое и, присев в стороне от линии движения щенка, громко крикнул: «Йой, ко мне!» Щенок на миг остановился. После этого попробовал броситься к своему хозяину, но упал на спину, опрокинутый невидимой силой.

Тогда он сделал один прыжок, вернее попытку прыжка, в которую вложил всю свою энергию. Легкое повизгивание, короткий голубой блеск в воздухе и… щенок исчез.

Мы стояли ошеломленные. Ртэслри посмотрел на интелохахоха с мрачной ненавистью.

— Вы очень многого достигли, уважаемый И Ое, — произнес он.

— Правда? — отозвался обрадованно И Ое. — Как видите, сойти с дорожки Йау невозможно, потому что это приводит к немедленной сублимации. Я счастлив, что наше изобретение вам нравится.

И тут случилось нечто непредвиденное. Лала Ки, преодолевая свое превенианское хладнокровие, приблизилась к И Ое и самым неожиданным образом влепила ему пощечину. Еще более неожиданной, однако, оказалась реакция И Ое. Вместо того, чтобы рассердиться или закричать, он низко поклонился, прижимая руки к груди. Из этого я сделал заключение, что или он привык к пощечинам, или на Эргоне они были обычной формой благодарности и признания заслуг.

— И то, и другое, — сказал Юй Оа, когда мы вышли из физической лаборатории. — Принятие пощечин с чувством радости и признательности наибольшее достоинство наших интелохахохов.

Кибер-доор, который все время сопровождал нас, тявкнул в знак согласия.

Мы поспешили перейти в четвертый и последний корпус Пантеона. Юй Оа нас предупредил, что там не следует задавать никаких вопросов, нельзя возражать, так как и то, и другое — бесполезно.

Последний корпус, подобно первому, состоял из одного-единственного зала. В этом зале находился один-единственный интелохахох.

Зал был выкрашен в черный цвет, потому что свет рассеивал мысль — как объяснил нам Юй Оа — и единственным белым пятном в зале была ряса интелохахоха.

Этот интелохахох был невероятно тощим. Голубые склеротические жилки едва-едва пульсировали на его голом черепе, его лицо было темным и сморщенным, ноги так дрожали, что и сам он весь трясся. Однако, это не мешало ему бегать из одного конца зала в другой с необыкновенной, неэргонской скоростью. Иногда, вскарабкавшись по лестнице, он исчезал в отверстии потолка, которое, как мы поняли, вело в башню — ту самую башню, которую мы заметили, прежде чем войти в Пантеон. Там он что-то делал некоторое время, потом опять появлялся и с еще большей скоростью выбегал из помещения.

Увидя нас, престарелый интелохахох на минуту остановился.

— А, молодые люди, — пропищал он. — Что привело вас сюда? Что вы здесь ищете? Какую-нибудь идею? Хе-хе! Если бы у меня она была, я бы с удовольствием… Но у меня нет. Может быть, у вас есть лишняя?

Не получив ответа, он побежал вниз, ко дну зала, что отняло не менее получаса, и опять вернулся.

— Да, да, у меня нет, — продолжал он. — Когда я был молодым, как вы, у меня были идеи. Целыми днями я сидел наверху, на шпиле башни, и просто ловил их в воздухе. Но сейчас нет. Сейчас мне нечего преподнести Доорству, увы! Сейчас я помню только три принципа Иауиюайа. Не верите? Вот! Дааа… Дааа… Да, первый гласит: Вселенная — материальна, за исключением Эргона. Что это значит, молодые люди? Это значит: Вселенная может двигаться и изменяться сколько она захочет, но не Эргон, потому что только материальное подлежит изменениям… Таак. Второй принцип, вытекающий из первого и в прямой логической связи с ним, гласит: бытие Эргона — функция эргонского сознания, а конкретнее, доорского сознания, и ничто иное. Третий принцип этот… как его… ах, да: все существующее — разумно и все разумное осуществлено. Вот, видите? Именно из-за этого принципа, который я когда-то развил весьма подробно в сто двадцать первом томе своих трудов, теперь у меня нет ни принципов, ни идей. Даже самая маленькая-идейка, которую я преподнесу… Потому что, если все существующее — осуществлено… то есть… если все разумное — вразумлено… извините, нонсенс! Одним словом, я сутками бегаю туда и обратно и… ничего. Даже меньше, чем ничего!

Старый интелохахох, в чьем лице я заподозрил бывшего философа, вскочил, побежал и исчез в башне. Вернувшись, он долго переводил дыхание.

— Нет, нет и нет, — снова запищал старец. — Только три оранжевых облачка над башней. Но зачем мне эти облачки? Зачем мне этот черный зал? Что я здесь делаю? Да, что я делаю?

Он огляделся, приблизился и доверительно зашептал:

— Я охраняю кости Йау, вон там, в той нише. Кусочек его черепа и одну кость, совсем подлинные… Когда-то нас было много охраняющих, но все другие были унесены девиацией. Я — единственный, кто уцелел. Почему? Потому что я толкую растолкованное, повторяю сказанное, систематизирую систему, делаю наглядное очевидным, совершенствую идеальное, подновляю новое, монизирую монады, дифференцирую различное, утверждаю утвержденное, двигаю двигающееся…

Мы тихонечко вышли в коридор. Но старец повысил голос, и мы еще долгое время слышали его крики:

— … упрощаю простое, усложняю сложное, успокаиваю покой, унифицирую единое, дезинфицирую стерильное, опровергаю опровергнутое, мифологизирую мифологию, реализую реальное, аргументирую доказанное, конкретизирую, обосновываю, анализирую, синтезирую, ассоциирую, вегетирую…

Мы вышли из Пантеона интелохахохов, унося в памяти их бледные лица дистрофиков и похвальное старание верно служить своей планете.

Как только мы оказались на улице, пятнадцать рядов киберов-дооров задвигались. Нас осмотрели, ощупали и обнюхали. Посмотрели в рот и задние проходы, проверили содержимое наших желудков, высосали воздух из легких. Убедившись, что мы ничего не вынесли с собой, кроме хороших впечатлений, нам разрешили продолжать свой путь.

Поправив брюки и блузы с коричневым кругом на груди, мы заспешили, насколько это позволял эргонский этикет к тому самому месту, которое наши хозяева назвали

Зоопарк Фелисите

Юй Оа сказал, что без того, чтобы познакомиться с фауной Эргона, у нас не сложится полного представления о жизни на их планете, а мадам Оа добавила, что там мы будем очень смеяться.

Зоопарк Фелисите находился недалеко от Пантеона (Юй Оа заметил, что это было очень удобно для интелохахохов, но я не понял, что он хотел этим сказать), и мы пришли туда буквально за несколько минут. Я предварительно испытывал удовольствие, ожидая увидеть необычные образцы эргонского животного мира и познакомиться с биологической эволюцией на этой странной планете.

Огороженный высокой зубчатой стеной, Зоопарк занимал большое пространство, почти такое же большое, как и сама столица.

Через каждые десять метров на его стенах возвышались квадратные башни, из бойниц которых торчали шлемы вооруженных охахохов.

Кроме того, перед массивными железными воротами, когда их открыли, стояло несколько отрядов киберов. Это не на шутку меня встревожило и я спросил, настолько ли опасны звери-экспонаты, но Юй Оа успокаивающе похлопал меня по плечу: из Зоопарка доносился непрерывный смех…

Мы вошли. И оказались на широкой аллее, с двух сторон которой размещались большие клетки с толстыми железными решетками.

Группа эргонцев, пришедших с женами и детьми, собралась перед клетками и Заливалась смехом. Они что-то кричали на своем поющем языке, поднимая детей над головами для того, чтобы показать им животных, и бросая в клетки остатки пищи — точно так же, как это делаем и мы с вами, братья земляне, когда посещаем подобное место.

Легонько растолкав эргонцев, стоящих перед первой клеткой, мы приблизились к решетке. Сначала я ничего не увидел, мне казалось, что клетка пуста, но, поглядев туда, куда были обращены взгляды публики, мне удалось рассмотреть какое-то существо в самом отдаленном темном углу. Существо сидело на корточках на двух задних конечностях и что-то жевало. Его глаза, устремленные на зрителей, светились. Оно было похоже на льва и обезьяну одновременно.

— Бедные идиоты, — внезапно произнесло существо на чистейшем эргонском языке. — Бедные несчастные идиоты!

Меня оглушил взрыв жизнерадостного эргонского смеха. Публика, держась за животы, корчилась от смеха. Эргонки ударяли себя по бедрам и даже приплясывали на месте, ища глазами ближайший туалет.

— Юй Оа, — прошептал я, пораженный. — Разве животные у вас говорят?

— Да, — сказал Юй Оа.

— Бедные, несчастные, пропащие идиоты, — повторило животное.

И медленно поднялось. Оно поднялось, бог мой, на задние конечности, а передние скрестило на груди, как будто готовилось к бою, и мне показалось, что передо мной стоит не лев и не обезьяна, а самый обыкновенный эргонец. Его грудь была косматая, волосы нечесанные, глаза презрительно сощурены.

Новая поза существа вызвала новый взрыв веселья. В животное полетели огрызки, а более бессовестные эргонцы и дети стали кидать в него камешками. Существо, однако, ловко отбрасывая камешки в сторону, быстро поедало пищу. Потом вдруг плюнуло в зрителей.

— Смейтесь, вы, несчастное стадо. Ревите, пищите, бейте себя по бедрам… Я — один, но я — прав. Прав, но один. И вы будете меня кормить, как кормите дооров — такова ваша судьба. Ха-ха-ха!

Оно повернулось спиной к зрителям. Очередной взрыв смеха заставил меня закрыть глаза. Когда я их открыл, то увидел табличку, прикрепленную к решетке. На табличке было написано (Юй Оа мне перевел): «Животное со всеми признаками примитива прошлого века. Не просовывайте руки между прутьями решетки»…

Странное существо опять сжалось в своем углу и больше не издало ни звука.

Я не знал, что и думать. Что это за фантастический зоопарк?

Может, какой-то особый эргонский цирк — со всеми этими зубчатыми стенами и стражей, охраняющей его, и сердитым неулыбающимся эргонцем в клетке? Или же я присутствовал на какой-то драматизации анекдота, чисто фелиситеанского, который я пойму лишь после того, как мне его объяснят? Или животные на Эргоне действительно обладают даром слова и имеют обманчивую внешность эргонцев? Почему бы и нет, в конце концов? Во Франции у меня было достаточно соотечественников, которые, наоборот, удивительно походили на животных и даже не сердились, когда их называли лисами, верблюдами, шакалами, гиенами, свиньями, обезьянами и т. д. Кроме того, я вспомнил, что ведь земные животные поддавались дрессировке, и, в свою очередь, необыкновенно точно изображали человеческие привычки и характеры. Был на моей Рю де ля Гер старый фокстерьер, оставшийся уже без зубов, но ужасно привязанный к своей фокстерьерке; когда уличные собаки собирались около нее, чтобы поухаживать, хорошо воспитанный фокстерьер не лаял и не бросался в бой, а только тихонечко скулил, ожидая, пока утихнут страсти. Однажды утром его хозяин мсье Дрюон нашел его в бочке с водой, которую привратник держал возле лестницы. Все спрашивали, что за злодей убил хорошую собаку, но мсье Дрюон был уверен, что собака утопилась добровольно, потому что сам мсье Дрюон имел привычку оставаться в спальне и плакать, когда его жена ночью, тайно уходила вниз спать с привратником. Единственным различием между Дрюоном и его фокстерьером было то, что сам он не утопился, а продолжал работать ментором в Институте поощрения брака и рождаемости… Бывали и более удивительные случаи. Однажды в цирке «Патриотическая лига» я наблюдал сеанс с дрессированным дельфином, плавающем в стеклянной ванне. Дельфин в совершенстве владел французским языком. Он поднимал голову над водой, рассказывая соленые анекдоты, а под конец заявлял, что более умного дельфина, чем он, не найдется в целом океане и что он единственный смог бы навести порядок в дельфийских делах: для этой цели ему нужны только несколько подводных лодок, снабженных гарпунами и крепкими рыбацкими сетями… После сеанса я спросил дрессировщика, как ему удалось достичь таких блестящих результатов. Он заявил, что это не стоило ему почти никаких усилий. Просто около ванны был установлен радиоприемник и дельфин каждый день слушал речи Президента.

Эти примеры заставили меня поверить и в животное происхождение существа, которое ругалось на эргонском языке.

Во второй клетке обитало существо, на вид очень грубое, но совершенно кроткое. Его взгляд выражал тихую печаль. (Эти существа не улыбались, что окончательно убедило меня, что они только внешне похожи на эргонцев, но ими не являются). Оно просто сидело на полу, отказываясь есть подброшенную пищу и монотонно повторяло, что сексаменю гастрономической декады ему не нравится, потому что не содержит в достаточном количестве белков. Из публики ему возражали, пытаясь его раздразнить, но оно только пожимало плечами: «Я готовил секса- и септаблюда и я знаю, что в них есть и чего нет. Я поставил об этом в известность Доорство». Последнее выражение больше всего смешило зрителей.

Мы перешли к третьей клетке. Здесь зрелище было куда более занимательное. Клетка была просторная, меблированная столиком и креслами. Имелось даже какое-то подобие камина, в котором горели натуральные поленья — совсем по-английски!.. Полукругом у камина сидели с трубками во рту несколько существ также совершенно голых, но они, судя по поведению, изображали джентльменов. Джентльмены были заняты обсуждением важного вопроса.

— Мы должны признать, что на последнем диспуте бросали мяч очень невнимательно, — говорило одно из существ-джентльменов. — Все мы по разу пропустили мяч и теперь совершенно заслуженно находимся здесь. Просто мы забыли о дырах в полу… Но думаю, если мы напишем коллективное прошение…

— Глупости! — воскликнул другой джентльмен. — Такое прошение само по себе уже является признаком тяжкой девиации, Вы, кажется, горите нетерпением полететь на Селену-2? Я — нет. Благодарю.

— Но, в таком случае, как мы могли бы выйти из этой клетки?

— Меня осенила идея, — вмешался третий джентльмен, пуская колечко дыма к потолку. — Очень просто. Нам нужно уменьшиться до размеров средней мыши, не больше, и пролезть между прутьями решетки. Уменьшение роста будет выгодно нам и в другом отношении: мы не будем мешать движению на улицах и никого не будем раздражать — ни дооров, ни охахохов. Будем мельтешить в ногах у населения и все.

— Нет, — сказал четвертый, вытягиваясь поудобнее в кресле. — Я настаиваю на своем предложении стать невидимыми. Это — единственный способ выбраться отсюда и одновременно избежать забот коричневого Доорства.

— Гм, да, — задумчиво отозвался первый. — А может, нам уменьшиться до размеров мыши и стать невидимыми одновременно? Представьте себе, какие просторы раскрылись бы перед нами. Ах какие просторы!

— Но тогда любой прохожий мог бы невольно наступить на нас, и мы лишились бы жизни, — сказал его коллега справа. — И у нас не было бы права даже пискнуть. Пусть простят меня уважаемые коллеги, но я не вижу смысла… Зачем нам выбираться отсюда? Где мы найдем такой комфорт?

Существа-джентльмены задумались, протягивая ноги к огню и попыхивая трубками.

— Вы правы, — сказал первый. — Единственное неудобство здесь — смех этой толпы, там — снаружи.

— А, толпа, — ответил его коллега. — Она смеялась над нами и раньше, ведь правда? И потом, если мы, с ее точки зрения, за решеткой, то с нашей точки зрения — сама эта толпа за решеткой. Следовательно, разве у нас нет права смеяться над ней так же, как она смеется над нами?

— Прекрасно, это решает вопрос, — хором закричали джентльмены и, видимо, уставшие от плодотворного разговора, приготовились вздремнуть.

Но тут один из зрителей бросил в клетку кусок желированной каши. Джентльмены повели носами. Первый взглянул краешком глаза и начал тихонько пробираться к каше. Остальные последовали его примеру. Каждый пытался проползти к вкусной каше так, чтобы коллеги его не заметили. Но, убедившись, что это невозможно, все одновременно набросились на добычу. Вокруг раздавались крики и ржанье, заглушаемые гомерическим смехом публики. Трубки джентльменов валялись по полу… Отдаляясь от этой клетки, я успел прочитать надпись: «Говорящие животные. Питаются кашей. Безопасны».

Следующая клетка преподнесла нам скучный диалог. В ней сидели два дистрофических существа с лысыми головами. Они рассуждали.

— Великий Йауиюайя был непогрешим, — говорило одно существо.

— Да, непогрешим, — подтверждало другое.

— Непогрешим, как Супердоор?

— Как он, — флегматично отвечало другое существо.

— Но Йау утверждает, что Эргон — нематериален.

— Да, утверждает.

— А мы знаем, что он материален.

— Да, знаем.

— В таком случае Йау ошибается?

— Очень возможно.

— А мы правы?

— Да, мы правы.

— А в чем же тогда наша ошибка?

Второе существо широко зевнуло и вздохнуло:

— Сколько раз объяснять тебе? Наша ошибка в том, что мы не пошли и не сказали о наших сомнениях тому старому дураку из четвертого корпуса…

— Это не существенно с философской точки зрения, — сказало первое существо. — Итак, великий Йау был непогрешим.

— Да, непогрешим…

Мы сбежали от этих скучных животных и даже забыли прочесть надпись на их клетке. Но зато следующая надпись сразу бросилась нам в глаза: «Вздыхатель». Вздыхатель прогуливался по клетке спиной вперед, потому что лицо его находилось со стороны спины. Он лил слезы и упорно повторял:

— Когда-то все было по-другому… Дооры были другими… Они меня понимали. Они меня ценили. Я их рисовал и они меня ценили. Я мял, давил, душил, отстранял, отнимал, раздавал, умиротворял, повышал, понижал, советовал, наказывал… И они меня ценили… А сейчас?!

На соседней клетке висела табличка: «Животное — мечтатель о будущем». Обитатель этой клетки не говорил и вообще ничего не делал. Он просто лежал на полу, глядя задумчиво в потолок, с трудом сдерживая дыхание для того, чтобы его не услышали и не посчитали живым. Перед этой клеткой зрители даже не останавливались.

Мы продолжали осмотр зоопарка. Оказалось, что у большинства экспонатов были какие-нибудь идефиксы. Одни внушили себе, что без письменности Эргон не может существовать, и, не имея чем писать, царапали ногтями по полу клетки. Другие настаивали на том, чтобы вместо блуз с коричневыми кругами на груди, эргонцы и эргонки ходили бы обнаженными по пояс, потому что это было бы экономичнее.

Третьи предлагали закрыть Селену-2 — когда я спросил Юй Оа, что это означает, он ответил, что Селена-2 — второй, более далекий естественный спутник Эргона, на котором обитают эргонцы, страдающие тяжелой девиацией. Четвертые клялись, что не сделали ничего и даже не помышляли ни о чем, и это вызывало гомерический смех публики. Пятые сожалели о том, что ничего не сделали и даже не помышляли ни о чем и т. д. Некоторые же просто молчали и с удивительным безразличием наблюдали за веселыми фелиситеанами. А имелись и такие, которые не просто молчали, но закрывали глаза, затыкали уши пальцами и лежали в своих клетках ни живы ни мертвы — это были ужасно печальные животные. На их клетках не было надписей.

Последняя клетка, в которую мы заглянули, была очень тесной.

Ее обитатель стоял, прижавшись к железным прутьям решетки, и задавал вопросы:

— Почему? Как? До каких пор? Откуда? В каком смысле? Неужели? Возможно ли? Как так? Действительно ли? Каким образом? Не слишком ли? Который час? В каком веке мы живем? Вы эргонец или грязный нигилианец? Почему вы так смотрите на меня? Эргон — это планета, и если планета, почему она не вращается? Что вы себе позволяете? Разве это можно? О чем я говорил? Кто это сказал? Как сказал? Доор засмеялся или нахмурился? А вы что сказали? Сколько дней в декаде?..

Я не знаю почему, но именно перед этой клеткой я тоже почувствовал себя печальным животным. Лала Ки посмотрела на меня и взяла под руку. Мадам Оа обернулась ко мне и спросила, как я себя чувствую.

— Хорошо, — ответил я. — Но эти экспонаты очень похожи на эргонцев…

— Они и есть эргонцы, — сказала мадам Оа. — Эргонцы, которые скатились до уровня животных.

— Не может быть, — сказал я.

— Может, — вмешался Юй Оа.

— Но где же тогда ваши животные?

— На Эргоне давно уже нет никаких животных, — объяснил нам Юй Оа. — Третье Доорство их уничтожило, чтобы не возникало лишних ассоциаций…

— И все-таки кто же они — те, которых мы видели?

— Эргонцы с признаками легкой девиации. Согласно двести тысяч восемьсот шестьдесят шестому правилу эти случаи приравниваются к соответствующему, уже не существующему Зоотипу, — бесстрастно пояснил Юй Оа. — Жалкие, действительно, но смешные. Вы не находите?

— Нахожу, — согласился я. — А где вы их достаете?

— Главным образом в Пантеоне интелохахохов. Но сюда попадают и охахохи.

Теперь мне стало ясно, почему близость зоопарка к Пантеону являлась большим удобством. Для того, чтобы пресечь мои вопросы, Ртэслри дополнительно объяснил, что на Эргоне нет тюрем и психиатрических больниц, как у нас во Франции, а соответствующие функции исполняет этот Зоопарк и Селена-2. Когда я возразил, что существа эти мне кажутся исключительно безобидными, а некоторые из них и вполне почтенными (я имел в виду молчунов с закрытыми глазами и заткнутыми ушами), Ртэслри пробулькал:

— Преступление — вещь относительная, Луи Гиле. Оно определяется законом, писаным или неписаным. На Эргоне нет убийц, воров, прелюбодеев, предателей, шантажистов и прочее. Эргон является развитой цивилизацией. Единственный вид преступлений здесь — девиации мыслей.

«Интересное дело, — сказал я себе, — до такого юридического изящества даже Третий нибелунгский рейх не додумался.» После посещения Пантеона и Зоопарка наступило нечто вроде будней, главной отличительной чертой которых была скука. Юй Оа сообщил мне, что, в сущности, скука считается одним из наибольших достижений их цивилизации, но для француза, как вы знаете, это не утешение.

Юй по-прежнему охранял золотой сундучок в библиотеке. Мадам Оа программировала роботов. Ртэслри почти беспробудно спал, так как картину, которую мы могли наблюдать на Эргоне, он предвидел еще при первом своем посещении этой планеты.

Мы с Лала Ки хотели было взглянуть на домашний быт эргонцев, но, оказалось, что у них нет домашнего быта. Кроме того, обычай ходить в гости, в принципе, был отменен: для каждого визита, требовалось специальное разрешение Робота — доора Прим, следовало при этом предварительно указать цель визита и представить резюме предстоящего разговора; в более срочных случаях посетителя сопровождал обыкновенный кибер, который все запоминал.

Мы предпочли скитаться целыми днями по улицам Фелисите, восхищаясь бодрыми улыбчивыми лицами охахохов. Однако мы избегали входить с ними в контакт и даже о чем-нибудь спрашивать их, потому что ответ обычно занимал в десять раз больше времени, чем на земле. Их замедленные рефлексы затрудняли контакты даже между ними самими, и мы не желали создавать им дополнительные трудности. Я не понимал, что нас еще держит на Эргоне. Намекнул и Ртэслри, что наш милый маленький дисколет ожидает нас на орбите около планеты: я уже соскучился по Йер Коли и своему сыну.

— Потерпите, Луи, — сурово сказал Ртэслри. — Неужели вы думаете, что мы взяли вас с Земли только ради вашего удовольствия?

Этот ответ напомнил мне о таинственной миссии превениан и я приготовился смириться со скукой, но Ртэслри добавил:

— Приближается День Статус-кво. Самый большой эргонский праздник. Это нужно обязательно увидеть.

Праздник приходился на первый день шестой декады эргонского года. Зная историю земных цивилизаций, я подумал, что это день, когда восторжествовало Доорство — было бы естественно, чтобы такой день остался памятным в веках. Но оказалось, что я был неправ.

Это был день, в который когда-то была открыта планета Ни Гил — как космогонический факт и опасный враг Эргона — что невероятно удивило меня… Попробуйте представить себе, что в один прекрасный день ваш сосед встречает вас на лестнице и обещает непременно свернуть вам шею, а вы объявляете этот день самым большим вашим семейным праздником! Ведь над вами смеялись бы даже дети?!

Впрочем между открытием Ни Гил и появлением Доорства имелась, как сказал Юй Оа, определенная внутренняя связь. События развивались в последние дни Коорства. В это время, под нажимом охахохов, единственный континент Эргона был объединен и наступил долгожданный мир. Вооруженные силы были распущены, дипломатия как деятельность стала ненужной. Каждый знал, что делает, и добросовестно относился к своей работе. В этой обстановке охахохи, чьи рефлексы все еще были нормальными, а мозг находился в голове, начали подозревать, что и от самого Коорства нет никакого резона.

Коорство почуяло опасность, В его среде возникла идея о перерастании в Доорство, которое было бы независимым от охахохов, но эта идея была трудно осуществимой, так как ее нечем было осуществить.

А охахохи все более наглели: они перестали поставлять еду и одежду коорам и при встречах с ними не снимали в знак уважения свои сомбреро. Именно в тот критический момент астрономы и открыли планету Ни Гил, а видеофоноцентр Эргона стал показывать на экранах страшных нигилиан… Охахохов это потрясло, и они задумались. А пока они думали, Коорство переросло в Доорство, которое призвало всех повернуться лицом навстречу опасности. Одновременно были изобретены киберы-дооры, Поощряемые ими, охахохи проявили высокое эргонское сознание: они замолчали, надели свои сомбреро и пошли в казармы. Только эргонолюбие и дисциплина могли спасти Эргон… А секретом этих добродетелей обладало только Доорство.

Эти объяснения распалили мой интерес ко Дню Статус-кво. Юй Оа достал нам по костюму с широким коричневым кругом на груди и по бородавке на каждого, чтобы мы могли спокойно сойти за дооров и проникнуть в Храм Статус-кво, запрещенный для охахохов.

Дождавшись этого Дня, мы переоделись, приклеили бородавки и отправились на праздник, Золотая площадь перед Храмом была переполнена фелиситеанами и гостями со всех концов планеты, и только четыре свободных дорожки вели к четырем лестницам здания. Мы незаметно присоединились к группе дооров, которая медленно шествовала по одной из дорожек. Преодолев двести ступенек, мы оказались в самом Храме — сооружении, по сравнению с которым Храм Соломона, Александрийская синагога или Святая София выглядели бы просто собачьей конурой.

У Храма не было опорных колонн. Я стал удивляться тому, как при всех этих кубических формах с квадратным куполом вверху, держится потолок, но Юй Оа прошептал мне, что держится он единственно на желании Доорства, чтобы было именно так, а не иначе. Все в Храме было прозрачным, кроме золотой четырехгранной пирамиды в середине ажурной конструкции в форме башни. У пирамиды был усеченный верх, который находился точно под куполом Храма. На многочисленных ступеньках, которые окружали ее со всех сторон, сидели разукрашенные куклы ростом с эргонцев — от подножия до самого верха. Куклы, отличающиеся по одежде, образовывали три пояса. У подножия, в самом широком поясе, куклы были одеты в блестящие металлические доспехи и вместо голов у них были шлемы; средний пояс был наряжен в длинные коричневые робы и с тиарами на головах; самый верхний и самый тонкий пояс (он состоял только из двух ступеней) был в обыкновенной доорской одежде, но то обстоятельство, что эти куклы были расположены выше всех, как бы на плечах двух других поясов, придавало третьему поясу исключительную значимость. На вершине пирамиды сидела только одна кукла. Однако у всех кукол, независимо от пояса, было на правой щеке по одной внушительной бородавке… На ажурной башне, несколько сбоку, тоже стояла кукла. Она была одета в белую рясу и у нее бородавки не было.

Как только Храм наполнился доорами, гулкий звон откуда-то из-под земли возвестил начало праздника. Толпа дооров, все как один, согнула спину в глубоком поклоне пирамиде, и мы с моими друзьями сделали то же самое. Однако, когда мы выпрямились, я по своей привычке, чуть не икнул: куклы на ступеньках пирамиды задвигались.

Они подняли вытянутые правые руки ладонями наружу, после чего судорожно опустили их и застыли в первоначальных позах.

— Они механические? — тихонечко спросил я Юй Оа.

— Нет, — ответил он. — Это Великое Доорство в трех его «ипостасях» защитники, жрецы и мудрецы. На самом верху — Супер-доор, Супер-жрец и Супер-стратег Эргона.

— А те, кто около них?

— Обыкновенные дооры. Органичные колесики и трансмиссии.

Я осмотрелся. Органичные колесики устремили преданные взгляды на вершину пирамиды, Из их груди вырвался благоговейный вздох. Их бородавки подрагивали от еле сдерживаемого восторга. Они стояли по стойке «смирно» и поедали глазами своего Супер-доора.

Внезапно Храм огласился ревом восхищения. Супер-доор на вершине начал раздеваться. Рев был подхвачен миллионной толпой охахохов на площади (не забывайте, что стены Храма были прозрачными), Супер-доор разделся донага и стал медленно поворачиваться вокруг себя для того, чтобы его могли увидеть все и со всех сторон.

Потом он натянул длинный коричневый балахон и воздел обе руки к куполу.

— Ita missa est![3] — прозвучал его голос экс-профундо.

Храм и площадь упали на колени. В торжественной тишине, как голуби, затрепетали слова Супер-жреца:

— Восславим, братья в доорстве, три принципа Йауиюайя! Обласкаем словами и делами Вечную и Великую Незыблемость Эргона! Склоним головы передо Мной!

— Ay, ay, ay! — выкрикивало хором Доорство, а после него и толпа на площади.

— Великий Йау, — продолжил Супер-жрец. — Услышь нас! Сохрани! Воздай нам! Открой нам тайну вечного и неизменного Статускво, чтобы мы могли пребыть — сегодня, завтра и во веки веков.

— Ay, ay, ay!

— Будь проклято Первое Доорство! Будь проклято Второе Доорство! Да здравствует и процветает и пусть никогда не отцветает Третье Доорство!

Изумленный этим скромным и страстным пожеланием, высказанным Супер-доором в отношении Третьего Доорства, я так разволновался, что едва не пропустил самую интересную часть Йау-служения. Оно закончилось так:

— Благослови Йау врагов наших на вечную жизнь для того, чтобы и наша жизнь была вечной. И пусть зловещая Ни Гил угрожает Эргону до скончания веков!

Я был потрясен до глубины своей французской души. Желать вечной жизни своему заклятому врагу — в этом было что-то божественное и патологическое, недоступное моему пониманию. Какая гуманность, черт побери! Но среди неистовых «ау» я услышал неудержимое бульканье Ртэслри и это до какой-то степени меня отрезвило.

Между тем Супер-жрец переоделся и опять превратился в Супердоора. Он стоял молчаливый и торжественный на вершине, словно ступивший на головы своих великих дооров, которые со своей стороны ступили на головы великих жрецов, которые также уверенно стояли на головах великих защитников. Вся эта улыбающаяся пирамида была великолепна в своей строгой красоте и незыблемости.

Потом Супер-доор произнес длинную речь, которую мой дешифратор едва успевал переводить, потому что она была полна неизвестных мне эргонских понятий и идиом. И все же я понял, что идет речь о смысле праздника. Под конец Супер-доор сообщил Эргону радостную новость: с этого дня и часа на планете вводятся… дорожки Йау.

Мы с Ртэслри и Лала Ки переглянулись — эксперимент с собачкой в Пантеоне интелохахохов был еще жив в нашей памяти…

— Дорогие дооры всех рангов! Милые охахохи! — сказал с безмерно благодушной улыбкой Супер-доор после того, как объяснил суть изобретения. — Провидение сподобило нас новой благодатью. С этого часа дорожки Йау будут вашей самой надежной защитой от любой девиации. Их невидимые стены поддержат вас, когда вы отклонитесь. Они предохранят вас от любых контактов друг с другом, и таким образом, сберегут ваше здоровье от травм, а ваш дух — от колебаний. А когда придет время, они отведут вас к комфортным кладбищам — единственному месту, где вы, увы, уже будете лишены их… Спокойствие и вера! Вера и спокойствие!

Восторг в Храме и вне его достиг своей кульминации. Когда крики затихли, Супер-доор продолжил:

— Но через кого Провидение дарит нас такой благодатью? Чей гениальный дух родил эту прекрасную идею? Чьи золотые руки осуществили ее во имя блага Эргона? Кого мы должны коленопреклоненно благодарить?

Супер-доор медленно поднял руку и указал на башнеобразную ажурную конструкцию возле пирамиды. Там, на площадке, окруженной серебристыми стрелами, стояла кукла интелохахоха, о которой все забыли.

— Вот кого, уважаемые дооры, милые охахохи. Нашего знаменитого и много раз прославленного И Ое. Слава И Ое.

— Ау, ау, ау!

Да, и это не была кукла. Это был И Ое, наш знакомый из Пантеона. Вот какой вершины, в прямом и переносном смысле слова, достиг И Ое. Он поднял свою правую руку ладонью наружу и приветствовал толпу. Но почему улыбка его была немного унылой?

— За это великое достижение Доорство награждает И Ое Большим желтым париком Эргона. — Доор перегнулся и надел на голову изобретателя парик, который закрыл его лицо. И Ое поправил парик и поцеловал руку Супер-доора, который продолжал: — В то же время, Доорство приняло решение отнять парик у И Ое. — Он сдернул парик с головы И Ое и бросил его себе под ноги.

И Ое, однако, снова поцеловал ему руку.

— Почему? И почему наш любимый И Ое, вместо того чтобы стоять сейчас рядом с вами, окруженный вашей любовью, стоит на Большой Электронной Праще, которая, как вы знаете, также является его гениальным изобретением? Я молчу. Я скорблю. Пусть объяснит сам И Ое.

В Храме наступила тишина. Если бы на этой планете были мухи, их жужжание прозвучало бы как рев реактивного самолета — но, увы, мухи давно были истреблены трудолюбивыми охахохами.

Улыбка И Ое совсем поблекла, когда он стал говорить:

— Я — И Ое, изобретатель. Я почтенно служил Доорству и через него Эргону. У меня триста восемь изобретений, триста семь из которых преследуют цель — поддержать Незыблемость Статус-кво на нашей планете… Но я, создатель дорожек Йау, совершил великий грех перед этим же Йау. Вчера, после полудня, заканчивая пробу дорожек, я передал их в святые руки Доорства, но что-то смутило меня. Мною владела нелепая мысль, ни на минуту не оставлявшая меня до тех пор, пока я не додумал ее до конца. «И Ое, говорила мне эта мысль, — не слишком ли смело используешь ты свою гениальность? Не злоупотребляешь ли ею?» Одна девиация, как вы знаете, приводит к другой, и я стал себя спрашивать, до чего дойдет Эргон с моими дорожками и что будет, когда он дойдет до… Когда я дошел до этого вопроса, со мной случился шок, и я попросил ближайшего кибер-доора отвести меня к роботу-доору Прим. Вот и все.

Храм молчал. Лица органичных колесиков были суровыми и бесстрастными.

— И Ое, — раздался мощный голос Супер-доора. — Как следует нам поступить?

И Ое раскланялся во все стороны. Потом дернул за какой-то рычаг перед собой и выпрямился, лучезарно улыбаясь. Послышалось легкое потрескивание. Серебристые стрелы, которые окружали гениального интелохахоха, выпустили несколько молний. Около И Ое затрепетало светлое облако. В это же время купол Храма раздвинулся на две половины и над нашими головами блеснуло оранжевое небо Эргона.

И Ое — прямой, неподвижный и улыбающийся — стоял внутри светлого облака. Он поднял руку для приветствия, но в тот же миг оторвался от площадки ажурной башни и стал возноситься — сначала медленно, а потом все быстрее, до тех пор, пока не вылетел как снаряд через открытый купол и исчез в оранжевом небе.

— Юй Оа, что произошло? — прошептал я, изумленный.

— Ничего особенного, — сказал Юй Оа. — Он перенесся на Селену-2.

— Господи!

— Тс-с!

Купол закрылся. Супер-доор поднял руки над головой:

— Велика эта наша жертва, дооры и охахохи. Скорбя сердцем, мы приносим ее Йау. Мы лишились гениальной головы, прекрасного эргонца… Мы безутешны, Плачьте, дооры! Плачьте, охахохи!

Супер-доор ударил себя кулаком в грудь и первым заплакал, Дооры последовали его примеру. Вскоре золотой пол Храма был по колено залит слезами. Слышался и миллионный плач охахохов снаружи… А на меня нахлынуло так много и таких свирепых девиаций, что если бы эргонцы их обнаружили, я вылетел бы из купола, наверное, со значительно большей скоростью и более скромными церемониями.

— Достаточно, — поднял руку Супер-доор и слезы мгновенно высохли, а лица озарились вечными улыбками. — Слава Йау и Мне!

Церемония закончилась. Доорство направилось к воротам Храма. Пошли и мы с моими превенианскими и эргонскими друзьями.

Толпа охахохов на площади стала редеть. Мы пошли по улице, которая вела к дому Юй Оа. Перед глазами у меня было темно. Девиации продолжали бушевать в моей голове. Нет, я не скорбел о И Ое, он заслужил свою участь, черт побери. Я даже сожалел о том, что наши земные изобретатели подобных штучек не возносятся как он, а радуются деньгам и уважению, в то время как рак все еще пожирает человечество. Девиации породила у меня картина Великого Доорства, которая никак не уходила из памяти.

Я попытался перескочить на соседнюю коричневую дорожку, где шел Юй Оа, для того, чтобы задать ему несколько вопросов, но, к великому удивлению, мне это не удалось. Невидимая сила откинула меня назад. Я повторил свою попытку — тот же результат. Боже мой, дорожки Йау начали действовать! Я посмотрел на Юй Оа, и он как бы в ответ кивнул мне. Хорошо, сказал я себе, что над нашими головами, по крайней мере, нет силовых полей, иначе мы навсегда остались бы на Эргоне.

Меж тем охахохи, заполнившие улицы, тоже почувствовали дорожки, потому что вскоре послышались радостные крики в честь Доорства и И Ое. Потом крики усилились и слились во всеобщий рев энтузиазма. Охахохи подпрыгивали и кричали — правда, медленно, как делали все, — а лица их светились безумной радостью. Одни пытались обнять соседей, но, откинутые магнитной стеной, впадали в еще более сумасшедший экстаз; другие брыкались и били ногами в избытке чувств; третьи, прислонившись к силовым стенам, смеялись от счастья. Каждый уже имел свою собственную дорожку Йау… Охахохи были счастливы.

Но были среди них и такие, которые не кричали и не улыбались.

Эти редкие экземпляры шли по своим дорожкам, низко наклонив головы, и их никто не замечал в общей суете. Когда один такой охахох поравнялся со мной, я спросил его:

— Фелиситеанин, почему ты не радуешься?

Он посмотрел на меня мутными глазами, потерянными и печальными, печальнее даже глаз превениан, и пробормотал:

— Все кончено… Поздно, поздно.

Он остановился и осмотрелся. Вокруг бушевала толпа его собратьев, а он стоял, застыв в безмерном отчаянии. Потом он протянул руку влево, затем вправо, словно хотел увериться, что не может никого коснуться. Наконец, резким движением, обеими руками схватился за коричневый круг на своей груди и разорвал его. И еще более резким движением бросился на невидимую силовую стену. Эффект был таким же, как и в экспериментальной лаборатории Пантеона: короткий треск, ослепительный блеск и охахох исчез. Я стоял, потрясенный, теряя силы.

— Луи, — услышал я голос Ртэслри в общем шуме, — Луи, идите вперед и улыбайтесь!

Я пошел, но улыбаться не мог. Лала Ки побледнела и шла медленно, временами хватаясь за силовые стены. Странно было, что Юй Оа и его супруга тоже не улыбались. Мадам Оа в какой-то момент презрительно сощурилась.

— Самоубийцы, — сказала она громко. — Я им не сочувствую. Они могли бы бороться и умереть достойно, Следуя как бы примеру первого самоубийцы, появились и другие.

То здесь, то там в толпе раздавался крик отчаяния и вспыхивал огонек света — как будто появлялись и угасали последние искорки разума на этой счастливой планете… Но крики усиливались. Кто-то запел и вскоре весь Фелисите подхватил эту песню:

Едим и спим, едим и спим

Мы в Третьем Доорстве.

И попадаем прямо на дорожки Йау

на благо Третьего Доорства.

Врага Ни Гила мы победим

во славу Третьего Доорства

Готовы мы на смерть, на смерть

За наше Третье Доорство…

Световые вспышки становились все более редкими и далекими, а во мне все больше нарастал гнев. Умирали мои братья по разуму, последние мои братья на этой улыбающейся оранжевой планете и, мне казалось, будто это я умираю среди толпы, которая поет песню оков и по-обезьяньи прыгает на краю пропасти, открывшейся под ее ногами… Охваченный бурными чувствами и неожиданными воспоминаниями, в которых слились воедино образы Бастилии и Стен Коммунаров, смутные силуэты гильотины и крейсера Авроры, я тоже запел.

Я запел старинную песню Эжена Потье.

На какой-то миг Фелисите умолк и застыл на месте. Мои друзья тоже. Даже Ртэслри стоял и слушал, как будто бы пытаясь что-то припомнить. Взгляды сотен охахохов были устремлены на меня и большинство их выражало бунт.

— Охахохи, — прокричал я. — Бедные, несчастные идиоты! Опомнитесь! Вы губите единственное, что вас отличает от животных! Вы погибаете, несчастные фелиситеане! К оружию, к оружию, граждане!

И охахохи опомнились… Вытаращив голубые прозрачные глаза, они смотрели на меня так, будто не они, а я был ненормальным. Сначала послышалось тихое, но всеобщее рычание. Потом глухой рокот негодования. Потом раздались яростные крики и сотни рук потянулись к моей шее — для объятия или для того, чтобы задушить, — я не мог понять. Но ненависть, которая горела в глазах толпы, быстро открыла мне истину. Я благодарил про себя И Ое, который сделал непроницаемыми стены — они были моей единственной защитой.

— Луи, — крикнул Ртэслри со своей дорожки Йау. — Как вам это нравится? Вы дурак, Луи!

— Нет, — сказала Лала Ки е другой стороны. — Вы — чудесны, Луи. Выбор Бан Имаяна правилен, я начинаю верить…

— Внимание, — предупредил Юй Оа.

И действительно — времени для разговоров не было. На оранжевом горизонте Фелисите появились первые киберы-дооры. Сзади у них имелись пропеллеры, и они стремительно приближались к нам.

— Кажется, нам здесь уже нечего делать, — мрачно пробулькал Ртэслри. — Включите антигравитаторы! Луи, возьмите с собой мадам Оа, а я позабочусь о Юй. Лала Ки, вперед!

Мы быстро поднялись в оранжевый воздух Эргона. Киберы остались внизу и напрасно пытались нас догнать. Под нами остался Фелисите, а вскоре и весь Эргон. Я крепко держал за руку мадам Оа, но она словно не понимала, почему и куда мы летим… Она поискала глазами мужа:

— Юй, — сказала мадам Оа. — Мы поступаем неправильно. Нам нужно было остаться, Юй. Мы должны были умереть вместе с другими.

— Остаться?! — крикнул Ртэслри. — Умереть? Зачем? Ради этого сброда? Среди этих безропотных червей? — В первый раз я видел Ртэслри таким разгневанным. Он посмотрел вниз к Эргону и внезапно разразился бранью: — А, мерд! — крикнул он по-французски, потому что на превенианском такого слова не существовало. — Ах, вы, грязные верблюды, чертовы троглодиты! Порка мадонна! Мать вашу! Гамото! Доннер ветер! Чин чу лин! Мамка ви! Киби каракума!..

Кто бы мог подумать, что мрачный превенианский историк знает все земные языки! Он не умолкал до тех пор, пока не воспользовался и эскимосским, а также языком зимбабве.

— Что говорит Ртэслри? — спросила мадам Оа.

— Благословляет, — ответил я.

А внизу, под нами, ликовала планета… Господи, как сладок редкий кислород стратосферы!

Уже в третий раз наш небольшой дисколет описывал восьмерки вокруг Двух оранжевых звезд, которые поддерживали жизнь на Эргоне, и я боялся, что нам не удастся оторваться от нашей сложной орбиты. Оказалось, однако, что никакой опасности нет: просто Ртэслри пришло в голову во что бы то ни стало показать нам, что представляет собой страшная планета Ни Гил. После третьего витка, который не принес успеха, он повернул дисколет в обратную сторону, где мы надеялись встретить Ни Гил, если уж нам не суждено было ее догнать…

До этого мы какое-то время вертелись вокруг двух естественных спутников Эргона — Селены-1 и Селены-2. Селена-1 представляла собой маленькую Луну, на которую нельзя было прилуниться, и которая была слишком близко от Эргона. Кроме того, она оказалась пустой внутри и вызывала неприятные ассоциации с головами эргонцев.

Зато уж Селена-2 вознаградила нас с избытком своей экзотичностью.

Это была очень красивая пустыня, испещренная красными, синими, белыми, желтыми — разноцветными скалами, как следует прогретыми двумя оранжевыми звездами, в то время как остальное пространство представляло собой хорошо прожаренную песчаную равнину.

У Селены-2 не было атмосферы, но тем не менее, мы увидели там большое количество эргонцев, и это очень удивило меня.

— Чем дышат эти существа, Юй Оа?

— Ничем, — ответил он. — Они привыкли не дышать.

Он добавил, что на этой луне, главным образом, живут интелохахохи, и я перестал удивляться.

Их было несколько тысяч — все пострадавшие от тяжелых девиаций, разбросанных по сферовидному спутнику, как муравьи по футбольному мячу. Здесь не было населенных мест, не было коричневых дорожек, не было и дорожек Йау. Здесь они были свободны, могли двигаться в любом направлении… и делать все, что захотят. Они жарились на песке под беспощадными оранжевыми лучами и впервые в своей жизни использовали знания и способности действительно с пользой; физики копали пещеры, чтобы скрыться в тени; химики разлагали какие-то минералы в надежде добыть немного воды; биологи искали питательные бактерии, пытаясь их размножить; психологи напевали веселые мелодийки для поднятия настроения своих собратьев и тому подобное. Только скрипторы, звукторы и художники бездействовали и были бесполезны: они сидели группой, тесно прижавшись друг к другу, и не ссорились — редкое зрелище, которое вряд ли можно увидеть где-нибудь еще во Вселенной.

Заметив наш дисколет, который кружил над Селеной-2 на небольшой высоте, несчастные заключенные прервали свою работу. Они замахали руками и стали просить взять их с собой.

— Нет, — сурово сказал Ртэслри.

— Давайте возьмем одного-двух, — попросил я.

— Нет, Луи. Всеми своими действиями, всей своей жизнью они стремились к такой участи. Их гений нес гибель Эргону. Даже Большую Электронную Пращу, которая доставила их сюда, они сами изобрели… Я запомнил одну строчку из вашей песни, Луи: в нас — наше спасенье!.. Они никогда не приходили к такой мысли и не придут… Нет, Луи.

И он яростно ударил по клавишам пульта управления. Дисколет стал быстро удаляться от Селены-2. Мы летели на поиски планеты Ни Гил…

Но Ни Гил не было. Сколько восьмерок мы ни делали вокруг двух звезд, как ни шарили в пространстве, отдаляясь или приближаясь к ним, мы не смогли обнаружить и следа никакой другой планеты, кроме Эргона. Наконец, Ртэслри собрал нас вокруг себя, посмотрел в глаза каждому и спросил:

— Ну?

Мы переглянулись. Лала Ки сказала:

— Боюсь, Ртэслри, что мы напрасно ищем.

— А что скажете вы, Юй Оа?

Юй Оа пребывал в глубокой задумчивости, но все-таки услышал вопрос.

— Я подозревал это, — тихо сказал он.

Мадам Оа кивнула и опустила голову на руки.

— А вы, Луи Гиле? — обернулся Ртчслри.

Я был слишком расстроен, чтобы произнести хоть слово; мы столько времени потратили зря, напрасно кружа в пространстве.

— Луи, — ласково сказал Ртэслри, — вы были очень наблюдательны, когда на видеоэкране в Фелисите заметили, что военные доспехи нигилиан и эргонцев отличаются только по цвету. Вы даже сказали тогда, что лица нигилиан как будто сделаны из оберточной бумаги.

— Я тогда пошутил, Ртэслри…

— …не подозревая, насколько вы правы!.. Они действительно были из оберточной бумаги.

Теперь уже шутил Ртэслри. Или нет? Мадам Оа подняла голову и посмотрела на нас печальными глазами:

— Или Ни Гил действительно невидима или мой прадедушка Уия О был прав. Мы с Юй всегда сомневались в существовании Ни Гил. Но принуждали себя верить, что она существует. Иначе все обессмысливалось. Мы были малодушны… — она посмотрела на мужа и вздохнула. — Мы надеялись, как и большинство эргонцев, что война принесет поражение Эргону. Что чужое владычество, грубое, ничем не прикрытое, пробудит мозги…

— Вы упомянули о вашем прадедушке, — сказала Лала Ки.

— Да, мой прадедушка Уия О был великим астрономом. Но как большинство ученых — наивным эргонцем… Спустя полвека после открытия Ни Гил, он заметил нечто, заставившее его усомниться в существовании этой планеты… Исходя из данных первооткрывателей, он снова вычислил вероятную орбиту Ни Гил вокруг двух Оранжевых звезд и констатировал, что Ни Гил на каждом пятом витке неизбежно бы сталкивалась с Эргоном… Сначала он предположил, что допустил ошибку или, что ошибка допущена первооткрывателями. Долгие годы он трудился над этой проблемой, пока не пришел к заключению, что не только Ни Гил не существует, но и никакой другой планеты, кроме Эргона, нет в нашей звездной группе. Значит, Эргону нечего было бояться, Эргон мог жить в мире и спокойствии… Бесконечно счастливый, он поспешил сделать свое новое открытие достоянием Доорства. И на следующий день…

— Да? — сказала Лала Ки.

— На следующий день ему отрубили голову на площади, где сейчас возвышается Храм Статус-кво. Тогда еще не было Храма…

Я посмотрел на Ртэслри. Он был мрачен и бесстрастен, как всегда, но во взгляде его чувствовалось сочувствие к Юй Оа и его супруге.

Лала Ки, задумавшись о чем-то, покачивала головой, глядя в бесконечное пространство.

— Но, — заикнулся я, — но мы ведь видели на видеоэкране гигантский взрыв в Космосе… Мы видели самих нигилиан…

— Немного пиротехники и бутафории, Луи, — пожал плечами Ртэслри.

Я ударил себя по лбу. Ах, господи, что же я за историк такой?

При оценке эргонского бытия я забыл о двух самых важных исторических факторах: страхе и глупости… Рассказ мадам Оа был правдивым с начала до конца — даже, если она все это выдумала.

Да и как существовало бы Доорство на Эргоне, если бы не было Ни Гил?

Этим, братья земляне, я заканчиваю свое сообщение о чудесах на Эргоне и приближаюсь к концу моего повествования. И моего путешествия по Космосу, естественно.

Я раскрыл вам кое-что из тайн двух галактических цивилизаций, но не выполню своей задачи, если вы не узнаете, в чем состояла и

Тайна превениан,

которые были так любезны, устроив мне это путешествие…

Как вы, наверное, и предполагаете, мы возвратились на Большой дисколет, и я снова оказался среди своих друзей — скитальцев в Космосе. Ах, как мне нравились их печальные лица после постоянной идиотской улыбки Эргона! Как жадно поглощал я свет разума в их глазах. Как наслаждался их свободными движениями и красивыми жестами! И как счастлив был снова видеть мою Йер с Кил Гиле!

Юй Оа и его супругу сразу приняли в превенианское общество, так как обратного пути на Эргон для них уже не существовало. Юй дали имя Юл Анкс, потому что превениане не могли произносить его эргонское имя. Он был назначен на должность главного библиотекаря в Доме Разума, а мадам Анкс стала работать программисткой по обеспечению безопасности и гигиены кибернетической техники Дисколета. Она, правда, с трудом приспосабливалась к своей новой работе.

Иногда забывала, что находится не на Эргоне, и программировала по-старому, так что однажды робот, подметавший улицы нашего дискограда, арестовал первого встречного превенианина, втолкнул его в собственный кабинет в Доме Разума и на дверях повесил табличку: «Животное, которое выходит из дома раньше времени, определенного кибером». Арестованным оказался сам Бан Имаян. Превенианам пришлось долго убеждать робота-дворника, что в его программу вкралась ошибка, и что необходимо отойти от дверей, перед которыми он стоял, охраняя арестанта. Слава богу, что робот оказался более понятливым, чем некоторые другие органические существа. Таким образом, отпала необходимость демонтажа его.

После еще одной, новой фиксации памяти в компании Бен Коли, я закончил историю земных цивилизаций и передал несколько хрустальных фонографов в Дом Разума. И снова оказался безработным.

Оставаясь один, я прохаживался по парку Большого дисколета, либо, открыв окно в Космос, часами наблюдал звездное пространство.

Иногда ко мне приходил и Юл Анкс, и мы, существа из двух различных миров, вглядывались с одинаковой тоской в мрачную Великую пустошь. Случалось, я что-то рассказывал ему из бурной истории Земли. Тогда Юл Анкс посматривал на меня с нескрываемой завистью:

— И вы там перемещаетесь повсюду, как захотите? А не случается взрывов?

— Случаются, — говорил я. — Когда становится невмоготу. Эти взрывы мы называем революциями.

— Да, ваши охахохи не похожи на наших, — задумчиво продолжал Юл. — На Эргоне не было ни одного настоящего взрыва.

Когда я сообщил ему, что огромная область земного шара, почти все восточное полушарие управляется охахохами, он меня не понял.

— Вы хотите сказать, что охахохи становятся доорами? Допустим, что это возможно… Но ведь в тот момент, когда охахох становится доором, он перестает быть охахохом?

Я попытался объяснить ему, что охахох действительно перестает быть охахохом, но это не означает, что он превращается в доора, потому что доорство исчезает как понятие. Юл Анкс, однако, с трудом воспринимал эти объяснения.

— И мозги ваших земных охахохов до сих пор находятся в головах? — удивлялся он.

— Конечно.

Впрочем, я сам был не очень в этом уверен, потому что в последние годы, перед моим похищением в Космос, большая часть населения Земли не только укрылась под эгидой Фирм и Президентов, но и охотно подчинялась чужой воле, которая посылала его то туда, то сюда, чтобы навести порядок и опустить кое-кому мозги в желудок, но я не сказал об этом Юлу, чтобы не разочаровывать его. В конце концов он нуждался в идеале.

Мне и сейчас странно, как я подумаю, что в тот последний период моего пребывания на Большом дисколете, живя среди превениан, я не спрашивал себя, что ожидает меня в будущем. Казалось, у меня никогда не было другой жизни и я всегда вместе с ними странствовал по Галактике. Мое настоящее — с Йер и Кил, было достаточно счастливым, чтобы не думать о будущем.

А между тем Большой дисколет часто перемещался в пространстве и мы много времени находились в состоянии анабиоза. После каждого анабиоза наш дисколет оказывался в новой, незнакомой части Галактики, а мы — на том самом месте, где нас застало глубокое замораживание. Однажды я проснулся и обнаружил, что стою с зубной щеткой во рту, и очень смеялся. В другой раз меня заморозили на верхушке какого-то дерева в парке, куда я залез, вспомнив детство.

В третий раз я оказался в объятиях Йер, и мы продолжили с того момента, откуда начали.

Однако я замечал, что Йер Коли после каждого анабиоза становилась все молчаливее и печальнее. Она уже редко булькала в ответ на мою шутку. Иногда, когда я протягивал руку, чтобы приласкать ее, она не реагировала только смотрела на меня отсутствующим взглядом, поглощенная какой-то своей мыслью, потом начинала что-то делать и явно избегала объяснений. Случалось, она обнимала Кила, прижималась к его лицу, и долго стояла так, даже не чувствуя, что сын нервничает. К этому времени Кил уже начал заглядываться на превенианских девушек, у него появились прыщики на лбу, и ему было совсем не до материнских нежностей.

Но Йер и этого как будто, не замечала. Ее темные печальные глаза отчужденно смотрели на все, что ее окружало. Она словно пыталась понять, где находится. Ее состояние тревожило меня, но когда я задавал ей вопросы, она только пожимала плечами или вообще меня не слышала. Я ожидал, что она впадет в цурацал, но и этого не произошло.

— Йер, — сказал я ей однажды, — ты что-то скрываешь от меня. Мне кажется, ты страдаешь.

— Страдаю? Что это значит? Когда болит здесь?

Она указала рукой под левую грудь.

— Да, когда болит здесь, Йер… Странно, я думал, вы, превениане, можете только печалиться, но не страдать.

— Я уже могу, Луи.

— Тогда я хочу разделить твое страдание. Может быть, я тебе помогу?

— Меньше всего ты можешь мне помочь…

Мы стояли в парке, глядя на яркое созвездие, которое пылало самыми разными красками — зелеными, желтыми, белыми, голубыми — как гигантский фейерверк. Йер не отрывала взгляда от созвездия. Ее смуглое продолговатое лицо было окутано полумраком и скорбью, и в тот момент я мог поклясться, что это не было выражением обыкновенной превенианской печали. Это была чисто земная скорбь!.. Йер протянула руку к черному пространству за «окном».

— Посмотри на эту бесконечность, Луи. Она — холодная, равнодушная, слепая. Она создает и разрушает безо всякой цели, безо всякого смысла. И наш разум никогда не постигнет ее, не сможет преодолеть… Может ли это сделать любовь?

— Я тебя не понимаю, Йер.

— Ты говорил мне, что у вас, на Земле, любовь — нечто биологически и психологически предопределенное, она соединяет мужчину и женщину, людей одной страны и людей разных стран…

— Да, но соединяет их, увы, и ее сестра — ненависть. В этом-то и заключается драма человечества, Йер.

— Значит, — продолжала Йер, всматриваясь в созвездие, — любовь преодолевает пространство?

— Возможно. Но наши соседи с юга, испанцы, имеют поговорку: с глаз долой — из сердца вон! Боюсь, что они правы…

— Да, понимаю. Любовь — как свет: преодолевая расстояния, она теряет свою энергию. Ты это хочешь сказать, Луи?

— Приблизительно.

— Это ужасно, — тихо сказала Йер Коли.

Она обняла меня и мы долго стояли так — одни, перед открытым окном во Вселенную, два огонька, две частички жизни, затерянные в ледяном мраке пространства. Я сильно прижимал Йер к себе, чтобы избавиться от безотчетного страха, который сковал мое сердце. Я спрашивал себя, что мучает Йер и почему она так упорно молчит…

На другой день я нашел ответ. В тот роковой для меня и для Йер день меня вызвал Бан Имаян в Большой зал Дома Разума. Переступив порог зала, я смутился: он был переполнен превенианами. Здесь собралось все пятитысячное население Большого дисколета, включая и детей от двадцати лет и старше. Короткие туники создавали цветовую феерию, и картина была бы веселой, если бы не печальная застылость лиц.

— Подойдите к нам, Луи Гиле, — услышал я голос Бан Имаяна.

Он сидел рядом с Лала Ки и Ртэслри на подиуме у трехэтажного «рояля». Я взошел на подиум. В первых рядах зала я заметил Йер и Бен Коли. Бен кивнул мне, ободряя, а Йер опустила голову. Кил Гиле, сидящий между ним, и, улыбнулся мне, а потом вызывающе поглядел на превенианских мальчишек, явно гордясь тем, что его отец является предметом всеобщего внимания. В этом зале он один, кроме меня, мог улыбаться.

Бан Имаян жестом пригласил меня занять место рядом с Высшим советом и, когда я это сделал, обратился к залу;

— Превениане. — произнес он весьма торжественно, — среди нас находится наш друг Луи Гиле. Мы позвали его для того, чтобы обменяться с ним мнениями и попрощаться. Наш Эксперимент подходит к концу. Мы летим сейчас всего лишь на расстоянии четверть галактического года от Земли.

Слова Бан Имаяна были настолько неожиданны для меня, что в первый момент я их не понял. Когда же осознал, весь похолодел. На какой-то миг зал исчез в сероватой мгле, и я едва удержался на своем силовом стуле. В голове у меня воскрес вчерашний печальный разговор с Йер Коли. Меня охватило отчаяние.

— Мужайтесь, Луи, — прошептал Ртэслри, наклоняясь ко мне.

Мужаться? Легко сказать. Эти превениане бесцеремонно оторвали меня от земного бытия и теперь, когда оно потеряло для меня всякий смысл, бесцеремонно возвращают туда. Мне хотелось встать и выразить свой протест, но не было сил.

— Луи, — мягко сказал Бан Имаян, — мы вас понимаем. Выслушайте нас и попытайтесь и вы нас понять. Поверьте мне — то, для чего вы предназначены, стоит вашей жертвы.

— Слушаю вас, секл Имаян.

Старый мудрец положил руку мне на плечо, как будто хотел меня поддержать. В его печальных глазах светилась искренняя любовь, и я не дал воли резким словам, готовым сорваться с моих уст.

— Вы не раз спрашивали, — продолжал Бан Имаян, — в чем заключается наш Эксперимент и какова наша Миссия, кто мы такие и откуда. Йер Коли нам рассказывала, что вас удивляет наш смех с закрытым ртом, наша неспособность улыбаться… Ну, ладно, давайте с этого и начнем. Не догадываетесь ли вы сами, кто мы такие и откуда мы?

Я посмотрел в лицо Бан Имаяна, посмотрел на превениан в зале.

Нет, они не были похожи ни на одно из инопланетных существ, которых я встречал в Галактике, несмотря на то, что внешнее сходство все же было. Но они стояли настолько выше всех, и я свыкся с мыслью, что они пришельцы из какой-то другой Галактики.

— Луи, вам ничего не подсказывает фигура на фронтоне нашего Дома?

Внезапная догадка заставила меня вздрогнуть, но я тут же ее отбросил. Это было невозможно, немыслимо, невероятно…

— Но это — истина, Луи, — кивнул Бан Имаян. — Нашей родной планетой является Гриз. — По залу прошел шумок, но все быстро стихло. Я встретился взглядом с Йер. В ее глазах словно скопилась вся скорбь Серой планеты.

Бан Имаян отпустил мое плечо и теперь уже говорил, обращаясь и ко мне, и к своим собратьям в зале:

— Гриз — это будущее Эргона, Луи Гиле. Эргон — это прошлое Гриза… Действительно, на Эргоне цветут улыбки, в то время как на Гризе с незапамятных времен улыбка трактовалась как антипланетное явление. В этом, возможно, — добавил Бан Имаян с печальным бульканьем, — единственное существенное различие между этими двумя цивилизациями. А в остальном — то же самое замораживание социальных отношений, то же стремление к вечному Статус-кво, одно и то же направление деградирующей мысли. На обеих планетах техника уничтожения и господства, сосредоточенная в руках меньшинства, опередила нравственные требования, рост духовных потребностей. Прежде чем прийти к идее свободы и самоуправления, охахохи двух планет раз и навсегда были загнаны в ловушку — одни антеннами на головах, другие — силовыми дорожками и страхом перед Ни Гил…

— Но вы, Бан Имаян, как сохранили себя вы?

— Наши прадеды были — употребим знакомое для вас название — интелохахохами на Гризе. Они создали всю автоматику планеты: построили Великий Центр и шахты космических лучей, которые сделали бессмысленным любое сопротивление и любой бунт. Они, увлеченные научными идеями и жаждой привольной жизни, опутали планету неразбиваемыми цепями. Но когда опомнились, а опомнились они, потому что Великий Центр добрался в конце концов и до них самих, было уже поздно. Вырождение мысли, серость духа зашли слишком далеко. Появились и восьмерки-гризеры… Тогда среди интелохахохов родилась идея спасти то, что еще можно было спасти — остатки гризианского разума. Они решились на бегство с Гриза…

Бан Имаян помолчал. В зале раздался общий вздох.

— Сначала они попытались изолироваться на самой Гриз. Они группами уходили в малонаселенные места, главным образом, — в горы, создавая «антиобщины» — то есть пытались создать образ жизни, противоположный установленному, отказываясь от своих прямых обязанностей. Но Гризерство одним нажатием на клавиши подняло в воздух их антиобщины, а гризианские охахохи смеялись над ними.

Большинство интелохахохов чувствовали, что сами начинают деградировать. Первым предложил бегство с Гриза тот, кто когда-то изобрел антенны. В руках интелохахохов были знания и все еще — большая часть техники планеты. Они тайно собирались в ледяных пещерах одного из полюсов… Мы не знаем точно, как все произошло, но в конце концов им удалось построить несколько дисколетов и вылететь в Космос, при этом они дали клятву никогда больше не возвращаться на Гриз.

— И они не пытались ничего сделать, чтобы спасти свою планету?

— Нет, Луи Гиле. Это было невозможно. Восьмерки-гризеры запретили… нет, не саму мысль, а ее выражение каким-либо способом. А невысказанная мысль, мысль не дошедшая до других умов и не продолжившая там свою жизнь такая мысль умирает, Луи. Кроме того, антенны были уже смонтированы…

— Наши предки, — продолжал Бан Имаян — долго скитались по Галактике. Выходили на необитаемые планеты, усовершенствовали свои дисколеты, опять стали заниматься научной работой — но для кого, с какой целью? Этот вопрос постепенно привел их к мысли искать другие цивилизации для того, чтобы предупредить об опасностях, которые угрожают Разуму. Так родилась наша Миссия. Единственной планетой с разумной жизнью, до которой мы добрались, после того как в течение бесконечного числа смены поколений изучали планетные системы Галактики, была Эргон. Но Эргон была все еще восходящей цивилизацией и никто не поверил нашим предкам — эргонцы даже не понимали Смысла того, что им говорилось. Более того, с нашими превенианами едва не случилось…

— Того же, что едва не случилось и с нами, — пробулысал. Ртзслри.

— Да… Тогда они решили отправиться по Метагалактике. В нашей Галактике они оставили только один дисколет со слабой надеждой, что где-нибудь может возникнуть разумная жизнь. Они не подозревали о существовании Земли, которую мы имели счастье открыть.

Здесь я, сам того не желая, прервал речь Бан Имаяна, потому что закашлялся. А закашлялся я, потому что подумал, что Бан Имаян исключительно вежливый превенианин… Я извинился. Бан Имаян благосклонно кивнул мне головой.

— Для нас, для нашей Миссии это было счастьем, — сказал он, читая мою мысль. — Остальное вы знаете. Мы, естественно, — изучили ваш земной разум и, хотя результаты были противоречивыми, пришли к выводу, что Эксперимент заслуживает наших усилий. Мы жили среди вас долгие годы, а наши маленькие дисколеты бесконечное количество раз кружили вокруг Земли для того, чтобы досконально изучить особенности вашей цивилизации… От прямых контактов мы отказались. И ища способ предупредить человечество, мы остановились на вас.

— Но что я могу сделать? — воскликнул я испуганно. — Что может сделать один-единственный человек?

— Вы можете сделать достоянием людей то, что видели на Гризе и Эргоне.

Я встретился взглядом с Бан Имаяном и опустил голову. Зал напряженно молчал. Глаза пяти тысяч превениан были прикованы ко мне, и я вытер пот со лба. При всем богатстве их разума, это были наивные существа. Я представил себе на минутку мою Францию под эгидой Президентов — как мог бы я передать французам поручение превениан? А человечеству? Да при первой же попытке сделать это, меня запихнули бы в ближайшую психиатрическую больницу, если не в тюрьму. Или послали бы на гильотину — во имя и на благо Отечества…

— Вы согласны, Луи Гиле? — тихо спросил Бан Имаян.

Я уже даже не думал о Йер и своем сыне. Думал о бессмысленности того, что хотели от меня превениане. Они изучили жизнь на моей планете, но не знали, что значит жить на ней. Как и я не знал, что значит жить на Гризе или Эргоне. Они переоценивали силу разума. Они забыли, что там, откуда они произошли, разум всегда служил чьим-то интересам, страстям, амбициям и никогда не играл автономной роли. Напомнить ли им это? Обратить ли их внимание на историю наших земных цивилизаций, которую они, наверное, изучали?

— Луи Гиле — прав, что колеблется, — сказал Ртэслри. — Наш Эксперимент — бессмыслен так же, как и наша Миссия. На месте Луи Гиле я бы отказался.

— Мы знаем ваше мнение по этому вопросу, Ртэслри, — сказал Бан Имаян.

— Да, мой ум — негативный, как вы любите выражаться. Это верно… Но неужели же, Бан Имаян и мои превениане, вы никогда не задавались вопросом, почему на Эргоне повторяется то, что уже произошло на Гризе?

— Вы не сообщаете ничего нового, Ртэслри, — прервал его Бан Имаян. — Мы знаем, что Вселенная — единна по сути своей и что законы развития разумных обществ в самой общей форме — одни и те же.

— В таком случае, почему вы предполагаете, что Земля стала бы исключением?

— Потому что появление разума, его существование, его движение также является законом, Ртэслри. Потому что разум — тоже фактор реальности, и в определенных условиях не исключено, что он превратится в доминанту, в определяющее качество жизненного цикла.

— Допустим, что это возможно, хотя ни одна из знакомых нам цивилизаций до сих пор этого не подтвердила… Но у меня есть и другое возражение. Разумные существа стремятся к счастью, а не к развитию своего разума.

— Это одно и то же, Ртэслри.

— Вы ошибаетесь. Ваша логика соответствует нашей превенианской реальности — но эта реальность является исключением. Гризиане — не разумны, но — счастливы. Возвращение им разума было бы для них несчастьем — именно поэтому оно и немыслимо. Эргонцы также отрекаются от разума во имя счастья.

— Какого счастья, Ртэслри? Чувство счастья присуще только разумным существам. У животных оно — просто ощущение физиологического удовлетворения.

— Не знаю, какое мы имеем право навязывать наши понимания существам, которые их отрицают, — холодно сказал Ртэслри. — И еще одно возражение, Бан Имаян. Какова конечная цель нашей Миссии?

— Конечной, абсолютной цели не существует, Ртэслри, и вы знаете это не хуже меня.

— Отлично. Конечная цель является фикцией, недостойной превенианского разума. В таком случае, почему мы пытаемся сохранить разум в Галактике. Можем ли мы действительно это осуществить? Вселенная пульсирует, Бан Имаян. Сейчас она расширяется и в этом своем слепом движении создает жизнь здесь и там, а еще реже — разумную жизнь. Но в следующие двести-триста галактических лет она начнет сужаться. Почему нужно спасать нечто, осужденное на погибель самой природой вещей?

— Потому что нечто существует вместе с нами и в нас самих, Ртэслри. Потому что мы являемся частью его.

Зал одобрительно зашумел.

— Искать смысл жизни вне самой жизни — глупо. Вне потребностей разума мы не можем искать оправдание нашей Миссии: она является разумной самозащитой самого разума. Не все ли равно, будет ли он жить несколько десятков или несколько миллиардов лет? Мы, превениане, являемся его стремлением к самосохранению, и отступить от нашей Миссии — значит предоставить разум слепым силам мрака и разрухи. Мне даже кажется, что если во всей Вселенной останется хотя бы одна искорка разума, он будет спасен как око и свет бытия, как его самосознание и красота. Неужели вам все равно, в какой Вселенной вы существуете, Ртэслри?

— Вы — наивный идеалист, Бан Имаян.

— А вы — наивный скептик, Ртэслри.

Я со страхом слушал спор обоих превениан и понимал, что они никогда не придут, согласию. То, что их противопоставляло друг другу, не было точностью или заблуждением их мысли — это было их внутреннее отношение к миру: один смотрел на разумную жизнь с мрачным равнодушием, внутренним трагическим опытом, другой искал способа вмешаться в разумное бытие для того, чтобы им овладеть, воздействовать на него, и само это стремление было наивысшим свойством разума. Как француз первой половины XXI века я понимал Ртзслри, но сердцем был с Бан Имаяном. До тех пор, пока разум жив, он имеет право, он должен бороться за себя…

Я словно очнулся. Спор утих. Взгляды превениан снова устремились на меня. Смотрел на меня и Баи Имаян. И Ртэслри. Смотрели на меня и Кил Нери, и Сел Акл. Йер Коли, побледневшая, прижималась к плечу нашего сына… А над нами светилась огромная карта Галактики. Там, в самом ее конце, в стороне от густой звездной пыли, трепетало маленькое созвездие — там где-то было мое Солнце, согревающее невидимую Землю. И я на минуту представил себе ее твердь, ее синее нёбо, ее воздух. Представил и мою прекрасную и несчастную Францию, мой Париж, друзей из Сен-Дени и Латинского квартала, небольшие кафе и улочки Монмартра… Сердце мое забилось от любви и ностальгии. Неужели надо всем этим должна властвовать тупая умертвляющая воля Трех фирм, Тибериев и Калигул? Неужели мои парижане должны ходить с опущенными головами, со взглядом, устремленным в землю, покорные и жалкие в своем смиренном безумии.

Неужели разруха должна поглотить древнюю красоту Ситэ, а развалины возле Сены обрастут травой, и одичавшие кошки будут скитаться среди камней Нотр-Дама и Трокадеро? И чудесный разноцветный наш земной мир станет серым, а потом и вовсе исчезнет в холодном тумане времени?..

Я снова был французом. Я снова был человеком.

— Да, секл Имаян, — сказал я тихо.

— Повторите, Луи.

— Да, — сказал я громко. — Я сделаю все, что могу.

Бан Имаян слегка наклонился и долго смотрел мне в глаза. Потом, все также не отрывая взгляда, протянул руку и нажал на один из клавишей «рояля».

Яркий голубой свет залил все вокруг. Зазвучала музыка — сначала какой-то тихий нежный звон, который пронзил тишину зала, потом серебряные трубы и голоса, идущие издалека, будто из самих глубин Вселенной. Это были чистые и сильные звуки, наполненные светом и миром — словно тысячи добрых веселых солнц взошли для того, чтобы согреть черное пространство, в котором несся наш дисколет, заставить звезды танцевать, а души — лететь, лететь свободными и бессмертными в бесконечном времени.

Второй раз я слышал, как превениане поют. Но сейчас их песня была гимном радости и торжества. Они все встали, подняли головы вверх, к светящейся Галактике, и их прекрасные глаза засияли. С лиц исчезла вечная печаль. Мне даже показалось, что они улыбаются…

Господи, они действительно улыбались! Они улыбались так, как улыбаемся мы с вами, братья земляне, когда счастье переполняет наши сердца. Я смотрел на их чудесные лица, прямые, гордые божественные плечи, их поющие уста — и вдруг услышал, что пою вместе с ними. Их песня была мне близкой и знакомой, их радость была моей радостью.

Песня умолкла. По залу пронесся громкий счастливый смех. Ко мне тянулись руки, слышались крики:

— Он — наш! Он — один из нас!.. Идите сюда, Луи!..

Оказавшись в чьих-то объятиях, я к своему изумлению увидел, что первым меня обнял Ртэслри. Он посмотрел прямо мне в глаза и прошептал:

— Вы, дурак, Луи… И я дурак… Старый, мудрый, неверящий дурак… Но это красиво, черт побери!

Ах, этот злой скептик, этот мрачный пророк! В сущности, он, своим отрицанием, своим вечным «мне все равно» заставил меня чувствовать, что мне не все равно, и принять решение… Но я его уже не слышал. Меня обнимали и я обнимал — Йер, Бен, моего сына, Лала Ки и Кил Нери, знакомых и незнакомых превениан — и это было прекраснейшим сном, который я когда-либо видел.

Но это был не сон. Я слышал голоса и смех, свободный, веселый смех и веселые крики, и на миг даже перенесся на парижские площади в день 14 июля. Воспоминания детских лет, еще до появления первого Нерона, овладели мною: танцующие толпы, развевающиеся знамена, звуки Марсельезы и Интернационала как зов к победе, как клятва верности неугасимому стремлению к свободе… Очнувшись, я снова увидел себя стоящим на подиуме возле Бан Имаяна. В зале было тихо. Свет был приглушен, как всегда. И только улыбки превениан напоминали о том, что случилось.

Бан Имаян откинул назад свои буйные седые волосы и молодым жестом пожал мне руку.

— Мы благодарим вас, Луи.

Через несколько галактических минут мне предстояло

Возвращение

на Землю.

Время проходило через меня и Йер Коли. Мы ощущали его тупой болью в сердцах. Мы не говорили об этой боли, пытались не думать о ней, но в объятиях наших чувствовалось отчаяние, в минуты спокойного общения — унылый дух смирения. Мы не стремились уже подолгу бывать вместе, как раньше, — это создавало нам иллюзию постоянства и вечности.

Йер выполняла свои обязанности врача и вместе с Бен Коли готовила меня ко второй земной жизни. Мне предстояло проделать десятки процедур для укрепления тела и памяти, для уменьшения чувствительности моей нервной системы и приобретения превенианского долголетия. Волосы мои опять сделались густыми и потемнели. Юношеская голубизна заиграла во взгляде. Только морщины на лбу и около губ, как следствие моих земных переживаний, остались неизгладимыми.

— Мы можем сделать их незаметными, — сказал Бен Коли. — Но для этой цели нам надо стереть все твои воспоминания из земной жизни, а они тебе необходимы!.

Кил со слезами на глазах просил меня взять его с собой на Землю, и я жалел, что мы не оставили его расти в эдьюкаторе, где дети быстро забывали своих родителей и относились ко всем превенианам и превенианкам, как к отцам и матерям. Кил страдал. Страдал и я.

Но я не хотел, чтобы он расстался со своей матерью, не хотел подвергать его возможным опасностям. Кроме того, как любой эгоист я надеялся, что он будет напоминать Иер обо мне.

Однажды вечером, когда Солнце было видно невооруженным глазом, Йер послала куда-то нашего сына, и мы остались одни. Йер заставила меня сесть около нее и поднесла мне на ладони два маленьких желтых шарика.

— Возьми их и сохрани, — тихо сказала она. — Я приготовила их с помощью нашего лучшего химика.

Я взял шарики. Они были легкими и твердыми.

— Один из них, если его проглотить, удлиняет жизнь; оба вместе — несут смерть. Быструю и легкою смерть.

Я удивленно посмотрел на Иер. Действительно, странный подарок из рук любимой женщины.

— Ты проглотишь оба только, если поймешь, что твоя миссия безнадежна, — добавила Йер, гладя мое лицо. — Бессмысленная жизнь страшнее небытия, Луи…

— Благодарю тебя, Йер.

Она поцеловала меня и сразу вышла. Я посмотрел на желтые шарики в своей руке и попытался представить Землю такой, какой я собирался ее увидеть. Мне пришла в голову мысль проглотить их разом еще здесь, пока я ощущал на своем лице тепло рук Йер… Но тут же отбросил эту мысль. Ведь это было бы изменой, предательством. Превениане доверились мне, и у меня не было права распоряжаться своей жизнью, кроме… Я тряхнул головой, отгоняя мрачные предчувствия.

Преподнес мне подарок и Бан Имаян. Небольшую металлическую коробку с белой шкалой, усеянной черными точечками и черточками. Он объяснил, что это — аппарат огромной энергии, своеобразная радиостанция, которая может заглушить все земные передатчики с тем, чтобы мой голос дошел до человечества. Дал мне и зеленый кристалловидный фонограф:

— Двойная гарантия, — засмеялся он совсем по-земному. — Вы знаете, как работает фонограф. Предварительно скажите ему то, что должны сказать людям, и что бы с вами ни случилось, все равно он когда-нибудь ощутит их и заговорит — если у них осталась хоть искорка разума и человеческой теплоты.

Я высказал мысль, мучавшую меня:

— А если уже поздно, Бан Имаян?

Седые брови превенианского мудреца сдвинулись.

— Надеюсь, что нет, Луи… Но если мы опоздали… Так или иначе, мы будем продолжать наше странствие во Вселенной. Мы будем искать Разум там, где существует хоть малейшая вероятность найти его… Как только мы расстанемся с вами, наш дисколет отправится в Метагалактику.

Мы не простились. Я не простился ни с кем из своих друзей. Даже с Йер Коли и Килом. Мудрые превениане сами позаботились об этом, да и меня спасли от мучительных минут прощания.

Все произошло очень просто: однажды вечером я уснул рядом с Йер, а когда проснулся, был уже на Земле.

Простите меня, братья-земляне, если во время своего рассказа я иногда шутил вещами, которыми шутить нельзя. Для француза это простительный грех. Да и стоит ли воспринимать серьезно, что происходит на чужих планетах?

Но сейчас я здесь, на моей Земле, и чувство юмора начинает мне изменять… По моему желанию превениане оставили меня на том же самом месте, откуда похитили. Но это место уже совсем не то. Это пустыня. Я с трудом нашел лишь кусочек стены моей бывшей виллы, чтобы прислониться к ней и быть в тени.

Отсюда я вижу огромный белый город на равнине. Его квадратные здания упираются в небо — это напоминает мне Фелисите; и я решил, прежде чем воспользоваться другими своими возможностями, поведать кристаллу историю моего галактического путешествия.

Мне странно, что я держу перед собой этот зеленый кристалл.

Сейчас Галактика — далеко, при дневном свете ее не видно, и в какие-то моменты я даже сомневаюсь в ее существовании… Было ли в действительности это путешествие? Есть ли у меня миссия в моей второй земной жизни? Не является ли все это иллюзией, рожденной бессонными ночами, когда я писал историю грядущего века?

В сущности, мне больше нечего вам сказать, кроме того, что я услышал от тех мудрых скитальцев в Галактике: «Люди, сохраните свой разум!»

Эпилог

Зеленый кристалл перестал пульсировать и свет его погас.

Пятеро студентов сидели молча, и в глазах у них были одновременно смех и печаль. Они избегали, неизвестно почему, смотреть на мертвеца. Наташа пожала плечами и приготовилась было что-то сказать, но не сказала.

Рыжий Текли подозрительно стрельнул глазами в сторону профессора. Этот старикан любил превращать в анекдоты свои лекции по истории. Однажды, объявляя тему «Сравнительная психокартина общественных групп конца двадцатого века», он принес в аудиторию довольно большой закрытый сундук и, пыхтя, водрузил его на кафедру. Он сообщил, что лекция эта будет проходить эвристическим способом. Потом вынул из сундука клетку, разделенную на три части: в одном отделении сидела рычащая рысь со светлыми жестокими глазами, в другом — шимпанзе, в третьем — старая черепаха, которая была совсем слепой и из-за этого выглядела очень мудрой. Профессор указал на клетку и попросил Текли развить тему, сведя ее к умственному состоянию и морали правящих кругов Франции… Ничего удивительного, подумал Текли, если этот Луи Гиле окажется просто пластмассовым роботом.

Оцеола стоял с непроницаемым лицом и ничего не говорил. Белокурая Стэлла вынула носовой платочек и поднесла его к глазам — при всей своей воинственности она была такой же сентиментальной, как и ее прабабушка Лорелей, Марсель все еще держал зеленый кристалл в своих ладонях. Он первый осмелился взглянуть на мертвого. Печальная полуулыбка бледного, уже осунувшегося лица и открытые остекленевшие глаза заставили его склонить голову.

— Профессор Карпантье, — заговорил Марсель, — не понимаю, почему он…

Студент не смог задать свой вопрос: кристалл в его руке снова начал биться как сердце, излучая пульсирующий свет. На этот раз кристалл выговаривал слова с большими паузами.

— …Странный летающий аппарат в самом деле… Как спокойно и плавно кружится в воздухе. Красиво… Что мне напоминает этот аппарат? Что-то из детства, какие-то забавные игрушки, как они назывались… Помню, что мой отец покупал мне целые связки таких игрушек, когда мы ездили на ярмарку в Безансон, Солнце жгло их и они лопались одна за другой… Шары! Конечно же, шары!. Но этот слишком большой… Боже мой, внизу видны человеческие фигуры!.. Или я ошибаюсь?.. Нет! Вот они движутся. Один нагибается и смотрит вниз…

Последовала долгая пауза, Студенты зашевелились, но профессор Карпантье остановил их жестом.

«…графическая картинка в учебнике по истории, — продолжал голос Луи Гиле, после какого-то непонятного шепота. — Шар братьев Монгольфье! Помню, что картинка была точно на сто седьмой странице в верхнем правом углу… Но в мое время люди летали в ракетах.

Даже реактивные самолеты уже устарели. А сейчас у нас тридцать первый век — Кил Нери точно вычислил время… Неужели они вернулись к шару Монгольфье? Странно… Действительно странно… Вот они выходят из корзины, первые мои инопланетяне… Один, два, три… шесть человек. Пять молодых и один седой… Не надо волноваться… Они идут сюда… Человеки, братья, милые мои люди!.. Встать и побежать им навстречу?.. Луи Гиле, нетерпение твой главный порок. Никогда не спеши, говорил Бан Имаян… Ладно, подожду. Они не носят оружия… Очень похожи на превениан — молодые одеты в короткие туники и только старый… Но почему они, черт побери, так медленно…»

Голос перешел в шепот и какое-то время шесть слушателей напрасно напрягали слух. Потом слова стали слышны более отчетливо, но понять можно было только отдельные фразы.

«…не нравится… едва плетутся… Молчат и едва плетутся… Отсюда я мог бы услышать их голоса… И головы их, склоненные к земле… А, мерд!!! Нет, мне нельзя спешить. Может быть, я просто отвык от вида людей, забыл их движения… У меня нет сил вынести это… Как внезапно навалилась на меня усталость… Эти медленные шаги, эти склоненные головы… Господи!»

Шепот прекратился и из зеленого фонографа донесся болезненный вздох. Последние слова, которые профессор и студенты услышали, были произнесены хрипло, их едва можно было разобрать:

— …Мое путешествие… Какая ужасная шутка!.. Превениане… устал я, как я устал. Ну, Луи Гиле…

Они ждали, но голоса больше не было слышно. С трудом отвели они взгляды от угасшего кристалла. Встали. Профессор Карпантье нагнулся и закрыл мертвецу глаза, но как только он отвел руку, они опять открылись, Они смотрели на заходящее солнце, и солнце смотрелось в них.

— Бедный, Луи Гиле, — сказал профессор. — Глубоко в себе он все же сомневался, в этом была его трагедия, Вы понимаете, что произошло?

— Да, — сказал Марсель — он подумал, что мы…

— Именно. Он слишком долго отсутствовал на Земле, чтобы помнить, что человек, поднимаясь на вершину, идет медленно, опустив голову.

Студенты оправили свои туники. Ветер доносил запах зеленых лесов равнины и далекий шум жизни гигантского белого города. На Желтую гору легли фиолетовые тени.

— Какое трагическое недоразумение, — вздохнул Марсель.

— Но закономерное, — сказал Карпантье Жюли. — Беда в том, что он вернулся из далекого прошлого. Многим из лучших умов человечества в тот век были свойственны скептицизм и отчаяние. Понимаете? Они считали, что средства разума исчерпали себя, а силы добра — мертвы. Повторение циклов надежда, борьба, разочарование — заставляло их думать, что под нашим небом нет ничего нового и ничего нового не будет… Они не допускали мысли, что именно целый ряд повторений, относительных, естественно, но становящихся все более очевидными, были уже предпосылкой для большого скачка.

— А может быть Великая Последняя революция произошла чуть раньше монтировки антенн на головах, — сказал Текли.

— Может быть… Но вы, Текли, переоцениваете роль случайности. Думаю, что просто человеческий разум оказался неприспосабливаемым к абсурду, несмотря на все усилия высших каст… Человеческий разум никогда не переставал задавать себе вопросы — почему, какой смысл, нет ли выхода — ив этом было его спасение.

— Но в таком случае то, что мы видим здесь, — ужасная бессмыслица! — Текли кивнул в сторону мертвеца.

— Точнее, что?

— Похищение Луи Гиле, миссия превениан…

Профессор улыбнулся и посмотрел на закат:

— Не пора ли нам идти, друзья? Мы пошлем завтра за ним. Думаю, что прах Гиле все-таки попадет в наш новый Пантеон.

И они начали медленно спускаться вниз, держась за белесую мертвую траву.

Дойдя до шара, Марсель обернулся и еще раз посмотрел назад.

— Знаете, я верю, что смысл есть, — сказал он.

— Поэтический? — иронично спросил Текли. — Или как забавная история?

— Есть смысл, — повторил Марсель, смотря туда, где остался лежать странник из Галактики. — Потому что существует красота… Если бы я мог, я бы сам стал превенианином.

— Да, — нарушил неожиданно свое молчание Оцеола.

Профессор Карпантье обнял их за плечи и подтолкнул к корзине шара.

— Кто знает, друзья? Может быть, придет время, когда все мы, все человечество станем превенианами, и искрами нашего разума зажжем жизнь в мертвых Галактиках… До тех пор, пока разум жив, для него нет границ. А пока для него нет границ, он будет жить.

— Вы говорите, как Бан Имаян, профессор, — засмеялась Наташа…

Об авторе

Эмил Манов (1919–1982).

Окончил юридический факультет Софийского государственного университета им. Климента Охридского. Печататься начал в 1935 году. Активно участвовал в антифашистском движении, за что был судим и приговорен к пожизненному заключению. После победы социалистической революции 9 сентября 1944 года находился на службе в Болгарской народной армии, работал заместителем главного редактора издательства «Български писател», главным редактором журнала «Родна реч», занимал пост зам. председателя Союза болгарских писателей.

Эмил Манов является автором произведений: «Плененная стая», 1947; «Рождается день», 1959; «Бегство Галатеи», 1963; «Мое первое лето», 1967; «Сын директора», 1973; «Путешествие в Уибробию», 1975; «Перевоплощения», 1986.

Примечания

1

ОКТ — объединенная конфедерация труда.

2

Гриз — от французского gris — серый.

3

Лат. — буквально: начинаю мессу

Content

Эмил Манов
Галактическая баллада

Пролог

Биографические сведения о главном герое этого рассказа

Вот как развивались события

Путешествие по галактике

Любовь в галактике

Цель нашего странствия — планета Гриз

Мои гризианские приключения

Центр Гриза

Мы вернулись на большой дисколет

Чудная планета Эргон

Пантеон интелохахохов

Зоопарк Фелисите

Тайна превениан,

Возвращение

Эпилог

Об авторе

Примечания