Патрик О'Брайан

Оборотная сторона медали

Хозяин морей - 11

Реквизиты переводчика

Переведено группой «Исторический роман» в 2017 году.

Книги, фильмы и сериалы.

Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel

Над переводом работали: acefalcon, nvs1408, Oigene, Elliadriar, mrs_owl, Sergeialyoshin, Photina, olesya_fedechkin, gojungle, Welington, Maere и Виктор Федин.

Редакция: gojungle, Oigene, acefalcon и Виктор Федин.

Иллюстрации: Анна Бужинская

Поддержите нас: подписывайтесь на нашу группу В Контакте!

Яндекс Деньги

410011291967296

WebMoney

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377

Глава первая

У самых берегов Бриджтауна, укрытого от северных ветров и обогретого жарким солнцем, встала на якорь Вест-Индская эскадра. Вернее, её остатки, притом весьма скудные: допотопный «Неудержимый» под флагом сэра Уильяма Пеллью и с красным адмиральским полотнищем на фок-мачте, две-три видавших виды ветхих посудины, которым не хватало команды, да пара кораблей с грузом и продовольствием; все же прочие, мало-мальски пригодные к мореходству, бороздили просторы Атлантики или Карибского моря в поисках американских и французских военных кораблей, а также небезызвестных каперов — многочисленных, быстроходных, хорошо вооруженных и с умелыми командами, которые жадно рыскали по морям за добычей — торговыми судами Англии и её союзников.

Вопреки дряхлости, изношенности и всё чаще проявляющейся ржавчине, на фоне девственно-голубого моря эскадра представляла собой приятное зрелище (насколько позволяла вест-индская «полировка до блеска», скрывающая следы времени под слоем краски и воска, и надраенная медяшка). Хотя многие подхватили лихорадку на Ямайке и на испанском побережье Америки и едва хватало матросов, чтобы поднять якоря, на корабле, идущем галсами против свежего ветра, людей было предостаточно, и они явно хорошо знали свой корабль. Это был «Сюрприз» — двадцативосьмипушечный фрегат, отправленный в Южные моря для защиты британских китобоев от «Норфолка» — американского военного корабля, по мощи почти равного «Сюрпризу».

Сам же «Сюрприз» был еще древнее «Неудержимого» — его уже собирались отправить на слом в Англию, как вдруг дали задание, но в отличие от «Неудержимого», «Сюрприз» был отличным ходоком, особенно идя бейдевинд при заведенных булинях, и не буксируй он лишившийся мачт корабль, определенно присоединился бы к эскадре сразу после обеда. Однако при таком раскладе вряд ли кораблю суждено было добраться раньше сигнала вечерней пушки.

Адмирал склонялся к мысли, что это все же возможно, но он был несколько пристрастен из-за горячего желания узнать, преуспел ли «Сюрприз» в своей миссии и что за корабль у него на буксире: трофей, захваченный в подведомственных ему обширных водах, или просто потерпевший бедствие нейтрал, а то и британский китобой. В первом случае сэру Уильяму полагалась двенадцатая часть стоимости корабля, а во втором — совершенно ничего, даже парочку матросов не забрать, поскольку китобои Южных морей пользовались иммунитетом. Кроме того, ему не терпелось заняться вечерним музицированием.

Сэр Уильям, высокий костлявый старик с единственным устрашающего вида глазом и суровым решительным лицом, выглядел в точности как настоящий моряк, и на его мощной фигуре мундир сидел нескладно. Однако музыка очень много для него значила, и все на флоте знали, что он никогда не выходит в море, не захватив с собой хотя бы клавикорда, а также, что его стюарду пришлось обучаться настройке инструмента в Портсмуте, Валетте, Кейптауне и Мадрасе. Кроме того, известно было пристрастие адмирала к красивым молодым людям. Но поскольку оно проявлялось достаточно сдержанно и никогда не нарушало порядок и не вызывало скандалов, флотское руководство относилось к этому снисходительно, почти так же, как и к его более приемлемому, но столь же неуместному страстному увлечению Генделем.

Один из этих привлекательных молодых моряков, флаг-лейтенант, стоял сейчас около него на юте. Молодой человек начал свою жизнь — флотскую жизнь — гардемарином, столь прыщавым, что получил прозвище «Пятнистый Дик», но когда его кожа очистилась, внезапно расцвёл, превратившись в этакого морского Аполлона, абсолютно не подозревающего, однако, о своей красоте и приписывающего свое продвижение по службе исключительно служебному рвению и выдающимся профессиональным заслугам.

— Очень может быть, что это приз, — сказал адмирал. Он посмотрел в подзорную трубу, а потом добавил, уже о капитане «Сюрприза»: — В конце концов, его ведь называют Счастливчик Джек Обри. Помню, как он входил в ту чёртову узкую гавань Маона с целой вереницей захваченных торговых судов на хвосте, как комета Галлея. Средиземноморским флотом тогда командовал лорд Кейт, и Обри, должно быть, каждым плаванием приносил ему небольшое состояние — у Обри на добычу глаз наметанный, хотя... Но я забыл — вы же с ним плавали, да?

— Да, сэр, — воскликнул Аполлон. — Да, именно так. Это он научил меня всему, что я знаю из математики, и замечательно нас натаскал в мореходной практике. Другого такого моряка не найдешь, сэр, ну... то есть, среди пост-капитанов.

Адмирал снисходительно улыбнулся энтузиазму молодого человека и его искреннему восхищению. Снова посмотрев в подзорную трубу на «Сюрприз», Пеллью сказал:

— А ещё он вполне сносно играет на скрипке. Мы всё время играли вместе, когда надолго застряли в карантине.

Но не все разделяли восторг флаг-лейтенанта. В нескольких футах под ними, в просторной кормовой каюте, капитан «Неудержимого» объяснял жене, что Джек Обри совсем не так уж хорош, как, впрочем, и его корабль.

— Все эти старые двадцативосьмипушечные фрегаты давно пора отправить на слом, анахронизм прошлого века. Мы выглядим полными дураками, когда американский сорокачетырехпушечный фрегат захватывает такой вот «Сюрприз». Оба называются фрегатами, а разницы сухопутные крысы не видят. Вот они и кричат: «Подумать только, американский фрегат захватил наш — наш флот пошёл к чертям, наш флот больше никуда не годится».

— Наверное, это тяжкое испытание, дорогой, — сказала его жена.

— Двадцатичетырехфунтовые орудия и прочный корпус, как у линейного корабля, — продолжал капитан Гул, который терпеть не мог американских побед. — А что до Обри — ну да, его прозвали «Счастливчик Джек», он и впрямь захватил великое множество трофеев в Средиземном море, а Кейт ему возмутительно покровительствовал, раз за разом отправляя в крейсерство, многие возмущались. И опять же, в Индийском океане, когда взяли Маврикий, в девятом году. Или в десятом? Но с тех пор я ничего больше не слышал. Ничего. По-моему, он переусердствовал — загнал свою удачу до смерти. В делах людских тоже есть свои приливы... — он запнулся.

— Именно так, дорогой, — сказала его жена.

— Харриет, прошу, не прерывай меня всякий раз, как я открываю рот, — прикрикнул капитан Гул. — Ну вот, ты опять сбила меня с мысли.

— Мне так жаль, дорогой, — ответила миссис Гул, прикрывая глаза. Она прибыла с Ямайки чтобы поправить здоровье после перенесённой лихорадки и избежать участи быть похороненной там, где полно сухопутных крабов, но иногда она задавалась вопросом, разумно ли поступила.

— Однако, как гласит поговорка, куй железо, пока горячо, но не гони лошадей. Когда от тебя отворачивается удача, нужно немедленно спустить брам-стеньги на палубу, зарифить марсели, задраить люки и оставить только штормовые паруса на случай, если разыграется шторм. А что сделал Джек Обри? Он гнал вперед так, будто удача с ним навсегда. Он должен был получить кучу денег после той кампании на Маврикии, и это помимо Средиземноморья. И думаешь, он вложил их в надёжные облигации под два с половиной процента и спокойно стал жить на доходы? Ничего подобного. Он кутил, завёл скаковых лошадей, развлекался, как вице-король, засыпал жену бриллиантами и платьями из тафты...

— Платьями из тафты, капитан Гул? — воскликнула его жена.

— Из дорогих тканей. Из падесоя, это тонкий индийский шелк, и прочих в таком роде. И меховыми манто.

Я бы не отказалась от парочки бриллиантов и мехового манто, отметила про себя миссис Гул, составив весьма благоприятное мнение о капитане Обри.

— Он к тому же ещё и игрок, — продолжал её муж. — Я своими глазами видел, как он просадил тысячу гиней в заведении Уиллиса. А затем попытался поправить дела с помощью безумного плана — добычи серебра из отработанной породы в древнем свинцовом руднике — доверился какому-то сомнительному прожектёру, пока сам был в море. Я слышал, у него сейчас большие затруднения.

— Бедный капитан Обри, — пробормотала миссис Гул.

— Но настоящая проблема Обри, — продолжил капитан после длинной паузы, во время которой он наблюдал, как далекий фрегат ложится на левый галс, направляясь к мысу Нидхэм-Пойнт, — в том, что он не может удержать на месте штаны.

Похоже, на флоте это был всеобщий недостаток, поскольку подобную характеристику муж миссис Гул давал очень многим своим сослуживцам-офицерам, и в первые дни брака она решила, что флот в основном укомплектован похотливыми сатирами. Однако никто из них ни разу ее так и не побеспокоил, как будто штаны были к ним просто приклеены.

Гул понял, что еще не вполне убедил жену, и продолжил:

— Да, я хочу сказать, он переходит всякие границы — повеса, развратник, просто ужасный тип. Когда мы с ним служили мичманами на «Резолюшн» в Кейптауне, он спрятал в бухте каната чёрную девчонку по имени Салли, таскал ей часть своей еды и ревел как бычок, когда её нашли и высадили. Капитан поставил его к мачте, разжаловал и наказал, как простого матроса. Но, может, это случилось и из-за рубца.

— Из-за рубца, дорогой?

— Да. С помощью крюка на веревке он стащил у капитана часть блюда из рубца. Мы тогда жили на очень скудном рационе, а девчонке тоже хотелось есть. Знатный рубец получился, да, отличный рубец. Теперь я вспомнил. Его разжаловали в матросы до конца плавания, чтобы проучить. Вот поэтому я сейчас выше него в капитанском списке. Но это его ничему не научило — вскоре он опять взялся за своё, на этот раз на Средиземном море. Совратил жену капитана, когда сам был всего-то лейтенантом, ну, в лучшем случае, коммандером.

— Может, он стал умнее с возрастом и повышением по службе, — предположила миссис Гул.— По-моему, теперь он женат. Я встречала миссис Обри у леди Худ, это очень элегантная женщина, достойного происхождения и с целым выводком детей.

— Как бы не так, ничего подобного, — воскликнул Гул. — По последним слухам, он носился по Валетте с какой-то рыжей итальянкой. Нет, горбатого могила исправит. Кроме того, его отец, этот безумный повеса генерал Обри — член Парламента и радикал, вечно осуждает правительство, а этот тип — истинный сын своего отца, всегда был опрометчивым и безрассудным. А теперь точно лишится мачт. Сейчас он разобьется! Несомненно, налетит прямо на риф у Нидхэм-Пойнта. Это неизбежно.

Аналогичного мнения придерживался и вся команда флагмана, разговоры стихли, и спустя пару минут разразился гром оваций и смеха, когда на «Сюрпризе», под полными парусами несущемся к своей погибели, резко переложили руль под ветер, выбрали невидимый ранее шпринг, идущий от кат-балки левого борта к буксирному канату, и корабль развернулся с проворностью куттера.

— Я не видел подобного трюка со времен юности, — заметил адмирал, хлопнув от удовольствия кулаком по поручню. — Отлично проделано. Хотя нужно быть чертовски уверенным в своем корабле и команде, чтобы решиться на такое. Решительный парень: теперь он запросто дойдет до нас на этом галсе. Не сомневаюсь, что он тащит за собой приз. Вы поняли этот фокус со шпрингом, идущим от кат-балки левого борта? Доброе утро, мэм, — поприветствовал он миссис Гул, которую муж бросил в одиночестве из-за сотни саженей гнилого перлиня. — Вы поняли этот фокус со шпрингом, идущим от кат-балки левого борта? Ричардсон объяснит вам, — и адмирал ревматической походкой начал спускаться на квартердек по трапу.

— Мэм, — произнес Ричардсон с застенчивой, чересчур обаятельной улыбкой. — Это очень похоже на поворот оверштаг с отданным якорем и шпрингом, а роль подветренного якоря здесь сыграла инерция буксируемого судна...

Маневр особенно оценила нижняя вахта, наблюдавшая в подзорные трубы через открытые орудийные порты. И пока «Сюрприз» на последнем галсе приближался к эскадре, они обменивались байками не только о необычайно высокой скорости корабля, если он в хороших руках, и поразительной неуклюжести в руках неумехи, но и о его теперешнем капитане. При всех своих недостатках Джек Обри был одним из самых известных боевых капитанов. И хотя мало кто с ним вместе плавал, у многих имелись друзья, которым довелось принять участие в том или ином сражении под командованием Обри. Кузен Уильяма Харриса сражался с Джеком в его самом первом и, пожалуй, самой впечатляющем бою, когда, командуя неказистым четырнадцатипушечным шлюпом, Обри взял на абордаж и захватил испанский тридцатидвухпушечный «Какафуэго». И теперь Харрис в очередной раз повторил эту историю, с ещё большим наслаждением, чем обычно, поскольку героя рассказа теперь мог рассмотреть каждый: высокая светловолосая фигура на квартердеке, около штурвала.

— Там мой братец Баррет, — сказал Роберт Бонден, помощник парусного мастера, глядя в другой орудийный порт. — Все эти годы он был у Джека Обри старшиной капитанской шлюпки. Прямо боготворит его, хоть тот слишком строгий и женщин не жалует.

— А вон Джо Нокс, машет тлеющим пальником, — вступил в разговор угольно-чёрный матрос, схватив подзорную трубу. — Он задолжал мне два доллара и почти новую шерстяную куртку с вышитой буквой «П».

Дым от последнего выстрела приветственного салюта фрегата едва успел рассеяться, когда капитанская гичка уже плюхнулась в воду и помчалась к флагману. Но на полпути она наткнулась на препятствие в виде целой флотилии маркитантских лодок, везущих на «Сюрприз» шестипенсовых шлюх: обычная практика, хотя и не постоянная — одни капитаны одобряли её, считая, что это радует матросов и удерживает от содомии, а другие запрещали, поскольку это значительно увеличивало количество случаев сифилиса на борту и реку нелегального алкоголя, что приводило к бесконечным происшествиям, дракам и пьяным дебошам.

Джек Обри относился ко второму типу. Он в целом уважал традиции, но считал, что дисциплина слишком страдает от плавучего борделя. И хотя он не являлся ярым блюстителем нравов, ему очень не нравилась полная распущенность на вставших на якорь военных кораблях, нижние палубы которых становились притонами разврата для нескольких сотен мужчин и женщин. Некоторые уединялись в более-менее отгороженных гамаках, кто-то по углам или за пушками, но большинство не стеснялось делать это, раскорячившись у всех на виду. Несмотря на встречный ветер, мощный голос Джека Обри теперь был хорошо слышен, и на борту «Неудержимого» заухмылялись.

— Он приказал лодкам убираться и сношаться друг с другом, — пояснил Харрис.

— Да, но это жестоко по отношению к молодым матросам, мечтающим об этом каждую вахту, — заметил Бонден, мужчина с козлиной внешностью, совсем не похожий на брата.

— Не беспокойся о молодых матросах, Боб Бонден, — ответил Харрис. — Они получат, чего желают, как только сойдут на берег. И в любом случае они знали, что плывут под командованием строгого капитана.

— Строгого капитана скоро ждет сюрприз, — сказал Ройбен Уилкс, стюард кают-компании уоррент-офицеров, и от души, хоть и по-доброму, расхохотался.

— Из-за черного пастора? — спросил Бонден.

— Пастор перевернет всё с ног на голову, ха-ха, — ответил Уилкс.

А кто-то добавил таким же мягким и дружелюбным тоном:

— Да, да, все мы люди, и ничто человеческое нам не чуждо.

— А вот и капитан Обри, — сказала миссис Гул, глядя на море. — Я и не представляла, что он такой громадный. Боже мой, мистер Ричардсон, почему он так кричит? И зачем разгоняет эти лодки?

Родители юной леди совсем недавно выдали её замуж за капитана Гула. Они сказали ей, что она получит девяносто фунтов в год пенсии, если её муж получит пулю в голову, а обо всём остальном, что касалось флота, у неё имелось лишь самое смутное представление. А прибыв в Вест-Индию на торговом корабле, она так и не познакомилась с такой морской традицией, в частности потому, что у «купцов» не было времени на подобные развлечения.

— Почему, мэм? — покраснев, переспросил Ричардсон. — Потому что они доверху нагружены... как бы это сказать... дамами для удовольствия.

— Но там же их сотни.

— Сотни, мэм. Обычно по парочке на каждого.

— О Боже, — сказала миссис Гул, подсчитав. — Поэтому капитан Обри неодобрительно к ним относится? Он такой жесткий и суровый?

— Ну, он считает, что это вредит дисциплине. И он не одобряет общение такого рода дам с мичманами, особенно с «птенчиками», я имею в виду — с молодыми джентльменами.

— Хотите ли вы сказать, что эти... эти создания могут развратить невинных мальчиков?! — воскликнула миссис Гул. — Мальчиков, которых родители доверили капитану под его личную ответственность?

— Не отрицаю, иногда такое случается, — сказал Ричардсон, а когда миссис Гул возразила: «Я уверена, что капитан Гул никогда бы не допустил такого», ответил галантным, ни к чему не обязывающим кивком.

— Так вот какой этот огнедышащий капитан Обри, — сказал мистер Уотерс, флагманский хирург, стоя на квартердеке с адмиральским секретарём.

— Ну что ж, я рад его видеть, хотя, сказать по правде, ещё больше я рад его доктору.

— Доктору Мэтьюрину?

— Да, сэр. Доктору Стивену Мэтьюрину, я вам показывал его книгу по болезням моряков. Один случай чрезвычайно меня беспокоит, и я хотел бы услышать его мнение. Полагаю, вы не видите его в лодке?

— Я не знаком с этим джентльменом, — ответил мистер Стоун, — но знаю, он страстный поклонник натурфилософии. Полагаю, вон он — перегнулся через корму шлюпки, лицом почти окунувшись в воду. Мне бы тоже хотелось с ним познакомиться.

Они подкрутили подзорные трубы, сфокусировав их на щуплом человечке, сидящем около рулевого. Капитан призвал его к порядку, он выпрямился и теперь сидел прямо, поправляя потрепанный парик. Он был в простом синем сюртуке, и прежде чем вернуть на место очки с синими стеклами, бросил взгляд на флагман, и наблюдатели успели заметить его необыкновенно светлые глаза.

Оба продолжали пристально наблюдать. Хирург, потому что у него была опухоль в боку и он жаждал услышать подтверждение авторитетного человека, что она не злокачественная. Доктор Мэтьюрин идеально подходил для этой роли: он был врачом с превосходной профессиональной репутацией, человеком, который предпочитал жизнь в море со всеми открывающимися возможностями для натуралиста, прибыльной практике в Лондоне, Дублине или Барселоне, если уж на то пошло, поскольку его мать была родом из Каталонии. У мистера Стоуна личный интерес отсутствовал, но он тоже пристально наблюдал за доктором Мэтьюрином.

Как секретарь адмирала он знал обо всех секретных делах эскадры и был осведомлён, что доктор Мэтьюрин — агент разведки, хоть и более высокого уровня. Работа Стоуна в основном заключалась в обнаружении и расстройстве планов мелких местных предателей и жуликов, преступающих запрет на торговлю с врагом. Но благодаря этому он завёл знакомства с представителями других организаций, имеющих дело с секретной службой. Не все из них умели держать язык за зубами, и у него зародилось подозрение, что в Уайтхолле достигла апогея какая-то тихая, скрытая война, а сэр Джозеф Блейн, глава военно-морской разведки, и его сторонники, к числу которых можно отнести и Мэтьюрина, вскоре одолеют своих безымянных противников или будут повержены сами.

Стоуну нравилось работать в разведке: со временем он надеялся стать полноправным членом одной из множества морских, военных и политических организаций, ведущих деятельность за кулисами со всей возможной секретностью, несмотря на несдержанность, а иногда и откровенную болтливость некоторых коллег. Поэтому он пристально уставился на человека, который, по его неточной и обрывочной информации, являлся одним из самых ценных агентов адмиралтейства. Он смотрел до тех пор, пока квартердек не заполнился морскими пехотинцами в парадной форме, после чего раздался свист боцманских дудок и первый лейтенант попросил:

— Уйдите, джентльмены, прошу вас. Мы должны поприветствовать капитана «Сюрприза».

— Капитан «Сюрприза», сэр, если вам угодно,— произнес секретарь, стоя в дверях адмиральского салона.

— Как же я рад видеть вас, Обри, — воскликнул адмирал, взяв последний аккорд и протягивая руку. — Присаживайтесь, рассказывайте, как дела. Но сперва ответьте, что это за корабль у вас на буксире?

— Это один из наших китобоев, сэр, «Уильям Эндерби» из Лондона, мы отбили его у противника недалеко от Байи. Корабль потерял мачты чуть севернее экватора при полном штиле. Он был крайне перегружен, а волнение на море — необычайно сильным.

— Отбили, то есть это совершенно законный приз. И загружен под завязку, а?

— Да, сэр. Американцы сгрузили на него добычу с трех других кораблей, их сожгли, а этот отправили домой. Штурман «Сюрприза», бывший китобой, оценивает его груз в девяносто семь тысяч долларов. Ох и намучились мы с этим кораблем, ведь ни у них, ни у нас не осталось запасного рангоута. Соорудили временные мачты из чего попало и связали их шнурками от ботинок, но он и их потерял в воскресном шторме.

— Это ерунда, — сказал адмирал, — главное, что вы доставили его сюда. Девяносто семь тысяч долларов, ха-ха! Я лично распоряжусь, чтобы вам выдали всё необходимое. А теперь расскажите о своем плавании. Для начала — самое важное.

— Хорошо, сэр. Я не смог настичь «Норфолк» в Атлантике, как надеялся, но к югу от Фолклендских островов вернул захваченный пакетбот, «Данаю»...

— Я знаю. Ваш коммандер-доброволец, как там его?

— Пуллингс, сэр. Томас Пуллингс.

— Да, капитан Пуллингс. Он заходил пополнить запасы дров и воды, прежде чем отправиться домой. К концу месяца он уже был в Плимуте, летел как на крыльях, преследуемый три дня и три ночи тяжелым приватиром. Но скажите-ка мне, Обри, я слышал, на борту этого пакетбота было два сундука с золотом, и каждый можно поднять только вдвоём? Их, я полагаю, вам не удалось отбить?

— Боже мой, нет, сэр. Американцы переправили всё до последнего пенни на «Норфолк» в течение часа после захвата. Тем не менее, нам удалось перехватить некоторые конфиденциальные бумаги.

После этих слов возникла пауза. Пауза, которая показалась капитану Обри крайне неприятной. Нежелательный провал. Взлом потайной бронзовой шкатулки показал, что эти бумаги на самом деле представляют собой деньги, огромные деньги, хотя и не в таком явном виде как монеты. Это были неофициальные сведения, полученные им случайно, в качестве друга Мэтьюрина, а не его капитана. И настоящим хранителем на самом деле был Стивен, чьё начальство в разведке указало, где найти шкатулку и что с ней делать.

Ему не сказали, для чего предназначена эта шкатулка, но не требовалось особой проницательности, чтобы догадаться: столь огромная сумма, в такой анонимной и свободно обращающейся форме, послужит как минимум для свержения правительства. Очевидно, капитан Обри не мог открыто говорить об этом, за исключением того крайне маловероятного случая, если бы адмирал был в курсе дела и сам завел разговор. Но Джеку не нравилось это утаивание, было в нем что-то хитрое, нечестное и подлое, и молчание становилось для него все более гнетущим, пока он не понял, что на самом деле сэр Уильям огрызком карандаша на углу донесения пытается перевести девяносто семь тысяч долларов в фунты и разделить результат на двенадцать.

— Прошу прощения, я на минутку, — сказал адмирал, с просиявшим лицом отрываясь от созерцания полученной суммы. — Мне нужно помочиться.

Адмирал скрылся на кормовом балконе, и, дожидаясь его возвращения, Джек вспомнил свой разговор со Стивеном, состоявшийся, когда «Сюрприз» приближался к эскадре.

В силу характера и избранной профессии, Стивен был чрезвычайно замкнут. Они никогда не говорили об этих векселях, облигациях, банкнотах и прочем, пока не стало ясно, что в ближайшие несколько часов Джека вызовут на флагман. Тогда, укрывшись на кормовой галерее фрегата, Мэтьюрин произнес:

— У всех на слуху четверостишье:

Напрасно герои могут сражаться, а патриоты бесноваться;

Если золото тайну от подлеца к подлецу иссушает[1].

Но многие ли знают об этом?

— Только не я,— сказал Джек, от души рассмеявшись.

— Так мне тебя просветить?

— Будь так добр, — сказал Джек.

Стивен, держа вахтенное расписание как воображаемый свиток, с многозначительным взглядом продолжил:

— О вексельный кредит! О лучший из лучшайших!

Коррупции он крыльев придает легчайших!

Один лишь листик армии поднимет,

Или к дальним берегам сенат задвинет.

Возможностей мильён невидимый лоскут в себе несет,

В тиши он покупает королеву иль короля продает...

— Вот бы кто-нибудь попытался подкупить меня, — сказал Джек. — Когда я думаю о состоянии своего банковского счета у Хорсов, то готов переправить на дальние берега сколько угодно сенаторов всего за пятьсот фунтов. А за тысячу — так и весь совет адмиралтейства.

— Не сомневаюсь, ты смог бы, — продолжил Стивен. — Но ты понимаешь, что я имею в виду? На твоём месте я бы умолчал об этой несчастной бронзовой шкатулке и лишь вскользь упомянул о некоторых конфиденциальных бумагах, чтобы успокоить свою совесть. Я пойду с тобой, если можно, и если адмирал проявит излишнюю любознательность, то смогу обстенить паруса.

Джек с умилением посмотрел на Стивена: доктор Мэтьюрин свободно говорил на латыни, греческом и полудюжине современных языков, но оказался совершенно неспособен освоить английский жаргон или сквернословие, не говоря уж о морских терминах, без которых не обойтись на борту корабля. Джек подозревал, что Стивен до сих пор путает бак с ютом.

— Чем меньше ты об этом скажешь, тем лучше, — добавил Стивен. — Я бы предпочел...

Но на этом он остановился. Он не закончил фразу словами, что предпочел бы никогда не видеть этих бумаг и не иметь с ними никаких дел, но это было так. Деньги, хотя и необходимые в некоторых случаях, плохо влияли на разведку. Со своей стороны, он никогда не имел дел с «бирмингемскими фартингами». И такая огромная, чудовищная сумма может поставить под угрозу всех, кто с ней соприкасается.

— Уж не знаю почему, Обри, — сказал адмирал, вернувшись, — но похоже, теперь я бегаю в гальюн после каждого стакана. Может, это старость, и ничего не поделаешь, а может, какие-нибудь из этих новых пилюль могли бы помочь. Я бы проконсультировался с вашим хирургом, пока чинят «Сюрприз». Я слышал, он именит, его приглашали к герцогу Кларенсу. Но оставим это. Продолжайте, Обри.

— Да, сэр. Не обнаружив «Норфолк» в Атлантике, я последовал за ним в Южное море. У архипелага Хуан-Фернандес мы ничего не обнаружили. Но немного погодя я узнал, что «Норфолку» удалось посеять панику среди наших китобоев вблизи побережья Чили и Перу и у Галапагосов. Поэтому я последовал на север, по пути отбив один из захваченных кораблей, и достиг островов вскоре после его отплытия оттуда. Но снова я получил довольно точную информацию о том, что противник следует к Маркизским островам, где его капитан намеревался основать колонию, а по пути перехватить полдюжины китобойных судов, промышляющих в тех водах. Так что я последовал на запад, и тут я сокращу затянувшийся рассказ: после нескольких недель довольно приятного плавания, когда мы шли точно по следу — нам попадались его бочки из-под говядины — мы попали под крайне неприятный шторм — неслись с голыми мачтами день за днём. Мы его пережили, а он — нет. Мы нашли обломки «Норфолка» на коралловом рифе вблизи неизвестного острова к востоку от Маркизского архипелага. Не буду утомлять вас подробностями, сэр, скажу лишь, что выживших мы взяли в плен и как можно скорее направились к мысу Горн.

— Отличная работа, Обри, просто великолепная! Боюсь, ни славы, ни денег с «Норфолка» вам не достанется, его постигла божья кара, и это самое главное. И я полагаю, вы получите деньги за пленных. И, конечно, есть еще ваши восхитительные призы. Нет, в целом я весьма удовлетворён результатами экспедиции. Мои поздравления. Давайте выпьем по стаканчику эля. Из моих запасов.

— Весьма охотно соглашусь, сэр. Но мне ещё нужно кое-что рассказать вам о пленных. С самого начала капитан «Норфолка» повёл себя очень странно: в первую очередь он заявил, что война закончилась...

— Весьма возможно. Вполне допустимая военная хитрость.

— Да, но были и другие странности, например, его увёртки, которые я не мог понять, пока не выяснил, что таким образом, что вполне естественно, он пытается спасти часть своего экипажа. Некоторые его матросы дезертировали из нашего флота, а некоторые даже участвовали в мятеже на «Гермионе»...

— На «Гермионе»! — воскликнул адмирал, и на его побледневшем лице промелькнул гнев при воспоминании о том злосчастном фрегате и ещё более злосчастном мятеже, когда его экипаж расправился со своим жестоким капитаном и большинством офицеров и передал корабль врагам в испанском Мэне. — Тогда погиб мой юный кузен, сын Дрого Монтагю. Ему сломали руку, а затем изрубили на куски. В тринадцать лет он был уже таким одаренным юношей, что большего и желать трудно. Вот трусливые негодяи!

— Мы с ними намаялись, сэр. «Сюрприз» ветром отнесло от острова, и кое-кому пришлось настучать по голове.

— Это избавит нас от необходимости их вешать. Но хоть кого-то вы оставили, я надеюсь?

— О да, сэр. Сейчас они на китобое, и я был бы очень благодарен, если вы переправите их оттуда как можно скорее. У нас нет других шлюпок кроме моей гички, а мои немногочисленные морские пехотинцы уже вымотались до предела, сторожа пленных вахту за вахтой.

— Их нужно отправить сразу на виселицу! — воскликнул адмирал, дёргая колокольчик. — О, как радостно мне будет видеть их болтающимися на рее, эту собачью падаль! Вы должны завтра прибыть вместе с Джейсоном, и тогда у нас будет достаточно капитанов, чтобы устроить трибунал.

У Джека сжалось сердце. Трибуналы он ненавидел. А ещё больше он ненавидел отправлять людей на виселицу. Кроме того, Обри хотел выйти в море, как только пополнит запасы воды и продовольствия для плавания домой. И учитывая явную нехватку старших офицеров в Бриджтауне, он подумал, что смог бы отплыть через два дня. Но возражать нет смысла. Секретарь и флаг-лейтенант адмирала тоже сидели в каюте, приказы уже отданы, и стюард внес в кабинет бутылки с элем.

Напиток оказался невыносимо шипучим и к тому же тёплым. Но как только все распоряжения были отданы, адмирал с явным удовольствием большими глотками опустошил стакан, после чего мрачное выражение покинуло его постаревшее лицо. После долгой паузы, во время которой слышались только тяжёлые шаги морских пехотинцев и звук отваливающих шлюпок, он сказал:

— Последний раз я видел вас, Обри, на ужине у Данганнона в Дефайансе, после которого мы играли тот отрывок из Глюка в ре-миноре. С тех пор я не имел удовольствия послушать музыку, кроме той, что играю сам себе. Кают-компания здесь представляет собой жалкое сборище: с десяток человек пищат на немецких флейтах и все фальшивят. Им только на еврейской арфе[2] играть, а голоса мичманов уже давно сломались, да в любом случае никто не может тут отличить «до» от «ре». Полагаю, у вас в Южных морях было то же самое?

— Нет, сэр. Мне больше повезло. Мой корабельный врач прекрасно играет на виолончели. Не один час мы музицировали дуэтом. А мой капеллан весьма умело обучает матросов пению, особенно Арне и Генделя. Когда не так давно я командовал «Вустером» в Средиземном море, он научил их одной из лучших ораторий из «Мессии» Генделя.

— Хотелось бы мне это услышать, — сказал адмирал. Он наполнил стакан Джека и продолжил: — Ваш врач — прямо настоящее сокровище.

— Он мой лучший друг, сэр. Мы плаваем вместе уже больше десяти лет.

Адмирал кивнул.

— Тогда я буду счастлив, если вы приведёте его сегодня вечером. Можем вместе расправиться с ужином, а потом немного помузицируем. И если он не будет возражать, я бы получил у него небольшую врачебную консультацию. Хотя, возможно, это неуместно. Я знаю, эти учёные господа придерживаются строгого этикета в отношениях друг с другом.

— Полагаю, сначала ваш врач должен дать своё согласие, сэр. Возможно, они знакомы, и это будет не более чем формальность. Мэтьюрин сейчас здесь, на борту, и если хотите, я переговорю с ним перед встречей с капитаном Гулом.

— Вы собираетесь нанести визит капитану Гулу? — спросил сэр Уильям.

— Да, сэр. Он опережает меня в капитанском списке на добрых шесть месяцев.

— Ну что ж, пожелайте ему счастья. Он совсем недавно женился. Его можно было бы счесть достаточно благоразумным, в его-то возрасте, и вот поди ж ты — женился. И его жена на борту.

— О Господи! — воскликнул Джек. — Я и понятия не имел. Конечно, я пожелаю ему счастья... И он взял её на борт?

— Да, чахлая хрупкая женщина с пожелтевшей кожей. Приехала из Кингстона на несколько недель, чтобы оправиться от лихорадки.

Сердце и мысли Джека были наполнены мыслями о своей жене Софи, и ему бы хотелось, чтобы она тоже была на борту, поэтому он упустил смысл слов адмирала, пока наконец не услышал:

— Будьте с ними повежливей, когда обнаружите. Эти медики — независимая и упрямая каста, и не стоит им перечить, пока не получите лекарство.

— Да, сэр, — согласился Джек. — Я буду учтив, как молочный голубок.

— Поросенок, Обри, молочный поросенок. Голуби не сосут молоко.

— Хорошо, сэр. Скорее всего, я их застану за обсуждением медицинских проблем.

И Джек не ошибся. Мистер Уотерс показывал доктору Мэтьюрину некоторые свои зарисовки наиболее типичных случаев проказы и слоновой болезни, с которыми ему пришлось столкнуться на острове. Что примечательно, картинки были отлично прорисованы и хорошо раскрашены: когда Джек вошёл, чтобы передать послание, то мельком взглянул на них и поспешил удалиться, дабы перекинуться словечком с адмиральским секретарём, прежде чем нанести обязательный визит капитану Гулу.

Мистер Уотерс закончил описание последнего рисунка с изображением слоновости нижней конечности, убрал его в папку и сказал:

— Я уверен, вы заметили, что многие люди, связанные с медициной, страдают ипохондрией, доктор Мэтьюрин.

Эти слова он произнес с вымученной улыбкой, и стало совершенно очевидно, что фразу он заготовил заранее. Стивен ничего не ответил, и доктор продолжил:

— Я не исключение и могу предположить, что моё поведение выглядит навязчивым. У меня здесь опухоль, — сказал он, приложив руку к боку. — Которая вызывает у меня много сомнений. На этой станции толковых врачей нет, а мои помощники — вообще бестолочи, я был бы очень признателен, если бы вы высказали своё предположение о её характере.

— Капитан Обри, сэр, чем могу быть полезен? — спросил секретарь, широко улыбаясь.

— Будет очень любезно с вашей стороны, если вы передадите сумку с почтой для «Сюрприза», — попросил Джек. — Мы уже очень давно не имеем никаких вестей из дома.

— Почта для «Сюрприза»? — неуверенно выговорил мистер Стоун. — Вряд ли, но уточню у клерков. Нет, увы, — сказал он, вернувшись. — С большим сожалением вынужден сообщить, что для «Сюрприза» ничего нет.

— Вот как? — сказал Джек, выдавив улыбку. — Это не страшно. Может, у вас есть газеты, пожалуй, они дадут мне представление о том, как обстоят дела в мире, потому что вы явно слишком заняты чёртовым трибуналом, чтобы рассказать мне о событиях последних нескольких месяцев.

— Вовсе нет, — возразил мистер Стоун. —Рассказ о том, что дела у нас идут всё хуже и хуже, не отнимет много времени. У Бонапарта на каждой верфи строятся новые корабли, быстрее, чем когда-либо. И быстрее, чем когда-либо наши выходят из строя из-за непрерывной блокады и постоянного нахождения в море. У него хорошо организована разведка, и он сеет рознь между союзниками. Не то чтобы им нужно его одобрение для ненависти и недоверия друг к другу, но вызывает восхищение, с какой точностью ему удаётся наносить удары в наши болевые точки, как будто он лично подсматривает в замочную скважину или подслушивает под столом Совета. Разумеется, наша армия достигла определенных успехов в Испании, но вот сами испанцы... хотя, сэр, я уверен, вам известно об испанцах. И в любом случае, маловероятно, что мы продолжим оказывать поддержку этим людям или даже платить за свою часть военной компании. У меня есть брат в Сити, и он сказал, что акции никогда не падали так низко, торговля остановилась, люди приходят на биржу с угрюмым видом, пряча руки в карманы: золота совсем не осталось. Вы идёте в банк, чтобы снять деньги, деньги, которые положили туда в гинеях, и вам подсовывают бумажки, и почти все они не имеют никакой ценности. Например, ежегодный доход по акциям «Южных морей»[3] упал до пятидесяти восьми с половиной! Даже акции «Ост-Индской» упали до пугающей отметки, как и казначейские обязательства... В начале года после слухов о перемирии цены подскочили и дела оживились, но все снова замерло, когда слухи не подтвердились. Процветает лишь земледелие, при пшенице-то за сто двадцать пять шиллингов за квартер[4], но земли теперь не купишь ни за какие деньги. Зато сейчас, скажем, на пять тысяч фунтов можно накупить столько акций, сколько до войны хватило бы на неплохое поместье. Вот вам парочка газет и журналов, они расскажут обо всех подробностях и окончательно погрузят в уныние.  Да, Биллингс, — обратился он к клерку, — что такое?

— Сэр, хоть у нас и нет почты для капитана Обри, — сказал Биллингс, — но Смэйлпис говорит, что кто-то им интересовался. Чернокожий. И он думает, что у этого человека может быть сообщение. Или даже письмо.

— Раб? — спросил Джек.

— Раб? — крикнул Биллингс, насторожив слух в ожидании ответа.

— Нет, сэр.

— Моряк? — предположил Джек.

Нет, не моряк. И когда наконец Смэйлпис в крайнем смущении бочком протиснулся в каюту и начал неразборчиво бормотать, выяснилось, что неизвестный чернокожий оказался довольно образованным человеком. Сначала он интересовался «Сюрпризом» в общем, в основном у тех, кто сходил на берег, когда в Бриджтаун пришла первая эскадра. Потом, когда стало известно, что фрегат в этих водах, стал интересоваться именно капитаном Обри.

— Я не знаю образованных чернокожих, — покачал головой Джек. Вполне возможно, что в Вест-Индии адвокат мог нанять негра в качестве клерка, а учитывая плачевное состояние дел Обри дома, и клерк мог подать против Джека иск. Но возможно это только на берегу, и Джек сразу решил оставаться на борту на протяжении всего пребывания здесь. Он взял газеты, поблагодарил мистера Стоуна и его клерков и вернулся на квартердек. Там он обнаружил своего мичмана, который выглядел довольно убого среди блестящих юношей с флагмана, но с упоением пичкал их умопомрачительными байками о мысе Горн и далёком Южном море. Джек подошёл ближе и обратился к нему:

— Мистер Уильямсон, передайте моё почтение капитану Гулу и сообщите, что я хотел бы навестить его через десять минут.

Мистер Уильямсон вернулся с ответом, что визит капитана Обри никак не помешает, и от себя прибавил наилучшие пожелания от капитана Гула. Мичман так любил своего капитана, что чуть не сделал их «самыми наилучшими», но в последний момент чувство меры его остановило.

Всё это время Джек провёл в непринуждённой позе, как позволяло его положение, перегнувшись через кормовой поручень правого борта и глядя вниз. Он разрешил своим гребцам подняться на борт, и в шлюпке остался только писарь, оживлённо болтающий с невидимым приятелем через открытый порт нижней части палубы.

На миделе стояли несколько моряков и пристально поглядывали на Обри, как свойственно бывшим товарищам по плаванию, которые хотят, чтобы их узнали. И раз за разом он прерывал разговор с первым лейтенантом и флаг-лейтенантом, громко окликая:

— Саймондс, как поживаешь? Максвелл, как успехи? Химмельфарт, я вижу ты снова здесь?

И каждый раз названный отвечал ему улыбкой и кивком, приложив пальцы ко лбу или снимая шляпу.

Вскоре к форлюку подошли Баррет Бонден и его брат с «Неудержимого», и Джек заметил, что оба посмотрели на него не только с особым вниманием, но и, что необычно, немного удивлённо и даже с хитрым выражением лица, такое он замечал на лицах матросов флагмана, которым довелось плавать с ним ранее. Он не мог понять, в чем дело, но прежде чем задумался над этим, время ожидания подошло к концу, Джек спустился по трапу и направился к капитанской каюте.

По собственной воле капитан Гул ни за что бы не стал принимать капитана Обри. В том давнем происшествии с рубцом мичман Гул повел себя подло и постыдно: он сыграл существенную, пусть и второстепенную, роль в краже, съел не меньше других, а когда их вызвали к капитану Дугласу, отрицал свою причастность и всех выдал. Это был жалкий поступок, и он так и не простил Джека Обри. Но у него не было выбора: по части официальных визитов флотский этикет был очень строг.

— Мне бы не хотелось принимать его и тем более представлять тебе, — сказал Гул жене. — Но таковы правила службы. Скоро он появится здесь и пробудет не меньше десяти минут. Я не буду предлагать ему выпить, и он не станет засиживаться. Он пьёт слишком много, как и его друг Дандас, ещё один, кто не может удержать на месте штаны. Кстати, насколько я знаю, у того с полдюжины бастардов. Одного поля ягоды и птицы равного полёта. Вот оно — падение общества. — Он помолчал. — А посмотришь на него сейчас, и не подумаешь, что когда-то он считался красавцем. И наверное, тогда... Тихо, вот и он.

Джек не забыл ни рубец капитана Дугласа, ни впечатляющие последствия его кражи. Тогда они показались катастрофическими, но на самом деле вряд ли он мог бы провести время с большей пользой. Полгода в качестве простого матроса дали ему глубокое знание повседневной жизни нижней палубы, всех ее пристрастий и предубеждений. Не забыл он и Гула.

Но он забыл детали поведения Гула, и хотя Джек помнил его как человека, доставляющего неудобства, но не питал зла. И действительно, он вошёл в капитанскую каюту с радостным предвкушением встречи со старым товарищем. Он искренне поздравил Гула с недавней женитьбой, улыбнувшись обоим супругам, и в результате миссис Гул утвердилась в своем положительном мнении о нем. Она не сочла удивительным, что его считали красавцем. Даже сейчас, хотя его обветренное, утратившее красоту юности лицо было покрыто шрамами и сказывался лишний вес, он не выглядел обрюзгшим. От Обри веяло мощью, в повадках было что-то львиное, и он уверенно возвышался над Гулом, не отличающимся особыми достоинствами. А голубые глаза гостя, которые казались синими на фоне загорелого лица цвета красного дерева, выражали добродушие человека, радующегося приятной компании.

— Я преданный сторонник брака, мэм, — сказал Джек.

— В самом деле? — ответила миссис Гул, чувствуя, что от неё требуется нечто большее. — Кажется, я имела удовольствие познакомиться с миссис Обри перед тем как покинуть Англию, у леди Блад.

— И как она? — воскликнул Джек, и его лицо засияло от радости.

— Надеюсь, я говорю о той самой леди, сэр, — нерешительно ответила миссис Гул. — Высокая, с золотистыми волосами, убранными вот в такую причёску, серые глаза и чудесный цвет лица, синее платье в полоску с длинными рукавами, собранными здесь...

— Давайте по сути, миссис Гул, — прервал её муж.

— Это точно Софи, — сказал Джек. — Я уже целую вечность не получал вестей из дома, находясь по ту сторону мыса Горн... Я бы всё отдал, чтобы услышать хоть словечко от неё. Прошу, расскажите, как она выглядит, о чём говорила, я полагаю, детей с ней не было?

— Только маленький мальчик, прелестный малыш, миссис Обри рассказывала адмиралу Сойеру, что дочери болели ветрянкой, но уже поправились, и она даже позволила капитану Дандасу покатать их на катере.

— Благослови их Господь, — воскликнул Джек, садясь рядом с ней, после чего они поговорили о ветрянке, её безобидности и даже пользе, необходимости перенести её в раннем возрасте. Не обошли они стороной и корь, круп, крапивницу и стоматит, пока склянки флагмана не напомнили Обри, что пора вернуться на «Сюрприз» за скрипкой.

Заболевания, которые обсуждали доктор Мэтьюрин и доктор Уотерс, были совсем другого уровня сложности. Но наконец Стивен встал, поправил манжеты и сказал:

— Рискну предположить, хотя и с некоторой оговоркой, что опухоль не злокачественная, и речь не идет о заболевании, которого вы опасались. И тем более о метастазах. Храни от них Господь, но у вас всего лишь чревная тератома. Однако она неудачно расположена, и её нужно удалить как можно скорее.

— Конечно, уважаемый коллега, — сказал Уотерс с неимоверным облегчением на лице. — Как можно скорее. Я так благодарен вам за совет!

— Я не любитель вскрывать брюшную полость, — заметил Стивен, оценивающе рассматривая вышеназванный живот, как мясник, решающий, какой кусок лучше отрезать. — И, конечно, при таком расположении опухоли мне понадобится ловкий ассистент. Среди ваших помощников есть подходящие?

— Все они безответственные пьяницы, пустоголовые неграмотные костоправы. Только в полном отчаянии я позволил бы кому-нибудь из них ко мне прикоснуться.

На некоторое время Стивен задумался: довольно сложно в полном согласии со своей совестью любить собратьев своих и на суше, а что уж говорить о тех, с кем заперт на тесном корабле, без возможности уединиться и избежать каждодневного общения или просто сохранить видимость вежливости. Очевидно, Уотерсу не удалось освоить этот важный флотский трюк.

— У меня тоже нет помощника — продолжил Стивен. — Старший канонир в приступе безумия убил его у берегов Чили. Наш капеллан, мистер Мартин, обладает достаточными познаниями в области хирургии и физиологии. Он выдающийся натуралист, и мы вместе препарировали не одно тело, как теплокровное, так и хладнокровное. Но насколько мне известно, он ещё не участвовал во вскрытии брюшной полости живого человека, хотя я уверен, ему это понравится. Если желаете, я попрошу его зайти. В любом случае мне нужно вернуться на корабль за виолончелью.

Стивен преодолел запутанные трапы «Неудержимого», заблудившись всего пару раз. Наконец он появился на освещённом яркими лучами солнца квартердеке. На некоторое время он остановился, щурясь, и затем, надев очки с синими стеклами, увидел по левому борту прямо-таки столпотворение маркитантских лодок и возвращающихся из увольнительной матросов. Флаг-лейтенант, склонившись над поручнем, жевал стебель сахарного тростника и торговался за корзину лаймов, гуаву и гигантский ананас. Когда всё это подняли на борт, Стивен обратился к нему:

— Уильям Ричардсон, рад вас видеть, не подскажете, где сейчас капитан?

— Отчего же, доктор? Он вернулся на корабль сразу после пяти склянок.

— Пяти склянок... — повторил Стивен. — Точно, он говорил что-то про пять склянок. Меня снова будут упрекать в непунктуальности. Ой-ой, что же делать?

— Не терзаться такими мыслями, сэр, — ответил Ричардсон. — Я домчу вас на ялике, это совсем недалеко, к тому же я с радостью увижусь со старыми товарищами. Капитан Пуллингс сказал, что Моуэт сейчас у вас первым лейтенантом. Господи, подумать только — старина Моуэт, и первый лейтенант! Но, сэр, вы не первый, кто интересовался капитаном Обри. Им интересуется и человек, который только что снова поднялся на борт. Вот он, — добавил Ричардсон, кивая в сторону левого прохода, где в окружении моряков стоял высокий молодой чернокожий.

Стивен всех узнал — он плавал с ними в прошлом. Большинство были ирландцами, и все католики. Стивен заметил, что они смотрят на него со странным любопытством. И одновременно с этим почтительно уговаривали чернокожего пройти на корму. И прежде чем Стивен успел поздороваться, выбирая между «здорово, ребята» и «рад вас видеть», юноша начал двигаться в сторону квартердека. Он был в простом сюртуке табачного цвета, тяжелых тупоносых башмаках и широкополой шляпе. В его облике было что-то от квакера или семинариста, но необычайно сильного и атлетически сложенного семинариста, подобно выходцам из западной Ирландии, которых можно встретить на улицах Саламанки. И точно в духе ирландского семинариста молодой человек, подняв шляпу, обратился к Стивену:

— Доктор Мэтьюрин, сэр, я полагаю?

— Он самый, сэр, — сказал Стивен, отвечая на приветствие. — Он самый, к вашим услугам.

Он говорил немного невпопад. Юноша стоял без шляпы, под палящим солнцем и ему было наплевать на это. Перед Стивеном как будто предстал Джек Обри, помолодевший на двадцать лет, сбросивший несколько стоунов и почерневший на солнце. Не важно, что голову юноши покрывала плотная шапка кучерявых чёрных волос, полная противоположность длинным соломенным прядям Джека, и не важно, что его нос был совсем не греческой формы. Но вся его сущность, его личность, его осанка были до боли знакомы Стивену. И даже что-то в наклоне головы, когда он поприветствовал доктора, подняв на него скромный почтительный взгляд.

— Умоляю, сэр, давайте вернём на место шляпы, при всей моей любви к солнцу, сейчас оно печёт слишком сильно, — взмолился Стивен. — Полагаю, у вас дело к капитану Обри?

— Да, сэр, как объяснили эти люди, вы знаете, смогу ли я с ним увидеться. Я слышал, к его кораблю не допускают лодки. Но, к слову, у меня письмо для него от миссис Обри.

— В самом деле? — сказал Стивен. — Тогда пойдёмте со мной, я доставлю вас к нему. Мистер Ричардсон, вы не против ещё одного пассажира? Мы можем чередоваться на веслах, раз вес стал больше.

Переправа прошла в относительной тишине: Ричардсон греб, а чернокожий юноша обладал столь редким для его возраста даром молчать без чувства неловкости. И Стивен погрузился в размышления о переменах в жизни его самого близкого друга. Но все же он спросил:

— Надеюсь, с миссис Обри всё хорошо?

— Настолько хорошо, сэр, насколько можно пожелать, — ответил юноша с той внезапной вспыхнувшей улыбкой, которая появляется только у обладателей таких угольно-черных лиц и белоснежных зубов.

«Как бы мне хотелось, чтобы ты был прав, мой юный друг», —подумал Стивен. Он хорошо знал Софи и относился к ней с нежной любовью. Но он также знал, что она сообразительна и проницательна, и в некоторой степени подвержена приступам ревности и сопутствующими страданиями, которые вполне уживались с общим благополучием. И она хранила мужу верность, не будучи ханжой и не загоняя себя в какие-либо рамки.

Молодой человек не стал неожиданностью на «Сюрпризе». Слухи о его прибытии дошли до каждого члена команды за исключением капитана, и, поднявшись на борт, он очутился в атмосфере дружелюбного, замаскированного для приличия, но всё равно заметного любопытства.

— Не подождёте здесь, пока я посмотрю, свободен ли капитан? — спросил Стивен. — А за эти секунды мистер Моуэт покажет вам разный такелаж.

— Джек, — сказал он, войдя в каюту. — Послушай, у меня странные новости: у адмирала на борту я встретил приятного чернокожего парня, который интересовался твоим местонахождением. И он с полной искренностью заверил меня, что у него письмо от Софи, поэтому мне пришлось взять его с собой.

— От Софи?! — воскликнул Джек.

Стивен кивнул и продолжил, понизив голос:

— Дружище, ты меня извини, но вид посланника тебя может удивить. Не показывай удивления. Так мне привести его?

— Да, конечно.

— Добрый вечер, сэр, — сказал юноша глубоким, чуть дрожащим голосом, протянув письмо. — Когда я был в Англии, миссис Обри попросила меня передать это вам или кому-либо, вызывающему доверие, но я уплыл ещё до того, как ваш корабль причалил.

— Я действительно очень обязан вам, сэр, — ответил Джек, тепло пожимая ему руку. — Умоляю, присядьте. Киллик, Киллик, зайди. Принеси бутылку мадеры и воскресный пирог. Мне очень жаль, что я не могу принять вас как подобает, сэр, дело в том, что я собираюсь провести вечер у адмирала, но, может, вы не откажетесь отужинать со мной завтра?

Разумеется, всё это время Киллик подслушивал за дверью и был наготове. Он сразу же вошел вместе с своим темнокожим напарником Томом Бёрджессом, и эта впечатляющая процессия показала, что они могут справляться не хуже дворецких и лакеев, прислуживающих на суше. Но желание Тома как следует рассмотреть посетителя, который повернулся в другую сторону, было так велико, что он столкнулся с Килликом, наливая вино. Когда «проклятые увальни» пришибленно удалились, и Джек снова остался наедине с гостем, он внимательно посмотрел ему в лицо. Оно было удивительно знакомым: он точно раньше его видел.

— Прошу прощения, — сказал Джек, ломая печать. — Я только взгляну, нет ли там чего-нибудь срочного.

Нет, ничего срочного так не оказалось. Это была третья копия письма, направленного в один из тех портов, где «Сюрприз» мог оказаться по дороге домой. В начале письма сообщалось об успехах Джека в растениеводстве, о затянувшемся судебном разбирательстве и ветрянке, а в конце, в спешно написанном постскриптуме, говорилось, что Софи дала это письмо мистеру Баст… (неразборчиво) который направляется в Вест-Индию и был настолько добр, что заглянул с визитом.

Обри поднял взгляд, и снова его посетило чувство, что это лицо ему знакомо.

— Я вам весьма признателен за то, что доставили мне это письмо, — сказал он. — Надеюсь, в Эшгроу всё благополучно?

— Миссис Обри сказала, что дети подхватили ветрянку и она переживала за них, конечно. Но джентльмен, который там сидел и чьё имя я не запомнил, заверил, что это вовсе не опасно.

— Мне кажется, моя жена не совсем правильно уловила ваше имя, сэр, — сказал Джек. — Во всяком случае, я не могу разобрать, что она пишет.

— Меня зовут Панда, сэр, Сэмюэль Панда. Моей матерью была Салли Мпута. Поскольку я направлялся вместе со святыми отцами в Англию, она захотела, чтобы я отдал вам это, — он вытащил пакет. — За этим я и прибыл в Эшгроу, надеясь застать вас там.

— Бог ты мой, — сказал Джек и медленно начал вскрывать упаковку. Внутри лежал зуб кашалота, на котором он лично выгравировал ЕВК «Резолюшн» под зарифленными парусами, ещё когда был совсем юным. Моложе, чем этот высокий юноша, сидящий перед ним. Также в посылке лежали небольшой пучок перьев и шерсть слона, связанные полоской леопардовой шкуры.

— Это талисман, он будет хранить вас от кораблекрушения, — объяснил Сэмюэль Панда.

— Стихия милосердна, — машинально ответил Джек. Они испытующе уставились друг на друга. Один нетерпеливо, а другой — выжидательно. В кормовой части корабля, где обитал Джек, зеркал было мало — только маленькое зеркальце для бритья в его спальне. Но в причудливом и замысловатом предмете интерьера, который подарила Стивену его жена Диана (в основном использовался как пюпитр), имелось большое зеркало на внутренней стороне крышки. Джек открыл его, и они, встав рядом, стали молча и тщательно сравнивать отражения, выявляя сходство.

— Поразительно, — наконец выговорил Джек. — Я и понятия не имел, даже не предполагал... — Он снова сел. — Я надеюсь, ваша матушка в добром здравии?

— Всё хорошо, спасибо, сэр. Она в больнице Лоренсу-Маркеша, готовит африканские снадобья, которые некоторые пациенты предпочитают обычным.

Затем последовала пауза до тех пор, пока Джек снова не повторил: «О Господи...», продолжая крутить в руках зуб. Мало что в мире ещё могло поразить его, он перенёс немало ударов судьбы, не потеряв присутствия духа. Но сейчас последствия грехов юности отчётливо предстали перед ним, застав врасплох.

— Могу я рассказать о моей жизни до приезда сюда, сэр? — спросил юноша, прерывая тишину низким и мягким голосом.

— Разумеется. Будь добр, — ответил Джек.

— Мы переехали в Лоренсу-Маркеш сразу после моего рождения. Матушка родом из Нвандве, это совсем рядом. Когда я был ещё совсем маленьким, и, как оказалось, очень болезненным, меня забрали святые отцы. К тому времени матушка вышла замуж за старика из племени зулусов, знахаря и конечно же, язычника, потому они и взяли меня на воспитание.

— Благослови их Господь, — сказал Джек. — Но Лоренсу-Маркеш лежит в заливе Делагоа — разве это не португальский город?

— Португальский, сэр, но город полностью населён ирландцами. Миссия прибыла из графства Роскоммон, и случилось так, что отец Пауэр и отец Бирмингем сначала взяли меня в Англию, где я надеялся найти вас, а потом в Вест-Индию.

— Хорошо, Сэм, — сказал Джек. — Ты желанный гость на моем корабле, уверяю. Теперь, когда ты меня нашёл, что я могу для тебя сделать? Случись это раньше, о чём я теперь могу лишь мечтать, всё было бы проще. Но как я уже сказал, я ничего не знал... Разумеется, ты уже слишком взрослый для поступления на службу на флот, хотя постой... ты никогда не думал о том, чтобы стать капитанским клерком? Ты можешь дорасти до должности казначея, и вообще жизнь у них довольно приятная. Я знавал кучу клерков, которые командовали подразделениями во время шлюпочных операций.

Некоторое время Джек горячо и подробно рассказывал об удовольствиях морской службы, но спустя некоторое время заметил во взгляде Сэма вежливое изумление, тактичное и вполне уважительное, однако этого оказалось достаточно, чтобы пресечь его излияния.

— Вы очень любезны, сэр, — сказал Сэм, — и так великодушны, но я пришёл не для того, чтобы о чём-либо вас просить — кроме доброго слова и благословения.

— Конечно, ты это получишь — благослови тебя Бог, Сэм — но я хотел бы сделать для тебя что-нибудь более существенное, помочь в жизни. Но, возможно, я ошибаюсь — у тебя есть неплохое местечко, может, ты работаешь на этих джентльменов?

— Нет, сэр. Конечно, я посещаю их, в основном, из чувства долга, особенно хромого отца Пауэра, но меня обеспечивает миссия.

— Сэм, только не говори мне, что ты папист, — воскликнул Джек.

— Мне жаль разочаровывать вас, сэр, — с улыбкой сказал Сэм, — но я и правда папист и со временем надеюсь стать священником, если на то будет божий промысел. А пока я всего лишь церковный служка.

— Ясно, — подвел итог Джек, собираясь с мыслями, — один из моих лучших друзей — католик. Доктор Мэтьюрин — ты с ним встречался.

— Я уверен, он весьма учёный человек, — с поклоном ответил Сэм.

— Но скажи, пожалуйста, Сэм, — продолжил Джек, — чем ты сейчас занимаешься? И каковы твои планы?

— Что ж, сэр, как только придёт корабль, святые отцы отправятся миссионерами в Бразилию. Они берут меня с собой, хоть я и не посвящён в духовный сан — потому, что я говорю на португальском и к тому же чёрный. Они думают, что я лучше подойду для бесед с рабами-неграми.

— Уверен, ты справишься, — сказал Джек, — То есть... Я уверен, что смогу сказать — один из моих друзей не только католик, но ещё и чёрный в придачу... Что такое, Стивен, в чём дело?

— Прошу прощения, что прервал, но пора к адмиралу. Моуэта очень беспокоит возможное опоздание. Гичка у борта, и моя виолончель уже там. Да, моя виолончель уже в гичке.

Джек с трудом сдержал едва не вырвавшееся проклятие, подхватил скрипку и сказал:

— Едем с нами, Сэм. Шлюпка доставит тебя на берег и заберёт завтра, если пожелаешь осмотреть корабль и пообедать со мной и доктором Мэтьюрином.

Глава вторая

Каравелла «Носса сеньора дес несесидадес», старое судно с широкой кормой, воспользовалась дувшим к берегу ветром, чтобы подойти к мысу Нидхэм-Пойнт, но, к несчастью, правым галсом. Сейчас она пересекала линию пенящейся воды, за которой прибрежный бриз превращался в пассат. Корабль привело к ветру, пассат с норд-оста сильно накренил его, и через шпигаты хлынули воды Карибского моря.

— Травите все шкоты, салаги чертовы, — воскликнул Джек.

— Там Сэм натягивает канат, — сказал Стивен, смотревший в подзорную трубу.

— Это не тот канат, — сказал Джек, стиснув кулаки.

Но так или иначе, каравелла каким-то образом пережила опасный крен и выровнялась. Все ее паруса дико хлопали на ветру, а моряки носились по палубе, обнимаясь и поздравляя друг друга и святых отцов. Потом судно осторожно увалилось под ветер, поймало пассат в бакштаг и исчезло вдали за мысом.

— Слава Богу, — сказал Джек. — Теперь им не понадобится поднимать паруса или менять галс до самого Пара, может даже, они доберутся туда, не потеряв ни единой души. Господи, Стивен, я никогда не видел ни подобного примера управления кораблем, ни такого явного небесного промысла. Это жуткое старое корыто вообще не должно было добраться до Бриджтауна, оно, несомненно, потонуло бы сейчас вместе со всем экипажем, если б не вмешательство Господа. То, что последние шестьдесят-семьдесят лет оно держится на плаву — это просто чудо, непрерывная череда чудес. И всё же я предпочёл бы, чтобы он отплыл на судне, которому не требуется неистовая помощь ангелов-хранителей денно и нощно.

— Он — прекрасный молодой человек, — заметил Стивен.

— А то нет? — сказал Джек. — Как я надеюсь, что юный Джордж станет таким же! Мне так радостно было слушать, как вы с ним щебечете на латыни, болтаете без умолку. Хотя я заметил, что пастор Мартин, кажется, не так уж хорошо его понимал.

— Это потому, что бедняга Мартин привык к английскому произношению.

— А что не так с английским произношением? — недовольно спросил Джек.

— Да всё так, за исключением того, что его никто не понимает, кроме самих англичан.

— Я так не думаю, — сказал Джек. — А ты знаешь, что он может взять нижнее «фа», громко и безо всяких усилий? Голос — как орган.

— Конечно, я слышал. Это же я попросил его выдать «Славься, Царица» на октаву ниже. От его голоса даже стол задрожал.

— Именно так, да, да! Но всё же лучше бы он не был таким чёрным.

— Знаешь, брат, нет ничего плохого в том, чтобы быть чёрным. Царица Савская была чернокожей и красавицей к тому же, я уверен, Каспар, один из трёх волхвов, был чёрным. Святой Августин, епископ Гиппона, был африканцем, и у него тоже был сын, рождённый вне брака, как ты наверняка помнишь. Более того, когда привыкаешь видеть чернокожих, белые тела кажутся бесформенными, прямо-таки противными, это я очень хорошо помню по Большому Южному морю.

— И еще я бы предпочел, — прости меня, Стивен, — чтобы он не был католиком. Это не в укор тебе, и вообще не о религии — нет, вполне возможно, что он тоже может попасть в рай. Я имею в виду отношение к ним в Англии. Ты же помнишь Гордоновский бунт и все эти слухи, что в безумии короля виноваты иезуиты, и многое другое. Кстати, Стивен, надеюсь, эти его святые отцы не иезуиты? Мне не хотелось спрашивать напрямую.

— Конечно нет, Джек. Их давно запретили. Клемент XIV расправился с ними в семидесятых, и правильно сделал. Конечно, они пытаются пробраться обратно под тем или иным юридическим предлогом, и, осмелюсь сказать, скоро у них снова будут неприятности из-за того, что они десятками выгоняют из школ атеистов, но эти джентльмены не имеют с иезуитами совершенно ничего общего.

— Что же, очень рад. Но я думал о том, что если бы он был белым и протестантом, то мог бы стать адмиралом — мог бы поднять свой флаг! Парень с такими способностями — шустрый, живой, жизнерадостный, смышлёный, скромный, хорошо воспитанный — да ему сам бог велел быть моряком. Если бы у него был хоть один шанс — он проявил бы себя, и в кровавой войне, да в сезон лихорадок, он не упустил бы возможности продвинуться по службе и, глядишь, закончил бы службу с флагом Соединённого королевства на грот-брам-стеньге, полным адмиралом флота!

— Но он чёрный и католик, и может стать епископом Африки, как святой Августин, носить митру и посох. Он даже может стать епископом в Риме, Папой Римским, надеть тройную тиару. Кроме того, Джек, ты должен учесть, что, став папистом, он последовал примеру всех своих английских предков с тех времён, когда ирландские миссионеры научили их писать, читать и различать добро и зло, и до правления славной памяти Генриха VIII, всего несколько поколений назад.

Однако Джек не казался особенно довольным. Спустя минуту он сказал:

— Мне пора собираться на флагман. В десять начинается чёртово заседание трибунала.

— Мне тоже пора, — ответил Стивен. — Меня ждёт пациент.

По дороге к пристани Джек сказал:

— Но всё же меня порадовали твои слова про этого вашего святого.

— Ты же знаешь, он и твой святой. Святого Августина признают даже новейшие церковные общины — всё-таки он один из отцов церкви.

— Тем лучше. То, что святой и отец церкви мог иметь внебрачные связи — это, пожалуй, очень утешает.

— Пожалуй. Хотя, мне кажется, он тогда ещё не стал святым.

Некоторое время они шли молча, потом Джек сказал:

— Есть один вопрос, который я хотел задать Сэму, но как-то не получилось. Я почему-то не смог сказать: «Сэм, ты не упоминал в Эшгроу-коттедж, зачем хочешь со мной повидаться?»

— Он об этом не говорил, — ответил Стивен. — Я в этом уверен, как если бы сам там был. Он милый, открытый, искренний молодой человек, но не глуп. Совсем не глуп, и никогда не причинил бы тебе неприятностей.

— Даже если так, боюсь, Софи догадалась об этом, глядя на его лицо, хоть он и чёрный, благослови его Бог. Ты ведь сразу понял, иначе бы не сказал, чтобы я не слишком удивлялся.

— Надо признать, вы с ним поразительно похожи.

— Послушай, Стивен, — неуверенно выговорил Джек, — могу я попросить тебя упомянуть как-нибудь святого Августина для Софи? Она ревностная христианка. И ты же знаешь, ей очень не нравится подобная распущенность. Она вряд ли полюбит...

Тут вмешался ангел-хранитель с кляпом в руках, ибо он чуть не сказал «Диану».

Диана, кузина Софи и жена Стивена, временами действительно вела себя весьма вольно. В этот момент другой ангел-хранитель помог ему с вдохновением, так что Джек продолжил почти без запинки.

— ... ей совсем не нравился Хинидж Дандас из-за его выводка маленьких бастардов, пока я не рассказал Софи, как в детстве я тонул, а он меня спас.

— Конечно, вреда от этого не будет, — сказал Стивен.

Больше сказать он не успел — они приблизились к площадке, у которой швартовались шлюпки с военных кораблей, и среди них Бонден на прекрасном новом баркасе с фрегата.

Адмирал сдержал своё слово, и «Сюрприз» щедро снабдили припасами. Уже пополнили запасы воды, хлеба, говядины, доставили большую часть дров, а в полдень предполагалось прибытие пороховой баржи. Моуэт, первый лейтенант, казначей Адамс и весь экипаж были чрезвычайно заняты, но, несмотря на это, им удалось найти время, чтобы украсить баркас, а гребцы потратили всё свободное от вахты время, чтобы приукрасить себя или хотя бы одежду.

Многим капитанам нравилось, чтобы гребцы их шлюпки носили единообразную одежду, иногда в соответствии с названием корабля: на «Изумруде», например — ярко-зелёные рубашки, на «Нигере» — всё черное, на «Арго» пользовались бледно-жёлтым цветом, а иногда в соответствии с личным вкусом капитана, но Джека такие вещи совершенно не интересовали, и он не отдавал на этот счет никаких приказов.

Однако его команда взяла вопрос с форменной одеждой на себя, чувствуя обязанность поддержать честь корабля, что было не так-то просто в Вест-Индиях, земле показного лоска и сверкающих белых гробниц, и решила, что в сложившихся обстоятельствах лучше всего надеть шляпы с загнутыми широкими полями и трехфутовой лентой с вышитой надписью ЕВК «Сюрприз» и развевающимися концами, снежно-белые рубашки, не менее великолепные панталоны, плотно облегающие талию и расширяющиеся книзу, с красными и синими лампасами, заплести косицы до пояса (те, кого природа не наградила пышной шевелюрой, восполнили недостаток паклей), повязать черные шейные платки и надеть на огромные, расплющенные от постоянной беготни босиком ноги изящные башмаки с бантами. В таком наряде они могли достойно отвезти своего капитана на заседание трибунала на “Неудержимом” (мероприятие, требовавшее полной парадной формы), но не могли сойти на грязный причал, рискуя испортить весь эффект, поэтому они наняли четверых туземных мальчишек управляться со сходнями и отталкивать шлюпку.

Сходни были короткими, но гребцы баркаса плавали с доктором Мэтьюрином не первый год и хорошо знали о его способности оступаться на трапах, вываливаться из кормовых иллюминаторов и падать с причала, так что все они вытянули шеи, внимательно наблюдая, как он осторожно и неуверенно продвигается над полосой грязи.

Не то чтобы они сейчас опасались за его жизнь, поскольку море здесь было совсем мелким, но во время отлива вода ужасно грязная, и, шлёпнувшись в неё, он мог забрызгать их одежду. А если придётся его спасать, всю напрочь заляпает. Этим утром Мэтьюрин казался совершенно не подходящей компанией для их капитана — в синем с золотом мундире Обри выглядел великолепно. На боку у него висела сабля, подарок общества Ллойда, в четвёртой петлице — медаль за битву при Ниле. Турецкая награда — бриллиантовый челенк — сверкал на великолепной шляпе с золотым позументом, надетой поперёк, в стиле Нельсона. Он был вымыт и выбрит — как, впрочем, и всегда, даже в самых суровых условиях. Тщательно расчёсанные волосы, собранные сзади и перевязанные широкой чёрной лентой, были тщательно напудрены.

В противоположность Обри, доктор Мэтьюрин был, как обычно, небрит и, похоже, не посчитал нужным умыться. Он был в бриджах, расстегнутых на одном колене, нелепых чулках и замызганном старом плаще, который его слуга дважды пытался выбросить. Кроме того, он, видимо, пребывал в уверенности, что причёсанный щёткой старый парик придаёт ему приличный вид.

— Может быть, сэр, — сказал Бонден, — доктору лучше бы на плоскодонке вернуться назад, на корабль. Тут одна с овощами как раз задержалась. Он кивнул в сторону похожей на корзинку плоскодонки, стоящей у края причала, более устойчивого и подходящего перевозчика.

— Ерунда, — сказал Стивен, ступая на сходни. — Я отправляюсь на «Неудержимый». Они считают, что для меня эта погрузка, этот переход, как игра в кегли для собаки, — недовольно пробормотал он, переступая мелкими шажками.

Доска под его ногами дрогнула от лёгкого всплеска дальней волны, он пошатнулся и слабо вскрикнул, но Джек подхватил его сзади под локти, поднял и перенёс через планширь в шлюпку, где сильные руки передали его, как мешок, на кормовое сиденье.

Те же сильные руки помогли ему подняться по трапу флагмана, оберегая, следя за каждым шагом, напоминая об осторожности и придерживая. К тому времени, как Стивен добрался до квартердека, Джека, должным образом взошедшего на борт, уже встретили с подобающими церемониями и препроводили на корму. Однако там оказался мистер Бучер, бывший хирург «Норфолка», а теперь военнопленный.

— Добрый день, мистер Бучер, — сказал Стивен, — как любезно с вашей стороны прийти сюда. Я очень вам обязан.

У Бучера имелся необычайно богатый опыт, и хотя он не был особенно образованным и не обладал другими знаниями, кроме профессиональных, он владел таким даром диагностики, равный которому Стивену доводилось встречать редко.

— О, совсем нет, — ответил тот, — я так рад хоть немного отплатить вам за доброту, проявленную к бедному капитану Палмеру. — Он взял понюшку табака и добавил: — Мистер Мартин уже спустился вниз.

— Возможно, нам следует присоединиться к нему, — предложил Стивен.

— Полагаю, да, — ответил Бучер. — Но прежде позвольте спросить, почему вы оперировали здесь, а не отправили больного в госпиталь? На Ямайке, с её вредными испарениями и жёлтой лихорадкой, я бы это понял, но в таком здоровом месте, как Барбадос...

— Видите ли, на самом деле у него немного тяжёлый характер, он перессорился почти со всеми своими коллегами-медиками, в том числе и с персоналом госпиталя.

— О, в таком случае я его понимаю. Кроме того, хоть в госпитале и намного удобнее оперировать, с выживаемостью всё иначе. По мне, так пусть он лучше будет в море. Я видел, как после ампутации за неделю умирает целая палата, в то время как несколько человек, которых пришлось держать на корабле из-за недостатка места, выжили. Некоторые всё ещё живы.

Пациент казался не особенно тяжёлым. Он поблагодарил мистера Бучера за визит, поздравил с предстоящим освобождением — шведский корабль, который должен был доставить освобожденных под честное слово американских офицеров, встал на якорь этим утром — и передал привет друзьям в Бостоне. Но он знал, что вопрос, будет ли он жить, остаётся открытым, и остро чувствовал беспристрастные оценивающие взгляды Бучера. Он прекрасно понимал, что тот уже вынес свой приговор, и говорил всё быстрее, пытаясь доказать, что эта оценка неверна, что он вполне хорошо себя чувствует, а проблема с его раной и повторяющимися приступами лихорадки не имеет особого значения.

— Доброкачественный гной, — сказал он, заглядывая в лица врачей, — просто доброкачественный гной. Я тысячу раз такое видел.

— Ну, что скажете, сэр? — спросил Стивен, когда они снова оказались на квартердеке.

— Да, сэр, сказал Бучер, — как вы понимаете, это сепсис, но какой он примет оборот... Он взмахнул рукой, подчёркивая неопределённость, и добавил: — Если бы случились какие-нибудь военные победы, или он внезапно получил бы добрые вести, это могло бы изменить ситуацию к лучшему. Однако при нынешнем положении дел, возможно, стоит подготовиться к неблагоприятному исходу. Я полагаю, вы не собираетесь использовать никаких радикальных средств?

— Не собираюсь. У него слабое телосложение, усугублённое сильной раздражительностью, неудовлетворённостью и семейными неурядицами. Давайте теперь посмотрим, как там капитан Палмер.

К этому времени трибунал отклонил запрос трёх заключённых о том, чтобы их дела рассматривались отдельно. Обвинения против каждого зачитали со всеми необходимыми, но ужасающе нудными повторами юридических терминов, и неторопливо работающий механизм, который в итоге приведёт их к повешению, пришёл в действие.

При этом никто особо не старался установить личности преступников. Описания всех мятежников с «Гермионы» разослали по всем портам:

«Джордж Норрис, помощник канонира, двадцать восемь лет, пять футов восемь дюймов, бледное лицо, длинные чёрные волосы, стройный, на правой руке отсутствует верхний сустав указательного пальца, слева на груди татуировка — звезда, вокруг правой ноги — девиз «Honi soit qui mal y pense». Пулевое ранение руки».

«Джон Поуп, оружейник, сорок лет, пять футов шесть дюймов, светлая кожа лица сильно изрыта оспой, седые волосы, плотное телосложение, на правой руке вытатуировано сердце».

«Уильям Страчи, семнадцать лет, пять футов три дюйма, белый, тёмные волосы, плотное телосложение, на правой руке татуировка — имя и дата, 12 декабря».

С такими подробными приметами обсуждать было нечего, однако некоторые моряки утверждали, что уходили в плавание под псевдонимами, чтобы скрыться от долгов или от судебного распоряжения об алиментах, а обвинительное заключение с псевдонимами недействительно. Но этому не придали никакого значения — апелляции, которые могли бы пройти в Олд Бейли, в трибунале были бесполезны — так что большинство обвиняемых подтвердили свою личность.

Однако ни один не признал своей вины — виноватых, конечно, нужно искать в другом месте, и некоторые не постыдились указать, где именно, и назвать активных мятежников. Сейчас Аарон Митчелл страстно убеждал суд, что как шестнадцатилетний юнга, он не смог бы сопротивляться двум сотням разъярённых матросов, его бы просто прибили ни за что, попытайся он противостоять им, и что он с отвращением воспринял сдачу корабля испанцам, но был совершенно не в состоянии это предотвратить.

В его словах много правды, думал Джек — чтобы противостоять напору взрослых матросов, многие из которых разъярились и жаждали крови, как загнанные звери, молодому человеку потребовались бы необычайная сила и храбрость. Произошедшее переходило все границы — Хью Пигот, жестокий и властный капитан военного корабля, превратил «Гермиону» в плавучий ад.

Вечером, в день перед мятежом, экипаж убирал марсели, и капитан проревел, что последний спустившийся с крюйс-марса-рея получит плетей. Порки Пигота так боялись, что двое, находившиеся на дальних конца рея — около бензелей с наветренной и подветренной стороны, на самом ноке, в попытке не опоздать перепрыгнули через матросов, находившихся ближе к вантам и фордунам, не удержались и упали на квартердек. Когда Пиготу доложили, что они мертвы, тот ответил:

— Выбросьте этих недотёп за борт.

К несчастью для Митчелла, те же аргументы использовали многие, и каждое повторение всё сильнее ослабляло линию защиты. При этом оставалось фактом, что мятежники убили не только Пигота, но также первого, второго и третьего лейтенантов, судового казначея, врача, капитанского клерка, офицера морской пехоты, боцмана и юного мичмана, кузена сэра Уильяма, а корабль сдали врагу.

Выжившие плотник и старший канонир показали, что никого из матросов не заставляли криком, силой или, тем более, угрозой смерти присоединиться к мятежникам. Тем не менее, все они один за другим заявляли, что не хотели этого, что их заставили, умоляя именем Бога принять во внимание, что они тщетно сопротивлялись. Некоторые из них говорили на удивление связно, некоторые, казалось, были неплохо осведомлены о юридических терминах и изводили свидетелей, напоминая, что они под присягой, а лжесвидетельство ведёт к смерти в этом мире и вечной гибели в мире ином. Но большинство обвиняемых, запуганные окружением и подавленные долгим тюремным заключением, только тупо и упрямо всё отрицали. Однако каждый защищал себя, и почти все они пытались спасти свои жизни, используя все силы, разум и умение, хотя все понимали, что надежды на спасение почти не оставалось.

На самом деле у них не было ни одного шанса. Судьи были категорически настроены против них, а дело решено ещё до начала судебного заседания. Даже не учитывая отвращения, которое вызывал этот мятеж, доказательства обвинения выглядели абсолютно убедительными. Для полной уверенности в исходе дела двоим позволили доносить на других, пообещав сохранить жизнь.

Тем не менее, матросы всё ещё сопротивлялись, отбиваясь от множества обвинений, как будто их действия на самом деле могли повлиять на решение суда.

Джек серьёзно и внимательно слушал их и с каждым часом всё больше падал духом. Слева от него сидел капитан Гул, председатель трибунала, справа — седовласый коммандер, позади Гула — Берри с «Ясона», а за ним — молодой моряк по фамилии Пейнтер, которого недавно произвели в коммандеры и назначили командовать шлюпом.

Они сидели на судейских местах, все в синем и в золоте, все с почти одинаковым мрачным и замкнутым видом, а перед ними за столом, заваленным бумагами, располагался Стоун, обвинитель, которому помогали клерки. Стоун управлял этой игрой, и как бы отвратительна она ни была, в ней, как и во многих других, имелись свои сложные правила, и одно из них гласило: обвиняемый должен иметь право говорить в свою защиту, допрашивать свидетелей и обращаться к суду, чтобы весь процесс выглядел как честное и беспристрастное судебное разбирательство.

Участие в этом торжественном фарсе выглядело чем-то глубоко отвратительным, само присутствие на судебном заседании и наблюдение за безнадёжными попытками спастись — ужасающе непристойным. Положа руку на сердце, Джек не смог бы поклясться, что, окажись он на месте юного Митчелла, стал бы рисковать своей жизнью ради позорного капитана Пигота. Возможно, и нашлись бы несколько человек, которых на самом деле вовлекли в мятеж против воли, но определить их было совершенно невозможно. Кроме того, те, кто доносил на своих сообщников, клялись, что ни один из обвиняемых не отказался взять в руки оружие. Как хотелось Джеку дать себе волю и сгоряча перебить их всех, однако долг предписывал ему смирно сидеть среди всего этого фальшивого благочестия.

Ложь и лицемерие царили не только с той безопасной стороны стола, где сидели сытые и хорошо одетые люди. Тощие, бледные от тюремного заключения, грязные, оборванные, обросшие и небритые заключённые, выглядевшие нелепо рядом со стерегущими их морскими пехотинцами в красных мундирах, сейчас предавали друг друга, бесстыдно лгали и обвиняли всех и вся.

Конечно, происходящее на этой стороне зала было гораздо понятнее, но приятнее оно от этого не становилось. Джеку и раньше приходилось видеть, как рушится, казалось бы крепкая морская взаимовыручка. Он видел, как моряки, уходящие в переполненных шлюпках от тонущего корабля, отталкивали прочь своих плывущих в воде товарищей и даже рубили пальцы, которыми те пытались уцепиться за борт. Сегодняшний суд был точно таким же зрелищем.

К тому времени, как заседание прервали на поздний обед, настроение Джека совсем упало, да и теперь стало очевидно, что суд продлится ещё долго.

Настроение Стивена Мэтьюрина было не лучше. Капитан «Норфолка» Палмер начал страдать четырехдневной малярией и меланхолией еще в Южном море, и поскольку аптечка Бучера утонула вместе с кораблем, его лечил Стивен, поначалу вполне успешно. Малярия медленно, но верно отступала под действием хинина и сассафраса, но с тех пор как они обогнули мыс Горн, хандра только усиливалась.

— Он себе горло перережет, если отвернуться на минуту, — сказал Бучер, когда они вышли.

— Боюсь, что да, — ответил Стивен. — Хотя лауданум, кажется, действует. Вот бы мне раздобыть листья коки, перуанского кустарника. Они расшевелили бы подавленный разум куда лучше нашей слабенькой чемерицы.

Подошедшая шлюпка заставила их прерваться, и Стивен вернулся на «Сюрприз». Капитан без всяких церемоний вернулся лишь несколько минут назад, и подал Стивену руку через борт.

— Ты обедал? — спросил он, поскольку обеденное время давно прошло.

— Обедал? Кажется, нет, — ответил Стивен. — Нет, точно не обедал.

— Тогда пойдем, перекусим чего-нибудь, хотя, видит бог, — добавил он по пути в каюту, — ничто так не отбивает аппетит, как трибунал.

— Придётся подождать с обедом ещё семнадцать минут, сэр, — сказал Киллик с таким угрюмым видом, как будто в чём-то провинился. — Вы сами приказали в день суда подать в четыре.

— Неважно, — сказал Джек. — Передай коку, пусть пошевеливается, а пока мы ждем, принеси шерри.

Ждать долго не пришлось: капитанский кок был из Ост-Индии и привык, что хозяева с него шкуру спускают за нерасторопность. Еще не закончился второй бокал шерри, как рыбный суп наполнил каюту ароматами шафрана, омаров, крабов, мидий, моллюсков и разных рыбок с кораллового рифа.

Суп был отличный, из тех, что съедается до последней капли, но сейчас они отослали его обратно почти нетронутым.

— Ты спрашивал адмирала о мистере Барроу и мистере Рэе? — спросил Стивен, когда подали пудинг с говядиной и почками.

— Да, и он ответил, что позиция не изменилась.

— Спасибо, что не забыл, — сказал Стивен, пробуя ложкой мягкую белую корочку. — Этот пудинг надо бы ещё подержать на огне.

Он не высказал своего мнения о новости, однако остался ею доволен. Хотя формально вторым секретарём адмиралтейства оставался по-прежнему служил больной мистер Барроу, уже долгое время его работу выполнял Эндрю Рэй, довольно молодой человек с хорошими связями, заслуживший в казначействе хорошую репутацию.

Стивен встречал его раньше, давно, когда Рэй ещё не имел отношения к флоту — он был знакомым Джека, но Стивен узнал его лучше только когда тот, будучи вторым секретарём, прибыл на Мальту, чтобы разобраться с коррупцией на верфи и заняться гораздо более серьёзным расследованием измены в администрации острова, поскольку имелось подозрение, что кто-то из высокопоставленных чиновников передаёт французской разведке важнейшую секретную информацию. Однако сблизились они не из-за этого. Со временем Стивену стало казаться, что Рэй, новичок на этой узкоспециальной и опасной работе, не пользуется доверием шефа Стивена, сэра Джозефа Блейна, главы военной разведки, который, естественно, считал нужным тщательно проверить возможности и, самое главное, осторожность своих агентов, прежде, чем доверить им жизни целой сети сотрудников службы.

Подобная осторожность была в разведке и контрразведке совершенно обычным делом, человека могли впустить в приёмную, но лишь через многие годы принять в кабинете. Так что, хотя Стивен и Рэй состояли в дружеских отношениях, слушали музыку и играли в карты — при этом Рей часто и крупно проигрывал и уже задолжал Стивену небольшое состояние — Стивен считал невозможным обсуждать с ним свою работу на Средиземноморье или упоминать о своей связи с сэром Джозефом — до самого последнего момента, когда у него не осталось другого выбора.

Стивен самостоятельно вычислил и предателя и его французского напарника, но едва получил эту секретную информацию, как вынужден был покинуть остров. Поэтому он с большой поспешностью послал за Рэем, н в это время на Сицилии, и рассказал ему всё, что знал (и тем самым, конечно, раскрыл себя), так чтобы Рэй мог уничтожить всю вражескую организацию. К несчастью, хотя предателя удалось захватить, шеф французской разведки на острове бежал, возможно, по причине неопытности Рэя.

Стивен услышал обо всём этом в Гибралтаре, перед тем как отправиться в Южные моря.

И хотя ему не удалось увидеться с Рэем, который вернулся в Англию по суше, он воспользовался его предложением передать письмо домой. При разоблачении сети французских агентов на Мальте Стивен прибег к услугам одной весьма симпатичной итальянки. Он часто с ней виделся, она плыла с ним на «Сюрпризе» до самого Гибралтара, так что все считали её его любовницей.

Слухи об этом дошли до Дианы, необычайно эмоциональной и импульсивной женщины. Она прислала Стивену письмо, полное необычайно эмоциональных и импульсивных выражений, в котором выражала своё негодование не столько его аморальным поведением (в аморальном поведении Диана не видела ничего предосудительного), сколько недопустимым публичным оскорблением.

К большому сожалению, в свете всех событий его письмо не могло быть совершенно искренним, он не мог сказать всей правды, и потому полагался на слова Рэя, вернее даже на тон его голоса, на то, что он передаст скрытую подоплеку, о которой Стивен не мог написать. Кроме того, он хотел услышать в подробностях обо всех деталях мальтийской операции, о фактах, стоявших за странным самоубийством предателя. Всё это ему было гораздо интереснее услышать из первых уст, от Рэя, не искажённое неистощимыми самодовольными глупостями мистера Барроу, и даже не от самого сэра Джозефа. Несмотря на то, что сэр Джозеф (для которого Стивен собрал множество жуков и некоторое количество бабочек) был десятикратно опытнее Рэя и обладал глубоким умом, он не находился там, в гуще событий, на Мальте. Кроме того, хотя Рэй и не являлся таким высококлассным профессионалом, как сэр Джозеф, он всё-таки был весьма проницательным, сообразительным и умным.

Возможно, даже слишком умным — привыкнув к жизни на широкую ногу, он вёл игру с высокими ставками. Стивен не испытывал к нему неприязни — к концу проживания в Валетте Рэй несколько наскучил ему своими картами, настаивая на игре и постоянно проигрывая всё больше и больше, пока не оказывался неспособен заплатить и не просил Стивена о рассрочке. Стивену нравилась его глубокая любовь к музыке и то, что он способствовал (или, по крайней мере, говорил, что способствовал) продвижению Тома Пуллингса, первого лейтенанта Джека Обри, несмотря на довольно неприятные разногласия, произошедшие несколько лет назад между Рэем и Джеком Обри. Стивен не знал всех подробностей, но у злонамеренного человека это наверняка оставило бы неприятный осадок

Что касается обещания помочь Джеку с назначением на тяжелый фрегат на североамериканской станции, а Пуллингсу — с получением корабля под командование, в качестве благодарности за рассрочку в оплате долга, Стивен был не столь наивен, чтобы рассматривать их как всецело связывающие обязательства, но тем не менее, это всё же было лучше, чем ничего.

Может, наивность и не принадлежала к числу заметных черт характера Стивена, однако в какой-то мере она все же присутствовала, и потому он никогда и в мыслях не держал, что Рэй — французский агент. Надо признать, что даже сэр Джозеф, гораздо менее доверчивый, не одобрял в Рэе лишь профессиональную непригодность, неопытность и недостаток осторожности. Несмотря на острый ум и проницательность Рэя, ни Стивен, ни сэр Джозеф не представляли, что французская разведка завербует этого расточительного игрока, болтливого и ненадёжного светского человека.

Ни один из них не предположил, что Рэй и его более умный и сильный, но менее яркий приятель Ледворд, столь же страстный поклонник Бонапарта, на самом деле принадлежали к тайному обществу в Уайтхолле, намеревавшемуся дискредитировать сэра Джозефа и его союзников и устранить его, освободив место для ничтожества Барроу, которым легко можно было бы манипулировать, даже если бы он вернулся на действительную службу. Если бы тайное общество достигло своей цели, Рэй и Ледворд получили бы доступ к весьма любопытному органу во властных структурах, парящему в вышине, почти призрачному, известному просто как «Комитет», имевшему доступ к деятельности всех разведслужб Британии и её союзников на самом высшем уровне.

И в довершение всего, за время их недолгого знакомства Стивен не догадался, какой Рэй на самом деле злобный и мстительный. Он ненавидел Джека Обри из-за той давней ссоры и вредил ему в адмиралтействе, как только мог.

Он не испытывал ненависти к Стивену, за исключением того, что тот являлся другом Джека и агентом, погубившим множество французских коллег Рэя, и если бы ему подвернулся случай, он, конечно, сдал бы Стивена вражеской стороне.

— Я буду рад снова с ним повидаться, — сказал Стивен. — Кроме всего прочего, он ещё должен мне огромную кучу денег.

— Кто? — спросил Джек спустя несколько минут, а между его репликой и замечанием Стивена поместился фунтовый пудинг с говядиной и почками. Под солнцем тропиков пудинг подавлял способность мыслить куда сильнее, чем южнее мыса Горн.

— Рэй, — сказал Стивен.

В этот момент с «Сюрприза» окликнули приближающуюся шлюпку. В потоке последующих невнятных криков отчётливо послышалось слово «письмо».

— Киллик, — сказал Джек, — бегом на палубу, узнай, не прибыла ли почта.

Оба застыли в ожидании, с вилками на весу. Стивен беспокоился о том, какой эффект произвело на Диану его первое письмо, а также и те, что он посылал ей из Бразилии и Южной Атлантики. А Джек жаждал узнать, что скажет Софи о визите Сэмюэля — его это весьма тревожило.

— Нет, сэр, — доложил вернувшийся Киллик. — Только одно письмо, мистеру Моуэту от капитана Пуллингса. Швед сказал, что их корабль недалеко, они держались здесь полсклянки и решили нас поприветствовать, а капитан Пуллингс накатал это письмо мистеру Моуэту. И швед говорит, что как отвезёт американцев, на обратном пути зайдёт в Англию, и если у нас есть почта, он очень рад будет её передать.

— Стоит ли вообще писать? — спросил Стивен.

— Сомневаюсь, — ответил Джек, чьё многостраничное письмо Софи, длинное, как книга, внезапно оборвалось в тот день, когда появился Сэм. — Мы чуть дальше чем в тысяче лиг от дома, и, скорее всего, попадём туда первыми — ты же знаешь, этот шведский корабль — всего лишь кэт с высокой кормой. Не скажу, что так уж с нетерпением жду этого, — пробормотал он себе под нос, а громче добавил: — Киллик, спроси мистера Моуэта, не желает ли он выпить с нами кофе.

Первый лейтенант появился одновременно с ароматным кофе. Его довольное лицо сияло, освещая каюту. Это и в обычный день было славное, открытое юное лицо, на которое приятно смотреть, но сейчас оно прямо-таки излучало восторг, и Джек со Стивеном улыбнулись, несмотря на мрачное настроение.

— Что такое, Джеймс Моуэт, — спросил Стивен, — в чём дело, дружище?

— Мои стихи опубликуют, сэр. Напечатают в книге, — рассмеялся довольный Моуэт.

— О, поздравляю, рад от души, — сказал Джек, пожимая его руку. — Киллик, Киллик, сюда. Тащи бутылку хорошего нантского.

— А я чё делаю, по-вашему? — проворчал Киллик, но не особенно громко — он, конечно, всё слышал, и хотя морским офицерам не часто случалось издавать томик стихов, он понимал, как следует отметить такое событие.

Рукопись, судя по всему, поручили старине Тому Пуллингсу. И дорогой старина Том Пуллингс нашел превосходного издателя, который оказался славным парнем и собирался опубликовать рукопись первого июня, в день Славного первого июня. Этот благородный и великой души человек очень любил поэзию и военно-морской флот. Поэтому он сделал удивительно щедрое предложение, которое заключалось в том, что Моуэту нужно только оплатить все расходы на печать, бумагу, рекламу и небольшой сбор за публикацию, и при этом половина прибыли достанется ему!

Он также привел в сравнение издательский дом Маррея, куда менее известный. Маррей продал пять изданий Байрона за девять месяцев. После чего Том сразу же ухватился за это предложение. Издатель счел, что книгу, можно набрать пикой и издать в весьма изящном формате четверть короны. Конечно, издатель получит все права, в том числе на публикацию последующих работ на тех же условиях.

— А что это — «пика»? — спросил Джек.

— Бог его знает, сэр, — ответил Моуэт, радостно смеясь. — Надо спросить у мистера Мартина. Ему всё известно про книги.

— Давайте его пригласим, пусть разделит нашу радость и расскажет о технической стороне книгоиздания.

Когда Мартин был священником без прихода, он провёл несколько скудных, беспокойных и чрезвычайно тяжёлых лет среди книготорговцев в качестве переводчика, составителя книг и даже корректора. Он немало знал об этом ремесле и сразу же понял, что издатель Моуэта обладал несколько более ярко выраженным сходством с Варравой, чем большинство окружающих.

Однако спустя всего секунду серьёзных раздумий, он присоединился ко всеобщим поздравлениям, а потом рассказал, не без некоторого самодовольства (настрадавшись от булиней и прочих топенантов), что пика — это шрифт, шесть знаков на дюйм, который используется во всех книгах — форматом в лист, четверть, восьмую часть листа, шестнадцатую или ещё меньше. Размеры образуются сворачиванием оригинального листа вдвое, в четыре раза, в восемь и так далее, при этом листы получают оригинальные наименования — колпак, корона, четверть короны, почтовая, деми, и много других. Потом он рассказал им об ужасных трудностях книготорговли, о непостижимой тайне, почему одни книги продаются, а другие нет, и какую роль играют во всём этом критики-рецензенты, которых он описал как помесь буквоедов, бандитов и старых пьяниц, хитрых и продажных.

Тема казалась неисчерпаемой, но Моуэт, вспомнив о воспитании, прервался прямо посреди рассуждений о титульной странице — проникнутся ли критики уважением к офицерскому званию или лучше просто указать Дж. М., королевский военно-морской флот?

— Разумеется, сэр, — сказал он. — Том шлёт вам, а также и всем офицерам, наилучшие пожелания и просит передать, что его плаванье домой оказалось удивительным — за ними, как дым за горящей паклей, нёсся самый сильный и быстрый приватир, какого он когда-либо видел. Так что, хотя «Даная» и быстроходный корабль, как всем нам хорошо известно, ха-ха-ха! — ему пришлось поторопиться. Верхние паруса, дополнительные лисели, дополнительные паруса — но, несмотря на всё это, ее бы захватили, если бы поздним вечером на капере не разорвало шквалом передний парус.

— Должно быть, это «Спартан», — сказал Джек. — Адмирал рассказывал мне о нём — совместное франко-американское предприятие, специализирующееся на вест-индийцах. Если они идут из Британии, то он уводит их в Нью-Бедфорд, а если идут домой с сахаром — прорывает блокаду и переваливает груз в шасс-маре[5] у берегов Франции. Обычно «Спартан» крейсерствует с наветра от Азорских островов

— Да, сэр. Там они и погнались за «Данаей». И Том говорит, что капер проявил прямо-таки дьявольское коварство, выдавал себя за португальский военный корабль — вид, знаки, мундиры, сигналы — так что Том позволил подойти ему почти на расстояние пушечного выстрела, прежде чем раскусил хитрость и рванул прочь. В самом деле очень похож на военный корабль.

— Но разве приватир не боевой корабль? — спросил Стивен.

Джек и Моуэт молча неодобрительно посмотрели на него.

— Что ж, собственно говоря, — сказал Джек спустя минуту, — его можно было бы назвать военным кораблём, частным военным кораблём. Но никто так не говорит.

— Говорят «каперский патент», — заметил Моуэт. — Звучит немного лучше.

— Мне совершенно ничего не известно о приватирах, — сказал Мартин.

— Ну, — ответил Джек, — это корабли, оснащённые и вооружённые, чтобы мешать вражеской торговле, часто ими владеют торговцы, которые не могут перевозить грузы из-за войны. Адмиралтейство выдаёт им каперское свидетельство. Им разрешается захватывать корабли вражеской стороны, названной в их патенте, и если такой корабль признается судом законным трофеем, то они получают его, в точности, как и мы. Кроме того, им положена награда, как и на военном флоте — пять фунтов за каждого человека на корабле противника, исходя из его численности до боя.

— Так что в целом это очень похоже на военно-морской флот, за исключением того, что король не должен снабжать такое судно — то есть, корабль.

— О нет, — ответил Джек, — это совсем не похоже.

— Это совсем не то же самое, — добавил Моуэт.

— Часто можно слышать, что о приватирах отзываются очень неодобрительно, — заметил Стивен, — например, «приватир-собака, убирайся прочь». Это, несомненно, осуждающее приватиров выражение.

— Простите, что я такой непонятливый, — сказал Мартин, — но если и казённые, и частные корабли атакуют врага с разрешения правительства, получают законную премию за вражеские суда и имущество — то я не могу понять, в чём разница.

— О, это совсем не то же самое, — сказал Джек.

— Нет-нет, — сказал Моуэт, — это совсем другое дело.

— Вам следует принять во внимание, дорогой сэр, — добавил Стивен, — что капера заботит в первую очередь нажива. Он живёт за счёт захвата торговых судов. В то время как джентльмен из Королевского флота в основном заинтересован в победе и с презрением относится к добыче.

Джек и Моуэт рассмеялись, однако далеко не так искренне, как Мартин и Стивен, которые видели джентльменов из военного флота, гонявшихся за удирающими торговыми судами, видели, как горели их глаза, а нервы натягивались как струна.

— Нет, сэр, серьёзно, мы первым делом стремимся захватить вражеские военные корабли, и иногда нам это удаётся с не слишком большими потерями. А про большую часть приватиров этого не скажешь, их, как отметил доктор, в первую очередь заботят добыча и нажива. Некоторых — так сильно, что они переходят границу между каперством и пиратством. Вот почему о них идёт такая дурная слава, а ещё потому, что люди с таких кораблей, особенно с прибрежных приватиров, это просто куча вооружённых головорезов, которые берут на абордаж и уничтожают экипажи торговых судов.

— Когда я последний раз был в Лондоне, один джентльмен из статистического бюро говорил, что на приватирах служат около пятидесяти тысяч человек, — заметил Стивен.

— Вы меня удивили, — сказал Мартин. — Это же треть всех наших моряков и морских пехотинцев.

Однако Джек, продолжавший гнуть свою линию, сказал:

— Но вы же не думаете, что все они одинаково вываляны в грязи? Многие приватиры — отличные корабли, созданные для скорости, с неплохими экипажами, часто с первоклассными моряками. И офицеры на них иногда служат вполне достойные. Командование каперами принимают многие безработные лейтенанты, это лучше, чем гнить на берегу. Знавал я одного такого, Уильяма Фостера — отличный моряк, мы вместе плавали на «Эвриале». Помнишь, Моуэт, мы с ним говорили перед входом в Ла-Манш, он просил нас не отбирать его людей. И он чуть было не разбогател, когда захватил судно из Гамбурга, набитое специями и шёлком. Только Фостер всегда был невезучим, и призовой суд отказался конфисковать то судно из-за каких-то юридических придирок.

— Боже мой, сэр, — воскликнул Моуэт, — прошу прощения, но я от письма Пуллингса совсем голову потерял и совершенно забыл попросить вас удостоить завтра своим присутствием кают-компанию младших офицеров. Мы устраиваем прощальный обед для американских офицеров, то есть, для тех из них, что смогут прийти.

— Я вам очень признателен, Моуэт, — ответил Джек, но боюсь, не смогу покинуть суд часов до трёх, может, ещё дольше. Нельзя заставлять ваших гостей ждать так долго. С вашего разрешения, я наскоро перекушу на борту флагмана и присоединюсь к вам за десертом. Мне было бы жаль не уделить внимания вашим гостям.

На самом деле за один день в суде рассматривалось много дел, так что заседание затянулось почти до пяти. Но когда баркас доставил капитана Обри и доктора Мэтьюрина обратно на «Сюрприз», оказалось, что прощальный обед в кают-компании младших офицеров всё ещё продолжается. Кроме того, стало ясно, что там весело — звучали громкий смех и песни, так что они оба поняли — придётся убрать с лиц серьёзное и мрачное выражение.

Честно говоря, одного этого суда Джеку оказалось вполне достаточно, чтобы помрачнеть, в особенности с учётом того, что к завтрашнему вечеру, в субботу, могли вынести приговор, а приговор тут возможен только один. Но после закрытия заседания Гул объявил:

— Мы сегодня хорошо поработали, джентльмены. Адмирал надеется, что завтра мы закончим, и если не будет никаких других предложений, он сможет утвердить приговор. Тогда на следующий день его приведут в исполнение.

— Но это же будет воскресенье, — воскликнул молодой коммандер, прекрасно понимавший, что каждый из представших перед судом будет признан виновным и приговорен к смерти.

— В этом и весь смысл, — сказал Гул. — Повешение в воскресенье очень необычно. Огласи мы приговор в понедельник, в казни во вторник не было бы ничего особенного, даже с таким числом повешенных. А если бы адмирал отложил повешение до следующего воскресенья, эффект вышел бы уже совсем не тот.

Вскоре после начала суда мистер Стоун заговорил со Стивеном, которого обнаружил на опустевшем полуюте после продолжительных медицинских консультаций сначала с адмиралом, потом и со сходящим с ума мистером Уотерсом.

— Ах, доктор Мэтьюрин, у меня есть новость, которая заинтересует капитана Обри — вы же знаете, какая порой необычная и обрывочная информация попадает в секретариат главнокомандующего. Мой информатор, весьма надёжный источник, сообщил, что «Спартан» вышел в из Нью-Бедфорда пять дней назад с запасами продовольствия на три месяца.

Всё это он произнёс со слегка таинственным видом, явно желая, чтобы Стивен понял — Стоун имеет дело с разведкой, ему известно, что доктор работает на разведку, и он, Стоун, был бы не прочь поболтать на эту тему.

Стивен с непроницаемой сдержанностью отразил эту попытку общения, сделав вид, что ничего не понял, и был уверен — Стоун больше никогда не позволит себе с ним такого безрассудной и неподобающей беседы.

Однако он понял, что его двойственное положение известно, или о нём, по крайней мере, догадываются там, где он считал себя в безопасности, и чем сильнее эта новость распространяется, тем меньше пользы приносит его работа и тем менее безопасной она становится.

— Наконец-то, сэр! — такими восклицаниями встретили в кают-компании младших офицеров капитана «Сюрприза», который вошел, пригнувшись, как всегда, и придал лицу подобающее любезное выражение. — Вот и вы, сэр, добро пожаловать.

Моуэт подвинул ему стул, и капитан поместился рядом с ним за длинным столом, напротив Бучера, почётного гостя, сидевшего справа от Моуэта. Просторная, низкая, переполненная кают-компания выглядела как обычно — обедающие разместились по четыре человека с каждой стороны стола и по одному в торце. Столько же стюардов сновало по комнате или стояло позади гостей. Киллик тут же встал за стулом Джека, а огромный Падин Колмен склонился позади Стивена. Атмосфера тоже была привычной — «Сюрприз» всегда считался гостеприимным кораблём, гости болтали и смеялись, так что даже прибытие пост-капитана не могло заглушить это веселье.

— Мы оставили вам пудинг, сэр, — сказал Моуэт. — А мистер Бучер загадывал нам за обедом загадки, некоторые — ужасно хитрые. Вот, например, одна, мы её никак не отгадаем: что никогда не выходит из моды?

Джек попытался придумать что-нибудь остроумное, однако, после того как совсем недавно он наблюдал людей, отчаянно пытавшихся бороться за жизнь, это оказалось не в его силах. Поэтому он просто сидел, кивая головой, с любезным и заинтересованным видом. Тут и там за столом делались различные предположения, но все ответы оказывались неправильными.

— Нет, джентльмены, — сказал Бучер, — вы никогда не отгадаете, хотя это очень даже знакомое вам дело. Что никогда не выйдет из моды — производить бастардов, ха-ха-ха!

За мгновение до того, как рассмеяться (несколько более искренне, чем подобало случаю) Джек увидел, как на него тут же обратились взгляды всех его офицеров, выражая одобрение и поддержку. И вся команда последовала примеру капитана, расхохотавшись так оглушительно, что Бучер остался очень доволен, а высокий американский мичман, которому пришлось отгадывать загадки хирурга на протяжении тысяч миль похода, сильно удивился — ему они и тогда казались весьма невесёлыми.

Воодушевлённый Бучер вопросил:

— Что говорит человек, который хоть и вытягивал руки, но стукнулся лбом о дверь в темноте?

Однако появление пудинга положило конец его загадкам. Это был любимый пудинг Джека — «пятнистая собака», изысканный и величественный варёный пудинг с изюмом, первый по-настоящему сочный и мягко лоснящийся от сала пудинг с тех пор, как они ушли к северу от тропика Козерога. Но сейчас Джек отдал бы пятифунтовую банкноту за возможность выбросить свой кусок в окно или хотя бы завернуть в носовой платок и сунуть в карман. Ему пришлось собрать всю свою железную волю, чтобы запихнуть в себя эту липкую массу — под одобрительными взглядами Моуэта, который сберёг для него самый жирный кусок, и стюарда, руководившего приготовлением пудинга.

К счастью, вскоре после этого скатерть убрали и начались тосты. Среди прочего пили за жён и возлюбленных, и хотя за столом слышались обычные шутливые слова «пусть жены и возлюбленные никогда не встречаются», заметно было, что вряд ли нашёлся бы хоть один человек, оставшийся равнодушным к этим тостам после такого долгого плавания.

Возможно, некоторую роль в этом сыграла вызванная опьянением сентиментальность, но не для всех, конечно. Джек, например, совсем не пил, однако его глубоко тронуло внезапно возникший в голове образ дома — прекрасное видение, затмившее впечатления этого ужасного дня и роящиеся в голове мысли. Поэтому единственный способ исполнить долг гостеприимства перед офицерами кают-компании и гостями, какой он смог придумать — выпить с каждым из них по очереди. Он сделал это в порядке старшинства, а просто против часовой стрелки: «Мистер Моуэт, стакан вина с вами, сэр, за вашу музу. Мистер Бучер, пью за вас, сэр, и за берега Потомака».

Аллен, седовласый штурман «Сюрприза», был отличным моряком, но на официальных собраниях он обычно вел себя так застенчиво, неловко и скованно, что лучше его было даже не пытаться разговорить. Но этим вечером он, раскрасневшись от удовольствия, ответил на тост Джека низким поклоном, наполнил бокал и осушил его с сердечными словами: «За ваше здоровье, сэр».

За Алленом сидел Хани, помощник штурмана, которого Джек временно назначил исполняющим обязанности лейтенанта, и когда Хани закончил объяснять своему соседу справа значение английского пэрства, Джек обратился к нему через стол и выпил с ним.

Потом, когда графин проделал полный круг, Обри обратился к соседу:

— Мистер Уинтроп, давайте выпьем за бостонских дам.

Затем последовал казначей Адамс, весельчак, сейчас просто сияющий от того, что свинина, говядина, хлеб, свечи, табак, ром и одежда погружены на борт и тщательно занесены в гроссбухи. Но когда он выпил свое вино, Джек воскликнул:

— Давайте, сэр, я вижу свет Господень в этом стакане, а это, несомненно, почти государственная измена, давайте его аннулируем». Примерно то же могло быть сказано про скромный тост Мартина, но Джек питал слишком сильное уважение к священникам, чтобы на это указывать. Опустошив свой бокал, он налил еще один со словами: «Киллик, отнеси это мистеру Мейтленду (еще одному временно исполняющему обязанности лейтенанта, стоящему на вахте) и передай, что я пью за него». Потом настала очередь Говарда, офицера морской пехоты, чье лицо стало таким же красным, как и мундир, и чей желудок едва ли мог принять хоть каплю вина, в то время как душа явно этого желала. И наконец, очередь дошла до соседа слева:

—Доктор Мэтьюрин, бокал вина с вами.

За столом стало шумно — одновременно завязались три оживлённые беседы. Моуэт и мистер Аллен пытались оторвать Стивена от невесёлых размышлений, объясняя предложение капитана.

— Бокал вина? Он хочет выпить со мной бокал вина? С удовольствием. За ваше здоровье, сэр, чтобы ничто не стояло на пути. Пусть Бог пошлёт нам удачу в плавании.

По его тону было понятно — он считает, что удача им потребуется, и это могло бы омрачить обед, если бы офицер морской пехоты не выбрал тот же самый момент для того, чтобы с улыбкой погрузиться в забытьё и плавно соскользнуть под стол.

Немного погодя гости начали прощаться, и вскоре американцы уже гребли назад, к своему пустому китобою, собираться в дорогу домой на шведском картельном судне.

В каюте, где готовили инструменты для следующего званого вечера — с адмиралом, Джек заговорил:

— Говорят, вино меняет настроение. Ерунда. Я пил со всеми за столом по кругу, и несмотря на это, я мрачен, как кастрированный кот, и трезв как стекло.

— Ты и вправду абсолютно трезв, Джек?

— Ну, может, я произношу свои замечания чуть более невнятно и медленнее, чем обычно, но мой ум абсолютно трезв. К примеру, нет ни малейшей опасности, что я стану ломать свою карьеру только ради удовольствия высказать этой старой собаке, что я думаю про его идею устроить повешение в воскресный день.

— Я вижу, твоё остроумие не пострадало. Тогда слушай, Джек. Секретарь после обеда заговорил со мной весьма неподходящим и дурацким образом и сообщил, что «Спартан» — корсар, преследовавший Тома Пуллингса — отплыл пять дней назад из Нью-Бедфорда. Несомненно, в свое время адмирал расскажет тебе об этом, но тебе лучше узнать об этом сейчас.

— Отплыл? Черт его подери, — лицо Джека озарила мрачная усмешка. – Тогда, может быть, мне удастся убить сразу двух зайцев: избежать присутствия на повешении и подловить приватира. Киллик, Киллик, сюда. Позови мистера Моуэта. Мистер Моуэт, у нас появилась возможность отплыть завтра с отливом, не дожидаясь следующей недели. Надеюсь, корабль готов к отплытию?

— Все готово, осталось только загрузить последнюю партию рома и сахара, да еще немного дров.

— Тогда, как только они окажутся на борту, можете дать увольнительную матросам на вечер и до завтрашнего полудня. Но должно остаться достаточно трезвых матросов, чтобы поставить паруса на случай нашего отплытия с вечерним отливом. Так что, если не последует противоположных приказов, готовьтесь поднять якорь, как только мой баркас завтра отчалит от флагмана. Должна быть по крайней мере одна абсолютно трезвая вахта, чтобы поставить паруса и поднять якоря. И никаких женщин на борту. Никаких. Конечно, я не могу быть в этом полностью уверен, но надеюсь, слушание дела завершится до окончания отлива.

— Для меня весьма неловко пытаться как-то повлиять на ход дела, — сказал адмирал по окончании первого трио, пока они передавали друг другу ноты и барбадосские булочки. — Но я все-таки надеюсь, что вы, джентльмены, сумеете принять завтра какое-то решение. Если судебное разбирательство затянется до следующей недели, то всё насмарку.

— Да, сэр, — ответил Джек. — Я тоже на это надеюсь и с нетерпением жду скорого разрешения дела, потому что, с вашего позволения, хотел отчалить с вечерним отливом. Мистер Стоун сообщил, что «Спартан» отплыл из Нью-Бедфорда пять дней назад, и мне кажется, с хорошим ветром я перехвачу его по эту сторону Азорских островов, хотя, конечно, нельзя терять ни минуты.

— От всей души желаю его обнаружить. Приватиры постоянно нападают на этот остров — плантаторы всё время обращаются по этому поводу к губернатору и ко мне, а этот корабль — хуже всех. Но разве Стоун не сказал вам, что «Спартан» несет сорокадвухфунтовые карронады? Я надеялся отправить за ним «Харриер» и «Дилиженс», однако не смогу обойтись без них обоих, а в одиночку ни одному из них не справиться: даже вам этот орешек может оказаться не по зубам. Сорокадвухфунтовое ядро проделывает отвратительно большие дыры. Прошу извинить, доктор. Мы, “смоленые куртки”, своей болтовней отвлекаем вас от музыки. Молю, простите, и давайте приступим к Диттерсдорфу.

Пьеса Диттерсдорфа была очаровательна. Она всё ещё звучала у них в голове, когда в лунном свете под плеск волн они гребли обратно на «Сюрприз». Джек ещё слышал её на следующее утро, стоя на квартердеке и собираясь спустится в баркас. Но музыка резко оборвалась при виде сигнального флага, развевающегося на мачте флагманского корабля.

— Вы знаете, что это? — обратился он к своим юнгам, шестерым мальчикам, собравшимся на палубе, чтобы принять участие в церемонии подачи сигнала «захождение». Этих шестерых он взял на борт совсем детьми, и с тех пор они совсем ненамного повзрослели.

— Нет, сэр, — ответили два ломающихся неустойчивых голоска и четыре высоких дисканта. — Нет, сэр, мы никогда раньше этого не видели.

— Вы — сборище невнимательных салаг, — сказал Джек. — Вы видели это вчера, и позавчера вы это тоже видели. И это чертовски неприятное зрелище. На мачте — флаг проведения трибунала. Мистер Бойл, скажите доктору, что если он не придёт через пять секунд, то шлюпка отплывет без него. Кстати, мистер Моуэт, пошлите Джимми Бангса на берег за старыми бочками, чтобы создать видимость груза на палубе, и пусть купит ярдов пятьдесят холста, что используют для бочек с сахаром. Он может потратить десять фунтов.

Стивен прибежал с надкусанным тостом в руке и поспешил на баркас. Джек с большой торжественностью, под завывание боцманских дудок, последовал за ним. Когда баркас отчалил, он сказал про себя: «Молю Бога, что это в последний раз — это будет ужасное заседание».

Да, это был последний раз. И заседание оказалось ужасным, ещё хуже, чем он ожидал. Когда суд покончил с последними тщетными и в основном не имеющими особого значения, но временами чрезвычайно мучительными выступлениями обвиняемых, пять судей обсудили свой вердикт. Первым своё мнение высказал Пейнтер, самый младший. Он никогда раньше не участвовал в заседаниях трибунала и ужасно волновался при мысли о смертном приговоре.

Он всячески изворачивался, но Стоун и Гул расправились с его колебаниями спокойно, практично и по-деловому. На самом деле, в соответствии с законом, выбора никакого тут и нет, так что, когда дошло до официального голосования, Пейнтер произнес «виновен» в отношении каждого, хотя и нерешительным, сомневающимся тоном. Стоун, исполняющий обязанности обвинителя, тем временем быстро и решительно писал, склонившись над столом: «Обвинения признаны доказанными, и все обвиняемые приговариваются к смерти через повешение на борту корабля его величества в обозначенное время».

Он внимательно и беспристрастно просмотрел бумагу, кивнул и передал для подписания остальным членам трибунала.

Это был ужасный документ, и ни одному из капитанов не доставляло удовольствия подписывать его, даже Гулу. Ещё менее им хотелось переходить к следующей стадии, когда приведут заключённых и в гробовой тишине, в которой слышны лишь обычные корабельные звуки и отдалённый крик «Уборщики, уборщики на корму, слышите?», обвинитель сурово и невозмутимо прочтёт этот документ, и за всеми юридическими штампами и повторами каждый обвиняемый чётко и ясно услышит свой приговор.

Мерзкое дельце. Джек, холодно и не очень вежливо распрощавшись с Гулом и остальными, поднялся на палубу. На корме сигнальный старшина складывал флаг трибунала, и, глядя полуприкрытыми глазами на сияющую в солнечном свете воду, Джек заметил, что «Сюрприз» под пронзительный визг дудки над вращающимся кабестаном уже двигается к своему наветренному якорю.

Стивен Мэтьюрин ждал его у трапа, с таким же мрачным и усталым лицом, как и у самого Джека. Когда Джек приблизился, Стивен сказал старшему помощнику мистера Уотерса:

— Три капли каждый час, и если возможно, завтра продолжайте давать хинин, — и в молчании прошёл на баркас.

— К левому борту, — велел Джек Бондену, и как только лодка подошла к кораблю, взлетел на палубу, огляделся, убедился, что все в готовности, и скомандовал:

— Мистер Моуэт, просигнальте флагману «Запрашиваю разрешение отделиться от эскадры».

Глава третья

Если бы не возможность встретиться с французским или американским шлюпом, корветом или фрегатом, или хотя бы с приватиром, последняя часть плавания была бы совсем печальной, поскольку действительно могла стать последней и привести "Сюрприз" прямо на верфь для разборки. Офицеры и матросы, исключительно дружная команда, могли абсолютно правдиво утверждать, что при должном обращении он все еще оставался одним из самых быстрых фрегатов флота, его набор был примечательно прочным, и он был крепким, а вдобавок еще и счастливым и способным держаться круто к ветру кораблем; но факты оставались фактами: со времен его постройки в 1780-е фрегаты стали значительно крупнее и на них стали ставить гораздо более тяжелые орудия.

"Сюрприз" устарел, и тягаться с современными "американцами" мог не лучше, чем атаковать линейный корабль. В строю еще оставалось несколько французских фрегатов, с которыми он мог вступить в бой на равных, но они редко выходили в море, так что единственный реальный шанс на сражение (если брать в расчет только национальные флоты) оставался лишь со шлюпом или корветом. Чести в такой победе нет, только позор в случае неудачи, и "Сюрприз" возлагал надежды в основном на приватиров, сильно мешающих британской (и даже нейтральной) торговле между Старым и Новым светом — а в первую очередь на печально известный "Спартан".

Конечно, бессмертной славы в бою даже с необычно тяжелым и мощным приватиром не заработать, но это было бы похвальным деянием, вполне похвальным; и, за отсутствием более выдающегося оппонента, стало бы достойным завершением плавания.

Помимо того, хотя никакой военный корабль, государственный или частный, не мог сравниться с жирным купцом в части тривиальной материальной выгоды, "Спартан" был вовсе не столь уж незначительным призом: необыкновенно быстрый, недавно построенный на отличной верфи, и, если удастся не слишком сильно повредить его при захвате, адмиралтейство наверняка захочет выкупить его; опять-таки, есть еще и награда за экипаж — по пять фунтов за голову, а про "Спартан" говорили, что его команда весьма многочисленна.

Поэтому высматривали его с еще большим рвением чем обычно; несмотря на то, что многие моряки думали, будто удача покинула корабль. Ну а если не корабль, так капитана, что в принципе равнозначно. Убеждение это укоренилось сильнее всего среди тех, кто раньше ходил на китобоях или на рыболовный промысел, поскольку они привыкли наблюдать, как два шкипера с одинаковым опытом, рыбача в одних водах одинаковыми снастями, возвращаются домой кто с полными трюмами, а кто — с пустыми.

Все дело в удаче, качестве или скорее даже неком свойстве, иногда она направляет человека в одну сторону, к хорошему или плохому, а иногда кидает туда-сюда как прилив, то выше, то ниже, не подчиняясь никаким доступным обычному человеку законам. Китобои верили в это сильнее прочих, но не обошли эти суеверия и остальных, включая и тех, кто прослужил на фрегате дольше всего и сильнее всего привязался к капитану — костяк команды боевого корабля с самого начала. Догмы разнились, были и важные отличия в деталях этого суеверия, но в целом удача и неудача считались почти или вообще не связанными с доблестью и пороком, доброжелательностью или ее отсутствием.

Удача не приходила и с опытом. Ее считали вольным даром, подобно девичьей красоте, не зависящей от воли ее обладательницы; но как красоту можно испортить завитыми волосами и тому подобным, так и неудачу, несомненно, можно навлечь определенным поведением, таким как необузданная гордость, хвастовство успехами или нечестивое пренебрежение обычаями. Священник на борту, например, приносил несчастье, а тут как раз присутствовал мистер Мартин.

Преподобный Мартин был хорошим, добрым, благовоспитанным, совсем не горделивым джентльменом, он не возражал против того, чтобы помочь доктору в лазарете или написать официальное письмо для матроса, или учить мальчишек читать; но он был священником, этого никто не станет отрицать. Ножи с белой рукоятью навлекали несчастье, как и кошки; но плавание началось и с тем, и с другим на борту. Но всё это, и даже еще большие оскорбления старых морских традиций ничтожны, совершенно ничтожны по сравнению с наличием на борту Ионы, и Иону взяли на борт в Гибралтаре в лице мистера Холлома, тридцатипятилетнего помощника штурмана.

Смерть Ионы вроде как должна была снять неудачу, но не тут-то было, ибо очевидное проклятие пало на корабль, когда Хорнер, старший канонир, вначале убил на Хуан-Фернандесе Холлома и миссис Хорнер за то, что те были любовниками, а несколько дней спустя у берегов Чили и сам повесился в своей каюте. Кто-то верил, что проклятие исчезло, когда канонира отправили за борт зашитым в гамак с двумя ядрами в ногах, некоторые — нет. На возражение о том, что "Сюрприз" вернул несколько ранее захваченных кораблей, Плейс, самый старший и наиболее уважаемый из пророков "проклятия", отвечал, что так-то оно так, но возврат захваченного — это хорошо, но не настолько, как, скажем, призы, да и в любом случае проделано это под командованием адмирала Пелью, и тем самым несчастливая посудина и ее несчастливый капитан стали на восемь тысяч долларов беднее. Восемь тысяч проклятых долларов! Разум с трудом мог представить такую груду денег.

И если это не проклятие, то Джозеф Плейс хотел бы знать, как в таком случае выглядит проклятье. Опять-таки, доктор, которого никто не мог обвинить в том, что он хоть раз сделал неверное движение скальпелем, пилой или трепанационным ножом — в этот момент Плейс постучал по черепу в том месте, где расплющенная трехшиллинговая монета прикрывала аккуратное отверстие, проделанное Стивеном во время плавания на край земли, — почти наверняка потерял своего последнего пациента, хирурга "Неудержимого", что стало не только причиной сильного огорчения, но и было явным свидетельством проклятия; а если кто-то хотел доказательств, так им всего-то нужно взглянуть чуть дальше в сторону кормы. Что еще, как не страшное проклятие, могло заставить капитанский "промах" заглянуть в Эшгроу-коттедж, когда там присутствовала хозяйка и, возможно, еще и мамаша Вильямс?

Большая часть болтовни по поводу удачи и того, что фрегат ее лишился, была безадресной, матросы озвучивали свое мнение на камбузе во время первой или ночной вахты или же на марсах, или же шепотом на баке, пока чинили одежду. Но в основном об этом говорили именно те, кто служил с Джеком с первых его назначений и следовал за ним и на суше во времена перемирия, и когда он не имел корабля под началом.

Во времена зажиточной холостяцкой жизни Джек Обри и Стивен Мэтьюрин обеспечивали Мелбери-лодж прислугой исключительно из числа матросов, да и после женитьбы Джека его стюард Бережёный Киллик, старшина-рулевой его шлюпки Баррет Бонден, кузен Бондена Джозеф Плейс и пара-тройка других моряков последовали за Обри. Они точно знали, что такое Эшгроу-коттедж, поскольку драили там полы, красили деревянные части и начищали медяшку, будто на корабле. И, конечно, они знали всю семью, от тещи капитана миссис Вильямс до самого младшего из детей — Джорджа. Но в этом смысле Эшгроу-коттедж для них всех, как и для самого Джека, был равнозначен Софи Обри.

Она всем пришлась по душе, мало того, внушала матросам чуть ли не религиозное благоговение. София и в самом деле была по-настоящему почтенной, доброй и красивой, но, поскольку никто из них ни разу в жизни близко не сталкивался с женщинами одновременно милыми и почтенными, превозносили они ее, пожалуй, даже больше, чем стоило бы: в их чувствах было нечто пугающее. Но знали они и то, что София — дочь своей матери (как бы неправдоподобно это ни выглядело), а миссис Вильямс — низкая, полная, темноволосая, румяная и вспыльчивая женщина была сущей мегерой из числа тех, которые делают добродетель всецело непривлекательной.

Подозрения в растрате, странная отлучка или же воображаемое неуважение к ее персоне могли повысить громкость ее голоса до уровня, как будто предельного для женщины; но это оказывалось заблуждением, поскольку если ее внимание привлекала мужская или женская неверность, границы эти оставались далеко позади, словно тихое журчание отдаленного ручейка. По правде говоря, София никогда не ругалась, не кричала, не бушевала — никаких бранных слов, никакого хлопанья дверьми, никаких заверений в вечном проклятии — но в этом вопросе (хотя только в этом) она была дочерью своей матери. Она бы никогда и ни при каких обстоятельствах не стала бы иметь дела с незаконными детьми. Возможно, внебрачные дети и были в порядке вещей, но не для миссис Обри.

— Да, — сокрушался Бонден, — это, Господом клянусь, весьма неудачное дельце. Она бы не обозналась, увидев эту фигуру, пусть он и темнокожий. Прямо насмешка судьбы. Вот думаешь, можно сходить налево, всего лишь разочек, а последствия тебе двадцать лет спустя швырнут прямо в лицо. Чертовское невезение. Но это не значит, что на корабль пало проклятие. Нет. Это только значит, что от капитана на мгновение отвернулась удача.

— Можешь нести любую чушь, Баррет Бонден, — ответил Плейс, — но я старше тебя, и я говорю, что на посудине висит то, что мы зовем...

— Полегче, Джо, — прервал его Киллик, — не накликай, сам же знаешь.

— Что? — переспросил глуховатый Плейс.

— Не накликай, Джо, — повторил Киллик, прикладывая палец к губам.

— А, — сказал Плейс, успокаиваясь, — это точно, старина.

Но хотя Плейс и некоторые близкие ему по духу моряки прочно укрепились в ожидании худшего, а все знали, что призрак канонира скрывается где-то в кильватерной струе фрегата, большинство этому настроению не поддалось. Они совмещали несовместимое, наверное, даже легче, чем сухопутные, и находясь на корабле, который не ждало ничего хорошего, рьяно высматривали следующую жертву, следующий успех.

Рьяно и радостно: пусть они, как отметил Плейс, оказались на восемь тысяч долларов беднее из-за адмиральской доли в последнем возвращенном китобое, еще оставались ранее захваченные суда, не затронутые этой гнусной двенадцатой долей адмирала, да и, в конце концов, оставались одиннадцать двенадцатых от последней добычи. Так что даже с учетом громадных процентов поверенному и прочих юридических расходов, каждый рядовой моряк (как было посчитано), должен получить пятьдесят три фунта тринадцать шиллингов и восемь пенсов, а умелый моряк (а почти все матросы-"сюрпризовцы" числились таковыми) — в полтора раза больше. Чарующая сумма. Это, конечно, не мешало им страстно желать еще больше, гораздо больше: по большей части они мечтали накопить достаточно денег, чтобы открыть свою таверну, но на практике редко кто не хотел увидеть хотя бы еще долларов десять или около того на барабане якорного шпиля, чтобы завалиться в пивнушку, если они пристанут в Фаяле или где-нибудь еще на Азорах.

Но Азорские острова находились где-то далеко впереди. А учитывая странно не соответствующий сезону и постоянно меняющий направление слабый ветер, перемежающийся штилем, который встретил "Сюрприз" в нескольких днях хода от Бриджтауна, они никогда туда не доберутся. Потому что первый раз в своей морской карьере капитан Обри не попытался действовать вопреки законам природы: при слабом ветре он, конечно, поднимал впечатляющие пирамиды парусов, от трюмселей до лиселей, но не смачивал их водой из помпы и ведер, дабы выиграть несколько ярдов в час, не спускал он и шлюпки, дабы тянуть корабль на буксире в мертвый штиль.

Фрегат неторопливо продвигался курсом норд-ост, ну или так близко к нему, как позволял ветер, и капитан вышагивал по квартердеку, туда-сюда, туда-сюда, семнадцать шагов от шканечного среза до гакаборта  и обратно, почти сто поворотов на милю. Туда-сюда, мимо куриных клеток, штурвала и задумчивой козы Аспазии, которая возлежала на этой палубе и в лютый мороз, и в бешеный ветер, а теперь нежилась на солнышке, закрыв глаза и кивая бородой. Иногда он прогуливался от Портсмута до Эшгроу-коттеджа, представляя себе белую дорогу, поля и леса; но гораздо чаще с тревогой размышлял о своих запутанных делах, юридических и финансовых, и о возможных переменах в отношении Софи к нему после ее встречи с Сэмом.

Что до правовых вопросов, мало было смысла гадать до тех пор, пока он не повидается с адвокатами; без вестей из дома у него не больше оснований для определенного вывода, чем в начале плавания. А что касается финансов, призы должны принести ему порядка десяти тысяч фунтов, за что он был до глубины души благодарен. Этого даже и близко не хватит, чтобы расплатиться по долгам, если все сложится не лучшим образом, но эта сумма оставляла пространство, достаточно пространства для маневра.

А что касается Софи, то в более оптимистичные дни Джек успокаивал себя тем, что у нее нет ни малейшей причины негодовать; в те далекие времена он ее еще не встретил, тем более не давал обета верности. Так что у нее нет прав жаловаться. Эти тревожные размышления о Софи всегда вырастали из мыслей об обязательствах и законах, ну, если только они им не предшествовали. Джек не только питал искреннюю привязанность к жене, но и, как его товарищи по плаванию, находил всецело добродетельную женщину пугающей. Насколько пугающей, можно было вычислить, исходя из количества повторений тезиса о полном отсутствии повода для жалоб, сопровождаемого иногда словами: "Может быть, он ей даже понравился". Ну, а что до миссис Вильямс, то если она заверещит, он просто попросит ее никогда больше не возвращаться к этой теме. Он поговорит с ней очень решительно, как с нарушителем дисциплины, иначе не видать покоя этому дому.

Но эти золотые, практически безветренные дни проходили не только в тревожных мыслях, вовсе нет. Порой утром корабль лежал, отражаясь в неподвижном зеркале моря, с обвисшими, отяжелевшими от росы парусами, и Обри нырял с релинга, разбивая это отражение, уплывая от нескончаемого гвалта двух сотен людей, исполняющих свои обязанности или же завтракающих.

Джек дрейфовал среди бесконечности чистого моря с одной стороны и полушария небесного свода над ним, уже заполненного светом, а потом солнце поднималось с восточного края, быстро окрашивая паруса бриллиантово-белым, меняя цвет моря на еще один безымянный оттенок синего и наполняя сердце Джека радостью.

Но не только это доставляло ему удовольствие. Хотя Саргассово море в этом году осталось заметно восточнее, чем обычно, они очень медленно пересекли его западную оконечность чуть к северу от линии тропиков, и было приятно наблюдать за Стивеном и Мартином, рыскающими среди ковра водорослей и их обитателей, пока бесконечно терпеливый Бонден медленно возил их на ялике. Еще приятнее было видеть их сияющие лица, когда они поднимались на борт, сжимая свои невероятные находки.

Обри был доволен и юными джентльменами. Обстоятельства заставили его, по большей части против воли, принять на борт не много ни мало — шестерых птенцов, часть из которых попала в первое плавание, и не было от них никакого прока. Но он всегда был добросовестным капитаном, и поскольку все юнцы — сыновья морских офицеров, Джек решил сделать для них все возможное, и взял на борт учителя, по совместительству капеллана, который сможет научить их латыни и греческому.

Обри изрядно пострадал из-за собственной необразованности и желал, чтобы мальчишки выросли грамотными и понимали разницу между абсолютным причастным оборотом и пролативным инфинитивом столь же ясно, как разницу между кораблем и бригом. Усилия мистера Мартина он поддерживал собственными методами, иногда привязывая нерадивых к пушке с голым задом, но гораздо чаще — приглашая на роскошные завтраки в своей каюте или посылая им пудинги на сале. Результаты, возможно, были далеко не теми, на которые он надеялся, поскольку приоритет отдавался мореходной практике, и обычно весьма требовательно, да и маловероятно, что из мичманской берлоги ЕВК "Сюрприз" изумленному миру явится Бентли или Порсон[6].

Тем не менее, Джек мог искренне поклясться, что на фрегате наиболее подготовленные мичманы во всем флоте. Обычно во время ночной вахты он выходил на палубу и приглашал вахтенного мичмана присоединиться к его прогулке, желая одновременно услышать от него склонение латинского существительного или спряжение греческого глагола.

"Они вполне пристойные юнцы, — рассуждал Обри. — Достаточно хорошо знают основы навигации и обладают сносными навыками мореходного дела, особенно Кэлэми и Вильямсон, тертые калачи. А со всем этим греческим и латынью их дома-то едва узнают". Несомненно, так оно и было, поскольку помимо латыни и греческого мичманы многое узнали о природе высоких южных широт, жестоком холоде, скудном рационе и первых стадиях цинги. В процессе обучения Бойл сломал три ребра. Кэлэми облысел, и хотя волосы начали отрастать, смотрелось это не слишком красиво. Вильямсон потерял пару пальцев на ногах и кончики обоих ушей из-за обморожения. Говард, похоже, навсегда перестал расти, а недостаток зубов придавал ему старческий вид, в то же время Блэкни и Вебер внезапно расти начали — сплошная неуклюжесть, колени, запястья и ломающиеся голоса.

Познакомились они и с насильственной смертью, супружеской изменой и самоубийством, но знания эти не подавили их. Они остались обычными весельчаками, склонными носиться по верхним снастям как игривые макаки, валяться допоздна в постели поутру и пренебрегать своими обязанностями при малейшем намеке на возможность позабавиться.

Еще одну причину для удовлетворения можно было найти в кладовых фрегата, столь щедро заполненных в Бриджтауне по прямому и настоятельному приказу адмирала. Прежде капитану, боцману и плотнику приходилось тщательно рассчитывать использование каждой сажени каната или пары досок, так что душа пела, когда можно пройти мимо тюков, бухт и бочек, пахнущих дегтем, краской, новыми веревками и парусиной, свежераспиленным деревом. Обри также пополнил собственные запасы, и теперь можно было вернуться к череде обедов, приглашая офицеров к себе, со вкусом и в лучших традициях. Джеку нравились все его офицеры, и он чтил традиции службы.

Главной причиной удовлетворенности служил, конечно же, его корабль. Казалось, будто он никогда не шел так плавно и экипаж никогда раньше не работал так хорошо и усердно. Обри знал, что это почти наверняка последняя часть последнего плавания, но к знанию этому он давно уже привык, и оно терзало сердце уже не так яростно, всегда где-то на заднем плане, так что сейчас Джек особенно отмечал совершенство "Сюрприза" и каждый проведенный на его борту день.

Каждый день обладал собственным характером, а по-другому и не могло быть в море, но в начале этого тихого плавания, пока фрегат не поймал весты, они походили один на другой. Извечная череда: уборка верхней палубы рано поутру, откачка воды, сворачивание гамаков, сбор матросов к завтраку, уборка главной палубы, сбор на разные утренние дела, торжественное определение местоположения в полдень, сбор матросов к обеду, выдача грога, барабанная дробь сбора к обеду кают-компании, послеполуденные занятия, сбор матросов к ужину, снова грог, команды "все по местам" с громыхающими орудиями, ревущими и сверкающими в сумерках, — извечная череда, отмечаемая склянками, была так быстро и твердо восстановлена, что казалось, будто она никогда не нарушится.

Тот род плавания, к которому все привыкли, и раз база снабжения в Бриджтауне исполнила свои обязанности, то и диета осталась привычной. Не подавали больше сосисок из дельфина, смущавших разум и сбивавших календарь, не было больше и недокопченых пингвинов. Их сменила регулярная и естественная последовательность соленой свинины, сушеного гороха, соленой говядины, снова сушеного гороха и снова соленой свинины, так что дни, хоть и очень похожие, отличались запахом из котлов на камбузе.

Это тихое плавание под ясным небом к горизонту, все время держащемуся в пяти милях по курсу и никогда ближе, создавало приятную иллюзию бесконечности. Но в то же время все на борту, кроме гибралтарских лунатиков и одного собственного идиота по имени Генри, знали, что нет здесь никакого постоянства. В конце концов, уже готовили вымпел для списания, прекрасную шелковую ленту длиной во весь корабль и даже больше, который предстояло поднять в день списания фрегата, когда все его матросы, получив последнее жалование, из членов крепко слаженного сообщества станут одинокими индивидами.

С другой стороны, все были убеждены, что если корабль поставят на прикол или отправят на слом, то уйти он должен с шиком, и поэтому тратили большую часть своего времени, украшая его. "Сюрприз" здорово потрепало к югу от мыса Горн, и всего, что мистер Моуэт выжал из Бриджтауна и купил на собственные средства — лучшее сусальное золото и два горшка киновари, — едва ли бы хватило для того, чтобы привести корабль в идеальное состояние.

С учетом очень высоких стандартов "Сюрприза" и перфекционизма первого лейтенанта украшательство и изготовление вымпела оказались бы в любом случае трудными и требующими много времени задачами, но еще сильнее затягивались из-за палубного груза и боковых полотнищ, которым предназначалось придать кораблю вид торгового судна. Первый сделали из пустых бочек, их, в конце концов, можно разломать и пустить на дрова. Второе же — из длинных кусков холста, на которых нарисовали подобие орудийных портов. Их натянули по бортам фрегата, закрыв настоящие порты и создав неплохое впечатление фальшивости, особенно когда полотнища колебались от ветра.

Сюрпризовцы давно привыкли к методам своего капитана и наслаждались этой маскировкой. Было в ней нечто-то пиратское, что-то вроде "попался, который кусался!", и это радовало их души. И пусть "Спартан", приватир с большой автономностью плавания, вряд ли появится раньше, чем через несколько сотен миль, они работали не покладая рук над нарисованными крышками портов, проходя их краской снова и снова, чтобы сделать их слегка неправильными, чуть крупноватыми и недостоверными, дабы обладатель острого, хищного взора мог возгордиться, узрев обман, и сблизиться безо всяких сомнений.

Не возникло ни малейших возражений по поводу того, чтобы каждый вечер убирать палубный груз и очищать палубу от носа до кормы по команде “все по местам”.

У Джека это время дня было самым любимым, когда он больше всего гордился кораблем и экипажем. Он всегда искренне верил в мощь артиллерии, и, вложив все свое время, силу духа и запасы личного пороха, довел расчеты орудий практически до максимально возможного уровня совершенства.

В разные времена "Сюрприз" был вооружен по-разному. Одно время он не нес почти ничего кроме карронад — коротких, легких орудий, выстреливавших очень тяжелое ядро очень малым пороховым зарядом. С двадцатью четырьмя тридцатидвухфунтовками и восемью восемьнадцатифунтовками в бортовом залпе он выстреливал ни много ни мало — четыреста пятьдесят шесть фунтов, больше чем батарейная палуба линейного корабля. Но стрелять получалось не очень-то далеко и не очень-то точно. Так что, хотя карронады, "крушилки", как их называли, были невероятно эффективны в ближнем бою (до тех пор, пока они не опрокидывались или не поджигали собственный борт из-за короткого ствола), Джек не слишком высоко ценил их при плавании в открытом море.

В ближнем бою огню на уничтожение он предпочитал абордаж, а на дальней дистанции больше ценил ювелирную точность тщательно нацеленных и сокрушительных бортовых залпов. В настоящее время фрегат нес двадцать две двенадцатифунтовки на главной палубе и две красивые бронзовые длинноствольные девятифунтовки. Последние находились в частной собственности капитана Обри, подарок благодарного турка, их можно было установить как погонные орудия или, если позволит погода, вместо двух карронад на полубаке.

Имелись на "Сюрпризе" и шесть двадцатичетырехфунтовых карронад, но они отягощали корабль при сильном волнении и потому обычно хранились в трюме. В любом случае, Джек Обри любил именно пушки, настоящие орудия. С ними в его распоряжении был бортовой залп всего в сто сорок один фунт, но он очень хорошо знал, что даже английский центнер железа, ударив по кораблю в нужном месте, может страшно его покалечить. Как и приличное число других командиров — например, его друг Филипп Броук — Обри не сомневался в истинности высказывания Коллингвуда: "Если корабль может сделать три хорошо нацеленных бортовых залпа за пять минут, ни один враг не сможет ему противостоять".

Путем длительной, многотрудной и дорогостоящей тренировки Джек довел это время до трех залпов за три минуты десять секунд. Тренировка была дорогостоящей в самом очевидном смысле, поскольку в этом вопросе, как и во многих других, адмиралтейство не находило общего языка с капитаном Обри, и инструкции позволяли ему затратить лишь жалкое количество пороха помимо использованного в бою. Все остальное приходилось покупать за свой счет, а по нынешним ценам бортовой залп стоил почти гинею.

Некоторое время после того, как последние саргассовы водоросли остались за кормой, вечерние упражнения состояли всего лишь из откатывания и накатывания орудий и имитации стрельбы. Но на четверг пришелся день рождения Софи, и её супруг намеревался отпраздновать его так, чтобы небесам стало жарко. Условия были почти идеальные: брамсельный ветер с зюйд-оста, легкое волнение, и Джек надеялся, что корабль побьет свой рекорд.

В этом, как и в большинстве рекордов, было что-то искусственное. Задолго до того, как барабан пробил сбор, матросы знали, что предстоит настоящая стрельба, поскольку слышали, как капитан приказывал первому лейтенанту подготовить плот с тремя бочками из-под говядины и красным флагом. И хотя в этом инсценированном бою ничего неожиданного не предполагалось, они отнеслись к нему очень серьёзно.

Например, расчёты бронзовых погонных орудий провели много свободных от вахты часов, обрабатывая молотками девятифунтовые ядра, чтобы удалить неровности — калибр метких длинноствольных орудий почти точно соответствовал диаметру ядер, которые приходилось полировать до хрустальной гладкости в целях ускорения перезарядки после выстрела.

Когда все приготовления закончились — забил барабан, маскировку удалили, корабль очистили от носа до кормы, убрав все переборки, палубы смочили и посыпали песком, увлажнили войлочные завесы над люками, где хранились боеприпасы, — весь экипаж занял боевые посты. Матросы орудийных расчётов, носившие косички (большинство на "Сюрпризе" придерживалось старых обычаев), подвязали их покороче, некоторые сняли рубашки, многие повязали на лоб шейные платки — от пота.

Они спокойно стояли, каждый на своём хорошо знакомом посту, каждый со своим особым инструментом — канатом, пробойником, губкой, рогом для пороха, пыжами, гандшпугами, ломом или пушечным ядром в руках. Лейтенанты — позади своих подразделений, мичманы — со своими орудийными расчётами. Все наблюдали за синим катером, тащившим плот подальше в море. Ветер тихо шумел в снастях, тут и там над палубой струйками поднимался дымок от тлеющих фитилей.

В наступившей тишине на палубе отчётливо слышны были слова Джека, обращённые к штурману.

— Мистер Аллен, приведите корабль к ветру на два румба. Мистер Кэлэми, спуститесь на нижнюю палубу и попросите у доктора часы.

"Сюрприз" повернул влево. Снова в поле зрения появился катер, отдавая буксир. Напряжение росло, и матросы плевали на руки или подтягивали штаны. Затем последователи ритуальные слова: "Тишина на палубе! Орудия освободить! Опустить стволы! Дульные пробки долой! Выкатить орудия!" Раздался грохот, и в это время восемнадцать тонн металла перемещались с максимально возможной скоростью. "Прицелиться! Огонь с носа по готовности!"

Мишень на сверкающей поверхности моря оказалась далеко за пределами прицельного огня карронад. Бонден, командир второго орудия, погонной пушки правого борта, присел над ней, прицеливаясь вдоль ствола. Угол возвышения был верный, но чтобы добиться совершенства, он легкими кивками головы отдал указания матросу с вагой с одной стороны и с гандшпугом — с другой. Они уперлись спинами в борт, дабы чуть подвинуть полторы тонны бронзы в ту или иную сторону.

Широкий носовой орудийный порт давал длинноствольной бронзовой пушке большой сектор обстрела, и Бонден уже целиком поймал мишень в прицел, но, как и капитан, он жаждал побить рекорд и не стал бы стрелять до тех пор, пока четвертое орудие справа от него, "Умышленное убийство", также не поймает мишень в прицел.

Задержав дыхание, переждав две длинных медленных волны и услышав со стороны "Умышленного убийства" ворчание: "Когда захочешь, приятель", Бонден протянул руку за фитилем и опустил рдеющий кончик в запальное отверстие, изогнувшись так, чтобы не попасть под орудие при откате.

Они едва заметили оглушающе звонкий грохот и выброс пламени, вылетевшие ошметки пыжа, дым и протяжный скрип орудийных брюк: они приняли это как само собой разумеющееся, откатили пушку, пробанили, засунули в дуло пороховой картуз, ядро и пыж, и снова с приятным глухим стуком выкатили девятифунтовку — и, как само собой разумеющееся восприняли доклад орудия номер четыре, за которым тут же последовал доклад "Здоровяка" (шестого номера), и так далее, с удвоенной скоростью к орудиям номер двадцать два и двадцать четыре: "Попрыгунчика Билли" и "Аристократа", находящихся в спальне Джека и кормовой каюте соответственно. На плывущий по ветру густой белый дым они тоже обратили мало внимания. Их движения, молниеносные, точные и мощные, были доведены до автоматизма в такой степени, что большая часть расчета успела между делом отследить полет своего ядра и фонтан воды, который оно подняло вплотную перед мишенью. "На волосок, на волосок", — бормотал Бонден, склонившись над перезаряженным и снова нацеленным орудием, а потом приложил тлеющий фитиль к запальному отверстию.

Джек стоял на квартердеке с часами Стивена в руках — великолепным "брегетом" с секундной стрелкой — и вытягивал шею в попытке разглядеть что-либо поверх дыма от бортового залпа. Первый залп покрыл мишень столбами белой пены, ни одно ядро сильно не отклонилось от цели. Второй залп оказался еще лучше, взметнув в воздух две бочки и большую часть плота.

— Отличная работа, просто отличная, Богом клянусь! — вскричал Джек, чуть не разбив часы о поручень, но опомнился и передал их Кэлэми, выполняющему роль адъютанта.

— Отмечайте точно каждый раз, когда выпалит двадцать четвертое орудие, — приказал он и вскочил на ванты рядом с карронадой, чтобы посмотреть результат следующего залпа, который начался, когда фрегат взошел почти на гребень волны и закончился, едва "Сюрприз" начал опускаться — долгий непрекращающийся рев, клубы дыма, пронзаемые оранжевыми всполохами, и полет ядер, нацеленных потрясающе кучно, такие  верный прицел и дальность Джек видел впервые в жизни. От цели ничего не осталось. Джек спрыгнул обратно на палубу и взглянул на Кэлэми.

— Три минуты и восемь секунд, сэр, если вам угодно, — с улыбкой отрапортовал юноша.

Джек от души расхохотался.

— Мы это сделали, — произнес он, — но что мне понравилось еще больше, так это меткость. Любой дурак может палить, не глядя, в белый свет, но вот это было просто убийственно. Убийственно.

Обри прошел вдоль ряда пушек и их радостных, потных расчетов, особенно отметив капитанов "Гадюки", "Бешеного поросенка", "Бульдога" и "Капризной девчонки" за скорость перезарядки, но предупредив, что если они еще ускорятся, то выстрелят одновременно, чего делать явно не стоит — набор "Сюрприза" этого уже не выдержит и корабль развалится на куски, а Джек предпочел бы, чтобы фрегат сохранился в целости на случай, если им все-таки повстречается тяжелый приватир "Спартан".

Они видели его трижды. Всего через три дня после этих выдающихся учений, незадолго до рассвета, мистер Хани, вахтенный офицер, как обычно послал наблюдателя на мачту. Это было самое лучшее время для обнаружения врага, а шанс заметить его зависел от обстоятельств. Ночью лежал плотный туман, и по ветру всё ещё плыла лёгкая дымка, когда матрос окликнул палубу:

— Парус, парус с подветренной стороны.

— Доложи точнее! — крикнул Хани, с палубы он не мог ничего увидеть.

— Прямо на траверзе, сэр, — последовал ответ. — Но я больше не могу его разглядеть. Корабль, я думаю. Скорее всего, в доброй миле от нас.

— Это наверняка "Спартан", — бросил своему товарищу Неуклюжий Дэвис, склонившийся над огромным, обёрнутым тряпками камнем для полировки палубы. — Можешь поверить мне на слово, Джон Ларкин видел "Спартан". Джону Ларкину всегда везет.

Хани послал мичмана доложить Моуэту, а Джек, ворочавшийся без сна на койке, услышал, как пожилой матрос-итальянец говорит другому прямо над световым люком:

— Джон Ларкин увидеть "Спартано".

Но прежде чем Джек добрался до палубы, сверху спустился взволнованный Моуэт, с сияющим лицом и ещё в ночной рубашке.

— Сэр, я как раз собирался послать за разрешением сменить курс и поднять парус. С подветренной стороны заметили парус, и Ларкин думает, что это приватир.

— Ха-ха, — засмеялись матросы на трапе — их швабры валялись без дела.

— Отлично, мистер Моуэт, — сказал Джек. — Конечно, меняйте курс. И, может быть, вы заодно сумеете убедить вахтенных немного прибраться на палубе. Король платит им не только за красивые глаза, и должен сказать, очень неприятно показывать приватиру - если это приватир - такой неописуемый беспорядок, это даже иностранцу напомнит Содом и Гоморру.

Это и оказался приватир, только не "Спартан", и на самом деле, даже не иностранный корабль — двенадцатипушечный бриг "Пруденс" из Кингстона. Как только марево тумана растаяло под солнцем, он обстенил фор-марсель и лёг в дрейф, а когда "Сюрприз" оказался на расстоянии оклика, его капитан явился с бумагами.

Человек в простом синем мундире, примерно одного с Джеком возраста, поднялся и поприветствовал офицеров на квартердеке. Ему было явно не по себе, и сначала Джек счёл это проявлением беспокойства о собственной команде, которую Джек мог насильно завербовать, однако и после того, как Обри заметил, что им не нужны матросы, ничего не изменилось. Спустя некоторое время Джек понял, что капитан приватира боится быть узнанным и не признанным.

— Сначала я не мог вспомнить, где видел его раньше, — сказал Джек, когда тем вечером они со Стивеном настраивали музыкальные инструменты. — Совсем без понятия, пока он не намекнул насчёт того, что "сразу узнал старину "Сюрприз" по грот-мачте от тридцатишестипушечного фрегата", и тут я сообразил — это же тот самый Эллис, что командовал "Хиндом", восемнадцатипушечником, я с несколько раз встречал Эллиса в Кейптауне. Досадное понижение статуса, конечно, прямо как у тех, о ком я говорил, когда мы рассказывали пастору Мартину о приватирах. В данном случае, полагаю, был военно-морской трибунал — я забыл детали — что-то насчёт векселей, выставленных военно-морскому флоту, кажется. Не очень красивая история. Но мы отлично поладили, как только я вспомнил, кто он такой. И он довольно много рассказал мне о "Спартане". Боюсь, вряд ли мы встретим его по эту сторону Азорских островов.

— Вахта мистера Аллена, сэр, — проговорил вбежавший коротышка Говард, — и виднеются проблески четырёх парусов, три румба на правой скуле.

Говарда было сложно понять из-за нехватки зубов, но, как только смысл фразы дошёл до него, Джек сказал:

— Да, это вест-индийцы, о которых говорил Эллис. Выставьте два фальшфейера и дайте выстрел из пушки с наветренного борта.

Пушка громыхнула, все было проделано очень быстро, а Джек так и остался сидеть со скрипкой в руке.

— Ты о чем-то задумался, брат, — заметил Стивен без раздражения, хотя ему пришлось довольно долго ждать.

— О Боже, да! — воскликнул Джек. — Умоляю простить. Я сейчас задумался, была ли дома "адова гусыня", когда Сэм постучался в Эшгроу-коттедж: хотя не могу сказать, что это очень важно.

— Конечно, ее не было.

Стивен сыграл пассаж, Джек ответил вариацией, и так они продолжили пьесу, играя иногда по отдельности, иногда вместе, пробираясь через множество музыкальных форм, пока музыкальный узор не завершился великолепной концовкой, сыгранной в унисон. После чего Киллик подал им поджаренный сыр.

— В Англии, — заметил Стивен спустя какое-то время, — подъемные краны и "журавли" называют цаплями. И есть еще множество отличий. Как англичанин, прошу тебя, скажи, что ты подразумевал под "гусыней"?

— Гусыни — это сварливые, коварные властные женщины, с которыми слишком часто приходится иметь дело. Леди Бэйтс — одна из них. Такая же и миссис Миллер. Мне кажется, их называют так из-за жены Магомета, ну, по крайней мере, так говорил мой почтенный папа, когда я был юнцом.

Генерал Обри, ограничь он себя этимологией, хоть и поверхностной, никогда не причинил бы вреда сыну, но он решил податься в политику, как оппозиционер от разных мелких «карманных» местечек[7]; и поскольку был человеком недалекого ума, но неиссякаемой энергии, его постоянные и яростные нападки на правительство сделали его объектом неприязни и подозрений даже среди знакомых тори. Теперь он связался с членами радикального движения с довольно плохой репутацией, но не потому что жаждал увидеть хотя бы малейшие реформы в парламенте или что-либо еще в таком роде, но потому что в своем безумии он до сих пор считал, что правительство сделает ему подачку, например пост колониального губернатора, лишь бы заставить его замолчать. Он также считал некоторых своих друзей-радикалов дьявольски талантливыми дельцами, а он прямо-таки жаждал богатства.

Стивену доводилось встречать отца Джека — и впрямь опасный родитель — тогда в голове у него мелькнуло желание, чтобы генерал подавился следующим же куском, однако Стивен лишь молча передал поджаренный сыр, и вскоре они уже играли нежную элегию, услышанную им в ирландском городе Корк от самого Хемпсона, величайшего в мире арфиста, которому тогда исполнилось сто четыре.

Следующий "Спартан" оказался всё же по эту сторону Азор, с наветренной стороны и всего в сотне миль от места, где он пустился в погоню за Пуллингсом на "Данае", и выглядел именно так, как описывал Том в своём письме: настолько похожим на португальский военный корабль, что даже на расстоянии мили опытный моряк мог бы поклясться, что это именно так. Все было как надо — флаг, мундиры офицеров, даже сияющее в лучах солнца позолоченное распятие на квартердеке.

Опытный моряк мог бы поклясться в этом даже на расстоянии полумили, когда и капитан Обри, и мистер Аллен стояли рядом, сфокусировав подзорные трубы на приближающемся корабле, в то время как терпкий дымок тлеющих фитилей вился вокруг них, а матросы, стоящие наготове, чтобы сорвать маскировку с заряженных орудий, поглядывали друг на друга с одинаковым выражением зарождающегося понимания, удивления, разочарования и облегчения.

— Слава Богу, мы не выстрелили, сэр — заметил штурман.

Джек кивнул и крикнул:

— Эй, там! Погасить фитиль, погасить фитиль. Мистер Моуэт, флаг и вымпел. — Через разделявшую их воду донеслось несколько раздражённое приветствие португальцев, и Джек продолжил: — Мистер Аллен, прошу, ответьте, — (штурман изъяснялся по-португальски), — и попросите капитана отобедать со мной.

Португальский капитан отказался обедать, но любезно принял извинения и объяснения Джека. Они распили в его каюте бутылку прекрасного белого портвейна, и Джек узнал, что хотя в гавани Фаяла и находились два американских приватира, ни один из них не "Спартан", они даже не того размера. "Спартан" появлялся в этих водах, но, скорее всего, умчался прочь, к побережью Гвинеи, или, возможно, затаился где-то подальше к востоку, чтобы при полной луне "подкараулить кого-нибудь из ваших жирных вест-индийцев" как, усмехнувшись, сказал португалец, любивший призы, как и любой из живущих.

Полнолуние в самом деле приближалось. На растущей луне ветер обычно затихал, так что к тому времени, когда "Сюрприз" заметил третьего "Спартана" восточнее Терсейры, Атлантика выглядела безобидной, как озеро Серпентин в Гайд-парке, лишь кое-где чуть волнуясь под лёгким бризом.

Третий "Спартан", как это часто случалось с кораблями, появился из утреннего тумана, с северной стороны — на правой скуле. С квартердека корпус гостя, который тоже шел левым галсом, был виден целиком. Сначала ему не оказали должного уважения. Вахте правого борта, с покрасневшими от воды после уборки палубы ногами (в такую-то холодрыгу) надоел этот так называемый приватир, надоел треклятый палубный груз и эти чёртовы тряпки. Слишком поздно теперь встречаться с какими-то спартанами, пора уже завтракать.

Джек, обозревавший простор океана с грот-марса, придерживался того же мнения, но все же считал, что следует отдать приказ убрать гамаки, а вахтенные внизу должны оставаться на местах до дальнейших указаний.

Как только окончательно рассвело, он порадовался, что отдал такие приказы. Его недавняя встреча с португальским военным кораблем делала обманный облик "Спартана" — это и был настоящий приватир — менее убедительным, да и в любом случае, корабль на горизонте полностью отвечал описанию Пуллингса. Высокие мачты, массивный рангоут, без сомнения очень быстрый, способный дать шокирующе мощный залп, по крайней мере, с близкого расстояния. Заметив "Сюрприз", Спартан сразу же привелся к ветру, и это для Джека стало очень показательно — самое подходящее время, чтобы выиграть ветер. Если бы это был португалец в обычном патруле, он никогда бы этим не обеспокоился — начинать разворот на таком расстоянии и при столь слабом ветре — действие, от которого выйдет прок только после нескольких часов точно рассчитанных маневров.

Джек скорректировал курс, и поскольку он взял свой завтрак наверх, наблюдал за приватиром с неослабевающим вниманием. К тому времени, когда Обри допил кофе, он был абсолютно уверен в своей правоте, и его убежденность передалась команде. Время от времени он отсылал всё больше людей вниз, дабы уменьшить наблюдаемых на палубе людей до обычного количества на борту купца: задача непростая, поскольку в то же время нужны были все руки, чтобы ставить паруса, брасопить тяжелые реи так же быстро, как это делал приватир, который, как Джек видел, управлялся действительно великолепно.

Вахта левого борта сначала была в восторге от того, что всю работу на палубе в холоде и сырости выполняет вахта правого борта, в то время как они лежат в гамаках, как лорды. Но вскоре внизу стало сначала тесно, а по мере того, как вахта правого борта отправлялась вниз, просто безнадежно тесно. На нижней палубе не было ни пушечных портов, ни люков, и потому узнать, что происходит, они могли только со слов более удачливых собратьев через форлюк.

Корабли Королевского флота различались в строгости дисциплины. Были такие, на которых сложно застать за тихой беседой двух матросов, их бы тут же прервали, подозревая в недовольстве, а возможно, в подстрекательстве к бунту, и доложили бы об этом. "Сюрприз" даже близко не походил на эти несчастные корабли, но и на нем продолжительные беседы во время вахты не приветствовались, особенно во время таких чрезвычайно деликатных операций. Сообщения, доставляемые через форлюк, были скудны и обрывочны, но произнесенные на языке моряков и для моряков, они весьма точно описывали, как обстоят дела.

Корабли шли параллельными курсами южнее и севернее друг друга, и хотя временами задували легкие "кошачьи лапки", а иногда и легкий ветерок с других направлений, несомненно общее движение воздушных масс шло с веста; признаки свидетельствовали, что спустя какое-то время, может быть завтра, ветер усилится. Задачей каждого капитана было занять наветренное положение, то есть в данном случае оказаться западней от другого корабля, чтобы спуститься по ветру лучшим курсом и начать схватку тогда и при таких условиях, которые он сочтет оптимальными, а не вести долгую погоню против ветра, с непредсказуемым результатом и вероятностью потерять важные детали рангоута, снесенные пушечным залпом противника или ветром. Но при этом каждый капитан хотел, чтобы противник не понял его маневр, а счел его естественной частью обычного мирного плавания: таким образом ничего не подозревающий, не торопящийся противник позволил бы обвести себя вокруг пальца.

Эти обстоятельства разбавляли медленную, но напряженную гонку за обладание ветром, в которой каждое дуновение должно быть поймано и передано кораблю всем, что только можно было натянуть, однако кое-что ставило "Сюрприз" в заведомо проигрышное положение, и с этим приходилось мириться: в связи с ролью простого "купца", фрегат не нес бом-брам-стеньги поверх обрубков брам-стеньг, и их нельзя было поставить (как это принято в военном флоте), не вызвав подозрений, не могли на корабле воспользоваться и бом-брамселями, трюмселями, мунселями и остальными верхними летучими парусами, которые так бы пригодились при этих легких зефирах, где на высоте воздух двигался несколько быстрее, чем непосредственно у поверхности моря.

Установили необходимые стеньги и реи, на них распустили верхние паруса, но за это время "Спартан", воспользовавшись зашедшим с норд-веста ветерком, оказался на полмили ближе.

Это совершенно не устраивало Джека. Он не хотел, чтобы его корабль был поврежден, а команда перебита в попытке поймать приватира: он надеялся все же выиграть преимущество наветра в борьбе за вест, а потом — со "Спартаном" под ветром и в пределах досягаемости своих орудий, сбросить маскировку, дать продольный залп и ждать, когда противник сдастся. Если не получится сразу, тогда добавить еще пару бортовых залпов, чтобы наверняка. Но если теперешнее преимущество позволит приватиру развернуться к нему бортом, тогда абордажа и рукопашной схватки не избежать, ну и сорокадвухфунтовые карронады "Спартана" вступят в игру, с вытекающим ущербом для корабля и увечьями многих людей.

Пристально наблюдая за действиями "Спартана" и как "кошачья лапка" морщинит зеркально гладкую поверхность моря, Джек перегнулся через кромку марса и отдал приказы. "Сюрприз" плавно повернулся вправо и заскользил в сторону "Спартана" в пределах досягаемости случайного выстрела, поймал этот слабый ветерок, а потом лег на прежний курс с видом спокойного превосходства. Десять или пятнадцать минут "Сюрприз" скользил достаточно быстро, чтобы по воде вдоль бортов шла рябь, оставляя "Спартана" позади с обвисшими парусами, едва способного слушаться руля.

К тому времени как порыв ветра унесся дальше, фрегат уже восстановил равновесие. Об этом доложили на нижнюю палубу, и Быстрый Дудл, немолодой и опытный матрос, заметил, что теперь они могут спокойно посостязаться курсом бейдевинд: в этом деле капитану никто не страшен, в крутой бейдевинд этому кораблю нет равных — к концу дня он заберет ветер у любого другого.

Конечно же, корабли шли в бейдевинд, и каждый с бесконечным вниманием управлял парусами, идя восхитительно круто к ветру, заставляя натянутые булини звенеть, но также и отклоняясь от курса под ветер, иногда угрожающе далеко, в поисках какого-нибудь случайного бриза, блуждающего по морю, зачастую под толстыми нагромождениями кучевых облаков. А еще они совершали маневры, призванные обмануть соперника, например замедлялись, чтобы накопить инерцию, переложив штурвал предельно круто к ветру и застывая в ожидании, и даже позволяли передним парусам полоскать, подводя корабль к точке перемены галса, но внезапно натягивали кливер и фор-стень-стаксель и возвращались на прежний курс — идея заключалась в том, чтобы второй корабль, выполняя тот же маневр, или терял время, наблюдая за действиями противника и ожидая ошибки, или, поторопившись, терял еще больше времени, чтобы вернуться на прежний галс.

К полудню — жаркому, влажному, гнетущему полудню — каждый капитан уже получил четкое представление о возможностях своего противника. Джеку стало ясно, что его коллега — умелый моряк, хитрый, коварный и, в какой-то мере, двуличный, а его корабль, по крайней мере при слабом ветре, вел себя почти так же, как "Сюрприз". Почти, но не совсем: к тому времени, когда солнце начало спускаться к горизонту, унося с собой остатки слабого ветерка, так что море застыло зеркальной гладью от края до края, "Сюрприз" выиграл практически четверть мили с наветра, и у Джека появилась вполне обоснованная уверенность, что если ветер задует после заката, что вполне вероятно, он сможет увеличить дистанцию до мили (противники шли на параллельных курсах, пока не стих ветер), "Спартан" окажется прямо с подветренной стороны, и его можно будет заставить сдаться.

Но для этого понадобится ветер, и хотя весь экипаж "Сюрприза", начиная с капитана, насвистывал и скреб мачты, ветра не было. Ничто не нарушало зеркальной поверхности моря, ни фонтан кита в отдалении, ни полет летающих рыб (с полдюжины наловили со сходней вчера вечером), ни малейшего колыхания ветерка. Корабли стояли неподвижно, указывая бушпритами на норд, "Спартан" — по правому борту от "Сюрприза".

— Будь добр, спроси доктора и мистера Мартина, не хотят ли они взглянуть на идеальный штиль, — обратился Джек к старшине-рулевому, стоящему рядом с ним на марсах, — может, они посвистят, и это что-нибудь изменит.

Когда Бонден спустился вниз, у него возникли трудности с доставкой этого сообщения. Оба джентльмена, судя по всему, воспользовались замечательной возможностью при полном отсутствии качки, чтобы разобрать свои коллекции бразильских и полинезийских жесткокрылых, разложив их в кают-компании.

Бонден по неосторожности раздавил нескольких жуков, а, отшатнувшись, смахнул остальных. Джентльмены, даже капеллан, ответили довольно грубо, что они могут и посвистеть, даже, если требуется, поскрести мачту, как язычники-идолопоклонники, но пока капитан не отдал прямого приказа, они приносят ему свои извинения, поскольку не могут покинуть своих жуков прямо сейчас.

— Ну что ж... — с улыбкой начал Джек, — это всего лишь... — Он замолчал и быстро приставил подзорную трубу к глазу. — Они готовятся к спуску шлюпок, — произнес он, а несколькими мгновениями позже ялик "Спартана" плюхнулся в воду, подхватил линь и стал буксировать нос корабля по дуге, пока не развернул "Спартан" бортом к "Сюрпризу".

После небольшой паузы прозвучал выстрел одной из его тяжелых карронад: Джек видел, как наводчик прицелился с максимальным возвышением орудия, а потом приложил пальник.

Ядро задело гладкую поверхность воды и запрыгало в сторону "Сюрприза" огромными скачками. Невероятно точный прицел, но слишком большое расстояние, и ядро затонуло на десятом рикошете, спустя мгновение после того, как звук выстрела достиг "Сюрприза". Стало очевидно, что капитан приватира до сих пор уверен, что перед ними "купец", он собирается вернуть инициативу в свои руки и подойти ближе, как только позволит ветер. В первую очередь он хотел запугать "Сюрприз" этим тяжелым ядром, а потом расправиться с противником, отбуксировав "Спартан" так, чтобы фрегат попал в зону поражения пушек приватира, а затем — абордаж на лодках, которые уже готовы к спуску на воду.

— Все по местам! — громко, но вполне ожидаемо скомандовал Джек, и моряки побежали наверх, прочь от надоевшего всем безделья.

Все это сопровождалось быстрой последовательностью приказов, а Мартин заметил Стивену:

— Как им удается так бегать? И что это за маленькие кучки за чайником?

— Это двойные экземпляры для сэра Джозефа Блейна.

— Вы уже упоминали сэра Джозефа Блейна и раньше, но я не припомню, чтобы вы когда-либо рассказывали мне, кто он такой, — заметил Мартин, взглянув с оттенком зависти на императорского жука, в его коллекции имелось два экземпляра.

— На хлеб он зарабатывает в Уайтхолле, но его страсть — энтомология, и у него прекрасная коллекция редких видов. В прошлом году он был одним из вице-президентов Ассоциации энтомологов: я познакомлю вас, когда мы в следующий раз окажемся в Лондоне. Сдается мне, я увижу его вскоре после того, как мы причалим.

"Аминь, аминь, аминь", — добавил он про себя, посмотрев на невзрачную бронзовую шкатулку с баснословным состоянием, терзающим его разум днем и ночью.

— Бочки за борт! — крикнул Джек. — Сбросить маскировку. Мистер Моуэт, когда вы собираетесь спустить эту шлюпку?

— Прямо сейчас, сэр, прямо сейчас, — откликнулся Моуэт со спардека. Но на этот раз эффективный механизм корабля разладился. Штифт блока сломался, снасть заело, и несмотря на яростные усилия боцмана, шлюпка продолжала висеть на одном рыме, пока второй катер бесцеремонно сбрасывали за борт. В это время, к своей большой досаде, Джек увидел вдалеке на севере рябь на воде: оттуда быстро стал заходить западный ветер. Он достиг "Спартана" и приватир, у которого зародились подозрения, развернулся, поймал ветер в правую раковину и, утягивая за кормой ялик, стал двигаться на восток, все быстрей и быстрей, а его команда брасопила реи с невероятной скоростью.

— Поднять флаг и короткий вымпел, — скомандовал Джек. — Старший канонир, запустите-ка ядро ему по курсу, а второе — в грот, если первое его не остановит.

В этом положении только погонное орудие правого борта могло поразить цель, но в любом случае, Джек не хотел делать бортовой залп в самом начале сражения, не желая ни попусту убивать людей, ни повредить приватира, чтобы потом не тратить дни напролет на ремонт и сплеснивание. Однако, если противник не сдастся и не ляжет в дрейф, Джеку придется это сделать, а все что нужно для смертоносного залпа — это развернуть корабль на шесть румбов, пустяк на море, гладком как шелк.

Пустяк, конечно, но не для Неуклюжего Дэвиса. Синий катер сбросили на воду с такой силой, что он нахлебался воды, но команда не обратила внимания на то, что оказалась, по сути, в ванне, а начала яростно грести, чтобы подхватить буксировочный трос.

Дэвис взмахом весла подцепил его: команда сделала пару гребков, чтобы выбрать слабину, а потом Дэвис встал. Его темное, свирепое, жестокое лицо прорезал белый оскал, глаза яростно сверкали, и, не обращая внимания на пискливые приказы Говарда, он, взявшись за трос, поставил ногу на фальшборт и сделал мощный рывок. Шлюпка мгновенно накренилась, набрала воды и затонула.

Мало кто из команды катера умел плавать, кроме того, им мешали те, кто плавать не умел, но судорожно цеплялся за первых. К тому времени, когда их подняли на борт, некоторые успели почти захлебнуться, а когда фрегат наконец развернулся, "Спартан" находился уже довольно далеко. На нем оценили ужасающую меткость выстрела погонного орудия, заметили длинный ряд орудийных портов, с которых сорвали "маскарад", и внезапно появившийся рой матросов на палубе. Ждать еще более веских доказательств "Спартан" не стал и уже опоясывался штормовыми лиселями.

— Целиться выше! — скомандовал Джек, с которого на шканцы ручьем текла вода — он выудил злосчастного Дэвиса (в третий или четвертый раз за время их совместной службы), а также коротышку Говарда. — Целиться выше и давать дыму рассеяться перед каждым выстрелом.

Но нет. Залп испятнал море в кильватере "Спартана" — с недолетом и не кучно.

— Закрепить орудия, — приказал Джек, и команда выполнила приказ, опасливо поглядывая на капитана. Но для упреков времени не было — "Спартан" уже делал более пяти узлов и с каждой минутой удалялся на кабельтов, а ветер, настоящий, устойчивый ветер, как раз добрался до "Сюрприза".

Обри неотрывно наблюдал за направлением ветра, не замечая полотенца, сухой рубахи и мундира, которые протягивал Киллик (в кои-то веки молча).

— К гитовым, — наконец скомандовал Джек.

Его мысли были заняты расчетами этих упущенных миль, не только теми, которые выиграл "Спартан" своим быстрым стартом, но и теми, в которые вылилось бывшее преимущество "Сюрприза". Первые сильные порывы достигли бом-брамселей и трюмселей. Корабль резко развернулся. Фрегат теперь слушался руля, и пока заходящее солнце окрашивало зарождающий кильватерный след кроваво-красным, Джек приказал ставить паруса.

До сей поры "Сюрприз" постоянно лавировал против ветра под ярусами идеально ровных прямых парусов и стакселей, достающих, казалось, до неба. Теперь же ветер дул справа по корме, и повсюду распустили лиселя, лисель на косой бизани, разумеется, бонеты[8], небольшие паруса под лиселями и даже гик на косой бизани, установили фор-сей-тали на кат-балке, отдали грота-галс и подтянули галсовый угол грота к рее.

Весь экипаж, от злосчастного Дэвиса до безупречного Бондена, казалось, страдал от чувства коллективной вины, а приказы Джека — холодные, обезличенные, беспристрастные — ни ругательств, ни грубого слова, нацеленные исключительно на то, чтобы выжать из ветра все до последней капли, немного пугали.

Матросы с обеспокоенными лицами носились по кораблю в мертвой тишине, а когда капитан приказал поднять помпу на марс, чтобы смачивать паруса для лучшего улавливания ветра, качали помпу с такой силой, что струя долетала аж до бом-брамселей, хотя обычно для этого горденем поднимали ведра.

В сгущающихся сумерках Джек сконцентрировался на скрупулезном подтягивании парусов и выравнивании рей, и корабль отозвался: форштевень отбрасывал немалый носовой бурун, мириады пузырьков с шипением проносились вдоль борта, а потихоньку крепчающий ветер пел в снастях. Луна вставала прямо по курсу, и в ее серебристой дорожке Джек увидел "Спартан", величественную гору парусов — прямо как далекая птица, далекая, но не дальше, чем была недавно. Противник уже не увеличивал дистанцию.

Обри разжал руки, с силой сжимавшие поручень полуюта, зевнул от голода и осмотрел корабль. С подветренный стороны ему приветливо улыбались Стивен и Мартин, как будто хотели заговорить.

— Если вы хотите взглянуть на штиль, то уже поздновато, — произнес Джек, вспомнив, что посылал за ними давным-давно. — Теперь уже поднялся легкий ветер с веста, и, если повезет, он станет устойчивым.

— Жаль, что мы пропустили штиль, — отозвался Стивен, — но думаю, тебе бы понравилось, как мы рассортировали жуков. Мы впервые их всех выложили, впечатляющее зрелище: накрыли весь стол и пол. Хотя надолго их так не оставишь — джентльмены из кают-компании уже с нетерпением ждут ужина.

— С большим удовольствием, — ответил Джек, бросив последний оценивающий взгляд на грот и фок, — и если кают-компания, конечно же, после уборки жуков, пригласит меня на кусок хлеба с сыром, я буду неимоверно счастлив. Мистер Моуэт, прошу, прикажите подать сигнал "команде ужинать" — повахтенно, и попросите Киллика поднять сюда моё кресло, ночную подзорную трубу и зюйдвестку. Роса выпадает, так что можно уже не поливать паруса.

В этом кресле, завернувшись в плащ, Джек и провёл всю длинную лунную ночь. С каждыми склянками он вставал, шел по спардеку на форкастель и дальше к бушприту, чтобы понаблюдать в ночную подзорную трубу за "Спартаном". Тот двигался так же быстро, и кажется, даже увеличил скорость — быстроходный корабль, и, несомненно, под командованием умелого капитана. Но Джек чувствовал, что при сильном волнении дела у "Спартана" будут уже не столь хороши, и если, как иногда случается в этих водах, с веста прилетит ураган, "Сюрпризу" наверняка удастся сократить дистанцию.

Джек знал, как поставить на "Сюрпризе" просто невероятное количество парусов, особенно, когда ветер в бакштаг: он отправил завести на салинги перлини и тросы, которые хотя и уродовали внешний вид, но удерживали мачты на месте. На другом же корабле при таком давлении на мачте их бы просто унесло за борт, все ванты, бакштаги, дополнительные бакштаги и прочее.

Луна дрейфовала по ясному небу вместе с бледными звездами. На корабле шла привычная еженощная рутина: бросали лаг — скорость от пяти узлов до пяти узлов двух саженей, не более (доску с записями освещал нактоузный фонарь), докладывали об уровне воды в льяле, переворачивали песочные часы, отбивали склянки, менялся рулевой, впередсмотрящие кричали "всё в порядке".

В четыре склянки ночной вахты начал заходить ветер, что позволило Джеку наполнить грот, но больше ничего не изменилось — два корабля, как в бесконечном сне, продолжали гонку по морю.

Незадолго до рассвета, когда луна уже опустилась за корму, Марс сиял на востоке, а на носу установили ручную помпу для уборщиков палубы, сильный запах кофе прервал размышления Джека. Он вошёл в свою освещённую каюту и, прищурившись, посмотрел на ртутный столбик барометра — тот хоть и не опускался, но кончик его был вогнутым, а не выпуклым, что вполне могло предвещать ветер. Киллик принёс кофейник, немного древнего поджаренного ржаного хлеба, и почтительно поинтересовался, не желает ли Джек чего-нибудь ещё.

— Не сейчас, — сказал Джек. — А доктор, наверное, ещё не вставал?

— Нет, сэр.

Стивен всегда плохо спал, но из медицинских и моральных соображений не одобрял привычку пользоваться снотворным, поэтому обычно откладывал приём своей пилюли или микстуры до двух пополуночи, так что утром редко появлялся раньше восьми, а то и девяти.

— Когда доктор встанет, скажи, что я был бы рад видеть за обедом его и мистера Мартина, если позволят ветер и погода. И пригласи вахтенного офицера.

— Мистер Аллен, — сообщил он вошедшему, — я намерен поспать несколько часов, но пусть меня вызовут при малейшем изменении погоды или хода погони.

Джек сказал — несколько часов. После этих слов команда изо всех сил старалась не производить никакого шума позади бизань-мачты, и палубу мыли самыми бесшумными швабрами. Но к смене вахты, в блеске утра, Джек уже протискивался вперед, взглянуть на погоню. Всё оставалось почти по-прежнему, только лунный свет сменился солнечным. Возможно, "Спартан" немного продвинулся вперёд, но парусов не прибавилось, да и вряд ли там можно было что-то добавить. А самое главное — он ни на полградуса не отклонился от курса — норд-ост-тень-ост.

Дневная гонка так же походила на бесконечный сон, как и ночная, хотя уже ощущалась тревога и предчувствие скорого перелома. Но несмотря на то, что помпа на марсе работала во всю силу, а длинные бронзовые девятифунтовки стояли наготове, нацеленные вперёд и окружённые гирляндами отполированных до блеска ядер, ничего больше сделать было уже нельзя.

Ветер дул идеально ровно и устойчиво, как будто они поймали пассат к мысу Доброй Надежды, когда можно не касаться парусов и брасов несколько дней, а то и недель подряд. Но если при плавании с пассатом на корабле всегда есть дела — вечная чистка и уборка, стирка одежды, мелкий ремонт и ещё множество занятий, не говоря уж о церковных и прочих службах, то сейчас не осталось ничего кроме изготовления пыжей да шлифовки пушечных ядер. Поэтому "Сюрприз" мчался вперёд под стук полусотни молотков, летел так быстро, как только позволяло мельчайшее внимание к парусам и штурвалу, преследуя добычу, всегда на полпути к вечно убегающему горизонту.

Джек и его гости обедали под отдалённый аккомпанемент стучащих молотков. Чисто выбритый и сияющий после короткого отдыха Джек пребывал в прекрасном расположении духа, вчерашнее глубокое разочарование осталось позади. После ужасных дней трибунала он ни разу не чувствовал себя таким живым и бодрым. Он наслаждался обществом. Стивен и Мартин, не будучи моряками, не испытывали священного трепета перед чином капитана корабля и говорили совершенно свободно — какое облегчение. Кроме того, барометр опускался, верный признак ветра, а постоянный стук ядер, сопровождавший весь обед, напоминал Джеку, что на палубе всё хорошо. Беглец на виду, на корабле образцовый порядок, сильный ветер где-то рядом — вот она, настоящая морская служба, ради этого мужчины и отправляются в море.

Присутствие Мартина и прежде как-то стесняло Джека, а после появления Сэма из-за своей неспокойной совести он стал чуть ли не сладкоречив в беседах с капелланом. Но сегодняшняя радость жизни слегка отодвинула в сторону чувство вины, и они разговорились самым приятным образом. Джек поведал гостям, что теперь он совершенно уверен — приватир стремится попасть в Брест, один из своих портов, и что он, Джек, надеется настичь его до Ушанта, где полно островков и береговых рифов. Однако полной уверенности в этом у него нет. Добыча пока не выказывала никаких признаков беспокойства, они не выкачивали воду и до сих пор сохранили все шлюпки и орудия. Но по хищному и весёлому блеску ярко-голубых глаз Джека слушатели понимали — его невысказанные мысли гораздо менее сдержанны, далеко не так осторожны в игре с судьбой. Мартин заявил, что по его мнению, помпа, с силой льющая на паруса воду, ударяет их сзади и, возможно, подталкивает вперёд, увеличивая скорость.

— В этом не может быть никаких сомнений, — отвечал Стивен. — "Коль добродетель мчится перед бурей, мои надежды помогают парусам", это сказал Драйден, король поэтов, а мы мчимся самым добродетельным образом. Полагаю, всем нам следует дуть на грот, а к корме пусть привяжут верёвку и тащат корабль вперёд изо всех сил, ха-ха-ха!

Некоторое время Стивен хихикал над своей шуткой и, поскольку это занятие было для него непривычно, поперхнулся крошкой. Придя в себя, он обнаружил, что Мартин рассказывает Джеку о тяжёлой доле поэтов — Драйден умер в нищете, Спенсер жил в ужасной бедности, Агриппа закончил свои дни в работном доме. Мартин мог бы вещать ещё долго, поскольку подобных сведений у него было предостаточно, но тут подоспело сообщение от Моуэта — справа по носу появились рыболовные суда.

Для военного корабля присутствие рыбаков из Бискайского залива и севера Португалии, идущих к мелководью Ньюфаундленда на промысел трески, не имело особого значения. Однако в открытом океане даже появление одиночного паруса становилось событием — Джеку нередко случалось проходить пять тысяч миль по довольно оживлённому морскому пути, не встретив ни единого корабля. Когда обед закончился, он предложил гостям захватить кофе с собой на бак, чтобы понаблюдать за этим зрелищем.

Вообще говоря, Киллик не мог запретить такое перемещение, однако со сварливым и недовольным видом постарался его ограничить — налил гостям кофе в отвратительные маленькие оловянные кружки, зная, что произойдёт, если доверить им фарфор. Киллик не ошибся — все кружки вернулись помятыми, а старшина уборщиков ныл по поводу дорожек тёмных капель, усеявших белоснежную палубу во всех направлениях. Ветер ещё не усилился, но за время ужина волнение, начинающееся на юге, достигло этих вод, и рывок норовистого "Сюрприза" застал гостей врасплох.

Когда они добрались до бака, передовые тресколовы беспорядочно разбросанной флотилии оказались уже прямо перед "Спартаном", позволяя окинуть одним взглядом всю мирную картину их спокойного, хотя и нелёгкого промысла, а также и конкурентную борьбу — одна кучка судов устремилась к северо-западу, в то время как другая, пересекая их путь, неслась к востоку. И обе группы, охваченные неистовым порывом, явно шли на пределе сил.

Спустя примерно час бискайцы исчезли за горизонтом, унеся с собой все философские раздумья, Стивен и Мартин спустились вниз, на отдых, а Джек Обри остался на баке. Он размышлял над ходом погони, грудой парусов фрегата и погодой. Джека слегка беспокоил небольшой дифферент "Сюрприза" на корму — он мог усилиться с приближением шторма.

— Мистер Моуэт, — сказал он, вернувшись на корму, — полагаю, теперь нам следует завести рей-тали, спустить в трюм карронады и приготовиться откачать тонн десять воды из бочек на корме. И прошу, передайте боцману, пусть держит наготове канаты и всё прочее — на случай шторма, барометр падает. Я сейчас собираюсь показать молодежи, как при помощи секстанта определять, удаляется преследуемый или нет, и сразу вернусь.

И хорошо, что он сделал все приготовления заранее, поскольку с восходом луны ветер окреп, дуя прямо в ее круглую самодовольную морду и поперек усиливающегося волнения. К тому времени, как Джек вернулся на палубу, Моуэт уже убрал нижние лисели, а с наступлением ночи убирали все больше и больше парусов, пока фрегат не остался лишь под сильно зарифленными фор— и грот-марселем, нижними парусами и триселями, но каждый раз, когда бросали лаг, вахтенный мичман докладывал с все возрастающим восторгом:

— Шесть с половиной узлов, сэр... Семь узлов, две сажени... Почти восемь... Восемь узлов и три сажени... Девять узлов... Десять узлов! Сэр, фрегат развил десять узлов!

С зарифленными нижними парусами Джек видел свою жертву с квартердека, отчетливо на фоне яркой луны, хоть ветер и дул с веста, немного заходя к зюйду, в небе висело несколько облаков, они мчались по небу как куски полупрозрачной вуали.

Волнение пока еще не поднялось — скорее невысокое и частое, а не огромные атлантические валы — и море покрылось белой пеной, на фоне которой "Спартан" казался необычайно черным, даже когда луна опустилась достаточно низко в западной части неба и далеко за кормой. Он нес почти столько же парусов, что и "Сюрприз", и дважды пытался поставить фор-брамсель, но каждый раз убирал.

Время от времени Джек брался за штурвал. При такой скорости сама дрожь штурвала, прикладываемые усилия и поскрипывание оклетневанных кожей штуртросов давали многое понять о корабле: перегружен ли он парусами или можно отдать еще один риф, или даже слегка потравить мидель-кливер. Джек почти не разговаривал с меняющимися вахтенными офицерами: Мейтлендом, Хани, штурманом, но даже так ночь пролетела быстро.

При первых проблесках рассвета Джек позавтракал: барометр продолжал стремительно падать, и хотя погоду еще нельзя было назвать штормовой, до шторма было уже рукой подать, и ветер крепчал. Джек решил завести канаты на мачты и вызвать на палубу обе вахты, как только дудки просвистят "койки вязать".

— Прошу прощения, сэр, — сказал возникший в дверях Моуэт, — но приватир сделал то же самое и заводит перлини на мачты.

— Неужто? — удивился Джек. — Вот собака. Ладно, выпей чашку кофе для поднятия духа, Моуэт, потом поднимемся на палубу, "где добродетель мчится перед проклятой бурей, мои надежды помогают парусам", ха-ха-ха. Это Драйден, знаешь ли.

Выйдя на палубу, Обри обнаружил, что на приватире уже укрепили мачты и теперь "Спартан" уходил в отрыв: распустив марсели, он делал не менее одиннадцати узлов против десяти узлов "Сюрприза", его форштевень отбрасывал впечатляющий носовой бурун, видимый даже с расстоянии в три мили.

— Все на палубу, — проревел Джек, и вниз понесся крик: "Подъем, сони, проснись и пой, ау, проснись и пой. Живей, живей, койки вязать и убирать".

Укрепить мачты дополнительными тросами — идея простая и очевидная. Джек часто удивлялся, почему так мало капитанов пользовались этим в штормовую погоду. Да, это требовало немалого времени, и прежде чем натянули дополнительные оттяжки, "Спартан" успел сильно отдалиться — теперь весь корпус скрылся за горизонтом (его можно было увидеть только на гребне волны) — и несся вперед под грудой парусов.

"Вот бы тресколов сейчас пересек ему курс, — подумал Джек, наставив подзорную трубу на противника, — пришлось бы ему рыскнуть".

Он отправил команду завтракать повахтенно и начал постепенно распускать паруса. Один за другим. Скорость возросла — даже звук, с которым корабль несся сквозь волны и ветер, поднялся на два тона. Уголком глаза Джек заметил, что все юнги и большая часть вахты левого борта столпились вдоль поручня наветренного борта и в проходе, грызя сухари и восторженно лыбясь от восторга этой головокружительной, пьянящей скоростью.

Но он также заметил (и это требовало незамедлительного внимания), что ветер усиливается и заходит все сильнее к зюйду. Это продолжилось и во время утренней вахты, и по мере того, как шторм все отчетливее приобретал направление с зюйд-веста, над морем заклубился туман. Рассвет и сам по себе серый, но теперь все указывало на то, что днем будет моросить дождь и видимость упадет, и хотя "Сюрприз" отыграл обратно одну милю уже к концу вахты (фрегат и вправду великолепный ходок в штормовую погоду), Джек сильно опасался, что если они не нагонят "Спартана" до заката, то просто потеряют его во мраке.

Более того, заходя все дальше, ветер в итоге задул в том же направлении, что и катящиеся валы, которые в результате стали еще выше, а когда кают-компания уселась обедать вместе со своими гостями, капитаном Обри и мичманом Говардом, волны и ветер уже колотили прямо в корму, и фрегат переваливался с кормы на нос с амплитудой в сорок один градус. К югу от мыса Горн присутствующие видывали ситуации и похуже, но все же это поубавило пирушке пышности.

Кают-компания намеревалась потчевать капитана черепаховым супом и прочими деликатесами, но огонь на камбузе давно потушили — как только сварили для команды соленую говядину, — и потому пришлось довольствоваться холодными или чуть теплыми закусками, в их число входили любимые блюда Джека — маринованная свиная голова и пудинг с патокой, который (как он говорил) лучше есть остывшим, чтобы не обварить горло.

— Вот вы говорили о злоключениях авторов, — обратился Стивен к Мартину через стол, — но никто даже не помянул беднягу Адансона.

— А знаете ли, сэр, — Мартин повернулся к Джеку, — что Мишель Адансон, выдающийся автор сочинения "Естественные семейства растений", которому мы столь многим обязаны, предоставил двадцать семь огромных рукописных томов, содержащих классификацию всех известных растений, наряду со ста пятьюдесятью — повторяю, со ста пятьюдесятью — другими работами, содержавшими описания сорока тысяч видов в алфавитном порядке, а также отдельный словарь с двумя сотнями тысяч слов, пояснениями, научными статьями, сорока тысячами рисунков и тремя тысячами образцов трёх царств природы — животного мира, растений и минералов. Он представил всё это, скажу я вам, в Парижскую Академию наук, и работы приняли с полным одобрением и уважением. Однако, когда этому великому человеку, в честь которого сам Линней назвал баобаб Adansonia digitata, предложили членство в Академии, незадолго до того, как я имел честь там выступить — оказалось, что у него нет ни целой сорочки, ни даже не драных панталон, тем более сюртука, в которых он мог бы посетить собрание. Упокой, Господи, его душу.

— Думаю, это очень нехорошо, — сказал Джек.

— А я хотел бы вспомнить Роберта Герона, — сказал Мартин, — автора "Утешений жизни". Эту книгу, как и множество других, более научных работ, он писал в Ньюгейтской тюрьме. Я переписывал его обращение к Литературному фонду, сам он был слишком слаб. Он правдиво заявлял, что работал от двенадцати до шестнадцати часов в день. Осматривавшие его врачи обнаружили, что он полностью потерял трудоспособность вследствие того, что они назвали "чрезмерными мозговыми нагрузками от длительного и непрерывного литературного труда".

Во время беседы внимание Джека сосредоточилось совсем на другом — изменившееся движение палубы под ногами и подрагивание вина в бокале говорили ему, что ветер заходит все сильнее и заходит быстро, с неприятными порывами, поэтому часть писательских бед и напастей прошла мимо его ушей. Однако он вовремя вернулся к разговору, как раз чтобы услышать слова Стивена: "Смоллет отмечал, что друзья предупреждали его о положении литератора, которому следует довольствоваться тяжёлым трудом и стойко переносить разочарования".

— А вспомните Чаттертона! — воскликнул Мартин.

— Нет, вы подумайте об Овидии на промозглых зловонных берегах холодного Причерноморья: "Omnia perdidimus, tantummodo vita relicta est, Praebeat Ut sensum materiamque mali" — "Мы потеряли всё, одна лишь жизнь осталась, чтоб дать нам ощутить всю горечь..."

— Но, джентльмены, — вставил лучезарно улыбающийся Моуэт, — может быть, существуют и какие-нибудь везучие писатели.

Как Мартин, так и Стивен в этом сомневались, но прежде чем кто-либо из них успел ответить, над их головами раздался оглушительный триумфальный вопль, заглушивший рев моря и свист ветра и возвестивший о появлении Кэлэми в насквозь промокшей штормовке, который отрапортовал, что на "Спартане" в клочья разорвало фок.

Так и оказалось, и хотя преследуемый с похвальной быстротой распустил фор-марсель, "Сюрприз" успел выиграть более мили, прежде чем приватир сумел набрать потерянную скорость.

Джек и Моуэт стояли на полубаке, изучая "Спартан".

— Интересно, интересно, — пробормотал Джек: если бы он смог приблизиться еще на пятьсот-шестьсот ярдов, то добыча оказалась бы в пределах досягаемости погонной пушки, и при определенном везении он мог бы повредить такелаж, сбить рей или хотя бы понаделать дыр в туго натянутых парусах — в этом случае он смог бы встать с ним борт к борту до наступления темноты.

"Сюрприз" мотало от бортовой и килевой качки, но при всходе на волну дальности погонной пушки вполне хватало, и хороший канонир мог произвести прицельный выстрел. Тут полоса дождя скрыла "Спартана".

— Надеюсь, что корабль выдержит, — задумчиво произнес Джек, — пусть отдадут рифы на грот-марселе, и передай старшему канониру приготовиться и попробовать, в пределах ли досягаемости противник.

Мощный заряд морской воды, долетевший с кормы, промочил Обри, пока тот спешил по проходу, но он едва ли это заметил: в воздухе носились клочья морской пены, ночь тоже грозила выдаться крайне ненастной.

Джек уже приказал развернуть паруса в соответствии с изменениями ветра, и фрегат нес впечатляющую груду парусов — по мере того как отдавали рифы на грот-марселе, скорость возрастала, палуба накренилась еще на пять градусов, и Обри автоматически схватился за фордун: эта бешеная скорость, рвущийся ветер, соленый вкус моря на губах вызывали чистый восторг. И не у него одного: у четверых рулевых у штурвала и их старшины на лицах сияло неимоверное удовольствие. В две склянки первой собачьей вахты мичман, бросавший лаг, с видом невыразимого блаженства доложил:

— Одиннадцать с половиной узлов, сэр.

Блаженство. Разница в скорости при двух или трех узлах едва ощутима, а при таком темпе даже прибавка в пол узла полностью переворачивала ощущение скорости, такой скорости вообще крайне редко удавалось достичь. Но пробили уже две склянки, а это означает, что светлого времени суток почти не осталось. Все висело на волоске, если вообще было возможно. А сейчас Джек заметил, что на "Спартане" начали откачивать воду — две толстые струи изливались с подветренной стороны, значительно облегчая корабль.

А на баке, как только корабль взошел на волну, выстрелила погонная пушка, и в этот же миг необычайно резким порывом ветра на "Сюрпризе" разорвало грот-марсель.

Матросы бросились к шкотам, фалам и бык-горденям, и когда Обри отдал приказ, хлопающую, трещащую и струящуюся по ветру парусину уже собрали на марсе, скрутили, отвязали и спустили вниз — марсовые носились так, будто плавают на плоту в мельничном пруду и стоит полный штиль. Одновременно боцман, парусный мастер и их помощники достали марсель из парусины номер два и потащили его неповоротливую тушу через передний люк.

Операция была проделана с невероятной скоростью, умело, ловко и почти без слов, уж точно без громких и грубых окриков, и в глубине своего отчаяния Джек это понимал. Но сколь бы быстро все ни провернули, "Спартан" почти мгновенно исчез в густой серой пелене прямо по курсу. Солнце вскоре уже зайдет, а луна не поднимется ранее смены вахты, но и тогда света от неё будет немного.

Единственная надежда — нестись вперед. Ураганный ветер, хотя и усилился, задувал прямо в раковину, а полный бакштаг — самый подходящий "Сюрпризу" курс, и Джек чувствовал, что порыв ветра, разорвавший грот-марсель, был последним, и теперь он установился. Обри был почти наверняка уверен, что теперь ветер будет дуть ровно, хотя и весьма сильно.

Может, он и ошибается. Желание — родитель мыслей. Но как бы то ни было, это его единственный шанс. С другой стороны, он что, собирается разбить фрегат о скалы Ушанта? Джек не смог определить местоположение в полдень, а с такой скоростью они промчались уже немало. Но затем с необыкновенной четкостью в голове мелькнул точный расчет с момента последнего известного местонахождения: они приближаются к земле, но даже при такой прыти не достигнут ее ранее полуночи. Вперившись в размытый удаляющий силуэт противника — где-то далеко, за белопенной полосой моря, он приказал:

— Распустить  фор-брамсель!

Это довольно небольшой парус, но когда его распустили и выбрали шкоты, фрегат задрожал и взобрался на гребень волны, фор-брамсель поймал ветер в полную силу, "Сюрприз" обрел устойчивость и рванулся вниз по волне. Джек прошел вперед, положил руку на перлинь, поддерживающий фок-мачту, кивнул сам себе и приказал:

— Грот-брамсель. Живее!

На марселях уже остался всего один риф, и эти два паруса, расположенные весьма высоко, дали весомую прибавку к скорости. Вне всяких сомнений, они настигали "Спартана". Но не так быстро, как бы хотелось.

При таких темпах приватир скроется в спасительной темноте до того, как они с ним поравняются, поскольку теперь стрелять смог бы только линейный корабль — огромные валы и сумасшедшая скорость привели к тому, что бак окатывала лавина зеленой воды каждый раз при всходе на волну.

— Натянуть спасательные леера, — приказал Джек. — Что?

— Давайте, давайте же, сэр, — гневно провизжал Киллик, — я уже пятьдесят раз прокричал! Спуститесь в каюту.

Негодование придало ему сил, и Джек последовал за стюардом, стянул с себя мокрый сюртук и рубашку и облачился в сухое, а поверх натянул брезентовую шляпу и штормовку. Вернувшись на палубу, он забрал рупор у Хани и проревел:

— Приготовиться к постановке лиселей.

Матросы уже приготовились, но смотрели на корму и переглядывались с многозначительным видом: скорость впечатляла.

Но даже установленная фор-стеньга и лисели не удовлетворили Джека, хотя уже сейчас "Сюрприз" мчался со скоростью около тринадцати узлов, крамбол левого борта погружался в воду, поручни подветренного борта почти скрывались под облаком пены, носовой бурун отбрасывало на добрых двадцать ярдов, а палуба накренилась под углом в тридцать пять градусов. Тем не менее, Обри приказал поставить нижний блинд — довольно старомодный парус, располагавшийся под бушпритом, на блинда-рее. Он закрывал погонные пушки, но обладал тем преимуществом, что его можно зарифить диагонально, чтобы подветренный угол был подтянут, а наветренная часть паруса придавала тот дополнительный импульс, которого и добивался Джек.

На обоих кораблях уже зажгли боевые фонари, и в тусклом свете оба неслись на полной скорости сквозь ветер и дождь, но когда на "Спартане" начали сбрасывать за борт орудия, то по мере открывания портов в темноте начали появляться яркие оранжевые квадраты. Раз за разом, поскольку пушки с подветренной стороны перекатывали, чтобы сбросить с наветренной — тяжёлая работенка при таком бурном море. Чтобы ещё больше облегчить "Спартан", за борт сбросили даже шлюпки, но несмотря на всё это, "Сюрприз" теперь мчался на целый узел быстрее своей добычи, и Джек был уверен, что они схватят её, если в ближайшие полчаса не упустят из вида.

Однако наступала темнота, и вместе с частыми порывами ветра спускалась непроглядная ночь. Он стоял у ограждения, не сводя глаз с корабля впереди, напряжённый, как никогда. За кормой "Спартана" в свете кормового окна белел пенный след, а с зюйд-зюйд-веста приближалась низкая тёмная туча. Пять минут. Они сбросили последние две пушки. Ещё десять минут стремительного бега — и до добычи осталось бы не больше четверти мили. Но темнота наступала. "Спартан" таял, растворялся в ней, и вдруг погасил все огни и совсем пропал. Ещё минуту был виден его след, а потом исчез. Его поглотил дождь.

— Они приводятся к ветру! — донесся крик с фор-марса. Шквал разогнал облака, и "Спартан" показался снова — бледная неосвещённая тень в сумраке, в пяти румбах от прежнего курса.

— Ну, сейчас я его поймаю, — произнес Джек.

Но шквал уходил, видимость улучшалась, и теперь из темноты появился огромный корабль — трёхпалубник с адмиральским топовым огнем, а за ним ещё корабли. Когда трёхпалубник выстрелил, послав ядро наперерез "Сюрпризу", Джек осознал, что очутился посреди флота Канала, а "Спартан" успел под завесой шквала незаметно проскользнуть мимо них в сторону Бреста. Джек рыскнул к ветру, спустил марсели, поднял опознавательный сигнал, свой номер и сообщение "враг в направлении ост-норд-ост".

Трёхпалубник, продолжая сближение, ответил "капитану с докладом на борт флагмана".

Джек прочёл сигнал прежде, чем ему о нём доложили. Он смотрел в серый сумрак, куда уходил "Спартан", на вздымающееся море между ним и флагманом — полмили гребней штормовых волн. Обри поймал потрясённый и расстроенный взгляд Моуэта и уже открыл рот, но глубоко въевшаяся дисциплина не позволила ему высказаться.

— Ваш баркас, сэр? — спросил Моуэт.

— Нет, синий катер. Он устойчивее. Он доплывет.

Глава четвертая

«Милая, — писал Джек Обри своей жене из гостиницы «Корона», — последние прощания окончены, и сюрпризовцы больше не экипаж корабля, а лишь две-три группки беспорядочно разбросанных отдыхающих на берегу моряков. Слышно только, как баковые, самые пожилые и трезвые матросы корабля, устраивают такие гулянки, что крики слышны за три улицы, а остальные уже и лыка не вяжут. Как ты можешь себе представить, прощаться со старыми товарищами болезненно, и я бы совсем упал духом, если бы не мысль о скорой встрече с тобой и детьми.

Однако не такая скорая, как мне бы хотелось. Пока мы стояли здесь на единственном якоре, ожидая своей очереди и прилива, на нас под грудой парусов вывалился лиссабонский пакетбот — в характерной для всех пакетботов манере «нельзя терять ни минуты» — и вместо того, чтобы пройти у нас по корме, просто влетел в нее. Мы, конечно же, завопили в голос и постарались оттолкнуть его банниками и всем, что попадалось под руку, но даже с учетом этого пакетбот нанес такие повреждения, что я до сих пор их устраняю. У меня даже не нашлось времени рассказать тебе о встрече с адмиралом.

Я поднялся к нему на борт после самого неприятного плавания в шлюпке из всех, что у меня были. Не поинтересовавшись как дела или не желаю ли я переодеться или хотя бы вытереть лицо, адмирал назвал меня сумасшедшим наглецом, врывающимся в самую гущу флота на бешеной скорости и поставленными лиселями. Почему я не приветствовал флаг? Не видел? И трёхпалубник не заметил, да неужели? На моём корабле что, нет впередсмотрящих? Или что, в современном флоте больше не отправляют впередсмотрящих на марс? Я самым покорным и смиренным тоном ответил, что у меня их было двое. Тогда он заявил, что обоих надо высечь — каждому по дюжине плетей от меня и по дюжине от него. А что касается меня — я могу не сомневаться, что получу взыскание, и весьма строгое».

Потом он продолжил «Полагаю, этот ваш так называемый приватир — какое-нибудь дрянное торговое суденышко. Вы, молодёжь, всегда таскаетесь за торговцами, стоит вам получить командование. Призовые деньги. Я это много раз видел. А флот остался без фрегатов. Однако, раз уж вы здесь, вам следует с пользой послужить нашему королю и отечеству».

Я, конечно, был польщён тем, что меня отнесли к «молодёжи», однако гораздо меньше мне понравилось, что, оказывается, приносить пользу я должен, ведя в атаку брандеры в гавани Бейнвилль, которую я, так уж вышло, на редкость хорошо знаю.

Брандеры я не люблю: план показался мне недоработанным, береговую артиллерию и сильное приливное течение почти никто толком не принимал в расчет, к тому же вероятность, что экипажи брандеров спасутся — ничтожна. Экипаж брандера пощады может не ждать: одних сразу прикончат, других поставят к стенке и расстреляют чуть позже — именно поэтому брандеры всегда укомплектовываются добровольцами. Я уверен, что все сюрпризовцы вызвались бы добровольно, но мне претила мысль, что их захватят в плен, примерно так же меня обрадовал тот факт, что если мне дадут командование в этом деле, то значит, обойдут нескольких пост-капитанов выше меня по старшинству в капитанском списке.

На совете по этой теме прошлись неоднократно и с особым рвением, отметив, что лорд Кейт постоянно дает мне самостоятельное командование в Средиземном море, всего несколько месяцев назад меня отправили в крейсерство, за которое многие капитаны фрегатов зуб отдали бы, и оно несомненно принесло мне кучу денег (как бы я хотел, чтобы это оказалось правдой). Да, я провел на берегу меньше времени, чем большинство других капитанов, и мало кому так везло, но я удивился, сколько зависти это вызывает. Я даже не представлял, что у меня на флоте столько врагов, или как минимум недоброжелателей.

Однако всю затею отвергли, и «польза» от меня свелась к сопровождению сестры адмирала в Фалмут. Врач прописал ей морской воздух от одышки, но, как заметил Стивен, плавание практически вылечило ее от всех болезней из «Домашнего лечебника Бухана», и вовсе лишив дыхания: бедняжка маялась морской болезнью всю дорогу, осунулась и пожелтела.

Сегодня утром Стивен уехал в город, выбрав такую почтовую карету, чтобы можно было высадить преподобного Мартина в стороне от основной дороги. Жаль, что не могу сообщить о нем ничего радостного. Выглядит Стивен мрачным и несчастным. Сначала я думал, что у него проблемы с деньгами, но это совсем не так, наш призовой агент суетился, как пчелка, добиваясь судебного решения и оплаты наших призов. К тому же Стивен заверил меня, что получил наследство от умершего крестного; вряд ли там что-то из ряда вон выходящее, но Стивен всегда довольствовался малым. Боюсь, он скорбит о старике, но, как мне кажется, гораздо сильнее наш доктор беспокоится о Диане. Никогда не видел его таким отрешенным».

Джек подумывал рассказать Софи о сплетнях относительно неверности Стивена, разлетевшихся по Средиземному морю, но тут же передумал и продолжил:

«Я пошлю к тебе Киллика, Бондена и, возможно, Плейса и почти весь мой багаж, обычным дилижансом, отбывающим завтра: мне придется задержаться подольше и убедиться, что корабль находится в идеальном состоянии (есть надежда, что его определят на службу, а не пустят на слом), потом мне предстоит встретиться с парой назойливых джентльменов из адмиралтейства и флотской коллегии; но тем не менее, скорей всего я прибуду вместе со Стивеном или даже раньше, если сохранится юго-западный ветер. Гарри Тэннан обещал взять меня на борт «Диспетча». Сейчас его используют как картельное судно — помнишь, на таком же мы вернулись из плена во Франции? Хороший ходок в бакштаг, хотя в крутой бейдевинд ползет как улитка. Мы лишь зайдем в Кале, а затем из Дувра я доберусь с лондонской почтовой каретой.

Сперва я должен встретиться с адвокатами, узнать, как обстоят дела, а то окажусь полным простофилей, вдруг я поеду в Эшгроу и меня тут же арестуют за долги, если по тем тяжбам вынесли решения не в нашу пользу. По той же причине, поскольку о прибытии корабля уже сообщили много дней назад, я остановлюсь в «Грейпс» и не высуну оттуда нос до воскресенья, но если тебе понадобится со мной связаться, то, пожалуйста, напиши в клуб, там к письмам привыкли и их не придется искать среди груды посуды».

«Грейпс» представляла собой небольшую уютную старомодную гостиницу, расположившуюся в вольном округе Савой, относящемуся к герцогству Ланкастерскому, поэтому её постояльцы находились вне досягаемости кредиторов всю неделю, а в остальных частях королевства — только по воскресеньям. Джек провел здесь кучу времени, особенно с тех пор как разбогател и стал достойной добычей для крючкотворов, Стивен же держал здесь комнату круглогодично, оставив её за собой даже после свадьбы с Дианой (они представляли собой странную, чаще живущую по раздельности пару).

«Но я надеюсь, что в воскресенье буду уж точно — настолько точно, как может быть точно все, что связано с морем — и не могу описать, как этого жду. После такой долгой разлуки нам нужно многое сказать друг другу».

Джек встал и подошел к окну: из него открывался вид на Телеграф-хилл, где непрерывно движущиеся крылья семафора передавали сведения из Лондона и обратно с неимоверной скоростью.

В адмиралтействе узнали о прибытии «Сюрприза», когда тот выбросил флаг со своим номером, находясь еще далеко от берега, а теперь, наверное, уже решили дальнейшую судьбу корабля. Обри надеялся, что корабль попадет в запас, его не продадут со службы: пока корабль цел, надежда оставалась.

«Сюрприз» стал бы идеальным картелем, — размышлял Обри, сидя в одиночестве в большой каюте «Диспетча», несущегося по Ла-Маншу с вест-зюйд-вестом. — Намного, намного лучше этой рухляди. У него есть все: красота, скорость, грация, его не спутать ни с одним кораблем и с десяти миль. Такая утрата — так жаль все это. Но если я это не прекращу, то сойду с ума, продолжая биться головой о кирпичную стену».

Однако он продолжал думать о корабле, и более объективная часть его разума отвечала на размышления, что и скорость, и узнаваемость не особо ценятся в картелях, по крайней мере это касалось картелей, курсировавших между Францией и Англией во время войны. С тех пор как Бонапарт заявил о приостановке обмена пленными, в привычном смысле они перестали быть картелями, потеряв очевидный смысл своего существования.

И все же они сновали туда-сюда, иногда перевозя посланников то одной стороны, то другой с предложениями или ответами на них. Иногда на борту путешествовали известные естествоиспытатели, такие как сэр Гемфри Дэви или доктор Мэтьюрин, приглашенные для выступления в той или иной парижской академии или в самом Институте[9], иногда — предметы, имеющие отношение к науке или естественной истории, захваченные флотом и возвращаемые назад Королевским обществом, получившим их от адмиралтейства, а иногда (пусть и гораздо реже) образцы шли и в обратном направлении. В любом случае они везли газеты с обеих сторон и элегантно одетых кукол, дабы показать лондонцам прогресс французской моды. Осмотрительность считалась главной добродетелью, и при случае пассажиры проводили все плавание в разных каютах, а высаживали их ночью и поодиночке.

В этот раз «Диспетч», встреченный лоцманским катером на рейде Кале, стоял на якоре около пустующей верфи до четырех утра, когда Джек, дремавший в гамаке в обеденном салоне Тэннана, услышал, как на борт с получасовыми интервалами поднялись три группы людей.

Он был знаком с условиями картеля, поскольку вместе со Стивеном путешествовал на предшественнике «Диспетча» (в одном из тех редких случаев, когда конвенциями пренебрегли). Они попали в плен во Франции, и Талейран организовал их побег, чтобы Стивен (о чьем ремесле секретного агента ему было известно) мог передать личное предложение предать Бонапарта английскому правительству и французскому двору в изгнании в Хартвелле. Поэтому Джек вовсе не удивился, когда Тэннан попросил его остаться внизу, пока остальные пассажиры высаживались в уединенной части дуврской гавани, вдали от основного движения — и слишком далеко от таможенной конторы, через которую Джеку нужно было пройти. С точки зрения пошлин значения это не имело — в его саквояже не лежало ничего облагаемого пошлинами, но зато перед ним, скорее всего, успеют занять все места в лондонском дилижансе — и внутри, и снаружи, а может, и в почтовых каретах тоже. В нынешнем упадочном состоянии города их осталось совсем немного.

— Отобедай со мной в «Корабле», — пригласил Тэннана Джек, пока «Диспетч» швартовался у таможенного пирса и перебрасывал трап, — у Проджерса чертовски хороший табльдот.

— Спасибо, Джек, — ответил тот, — но мне нужно отплыть в Гарвич с этим отливом.

Джек не слишком-то огорчился. Гарри Тэннан был ценной рыбиной, но начал бы разглагольствовать о жалкой судьбе «Сюрприза» — обречен быть пущенным на дрова — никакой надежды на отсрочку — какая бесполезная трата — роспуск такого славного экипажа — офицеры Джека, наверное, окажутся на берегу — в жизни не получить другого корабля — дядя Тэннана Колман был готов повеситься, когда его «Феба» отправили на слом — это точно приблизило его смерть.

— Помочь вам с багажом, сэр? — раздался писк в районе его локтя. Опустив взгляд, Джек с удивлением обнаружил вовсе не босоногого нахального мальчишку, а перепуганную маленькую девочку в переднике. Сквозь слой грязи на ее лице просвечивал нервный румянец.

— Очень хорошо, — ответил он. — В «Корабль». Ты берись за одну ручку, а я возьму другую. Только держи крепко.

Она ухватилась обеими ручонками, Обри же опустил свою руку как можно ниже, согнув колени, и так они отправились в нелегкий путь. Ее звали Маргарет. Обычно сумки джентльменов носил ее брат Эйбл, но в прошлую пятницу ему на ногу наступила лошадь. Другие большие мальчики были добры и разрешили ей заменить его, пока он не поправится. Добравшись до места, Джек дал ей шиллинг, и лицо девчушки вытянулось.

— Это шиллинг, — сказал он. — Ты что, никогда не видела шиллинга?

Она покачала головой.

— Это двенадцать пенни, — объяснил он, роясь в поисках мелочи. — А шестипенсовик ты знаешь, я надеюсь?

— Все знают, что такое шестипенсовик, — насмешливо ответила Маргарет.

— Ну, тогда вот тебе два. Два раза по шесть будет двенадцать, понимаешь?

Девочка вернула неведомый шиллинг, с серьезным видом один за другим приняла знакомые шестипенсовики, и ее лицо просияло, как солнце, вышедшее из-за туч.

Джек вошел в обеденный зал. Привыкнув к старомодному флотскому расписанию, он уже проголодался, но официант сказал:

— Только через полчаса, сэр. Хотите пока что-нибудь выпить в отдельном кабинете?

— Что ж, пинту шерри, но я сяду здесь, у камина, чтобы не потерять ни минуты, когда подадут обед. Я так голоден, что готов и быка съесть. Но сначала закажите мне место в лондонском дилижансе, внутри или снаружи, все равно.

— Места закончились полчаса назад, сэр.

— Тогда в почтовой карете.

— Мы их больше не отправляем, сэр. Но Джейкоб, — он кивнул на единственного бородатого официанта во всем в христианском мире (по крайней мере, Джек других не встречал), — может сбегать в «Юнион» или «Ройял», посмотреть, нет ли там чего. Он уже ходил для другого джентльмена.

— Да, пожалуйста, пусть так и сделает, — сказал Джек, — и получит полкроны за свои хлопоты.

«С другой стороны, — неспешно размышлял он над первым бокалом шерри, — он не совсем официант. Наверняка он грум, а в обеденном зале помогает время от времени, и значит, должен иметь бороду».

Наконец принесли обед, к которому немедленно явилась целая армия голодных джентльменов. Самый первый, тощий, учёного вида человек в прекрасном чёрном камзоле с золотыми пуговицами, уселся рядом с Джеком, сразу же попросил его передать хлеб и, ничего больше не говоря, принялся уплетать, почти с жадностью, но сохраняя приличия — этакий сдержанный джентльмен, возможно, судебный адвокат с хорошей практикой или что-то в этом роде. С другой стороны стола сидел средних лет коммерсант в надвинутой на лицо широкополой шляпе и внимательно разглядывал Джека — сначала через очки, а потом без них — пока тот приканчивал суп и пудинг с пряностями, с которых начали обед, и наконец он спросил:

— У тебя есть колымага, приятель?

— Простите, сэр, но я даже не знаю, что это, — ответил Джек.

— Ну, приятель, по твоей одежде, лишённой греховной гордыни, я подумал, что ты человек простой.

Джек и правда был одет очень просто — его гражданская одежда сильно пострадала в тропиках, а еще сильнее в трюме — но считал, что она всё же достаточно прилична, чтобы не привлекать внимания.

— Колымага, — продолжил торговец, — это повозка с лошадью, так её простонародье называет.

— Что ж, сэр, — сказал Джек, — у меня пока нет повозки, но, надеюсь, скоро будет.

Однако, едва он успел это произнести, надежда рухнула. Передавая блюдо с пастернаком от Джека к его одетому в чёрное соседу, бородатый официант сказал последнему:

— Сэр, сразу после обеда вас будет ждать почтовый фаэтон, в нашем дворе, прямо за гостиницей. — А потом обратился к Джеку: — Прошу прощения, сэр, но этот был последний. Другого в городе нет.

Не дав ему договорить, сосед квакера, франт, похожий на аукциониста, выкрикнул:

— Это просто чёртов вздор, Джейкоб! Я первый спрашивал насчёт экипажа. Он мой!

— Не думаю, — холодно ответил сосед Джека. — И я уже оплатил первый перегон.

— Вздор, — заявил франтоватый тип. — Говорю вам, он мой. И более того, — обратился он к квакеру, я готов вас подвезти, старый педант. — Он поднялся и поспешно вышел, крича: — Джейкоб, Джейкоб!

Получилось какое-никакое зрелище, и люди уставились, но по мере того как едоки удовлетворяли голод, а трактирщик уверенно резал мясо, посылая на стол все больше говядины, баранины и жареной свинины с хрустящей корочкой, вернулось спокойствие и более связные, рациональные мысли. Мало кто ценил остроумие в себе или других больше чем Джек Обри, и он прокручивал в уме пастернак, масло и мягкие слова в надежде выдать нечто блистательное, когда сосед снова обратился к нему снова:

— Прошу прощения, что разочаровал вас с экипажем, но если вы согласитесь разделить мой, то добро пожаловать. Я направляюсь в Лондон. Не передадите ли мне масло?

— Вы очень любезны, сэр, — сказал Джек. — Я буду очень вам признателен, мне обязательно надо попасть в Лондон сегодня. Позвольте налить вам вина.

Они постепенно разговорились, не касаясь никаких серьезных тем — в основном, о погоде, большой вероятности дождя позже к вечеру, о том, что морской воздух возбуждает аппетит и разнице между настоящей дуврской камбалой и ерундой из Северного моря — приятная, безобидная, дружеская беседа.

Тем не менее, она разозлила человека в очках — он бросал через стол негодующие взгляды, а когда подали сыр, вскочил, опрокинув стул, и демонстративно удалился, присоединившись к франту у двери.

— Боюсь, мы рассердили квакера, — заметил Джек.

— Думаю, он совсем не квакер, — сказал Чёрный Плащ после небольшой паузы, за время которой некоторые их соседи по столу успели удалиться. — Я знаю многих почтенных «Друзей»[10] в Гёрни и Харвуде. Они очень дружелюбны и ведут себя как разумные существа, а не как персонажи на провинциальной сцене. А эти их особенности в языке и одежде — мне известно, что они уже изжили себя. Квакеры отказались от них лет пятьдесят назад, а то и больше.

— Но зачем ему выдавать себя за квакера? — спросил Джек.

— В самом деле, зачем? Возможно, чтобы извлечь выгоду из репутации квакеров как честных и порядочных людей. Но сердце человека постичь невозможно, — с улыбкой ответил Чёрный Плащ, подбирая кожаный портфель, который прислонил к своему креслу, — и может, его ведёт некая незаконная любовная интрига или он бежит от кредиторов. А теперь, сэр, прошу меня извинить. Я должен забрать свой саквояж.

— А вы не желаете остаться на кофе? — окликнул его Джек, заказавший кофейник.

— Увы, не могу, — ответил Чёрный Плащ. — Кофе мне вреден. Но прошу вас, не торопитесь. Мой желудок уже слегка растревожен, и я вынужден удалиться на некоторое время, большее, чем понадобится для того, чтобы выпить два или даже три кофейника. Давайте встретимся возле экипажа, скажем, через четверть часа. Он будет в пустом дворе позади кухни, где в «Корабле» обычно держат собственные экипажи.

Спустя четырнадцать минут Джек Обри вышел во двор с саквояжем в руках. Ещё до того, как завернуть за угол, он услышал странные крики — какой-то шумный спор, а подойдя к воротам, увидел квакера и франта, схватившихся с его новым знакомым, и маленького форейтора, который вцепился в головы лошадям, подлетал после каждого удара и вопил изо всех своих слабых сил.

Франт ударом сбил шляпу Чёрного Плаща, и та надвинулась на глаза, и старательно его душил.

Квакер, как мог, наносил противнику неуклюжие удары и дёргал кожаный портфель, который Чёрный Плащ крепко сжимал в руках.

Возможно, Джек медленно сочинял остроты, зато чрезвычайно быстро действовал. Он с максимальной скоростью рванул вперёд, сходу налетел на франта сзади всеми своими шестнадцатью стоунами веса, свалил его и приложил головой о булыжник, а потом вскочил, чтобы разобраться с квакером. Однако тот с неожиданным для его возраста и веса проворством уже нёсся прочь. Чёрный Плащ поправил шляпу, схватил Джека за руку и вскричал:

— Пусть бежит, пусть бежит, прошу вас! Умоляю, дайте ему уйти! И тому пьяному негодяю тоже, — он махнул в сторону франта, пытающегося подняться на колени. — Я бесконечно обязан вам, сэр, но прошу, не будем устраивать скандала, не стоит поднимать шум.

С кухни «Корабля» наконец-то начал сходиться народ — посмотреть, что случилось.

И констебля не надо? — спросил Джек.

— Нет, пожалуйста, не надо привлекать никаких официальных лиц, — очень убедительно попросил Чёрный Плащ. — Прошу, давайте сядем в экипаж. Вы не ушиблись? Багаж у вас с собой, отправляемся немедленно.

Спустя некоторое время, когда экипаж уже довольно далеко отъехал от Дувра и перед ними простиралась дорога на Лондон, Чёрный Плащ отряхнул от пыли сюртук, поправил шейный платок и разгладил бумаги в помятом в драке портфеле. Очевидно, ему сильно досталось, хотя на расспросы Джека он отвечал:

— Всего несколько царапин и ушибов, сущие пустяки по сравнению с падением с лошади.

Но немного погодя, после Бакленда, когда лошади пошли быстрее и экипаж плавно катил вперёд, он сказал:

— Я бесконечно обязан вам, сэр. Бесконечно обязан не только за то, что вы спасли меня и моё имущество от этих мерзавцев, но и за то, что позволили замять это дело. Если бы явился констебль, нас могли задержать, и более того, поднять шум и устроить скандал. В моём положении я не могу позволить себе даже тени скандала, никакого внимания публики.

— Безусловно, скандал — чертовски неприятная вещь, — согласился Джек. — Но уж больно мне хотелось утопить тех негодяев в луже.

После недолгого молчания Чёрный Плащ, наконец, заговорил:

— Мне следует объясниться.

— Совсем не обязательно, — сказал Джек.

Его попутчик поклонился и продолжил:

— Дело в том, что я только что вернулся на континент после секретной миссии, а эти двое меня преследовали. Того негодяя в пёстром шейном платке я заметил ещё на корабле — еще удивился, как он туда попал — и пожалел, что пришлось оставить слугу, крепкого и храброго молодого человека, сына моего егеря, в Париже, вместе с моим начальником. Эта их выходка с экипажем — просто предлог, чтобы напасть на меня. Им вовсе не были нужны ни экипаж, ни мое имущество, часы или те небольшие деньги, что у меня при себе. Нет, сэр, они охотились за информацией, сведениями, которые у меня вот здесь, — он положил руку на кожаный портфель, — новости, которые при определённых обстоятельствах могут стоить кучу денег.

— Надеюсь, это хорошие новости? — спросил Джек, заглядевшись в окошко кареты на хорошенькую, разрумянившуюся от прогулки молодую женщину, лёгким галопом скакавшую по широкой обочине в сопровождении грума.

— Полагаю, сэр, очень хорошие, по крайней мере, им обрадуются многие, — улыбнувшись, ответил Чёрный Плащ. Потом, возможно, почувствовав, что слегка проговорился, откашлялся и добавил: —А вот и обещанный дождь.

В Кентерберри они поменяли лошадей, и когда Джек попытался заплатить хотя бы свою долю, Чёрный Плащ оказался неумолим — нет, так не пойдёт, он обязан загладить свою вину. Он не позволит своему спасителю доставать деньги, и в конце концов, едет он с Джеком или один, цена та же. И, наконец, как самый сногсшибательный довод, сообщил, что платит правительство.

Когда они снова двинулись в путь, Чёрный Плащ предложил Джеку поужинать в Ситтингборне.

— Роза отлично готовит, я не раз пробовал, — заверил он, — и у них подают шамболь-мюзиньи девяносто второго, едва ли не лучшее вино, какое мне когда-либо доводилось пить. Кроме того, прислуживать нам за столом станет дочь хозяина, юная особа восхитительной внешности. Я не распутник, но считаю, что такие прекрасные создания добавляют радости в нашу жизнь. Кстати, — добавил он, — это довольно-таки нелепо, не могу поверить, что мы до сих пор не представились: Элвис Палмер, к вашим услугам.

— Очень приятно, сэр, — сказал Джек, пожимая ему руку. — Меня зовут Джон Обри.

— Обри, — задумчиво протянул Палмер, — я совсем недавно вспоминал это имя в связи с черепахами. Могу я спросить, не родственник ли вы мистеру Обри, прославленному видом Testudo aubreii — самой удивительной из сухопутных черепах?

— Полагаю, да, в некоторой степени, — ответил Джек, изобразив на загорелом, обветренном и покрытом боевыми шрамами лице что-то вроде смущённой улыбки. — На самом деле, это создание назвали в мою честь, однако я не силён в таких вопросах. Я хочу сказать, открытие этой черепахи — не моя заслуга.

— Боже мой! — воскликнул Палмер. — Значит, вы — капитан Обри из военно-морского флота, и вы наверняка знакомы с доктором Мэтьюрином.

— Он мой близкий друг, — ответил Джек. — Мы много лет плавали вместе, и в эту войну, и в предыдущую. А вы с ним знакомы?

— Никогда не имел чести быть ему представленным, но изучал все его выдающиеся труды — не медицинские, конечно. Я всего лишь натуралист, причём дилетант. Моя работа — парламентские законопроекты, но я слышал его доклад в Королевском научном обществе, куда был приглашён одним из коллег, и присутствовал при его выступлении в Парижском институте.

— В самом деле? — сказал Джек. Из этих слов и некоторых других оговорок попутчика он теперь понимал, что Палмер являлся одним из представителей Парламента, которые разъезжают с одного места на другое, тех, для кого и существуют картельные суда.

— О да. Как вы, конечно же, знаете, его выступление было просто блестящим — мне даже не удалось уловить всё, что он говорил, среди оваций — но впоследствии я с огромным интересом и наслаждением прочёл опубликованный доклад. Какая глубина исследования, эрудиция, что за красноречие и вспышки остроумия! Должно быть, знакомство с таким человеком — большая честь.

Они говорили о Стивене до самого Ситтингборна и продолжили беседу во время прекрасного ужина.

— Вот бы он сейчас был с нами, — сказал Джек, глядя через бокал с бургундским на огонек свечи. — Он любит хорошее вино ещё больше, чем я, а вино этого года поистине благородно.

— Значит, он обладает и этим достоинством, в  придачу ко всем остальным — как я счастлив это слышать. Мне он кажется самым восхитительным и талантливым человеком. Дорогая моя, — обратился он к румяной, как роза, хозяйской дочке, — полагаю, нам не помешала бы ещё одна бутылка.

Джек мог бы возразить, что у Стивена нет чувства времени и дисциплины, и что он способен на язвительные реплики, но вместо этого ответил:

— И как вы только что отметили, он потрясающе остроумен при случае. Довелось мне услышать от него лучшую шутку в моей жизни, выданную с полузалпа без очистки палуб и команды «Свистать всех наверх». Хотелось бы воспроизвести ее точно, иногда я в ней путаюсь — такая она тонкая, и становится не так смешно, если приходится разъяснять. Сперва я должен отметить, что на флоте у нас есть две коротких вахты всего лишь по два часа каждая. Их называют первой и последней собачьими вахтами. Вышло так, что во время блокады Тулона на борту был штатский, не понимавший нашего образа жизни, и как-то раз за обедом он поинтересовался, почему именно собачьи вахты? Мы принялись объяснять, что они сдвигают время службы так, чтобы вахтенные левого борта стояли «могильную» вахту одну ночь, а правого — в другую, но он не это имел в виду. Почему же собачьи, интересовался штатский, почему короткие вахты называются собачьими. Тут мы все застыли, не в состоянии ничего сказать, пока Мэтьюрин неожиданно не вступил в беседу: «Разве вы не видите, сэр? Они же купированные». Мы это не вкурили вначале, но потом нас озарило: купированные, понимаете?

Теперь озарило и Палмера, обычно не смешливого человека, и он разразился таким взрывом хохота, что миловидная девушка со штопором в руке заглянула внутрь в изумлении.

Они засиделись над грецкими орехами, и пару раз Палмер заговаривал в неожиданно серьезном тоне, но передумывал. Они отправились в путь, огни экипажа врезались в темноту впереди, а дождь барабанил по крыше, создавая славное ощущение замкнутой уединенности, и лишь тогда Палмер озвучил, что у него на уме:

— Я гадал, капитан Обри, вот только что задумывался над тем, как я могу выразить свою признательность. — Джек пробормотал возражения, но Палмер продолжил: — И мне кажется, что с одной стороны, денежный подарок джентльмену в вашем положении будет очевидно немыслимым, даже если это приличная сумма, а с другой стороны, сведения, которые приведут к приобретению подобной суммы, или даже и большей, могут оказаться приемлемыми.

— Добрая мысль, — улыбнулся Джек в темноте.

— Намерение у меня, безусловно, благое, — продолжил Палмер, — но должен признаться, оно зависит от наличия определенного количества денег или же от друзей, которые могут их одолжить, или от кредита у агента или банкира, что в сущности одно и то же, поскольку всякому имеющему дается и приумножится, сами знаете, и только имеющему.

— Себя я бы не отнес к имеющим, — ответил Джек, — но и к нуждающимся не причислил.

В уме он уже перебирал дни скачек, дабы угадать лошадь, которую Палмер собирался порекомендовать, и был захвачен врасплох совершенно серьезно произнесенными словами:

— Как я рискну утверждать, вы в курсе, что переговоры об окончании войны уже ведутся некоторое время. Вот почему мы с моим патроном были в Париже. Они увенчались успехом. Мир подпишут в течении нескольких дней.

— Боже мой! — воскликнул Джек.

— Это правда, — отозвался Палмер. — И разумеется, можно размышлять над бесконечным множеством вопросов. Но мой непосредственный вывод — как только новость обнародуют, государственные облигации и множество коммерческих акций невероятно подорожают, некоторые из них — раза в два.

— Боже мой! — повторился Джек.

— Если купить сейчас, — заверил Палмер, — то можно получить огромную сумму до следующего расчетного дня. Можно взять взаймы или воспользоваться кредитом или подписать вексель с полной уверенностью.

— А разве это правильно — покупать в таких обстоятельствах? — поинтересовался Джек.

— Конечно же да, мой дорогой, — рассмеялся Палмер. — Так в Сити и делаются состояния. Ничего противозаконного или аморального в этом нет. Если вы знаете, что некая лошадь точно победит на скачках, можно посчитать, что неправильно на нее ставить, ведь вы забираете деньги у других. Но когда бумаги и акции растут, и растет ваша прибыль, вы ни у кого деньги не забираете. Растет благосостояние страны или компании, и вместе с ними — ваша прибыль, никому от этого нет вреда. Конечно, такое нельзя проделывать в очень большом масштабе, из опасений обрушить рынок ссудного капитала. Вы знакомы с рынком ссудного капитала, сэр?

— Я — точно нет, — ответил Джек.

— Я близко изучал его долгие годы, и уверяю вас, что в определенных случаях он становится  нервным, иррациональным и норовистым, как безрассудная женщина, склонная к припадкам. Волнения надолго выводят его из равновесия, что плохо влияет на государственный кредит. В таких случаях правительство допускает к важной информации только малое число людей, и на каждого возлагаются надежды, что он будет действовать осмотрительно и не выйдет за рамки.

— А что могут счесть излишком?

— Свыше пятидесяти тысяч в в государственных облигациях скорее всего вызовет неодобрение. Инвестиции в коммерческие акции, конечно, могут быть широко распределены и поэтому меньше возмутят рынок, но даже в таком случае не думаю, что сделки на большие суммы будут одобрены.

— Меня вряд ли сочтут неосмотрительным, — рассмеялся Обри и затем, гораздо более серьезным тоном, продолжил: — Я невероятно признателен вам, сэр. Так случилось, что у меня есть некоторое количество призовых денег на руках, и как и большинство людей, я был бы рад видеть их рост. Могу ли я поговорить обо всем этом с Мэтьюрином?

— Ну что же до этого, — ответил Палмер, — то боюсь, так не пойдет, поскольку информация совершенно конфиденциальная. По этой же самой причине, если вы решите покупать, то не должны делать это через одного посредника, только через нескольких — скажем, через своего призового агента, банкира и пару биржевых брокеров. Рынок крайне чувствителен к внезапным покупкам во времена всеобщей вялости, а особенно к покупкам одним лицом. С другой стороны, вы можете уговорить доктора Мэтьюрина, и может быть еще одного-двух своих лучших друзей немного прикупить. Вы можете уговаривать со всем упорством, но не ссылаясь ни на чей авторитет и не предавая, конечно, мое доверие. Доктор Мэтьюрин разбирается в биржевых делах?

— Очень сильно в этом сомневаюсь.

— Ну, такой философский ум вполне может созерцать Сити и наблюдать конфликт жадности и страха в умах его обитателей, чьим символом служат биржевые курсы. Но в любом случае, он, возможно, захочет просмотреть список ценных бумаг, которые готовы вырасти в цене, или о которых так хотя бы говорят. Я бы очень хотел выразить ему свое уважение, пусть и с такого расстояния. Вы, может быть, тоже сочтете список полезным: это плод долгих исследований.

Список все еще лежал в кармане у Джека, когда на следующий день он вошел в клуб, но теперь листок пестрел отметками, зачеркиваниями и большим количеством комментариев.

— Добрый день, Том, — поприветствовал он швейцара. — Есть письма для меня?

— Добрый день, сэр, — ответил Том, бросая взгляд на полку. — Нет, сэр. Сожалею, но ни одного.

— Хорошо, хорошо. — не стал расстраиваться Джек, — подозреваю, что времени прошло недостаточно. Ты не видел доктора Мэтьюрина?

— Доктора Мэтьюрина? О нет, сэр. Я даже не знал, что он в Англии.

Обри поднялся наверх. Чувствовал он себя радостным, но очень усталым: легко на душе, тяжело телу. Ночь, большая часть которой прошла за разговорами в дороге, не принесла отдыха. Ходьба по мощеным, не качающимся под ногами улицам после столь длительного плавания выматывала физически, а эмоции дня и ночи — и того сильней. Первый визит он нанес своему поверенному. Здесь Джек выяснил, что ни одно из дел не решилось ни в ту, ни в другую сторону, все осталось, в основном, в прежнем состоянии, разве что удалось узнать мнение двух видных барристеров по первому делу. Ни одно из них не было в целом неблагоприятным, и, возможно, дело могло разрешиться в начале следующей сессии суда.

По крайней мере, он мог не бояться ареста и помещения в долговую тюрьму, так что Джек направился прямиком к своему призовому агенту. Там он провел в делах все утро, гораздо плодотворнее, чем рассчитывал, благодаря захваченным на Адриатике призам, названия которых за давностью уже почти забыл, а потом зашел в банк, где его осыпали комплиментами. Обри провел некоторое время с одним из младших партнеров банка, и когда они вместе спускались по лестнице, Джек отметил, что необходимо позвать кассира — у него осталось при себе совсем мало денег. Мистер Хоар сделал шаг к конторке и произнес:

— Это капитан Обри из королевского флота, думаю, мы найдем для него золото.

Практически всем уже много лет приходилось обходиться бумажными купюрами, но Джек вышел из банка с двадцатью пятью гинеями — приятная тяжесть в кармане, ощущение реального, осязаемого богатства. Позже, поев мяса в трактире, он отправился к двум разным брокерам, своему и отцовскому. Второго он раньше не встречал и сразу же пожалел о знакомстве. Мистер Шейп отличался всем тем хвастовством и самоуверенностью, которые присущи третьеразрядным типам из Сити — не настоящий брокер, не член Биржи, но делец со стороны. Даже для столь непривычного к бизнесу человека, как Джек, был очевиден витавший вокруг него неистребимый дух непрофессионализма.

Тем не менее, делец пытался быть дружелюбным и сообщил Джеку, что генерал Обри в городе – он видел его не далее как несколько дней назад, и пожилой джентльмен «боек как всегда». Шейпу также очень хотелось бы узнать, зачем покупается именно такой портфель ценных бумаг, и маклер делал множество намеков. Но в этом не преуспел — Джек умел принимать довольно-таки неприступный вид, и на прямой вопрос самоуверенности у Шейпа не хватило.

После этой малоприятной интерлюдии Обри вернулся в наемном экипаже в Уайтхолл. Он кивнул адмиралтейству, этому кладезю величайшей радости и глубокого беспокойства, и прошел через парк Сент-Джеймс в клуб. Лондон он любил, и прогулка ему понравилась, но слишком измотала. Джек послал за шампанским и устроился с кружкой в мягком кресле рядом с выходившим на улицу окном. В нем снова начал бить родник жизни, окутывая побитые пятки и натертые ступни. Жизнерадостность и даже энтузиазм раннего утра возвращались все быстрее, пока он размышлял о гигантском количестве дел, завершенных за прошедший день. Сейчас ему надо было бы собраться, встать и отправиться в «Грейпс». Там, может быть, ждет письмо от Софи, а может, он наткнется на Стивена. Ну, или по крайней мере получит о нем весточку.

Джек улыбнулся, но улыбку с его лица стерло приближение Эдварда Паркера, бывшего товарища по плаванию.

Джек не имел ничего против Эдварда Паркера, но не хотел ни от кого выслушивать соболезнования по поводу «Сюрприза». Тем не менее, выход из положения нашелся. Паркер был довольно неплохим моряком, храбрым и успешным, он принадлежал к хорошо известной морской династии и мог рассчитывать на постоянную занятость и в конечном итоге — на адмиральский флаг. Помимо всего прочего он был стройным и мужественным, постоянным объектом женского внимания. Но себя он ценил лишь за два качества, которыми вовсе не обладал — умение ездить верхом как парень из поэмы и способностью перепить кого угодно.

— Ох, Обри, — воскликнул он, — как печально было услышать о «Сюрпризе».

— Не беспокойся, — отозвался Джек. — Сегодня день святого Гропера, покровителя пьяниц, в этот день ныть не дозволено. Вильям, кружку того же самого для капитана Паркера. Клуб мог похвастаться особенно элегантными серебряными кружками, а эта, на сверкающем подносе и покрытая изморозью, смотрелась еще лучше.

— За святого Гропера, — поднял кружку Джек, — и за его бессмертную память, одним глотком. Не пролей ни капли.

Паркер решительно принялся за дело, но он весил девять стоунов против шестнадцати Джека и не слонялся по Лондону весь день. Хотя вторую кружку он предложил сам, но это его и погубило: посидев некоторое время с застывшей на бледном лице неестественной улыбкой, Эдвард пробормотал едва связные извинения и поспешил прочь из комнаты.

Джек откинулся в кресле и стал созерцать вечерний прилив на улице Сент-Джеймс. Во дворце давали затяжной дневной прием, и в толпе виднелось много необычно пышно одетых офицеров, сплошь багрянец и золото, сверкающее серебро и перья, как у Агамемнона. Они спешили в сторону Пикадилли, опасаясь надвигающегося ливня. Более предусмотрительных сопровождали слуги с зонтами, а некоторые, подобрав сабли и бренча шпорами, неслись в тот или другой клуб. На улице располагалось несколько клубов, и практически напротив окна Джека — “Баттонс”, к которому принадлежал генерал Обри.

Джек в нем тоже состоял, но почти не бывал там, невысоко оценивая общество — исключительно богатые люди, гораздо больше герцогов, нежели в других местах, и слишком уж много подлецов, причем некоторые из отличных семей.

Как только офицеры достигли своих убежищ, улицу снова заполонили штатские. Джек с сожалением заметил, что славные пестрые одежды его юности все больше и больше сдают позиции черным. Хотя и подходящие в определенных случаях, они придавали улице траурный дух. По правде говоря, то там, то сям мелькали бутылочно-зеленый, бордо и ярко-синий, но дальняя сторона улицы больше не напоминала цветник. К тому же почти вся молодежь вырядилась в рейтузы.

Мимо проплыло  немало знакомых лиц. Бленкинсоп из министерства иностранных дел, превосходно выглядит. Уадден, хэмпширский сосед и отличный человек, но сейчас выглядит далеко не счастливым верхом на недавно купленной лошади, которая идет в сторону часовой башни, вся в мыле и как-то боком. Как только пробило полчаса, скотина (легкий гнедой мерин) издала что-то вроде вопля и понеслась в узкую аллею рядом с «Локс»[11]. Обри разглядел, как Уадден выбрался оттуда, понурив голову и, видимо, бросив лошадь. Увидел он, и как Рэй из адмиралтейства и какой-то мужчина, чьего имени вспомнить не удалось, зашли в “Баттонс”, оба в черном, за ними последовало еще больше людей в черном, а потом мелькнул старый, хорошо знакомый ярко-синий, и без особого удивления Джек узнал своего отца.

Когда-то было возможно полюбить генерала Обри, раз уж он женился на необыкновенно милой женщине, матери Джека. Но последние лет двадцать, а то и больше, к нему даже собственные собаки привязанности не питали. Его разум был практически целиком захвачен намерениями раздобыть денег с помощью различных уловок. Однажды он вырубил весь лес на своих землях, хотя деревья даже и наполовину не выросли, Джеку было очень обидно, а прибыли генерал практически не получил.

Сейчас он связался с какими-то очень странными созданиями, промышлявшими на стыке банковского дела, страхования и строительства. А еще он лишил Джека шанса унаследовать обедневшее, но подлежащее восстановлению поместье, женившись на молочнице, — он отписал ей громадную сумму и произвел на свет еще одного сына.

Но все же Джек отличался сильным чувством сыновней почтительности, и поэтому написал записку, в которой убеждал отца вложить все до последнего пенса в ценные бумаги из списка Палмера, отметив, что источник рекомендаций не может быть раскрыт и должен оставаться в секрете. Он намеревался просто передать письмо, не более, но увидев, как костлявая высокая фигура хватается за перила, чтобы взобраться на ступени, пробормотал: «К черту, он в конце концов мой отец, надо же спросить у него, как дела». «Если ты это сделаешь, — ответил слегка затуманенный голос рассудка, — то тебе придется отвечать на вопросы». «Ничего подобного, — возражал Джек, — мне только нужно сказать, что я обязан молчать — дал слово, — чтобы он понял», — и покончив с вином, он отправился на противоположную  сторону улицы.

— Джек, как жизнь? — вскричал генерал, узнав его. — Ты был далеко?

— Да сэр, на Тихом океане.

— А теперь вернулся. Славно, славно. — Генерал выглядел довольным. — Не побоюсь сказать, что София была рада тебя видеть, — продолжил генерал. Он был очень доволен собой, что вспомнил ее имя, и даже спросил у Джека, чего тот желает.

— Вы очень любезны, сэр, но я только что выпил три кружки шампанского, практически на пустой желудок, и отчетливо это чувствую. Но возможно, выпью кофе.

— Чушь, — воскликнул его отец. — Не будь проклятым сосунком. Хорошее вино еще никогда никому не навредило. Продолжим шампанским.

Пока они опустошали первые бокалы, Джек вежливо поинтересовался насчет своей мачехи и ее сына.

— Пара глупых сучек, вот кто они, вечно плачутся, — отозвался генерал. Он налил еще вина и после паузы повторил: — Не побоюсь сказать, что София будет рада тебя видеть.

— Надеюсь на это, — ответил Джек, — но я еще не был дома. Отличное вино, сэр, фруктовее нашего. Нет, дома я не был, картель высадил меня в Дувре, и я подумал, что вначале лучше побывать в Лондоне.

— Припоминаю, что твой лейтенант-бабник командовал как-то картельным судном. Как его звали?

— Баббингтон, сэр. Но теперь капитаном был Гарри Тэннан.

— Сын Харбрука? Ага, так значит картельным судном командует Гарри Тэннан, так?

— Да, сэр, — отозвался Джек, сожалея о том, что он упомянул проклятую лохань. Он совсем позабыл, как любит его отец подхватывать какой-нибудь незначительный кусочек информации и досаждать им до смерти. — Можем ли мы присесть в тихом уголке южной комнаты? Мне нужно рассказать кое-что очень важное о покупке акций.

— Какого дьявола? — ответил генерал, внимательно глядя на него. — Тогда пошли, и вино захвати. Но говори быстро, я кое-кого жду. Где ты достал это ужасное пальто? — спросил он, показывая путь. — Надеюсь не пугало огородное обокрал?

В южной комнате Джек напомнил сам себе: «лучше бы мне много не говорить». Он сел за письменный стол и быстро воспроизвел суть своего письма.

— Вот, сэр, — сказал он, передавая листок отцу. — Я настоятельно рекомендую вам вложить в это каждый пенни.

И в самых ясных выражениях, которые пришли в голову, он подчеркнул анонимную, совершенно конфиденциальную природу этих сведений. Он предупредил, что не может ответить на вопросы, и подчеркнул, что дал слово, пообещав не распространять эту информацию дальше двух ближайших друзей. Это дело чести.

Генерал смотрел на него проницательным, испытующим взглядом, пока Джек не закончил, потом открыл было рот, но до того, как из него вылетело хоть слово, лакей возвестил о прибытии его гостей.

— Оставайся тут, Джек, — скомандовал генерал, опуская пустой бокал.

Несколько минут спустя он привел в комнату троих. С упавшим сердцем в одном из них Джек узнал биржевого маклера отца, а двое других оказались вычурно одетыми типами того сорта, который он слишком часто лицезрел в доме своего детства. Он вспомнил, что когда отец хотел впечатлить подобных приятелей, то приводил их сюда — показать герцога-другого.

— Это мой сын, — воскликнул генерал, — хотя по его возрасту не догадаешься. Первый раз я женился очень молодым, совсем юнцом. Он пост-капитан в королевском флоте и только что вернулся домой из плавания. Вчера высадился в Дувре с картеля, и уже дает старику советы насчет инвестиций, ха-ха-ха. Джеймс, большую бутыль того же вина!

— Мы с капитаном — старые друзья, — влез в разговор брокер, потрепав Джека плечу явно против его воли. — И хочу сказать вам, генерал, в инвестициях он разбирается очень хорошо.

— Так вы прибыли с картелем, сэр, — произнес один из гостей. — Тогда, может, расскажете нам последние парижские новости? Господи, а вдруг Наполеон все-таки умер? Господи, а вдруг война подошла к концу? Только подумайте!

— С картелем? — встрепенулся маклер, пропустивший первое упоминание этого факта.

— Разбирается в инвестициях? — удивился генерал, и они оба уставились на Джека.

Вино прибыло, пробка вылетела.

— Всегда говорил, ничто не сравнится с шампунем, — пробормотал один из генеральских гостей.

Джек сидел, пил вино наравне с другими и уворачивался от вопросов до тех пор, пока бутылка не опустела. Когда спросили его мнение о ходе войны и ее возможной продолжительности, он пробормотал серию банальностей. Себя он слышал как бы со стороны, и не без удовлетворения. Но когда отец предложил всем отправиться в Воксхолл[12], Джек наотрез отказался.

Сыновняя почтительность имела свои пределы (и они были давно превзойдены), к тому же имелось прекрасное оправдание.

— Я не вполне подобающе одет для выхода в город, — ответил он, — и уж тем более не для Воксхолла в пристойной компании.

— Может, и нет, — подтвердил один из гостей, тот что был попроще, пьянее и богаче одет. — Но все прощается нашим славным морякам. Пойдемте. Там же так весело, только подумайте!

— Спасибо за вино, сэр, — поблагодарил отца Джек. — Доброй ночи, джентльмены. — Он поклонился и, четко зафиксировав взгляд на двери, вырулил прямо на свежий воздух, выпрямившись, закостенев, не дыша и ни на дюйм не отклоняясь от выбранного курса.

Глава пятая

Стивен Мэтьюрин свернул со Стрэнда вниз к вольностям округа Савой. Дорога была знакомой, настолько знакомой, что ноги сами избегали самых крупных трещин в мостовой, чугунной решетки, как-то раз провалившейся под его скромным весом прямо в угольный подвал, и полных грязи сточных канав. Тем лучше, поскольку разум Стивена унесся вдаль: он, как Джек подметил, очень сильно беспокоился насчет Дианы, так беспокоился и опасался, что отправился в «Грейпс», дабы переодеться и побриться, прежде чем предстать на Халф-Мун-стрит. Заодно здесь он мог услышать о ней хоть что-то — Диана и домовладелица миссис Броуд были хорошими подругами, и обе уделяли слишком много внимания белью Мэтьюрина.

Стивен задумался и потому, завернув за угол к гостинице, потрясенно замер, не увидев ничего, кроме отгороженной от улицы обгорелой дыры. В подвале сияла дождевая вода, несколько обуглившихся балок обозначали уровень пола, а в нишах стенных шкафов выросли трава и папоротник.

Жилые дома с обеих сторон с виду не пострадали, равно как и магазины на вестминстерской стороне улицы — оживленные, деловые, с торопящимися туда-сюда людьми, будто бы в ужасном зрелище не было ничего необычного. Стивен перекрестился, дабы проверить свой курс и точно убедиться — это руины «Грейпс», а не пространственная иллюзия. И пока стоял, он почувствовал мягкий нажим на ногу. Обернувшись, он увидел грубую уродливую шавку, виляющую хвостом, с пастью, растянутой в такой гримасе, которая могла обозначать как радость, так и ярость.

Стивен сразу же узнал дворняжку мясника. Пес не был беспризорным, он принадлежал только мяснику, но частенько проводил время со Стивеном, и между ними образовалась прочная, проверенная временем привязанность.

— Так это ж сам доктор, — услышал он мясника. — Я так и подумал, увидев, как пес трясет головой и расшаркивается, будто Панч и Джуди[13]. Вы ищете бедный старый «Грейпс», я подозреваю.

Пожар случился примерно в то время, когда «Сюрприз» отбыл из Гибралтара. Никто не пострадал, но страховая компания оспорила выплату, а миссис Броуд не может отстроиться заново, пока не получит страховку. Пока что она уехала к друзьям в Эссекс, и вся округа по ней скучает.

— Каждый раз, как смотрю в эту сторону, — пожаловался мясник, указывая ножом, — так чувствую, будто весь Савой ранен.

Да, это рана, и рана неожиданная, размышлял Стивен по пути на север. Он и не подозревал, как много это тихое место для него значит, да и в «Грейпс» оставались довольно важные коллекции, в основном птичьих шкур, много книг... Гораздо более глубокая рана — «Миссис Мэтьюрин здесь больше не живет», — нанесенная на Халф-Мун-стрит, оказалась не столь внезапной и меньше его шокировала.

Стивен уверенно направился в сторону улицы Сент-Джеймс, заверяя себя «Я не буду ничего чувствовать до тех пор, пока не получу подтверждений: есть тысячи возможных объяснений».

В клуб Джека Стивен по своей воле не вступил бы, но Диана настаивала: она заставила многих своих друзей и Джека поддержать его кандидатуру, и вот уже какое-то время Стивен состоял членом этого клуба.

— Доброе утро, сэр, — поприветствовал его швейцар. — У меня для вас несколько писем и чехол с мундиром.

— Благодарю, — ответил Стивен, забирая письма.

Единственное из них, имевшее значение, лежало сверху, и он сломал печать, поднимаясь по лестнице. Начиналось оно так:

Зачем давнишний и пустой

Супружеский обет

Все связывает нас с тобой,

Коль страсть сошла на нет?[14]

Плотный текст со множеством подчеркиваний, втиснутый между стихами и последним абзацем, сложно было разобрать при таком освещении. В последнем же абзаце строчки отстояли друг от друга, писали его спокойно и другим пером: «Твой парадный мундир пошили сразу, как только ты отбыл, и чтобы не оставлять его в «Грейпс», где мыши и моль множатся непомерно, несмотря на все старания славной миссис Броуд, я пошлю его в клуб.

И, Стивен, умоляю тебя, не забывай носить в Англии теплую фланелевую нательную рубашку и кальсоны. Несколько ты найдешь поверх мундира, а несколько — под ним».

Эти слова он проглотил еще до того, как поднялся на лестничную площадку. Письмо Стивен положил в карман, вошел в пустую библиотеку и стал просматривать остальные.

Одно оказалось просьбой о займе, который надлежало передать с посланником, два — приглашениями на давно уже переваренные обеды, а в двух рассказывалось о малых буревестниках. Эти Стивен прочел внимательно, после чего вернулся к письму Дианы. Ему следовало знать, писала она, что выставлять напоказ свою рыжую дамочку по всему Средиземноморью и даже не пытаться как-то завуалировать свое поведение, означает наносить ей прямое и открытое оскорбление. О моральной стороне дела она не говорила — это не в ее обыкновении, да и в любом случае пустословия о морали можно спокойно оставить окружающим, но подчеркивала, что не ожидала от Стивена такого неделикатного поступка. Или, раз уж он наделал в припадке сумасбродства таких глупостей, то она ожидала бы оправданий, которым можно хотя бы на словах поверить. На этом месте Стивен остановился и попытался найти дату письма — ее не было. Любая женщина с характером, продолжала Диана, негодовала бы на ее месте.

Даже леди Нельсон, куда более кроткая, нежели Диана, обиделась на подобное, хотя в том случае и имелось благопристойное прикрытие в виде сэра Уильяма. Она признает, что невзирая на все недостатки Стивена, никак не ожидала от него подобной гнусности. Хорошо известно, что так поступают обыватели, когда страсть сошла на нет, но Диана никогда не видела в Стивене обычного человека. Она никогда не забудет его доброты, и никакое негодование не разрушит их дружбы, но как же она рада, ох как она рада, что они не обвенчались в англиканской или католической церкви. Затем, явно после паузы и другим пером она добавила, что не стоит думать о ней плохо, а затем — постскриптум насчет белья.

Стивен не стал бы думать о ней плохо, как не подумал бы дурного и о улетевшем на волю соколе, вообразившем себя обиженным — знал он крайне гордых, своенравных соколов, страстно привязывавшихся и моментально оскорблявшихся, но сердце его кровоточило, и он горевал. Сначала нахлынуло ошеломляющее горе от столь опустошающей утраты, Стивен стиснул руки и зашатался, а потом — горе собственно по Диане. Знал он ее долго, но из всех безумных метаний, из всех coup de tête[15], которым он был свидетелем, это грозило стать самым бедственным. Сбежала она с Ягелло, литовским офицером на шведской службе, давно и открыто восхищавшимся Дианой.

Ягелло — осел. Высокий, красивый, златовласый осел, обожаемый девицами и хорошо принимаемый мужчинами за радостную искренность и простоту. Но безнадежно непостоянный осел, неспособный сопротивляться искушениям и постоянно ими окруженный — мало того, что богат, так еще и до абсурда привлекателен. Верности от него ждать не следовало — он был гораздо младше Дианы. Брак между ними был невозможен — что бы Диана ни считала, церемония на борту ЕВК «Эдип» имела законную силу. Активная светская жизнь для нее была важна не меньше пищи и воды, но вряд ли шведское общество будет благосклонно к незамужней иностранке, чей единственный покровитель — юный дурашливый гусар.

Мысли о судьбе Дианы лет через пять или даже меньше вызвали у Стивена сердечную боль. Единственный луч света, который он нашел в этой тьме — это то, что она независима, ей не нужно полагаться на чью-то щедрость.

Но и в этом особой уверенности не было — когда-то у нее водились деньги, но инвестировала ли она достаточно, чтобы обеспечить себе разумный доход на всю оставшуюся жизнь, Стивен не знал. Впрочем, вероятность такая имелась благодаря ее толковому советнику и другу, банкиру Натану. Стивену он тоже был по душе. Надо расспросить Натана — решил он, и, устраиваясь в кресле, и почувствовал, как край проклятой бронзовой шкатулки уперся ему в бедро. Она была привязана к поясу длинным хирургическим бинтом (Стивен как-то забыл компрометирующие секретные документы в экипаже); с ней тоже надо наконец-то разобраться.

Стивен размышлял. Холодный мыслительный процесс оказался драгоценным отдыхом от суматохи чувств, от страстных беззвучных восклицаний, едва связных протестов против несправедливости происходящего и повторов имени Дианы. Стивен встал, подошел к письменному столу и написал: «Доктор Мэтьюрин свидетельствует свое почтение и будет счастлив ожидать сэра Джозефа Блейна так скоро, как ему будет удобно». К удивлению Стивена, рука у него так дрожала, что слова едва можно было разобрать. Он старательно переписал все заново и отнес вниз, чтобы письмо доставили — но не в адмиралтейство, а в собственный дом сэра Джозефа на Шеферд-Маркет.

— О, Стивен, вот ты где, — воскликнул появившийся в этот момент Джек. — Как я рад тебя видеть! Как же так получилось с бедным старым «Грейпс»? Ну, хотя бы никто не пострадал. Давай поднимемся наверх, мне нужно тебе сообщить кое-что важное.

— Какой-то из исков завершен?

— Нет-нет, речь не об этом. В юридическом плане ничего не сдвинулось с места. Кое-что совсем другое — ты удивишься.

Библиотека все еще пустовала. Стивен, сидя спиной к окну, наблюдал за выражением лица Джека, оживленного и светящегося предвкушением того, как он преподнесет другу целое состояние.

— Суть в том, — завершил рассказ Джек, — что вложения нужно сделать в ближайшие несколько дней. Вот почему я так рад застать тебя прямо сейчас. Я уже собирался идти на Халф-Мун-стрит, дабы отдать тебе список, на случай если ты окажешься там.

На подносе принесли записку для доктора Мэтьюрина.

— Извини, Джек, — произнес Стивен и отвернулся к окну. Он прочитал, что сэр Джозеф будет более чем рад видеть доктора Мэтьюрина после половины седьмого, и, повернувшись лицом в комнату, заметил обеспокоенный взгляд Джека.

— С тобой дурно обошлись, Стивен? Присядь и позволь заказать тебе бокал бренди.

— Послушай, Джек. Диана сбежала в Швецию.

Повисла неловкая пауза. Джек тут же подумал, что явно не обошлось без Ягелло, но понять такого не мог, как не мог и придумать достойный комментарий. Стивен продолжил:

— Она подумала, будто Лаура Филдинг — моя любовница, и раз я ее демонстрировал по всему Средиземноморью — это намеренное или, по крайней мере, бессердечное оскорбление. Скажи, все и правда так выглядело? Разве я казался любовником Лауры?

— Я думаю, что в целом так и считали — выглядело похоже...

— Но я же объяснил все, насколько мог, — пробормотал Стивен себе под нос. Он уставился на часы, и хотя стрелки были отчетливо видны, не мог разобрать, который час.

Весь его разум целиком захватил вопрос: «Она сбежала до или после того, как Рэй передал ей письмо? Вот что я должен выяснить».

— Который час?

— Полшестого.

«В адмиралтействе я его не застану, — размышлял Стивен. — Загляну-ка я к нему домой. Это довольно близко к Натану. Хватит времени на обоих, если поспешить».

— Джек, — уже вслух произнес он, — большое спасибо за совет насчет паев и акций, меня до глубины души тронула твоя доброта. Скажи, дружище, ты полностью уверен?

Джек кивнул.

— В таком случае, мне нет смысла спрашивать, какие справки ты наводил о своем информаторе.

— Ему можно верить. Он знает тебя, знает даже про Testudo aubreii.

— Правда?

Стивен замер, задумавшись на мгновение. Тот человек ничего бы не приобрел от обмана, а если информатор сам ошибался, то все равно на руках оставались акции — убытком стали бы только комиссионные брокеру.

— Я должен тебя покинуть. Нужно нанести несколько визитов.

— Потом ты поедешь в Эшгроу, разумеется, — как само собой разумеющееся произнес Джек, — Софи будет так счастлива тебя увидеть. Вначале я думал насчет воскресенья, из-за приставов, но мы можем уехать завтра, если тебя это устраивает.

— Сомневаюсь, что освобожусь до вторника.

— Значит, мне придется побыть здесь чуть дольше. Ну что ж, тогда во вторник.

Первый визит оказался неудачным. Стивен назвался, но через несколько минут выяснил, что мистера Рэя нет дома. «Я почти забыл, — рассуждал он под мелким дождем, — что Рэй должен мне гигантскую сумму. Мой визит мог вызвать большие затруднения».

Второй визит оказался столь же неудачным. По сути, он вообще не состоялся. Еще до того, как Стивен добрался до дома, ему пришло в голову, что Натан, как и все их общие знакомые в Лондоне, знает об их расставании, и как ее личный советник сочтет непозволительным что-либо говорить о ее делах. Стивен позвонил в колокольчик и был почти рад услышать, что мистера Натана нет дома. Но дома оказался его младший брат Меир, он стоял в прихожей, и когда Стивен, несмотря на усиливающийся дождь, категорически отказался от экипажа или портшеза, Меир насильно впихнул ему в руки зонт — величественную конструкцию из ткани и китового уса.

Под его развесистыми полями Стивен проложил себе дорогу через спешащую, толкающуюся толпу к тому месту, где его ждал багаж, поскольку последний отрезок пути он проделал в дилижансе. Здесь дорогу особенно густо покрывала полужидкая грязь, конский навоз и отбросы. Мальчишка расчистил перед ним дорогу метлой, и как будто Красное море расступилось перед Моисеем. На тротуаре напротив мальчонка остановился и крикнул:

— Не забудьте о чистильщике, ваша милость.

Стивен сунул руку в один карман пальто, потом в другой.

— Прости, дитя, но подлые собаки оставили меня без гроша и без носового платка. Боюсь, при мне совсем нет денег.

— Тебе что, матушка никогда не говорила, что подтирку и кругляши нужно держать в карманах штанов? — нахмурившись спросил мальчишка. — Старый педик, сын хромой суки, — уже издалека добавил он, — долбаный рогоносец.

В конторе почтовых дилижансов Стивен достал портфель из своего рундука, дал указания, куда доставить его багаж и отправился в нелегкий путь на Шеферд-Маркет, держа портфель и одновременно управляясь с широким тяжелым зонтом при все усиливающемся ветре.

Зонт свидетельствовал о симпатии младшего Натана: Стивен немедленно вспомнил серьезное, внимательное выражение его лица, многозначительный тон, и в теперешнем подорванном состоянии ему показалось, что это напоминало разные формы сочувствия: бесполезные, неловкие, болезненные и неуклюжие.

— Надеюсь, сэр Джозеф не станет мне соболезновать, — пробормотал Мэтьюрин, приближаясь к двери, — думаю, что больше сочувствия я не выдержу. Несомненно, любезность требует выражения некоторой заботы, но не сейчас, Боже, не сейчас.

Однако сэра Джозефа не стоило опасаться. Приема теплей и радушней ожидать было невозможно, и в течение долгого времени не возникло ни малейшего намека, ни напряженности.

Когда они управились с очевидными темами о плавании и обменялись всякими слухами касательно энтомологов и деятельности Королевского общества, Стивен спросил о здоровье сэра Джозефа.

Интересовался он как врач, выписавший ему рецепт от сниженной потенции (эта тема приобрела определенное значение ввиду планировавшейся женитьбы Блейна), и Стивен хотел знать, как подействовало его лекарство.

— Подействовало самым удивительным и удовлетворительным образом, благодарю вас, — ответил сэр Джозеф. — Приап бы покраснел, глядя на меня. Но я отложил это дело. Поразмышляв о брачных узах, я понял, что хотя в теории в их пользу много чего говорится, но, пристально посмотрев на своих друзей, не увидел много счастья от этого обычая. Едва ли мне удалось найти хоть одну пару, радовавшую друг друга после нескольких месяцев. А после года или около того ссоры, борьба за моральное превосходство, разница в характерах, образовании, вкусах, аппетитах и сотнях других вещей ведет к ругани, напряженности, безразличию, откровенной неприязни, а то и к чему похуже. Лишь про немногих моих друзей можно сказать, что они счастливы в браке, а в некоторых случаях... — он замолк, очевидно сожалея о сказанном, и вернулся к созерцанию жуков, которых Стивен привез из Бразилии и Южного моря. Позже, после разговора о насекомых, сэр Джозеф добавил: — К тому же, но это исключительно между нами, я готов поведать, что та леди называла меня «мой старый франт». «Старого» я готов потерпеть, но есть что-то удивительно леденящее, заумное и провинциальное во «франте». Опять-таки, брак и разведка — плохие товарищи по ярму; не то чтобы я теперь сильно связан с разведкой, но все же.

— А вы не связаны? — спросил Стивен, глядя ему в глаза.

— Нет, — ответил Блейн, — не связан. Может, припомните, я посылал вам шифрованное предупреждение о неспокойных водах, штормах, скрытых течениях — вы тогда находились в Гибралтаре. Теперь все, что я предвидел, почти свершилось. Позвольте мне перемолвиться с мистером Барлоу по поводу нашего ужина, и после еды я расскажу вам все подробно.

— Могу я одолжить у вас носовой платок? Мне подрезали карман, когда я шел в «Белую лошадь».

— Надеюсь, вы утратили не столь уж много?

— Четыре пенса, грязный носовой платок и огромный кусок самоуважения. Я думал, что могу справиться с обычным карманником. Меня отягощал громоздкий и неуклюжий зонт, но это слабое оправдание. Карман обчистили так ловко, как будто я статуя или бревно. Позор.

На ужин им подали омара умеренных размеров, за которым последовал пирог с мясом каплуна, а потом — рисовый пудинг. Это блюдо оба очень любили, но сэр Джозеф в свой порции только поковырялся. Когда они перешли вместе с вином в библиотеку, Блейн продолжил:

— То, как вам обчистили карман, будто деревенщине, напомнило о моем промахе так отчетливо, что я потерял аппетит. Я старше вас, Мэтьюрин, опыта у меня гораздо больше, и все же меня одурачили. Еще сильнее меня злит то, что я не лучше знаю, кто меня так обыграл, чем вы — кто был тем карманником.

Он дал Стивену обстоятельный отчет о переменах в морской разведке. Сэр Джозеф все еще обладал благозвучной должностью, но в ходе одной из тех безмолвных схваток в Уайтхолле, которые переворачивают министерства с ног на голову, его лишили практически всей реальной власти. Пока еще он представлял адмиралтейство на заседаниях Комитета, но на повседневную деятельность департамента не влиял. В январе он упал вместе с лошадью на обледенелой сельской дороге; предполагалось, что он проведет в постели не более пары недель — но это оказалось на четырнадцать дней дольше допустимого. Его оппоненты провели три важных встречи, и когда сэр Джозеф приполз обратно, то обнаружил организацию полностью перестроенной. Сейчас почти всех его друзей или уволили, или отправили куда подальше на малопонятные должности.

Оставшимся не стоит надеяться на поддержку или повышение. У них забрали клерков, кабинеты отдали другим людям, а их самих загнали в гадкие дыры и уголки, дабы принудить к отставке; любые промахи малозначительных агентов использовались для их дискредитации. То же самое происходило с людьми, не занимавшими официальных должностей. К бесценным коллегам относились с неуважением, их вынуждали отступать в ссорах. Когда вы отправитесь в адмиралтейство, не удивляйтесь если вас попросят отдать ключ от служебного входа под предлогом, без сомнения, что будут менять замки. Сэр Джозеф ушел бы в отставку еще несколько месяцев назад, будь это обычный департамент и если бы не оставалось надежд в конце концов повернуть ситуацию к лучшему.

— Не могу передать словами, Мэтьюрин, как страстно я жажду вернуть правильный порядок вещей. И я буду стоять на своем, несмотря на все унижения, дабы этого добиться

— Когда вы говорите о своих оппонентах, вы их ясно представляете? — уточнил Стивен.

— Нет, и это меня сильно беспокоит. Бэрроу вернулся на пост второго секретаря, рискну предположить, вы это знаете, а мы друг друга никогда не привечали. На самом деле можно сказать, что после дела Уилсона мы постоянно сосуществовали в атмосфере взаимного недоброжелательства. Бэрроу — безмерно трудолюбивый и дотошный человек, любитель формальностей и деталей. Но его чинопочитание доходит до раболепия, он совершенно невежественен и практически неспособен разумно и в комплексе оценить какую-либо ситуацию. Поднявшись из низов собственными усилиями, он невероятно высоко ставит свои способности. Поэтому я вначале подумал, что вся эта реорганизация — просто попытка с его стороны заполучить больше власти, особенно с учетом того, что он держит этого амбициозного молодого человека Рэя в качестве своего главного советника. Но это ничего не объясняет. Бэрроу — мелочный человек, его идея славной победы — шесть дополнительных клерков и турецкий ковер. Конечно, Рэй, пусть он и непостоянный, неглубокий, да еще и педераст, намного умнее, но теперь, когда я оценил, как делаются дела и какой объем влияния, особенно со стороны казначейства, приведен в действие, мне кажется, что вся эта затея далеко за пределами их уровня. Я думаю, что ими манипулирует какой-то Макиавелли, может, в казначействе, а может, и в секретариате кабинета министров. Но кто он и какие преследует цели — этого я сказать не могу. Временами мне кажется, что все объясняет обычная ненасытная жажда власти, патронажа и стремления следовать своим путем. А иногда я воображаю, что чую если и не крысу, то довольно-таки зловредную мышь. Тем не менее, больше на эту тему я говорить не будут даже с вами, пока у меня не появится на руках чего-нибудь серьезнее подобных впечатлений. Разочарованный, злой человек крайне склонен преувеличивать опасность оппонентов. Но пусть не думают, что, лишив отчетов секций C и F и контакта с полевыми агентами, они меня отрезали от дел. Человек в моем положении обладает множеством старых верных друзей в других разведывательных службах, и с их помощью я доберусь до сути.

— Я очень обеспокоен по поводу того, что вы мне сообщили. Действительно очень обеспокоен. — И после паузы Стивен добавил: — Послушайте, Блейн. Перед тем как мы покинули Гибралтар, меня вызвал секретарь адмирала. Ему дали приказ сообщить мне, что правительство послало мистера Каннингэма в испанские колонии в Южной Америке на пакетботе «Даная» с крупной суммой в золоте. Были опасения, что ее мог захватить американский фрегат, разобраться с которым нас и отправили. Если бы мы повстречали «Данаю» в Атлантике, я должен был оставить мистеру Каннингэму золото, но извлечь гораздо более крупную сумму, спрятанную в его каюте без его ведома. Американцы на самом деле захватили «Данаю», но мы ее отбили по эту сторону мыса Горн. Я счел, что мои инструкции требуют поискать эту крупную сумму. Она обнаружилась в маленькой латунной шкатулке, которая сейчас при мне. Джек Обри отправил «Данаю» домой под командованием капитана Пуллингса, но поскольку имелась вероятность ее повторного захвата, я счел должным держать шкатулку на борту военного корабля, где риск ниже. Но некоторые аспекты этой ситуации заставляют меня беспокоиться. Печать на шкатулке сломалась, когда я доставал ее из тайника. Обстоятельства, предполагавшиеся в моей инструкции, не включали повторный захват пакетбота, и признаюсь, я превысил полномочия. Сумма, обнаруженная мной и Джеком Обри (он помогал мне разобраться с моряцкими указаниями направления поисков), оказалась взаправду огромной, гораздо больше той, за которую я готов отвечать или иметь при себе. К тому же я получил ваше письмо о тревожной и туманной атмосфере в Уайтхолле. Тем не менее, мы сложили все обратно в бронзовую шкатулку, запечатали крышку с помощью ключа от моих часов, и вот она, — Стивен похлопал по боку.

— Вы виделись с Бэрроу или Рэем?

— Нет. Я нанес визит Рэю домой, но его там не оказалось, да и в любом случае, дело было совершенно в другом, — спазм боли перечеркнул его обычно бесстрастное лицо, и на секунду Стивен поник головой. — Нет. С самого начала я не собирался отправляться в адмиралтейство, не повидав вас неофициально и не посоветовавшись с вами, теперь я вдвойне этому рад.

— Сумма действительно огромная?

— Сейчас увидите.

Стивен встал, снял пальто и сюртук, завернул сорочку и развязал бинт. Бронзовая шкатулка опять неожиданно упала, ее содержимое опять неожиданно рассыпалось, и опять сумма ошеломила их.

— Нет-нет, — пояснил сэр Джозеф. — К нам это отношения не имеет. Никакой связи с военно-морской разведкой. Сумма превосходит бюджет всего департамента. Масштаб другой — это предназначено для ниспровержения государства.

— А мне казалось, здесь меньше, — ответил Стивен. — Сомневаюсь, что тогда все правильно сложил. Мой разум был занят в основном пациентами. — Он помахал кипой векселей и процитировал: — «Напрасно герои могут сражаться, а патриоты бесноваться, если золото тайну от подлеца к подлецу иссушает». Ну, в таком количестве — точно.

— Боже мой! — произнес сэр Джозеф, все еще деловито ползая по полу. — Будь я так хорош в математике, как ваш друг Обри — а я помню, как у меня разболелась голова от его доклада перед Королевским обществом по поводу нового способа расчета покрытия звезд — я бы прикинул количество людей, которые нужны для переноски этой суммы в золоте. И вся она помещается в маленькой латунной шкатулке! Как же удобны бумажные деньги и векселя на предъявителя от молчаливых банков. Помните, как продолжается ваша строфа? — спросил он, поднимаясь с хрустом в коленях.

— Напомните мне, пожалуйста — отозвался Стивен, который очень уважал Блейна.

— О вексельный кредит! — продекламировал сэр Джозеф с ударением на слове «вексельный» и подняв вверх палец.

— О вексельный кредит! О лучший из лучшайших!

Коррупции он крыльев придает легчайших!

Один лишь листик армии поднимет,

Или к дальним берегам сенат задвинет.

Возможностей мильён невидимый лоскут в себе несет,

В тиши он покупает королеву иль короля продает...

— Возможностей мильён, это точно, — прокомментировал Стивен. — Вопрос в том, что мне с этими возможностями делать?

— Я считаю, что перво-наперво нужно составить опись. Давайте приведем бумаги в какое-то подобие порядка, а потом, если вы будете читать имена, даты и числа, я их запишу.

Опись заняла какое-то время, и в конце каждой страницы они прерывались на бокал портвейна. Во время одной из пауз сэр Джозеф заметил:

— Поначалу Бэрроу прямо-таки пресмыкался предо мной, но потом выяснил, что я тоже сын рабочего, и начал меня откровенно презирать. У Рэя хорошие связи, думаю, Бэрроу ценит его за это не меньше, чем за ум.

— Запечатать шкатулку заново? — спросил Стивен, когда они закончили опись.

— Можете попробовать. Только я не уверен, что в доме найдется хотя бы кусок бечевки. Не так давно я попытался упаковать посылку, но безуспешно.

— Мне ее отдать Бэрроу или Рэю? И должен ли я попросить расписку? — уточнил Стивен. На него нахлынула волна тяжелого умственного и душевного утомления, ему хотелось получить ясные указания, что делать дальше.

— Вам следует сказать, что вы желаете видеть меня, а когда вам откажут — спросить Рэя, поскольку последний раз вы контактировали с ним. Что же до расписки — нет, думаю, будет уместна определенная степень sancta simplicitas[16], безмятежная передача этого чудовищного состояния без претензий на освобождение от обязательств или формального признания. Расписка в любом случае будет бесполезной — если вас встретят с недобрыми намерениями, то всегда могут заявить, будто изначально в шкатулке было еще больше денег. Расписка окажется столь же бессмысленной, как и эта опись — у нее нет ни малейшей юридической силы. Но не мне вам объяснять, Мэтьюрин, что в делах разведки не всегда стоит строго следовать законам. — Он передал сургуч и держал свечу, пока Стивен запечатывал шкатулку, после чего продолжил: — Война привела к чудовищной утечке государственных средств, и казнокрадство продолжается. Огромные суммы проходят через различные руки в адмиралтействе, иные — весьма цепкие. Когда мистер Крокер занял пост первого секретаря — думаю, вы были за границей, да, далеко отсюда — он сразу заинтересовался делами Роджера Хорхаунда, которого прозвали «Веселым Роджером», и обнаружил, что тот присвоил не меньше двухсот тысяч фунтов. Не сказал бы, что в нашем департаменте такое творилось — знаете же, что первый секретарь практически не связан с разведкой, до последнего времени это были полностью мои дела. Песенка Веселого Роджера спета, но есть люди осторожнее и умнее Роджера. Иногда мне кажется, что захват нашего департамента может быть следствием страсти к наживе, или же это один из мотивов. Расходы наши невозможно строго контролировать, и с рук на руки передаются крупные суммы. Если дело именно в этом, тогда замешанные личности неизбежно присосутся к этому рогу изобилия. Не Бэрроу — хотя я и нахожу его совершенно неприятным, но в том, что он честен, я уверен. Он совершенно честный, хотя и дурак. А вот замешанные влипнут... искушение слишком велико… Но так уж вышло, что я в очень хороших отношениях с Натанами и их кузенами — они нас благородно поддерживали в ходе войны — и как только один из векселей попытаются учесть, я об этом узнаю. А самое главное — я узнаю, кто мои враги.

Затем последовало несколько замечаний по поводу финансового рынка, на которые Стивен едва ли обратил внимание, после чего сэр Джозеф продолжил со смешком:

— Какая элегантная ловушка! Если бы ее не существовало, я бы должен был выдумать ее сам. Но пришла бы мне в голову такая удачная мысль? Сомневаюсь. Скажите, дорогой Мэтьюрин, кто-нибудь знает, что вы собирались меня посетить?

— Никто. Может быть, за исключением швейцара в клубе — он отправлял мою записку.

— Что за клуб?

— «Блейкс».

— Я в нем тоже состою. Не знал, что вы в числе его членов.

— Я редко там бываю.

— Разумнее будет встречаться там. И, Мэтьюрин, вам стоит обезопасить себя. Может быть, я и ошибаюсь относительно дурных намерений, про которые сейчас говорил, но не будет вреда в том, чтобы предположить, будто я прав. Ваша позиция уязвима. Могу ли я предложить, чтобы вы продемонстрировали свою способность защищаться, своих союзников? Покажите, что вы не тот человек, которого можно безнаказанно подавить, унизить, сделать козлом отпущения. Не пойдете ли вы, например, на прием во дворец по случаю дня рождения? Герцог Кларенс там будет, и множество ваших высокопоставленных друзей.

— Может быть, — неубедительно пообещал Стивен. Он собрался уходить, засунув шкатулку в карман. Усталость затуманила его разум.

— И напоследок, могу ли я предложить, — произнес Блейн тихим, колеблющимся голосом, — чтобы вы отказались от задания по ту сторону Ла-Манша, если вам такое предложат?

— Стивен встрепенулся, снова весь внимание.

— Нет-нет, я не это имел в виду, — воскликнул сэр Джозеф, разглядев потрясенный и испуганный вопрос на его лице. — Я имею в виду только безответственную болтовню и неэффективность, что-то более зловредное будет чрезмерно смелым предположением. Пойдемте, я провожу вас до дома. Ночью улицы совсем небезопасны. Хотя на самом деле, если бы ваш карман снова потихоньку обчистили, это могло бы спасти нас от кучи бед.

Утром, пока еще ярким и ясным, хотя глаз моряка и видел «непогоду, собирающуюся с ост-норд-оста», Джек и Стивен шли через парк в адмиралтейство.

Капитан Обри, идущий по официальному делу, был в мундире, доктор Мэтьюрин как гражданский консультант оделся в приличный табачного цвета сюртук с покрытыми тканью пуговицами. Их проводили в приемную, где Джек провел так много часов своей жизни. Здесь уже разместилась дюжина офицеров. Большинство из них оказались лейтенантами и коммандерами — естественно, поскольку они составляли большинство офицеров. Очень многих из них обошли с повышением, так что Джек встретил несколько ровесников.

Один из присутствовавших ходил вторым лейтенантом на «Резолюшн» еще в те времена, когда Джек служил на нем мичманом.

Они с головой ушли в воспоминания о кормовом трюме, пока клерк не сообщил Обри, что первый лорд освободился.

Первый лорд, на свой примечательно леденящий и нечеловеческий лад, был рад приветствовать капитана Обри дома и сообщить, что Совет адмиралтейства, после того как мистер Крокер озвучил его донесение, рад слышать, что экспедиция в Южное море завершена удовлетворительно и «Сюрприз» пришел домой в столь хорошем состоянии. Он с сожалением вынужден сообщить Обри, что в настоящий момент нет подходящей командной должности, но его будут определенно иметь в виду при наличии вакансии. С еще большим сожалением он вынужден сообщить, что Совет решил списать «Сюрприз», поскольку знает, как привязаны моряки к своим кораблям.

— Действительно, милорд. Никогда не было корабля, подобного «Сюрпризу». Я на нем служил с юных лет, и мы все его очень любим. Но надеюсь, мне удастся его купить. Я думаю, что за него не запросят кучу денег.

— Давайте будем надеяться хотя бы на умеренную цену, ради блага военно-морского бюджета, — ответил Мелвилл, внимательно рассматривая Джека Обри.

Морские офицеры перед беседой в адмиралтействе частенько подкрепляли свой дух бренди, ромом или даже джином, но с Джеком это было не так. Отсутствие возмущения после таких новостей (смягченных информацией о предстоящем мире, при котором фрегату все равно делать будет нечего), его отношение и выражение лица были вызваны радостью при мысли о будущем богатстве, а через несколько дней он снова увидит Софи и скажет ей, что все их тревоги подошли к концу.

— Напоследок, милорд, — попросил Джек, вставая, когда беседа подошла к концу, — могу ли я замолвить словечко за Тома Пуллингса, очень хорошего моряка, коммандера без корабля. Он вызвался привести домой «Данаю».

— Буду иметь в виду. Но как вы знаете, Уайтхолл заполнен коммандерами, каждый из которых славный моряк и будет рад шлюпу.

Мелвилл дошел до двери вместе с Джеком, и перед тем как выйти, Обри задал вопрос:

— Теперь, когда официальная беседа завершена, могу ли я спросить, как поживает Хинидж?

Хинидж Дандас приходился Мелвиллу младшим братом, и упоминание о нем вызвало гримасу неудовольствия.

— Хинидж в Портсмуте, присматривает за оснащением «Эвридики» перед отбытием на Североамериканскую станцию. Отплыть он должен через месяц, но чем скорее, тем лучше. Хотелось бы мне, Обри, чтобы вы как друг смогли открыть ему глаза на то, насколько его безнравственность вызывает неодобрение целого света. В субботу ему под дверь подбросили еще одного бастарда. Это же позор для него, его семьи и даже для друзей.

Совсем в другой части здания Стивен все еще ждал. После того как он спросил сэра Джозефа, его отвели в позабытый всеми угол, а потом сообщили, что сэр Джозеф недоступен.

— В таком случае, мне хотелось бы видеть мистер Рэя, — попросил он, и был препровожден в маленькую, темную, практически пустую комнату. Чтобы хоть как-то выспаться прошлой ночью, Стивен как обычно прибег к помощи опиатов, спиртовой настойки лауданума; успокаивающее сумрачное влияние лекарства все еще сохранялось, по крайней мере физически, и проблема с бронзовой шкатулкой выглядела не столь значительной. Ему вдруг стало все равно, когда он от нее избавится. Единственное, чего бы ему хотелось от предстоящей встрече — так это выяснить, когда именно Рэй передал его письмо Диане.

Стивен ждал без единого беспокойного движения, погрузившись в себя. Но даже у него был предел терпения, и когда бой часов пробился сквозь мысли, Мэтьюрин осознал, что к нему относятся неуважительно. Он подождал, пока не пробило четверть второго, и вышел через большой кабинет, наполненный испуганными клерками, вниз по двум коридорам в главную приемную, где его ждал Джек.

Здесь Мэтьюрин оставил записку о том, что его дело к сэру Джозефу или мистеру Рэю касается пакетбота «Даная» и он вернется завтра в одиннадцать дня.

— Пошли, — обратился он к Джеку, — давай пройдемся до достопочтенного заведения, готового нас накормить. Знаешь ли ты какие-нибудь, открывающиеся пораньше?

— «У Флэдонга» привыкли к морякам. В годы моей молодости, когда я бывал при деньгах, они кормили меня в два часа дня.

«У Флэдонга» по-прежнему помнили о привычках моряков и накормили их даже не в два часа дня, а вообще в удивительно раннее для Лондона время. Когда они поели, Стивен сказал Джеку:

— Подожди меня немного, пока я дойду до Аппер-Гросвенор-стрит и обратно. Хочу нанести визит Рэю, он наверняка собирается обедать. Просто назначу встречу.

— Если ты хочешь нанести Рэю визит, — отозвался Джек несколько минут спустя, кивая в сторону парка на другом конце улицы, — то у тебя есть все шансы застать его дома.

— Ну и зоркие же у тебя глаза, дружище. Я бы с такого расстояния его без подзорной трубы не узнал. Послушай, если ты не хочешь пойти со мной, пройдись пару раз вокруг площади, пока я с тобой не воссоединюсь.

— Хорошо, но потом мне надо вернуться и переодеться в штатское. Не дело разгуливать, вырядившись как проклятый «лобстер».

Они разделились. Стивен дошел до дома, позвонил, назвался, услышал, что мистера Рэя нет дома, и вернулся на площадь.

— Надеюсь, ты застал его дома?

Стивен мог бы ответить, что нет, но не было настроения.

— У бедняги передо мной чудовищно огромный карточный долг, он уверен, что я пришел напомнить об этом. А на деле все, что мне нужно — нечто совсем другое. Не то чтобы я был против денег — я рисковал собственными и в случае проигрыша отдал бы их.

Когда Джек спустился, перед концертом старинной музыки, на который они собирались пойти, переодевшись в сюртук, словно снятый с пугала, и неряшливые панталоны, Стивен извинился:

— Дорогой друг, прости, но мне придется взять назад свое обещание насчет вторника. Я обнаружил, что должен быть на приеме во дворце в честь дня рождения.

Тут он мог бы добавить «поскольку Рэя в адмиралтействе я и завтра не увижу», если бы такая ремарка не противоречила его естественной и приобретенной скрытности.

Назавтра Рэя он не увидел, что до определенной степени его порадовало. Стивен был не в лучшей форме, и мысль о том, что придется смириться с жалостливым лицом Рэя, его сдержанным, но не до конца скрытым вежливым триумфом, разжигала пламя злобы в его сердце. Несколько раз по пути в Уайтхолл Стивена толкали, и каждый раз он платил с процентами — редкий случай, поскольку обычно Мэтьюрин избегал физического контакта и держал эмоции под крайне строгим контролем.

Его привели в довольно величественный кабинет, вполне подходящий Рэю. В камине славно полыхал огонь, а на полу лежал значительных размеров ковер, но за просторным столом с серебряной чернильницей оказался среднего роста человек в лоснящемся черном сюртуке, с огромным накрахмаленным шейным платком и необычным количеством пудры на волосах — концентрированный образец высокопоставленного чиновника. Обычно его лицо выражало властность и недовольство, но сейчас на нем присутствовала и определенная нервозность. Представился он мистером Льюисом, исполняющим обязанности главы департамента, и дабы достичь морального превосходства заметил, что доктор Мэтьюрин опоздал на десять минут. Было уже больше десяти минут двенадцатого.

— Вполне возможно. Вы в курсе, что меня вчера тут продержали больше часа без объяснений или извинений?

— Достойно сожалений, что вас заставили ждать, но от заместителя второго секретаря, второго секретаря адмиралтейства, не следует ожидать, будто он будет принимать всех подряд, когда им вздумается зайти.

— Всех подряд, — произнес Стивен, вставая и подходя к камину. — Всех подряд, — повторил он, взявшись за кочергу, дабы усилить тягу по центру.

Льюис наблюдал за ним с крайним неудовольствием, но, сверившись с записями на столе, сделал попытку быть вежливым:

— «Все подряд» может быть немного не тем выражением, поскольку, как я вижу, у вас есть ключ от служебного входа. Мне дано указание попросить всех владельцев сдать ключи, поскольку замки будут меняться. Ключ у вас с собой?

— Нет.

— Тогда, возможно, вы будете так добры, что принесете или пришлете его сегодня днем. А сейчас, сэр, вы хотели рассказать мне о «Данае».

— Вы осведомлены, что меня просили забрать с нее определенные бумаги, если мы встретимся в Атлантике?

— У меня здесь есть все детали, — заверил Льюис невероятно раздражающим тоном официального всеведущего превосходства, дотронувшись до перевязанной красной лентой папки.

Стивену сразу же стало ясно, что ему лгут, что Льюис ничего не знает о разведке и практически ничего об этом конкретном деле — папка была смехотворно тонкой. Просто администратор, которого позвали выслушать доктора Мэтьюрина. Тем не менее, Стивен продолжил:

— Встреча состоялась, бумаги я изъял. В тех обстоятельствах я не счел нужным отправлять их домой с отвоеванным пакетботом.

— Стивен вернулся на место.

— Вы сразу же известили надлежащие органы?

— Нет.

— Вы сошли на берег в Англии семнадцатого, так почему же вы не известили их тогда же?

— Давайте избегать недопонимания, мистер Льюис. Вы не вопросы мне задаете, а пытаетесь сделать выговор. Я сюда пришел не за порицаниями.

— Если вы сюда пришли с мыслями о некоем дополнительном финансировании, позвольте мне сообщить, что ваше руководство...

— Кровь Господня, вы, невежественная, некомпетентная бледная худосочная курица, — прошипел Стивен тихим, полным яда голосом, — вы думаете, что я наемный шпион, информатор? Что у меня есть хозяин, работодатель? Бога ради!

Ко всей теперешней горечи добавилось зрелище разрушаемой эффективной разведслужбы и угроза уничтожения его собственной высококвалифицированной формы войны, которой он посвятил всю свою жизнь.

— Вы мелкий глупец.

Льюис отпрянул к спинке кресла, выглядел он потрясенным и глупым; выражение лица Стивена явно привело его в ужас.

— Успокойтесь, дражайший сэр, успокойтесь.

Рука Стивена метнулась через стол, схватила Льюиса за нос и начала бешено трясти его из стороны в сторону, так что стала сыпаться пудра с парика, а потом начала выворачивать вправо-влево, вправо-влево... Стивен швырнул чернильницу в огонь, вытер окровавленную руку о шейный платок Льюиса и произнес:

— Если вы желаете меня найти, я буду в «Блейкс».

И вышел.

В «Блейкс» он встретил сэра Джозефа, медленно поднимавшегося по лестнице.

— Как я рад вас видеть, Блейн. Не желаете ли выпить чашку чаю в кабинете?

— Чашка чая сделает меня жизнерадостным. Ну, или хотя бы придаст видимость радости.

В это время в кабинете никого не было. Сэр Джозеф сразу же закрыл все окна — он ненавидел сквозняки.

— Видели, как акции растут? — спросил он, тяжело опускаясь в кресло.

— Нет. Послушайте, вам знакома скотина по имени Льюис в адмиралтействе?

— Ну да. Его перевели из казначейства после смерти мистера Смита, занимавшегося реорганизацией бухгалтерского учета. Сама нравственность, буква закона, фонтан банальности и головная боль любого званого обеда.

— Он будет драться? Мне только что пришлось разбить ему нос, и я сообщил, где меня можно найти, если он пожелает сатисфакцию.

— Нет, нет, конечно нет. Скорее он попытается организовать ваш арест за нарушение общественного порядка, но в нынешней ситуации ему такого не позволят. Нет, клянусь небесами, ни за что. Но я рад слышать о его разбитом носе.

— А я рад услышать ваше мнение. Будь он кровожадным человеком, мне пришлось бы попросить моего друга остаться, а он так жаждет повидаться с женой, что больно смотреть.

Позже тем же днем Стивен обратился к Джеку:

— Прошу тебя, дружище, отправляйся в Эшгроу вечерним экипажем. Завтра у меня энтомологическое и хирургическое собрания, друг друга мы не увидим — а потом я планирую лечь спать до десяти, чтобы быть в форме перед приемом.

— Ну раз ты настаиваешь. Но дай мне слово, что приедешь сразу, как только все это закончится.

— Как только смогу.

— Софи будет довольна, — отозвался Джек, и, не удержавшись от широкой улыбки, спросил: — Ты видел сегодняшние газеты?

— Почитаю перед сном, — ответил Стивен по пути в свою комнату. — Благослови тебя Господь, и засвидетельствуй Софии мою любовь.

— Ты удивишься, — прокричал Джек вверх по лестнице, — и это только начало, ха-ха-ха!

На приеме в честь дня рождения было тесно. Мистер Харрингтон целовал руку регенту в качестве губернатора Бермудских островов, а сэр Джон Холлис — как главный секретарь; и многие джентльмены явились, чтобы разделить их триумф и созерцать лица расстроенных соперников. Помимо этого присутствовал, конечно, сверкающий спектр офицеров — разноцветные шотландские мундиры особенно привлекали внимание. Служащие из разных министерств в сравнительно тусклых придворных нарядах и гражданские различных сортов — все собрались здесь, поскольку дневной прием — замечательное место для осмотрительного общения, сбора информации и выяснения, как именно убывают и прибывают влияние и благосклонность. Стивен и сэр Джозеф раскланялись издали, но не заговорили друг с другом, Стивен также заметил, как сэр Джозеф кивнул Рэю.

Тот стоял рядом с невысоким мужчиной с ничего не выражающим лицом, который явно не привык к своей шпаге. «Он об нее споткнется еще до конца дня, — решил Стивен. — Должно быть, это мистер Бэрроу».

Впечатление усилилось после нелюбезного кивка в ответ на приветствие сэра Джозефа. Стивен некоторое время размышлял над тем, какой уровень сознательной невежливости допустим в хорошо воспитанном человеке. На ум пришла восхитительно точно отмеренная снисходительность Талейрана, но прежде чем Стивен смог вспомнить еще хотя бы полдюжины подобных примеров, движение у входа в зал ворвалось в его мысли. Церемонии закончились, новый Малый мешок[17] получил свой посох, а Клерк по пошлинам[18] — свое жалованье. Присутствующие сформировали обычный в таких случаях круг, и регент, за которым следовало несколько его братьев, начал движение. Может быть, ему недоставало элегантности форм, хороших манер и постоянства, но никто не мог отрицать в нем королевскую способность запоминать имена.

Узнал он практически всех и сделал несколько довольно любезных и в целом уместных замечаний. Со Стивеном он не заговорил, а вот его брат, герцог Кларенс, обратился к нему могучим «квартердечным» голосом:

— Так вот вы где, Мэтьюрин! Вы вернулись?

— Да, сэр.

— Так вот вы где, вот вы где. Надо будет нам перекинуться словечком, когда это все кончится, да?

Одет он был в адмиральский мундир, на который имел прав больше, чем большинство членов королевских семей, и с особым вниманием обращался к присутствующим морским офицерам. Стивен услышал, как он приветствует Хиниджа Дандаса славным ревом, следуя вдоль рядов. Ганноверский дом не был любимой династией Стивена, и он не одобрял практически ничего, что знал о герцоге, но он все же вызвал симпатию.

Простоте, прямоте и временами даже щедрости он несомненно научился на флоте. Стивена приглашали, когда герцог тяжело заболел. Пациент счел, что помогло именно лечение Стивена (флотский врач, разумеется, лучше понимает болезни морских офицеров, нежели штатский), и довольно трогательно проявил благодарность.

В период выздоровления они часто виделись. Стивен привык иметь дело с грубыми, своевольными, лихими, доминирующими пациентами, к тому же к авторитету профессии он добавлял и собственный характер — так что они с герцогом неплохо поладили.

Теперь, когда церемонии завершились и присутствующие вертелись туда-сюда, приветствуя друзей и оценивая, кто с кем любезничает, герцог пересек зал, взял Стивена под локоть и произнес:

— Ну и как у тебя дела, а? А как Обри? Печально слышать насчет «Сюрприза» — замечательный ходок в бейдевинд, да и в отличном состоянии — но он старенький, Мэтьюрин, старенький. Это вопрос лет Господних, как и у всех нас. Знаешь, мне уже почти пятьдесят! Прямо возмутительно! Ну и что за толпа! Какая-то ярмарка субботним вечером. Половина адмиралтейства здесь собралась. Вон Крокер, новый секретарь. Ты его знаешь?

— Встречались когда-то давно в Ирландии, сэр. Он учился в Тринити-колледже.

— Вот как? Тогда не буду его окликать. В любом случае, — тихо добавил герцог, — мне он не друг. А вот второй секретарь. Рискну предположить, ты и его знаешь? Ну нет, не думаю. Он не ирландец, да и в любом случае Увечные и больные тебе ближе.

Герцог призывно кивнул, и тут же примчался Бэрроу с подобострастным выражением на лице.

— Так ты снова с нами, Бэрроу? — спросил герцог голосом, рассчитанным на ослабленный слух недавнего больного, и добавил в сторону Стивена: — Он долго болел. — Потом снова Бэрроу: — Это доктор Мэтьюрин. Он бы тебя вмиг на ноги поставил. Рекомендую спросить его совета, когда в следующий раз прихватят кишечные колики.

Бэрроу заверил, что он обязательно так и поступит с позволения доктора Мэтьюрина, что он весьма польщен и навсегда запомнит снисходительность его королевского высочества. Так он бы и продолжал, если бы герцог не воскликнул:

— Господи, что за странный мундир? Бутылочно-зеленый, нет, или даже жилетно-зеленый с багряной пелериной? Пойди и спроси его, Бэрроу.

Вскоре после этого внимание герцога привлек проходивший мимо адмирал, и он оставил Стивена, дружески пожав руку на прощание. Его сменил Хинидж Дандас. Для отца незаконнорожденного сына выглядел он очень уж довольным собой, хотя и проклинал свою неудачу, поскольку разминулся с Джеком Обри. Они со Стивеном быстро обменялись новостями и сплетнями, а потом Дандасу пришлось сорваться с места — нужно ехать прямо в Портсмут на почтовых — он и здесь-то лишь чтобы повидать некую, скажем так, юную особу, и должен срочно возвращаться на корабль. Если у Мэтьюрина есть какое-нибудь дело в Северной Америке или если Дандас может хоть чем-нибудь помочь, то пара строчек на «Эвридику» передаст его в полное распоряжение Мэтьюрина.

— Пара строк «Эвридике», — повторил Стивен, справляясь с внезапно нахлынувшей горькой болью.

— Кузен Стивен! — окликнули его сбоку после ухода Дандаса.

Оказалось, что это Тадеус в великолепно пошитом красном мундире. Как и полагается по ирландским обычаям, кузены Стивена по линии Фицджеральдов не придавали особого значения тому, что он незаконнорожденный, и Тадеус подвел Стивена еще к троим родственникам. Все они были военными: один на английской, один на австрийской, и один (как и отец Стивена) на испанской службе. Кузены поведали новости о Памеле, вдове лорда Эдуарда. Их доброта и знакомые голоса пролились бальзамом на душу.

Когда и они ушли, Стивен переместился к другим знакомым и услышал несколько довольно неожиданных и интересных сплетен, после чего занял место рядом с дверью. Отсюда он мог обозревать весь зал и быть уверенным, что главная причина его присутствия не сбежит. Что Рэй или Бэрроу большую часть времени следили за ним, он заметил; настало время заняться тем же самым. Рэй, почувствовав на себе холодный взгляд, покинул своих друзей и приблизился с протянутой рукой и маской дружелюбного смущения.

— Мой дорогой Мэтьюрин, — воскликнул он, — я должен вам десять тысяч извинений.

Рэй тихо объяснил, что больше не имеет дел с разведкой в Америке — ее передали другому человеку — реорганизация идет полным ходом — длительное ожидание Стивена стало следствием всего лишь головотяпства с посланиями, жуткой неэффективности, а не жуткой невежливости — не может ли Мэтьюрин пообедать с ним в пятницу? Будут кое-какие интересные гости, и Фанни обрадуется возможности увидеть доктора. Пока Рэй говорил, Стивен заметил, что ногти у него обкусаны до надногтевой пластинки, а на запястьях и под пудрой на лбу виднелись покраснения экземы.

Говорил Рэй складно, но было ясно, что его сковывает сильное нервное напряжение. Это напомнило о только что услышанных сведениях. Говорили, что огромное состояние, на котором Рэй женился в лице Фанни, дочери адмирала Харта, оказалось закреплено за ней и ее потомками со сверхъестественной ловкостью. Говорили, что супруги ни в чем не согласны — да никогда и не были — что личные доходы Рэя совершенно не соответствуют его стилю жизни, особенно практически ежевечерним проигрышам в “Баттонс”, и что вчера его принесли домой пьяным.

— Вы очень добры, — ответил Стивен, — но боюсь, я уже занят в пятницу. В то же время, некоторые вопросы я бы хотел с вами обсудить, и здесь для этого не место. Отправимся к вам домой, если вы позволите.

— Очень хорошо, — согласился Рэй с натужной улыбкой, и они проложили себе путь сквозь толпу.

По дороге через Грин-Парк Рэй выстроил перед Стивеном довольно ясную картину событий на Мальте. Стивен слушал внимательно, хотя и едва ли с десятой долей того рвения, с каким слушал бы несколько дней назад, даже и не с сотой. Рэй страшно винил себя за побег Лесюера, основного французского агента на острове, но по крайней мере, их организацию уничтожили, и информация с тех пор перестала передаваться из Валетты в Париж.

— Беда в том, что я ужасно себя чувствовал, — пожаловался Рэй. — И сейчас не лучше. Хотелось бы мне, чтобы вы прописали что-нибудь от расстройства желудка, — улыбнулся он, открывая дверь дома. — Прошу, входите.

«Если бы я тебе хоть что-нибудь и прописал, то только для твоего разума, дружок, — заметил Стивен про себя. — Вот что у тебя не в порядке. Но если тебе дать тинктуру лауданума — лекарство, больше всего подходящее к данному случаю — ты же получишь зависимость за месяц. Станешь жалким курильщиком опиума, столь же зависимым, я уверен, как сейчас от бутылки».

Они поднялись в библиотеку, и здесь, после того как Стивен отказался от вина, пирога, щербета, печенья и чая, Рэй заговорил, не без смущения, дескать, он надеялся, что Мэтьюрин не подумает, будто он пытается сбежать от долга. Он полностью признает его и с благодарностью принимает долготерпение Мэтьюрина, но ему стыдно признаваться, что приходится о небольшой отсрочке. Тем временем Рэй может дать ему расписку. Он надеялся, что эта отсрочка не окажется слишком неудобной.

После заметной и неприятной паузы Стивен согласился, и, заполучив преимущество, спросил, пригвоздив Рэя своим бледным взглядом и не давая оценить собственное состояние:

— Когда мы последний раз виделись в Гибралтаре, вы были так добры, что согласились передать письмо моей жене, раз путешествовали по суше. Прошу сообщить, когда она его получила?

— Я крайне сожалею, но не могу сказать точно, — ответил Рэй, потупив взгляд. — Когда я добрался до Лондона, то отправился на Халф-Мун-стрит, но слуга сообщил, что его госпожа уехала за границу. Он добавил, что у него имелся приказ пересылать письма, так что я вручил послание  ему в руки.

— Я вам благодарен, сэр, — отозвался Стивен и покинул дом.

Если бы он увидел как Рэй, наблюдая из-за тюлевой занавески, ухмылялся, прыгал на одной ноге и строил ему рожки, то практически наверняка вернулся и убил бы его церемониальной шпагой, таким яростным оказался бы удар.

Выходит, Диана не ждала объяснений, пусть даже сбивчивых и несовершенных, а осудила его заочно. Так она предстала гораздо более жесткой, менее привязанной к нему женщиной, чем та Диана, которую он знал. Или думал, что знал эту мифическую персону, без сомнения, созданную его собственным воображением. Все это было очевидно из ее письма, не содержавшего ни одной ссылки на его, но раньше Стивен просто не хотел замечать очевидное. Теперь же, когда свидетельства маячили перед взором, они прямо-таки жгли глаза. Лишившись иллюзий, он чувствовал себя невероятно одиноким.

— Сэр, сэр! — окликнул Стивена швейцар в «Блейкс», после того как ноги сами пронесли его через парк к Кенсингтону и дальше, а потом вниз по реке. — Вот это доставил специальный курьер, и я обязан передать вам, как только вы придете.

— Спасибо, Чарльз, — поблагодарил Стивен.

Он отметил черную печать адмиралтейства на письме, положил его в карман и поднялся наверх. Как он и надеялся, сэр Джозеф нашелся в библиотеке. Он читал Бюффона.

— Какая ерунда, Мэтьюрин, какая ерунда! — воскликнул Блейн, поскольку они находились одни в комнате. — Не родилось еще француза кроме Кювье, который разбирался бы в костях. — Он с разочарованным видом отложил книгу. — Я очень рад был видеть вас на приеме, и очень рад, что Кларенс оказался настолько любезным. Бэрроу был достаточно впечатлен — он души не чает в герцоге, хотя и в курсе, что того не привечают в адмиралтействе. Он это знает, как и все, да и побольше остальных. Кажется, Бэрроу не может понять, что некоторые королевские особы более королевские, нежели другие. Странное противоречие. Тем не менее, если вы вновь нанесете визит, с вами не будут обращаться грубо. Вы же отправитесь туда снова, я полагаю?

— Конечно, я должен, иначе придется послать проклятую шкатулку с обычным носильщиком. Возможно, это приглашение. — Стивен достал письмо, открыл его и продолжил: — Так и есть. Мистер Б. бесконечно сожалеет — наиплачевнейшее недопонимание — доставит великое удовольствие — осмеливается предложить — любой час, когда доктору М. будет удобно.

— Да. Вам неизбежно придется идти. — И после паузы он добавил: — Кстати, я кое-что узнал об этой вашей шкатулке. Это дело секретариата Кабинета министров, Фицмориса и его друзей. Флот просто выступил в роли курьера, не будучи в курсе содержимого. «Гораздо более крупная сумма», о которой вам сообщили — это или догадка со стороны Покока, или же чудовищное, недопустимое нарушение секретности со стороны министерства иностранных дел. Рискну предположить, что большинство хорошо осведомленных людей об этом деле уже узнали, хотя бы в общих чертах. Господи, пошли нам хотя бы нескольких гражданских служащих, которые понимают слово «осмотрительность»! Скажите, Мэтьюрин, вы сегодня пойдете на собрание Королевского общества?

— Нет. Я много прошел пешком после неприятного визита, пропустил обед и полностью уничтожен.

— Действительно, выглядите вы как выжатый лимон. Может быть, ужин вернет вас к жизни? Что-нибудь легкое, вроде вареной дичи под устричным соусом? Мне бы хотелось познакомить вас с коллегой из Конной гвардии[19], необычайно умным инженером. Я с ним и еще несколькими друзьями неофициально советовался, как раньше вам и рассказывал. Они согласны, что моя мышь начинает принимать форму крысы.

— Сэр Джозеф, простите меня, но сегодня я не поднимусь из кресла, даже если оно превратится в двурогого носорога. Бонапарт может хоть сейчас заявиться на своих плоскодонках — я его только поприветствую.

— Вам бы лучше поесть со мной вареной дичи. Вареной дичи под устричным соусом и с бутылкой хорошего кларета. Мэтьюрин, вам имя Оварт что-нибудь говорит?

— Оварт? Сомневаюсь, что хотя бы слышал такое, — пробурчал Стивен, зевая от усталости и голода.

Он пожелал спокойной ночи и медленно побрел в постель.

Утро не слишком оживило Стивена, пусть даже черный дрозд из Грин-Парка и уселся на парапет прямо за его окном, распевая с прирожденным совершенством. За завтраком пожилой член клуба сообщил Стивену, что утро славное, а новости еще более бодрящие. Кажется, наконец появилась вероятность мира.

— Тем лучше, — ответил Стивен. — Пока страной управляют такие люди, как сейчас, долго продолжать войну мы не сможем.

— Сущая правда, — согласился пожилой джентльмен, кивая головой. А потом поинтересовался, собирается ли Стивен в Ньюгейт смотреть на казнь. Нет, ответил Стивен, ему нужно в адмиралтейство. — А там людей вешают? — осведомился собеседник и, узнав, что нет, снова покачал головой. Он-то никогда не пропускает повешений. Сегодня должны вздернуть двух видных банкиров, виновных в подделке документов, не считая простонародья — Биржа не пощадит ни отца, ни матери, ни жены, ни детей, когда речь заходит о подобных делах — помнит ли Стивен преподобного Додда? Старик повторился, что никогда не пропускает повешений — будучи мальчишкой, он часто отправлялся в Тайберн[20], следуя за повозкой с осужденными от самой церкви Гроба Господня. В те годы виселицу называли «вечнозеленой смертью».

В адмиралтействе доктора Мэтьюрина еще на лестнице ждал клерк, который препроводил его прямо в кабинет мистера Бэрроу. Стивен немного удивился, увидев здесь же Рэя, но значения это не имело. Ему лишь нужно — передать чертову шкатулку ответственному лицу.

Мистер Бэрроу рассыпался в благодарностях за визит и повторил, что не в состоянии выразить свои сожаления по поводу недавнего недопонимания. Он объяснил, как это случилось, что мистера Льюиса оставили в неведении по поводу природы бесценной, чрезвычайно почетной, добровольной, безвозмездной службы Стивена.

— Я боюсь, он был прискорбно груб, сэр?

— Да, и я ему об этом заявил.

— Он все еще не на службе, но как только ему полегчает, он будет ждать вас, чтобы принести извинения.

— Ни за что в жизни, не надо. Я от него такого не потребую. В любом случае, я вспылил. Он же говорил в неведении.

— Он пребывал в неведении о ваших качествах, равно как и в неведении о природе тех бумаг. В этом отношении я его просветить не мог, поскольку официально и сам ничего не знаю. Но конфиденциально могу сообщить вам, доктор, что о бронзовой шкатулке мы слышали и понимаем, что министерство иностранных дел и казначейство невероятно тревожились по поводу того, что пришлось бы ее «списать», как говорят среди занимающихся коммерцией джентльменов.

— Вот это рассеет ваше неведение, — пообещал Стивен, доставая шкатулку из внутреннего кармана и выкладывая ее на стол.

— Любопытная печать — заметил Бэрроу в напряженной тишине.

— Это ключ от моих часов. Первая печать сломалась — шкатулка упала и раскрылась — и пришлось запечатывать ее снова. Как видите, — отметил Стивен, ломая сургуч, — крышка отскакивает без усилий.

Любопытная натура Бэрроу заставила его внимательно просмотреть верхние бумаги, но затем выражение лица поменялось на оцепенелое, потом на возмущенное. Он оттолкнул шкатулку, будто опасного гада, и начал говорить что-то гневным, недовольным голосом, но откашлялся и выдавил из себя слова «Это чудовищно».

— О чем-то таком мы и слышали, — произнес Рэй. Он просмотрел остальную кучу бумаг. — Не беспокойтесь. Я с этим разберусь. Ледвард и я за всем присмотрим.

— Чем скорее мы от этого избавимся, тем лучше, — ответил Бэрроу. — Какая ответственность, какая ответственность! Прошу, заприте же ее снова.

Некоторое время спустя он нашел в себе силы обратиться к Стивену:

— Должно быть, все это чудовищно давило на вас. И подозреваю, вы ни с кем не могли разделить свою тревогу. Вы же один видели эти бумаги — больше никто?

— Ни одна живая душа, — заверил Стивен. — Кто же делится такими секретами?

Рэй вернулся. Установилась тишина, изредка нарушаемая восклицаниями, пока Бэрроу не продолжил беспокойно:

— Даже сейчас я верю, мы не должны быть связаны официальным знанием об этом деле. Так что, может, перейдем ко второй части запланированного разговора. Дело в том, сэр, что предполагается задействовать вас. Мистер Рэй, прошу сообщить доктору Мэтьюрину об этом предложении.

— Наш агент в Лорьяне, знакомая вам мадам де ла Фейад, — начал Рэй, — арестована. Поскольку она не только посылала сведения из Лорьяна, но еще и от своей сестры из Бреста, ее отсутствие крайне досадно. Но обвиняют ее не в работе на нас, а всего лишь в уклонении от налогов. Держат ее в Нанте, и Гарольд, сообщивший нам эту новость, считает, что ведущего процесс магистрата можно, приложив должные усилия, убедить закрыть дело. С учетом положения мадам де ла Фейад, ситуация требует исключительной тактичности, способностей и денег. Есть надежда, что доктор Мэтьюрин предоставит первые два, а департамент — последнее. Некоторые суда возят бренди и вино из Нанта в Англию с попустительства адмирала, командующего флотом Пролива. Четыре из них мы регулярно используем, они полностью надежны. Так что доставка туда и обратно может быть организована с легкостью, что крайне удобно.

— Вижу, вижу, — ответил Стивен, рассматривая собеседников оценивающим взглядом. Но что на самом деле он видел, а что просто воображал? И как же славно было чувствовать возрождение былого пыла в сердце, хотя еще с утра он воспринимал службу с жестоким безразличием. — Вижу, что это дело требует некоторого размышления. Поскольку я завтра уезжаю в сельскую местность, то у меня будет покой и досуг оценить все это. Если исходить из того, что я знаю о мадам де ла Фейад, то ее тюремное заключение по такому обвинению не будет тяжким, а дознание — слишком пристрастным.

Глава шестая

Портсмутский ночной экипаж полностью оккупировали флотские, если не считать лошадей и одного из пассажиров — пожилую леди. Кучер когда-то служил у адмирала, лорда Родни, охранник был бывшим морским пехотинцем, а все остальные пассажиры так или иначе имели отношение к флоту.

Когда звезды стали меркнуть на востоке и экипаж пронесся мимо темных домов и церкви по правой стороне дороги, пожилая леди промолвила:

— Питерсфилд будет через несколько минут, надеюсь, я ничего не забыла. — Она пересчитала свои свертки еще раз и обратилась к Стивену: — Так значит, мне не нужно покупать, сэр? Вы на этом настаиваете?

— Мэм, — ответил Стивен, — повторюсь, я ничего не смыслю в фондовой бирже. Я не смог бы отличить «быка» от «медведя». Я всего лишь сказал, что если советы ваших друзей основаны на их убеждении, что в ближайшие дни заключат перемирие, вам, вероятно, стоит задуматься, что они могут ошибаться.

— И всё же они прекрасно информированные и сведущие джентльмены. А что касается вас, сэр, вы ведь тоже можете ошибаться.

— Несомненно, мэм. Мне свойственно ошибаться, как и моему соседу, а может, даже больше.

Охранник громко пустил газы, и этот звук сымитировали молодые пассажиры снаружи, для них английская весенняя ночь на крыше экипажа была ничем в сравнении с ночью на морских валах у Бреста.

— Значит, решено, — произнесла дама, — я, конечно же, не куплю. Как же я рада, что спросила вашего мнения. Благодарю, сэр.

Экипаж въехал во двор «Короны», чтобы сменить лошадей, а когда размявшие ноги пассажиры снова расселись, Стивен сказал кучеру:

— Ты же не забудешь высадить меня в Бёртоне, я уверен. И если бы ты смог сделать это возле маленькой пивной, а не на перекрестке, то спас бы меня от ненужной ходьбы, вот тебе три шиллинга.

— Спасибо, сэр, — сказал кучер, — у пивной, ага.

— Я убежден в вашей правоте, сэр, с советом даме не приобретать, — произнес один из пассажиров, когда Питерсфилд остался позади, то был бухгалтер с верфи, — по мне, так нет реальной вероятности перемирия.

— Думаю, его не будет, — вмешался долговязый и неуклюжий мичман, который большую часть ночи пинал пассажиров, и вовсе не со зла или ради удовольствия, просто каждый раз, когда он засыпал, его ноги пускались в судорожный пляс по собственному усмотрению. — Думаю, не будет, поскольку только на прошлой неделе меня произвели в лейтенанты, и мир сейчас был бы жуткой несправедливостью. Это означало бы... — Тут он понял, что ввязался в разговор старших, а такая практика не одобряется на службе. Он притих и сделал вид, что увлекся рассветом.

— Два года назад — пожалуй, — сказал бухгалтер, не обратив на него внимания, — но не теперь, с континентальными союзниками, падающими как кегли, и казной, растраченной на жалкую, ненужную, противоестественную войну с Америкой. Нет, сэр, полагаю, что сплетни, которые слышали друзья этой леди, всего лишь придуманы злонамеренными и беспринципными людьми, жаждущими наживы. — Он продолжал объяснять, почему считает, что Наполеон никогда бы не стал вести переговоры о мире на этом этапе, и все еще говорил, когда экипаж остановился и охранник крикнул:

— Пивная «Иерихон», господа, если вам угодно, сходите, кому нужно. Доброе угощение для всех. Тут никогда не смешивают первоклассный бренди или славное старое нантское (прямо от контрабандистов) с водой из колодца, ну, если только по чистой случайности, аха-ха-ха!

Несколькими минутами позже Стивен стоял со своим багажом у дороги, ночной экипаж исчез в облаке собственной пыли, а над головой пронеслась стая грачей. Вскоре дверь пивной открылась и появилась миловидная шлюха, ее волосы были завиты мелкими кольцами, как у готтентота, а одежду она придерживала на шее одной рукой.

— С добрым утром, миссис Камфорт, — сказал Стивен. — Прошу, пусть мальчик разместит эти вещи за стойкой, пока я за ними не пришлю. Я планирую дойти до Эшгроу через поля.

— Вы найдете там капитана с парочкой нахальных матросов и противного старого Киллика. А не хотите ли зайти заказать что-нибудь? Путь-то неблизкий, да еще и после ночного экипажа.

Стивен знал, что в «Иерихоне» ему могут предложить либо чай, либо слабое пиво, и к тому, и другому утром он чувствовал отвращение. Он поблагодарил ее и сказал, что подождет и нагуляет аппетит. И когда его спросили, а не злой ли старый Киллик приедет за его вещами, он ответил, что попросит капитана отправить именно его.

Первую милю он шел по тропинке между высокими откосами и изгородями, с лесом по левую руку и полями по правую, с упругими стеблями пшеницы и травой. Откосы пестрели примулами, а ограды облюбовали десятки болтливых ранних пташек, в основном — сверкающих оперением щеглов. Где-то в траве уже свистел коростель. Там, где местность начала то подниматься, то опускаться, тропинка разделилась надвое. Одна дорожка шла через обширное пастбище, акров пятьдесят-шестьдесят, на котором паслись несколько жеребят.

Вторая, едва заметная, вилась среди деревьев. Стивен последовал именно по ней. Путь лежал по косогору, среди зарослей куманики и высохшего орляка по краю леса, а ниже ее преграждали сломанные ветки и даже пара упавших деревьев.

Внизу Стивену повстречалась развалившаяся хижина лесника. Трава вокруг нее была сострижена кроликами, разбежавшимися при виде доктора. Хижина давно лишилась крыши и густо заросла сиренью, пусть и не цветущей, а уборную позади не было видно из-за крапивы и бузины. Но каменная скамья у двери сохранилась, и Стивен присел на нее, прислонившись к стене.

В низине ночь еще не уступила дню, здесь зеленели сумерки. Кругом стоял древний лес. Склон был слишком крутой, а земля — неровной, чтобы рубить его, и деревья все еще составляли часть первобытной чащи. Огромные бесформенные дубы, обычно пустотелые и негодные на строевой лес, простирали свои руки и молодые зеленые листья почти до середины расчищенной поляны, держа их без малейшей дрожи. Стояла бездвижная тишина. Хотя вдали на краю леса и были слышны дрозды, а в низине беспрестанно журчал ручей, лощину наполняло безмолвие.

На другой стороне, высоко над берегом ручья, виднелась барсучья нора. Несколько лет назад Стивен наблюдал, как там играет выводок лисят, но кажется, теперь барсуки вернулись. Вокруг норы лежала свежевыброшенная земля, и даже со скамьи можно было различить протоптанную тропку.

— Может быть, одного и увижу, — произнес Стивен, но вскоре его разум унесся вдаль, повторяя «Глорию», услышанную вместе с Джеком в Лондоне, тщательно проработанную «Глорию» Фрескобальди[21]. — Но, наверное, уже слишком поздно, — продолжил он, когда «Глория» отзвучала в его голове, а свет стал ярче, превратившись в сочно-зеленый, почти что полная заря.

Но едва эти слова сложились в голове, как раздалось громкое шуршание, торопливый шорох, и в поле зрения показался красивый полосатый барсук, топавший задом наперед по другому берегу ручейка с кучей материала для подстилки под подбородком.

Старый толстый барсук брюзжал и ворчал всю дорогу. Последний подъем в гору оказался особенно тяжким, ноша цеплялась за лещину и боярышник, оставляя на них длинные клочья. Перед входом в нору барсук поднял голову и осмотрелся с таким видом, будто собирался проворчать: «Ну как же чертовски тяжело!». Передохнув, он перехватил ношу поудобнее и с последними проклятиями исчез в норе задом наперед.

«Почему я чувствую столь глубокое удовольствие, столь мощную радость?» — спросил себя Стивен. Он поискал убедительный ответ, но не найдя такового, продолжил: «Факт в том, что я чувствую».

Он сидел, а лучи солнца постепенно опускались по деревьям, все ниже и ниже, и когда они достигли ветви чуть выше головы Стивена, их поймала капля росы на листе. Капля вспыхнула темно-красным, а легкое движение головы показало все цвета спектра с невероятной чистотой; от практически невидимого в своей глубине красного через все остальные, до фиолетового и обратно. Несколько минут спустя крик фазана взорвал тишину и очарование, и Стивен встал.

На краю леса все еще громко пели черные дрозды, и к ним присоединились черноголовые славки, настоящие дрозды, жаворонки, клинтухи и те птицы, которым вообще петь не положено. Но теперь путь Стивена лежал через заурядную сельскую местность, поле за полем, за которыми наконец начинаются леса Джека — здесь когда-то гнездились осоеды. Но даже заурядная местность демонстрировала лучшие качества — восходящее солнце сияло через легкую дымку, не ослепляя, придавая цветам всего вокруг свежесть и интенсивность, равных которым Стивен еще не видел. Зеленый мир и мягкое чистое небо могли быть такими, как в первый день Творения, и по мере того как день прогревался, воздух насыщался сотнями запахов.

«Отблагодарить за все это практически невозможно, — размышлял Стивен, сидя на приступке изгороди и наблюдая за игрой двух зайцев. Они то сидели, выпрямившись, и мутузили друг друга, то прыгали, бежали и снова прыгали. — Как мало тех, кто смогли связать хотя бы пять фраз с достойным результатом. И как невыносимо большинство посвящений, даже самых лучших. Возможно, бесконечное повторение одной и той же простой формальной фразы, — («Глория» все еще звучала в его голове), — это на самом деле попытка преодолеть эти сложности, попытка выразить благодарность другими средствами. Надо бы поговорить об этом с Джеком».

Зайцы убежали куда-то влево, и Стивен продолжил путь, грубо напевая вполголоса «Quoniam tu solus sanctus, tu solus Dominus, tu solus altissimus»[22], пока слева громко и четко не закричала кукушка: «Ку-ку, ку-ку, ку-ку», затем последовал мерзкий птичий смех. Ей ответила еще одна, далеко справа: «Ку-ку, ку-ку, ку-ку».

Радость моментально покинула Стивена, он продолжил путь с поникшей головой и сцепленными за спиной руками[23]. Теперь он приближался к землям Джека: еще одно поле и одна тропинка, а за ними на бедной болотистой почве рос лес Эшгроу, с этими проклятыми свинцовыми рудниками и древними кучами отвалов меж деревьев. Потом начинались лесопосадки Джека, все еще низкорослые, к тому же сильно изъеденные кроликами, зайцами, оленями и всеми возможными гусеницами. А позже в поле зрения попал и коттедж. День уже пробудился к повседневной жизни, тишина давно разрушилась, и даже если бы не дразнилась ни одна кукушка, все равно уже ничего не осталось от надвигавшегося чуда. Просто очень приятный, практически летний, день весной, ничего более.

Стивен подходил к дому сзади, и тот представал не с лучшей стороны. Джек приобрел коттедж, не имея больших средств, и расширял его, когда разбогател. Получилась негармоничная каша — очень мало преимуществ настоящего поместья и ни одного скромного удобства коттеджа. Но хотя бы конюшня получилась великолепной. Джек Обри не только обожал охотиться на лис, но и считал себя величайшим знатоком лошадей во всем королевском флоте.

По возвращении домой с маврикийской кампании, нагруженный под завязку призовыми деньгами, он заложил знатный двор с двойным каретным сараем, псарней и конюшней для охотничьих лошадей с одной стороны, и денником для будущей скаковой конюшни с другой. Сбруйные сараи на коротких концах замыкали элегантный четырехугольный двор розового кирпича, отделанный белым известняком и увенчанный часовой башней с синим циферблатом.

Стивен не удивился, обнаружив, что большая часть этого великолепия заперта, поскольку охотничьи и скаковые лошади исчезли, как только у Джека начались неприятности, но отсутствие остальных животных, а также телеги и низкой двуколки — на ней София выезжала в свет — понять было сложнее. Непонятной казалась и тишина в доме, к которому он подошел через огород. Джек — отец троих детей, с ними же жила теща; тишина для этого места была неестественной. Но ни звука не проникало через двери или окна, и на Стивена накатила тревога. Усугубило ее и то, что все двери и окна были открыты, а частично и сняты с петель, что придавало дому разоренный, опустошенный вид лица с выбитыми зубами. Тишина дурно пахла скипидаром, вероятно использованным для дезинфекции.

Стивен знал болезни, способные скосить всех домочадцев за ночь — та же холера.

— Господь, защити нас от зла, — прошептал он.

Далекий радостный вопль поменял направление его мыслей, а несколько секунд спустя за ним последовал типично английский звук удара биты по мячу, после чего — новые крики. Стивен быстро миновал то, что Джек называл розовым садом — lucus a non lucendo[24] — через клумбу на гребень холма. Внизу на широком лугу развернулась игра в крикет. Принимающие игроки на своих местах внимательно следили за движениями подающего. Снова раздался звук удара, отбивающий метнулся между воротцами, принимающие рванулись за мячом, подбрасывая его, и все снова приняло форму строгого танца — белые рубашки на зеленом.

Стивен спустился вниз по склону и узнал некоторых игроков, по крайней мере в отбивающей команде, и кое-кого из соперников. Он разглядел Плейса и Бондена. Капитан Баббингтон, некогда один из мичманов, а затем и лейтенантов Джека, ныне коммандер на восемнадцатипушечном шлюпе «Тартарус», подавал мяч своим старинным товарищам по плаванию так, будто хотел им не только сбить калитки, но и переломать ноги. Плейсу достаточно было перехватить каждую прямую подачу, а на остальные не тратить сил, но Бонден смотрел внимательно и отбивал практически все подачи с той же яростью. Он набрал очки на четырнадцати пробежках в текущей серии, и теперь летел последний мяч, поданный довольно коротко. Бонден встретил его сильнейшим ударом, но по ошибочной траектории, и вместо того, чтобы пролететь над головами принимающих, мяч неожиданно взвился вверх, будто бомба или ракета, совершенно исчезнув из виду.

Три принимающих помчались в сторону Стивена, задрав головы и вытянув руки, пока другие кричали «Головы, головы!» или «Полундра!». Мысли Стивена блуждали где-то далеко, он не заметил ни удара, ни полета мяча, но один из немногих крепко выученных уроков морской жизни — выученных болезненно и тщательно — состоял в том, что крик «Полундра!» обычно предшествовал, хотя и на самую малость, потоку кипящей смолы, падению очень тяжелого блока или острой как игла свайки. Доктор раздраженно поспешил подальше, пригнувшись и прикрыв руками голову. Это оказался неудачный ход — он врезался в одного из принимающих, пятившегося задом наперед, и в другого, застывшего там, куда должен был упасть мяч.

Они свалились в кучу, из которой Стивена вытащили с криками «Это же доктор», «Вы не пострадали, сэр?» и «Почему ты не смотришь, куда прешь, вол неуклюжий?». Последнее адресовалось сигнальному старшине «Тартаруса», который, невзирая на все, поймал мяч и выбрался из кучи конечностей, триумфально сжимая его.

— Ну, Стивен, — поприветствовал его Джек по дороге к буфетной тележке, после того как доктора отряхнули и привели в порядок, поправив парик, — значит, ты приехал ночным экипажем. Как я рад, что ты нас нашел. До завтра я тебя не ждал, а то оставил бы записку. Думаю, ты сильно удивился, увидев пустой дом. Хочешь пива или предпочтешь холодный пунш?

— А кофе здесь найдется? Я пропустил завтрак.

— Пропустил завтрак? Клянусь жизнью, это жестоко. Пошли, сварим кофе. Еще осталось сбить пять ворот, и Плейс с Килликом прилипли к полю, как морские блюдечки. Времени у нас полно.

— Где София?

— Нет ее здесь! — воскликнул Джек. — Она уехала в Ирландию с матерью и детьми — Френсис рожает. Вот сюрприз! Ну и дурачком же я выглядел, когда приехал домой и не нашел никого из семьи, скажу я тебе. Никого, даже старый Брэй не пьянствует в пивной. Она представления не имела, что мы вообще в этом полушарии, но теперь оставила детей и мчится на почтовых домой. Если повезет, увидим ее во вторник или даже в понедельник.

— Надеюсь на это.

— Господи, Стивен, как я этого жду, — сказал Джек, смеясь от радости, после чего они некоторое время шли в тишине. — Но тем временем мы тут все одни-одинешеньки, куча бедных жалких холостяков. К счастью, здесь «Тартарус», дабы поддержать наш дух. Здесь и в Помпее[25] нашлось столько старых сюрпризовцев, что с учетом юнцов и даже твоего Падина, помоги нам Господь, удалось собрать команду для игры. А Моуэт и Пуллингс уехали в город повидаться с издателем — ты едва разминулся с ними, и очень жаль, потому что я в жизни не видел никого в такой нервной дрожи. Им бы здорово помогла одна из твоих суспензий. Но команда у нас все же есть, а «Коза и компасы» пришлет нам обед прямо на поле.

Ты не поверишь, как хорошо в «Козе» готовят оленину — нежная, как молочная телятина. Взгляни сюда, Стивен, на этот угол леса и клумбу. Думаю выровнять здесь землю, чтобы у нового крыла была терраса и славная полоска травы. Газон, если ты понимаешь, о чем я. Всю жизнь мечтал о газоне, и может, с травой мне повезет больше, чем с цветами.

— Так здесь будет новое крыло?

— Господи, да конечно! Здесь так тесно, с тремя детьми и вечно приезжающей пожить тещей, будто на тендере. Сплошная суматоха, всё впритык, четырнадцать дюймов на гамак и не больше. И Софи утверждает, что без дополнительных сервантов жить никак нельзя. А вот и Дрей во двор заворачивает. Гичка! Эй, в двуколке! Я его в Портсмут за газетами посылал.

Двуколка закатилась во двор.

— Как наши успехи, сэр? — поинтересовался одноногий моряк, правя прямо по неприкосновенному гравию. Одной рукой он передал Джеку «Таймс», другой — отдал честь Стивену.

— Сорок восемь — пять, — ответил Джек. — Мы утрем «Тартарусу» нос, если удача не покинет. Вылезай, я сам двуколку загоню.

Дрей принайтовил к культе деревяшку, убранную на время поездки, и похромал вниз по склону со всем возможным проворством. Пусть его дни как игрока остались в прошлом, но критиковал чужую игру он с редкой страстью. Двуколку едва ли надо было убирать. В нее запрягали коротконогую, близорукую, глухую и кроткую лошаденку неопределенного возраста, тщательно выбранную для Софии. Она боялась и не любила лошадей, и на то были причины. В юности ее заставляли ездить на кусачей скотине с зубами будто из железа. Охотничьи лошади регулярно ломали ее мужу ребра и ключицы, а скаковые легко могли бы унести прочь приданое дочерей, если бы все деньги и так не были вложены. Тем временем лошадь по имени Моисей неторопливо брела во двор, подслеповато посматривая на Джека, пока тот разворачивал «Таймс», чтобы быстрее добраться до финансовой страницы.

Джек, все еще читая, открыл дверь похожего на дворец денника, Стивен выпряг лошадь из двуколки. Моисей зашел внутрь, улегся, тяжело вздохнул и закрыл глаза.

— Все еще лучше, чем я думал, — поделился Джек. Его сияющее лицо выглядело моложе лет на десять. — Надеюсь, ты извлек выгоду из моей информации

— Разумеется, я принял к сведению твой совет, — ответил Стивен без особого выражения, и Джек понял — больше он ничего не узнает.

— Построим по-настоящему просторную террасу, может даже с фонтанами. И многое стоит сказать в пользу бильярдной, особенно когда на улице сильный дождь, — продолжил Джек и провел Стивена на кухню, открыл дверцу маленькой плиты и раздул мехи так, что угли засветились почти что белым. — Прости за запах краски, — извинился он, доставая кофемолку, — вчера положили первый слой.

Остальные слова потонули в ее грохоте.

Свое благословенное варево они пили снаружи, бродя на чистом мягком воздухе, пока Стивен (всегда умеренный в еде) ел два тонких печенья. Когда кофейник опустел, Джек навострил ухо в сторону поля для крикета:

— Может, нам лучше вернуться? — И по пути вниз, оглядываясь на узкой тропинке, с исключительно радостной улыбкой обронил: — Я не говорил, что собираюсь купить «Сюрприз»? Можно держать его на частной якорной стоянке в Порчестере.

— Господи, Джек! Разве это не крайне дорогостоящая затея? Как мне припоминается, правительство дало двадцать тысяч фунтов за «Чесапик».

— Да, но это главным образом сделали, дабы воодушевить других капитанов поступать так же. Продавать со службы — это совсем другое. Сомневаюсь, что за «Сюрприз» запросят столь же много.

— И как же можно приступить к покупке корабля?

— Нужно присутствовать собственной персоной с деньгами на руках... отличный удар, сэр, отличный удар!

Хани, весьма опасный с битой в руках, отбил мяч по крутой дуге в сторону приближающейся телеги из «Козы и компасов». Телега, запряженная парой коров, крайне неторопливо везла игрокам обед.

Со следующим мячом Хани расправился в той же манере, но хитрый капрал корабельной полиции «Тартаруса», готовый к любому маневру, преуспел. Мяч он поймал, Хани выбыл, иннинг закончился. В избытке веселости игроки выпрягли коров и сломя голову помчали повозку к своим капитанам.

— Что ж, Падин, — обратился Стивен по-ирландски к своему слуге — громадному добродушному мюнстерцу, страшно заикающемуся и практически не знающему других языков, — ты получил хоть одно очко за пробежку?

— Надеюсь на это, дорогой сэр, но потом я же побежал обратно, и кто может сказать, зачлось мне или нет?

— Действительно, кто? — задумался Стивен. Однажды он играл в крикет на Молуккских островах, но в тонкостях так и не разобрался, да и в общих правилах тоже.

— Может, ваша честь объяснит мне эту саксонскую игру?

— Попробую. Когда пирог с олениной, а это лучший в мире пирог с олениной, кончится, я попрошу мне все разъяснить маленького капитана. Он-то играл за «Джентльменов Хэмпшира», а чтоб ты понял, Хэмпшир для крикета — все равно что Томонд для хоккея на траве.

Под «маленьким капитаном» имелся в виду Баббингтон, и он-то уж точно много знал про игру. Но его соплаватели, бывшие соплаватели, старший офицер и подчиненные едва дали закончить ему хотя бы фразу в своем объяснении. Семь мясных и десять яблочных пирогов, гора хлеба и сыра и четыре бочонка пива, казалось, должны были бы оказать успокаивающий эффект. Но ни у одного из присутствующих, даже у всякой безбородой мелочи типа юнцов и мальчишек из Морского общества, не совпадали взгляды на происхождение крикета или что считать честной подачей, или сколько раз выбивали из игры во времена их дедов, или как правильно использовать биту.

Дошло до того, что один из мичманов Баббингтона поспорил с ним по поводу определения «широкий». Никто не противоречил лишь капитану Обри — он уснул, прислонившись к тележному колесу и накрыв лицо шляпой. Все так упрямо бранились между собой, что Баббингтон позвал Стивена погулять по полю — показать, в каких позах отбивают мяч

Баббингтон прошелся по основным правилам и отметил, что завтра он надеется продемонстрировать Стивену разницу между медленной, унылой игрой на воротцах и крученым мячом.

— Матерь Божья, вы же не собираетесь играть еще и после обеда, и завтра? — воскликнул Стивен, чью вежливость спугнула мысль о таком занудном занятии, растянутом на столь невообразимый срок.

— Да, конечно же. Собирались устроить трехдневный матч, вот только возвращается миссис Обри домой — дом нужно прибрать, вымыть и высушить, обновить краску. Но вечера длинные, рискну предположить, что каждый сыграет свои два иннинга. Кстати, сэр, — продолжил Баббингтон после паузы и другим тоном, — одна из многих причин, по которым я крайне рад был услышать от капитана о вашем приезде, в том, что я хотел бы с вами посоветоваться.

— А? — только и сказал Стивен. В былые времена обычно речь шла о медицинских вопросах (товарищи как-то убедили очень юного Баббингтона, когда тот страдал запором, что у него будет ребенок) или же о просьбе одолжить некоторую сумму, от шестипенсовика до половины гинеи. Но это было давным-давно — у Баббингтона теперь имелось солидное поместье, включавшее представленный в парламенте округ (разумеется, “ карманный”), да и вряд ли он возомнит себя беременным.

— Ну, ситуация вот в чем, сэр, — пробормотал Баббингтон, — и чтобы не усложнять... имею в виду, что лучше говорить напрямик. Рискну предположить, вы помните, как на редкость грубо адмирал Харт разнес меня, застав... в общем, целующимся с его дочерью?

— Помню, что его слова были не очень-то подобающими для воспитанного человека.

— Хуже. Он запер Фанни и побил ее, когда узнал, что мы переписывались. А потом выдал ее за Эндрю Рэя, поклявшись, что она не попадет ни в театр, ни на бал, пока не даст согласие, и в любом случае я ухлестывал за губернаторской дочкой на Антигуа — это было очевидно, каждая собака знала. Но, тем не менее, чтобы не слишком заострять внимание, на деле, когда я привел «Дриаду» домой — вы же помните «Дриаду», сэр? Редкий корабль может держать так круто к ветру — нам довелось встретиться на балу, и мы поняли, что все так же любим друг друга, если не больше — коль такое вообще возможно.

— Слушай, мой дорогой Уильям, если ты желаешь, чтобы я тебе посоветовал совершить прелюбодеяние...

— Нет, нет, сэр, — воскликнул Баббингтон, смеясь. — Мне не нужно советов насчет прелюбодеяния. Моя мысль вот в чем... но, наверное, мне нужно объяснить ситуацию. Думаю, вы знаете, что адмирал был очень богат? Все твердили, какое у Фанни гигантское наследство и какая она славная пара Рэю. А вот чего никто не знал, так это что Рэй едва ли может получить хотя бы пенни без ее согласия. А они ни в чем не согласны — никогда и не были — да как они могут? У них же нет ничего общего. Рэй — ничтожество, он слишком много пьет, но пить не умеет. Он бьет Фанни и в лицо ей заявляет, что женился ради денег. Похоже, он по уши в долгах — в доме часто бывают приставы, и их приходится выставлять различными уловками.

«Каким же докучливым Рэю показался мой визит», — подумал Стивен.

— Но я здесь не для того, чтобы поносить этого человека, — продолжал Баббингтон. — Вот что я думаю: вы много за ним наблюдали на Мальте, вы людей видите насквозь, так как считаете — как мудрее всего поступить? Есть мысль выделить ему часть состояния Фанни на условии, что они сохранят видимость брака, а жить будут отдельно. Но мне сказали, что договор подобного рода юридической силы не имеет, ему придется довериться. Есть еще идея сбежать и дать ему возможность судиться со мной за посягательство на супружеские права, за адюльтер.

— Сэр, сэр — прокричал догнавший их юнец, — капитан проснулся и спрашивает, хотите ли вы начать свой иннинг прямо сейчас, поскольку в воскресенье будет много дел?

— Буду немедленно, — ответил Баббингтон и тихо попросил у Стивена:— Вы поразмыслите над этим, сэр, и скажете, что придумали?

Стивен хотя и знал, что в подобных ситуациях любой совет, не совпадающий с желаниями задействованных лиц, всегда выглядит бесполезным и часто оскорбительным, все же размышлял весь этот бесконечный день, пока тартаровцы набирали очки — в основном на одиночных и парных пробежках. Первым принял подачу баковый старшина, приземистый моряк средних лет. В молодости он участвовал в обороне Гибралтара и с тех пор не сомневался в эффективности упорного сопротивления. Они с плотником были здесь не для легкомысленных развлечений, и на пару разбили сердца подающих. Те посылали быстрые прямые мячи, быстрые мячи за пределами воротец, пробовали обманные броски вверх и хитро закручивали мячи, но тщетно — до тех пор, пока заходящее солнце не сверкнуло в глаза гибралтарца, вынудив его пропустить отчаянный мяч и выбыть из игры.

На следующий день игра стала несколько менее напряженной — команде Джека надо было до совиного крика набрать двести пятьдесят пять очков, чтобы сравняться в счете. Сюрпризовцы гоняли мяч по полю в уверенной, достойной моряков манере, но было слишком поздно. Насколько понял Стивен, крикет был навсегда проклят как безвкусное развлечение, которого хватает, может, на полчаса, но не сравнимое с хоккеем на траве по скорости, навыку, грации движения и накалу страстей.

Второй день оживил визит Мартина, тощего и пыльного — он прошел пешком от Фархэма до Портсмута, а оттуда до Эшгроу. Покидая «Сюрприз» ради деревни, в которой жила его потенциальная суженая, он позабыл получить у капитана Обри положительную характеристику, дабы ему выдали жалованье. Капитан Обри, крайне редко бравший на борт капелланов, тоже об этом позабыл. А деньги преподобному были крайне нужны.

— Вам не постичь, дорогой Мэтьюрин, — произнес Мартин, откинувшись в шезлонге на краю поля, со стаканом имбирного эля и бренди на траве рядом и характеристикой на коленях, — хотя, может, вы-то как раз и можете постичь, а я нет — всю жизнь жил в меблированных комнатах — как дорого обставить дом. У нас будет всего лишь коттедж, довольно близко к пасторскому дому ее отца — она не будет одинока, пока я в море, да еще и рядом с одним из лучших мест для обитания длинноногого чибиса, какие можно себе представить. Но обставить этот коттедж самым необходимым — спаси и сохрани! Расходы на противни для пирожков, подставки для дров, привозной фаянс и обычные ножи с зелеными рукоятками уже заставляют побледнеть, а еще остаются метлы, ведра и корыта! Очень серьезная ответственность, и она на меня давит.

Стивен уже поприветствовал Мартина, проводил его в дом за едой и вином и поздравил с приближающейся свадьбой. Теперь, достаточно наслушавшись про заоблачные цены на котлы, терки для сыра и ряд других бытовых вещей, он предложил:

— Не желаете ли вы посмотреть на пеночку-теньковку на гнезде, меньше чем в полумиле отсюда?

— По правде говоря, Мэтьюрин, в столь прекрасный вешний день нет ничего лучше, чем сидеть в удобном кресле на солнце, когда вокруг зеленая-зеленая трава, слышны звуки биты и мяча, а перед глазами — игроки в крикет. Особенно такие игроки, как эти. Видели, как Мейтленд отбил этот мяч? Отличный удар. Не находите ли вы хороший матч в крикет умиротворяющим, поглощающим тревоги, бальзамом для взвинченного, раздраженного ума?

— Не нахожу. За исключением вашего присутствия, это все невыразимо скучно.

— Возможно, некоторые тонкие моменты от вас ускользают. Славно сыграно, господа, очень славно! Никогда не видел, чтобы так в последний момент срезали — как же они бегут, ха-ха, практически потерял его — смотрите, как летят мячи! Но все же остался на своем поле. Годы прошли с тех пор, как я видел столь серьезную партию.

— Она даже слишком серьезная. Хуже, чем на похоронах.

— Вы, конечно же, знаете сэра Джозефа Бэнкса?

— Великого хана[26] ботаники? Конечно знаю, он же президент Королевского общества.

— Он учился в той же школе, что и я, хотя и в старших классах. Он часто приходил наблюдать за нами, и однажды сказал, что в крикет регулярно играют на небесах. От человека его достижений это хорошая рекомендация.

— Значит, мне придется узнать, насколько комфортно обитать в чистилище.

— Вот растяпа, — вскричал Мартин, когда игрок, находящийся на поле, не смог поймать мяч и стал нашаривать его позади себя. Бэтсмен — игрок с битой — махнул, полевой игрок развернулся и бросился в сторону калитки с дьявольской мощью и скоростью.

— Вот же собака, — прокомментировал Мартин, — ах он, хитрая собака, — а когда крики и улюлюканье стихли, продолжил: — Очень жаль, что я разминулся с Моуэтом. Его издатель хочет, чтобы книга распространялась по подписке, а я бы хотел рассказать лейтенанту о недостатках этого способа: ничто не сравнится с унизительностью хождения по знакомым с подписным листом в попытке убедить их выложить пол гинеи. Я хотел бы предостеречь его и в отношении самого издателя, который, как я выяснил, пользуется на Граб-стрит довольно дурной славой. К тому же, боюсь, на берегу моряки не столь осторожны, как следовало бы, учитывая ненасытное лицемерие некоторых сухопутных.

После дополнительных соображений по этому поводу Мартин предпринял попытку привить Стивену любовь к крикету, показывая ему разные тонкости, но, выдержав еще десяток оверов, Стивен обнаружил, что в игре осталось еще пять человек, и сообщил о замеченной им вертишейке на дальнем конце владений Джека, которая, как он уверен, все еще там.

Но даже это не поколебало Мартина.

— Вертишейка? — переспросил он, — в этих краях ее называют помощницей кукушки, а кукушка здесь есть. Точно, послушай их — как минимум трое. Ку-ку, ку-ку. Ужасный звук, особенно для человека женатого. Господи, подумать только, через две недели я стану мужем! Давай же! Давай же, отбивай, а то никогда его не догонишь. Длинные прыжки противопоказаны всему сущему.

День оказался еще приятнее, чем утро, и Стивен потратил большую его часть, шатаясь по лугам и лесам Джека — навестил пеночек и кучу других птиц, включая фазана и сидящего на ветке ястреба-тетеревятника с серебряным колокольчиком на лапе, который недоверчиво посматривал, пока Стивен проходил мимо.

Мэтьюрин много размышлял над ситуацией Баббингтона, но безрезультатно. Вечером, когда, как Мартин и предсказывал, матч завершился ничьей по времени, Стивен подошел к коммандеру.

— Уильям, мне грустно это говорить, но мне нечего предложить — хорошего или хотя бы сносного. Тебе, конечно же, приходило в голову, что уязвленный муж в адмиралтействе может немало навредить карьере морского офицера?

— Да, я все тщательно взвесил, но знаете ли, я вместе с кузенами могу рассчитывать на пять, может, даже на семь голосов в палате общин, а именно оттуда и черпает сейчас поддержку кабинет министров, а вовсе не из палаты лордов. Так что, думаю, можно этим пренебречь.

— Ты знаешь об этих материях уж точно больше меня. Тогда поделюсь еще одним наблюдением — крайне неразумно доверяться человеку, которого не знаешь очень хорошо, особенно тому, кто тебя ненавидит. Я не имею в виду конкретно Рэя, это общее наблюдение. Весьма стоящее наблюдение.

— Я был уверен, что вы поддержите наш побег, — вскричал Баббингтон, пожимая Стивену руку.

— Ничего подобного, — возразил Стивен.

— Я всегда знал, что на всем флоте нет головы умнее, и я так и скажу Фанни, когда приведу «Тартарус» домой.

— Полагаю, он на блокаде Бреста?

— Именно, и мы отплываем в понедельник, если не будет каких-то отсрочек.

— Ты не встретишься с Софи.

— Боюсь, что так, очень жаль, но по крайней мере, мы поможем подготовить дом к ее приезду.

Стивен уже наблюдал, как капитан Обри, его офицеры и матросы готовят корабль к адмиральскому смотру, но никогда не видел, как Джек готовит дом к приезду любимой и давно не виденной жены. Впечатляющее зрелище, тем более, он пребывал в уверенности, что Софи может быть обижена. Джек нервничал, тревожился, постоянно возражал.

На кораблях королевского флота постоянно что-то подкрашивали, если позволяла погода, а на тех, где по команде «все по местам» корабль готовили к бою, как это происходило на всех кораблях Джека, плотник с помощниками и капитанский столяр считали само собой разумеющимся, что все переборки, внутренние стены, двери, рундуки и прочее следует каждый вечер убирать в трюм, а через час ставить на место.

Таким образом, Джек располагал высококвалифицированными рабочими, и не только своими, но и еще и с «Тартаруса», а также и двумя столярами из Портсмута: в среду они прошлись по дому, сняв все двери, ставни и окна, отчистили их, отшлифовали и покрыли первым слоем краски.

Теперь можно было накладывать второй слой быстросохнущей флотской краски, а затем прибирать все в пределах видимости, чтобы вечером воскресенья уже пользоваться основными комнатами, а оставшимися — в понедельник утром. А пока гамаки подвесили в денниках и каретном сарае, забитом мебелью.

— Стивен, ты не прочь подняться завтра пораньше? — спросил Джек в ту ночь. — Думаю, будь у нас еще немного времени, мы могли бы снять каменные плиты в холле, кухне, кладовке и чулане, отскоблить их до пристойного молочно-белого цвета, и выровнять углы. Это идея Баббингтона. Его трюмный старшина когда-то был отличным каменщиком, и он говорит, что нам нужны лишь швабра, мостки и пол бушеля пурбекского песка.

Стивен давно привык к невероятному дискомфорту жизни на море или в любом другом месте, где флот предпринимал неимоверные усилия по поддержанию ритуальной чистоты, но он никогда ранее не видел такой опустошенности, как в Эшгроу, когда разбитые на партии матросы с восходом солнца принялись за работу.

Теперь в доме отсутствовали все окна и двери — системой хитроумных растяжек и блоков их привязали на конюшне — так, чтобы выставить обе стороны на солнце и ветер, во всем доме звучал плеск воды, шорохи, топот, а мощные моряцкие голоса только усиливали впечатление, что дом был взят на абордаж и выпотрошен штормом.

Несмотря на божественную погоду, коттедж превратился во что-то среднее между мануфактурой, водозабором и исправительным домом, обитателей которого принуждали к тяжелому труду. Стивен с радостью убрался оттуда, отправившись с Мартином в Портсмут на двуколке, чтобы там посадить его на дилижанс до Солсбери.

Оторванный от крикета Мартин снова стал приятным собеседником, и они сполна насладились луговыми чеканами и каменками на холме Портсдаун, а потом в первый раз в жизни увидели, как средний пестрый дятел поедает муравьев, словно его большой зеленый сородич. Но в городе в Мартине возобладал будущий муж. Он вытащил из кармана список:

— Одно коническое сито, одно приспособление для вращения вертела и захват для него, три железных ложки, один марлевый мешок для желе, большой. Мэтьюрин, вы не будете возражать, если мы заглянем в скобяную лавку? Теперь, когда я уверен в своем жаловании, то могу замахнуться и на медное сито, и на бронзовые принадлежности к вертелу. Но это все нетривиальные приобретения, знаете ли, и я был бы премного благодарен за ваш совет.

Советы Стивена насчет вертелов недорого стоили, но он их раздавал на протяжении более чем получаса, проведенного в раздумьях и нерешительности — Мартина он искренне уважал. Но всей его глубокой привязанности не хватало на обсуждение достоинств различных видов котлов, луженых и с медным днищем. Стивен оставил Мартина с добродушной и бесконечно терпеливой женой хозяина лавки и отправился на другую сторону улицы к серебряных дел мастеру, у которого купил в подарок на свадьбу заварочный чайник, кувшин для сливок и сахарницу.

Вернувшись со свертком, он обнаружил Мартина разрывающимся между двумя оловянными горшками для заморозки, разными и по размеру, и по качеству.

— Прошу вас и вашу невесту принять это с моими наилучшими пожеланиями.

— Ах, — изумился Мартин. — Большое вам спасибо. Можно взглянуть?

— Вы не сможете потом завернуть так изящно.

— Я все потом упакую для джентльмена, — охотно ввязалась в разговор жена лавочника.

— Честное слово, Мэтьюрин! — воскликнул Мартин, рассматривая чайник, — это очень щедро с вашей стороны... я так благодарен... Полли будет довольна. Благослови вас Господь.

— Эй, сэр, вы о чем думаете? — сердито окликнул Стивена ювелир, вбежав в лавку. — Если бы Боб не заметил, что вы зашли к миссис Вестби, на кого бы я был похож? На шута горохового, вот на кого. А теперь, сэр, давайте посчитаем вместе, — продолжил он торжественно, выкладывая одну за одной купюры и монеты.

— Пять — это будет семнадцать, и в итоге семнадцать фунтов, четыре шиллинга и три пенса сдачи сэр, к вашим услугам, — закончил он довольно резко, обменявшись взглядом с миссис Вестби — та только сжала губы и потрясла головой.

Стивен попытался сохранить лицо, но то был не его день. Упаковка скобяных товаров и чайника отняли столько времени, что им пришлось со всей силы мчаться за дилижансом с громкими криками, чтобы его остановить. Экипаж все-таки подобрал Мартина, и когда тот исчезал все быстрее и быстрее вдали, Стивен заметил, что преподобный машет рукой со все еще зажатым в ней средних размеров мешком для желе.

Доктор и Мозес потихоньку вернулись в Эшгроу, и в вечернем свете дом выглядел еще более разгромленным. Теперь холл, кухня и весь первый этаж оказались выпотрошенными. На месте аккуратного камня ошеломленному взору открывалась влажная, дурно пахнущая земля, похожая на поле брани, с перекрытыми досками лужами.

Сами плиты лежали по шесть штук на козлах, четверо сильных моряков терли их двойной шваброй туда-сюда, а пятый стоял сверху, с хохотом рассыпая пурбекский песок и направляя струю воды, которая смывала двухсотлетний налет через аккуратную канаву прямо в грядку со спаржей. Весь сад пересекали доски поверх сырой парусины. Тут и там в сумерках виднелись громадные аморфные объекты, тоже укутанные парусиной — на этот раз сухой.

— Стивен, — воскликнул Джек, разглядев его мрачное лицо, — не могу передать, как я рад, что мы добрались до этих плит. Они требуют несколько больше времени, чем я думал, и, боюсь, сегодня вечером мы с ними не успеем, но часть задней буфетной мы уже замостили — посмотри. Вот, разве не славно?

— Аккуратно, как шахматная доска, — ответил Стивен, пытаясь перекричать шум от швабр, которыми над головой вытирали насухо пол.

— Вот Софи удивится! Пошли, посмотришь на шлифовку.

Но шлифовка встала: четверо застыли с обвисшими тросами, пятый замер в полупрыжке (вода тем временем текла без дела) — они все уставились на почтовую карету. Джек проследил за их взглядами, и его собственный (суровый и нетерпеливый) вперился прямо в Софию. Выражение ее лица, до того скептичное и смятенное, мгновенно сменилось на радостное.

Джек вытащил жену из экипажа, с жаром поцеловал и принялся объяснять, что тут творится — все будет в полном порядке к утру — краска высохнет — плиты уложат — нашелся неиспользуемый источник в проходе между зданий — как дети? В то же время, быстро, взахлеб София рассказала о прекрасной поездке — никакого труда: спала всю дорогу — услужливая, вежливая прислуга в трактирах — добрые форейторы — дети и мама в порядке — Фрэнки и дитя тоже, мальчик — мистер Клотворти в восторге — как славно быть дома.

После этого она собралась с мыслями, и, придя в чувство, отвела взгляд от руин дома. Софи пожала руку Баббингтону, нежно обняла Стивена, поприветствовала всех знакомых ей офицеров, мичманов и моряков. После этого заверила, что не будет мешаться — разберет багаж и передохнет в одном из денников. Нет ничего лучше просторного денника.

Именно в деннике, некогда дававшем приют Джезебел, кандидатуре Джека на Оукс[27], они поужинали при свете конюшенного фонаря. Времени в их распоряжении имелось не очень много, зато много о чем нужно было рассказать, и супруги редко молчали. Одна из главных трудностей — понять, что уже стало известно из писем, какие прибыли, а какие — нет.

— Последнее, что я от тебя получил, — произнес Джек, осознавая, что его несет прямо на неисследованное мелководье, но поменять уже ничего было нельзя, и несколько скованным голосом, не поднимая глаз от тарелки, Обри продолжил: — ...нашло меня на Барбадосе. Думаю, копию ты и на Ямайку отправила.

— О да. То самое, которое согласился доставить этот добрый, внимательный юноша. Так он тебя отыскал? Я очень рада, дорогой. — Она посмотрела на Джека, замялась, и, слегка покраснев, продолжила: — Я нашла его чрезвычайно приятным. В нем есть все, чего можно желать от молодого человека. Я очень надеюсь, что он нанесет нам длительный визит, как только позволят его обязанности. Хотелось бы, чтобы дети с ним познакомились.

К одиннадцати дня в понедельник все кусочки поврежденной мозаики встали на места. Эшгроу-коттедж, свежепокрашенный, заново вымощенный, с медью, стеклами, ручками насосов и всем металлом, сияющим прямо-таки агрессивной морской чистотой, выглядел примерно так, каким Джек хотел представить его Софии по приезде.

В полдень матросов Баббингтона попотчевали ростбифом и пудингом с изюмом, после чего они, довольно трезвые, разместились по двум фургонам, чтобы вывести «Тартарус» в море с вечерним отливом.

Джек же вел Софию по лесу за клумбой, чтобы показать запланированные им улучшения.

— Эту дорожку Стивен называет «борин»[28]. Есть у бедняги несколько странных выражений. Надеюсь, я не оскорбил его ремаркой о произношении имени Катона — иногда он бывает немного чувствителен.

Стивен уехал в Портсмут в воскресенье, послушать мессу в папистской церкви, и не вернулся — только прислал Падина с извинениями и сообщением о том, что вынужден отправиться в Лондон.

— Уверена, что нет, дорогой — ответила София. Душой она чувствовала, что для Стивена ее глубокое искреннее сочувствие оказалось хуже чего угодно.

Она задавалась вопросом, как бы это сформулировать и стоит ли вообще об этом говорить, когда они заметили спешившего от дома Киллика.

Киллик давно привык к тому, что капитана вечно преследуют за долги, равно как и к обману приставов. Его лицо приняло такое озабоченное, умное, понимающее выражение, что в голову Джеку сразу же пришло несколько подобных случаев.

— Приставы? — спросил он.

— Странный парень, сэр — отозвался Киллик, — типа джентльмен. И сэр, — добавил он тихим встревоженным голосом, прикрыв рот рукой, — дурная идея — удирать от него. Тут целое сборище тяжеловесных типов на каждом краю тропинки и позади, все как один — вылитые парни с Боу-стрит[29].

— Я с ним разберусь, — заверил Джек и отправился домой.

Там он встретил спокойного, самоуверенного мужчину со сложенной бумагой в руке.

— Добрый день, сэр. Я капитан Обри. Чем могу быть полезен?

— И вам добрый день, сэр. Можем ли мы перейти в уединенную комнату? Меня послали из Лондона по делу, которое касается лично вас.

— Очень хорошо, — согласился Джек, открывая дверь. — Осторожно, краска не высохла. Итак, сэр, о каком же деле идет речь?

— Я обязан сообщить, что у меня ордер на ваш арест.

— Вот черт! И по чьему же иску?

— Не по иску, а по обвинению.

— По какому еще обвинению? — воскликнул изумленный Джек.

— Сговор с целью мошенничества на Бирже.

— Всего-то? — вздохнул Джек с облегчением. — Господи, эти сделки я смогу легко объяснить.

— Уверен, что вы можете. А тем временем прошу проследовать со мной. Надеюсь, что вы не попытаетесь сделать исполнение моих обязанностей еще более неприятным и не заставите удерживать такого джентльмена силой. Если вы дадите мне слово не пытаться сбежать, я отложу исполнение ордера на полчаса, так что вы сможете устроить свои дела. Но мы должны отправляться в Лондон — экипаж ждет у дверей.

Глава седьмая

— Хотел бы я сообщить вам новости получше по возвращении, — извинился сэр Джозеф, — но иногда друзья печально разочаровывают.

— А иногда их усилия превосходят самые оптимистичные ожидания, — ответил Стивен.

— Не всегда, не всегда, — улыбнувшись, отмахнулся сэр Джозеф. — Но суть в том, что Холройд не выступит защитником у капитана Обри. Об этом я крайне сожалею, потому что Холройд — один из немногих адвокатов, ладящих с лордом Квинборо, а именно он будет выносить приговор. Квинборо не будет запугивать его, как запугивает большинство адвокатов, и, может, даже сдержанно отнесется к его клиенту. Вдобавок Холройд отлично находит общий язык с присяжными — все считают его лучшим выбором для этого дела. Признаюсь, его отказ меня раздражает — не думал, что Холройд, имея передо мной кое-какие обязательства, отклонит мою прямую просьбу. Как он убого и мелко оправдывался, что не располагает собственным временем и при таком поспешном суде не может в полной мере оправдать ожидания подзащитного, будучи глубоко занятым. Заодно привел еще множество уклончивых извинений.

— Как я понимаю, они вас не убедили.

— Нет, не убедили, и до обеда я не понимал, зачем он их приводил. Но когда обедал у Колбрука, то услышал о внезапной смерти одного из судей. Его преемник еще не определен, и Холройд — в числе наиболее вероятных кандидатов. Поскольку кабинет министров затеял весь этот невероятно быстрый и ревностный процесс исключительно с целью навредить радикальной оппозиции — уничтожить генерала Обри и его друзей — Холройд не желает восстанавливать против себя канцлера[30], защищая сына генерала в столь решающий момент. Не хотел бы он восстановить против себя и лорда Квинборо — такого же яростного анти-радикала, как и канцлер, и тоже члена кабинета министров. Странно все-таки, что судья может быть министром.

— Джек Обри настолько далек от радикализма, что ненавидит даже умеренных вигов, — заявил Стивен, которому было наплевать на состав кабинета министров. — Когда он задумывается о политике, раза два в год, то он убежденный тори.

— Но его можно выставить сыном радикала, и чертовски шумного, постоянно обвиняющего правительство в палате общин. Как сын радикала, он имеет хоть какое-то отношение к радикалам. Какая разница, что он там говорит раз или два в год.

— А есть ли новости о генерале?

— Говорят, он скрывается в Шотландии, но это не достоверно. А некоторые заявляют, что он побрился и прячется среди "кающихся Магдалин" в Клэпхеме[31].

— А разве его не освобождают от ответственности парламентские привилегии?

— Насколько мне известно, они покрывают все, кроме государственной измены и тяжких преступлений. Не думаю, что рыночные махинации тянут хотя бы на второе, но рискну предположить — генерал перестраховывается. Он собирается затаиться, ничем не рискуя, чтобы вся вина пала на сына и друзей. Ужасный старик, знаете ли.

— Я встречался с генералом Обри.

— Возвращаясь к Холройду: один совет он все же дал. Поскольку вся защита строится на идентификации человека из почтовой кареты, запустившего эту ложь, нам следует обратиться к независимому охотнику на воров. Холройд назвал мне человека, пригодившегося ему в нескольких делах. Лучший в Лондоне, его обычно нанимают страховые конторы. Поскольку время поджимает, я взял это на себя и нанял его, хотя берет он гинею в день плюс расходы на проезд. Сейчас он на кухне. Вы ведь согласитесь с ним увидеться?

— Господи, да я с палачами запанибрата бываю ради интересного трупа, и уж точно не буду брыкаться при виде охотника на воров.

Охотник по имени Пратт выглядел как скромный лавочник средней руки или, быть может, клерк у законника. Он знал о всеобщей неприязни к своему занятию, столь близкому к обычному доносительству, и поэтому застенчиво стоял, пока его не попросили сесть. Сэр Джозеф сообщил, что вошедший джентльмен — близкий друг капитана Обри, доктор Мэтьюрин, прежде ему пришлось уехать отправиться к пациенту в деревню. В его присутствии Пратт может говорить открыто.

— Хорошо, сэр. Хотел бы, чтобы у меня для вас были новости получше... В душе я понимаю суть дела, но пока что нет ничего, что можно было бы предъявить в суде. Естественно, все это с самого начала было жульничеством — достаточно хоть раз взглянуть на капитана. Но все равно необходимые проверки я сделал. Нет в парламенте ни одного работающего над законами служащего по имени Эллис Палмер или хотя бы чего-то похожего. Нет таких и среди членов научных обществ, кроме мистера Эллиота Палмера — но ему под восемьдесят, и он прикован к дому подагрой. Так что, когда я закончил с поисками в Лондоне, то отправился в Дувр. В "Корабле" вспомнили про квакера и бахвалившегося парня, и про ссору насчет экипажа, но на мистера Палмера особого внимания никто не обратил. Никто не припоминает, что раньше его видел, и не смог дать четкого и надежного описания его внешности. Ну, да все равно, удача улыбнулась мне в Ситтингборне. Там вспомнили, как требователен он был к вину, дочка хозяина трактира рассказала, что ей показалось в нем странным: был он у них всего лишь раз, а говорил и вел себя, будто знает это место годами. Ее описание совпало с тем, что дал капитан — очень полезно иметь минимум две версии. Я вернулся в город с зацепками, уже имея кое-какое представление о человеке и местах, где его искать. Образованный парень — этот человек, в смысле. Может быть, есть связи среди судейских, а может, даже и в церкви — почему бы и не лишенный сана священник? Похоже, что часто бывает в игорных домах поприличней. Обратно я ехал с тем же форейтором, что вез капитана и мистера П. Первого он высадил у клуба, а второго — на Бутчер-роу. Это сразу за Холливел-стрит, сэр, в сторону Сити.

Последняя фраза предназначалась Стивену, размышлявшему: "Мои вещи пошиты в Лондоне, мои полуботинки — тоже. Я и пяти слов не произнес, и весьма неплох в сохранении бесстрастного выражения лица, но все же этот человек понял, что я не местный. Или я себе льщу все эти годы, или же он чрезвычайно проницателен".

— А потом, сэр, — продолжил Пратт, обращаясь более к сэру Джозефу, — форейтор, увидев, как пассажир ушел на север, к Белл-ярд, откатил экипаж на Темпл-лейн, попросил уличного мальчишку напоить лошадей и вернулся к пирожковой лавке на углу Темпля, где стоят наемные экипажи. Лавка открыта всю ночь. Он там стоял вместе со знакомыми кучерами, доедая второй пирог с бараниной, когда увидел мистера П. на противоположном тротуаре. Тот шел очень устало, с маленькой дорожной сумкой и портфелем для бумаг. Мистер П. пересек Флит-стрит с севера на юг — вы же представляете, сэр? — и окликнул первый же экипаж. Форейтор не слышал, куда он поехал, но на следующий день я нашел извозчика. Он вспомнил, что вез джентльмена из Темпля в Лайон-инн очень ранним утром. Лайон-инн.

Последняя фраза предназначалась Стивену, размышлявшему: "Мои вещи пошиты в Лондоне, мои полуботинки — тоже. Я и пяти слов не произнес, и весьма неплох в сохранении бесстрастного выражения лица, но все же этот человек понял, что я не местный. Или я себе льщу все эти годы, или же он чрезвычайно проницателен".

— А потом, сэр, — продолжил Пратт, обращаясь более к сэру Джозефу, — форейтор, увидев, как пассажир ушел на север, к Белл-ярд, откатил экипаж на Темпл-лейн, попросил уличного мальчишку напоить лошадей и вернулся к пирожковой лавке на углу Темпля, где стоят наемные экипажи. Лавка открыта всю ночь. Он там стоял вместе со знакомыми кучерами, доедая второй пирог с бараниной, когда увидел мистера П. на противоположном тротуаре. Тот шел очень устало, с маленькой дорожной сумкой и портфелем для бумаг. Мистер П. пересек Флит-стрит с севера на юг — вы же представляете, сэр? — и окликнул первый же экипаж. Форейтор не слышал, куда он поехал, но на следующий день я нашел извозчика. Он вспомнил, что вез джентльмена из Темпля в Лайон-инн очень ранним утром. Лайон-инн.

Взгляд Пратта на секунду застыл на Стивене, но тому довелось знать этот забытый, лежащий вдали от основных улиц ряд домов, некогда прибежище адвокатов Канцлерского суда, потому Стивен заметил:

— Я думаю, мистер Пратт начал с замечания о том, что у нас все еще нет улик, что мы не приближаемся к развязке, а скорее пересматриваем текущую позицию, а потому, пожалуй, я смогу отлучиться на минутку. — Он извиняюще улыбнулся сэру Джозефу. — Я всю ночь провел в дороге.

— Конечно, конечно, вы знаете куда.

Стивен знал дорогу. Знал он и то, что в плохо освещенной, уставленной книгами уборной всегда горит лампа. Стивен вынул из обертки сигару, разломил ее надвое, поджег одну половину от лампы (огнивом он пользоваться не умел) и уселся, глубоко вдыхая дым.

Где-то в глубине дома послышался звук кофемолки. Без сомнения, она закреплена на кухонной стене, поскольку вибрация передалась всему зданию. Стивен улыбнулся — табак сейчас и кофе в перспективе умиротворили хотя бы верхушку его сознания, раздраженную невероятно неудачной ночной поездкой в трясущемся дилижансе с пьяными попутчиками. Остальной части помочь было не так легко. Мало что он знал об английском праве, но был уверен: Джека Обри наверняка уничтожат. Стивен волновался и за своего друга Мартина, которому прооперировал (возможно, слишком поздно) опасно ущемленную грыжу, он оставил Мартина в хорошем самочувствии, но все еще в смертельной опасности. Вдобавок настоящим испытанием стало пребывание с Софией по возвращении в Эшгроу.

Стивен был глубоко привязан к Софии, а она — к нему, но сейчас все эти слезы, нескрываемая тревога и необходимость в поддержке вызывали что-то вроде разочарования. Конечно, утомление от длинной поездки и внезапный переход от счастья к горю сильно повлияли, но ему казалось, что Диана (по крайней мере, его идеальная Диана) показала бы больше храбрости, силы духа, даже мужественности.

Диана могла бы грязно ругаться, но в ее голосе точно не послышалось бы слабое эхо миссис Вильямс. И, разумеется, Диана, не сумев подкупить или объегорить явившихся за ее мужем людей, последовала бы за ним со сменой чулок и парой чистого белья, невзирая на прямой запрет, а не заламывала бы руки.

Какое-то время Стивен ковырял ножом в ране, сравнивая Диану с тигрицей, потом, после заключительной затяжки, от которой закружилась голова, выбросил тлеющий окурок и спустился вниз.

— Мистер Пратт, — сказал Стивен, когда они пили кофе, — вы начали с того, что как только увидели капитана Обри, сразу убедились — жульничество подстроено. Могу ли я спросить, что привело вас к такому выводу? Он представил неопровержимые аргументы, с которыми я незнаком?

— Нет, сэр. Дело не столько в его словах, а в том, как он это сказал. Его изумило предположение о том, что его могут посчитать способным изобрести подобный вздор — он в жизни не слышал об опционах или продажах с будущей поставкой, пока не рассказал Палмер — он был уверен, что Палмер объявится — замечательный собеседник и такой знаток вин — как же они посмеются, когда все закончится. По роду своей деятельности, сэр, я слышал много отрицаний и объяснений, но такого — никогда. Не пронять ему так присяжных в конце длинного процесса, ошалевшим от зала суда и затравленным прокурором, а может, и судьей — хотя в этом деле наверняка и судьей. Но лицом к лицу в комнате на третьем этаже с видом на улицу в Маршалси — знаете, как говорят католики, его можно причащать без исповеди. В моем деле набьешь нюх на подобные вещи. Мне хватило его послушать минут пять, даже и две, чтобы понять — он невинен, как нерожденное дитя. Господи, да этот джентльмен — хуже агнца на заклание, редко когда мне доводилось видеть подобное.

— Рискну предположить, что опыта вам не занимать, мистер Пратт?

— О да, сэр. Думаю, опыта у меня не меньше, а то и побольше, чем у большинства. Я родился в Ньюгейте, видите ли, где мой отец служил надзирателем, так что рос я среди воров. Воры и их дети были моими компаньонами и товарищами по играм, я их хорошо узнал. Некоторые были редкостными ублюдками, особенно доносчики, но не многие. Потом отец перевелся в Клинк, а потом в суд Королевской скамьи, так что я обзавелся новыми друзьями среди воров и им подобных к югу от реки, и среди мелких стряпчих, тюремщиков, констеблей, и офицеров стражи. Все это оказалось очень полезным, когда я принялся за свое дело после службы на Боу-стрит.

— Ага, — кивнул Стивен, — уверен, что пригодилось.

— Теперь, сэр, — продолжил Пратт, ставя чашку на стол, — мне, может быть, лучше отправиться обратно в Лайон-инн. Признаюсь, мне казалось, что я выследил этого типа. Хотя там сейчас много кто живет, особенно на заднем дворе — там развелся настоящий крольчатник — но под мое описание попадут немногие. Он где-то пять футов семь дюймов ростом, худощавый. Носит короткий парик или пудрит собственные волосы. Ему около пятидесяти, и он, конечно же, себе на уме.

— Что вы подразумеваете — "себе на уме"?

— Простите за грубую речь, сэр, это жаргонное название для нечестной особы. Если не хватаешься за каждую возможность, то тебя причислят к простофилям. Весь мир делится на тех, кто себе на уме, и на простофиль. Мистер П. — из первых, разумеется, только профессиональный жулик будет так заметать следы. К тому же он родом из сливок общества, джентльмен по рождению. Не смог бы он пообедать с капитаном Обри и проговорить с ним всю ночь, будучи просто разодетым карманником. Капитан, хоть и простак, раскусил бы его, наверняка бы раскусил. В общем, я думал, что нашел свою добычу, но ошибся. Он там не живет. Или заметал следы, в чем я сомневаюсь, или же просто отдыхал или оставил там сообщение. Жестокий удар, но я продолжаю работать, расспрашивая служанок, уличных мальчишек, носильщиков мусорщиков и им подобных. Задействую и другие свои связи — веду розыски в гостинице, дабы выяснить, с кем он встречался, и снова выйти на след. Ищу везде, среди известных моим друзьям выходцев из благородных, их ведь вполне могли склонить на это. Но, господа, — произнес Пратт, переводя взгляд с одного собеседника на другого, — моя первая удача обернулась в конце концов вовсе и не удачей. Раз не удалось взять его с первого наскока, не хотелось бы мне раздавать серьезных обещаний. Вся эта проделка — это не мелкий грабеж, даже не большой грабеж, а самый высший класс того, что можно назвать виртуозным грабежом. Подобные дела — а мне попадалось несколько случаев страхового мошенничества и одна афера с курсами ценных бумаг примерно такого же масштаба, тщательно подготовленные и без оглядки на расходы — проворачиваются джентльменами с помощью всего лишь одного доверенного агента, как его можно назвать, который нанимает пособников, всегда через двух-трех посредников, и присматривает за деталями. Два-три посредника обязательно: если бы я уцепился за квакера и хвастуна, которые наверняка из скакового жулья, проку от них бы не было. У них даже представления нет о настоящем нанимателе. Доверенный агент единственный может донести на своих хозяев. А уж они позаботятся, чтобы так не вышло — обычно придерживая для него обвинение в тяжком преступлении, за которое прямая дорога на виселицу, а то и что-нибудь понадежнее, на случай, если дела пойдут слегка не так, как надо.

Стивен и сэр Джозеф исподтишка обменялись взглядами — такая практика встречалась и в разведке.

— Этот парень тоже должен обезопасить себя похожим способом от нижестоящих. Я продолжу искать мистера Палмера, конечно, и может, даже найду, но все равно сомневаюсь, что мы узнаем что-нибудь об организаторах всего этого дела.

— С нашей точки зрения, — ответил Стивен, — поиск Палмера важнее всего. И поскольку слушания близятся, найти его нужно быстро. Послушайте, мистер Пратт, есть ли у вас надежные коллеги, которые смогут работать с вами ради экономии времени? Я с радостью заплачу им ту сумму, какую вы сочтете подходящей. А если мы сможем поговорить с мистером Палмером до суда, то вашу награду я удвою.

— Что же до коллег, сэр... — замялся Пратт, потирая костлявый подбородок. — Конечно, если Билл будет работать к югу от реки, это сбережет кучу времени, — пробормотал он, а вслух сказал: — Только с Биллом Хеммингсом и его братом я могу сотрудничать с открытым сердцем. Они оба работали со мной на Боу-стрит. Поговорю с ними и дам вам знать.

— Поговорите, мистер Пратт, и молю, не тратьте время впустую. Нельзя терять ни минуты. И помните, вы можете выставить мне внушительный счет. Не дайте десятку гиней встать на пути.

— Дорогой Мэтьюрин, — забеспокоился Блейн, когда Пратт их покинул, — позвольте заметить, что если вы будете заключать такие сделки, то никогда не разбогатеете. Вы прямо-таки уговариваете этого Билла Хеммингса ободрать вас как липку.

— Конечно, это легкомысленное предложение, — отозвался Стивен со слабой улыбкой. — Но насчет того, чтобы никогда не быть богатым — мой дорогой Блейн, я уже богач. Крестный оставил мне наследство, упокой Господи его душу. В жизни не знал, что может быть столько денег, в смысле в руках частного лица. Но это только между нами — не хотел бы, чтобы это стало всеобщим достоянием.

— Когда вы говорите о крестном отце, то имеете в виду дона Рамона?

— Именно его, пусть земля ему будет пухом. Но не стоит этого упоминать.

— Конечно нет. Внешний вид достойной умеренности гораздо более полезен — держаться его разумнее с любой точки зрения. Но между нами, разрешите поздравить с вашей удачей.

Они пожали руки, и сэр Джозеф продолжил:

— Если я не ошибаюсь, дон Рамон был одним из богатейших людей Испании. Может быть, вы пожертвуете средства на основание кафедры сравнительной остеологии?

— Вполне могу. Мысли мои следовали в этом направлении, когда у них вообще было время следовать куда-нибудь.

— Кстати, о богатстве. Пойдемте в мой кабинет, посмотрите, что мне прислал Бэнкс.

Сэр Джозеф пошел первым, аккуратно открыв дверь — вся комната была забита футлярами с ботаническими, энтомологическими и геологическими образцами, с трудом балансирующими в шатких грудах.

— Господи, — воскликнул Стивен, схватив высушенную шкуру суринамской пипы — какое великолепие!

— Жуки просто сверкают. Какое же счастливое утро я провел с ними, — отозвался Блейн.

— Откуда же вся эта красота?

— Это коллекции, собранные для французского ботанического сада различными агентами. Они достигли Ла-Манша, а там их перехватил "Свифтшур". Адмиралтейство передало все это Королевскому обществу, а Бэнкс отправляет их Кювье со следующим картелем, как обычно в таких случаях. Мне он их просто прислал полюбоваться перед упаковкой.

— Если джентльмены хотят есть обед горячим, — прервала их экономка сэра Джозефа тщательно сдерживаемым тоном, — то, возможно, они решат сесть за стол прямо сейчас.

— Господи, миссис Бэрлоу, — воскликнул сэр Джозеф, уставившись на скрытые грудой законсервированных змей часы, — боюсь, мы опаздываем.

— А нельзя ли есть руками, — поинтересовался Стивен, — как сэндвичи?

— Нет, сэр, нельзя, — отрезала миссис Бэрлоу. — Суфле — это вам не сэндвич. Хотя, если вы сейчас же не отправитесь за стол, оно будет как блин.

— Люди говорят много недобрых слов о лорде Сэндвиче, — заметил Стивен, когда они рассаживались, — но я считаю, что человечество у него в глубоком долгу за столь гениальное изобретение. Да и в любом случае, он был хорошим другом Бэнкса.

— Люди говорят недобрые слова и о Бэнксе. Его считают тираном Королевского общества, говорят, что он не отдает должного математике — все для ботаники, будет ей заниматься даже на могиле матери. Некоторые могут просто ревновать к его богатству. Конечно, он может позволить себе отправляться в экспедиции, которые большинству не по карману, нанимая отличных художников для изображения своих открытий, невзирая на цену.

— Он действительно очень богат?

— О да, мой друг, о да. Когда он унаследовал Ревесби и другие поместья, они приносили шесть тысяч в год. Зерно немного не дотягивало до гинеи за квартер в те годы, а теперь стоит почти шесть фунтов, так что даже с учетом подоходного налога, рискну предположить, у него тридцать тысяч в год чистыми.

— Не больше? Хорошо. Но рискну сказать, что на тридцать тысяч можно кое-как перебиваться.

— Говорите что хотите, доктор Крез, но даже эта мелочь дает ему вес и влияние, раздражающее пустозвонов.

Сэр Джозеф наполнил бокал Стивена, съел большой кусок пудинга и потом благожелательно продолжил:

— Скажите, Мэтьюрин, вы замечаете, как на вас влияет богатство?

— Когда о нем помню — да, и влияние это совершенно постыдное. Я считаю себя лучше других. Превосхожу их, богаче их во всем — в мудрости, добродетели, достоинстве, знании, разуме, понимании, здравом смысле. Во всем, кроме, может быть, красоты, спаси Господи. В таком настроении я того и гляди начну относиться свысока что к сэру Джозефу Бэнксу, что к самому Ньютону, если бы он мне попался под руку. Но к счастью, я не всегда помню о деньгах, а когда помню — редко верю в их реальность. Нищенские привычки отмирают с трудом. Не думаю, что я когда-нибудь стану такой важной персоной, как рожденные в богатстве — они-то полностью уверены в своем состоянии и заслугах.

— Позвольте мне положить вам еще пудинга.

— С удовольствием. Как бы я хотел, чтобы Джек Обри сидел здесь — от пудинга, особенно такого, он получает прямо-таки греховное удовольствие. Не сочтете ли вы меня слишком грубым, если я удалюсь со своей порцией в ваш кабинет? Мне нужно быть в Маршалси до шести, и жаль не разглядеть сокровища Кювье до того, как их запакуют. Кстати, а вы не знаете, где находится Маршалси?

— Конечно знаю. К югу от реки, на суррейском берегу. Проще всего перейти Лондонский мост, повернуть направо по Боро до Блэкман-стрит, а потом прямо до Дерти-лейн, четвертый поворот направо. Невозможно пропустить.

Сэр Джозеф повторил указания при расставании, но он недооценил способности Мэтьюрина. Как Стивен заметил, нищенские привычки отмирают с трудом. Вместо того, чтобы нанять экипаж или портшез, он пошел пешком. На суррейском берегу его угораздило спросить дорогу до Дерти-лейн, а не до всем известной Маршалси. Добрый местный житель направил его в сторону, заверив что идти нужно прямо, не больше двух минут по часам.

Так он и сделал, но Дерти-лейн оказалась не той — в Саутуарке есть как минимум две таких улицы. Отсюда он поспешил по пустым улицам, чьи подозрительные обитатели внимательно присматривались к его часам. Дальше он потрусил, задыхаясь, вплоть до Меланхоли-уок, где еще более добрый местный житель на диалекте, из которого Стивен понимал одно слово из трех, объяснил: он идет прямо от Маршалси, этим путем он попадет прямиком в Ламбет, а оттуда в Америки. Наверняка он прогуливался в Свободах, которые включают поля Святого Георгия (указывая на полосу чахлой земли с редкими пучками травы) и помутился разумом. Ему же, наверное, надо попасть в койку до того, как камеры запрут, и лучше бы его провести кратчайшим путем, а не слоняться впотьмах. Здесь же полно проклятых бандитов, и джентльмена никогда больше не увидят — пироги с мясом-то в Маршалси и тюрьме Королевской скамьи нарасхват, она тоже недалеко, а стоят они гроши, мучные причалы совсем рядом.

В любом случае, Стивен опоздал лишь на пару минут, и несколько мелких подачек, не превышавших троекратной стоимости найма экипажа, провели его мимо долговых камер в самое сердце тюрьмы — здание, где содержались моряки.

Маршалси всегда оставалась флотской тюрьмой.

Здесь отбывали наказание те, кто избежал повешения за нападение на вышестоящих офицеров, вместе с теми, кто по небрежности посадил корабль на мель, кто безнадежно запутался и допустил дефицит в судовых ведомостях, кого уличили в разграблении призов до решения призового суда, кого оштрафовали, но не хватало средств расплатиться. Были здесь и безумцы, и виновные в неуважении к адмиралтейскому суду, или к лорду-распорядителю[32], или к таким чинам гофмаршальской конторы, как пограничный коронер[33].

Так что капитан Обри, пусть и не в самой желанной компании, все же оставался в морском окружении. Сильные моряцкие голоса раздавались в узком дворе, где группа офицеров играла в кегли, подбадриваемая Килликом из маленького квадратного окна — едва достаточного, чтобы просунуть голову. Джеку пришлось довольно громко кричать, чтоб его услышали: "Киллик, Киллик, сюда. Пошевеливайся — там кто-то у дверей". Капитан Обри пока что был вполне обеспечен деньгами, и поэтому разместился в двух комнатах — а надзирателю приходилось стучать во внешнюю дверь вместо того, чтобы просто зайти в камеру.

— Кажись, доктор, — воскликнул Киллик, и выражение его лица сменилось с гадкого, зажатого и подозрительного (так он выглядел всегда при контакте с законом) на довольное. — У нас для вас сюрприз, сэр.

Сюрпризом оказалась миссис Обри. Она выбежала из внутренней комнаты в переднике, с рук сыпалась мука, и выглядела она гораздо более похожей на счастливую цветущую девчонку, чем это позволительно матери троих детей. София расцеловала Стивена в обе щеки, согнувшись для этого, и с убедительным видом, румянцем и схватив его за руку, поведала, что очень стыдится своей недавней слабости, никогда в жизни себя так вести не будет и не следует ей больше этого припоминать.

— Заходи, заходи, — позвал Джек через дверь, — Как я рад тебя видеть, Стивен. Начал уж было думать, что ты потерялся. Прости, что не встаю — такого никому доверять нельзя.

Он жарил сосиски на длинной вилке, сделанной из гнутой проволоки, над маленьким, ярко светящимся очагом. — В понедельник все будет в порядке, я думаю, но сейчас тут как-то все простовато.

На взгляд Стивена, они уже привели все в порядок. Маленькие голые комнатки вычищены и вымыты, аккуратные рундуки экономили место. Бухта белого троса в углу показывала, что вот-вот будет готово висячее кресло, самое комфортабельное из возможных сидений, а гамаки, связанные семью совершенно ровными узлами и покрытые пледом, образовали довольно элегантный диванчик. Джек Обри провел большую часть своей морской жизни в гораздо меньших каютах, у него имелось достаточно опыта французских и американских тюрем, не говоря уж об арестах за долги в Англии. Только редкой суровости тюремщик заставил бы его растеряться.

— От местного поставщика, — отметил он, поворачивая сосиски на вилке, — своеобразная достопримечательность. Как и его мясные пироги. Не хочешь ли кусок? Они уже нарезанные.

— Думаю, нет, — отказался Стивен, внимательно разглядывая начинку, — я недавно пообедал с другом.

— Но скажи, Стивен, — продолжил Джек гораздо более мрачным тоном, — в каком состоянии ты оставил бедного Мартина?

— В неплохом состоянии и в надежных руках — из его невесты получится самая преданная сиделка, и за ним присматривает сообразительный аптекарь, но жду новостей о нем — обещали посылать срочное письмо каждый день.

Некоторое время они разговаривали о Мартине и совместных с ним плаваниях, пока София возилась с яблочным пирогом. Готовила она посредственно, но это блюдо у нее все же обычно получалось. Поскольку Стивен собирался ужинать с ними, она украшала выпечку вылепленными из теста листьями клевера.

— Если позволите, сэр, — прервал их Киллик, — к вам юный джентльмен от адвокатов.

Джек ушел в другую комнату, и через несколько минут вернулся со словами:

— Он сообщил мне, что наняли мистера Лоуренса. Подали это как прекрасную новость, и юнец выглядел обескураженным, когда я не закричал от радости. Кажется, что мистер Лоуренс очень умный адвокат, и наверное, я должен радоваться, но клянусь, не вижу, зачем мне вообще нужен защитник. В военных трибуналах мы прекрасно обходимся без них. И уж точно нет защитников, когда провинившихся вызывают на квартердек и устанавливают решетчатый люк, хотя правосудие при этом осуществляется. Это дело вовсе не похоже на несчастные иски насчет свинцовых рудников Эшгроу. Нет этих бесконечных неясных мест в оспариваемых контрактах, с которыми должны разбираться специалисты. Вовсе нет, тут все ближе к флотским правилам. Мне бы хотелось просто взять слово, как матрос перед капитаном, и рассказать судье и присяжным о случившемся. Все согласны с тем, что нет ничего честнее английского правосудия, и если я скажу чистую правду, мне точно поверят. Я расскажу, что в жизни ни с кем в заговоры не вступал, а если и последовал намеку Палмера, то сделал это без злого умысла, так же, как кто-нибудь может последовать намеку на результат дерби. Если это оказалось неправильным, я готов отменить все срочные сделки. Но я всегда считал, что суть каждого преступления — в преступном намерении. Если же мне противопоставят человека, который заявит, что я говорю неправду — тогда суду решать, кому из нас верить, кто больше заслуживает доверия, и уж этого я не боюсь. Я полностью уверен в правосудии своей страны, — произнес Джек, улыбаясь помпезности собственных слов.

— Ты хоть раз в жизни был на суде?

— На военных трибуналах — десятки раз, но никогда на гражданском процессе. Все мои происходили, пока я был в море.

— А я, как это ни прискорбно, на некоторых побывал. И уверяю тебя, дружище, правила этой игры — что принимается за доказательство, когда можно входить и уходить, когда кому дозволено говорить и что можно сказать — гораздо сложнее, чем в морском праве. Эта игра длится сотни лет, становясь все более коварной с каждым поколением. Правила множатся, прецеденты накапливаются, беспристрастность нарушается, законов стала уйма. В наши дни это такой безнадежно запутанный клубок, в котором обывателю не разобраться. Прошу тебя, удели внимание этому именитому адвокату, и следуй его советам.

— Молю тебя, сделай так, дорогой, — добавила София.

— Хорошо, — ответил Джек, — полагаю, в этом случае он необходим, как иногда кораблю нужен лоцман, чтобы войти в простую с виду гавань.

Именно такого мнения придерживался мистер Лоуренс — высокий, темноволосый мужчина. Он не только хорошо смотрелся в суде, но и заработал репутацию защитника, отстаивающего своих клиентов с решительным упорством, как иные врачи изо всех сил сражаются за жизнь пациента. Для него интересы клиента становились личным делом. Мистер Лоуренс не цеплялся за свое положение или юридический этикет, и после первой встречи с солиситорами Джека часто общался со Стивеном в неформальной обстановке. Тем более, что они сразу привязались друг к другу.

Мэтьюрин и Лоуренс учились в Тринити-колледже в Дублине, и хотя там почти не встречались, но имели много общих знакомых. Оба ревностно боролись за равные права католиков, оба питали отвращение к лорду Ливерпулю и большинству членов Кабинета министров.

— Не думаю, что это дело организовало правительство, — заявил как-то Лоуренс. — Слишком серьезно даже для клевретов Сидмута. Но я уверен, что оно намерено извлечь все возможные преимущества из ситуации. Должен сказать, что если этого Палмера не предъявить — вживую, и опознанного как персону из экипажа, будет он отрицать свое участие или нет — то я боюсь за вашего друга.

— Некоторое время его ищет Пратт, как я вам уже рассказывал, — ответил Стивен. И еще несколько человек. Утром в понедельник человек, довольно давно проигравшийся мне в карты, прислал переводной вексель, что меня порадовало. Тогда же в обед я получил с курьером письмо, в котором сообщалось, что друг, которого я прооперировал, практически выздоровел, его жизнь вне опасности. Ценный друг, так что в качестве благодарственной жертвы я выставил неожиданную сумму в награду за обнаружение незнакомца из экипажа.

— Существенная сумма, я думаю, раз вы упомянули нескольких человек?

— Стыдно будет признаться, насколько. На Мальте мы день за днем играли в пикет, и все это время закон средних чисел как будто отменили в мою пользу. Если у него была семерка, то у меня — девятка, и так продолжалось Бог знает сколько скучнейших партий. Несчастный вообще не мог выиграть. Я не постеснялся получить от него эти деньги, и они чудесным образом подстегнули работу умов ищеек. Планирую сегодня днем повидать Пратта.

— Как же я надеюсь, что у него будут хорошие новости. Энтузиазм, с которым идет процесс — твердый отказ от освобождения под обязательство явиться в суд, спешное рассмотрение дела, чтобы на слушаниях председательствовал бешеный тори, да еще и член Кабинета — в моей практике явление достаточно редкое. Пока у нас не будет какой-то твердой опоры, сложно выработать линию защиты, способную выдержать их атаку.

Стивен пил послеобеденный кофе у Флэдонга, когда зашел Пратт. Охотник на воров выглядел бледным, истощенным, усталым и обескураженным.

— Вот стул, мистер Пратт. Что вы будете?

— Спасибо, сэр, — поблагодарил Пратт, тяжело опускаясь на стул. — Бокал джина с холодной водой был бы в самый раз. Кажется, мы нашли нужного человека.

Но ликования в голосе и на лице заметно не было, явно не взгляд триумфатора. Стивен заказал джин и попросил:

— Продолжайте, мистер Пратт.

— Нашел его друг Билла Хеммингса, Джозайя. Он рылся в речных утопленниках вместе с помощником коронера из Саутуорка и нашел подходящего под мое описание — такой же возраст, рост, волосы и телосложение, одет прилично и в воде пробыл не больше десятка приливов и отливов. Но Джозайю зацепило, что у помощника коронера, Уильяма Боди, у него еще жена работает в больнице имени Гая, была бумажка, небольшое объявление, которое передавали по больницам, полицейским управлениям и подобным местам. В нем просили сообщить сведения именно о таком джентльмене, мистере Поле Огле, который, скорее всего, заболел. Каждый, кто сообщит о его местопребывании Н. Бартлет, №3, задний двор Лайон-инн, будет вознагражден за труды. Лайон-инн, сэр.

— Вот как, мистер Пратт.

— Я, конечно же, помчался в номер три заднего двора, и, конечно же, снова вытянул пустышку. Н. Бартлет съехала, и никто не знал куда. Это шлюха, сэр, ее частенько секли. Тихая, простая женщина, немолодая уже. Жила там недолго, держалась сама по себе, но относились к ней хорошо. Кажется, мистер Огл был ее возлюбленным. Она по нему горевала.

— Каковы шансы ее найти?

Пратт покачал головой:

— Даже если ее и удастся найти, она будет все отрицать. Ничего не скажет. Иначе, и она это прекрасно понимает, ей уготована та же участь, что и Оглу.

— Это правда. Она никогда не даст на него показания в суде. Но этого не скажешь про форейторов или людей из трактира в Ситтингборне. Девушка там хорошо разглядела лицо этого человека. Она его может опознать, хоть что-то. Мне кажется, вы сказали, что он недолго пробыл в воде?

— Не больше, сэр, чем десяток приливов и отливов. Но, — тут Пратт замялся, — нет там лица.

— Понимаю. Но вы в своем опознании уверены?

— Да, сэр. Отправился туда и выбрал из двух десятков, хотя мне и не сказали, кто из них. С практикой приходит сноровка в таких вещах. Но с девушкой в трактире это не сработает, да и в суде тоже.

— Хорошо. Посмотрю на ваш труп. Может, есть у него какие-нибудь особенности, которые могут оказаться полезными. Я все-таки врач.

— Хотя я и врач, — рассказал потом Стивен Лоуренсу, — нечасто мне доводилось видеть более печальное и шокирующее зрелище, чем подвал, где держат речных утопленников. В трудные времена у них бывает до двадцати в неделю, а сейчас еще и коронер уехал... Я осмотрел тело — хранитель был крайне вежливым и услужливым — но пока мы его не перевернули, не нашел никаких особых примет, по которым этого человека можно было бы опознать. На спине, однако, обнаружились следы регулярного бичевания, и это крайне убедительно.

— Конечно, это подтверждает наши предположения. Но я боюсь, что как доказательство эта информация бесполезная или даже вредная. Если бы мы смогли найти живого человека и заглянуть в его прошлое, он бы стал бесценным свидетелем, пусть и враждебным. Но труп без лица, опознанный на основании слухов — нет, не пойдет. Придется отступить на другие линии обороны. У вас на капитана огромное влияние, Мэтьюрин. Не могли бы вы и миссис Обри убедить его обвинить генерала? Хотя бы слегка?

— Не могу.

— Я опасался, что вы так скажете. Когда я поднял эту тему в Маршалси, он отреагировал не очень хорошо. Обычно, как мне кажется, я не слишком пугливый человек, но мне как-то стало не по себе, когда он выпрямился во все свои семь футов, переполненный яростью. Именно этот алчный старик и его друзья-спекулянты все покупали и покупали и тщательно распространяли слухи о мире. Именно они все распродали на подъеме рынка, а не капитан Обри. Его приобретения — мелочь в сравнении с ними. Большая часть их сделок прошла через внешних посредников, неподконтрольных биржевому комитету, их не отследишь. Но понимающие люди в Сити рассказали мне, что они наверное прокрутили около миллиона только в акциях. Сделки капитана Обри, с другой стороны, в основном совершались официальными брокерами, у комитета есть все подробности.

— В этом его не переубедишь. К тому же он крайне высокого мнения об английском правосудии. Он убежден, что достаточно просто рассказать присяжным простую, неприкрашенную, правдивую историю, дабы его оправдали. Он благоговеет перед судьями, как перед составной частью установленного порядка, почти на одном уровне с королевским флотом, гвардией или даже, может, англиканской церковью.

— Но у него же богатый опыт в судах, разве нет?

— Только в бесконечных исках в Канцлерском суде, о которых вам хорошо известно. Для него это не настоящий закон, а всего лишь стычки по техническим вопросам юристов-сутяжников. С его точки зрения закон — это что-то более простое и прямое. Мудрый беспристрастный судья, порядочные, честные присяжные. Может, еще несколько барристеров, чтобы помочь не умеющим выражать свои мысли, они задают вопросы, дабы узнать правду, наводящие вопросы, на которые он будет рад дать ответ.

— Да, так я и понял. Но он должен знать, что ему не дадут слова — его солиситоры должны же были рассказать о правилах процессов в ратуше?

— Ему все равно. Как офицер говорит за косноязычного матроса, так защитник будет говорить за него. Но он-то будет присутствовать, судья и присяжные могут посмотреть на него, и если адвокат уйдет в сторону, он его может поправить. Говорит, что полностью уверен в правосудии своей страны.

— С вашей стороны будет дружеским поступком вбить ему в голову более приземленный, реальный взгляд на вещи. Должен признаться, Мэтьюрин, без Палмера я боюсь за капитана Обри.

— В этих делах у меня опыта не больше, чем у Джека. Расскажите, как лучше всего очернить закон?

— Вы не можете правдиво очернить наши законы, потому что они лучше всех тех, коими была благословлено любое государство. Но можете объяснить, что законы приводятся в исполнение человеческими существами. Некоторые из них, правда, едва ли могут претендовать на столь высокое звание. Можете напомнить ему о лорд-канцлерах, отправленных в отставку за взяточничество и коррупцию. Можете поговорить о печально известных за политиканство, жестокость и деспотизм судьях — таких как Джеффрис или Пейдж[34], или, к сожалению, лорд Квинборо. Вы можете сказать, что хотя английские барристеры сияют в сравнении с другими, среди них встречаются абсолютно беспринципные, способные, но беспринципные. Для них важен приговор, и плевать на средства. Пирс, выступающий на стороне обвинения, как раз таков. Он приобрел репутацию проклятья казначейства, и сейчас у него завидная практика. Очень умный субъект, быстро извлекает преимущества из любого поворота дела. Когда я думаю о стычке с ним, да еще с Квинборо в роли рефери, то не столь спокоен, как мог бы пожелать. А если верны слухи о том, что один из дружков-спекулянтов генерала Обри стал свидетелем обвинения, мне вообще не по себе. Пирс, выступающий на стороне обвинения, как раз таков. Он приобрел репутацию проклятья казначейства, и сейчас у него завидная практика. Очень умный субъект, быстро извлекает преимущества из любого поворота дела. Когда я думаю о стычке с ним, да еще с Квинборо в роли рефери, то не столь спокоен, как мог бы пожелать. А если верны слухи о том, что один из дружков-спекулянтов генерала Обри стал свидетелем обвинения, мне вообще не по себе.

— Меня беспокоят эти слова. Могу ли я спросить, какую тактику защиты вы считаете наилучшей?

— Если капитана Обри не удастся убедить обвинить генерала, то мне остается поносить Пирса, дискредитируя его свидетелей и играя на чувствах присяжных. И, конечно, долго рассказывать о выдающейся службе Обри. Без сомнения, он бывал ранен?

— Только мне пришлось лечить, дайте посчитать, ох, Бог знает сколько резаных и пулевых ран, огромных ссадин от летящих щепок и ударов падающих блоков. Однажды я был на волосок от ампутации его руки.

— Это пригодится. И не сомневаюсь, что миссис Обри будет присутствовать, сияя красотой. Но проблема в том, что присяжные в лондонской ратуше — люди из Сити. Можно сказать, деньги в Сити гораздо важнее сантиментов, тем более патриотизма. Опять-таки, если мне придется вызвать свидетелей — попытаюсь этого избежать, но мне их могут навязать, — то у Пирса будет право на ответ, и последнее слово перед присяжными останется за ним. И в любом случае лорд Квинборо подведет итог, возможно, долго и страстно. Все эти торговцы удалятся под впечатлением от его слов, не от моих. Я страшусь результатов. Умоляю, объясните все это капитану Обри, вас он послушает как уважаемого друга, И прошу вас, объясните, что Пирс разворошит все, что может сыграть против Обри, все, что может принизить его через друзей и связи. И в этом деле у стороны обвинения есть все ресурсы правительства. Имя Обри вываляют в грязи. Что хуже всего, человек, которого будут судить вместе с ним, единственный стоящий предполагаемый заговорщик из тех, кто не исчез или не спрятал свои дела за десятком подставных лиц, это Каммингс.

— Один из гостей генерала в «Баттонс» в тот несчастный вечер?

— Да, этот шут Каммингс. У него за плечами — сомнительные акционерные компании, злостное банкротство и множество других подвигов. Конечно же, все это всплывет и запятнает всех. Капитан Обри попал впросак, и его уверенность ни к чему.

— Если все сложится худшим образом, что ему грозит?

— Определенно, крупный штраф. Может быть, позорный столб, может быть, тюремное заключение. Возможно, и то и другое.

— Позорный столб. Это вы мне говорите? Позорный столб для морского офицера?

— Да, сэр. В Сити это довольно обычное наказание за мошенничество и тому подобное. И, конечно же, его уволят со службы.

— Спаси и сохрани, — перекрестился Стивен. — С него слетело обычное спокойствие, не вернувшись даже внешне, пока он не поднялся по ступеням клуба.

— Прошу прощения за опоздание, Блейн, — извинился он, — но моя беседа с Лоуренсом затянулась надолго и оказалась гораздо более тревожной, чем я мог предположить. Поскольку Палмер не взялся за это дело, у Лоуренса надежды нет. Напрямую он в этом не признался, но это очевидно. Он ни на что уже не надеется.

— Я того же мнения. Все выглядит настолько против бедного Обри, что даже если бы его злейший враг задумал эту схему, то не мог бы навредить ему сильнее.

— Вы тоже считаете, что его признают виновным?

— Так далеко я заходить не буду. Но это политический процесс, со всеми положенными яростными страстями. Нацелен он на генерала Обри и его радикальных друзей. Если их репутация разрушена, то остальное не имеет значения. В таких делах цель оправдывает средства. Как же Сидмут и его люди обрадовались такой возможности! Иногда возникает даже соблазн предположить, что какой-нибудь их ревностный последователь подстроил всю эту аферу, предвосхищая их желания и заодно обогащаясь лично. Правдоподобная теория, хотя я сам в нее не верю.

Последовала пауза, во время которой Стивен уставился на ковер, а сэр Джозеф — на своего друга, которого прежде ни разу не видел столь обеспокоенным.

— Пока я шел сюда, — наконец-то заговорил Стивен, — я размышлял над тем, что нужно сделать в случае обвинительного приговора. Уволенный со службы Джек Обри на суше с ума сойдет, да и я не горю желанием оставаться в Англии. Так что думаю купить "Сюрприз" — все равно у Джека не будет на это денег — получить каперские патенты, укомплектовав его как приватира и предложив Джеку командование. Могу ли я попросить вас подумать над идеей и высказать мне завтра свое взвешенное мнение?

— Конечно же. На первый взгляд, это отличный план. Несколько безработных флотских офицеров стали приватирами. Они продолжают свою войну независимо от всех, и иногда сеют хаос во вражеской торговле к своей великой выгоде. Вы уходите?

— Мне нужно в Маршалси. Уже опаздываю.

— Вам необходим наемный экипаж, — заверил Блейн, глядя на часы за спиной Стивена, — вы обязательно должны взять наемный экипаж, да и так у вас будет совсем немного времени до закрытия ворот.

— Все равно. Можно найти постель в кофейне на кредиторской стороне. С Божьим благословением, мне пора.

— Попрошу Чарльза организовать экипаж, — крикнул сэр Джозеф вслед, когда Стивен бегом поднимался в свою комнату.

Искомый экипаж, необычно проворный, довез его кратчайшим путем через Вестминстерский мост. Когда Стивен высадился у ворот, кучер спросил:

— До закрытия ворот всего лишь пять минут. Желаете, чтобы я вас подождал, сэр?

— Спасибо, но думаю, что останусь здесь на ночь, ответил Стивен, и пробормотал себе под нос: — Господи, я здорово опоздал и сейчас получу выговор.

На деле Джек так энергично и ожесточенно играл в "пятерки"[35] во дворе, что потерял счет времени.

Закончив игру, он повернул багровое, залитое потом, сияющее лицо к Стивену и, задыхаясь, произнес без намека на недовольство:

— Как я тебя рад видеть, Стивен! Господи, я совсем потерял форму.

— У тебя уже давно очевидное ожирение, — заметил Стивен. — Если бы ты каждый день проходил пешком десять миль и ел половину того, что ты пожираешь, исключив мясо домашнего скота и алкоголь на основе солода, то мог бы играть в ручной мяч как добрый христианин, а не как ламантин или дюгонь. Как поживаете, мистер Гудридж? Надеюсь, еще увидимся.

Последние слова адресовались сопернику Джека, их бывшему соплавателю, штурману "Поликреста". Хорошего навигатора погубило то, что его вычисления доказали: фениксы и кометы — это одно и то же. Отмеченные в летописях появления фениксов на самом деле — возвращение различных комет, чья периодичность уже известна или предполагалась. От возражений он приходил в неистовство, и хотя в обычных делах являл собой образец добрейшего и вежливейшего человека, но сейчас оказался в заключении за дурное обращение с контр-адмиралом синего флага. Сэра Джеймса он, конечно, не бил, но все-таки укусил за выражавший неодобрение палец.

Наверху, когда Джек сменил рубашку, и друзья сидели у огня, Стивен спросил:

— Я тебе рассказывал о лорде Шеффилде?

— Думаю, ты его упоминал, если не ошибаюсь в связи с Гиббоном[36].

— Он самый. Близкий друг Гиббона, и унаследовал множество его рукописей. Он мне передал очень любопытный фрагмент, выражающий взвешенное мнение Гиббона о юристах. Этот текст планировался как часть "Упадка и разрушения", но на стадии корректуры в верстке он его убрал из боязни оскорбить своих друзей — адвокатов и судей. Хочешь, я тебе прочитаю?

— Если можно, — ответил Джек. София внимательно слушала, сложив руки на коленях.

Стивен вытащил пачку бумаг из-за пазухи и развернул ее.

Выражение лица, предназначавшееся для чтения суровых, благопристойных, цветистых фраз, сменилось на другое — обычной досады, сильной и человечной досады.

— Я принес книгу Гюбера о пчелах[37]. В спешке ухватил Гюбера. Могу поклясться, что справа от памфлетов лежал Гиббон. Какая жалость, если я выкинул Гиббона, такая редкость, такой шедевр гармоничной прозы. Обидно, если я принял его за глупую и никчемную "О дегтярной воде"[38]. И мне не удалось многое запомнить. Но тем не менее, сущность этого фрагмента в том, что падение империи...

— Колокол звонит, — воскликнула София, как только удаленный, но резкий лязг достиг их ушей. — Киллик, Киллик! Нам пора. Прости меня, дорогой Стивен. — Она расцеловала обоих, быстро, но с чувством, и выбежала прочь с криком: "Киллик, Киллик, сюда!"

— Они с Килликом уезжают вечерним экипажем, так что им надо успеть до закрытия. Софи хочет кое-что захватить из Эшгроу.

— Что же до Гиббона, — продолжил Стивен, когда они снова устроились у огня, — я точно помню первые строки: "Люди, привыкшие в своей адвокатской практике считать разум за орудие спора и истолковывать законы сообразно со своими личными интересами, едва ли могли отстать от этих вредных привычек, когда превращались в администраторов"[39]. Он считал, а Гиббон все-таки крайне умный человек и невероятно начитанный, что падение Римской империи было, по крайней мере частично, вызвано господством юристов. Люди, которые за долгие годы привыкли думать что приспосабливать законы под себя правильно или хотя бы допустимо, не слишком-то полезные члены общества. Когда они получают властные полномочия, то становятся просто губительными. Они объединяют людей, для которых этика подменяется достигнутым положением в обществе. Цицерон, например, хороший человек, хотя и открыто хвастался тем, что сбил с толку суд в деле Клуенция. Он был так же готов вначале защищать Катилину, как потом его обвинять. Все едино: такие люди совесть сдают на хранение или вовсе от нее избавляются. На вопрос, что они чувствуют, защищая заведомо виновных, многие отвечают, что не считают их виноватыми до тех пор, пока судья не вынесет решения. Такая жалкая софистика, отрицающая не только эпистемологию, но и интуитивное восприятие, на котором держится все наше повседневное общение, иногда — чистая формальность. Но мне доводилось знать людей, так активно торгующих своими убеждениями, что верят собственным словам.

— Да ладно, Стивен. Говорить, что все юристы плохие, так же мудро, как утверждать, будто все моряки хорошие, не так ли?

— Я не утверждаю, что все юристы плохие, но настаиваю на общей негативной тенденции. Выступать в суде на той стороне, которая тебе платит, изображая теплоту и убежденность; делать все, чтобы выиграть дело, невзирая на собственное мнение — все это быстро притупляет самое сильное чувство чести. Наемного солдата не очень уважают, но он хотя бы рискует своей жизнью, а эти люди — только следующим гонораром.

— Конечно, есть дрянные адвокаты и тому подобные, они и создают закону дурную славу. Но я встречал нескольких крайне приятных барристеров, людей чести, некоторые — даже члены нашего клуба. Не знаю, как обстоят дела в Ирландии или на континенте, но считаю, что в целом английские юристы — люди чести. В конце концов, все соглашаются с тем, что английское правосудие — лучшее в мире.

— Соблазн одинаков в любой стране. Обычно интерес адвоката заключается в том, чтобы выдать неправду за правду. Чем он искуснее, тем чаще преуспевает. Судьи еще больше подвержены искушению, поскольку заседают каждый день, хотя соблазны у них другие. Им дана чудовищная власть, и если захотят — они могут быть жестокими, деспотичными, своевольными и извращенными бесконтрольными. Они способны прерывать и запугивать, продвигать свои политические взгляды и извращать правосудие. Помню, в Индии встретили мы одного законника на обеде, который давала в нашу честь Компания, и представлявший нас джентльмен прошептал мне с благоговением, что этот юрист известен как "справедливый судья". Какое обвинение всем судам, что только одного среди многих так отличили.

— Судей считают великими людьми.

— Те, кто с ними не знакомы. Да и не всех судей. Вспомни о Коуке, столь трусливо нападавшем на беззащитного Рэли во время суда[40], его позже сняли с должности верховного судьи. Вспомни всех лорд-канцлеров, ушедших в отставку за коррупционные преступления. Вспомни об ужасном судье Джеффрисе.

— Господи, Стивен, ты необычайно жесток по отношению к законникам. Должны же среди них быть и хорошие?

— Предположу, что есть. Предположу, что некоторые обладают иммунитетом к разлагающему влиянию, подобно тому, как некоторые могут разгуливать среди зараженных чумой или даже нынешним гриппом, не заболевая. Но мне они не интересны. Я хочу избавить тебя от уверенности в том, что правосудие в английских судах совершенно и беспристрастно, и объяснить: судьи и прокуроры в основном относятся к описанному мною типу людей. Лорд Квинборо печально известен своей жестокостью, заносчивостью, грубостью, дурным нравом. Он к тому же — член кабинета министров, а твой отец и его друзья — самая несдержанная часть оппозиции. Обвинитель, мистер Пирс — проницательный и умный, он превосходен в перекрестных допросах, склонен оскорблять свидетелей так, что они выходят из себя, знаком со всеми увертками закона. Одним словом, очень смышленое, благопристойное с виду ничтожество. Я тебе все это втолковываю, чтобы ты не был так убежден, будто правда восторжествует, или что невиновность послужит надежным щитом. А потому следуй советам Лоуренса, и позволь ему хотя бы намек на то, что твой отец был как минимум несдержанным.

— Да, — ответил Джек сильным, решительным тоном, — ты говоришь, как настоящий друг, и я глубоко тебе благодарен. Но кое о чем ты забываешь — о присяжных. Не знаю, как в Ирландии или за границей, но у нас есть присяжные. Вот что делает наше правосудие лучшим в мире. Юристы могут быть настолько плохими, как ты живописал, но мне кажется, что если двенадцать обычных людей услышат простой правдивый рассказ, они ему поверят. Ну а если по нелепой случайности они жестоко со мной обойдутся — что ж, надеюсь, я смогу это выдержать. Скажи-ка мне, Стивен, ты помнишь про струны для моей скрипки?

— Проклятье, Джек, — воскликнул Стивен, хватаясь за карман, — боюсь, я совершенно позабыл про них.

Глава восьмая

Долгие годы Стивен Мэтьюрин вел дневник. Не слишком подходящая привычка для разведчика. Пусть даже шифр, которым он велся, еще ни разу не взломали, дневник однажды уже поставил его в неловкое положение в американском плену.

Но так же, как Стивен после пропажи из его жизни Дианы вернулся к опиуму, вернулась к нему и потребность писать, общаться хотя бы с будущим собой. Она преодолела предосторожность и заставила купить удобную тетрадь в четверть листа с зеленой обложкой и чистыми страницами. В ней Стивен ограничивал себя наблюдениями о медицине, натурфилософии и личных делах. Так что даже если каким-то образом дневник попадет во вражеские руки, он не скомпрометирует ни одного агента или разведывательную сеть, но скорее подтвердит — автор не имеет отношения к подобным делам.

Записанное было чистосердечным и искренним, предназначенным лишь для него самого. Стивен писал на каталанском — языке своей юности, столь же привычном, как английский, и гораздо лучше знакомом, чем ирландский детства. Начиная новую страницу, он записал:

"В последние дни я совершил две тяжелые и опасные оплошности. Дай Бог, не допущу третьей с кораблем. Первая — предложить слишком много денег в награду за Палмера. С такой суммой на кону все охотники за ворами, приставы и констебли Лондона носились туда-сюда денно и нощно. Конечно же, это стало известно его покровителям, те треснули Палмеру по голове, избавив себя от опасности, а Джеку обрезав спасательный конец. Вторая — моя неуклюжая попытка манипулировать им.

Национальность всегда нас разделяла, и хотя обычно она не лежит на поверхности, но боюсь, я вытащил ее на свет Божий своей глупой назойливостью по поводу английского правосудия. Джек не потерпит ни малейшей критики своей страны, пусть даже и оправданной, со стороны иностранца. А я, несмотря ни на что, иностранец. Я должен был заметить по постукивающим пальцам и сдержанному выражению лица, что ему не по душе направление моих слов, но продолжал. В результате он еще больше окреп в своих убеждениях. Я не только не помог, но совершенно ясно навредил, и теперь страшусь повторения или еще большего вреда с покупкой "Сюрприза". Но в этом случае у меня по крайней мере есть преимущество в виде совета от умного человека, который досконально разбирается в вопросе, со всеми сопутствующими обстоятельствами, и доброжелательного к тому же".

Стивен закрыл дневник, взглянул на часы и кивнул сам себе — пять минут в запасе. Он взглянул на бутыль лауданума на каминной полке — прямоугольная бутыль емкостью в пинту, предназначенная для запирающегося погребца, — и покачал головой. "Не раньше вечера", — предупредил Стивен сам себя, но ассоциации между дневником (преимущественно вечернее занятие) и опиумом были столь крепкими, что у двери он повернул назад, взял винный бокал с прикроватного столика и наполнил наполовину из бутыли. Он выпил приятно пахнущую янтарную жидкость в три маленьких страстных глотка и спустился вниз как раз в ту минуту, когда сэр Джозеф зашел в зал.

В это время дня клуб пустовал, и в их полном распоряжении оказалась длинная выходящая на Сент-Джеймс-стрит комната.

— Давайте усядемся у среднего окна и будет взирать на человечество подобно олимпийцам, — предложил Блейн. — Когда они устроились, обратив свои взоры на слабую серую морось, он продолжил: — Я обдумал вашу схему, дорогой Мэтьюрин, и после серьезных размышлений счел ее хорошей. Я опираюсь на три предположения: во-первых, вы планируете купить корабль вне зависимости от исхода процесса, то есть, вне зависимости от того пригодится ли он для вашей цели или нет?

— Именно так. Если Джека Обри оправдают, он определенно купит корабль у меня, а если нет, Господи спаси, то "Сюрприз" предоставит хоть какое-то убежище. Да и с чисто эгоистической точки зрения, когда вы говорили о сэре Джозефе Бэнксе, мне в голову пришло множество преимуществ. Я тоже мог бы до бесконечности наслаждаться исследованиями с борта военного корабля, особенно того, который я могу уговорить остановиться при необходимости.

— Я завел об этом разговор, потому что торги назначены на день перед судом, и вам, очевидно, нужно принять решение до приговора. Второе предположение — при нынешней ситуации в департаменте вы не рассматриваете никакую работу в сфере морской разведки.

— Совершенно никакой, до тех пор пока ваша уверенность в нем не будет восстановлена, полностью восстановлена.

— И наконец, я предполагаю, что у вас есть необходимые средства в Англии, поскольку для таких сделок всегда требуются деньги на руках. Если же нет...

— Думаю, что есть. Я мало знаю о затратах на покупку и оснащение боевых кораблей, но вот три векселя к Триднидл-стрит[41] от Банка Святого духа и коммерции[42], — он протянул один, — если этого недостаточно — получу больше.

— Господи, Мэтьюрин, да на один такой можно построить, оснастить и укомплектовать новый семидесятичетырехпушечник, не говоря уж о маленьком старомодном фрегате, подержанном и с давно сточившимися зубами.

— "Сюрприз" отличается замечательным проворством при... при каком-то особом расположении булиней. Да и привыкаешь как-то к запаху, тесноте, низким потолкам и заключению внизу.

— Из него получится прекрасный приватир — редкий купец его обгонит или превзойдет в огневой мощи. Но, знаете ли, нужно получить каперские свидетельства — без них вы просто пират — и их нужно получать против каждого государства, с которым мы воюем. Один мой друг захватил в начале войны датчанина, а патент у него был только против французов. Повстречался ему корабль из списков флота с хорошо соображающим капитаном — посмотрели они на его бумаги, отобрали приз и, в довершение всего, насильно завербовали половину матросов. Но в отдаленных уголках адмиралтейства у меня еще осталось кое-какое влияние, и у вас будут свидетельства против всех государств на свете уже после обеда. Но, повторюсь, торги назначены на день перед началом суда. Как это на вас повлияет?

— Капитан Пуллингс мне это утром объяснил. Я покрутил эту мысль в голове и решил — лучше ехать. Почтовой каретой я смогу вернуться рано утром на третий день, а Лоуренс ожидает, что процесс продлится именно столько. В принципе он не хочет меня вызывать как свидетеля — мои записи о ранах Обри есть и в официальных журналах в департаменте больных и увечных, и в корешках рапортов. Но если, вопреки ожиданиям, я понадоблюсь, то именно на третий день. И я точно не желаю видеть, как Джека Обри травят и тем более унижают в суде. Уверен, что в некоторых ситуациях друзья должны присутствовать только при хороших шансах на победу. Возвращаясь к капитану Пуллингсу...

— Томасу Пуллингсу, бывшему первому лейтенанту капитана Обри, недавно повышенному до коммандера?

— Именно. Скажите мне, прав ли он в своем предположении, что его шансы на корабль и так крайне малы, и еще сильнее уменьшатся в случае, если приговор будет не в пользу Джека Обри?

— Боюсь, что да. Коммандер без влияния, связанный с пусть и совершенно несправедливо, но все же опозоренным пост-капитаном, обречен провести остаток жизни на суше вне зависимости от заслуг.

— Значит, мне не стоит стесняться его предложения сопроводить меня, присмотреть за передачей корабля и его благополучием?

— Конечно, не стоит. Какое удачное совпадение! Я держал в уме другого человека, поскольку вам на месте нужен прагматичный моряк. Иначе вас на каждом шагу обманут, корабль разграбят, медную обшивку сдерут и, возможно, подсунут вместо него грунтовозную шаланду. Пуллингс, конечно, справится лучше, гораздо лучше во всех отношениях.

— Еще меня тяготит вопрос укомплектования экипажа. Многие знакомые мне капитаны отправлялись в плавание с прискорбно недоукомплектованными командами, невзирая на наборы с брандвахты, усилия вербовочной службы и энтузиазм их собственных вербовочных команд на суше и на море. Как же можно надеяться набрать приемлемое число умелых моряков?

— Действительно, как? Для меня это загадка, тайна это и для тех, кто гораздо больше озабочен набором команд, нежели я, и все же откуда-то люди появляются. Экипажи приватиров укомплектованы, и укомплектованы хорошо. По каким-то тайным каналам или инстинктивно моряки, ну, по крайней мере, значительная их часть, узнают о предстоящей принудительной вербовке и втайне перебираются в маленькие порты, где устраиваются на частные военные корабли. Всего их пятьдесят-шестьдесят тысяч, возможно, самых умных среди всего этого земноводного народа. Не сомневаюсь, что если они понадобятся, то капитан Обри, встав на якорь в какой-нибудь укромной бухте, получит свою долю. Вот занимательное размышление над гражданским долгом — его требования ослабляются пропорционально возведенному в квадрат расстоянию до суши. Тихий дуврский рыбак, всегда готовый помочь торговому судну в беде, в Карибском море становится морским волком, настоящим пиратом. И на борт корсара он поднимается с ясным пониманием, что именно так и произойдет.

В комнату вошли два члена клуба, уселись на дальний диван у окна, и сэр Джозеф продолжил:

— Я думаю, что эти размышления вам приходили в голову десяток раз. Но я хотел бы сообщить кое-что более интересное, и поскольку морось вроде бы прекратилась, мы можем прогуляться по Грин-Парк. У вас достаточно прочные ботинки? Чарльз одолжит нам зонт на случай дождя.

Дождь действительно возобновился, и, укрывшись от непогоды под уютным куполом зонта, по которому мягко барабанили капли, сэр Джозеф пояснил:

— То, о чем я хочу рассказать, пока что неопределенно и отрывочно, и сейчас у вас столько всего на уме, что я рискну побеспокоить вас всего лишь одним-двумя наблюдениями. Во-первых, напомню: когда вы только вернулись с Южного моря, я рассказывал, что от перемен в департаменте разит если и не крысой, то уж точно мышью. Но это и впрямь крыса, и она выросла до чудовищных размеров. То, что с виду казалось обыденной, хотя и бессовестной борьбой за власть, влияние, покровительство и доступ к бюджету секретной службы, сейчас мне и некоторым моим друзьям видится в свете измены. Не то, чтобы тут не было следов мошенничества — вовсе нет. Один из векселей, возвращенных вами с "Данаи", был не так давно предъявлен к оплате в Стокгольме, а затем внезапно отозван. В детали углубляться не буду, но мои подозрения это полностью подтверждает. Более того, сделку попытались совершить таким образом, чтобы уничтожить вас.

— Тем лучше.

— Я тоже рад, потому что, пока ситуация не прояснится, мои друзья не могут двигаться дальше. Под друзьями я имею в виду уже упоминавшихся джентльменов из других разведслужб. Могу ли я поинтересоваться, как вы относитесь к независимости, скажем, Чили или Перу?

— Полностью поддержу и тех, и тех. Как вам известно, я всегда считал кастильское управление Каталонией тиранией, лишь самую малость уступающей бонапартовской. Их деяния в Южной Америке еще хуже — бессердечная, тупая эксплуатация народа и страны вместе с самой отвратительной формой рабства. Чем скорее связь между Испанией и Америкой прервется, тем лучше.

— Надеялся, что вы скажете нечто подобное. Такой же точки зрения придерживаются некоторые южноамериканские джентльмены. Можно назвать их аболиционистами. Некоторые из них смешанного индейско-испанского происхождения. Сейчас они находятся в Лондоне и обратились к нашему правительству за поддержкой.

Стивен и Блейн разделились, чтобы обойти лужу на дорожке, и когда они снова встретились, сэр Джозеф продолжил:

— Едва ли вас удивит, что наше руководство предпочло бы видеть несколько независимых государств в этой части мира, а не единую и потенциально опасную империю. Очевидно, в открытую ничего сделать нельзя. Невозможно, например, послать военный корабль в помощь потенциальным повстанцам. Но правительство может предоставить различные формы тайной поддержки, может с одобрением посмотреть на полностью неофициальную экспедицию. И хотя, вероятно, сейчас еще не время, но меня вполне могут попросить с этим обратиться к вам. Я прекрасно понимаю, что все это не может возбудить в вас такие же чувства, как независимость Каталонии. Но когда предложение витало в воздухе, я размышлял над возможностями, удивительным сочетанием возможностей для естествоиспытателя и, если так можно выразиться, прирожденного освободителя.

— Вы слишком добры. Но действительно, возможности открываются великолепные, лучше чем даже у Гумбольдта[43]. В иное время мое сердце отстучало бы "Все по местам" от таких перспектив, но сейчас...

— Конечно же, конечно. Я имел в виду только самую общую картину, хотел узнать — будете ли вы в принципе против или в конце концов эта возможность реализуется. Дождь усиливается, не вернуться ли нам? В любом случае, в следующие полчаса нужно переодеться, а надевать шелковые чулки на мокрые ноги неприятно и даже опасно. Они должны высохнуть сами, полотенце не даст нужного результата.

— Зачем, ради всего святого, мне нужно переодеваться?

— Мы обедаем с сэром Джозефом Бэнксом на площади Сохо вместе с дюжиной других джентльменов. Там будет Донован[44].

— Буду очень рад повидать мистера Донована, — заверил Стивен, проведя рукой по лбу. Перед расставанием он спросил:

— Позволите ли мне неделикатный вопрос? Тот вексель, который пытались обналичить, появился не из очевидного источника в адмиралтействе?

— Нет, нет. Определенно нет, я бы вам сразу сказал. Натан еще не раскрыл все детали предложения, а дальше и не зашло. Документ не покидал Англию, да и предложение отозвали, будто его автор счел риск чрезмерным. Но в этом замешан один из дипломатических курьеров. Ясно, что инициатива шла от кого-то сверху и в другом министерстве. Боюсь, будет чрезвычайно сложно загнать этого субъекта в угол.

Перед поездкой на торги Стивен Мэтьюрин нанес последний визит Лоуренсу. Адвокат выглядел постаревшим, усталым и разочарованным.

— По правде, Мэтьюрин, очень трудно помочь вашему другу. Когда я предположил, что в связи с неприятной природой некоторых свидетельств ему не стоит присутствовать на процессе, он сразу же ответил с оскорбительно-знающим выражением лица, будто мне нельзя доверять защищать интересы клиентов, что он предпочитает видеть все своими глазами. Большее вывело бы его из себя, и мы вежливо расстались только благодаря присутствию его прелестной жены. Гораздо более прелестной, чем он заслуживает, да и более умной.

— Вам нужно принять во внимание, что я немало времени потратил на подрыв его уверенности пусть и не в законе, но в судах и законниках.

— Но не в его же собственном адвокате, черт побери! Это называется преступным избытком усердия. — Лоуренс отвернулся и громко чихнул. — Простите меня. Вам не случалось чувствовать себя дьявольски раздражительным поутру?

— Я дьявольски раздражителен почти каждое утро, но особенно когда простужаюсь, или, Боже упаси, подхватываю грипп. Дайте я ваш пульс проверю.

— Нет, нет, благодарю. Я только что проходил мимо Падди Куинна. Он сказал "ничего страшного" и выписал бутыль лекарства. Я поздно лег, ничего страшного.

Стивен не считал за человека этого хвастливого шарлатана и конокрада Куинна, но врачи должны соблюдать хотя бы видимость приличий между собой, поэтому он промолчал.

Дважды прочистив нос и порывшись в бумагах на столе, Лоуренс спросил:

— Кто этот мистер Грант, которого они собираются вызвать? Флотский?

— Пожилой лейтенант, сейчас уже, наверное, уволенный по старости. Когда-то давно у него был определенный опыт плавания в Новую Голландию, или Австралию, если вы так предпочитаете. Джеку Обри приказали отвести туда "Леопард", и Гранта назначили на корабль. Но по пути ужасный старый "Леопард" напоролся на айсберг в высоких южных широтах. Мистер Грант решил, что корабль утонет, и покинул его на лодке вместе с несколькими придерживавшимися того же мнения матросами. Обри остался со своим кораблем, отвел его на отдаленный и, добавлю, восхитительный остров, починил "Леопарда" и привел к месту назначения — в так удачно названный нашим Бэнксом Ботани-Бей. Грант выжил, но его так никогда и не повысили. Виной этому он считает зловредность Джека Обри. Написал множество клеветнических писем на эту тему и даже несколько памфлетов, в которых обвиняет Обри во всех видах нечистоплотности. Бедняга не совсем психически здоров.

— Понимаю, — сделал пометку Лоуренс.

— Вы выглядите мрачным.

— Конечно. Утверждения против человека, сделанные его врагами, всегда кажутся более убедительными, чем те, что делаются в его поддержку друзьями. Господь свидетель, обвинению удалось наскрести полно врагов и обратиться со злыми намерениями почти ко всем, кто с ним встречался. Кстати, он не может же на самом деле быть отцом черного католического священника?

— Молодой человек — не священник. Он только церковный служка, а незаконнорожденный не может продвинуться выше без особой милости.

— Экзорцист, псаломщик, священник — все одно и то же, поскольку он католик. Представьте себе, какое впечатление это произведет на судью — сурового пуританина, агрессивного противника равных прав для католиков и вест-индского рабовладельца. Квинборо — многословный судья, он не в состоянии избавить суд от чтения морали на подобные темы. Это одна из причин, почему я хотел пощадить Обри и предложил остаться в стороне.

— Вероятно, вы ошибаетесь в своем подзащитном. По его веселой, розовощекой, сытой внешности такого не скажешь, но в действительности он своего рода стоик. Силу духа он ценит превыше всех добродетелей. Раз уж привязан к столбу, то должен пройти через все. Но скажите, разве можно не явиться в суд по собственному почину? Не сочтут ли это самовольной отлучкой?

— Конечно, можно. Это же процесс в ратуше.

— И приговор выносится через посредника?

— А разве солиситоры Обри не разъяснили так, что должно быть понятно даже для недалекого ума? Речь идет о преступлении средней тяжести, переданном суду королевской скамьи. Естественно, тут есть кое-какие аналогии с гражданским производством, и подзащитные могут быть представлены адвокатом, а не лично. Явиться необходимо только несколько дней спустя после вердикта, чтобы выслушать приговор.

— Что может быть более логичным или убедительным? Прошу вас, не забудьте для меня краткий отчет о ходе слушаний.

— Уже озадачил этим Толланда. Что еще? — пробрюзжал Лоуренс в сторону клерка.

— Прошу прощения, сэр, — обратился клерк с бутылкой и ложкой в руках, — но доктор Куинн велел принимать это ежечасно.

— Надеюсь, лекарство вам поможет, — пожелал Стивен, вставая. — Стоит порекомендовать и постельный режим. Вы выглядите совершенно разбитым.

— Если бы мне не пришлось после обеда защищать горемычного парнишку, я бы точно прилег. Но он украл часы в пять гиней и был пойман с поличным. Если мне не удастся убедить присяжных, что часы стоили меньше двенадцати пенсов, его приговорят к смерти. Все это — последствия долгой ночи, завтра пройдет. К тому же у меня есть микстура Куинна.

"К черту Куинна и его микстуру, — ругался Стивен про себя, пока наемный экипаж пробирался сквозь забитый Стрэнд. — Если бы я мог дать ему хорошую дозу дуврского порошка, то не нервничал бы так. Десять или даже пятнадцать гран замечательно бы помогли. Дувр. Доктор Томас Дувр[45] тоже ходил на приватире. Он разграбил Гуаякиль, если не ошибаюсь, врачу не пристало так себя вести, но, с другой стороны, он спас сотни две товарищей по плаванию во время вспышки чумы".

Поверхностные мысли Стивена занял этот предприимчивый врач и корсар, а в глубине он снова и снова размышлял о суде над Джеком, и в нем росла беспочвенная, но уверенная тревога.

От виноторговца на Сент-Джеймс-стрит он отправил в Маршалси дюжину бутылок "Эрмитажа", а от бакалейщика на Пикадилли — большой пирог, стилтонского сыра и немного вареных в горшке анчоусов на закуску.

После этого подобрал Пуллингса у Флэдонга, и они отправились в "Скрещенные ключи", где их ждал экипаж.

— Вот что значит путешествовать со вкусом, — произнес Пуллингс, оглядывая привычную портсмутскую дорогу. — Я ни разу не ездил четверкой кроме того случая, когда капитан вез донесения. Я целиком за скорость и за славу. Проговорив всю дорогу, мы проезжали едва ли не десять миль в час. Но тогда ни разу не останавливались, чтобы поесть — перекусили хлебом и сыром — и большую часть пути капитан торопил форейторов, высунувшись из окна.

— Это единственный известный мне способ купить время, — ответил Стивен. — Мы тоже не будем останавливаться на обед. Планирую только остановиться в Портсмуте, чтобы увидеть капитана Дандаса, у меня для него письмо, и, возможно, повидать мистера Мартина, если еще будет светло. Думал также над тем, чтобы проехать через Эшгроу и подобрать Бондена и Падина, но сомневаюсь в том, что их вес и соответствующая потеря скорости сравнимы с их помощью на корабле. Что скажешь?

— Они очень пригодятся, сэр. Там мы скорее всего найдем лишь кучку расхлябанных береговых матросов, а чтобы побыстрее отвести посудину в Шелмерстон, нужно несколько хороших строгих старшин. Уверен, что капитан Дандас одолжит нам парочку, и они смогут приехать вместе с Бонденом почтовой каретой. В первый день они не понадобятся. Вначале можем сделать дело, поспешая как экспресс, а они догонят нас на следующий день, поняли?

— Это выход. Отличная мысль, Том Пуллингс. Но расскажи мне, пожалуйста — насколько это постыдно, приватирствовать? И что для слуха моряка менее оскорбительно — приватир или корсар?

— И то, и то не особо хорошо, но с тех пор как парень, о котором вечно рассказывает Моуэт — адмиральский внук, как же его...

— Байрон.

— Точно, Байрон, написал свою поэму, рискну предположить, что некоторые юнцы предпочтут называться корсарами. Но капитан наверняка предпочтет старомодное "каперский патент". Что же до позора, что ж, репутация у приватирства плохая, как и у содомии. Но я помню, как вы укоротили штурмана "Дефендера", когда он разглагольствовал, мол, их всех надо сжигать заживо, а не просто вешать. Как вы тогда сказали, что среди них много хороших, храбрых и одаренных людей. Точно так же и с приватирами. Некоторыми кораблями командуют по-флотски, так что разницу заметить сложно. Не хватает только вымпела и мундиров.

— Но в целом слово "приватир" используется на флоте с упреком, не так ли? Как ты думаешь, не будет ли командование одним из них совершенно невыносимым для капитана Обри? Имею в виду, если предположить, что его заставят уйти из флота.

— В прибрежных водах это может оказаться тяжелым испытанием, особенно при встрече с теми, кто его не любит. К сожалению, он тем или иным способом оскорбил немало завистливых, недостойных офицерского звания увальней. Любой зазнавшийся лейтенант, командующий тендером, может потребовать его подняться на борт и предъявить документы, а вдобавок и заставит подождать на палубе. Любой офицер на королевской службе может загрести себе его людей и сорвать экспедицию, если не повезет. Любое сварливое ничтожество с офицерским патентом может его осадить без права на ответ. Но далеко вне наших вод, у Мадагаскара, например, или у Мэна, он будет среди друзей. А если на ближайшей станции окажутся неадекватные командиры, он всегда может держаться в стороне. Никто в его классе или близких не в состоянии догнать "Сюрприз", пока капитан на мостике. Но даже в домашних водах это будет лучшим вариантом, чем умирать от тоски на берегу.

Оба некоторое время отстраненно наблюдали за движением на дороге, а потом Пуллингс произнес тихим, почти шепчущим голосом:

— Доктор, какова вероятность того, что капитана, как бы это лучше сказать, аннулируют?

— Мое мнение не стоит потраченного на него дыхания. Я совершенно ничего не знаю о законе, но хорошо помню, что Библия сравнивает человеческое правосудие с нечистым женским тряпьем — quasi pannus menstruate[46] — и слабо верю в то, что правда — надежная защита в этом мире.

— А я боюсь, что его могут поймать на подделке судовой роли.

— На подделке судовой роли, Томас?

— Есть такая практика, что сыновья друзей записываются в судовую роль, чтобы прибавить им мореходного стажа, пока они на самом деле дома, все еще за юбки цепляются или учатся в школе. Когда такой парень сдает лейтенантский экзамен, он может предъявить подтверждение того, что пробыл в море полные шесть лет. Все так делают — полдюжины капитанов могу назвать с лету. Но если какая-нибудь зловредная уродливая швабра скажет под присягой, что мальчик ни разу не появлялся на общем смотре, тогда тебя уволят со службы, будто бы ты взаправду подделывал судовую роль — имею в виду, вносил несуществующих людей в списки, просто чтобы получать на них жалованье и провиант.

— Но это, конечно же, чисто военно-морское обвинение, ведь так? А процесс сугубо сухопутный: подделка судовой роли не влияет на Биржу.

— Не знаю точно. Но капитан Дандас нам расскажет.

Капитана Дандаса, тем не менее, не было видно на оживленном квартердеке "Эвридики", когда Стивен поднялся на борт. Вахтенный офицер ни в коей мере не был уверен, что тот окажется свободен.

— Возможно, вы будете так добры, что упомянете мое имя. Мэтьюрин, доктор Мэтьюрин

— Очень хорошо, — холодно ответил лейтенант, позвал мичмана и ушел, оставив доктора одного.

Флот в целом любил аккуратных, опрятных и прилично одетых посетителей. Стивен же некоторое время не брился, свернутый сюртук часть дороги он использовал как подушку — теперь тот был странно измятый и пыльный, а бриджи на коленях развязались. Но все это не повлияло на приветствие капитана Дандаса. Он выбежал из своей каюты, одетый в штатское, и воскликнул:

— Дорогой Мэтьюрин, как я рад, что меня задержали еще на пять минут, иначе вы бы меня не застали. Мне нужно в город.

Он отвел Стивена вниз, обеспокоено расспросил о Джеке Обри, отмел идею о поддельной корабельной роли как неуместную. Его интересовало мнение Мэтьюрина о процессе — была ли серьезная опасность с точки зрения штатского?

— Глядя со стороны, мог бы сказать — нет, но, бросив взгляд на лицо адвоката и припомнив несколько процессов с сильной политической подоплекой, я боюсь за исход дела. Настолько сильно боюсь, что еду покупать "Сюрприз".

— Господи, правда? — воскликнул Дандас, сразу сообразивший, в чем дело. — Но, знаете ли, — усомнился он, глядя на Стивена, — как частный военный корабль он обойдется недешево.

— Так мне и объяснил один выдающийся человек в адмиралтействе, но все же план осуществим. Сможете ли вы одолжить пару способных матросов, чтобы помочь отвести "Сюрприз" в Шелмерстон? Они могут приехать почтовой каретой вместе с Бонденом и моим слугой, пока мы с Томом Пуллингсом отправимся вперед в экипаже, дабы совершить сделку.

— Немедленно организую команду. Аукцион же завтра, если не ошибаюсь? Господи, да у вас нет ни минуты лишней. Если хотите добраться до места засветло, вам нужно отправляться немедленно. Давайте отвезу вас на берег. Мой баркас уже у борта, и как только отдам приказ насчет ваших людей, можем отчаливать. Вы не должны опоздать на торги ни при каких обстоятельствах. Как я рад, что с вами Том Пуллингс! Если бы вы поехали один, я бы обязательно отправился с вами, защитить от мелей и акул. Покупка корабля требует специальных знаний, как и ампутация ноги, а то и двух. А мне совершенно необходимо в город, увидеть юную особу, о которой я рассказывал. Буду у Дюранта...

— Не у брата?

— Нет. Мы с Мелвиллом не общаемся. Нельзя оскорблять чужих детей или их мать, не получив ответного удара. Я буду там, и когда вы вернетесь. Пожалуйста, не забудьте мне рассказать, как все пройдет, ладно? Вы же не собираетесь присутствовать на процессе?

— Не собираюсь, если меня не вызовут как свидетеля на третий день.

— Нет-нет — покачал головой Дандас. — Там будут, без сомнения, разгребать кучу навоза. Возможно, я все же спрячусь в коридоре и явлюсь в последний момент, дабы разделить радость. Не забудете передать наилучшие пожелания Тому Пуллингсу?

Для своих целей Стивен не мог бы найти союзника лучше, чем Том Пуллингс.

Они вышли из трактира под очистившееся после дождливой ночи небо и отправились к причалу по сверкающей мостовой. Снова и снова Том отвечал на "Капитан Пуллингс, сэр, доброго вам дня" или другие приветствия подобного рода. В городе его хорошо знали и явно уважали. Стивен заметил, что с приближением к морю капитан Пуллингс взрослеет на глазах. Тот парнишка, которого доктор некогда знал, снова ненадолго взял верх, когда они завернули за угол и на дальнем причале длинной гавани увидели "Сюрприз", освещенный ясным морским светом под высоким, нежно испещренным облаками небом, словно позирующий для портрета.

— Вот он, — воскликнул Пуллингс, — вот он! Разве не прекраснейшее зрелище из всего виденного вами?

— Безусловно, — подтвердил Стивен. Даже с его бездонно-невежественной точки зрения "Сюрприз" выделялся среди остальных кораблей, как чистокровный конь в табуне ломовых лошадей.

Но помимо полного энтузиазма возгласа Пуллингс, ведущий Стивена к ступеням, показывал себя суровым, очевидно способным офицером с огромным авторитетом. Лондонская робость практически слетела к тому моменту, когда лодка везла их в дальний конец гавани, и Стивен понимал: Том справится с любым коммандером во флоте, не говоря уж о сборище оценщиков списанных кораблей, работников судораздельных верфей, аукционеров и тому подобных.

С уровня моря фрегат, казалось, не изменился, и даже доктор Мэтьюрин узнал бы его громоздкую грот-мачту с ее специфичным наклоном и плавные обводы с расстояния в милю или даже больше. Но насколько же все отличалось на борту! Знакомые палубы, кают-компанию, даже капитанскую каюту заполонили торговцы разного рода, а поскольку планировалась также продажа трофейного американского китобоя, то на всех них была старая засаленная одежда. Это делало их разнюхивающие, оценивающие, словно они покупали лошадь, а не корабль, движения еще более оскорбительными для пристрастного наблюдателя.

Некоторые подходили к Пуллингсу и разговаривали с ним тихим доверительным тоном, предлагая разделить отдельные части корабля, чтобы избежать ненужного соревнования — разделить к выгоде всех заинтересованных.

С уровня моря фрегат, казалось, не изменился, и даже доктор Мэтьюрин узнал бы его громоздкую грот-мачту с ее специфичным наклоном и плавные обводы с расстояния в милю или даже больше. Но насколько же все отличалось на борту! Знакомые палубы, кают-компанию, даже капитанскую каюту заполонили торговцы разного рода, а поскольку планировалась также продажа трофейного американского китобоя, то на всех них была старая засаленная одежда. Это делало их разнюхивающие, оценивающие, словно они покупали лошадь, а не корабль, движения еще более оскорбительными для пристрастного наблюдателя.

Некоторые подходили к Пуллингсу и разговаривали с ним тихим доверительным тоном, предлагая разделить отдельные части корабля, чтобы избежать ненужного соревнования — разделить к выгоде всех заинтересованных.

Пока Том разбирался с ними — жизнерадостно, решительно и уверенно, Стивен впал в задумчивость, с рукой на тощем животе в несколько наполеоновской манере.

Под рукой, тускло-желтым жилетом и сорочкой покоилась пачка хрустящих новых купюр Банка Англии, с военным кораблем в маленьком компасе прямо с Триднидл-стрит, и некоторое время доктор наслаждался хрустящим ответом на давление пальцев.

Но его разум почти полностью занимали мысли о Диане: удовольствие, которое она получала от аукционов, бесхитростный восторг, оживляющееся лицо и сверкающие глаза, неспособность сидеть спокойно или молчать, купленная как-то по ошибке библиотека по кальвинистской теологии, четырнадцать напольных часов. Хотя Стивен машинально и уделял немного внимания предварительным переговорам и первым ставкам Пуллингса, его разум погрузился в такие пучины, что отчетливый образ Дианы в дверях аукционного дома Кристи с высоко поднятой головой и триумфальной широкой улыбкой не рассеивался до тех пор, пока молоток аукциониста не совершил решающий удар, и Пуллингс не поздравил его с покупкой.

— Храни вас Господь, доктор! — восхитился он, когда покончили с формальностями, и они снова поднялись на палубу — Подумать только, вы — владелец "Сюрприза"!

— Внушительная мысль, — ответил Стивен. — Но не думаю, что останусь его хозяином надолго. Надеюсь, что встречу мистера Обри счастливым и на свободе, готовым забрать корабль из моих рук. Хотя я и очень люблю "Сюрприз", мой плавучий дом и убежище.

— Эй вы, сэр, — закричал Пуллингс, схватившись за кофель-нагель. — Оставьте трос в покое.

— Я только смотрел, — оправдывался береговой матрос.

— Рекомендую ступить на сходни, как только сможете, — посоветовал Пуллингс, подошел к борту и окликнул лодку. — Джоспин, будь добр, позови своего брата. Нужно отбуксировать нас на якорную стоянку до того, как обдерут весь стоячий такелаж и утащат мачты. Господи, сэр, — это уже относилось к Стивену, — как бы мне хотелось уже сейчас видеть здесь Бондена и его отряд. Даже на якоре, посреди гавани, у меня только одна пара глаз.

Он схватил ведро и с восхитительной ловкостью вылил воду из него на каких-то мальчишек, которые на плоту из ворованных досок пытались отодрать кусок медной обшивки с носа:

— Ах вы мелкие сукины дети, адовы засранцы, — прокричал он, — еще раз увижу — отправлю на виселицу! Нет, сэр, раз аукционеры ушли, то мы кажемся честной добычей. Чем раньше встанем на якорь, тем лучше, да и тогда...

— Ты же планируешь отойти от берега, как я понимаю? От причала?

— Именно так, сэр. В середину гавани.

— Тогда я сойду на берег прямо сейчас, по этому надежному мостику, а точнее трапу. Поскольку на середине гавани придется спускаться в лодку, а это мне не всегда удается легко. Ты мог заметить.

— Вовсе нет, вовсе нет, сэр, — заверил Пуллингс. — Каждый может слегка оступиться.

— К тому же мне нужно немедленно возвращаться. Мистер Лоуренс может пожелать вызвать меня как свидетеля на третий день, так что нельзя терять ни мгновения.

Экипаж действительно не терял ни мгновения. Погода была все время мягкой, и элегантная черно-желтая карета уверенно мчалась на север остаток дня и всю ночь, не испытывая недостатка ни в сменных лошадях, ни в усердных форейторах. На Сент-Джеймс-стрит она доставила Стивена так рано, что осталось время позавтракать, пригласить парикмахера, чтобы тот его побрил и напудрил парик, надеть хороший черный костюм и новый шейный платок и спокойно сесть в наемный экипаж до Сити.

Времени хватало, и Стивен не волновался ни когда они попали в замерший поток экипажей со своей стороны Сент-Клемент, ни когда, наконец, добрались до ратуши. Его обеспокоило, что зал суда был полон законников, спорящих по совершенно непонятному делу, но точно не касающемуся Джека Обри или Биржи. Доктор много слышал о затягивающихся процессах и некоторое время предполагал, что дело Джека по какой-то причине отложено — будет слушаться позже, может быть, после обеда.

Стивен сидел, созерцая лорда Квинборо — тяжеловесного, угрюмого, разочарованного человека с бородавкой на левой щеке полного, бесстрастного лица. Судья обладал громким, монотонным голосом, который постоянно повышал, прерывая того или иного защитника. Стивену редко доводилось видеть столько самодовольства, заскорузлости и недостатка сочувствия под одним париком. Он попытался понять суть дела, одновременно высматривая солиситоров Джека, его защитника или их клерков. Но со временем его стала одолевать тревога — текущий процесс, очевидно, затягивался надолго. Он подошел на цыпочках к двери и поинтересовался у служителя, здесь ли должен проходить процесс над капитаном Обри?

— Мошенничество на Бирже? Так он закончился еще вчера. Приговор огласят в начале следующей недели, Выиграли ли его? Нет, вовсе нет, — ответил тот.

Стивен совершенно не знал Сити. Наемных экипажей не было, и пока он спешил сквозь суетливую толпу в направлении, как он надеялся, к Темплю, он, похоже, проходил мимо одной и той же церкви снова и снова. Дважды он попадал к воротам Бедлама. Его стремительный поход стал похож на ночной кошмар, но на четвертый раз на Лав-лейн (именно Лав-Лейн вводила его все время в заблуждение) Стивен набрел на бездельничающего носильщика, который отвел его к реке. Здесь доктор нанял лодку, и поскольку прилив был в его пользу, лодочник довез его до ступеней Темпля быстрее, чем Стивен шел от ратуши до Бедлама.

В кабинете Лоуренса выяснилось, что адвокат болен и прикован к постели, но оставил сообщение для доктора Мэтьюрина. Протокол суда переписывается набело и будет готов завтра, но если доктор Мэтьюрин не боится инфекции, то мистер Лоуренс рад видеть его дома, на Кингс-Бенч-роу.

"Добросовестно желает видеть" — вот, возможно, более точное выражение. Когда Лоуренс приподнялся в постели и стянул с головы ночной колпак, то выглядел совершенно разбитым. Немалую роль сыграли слезящиеся глаза и текущий нос, очевидная головная боль, першение в горле и высокая температура, но его разгромили и как юриста, и как человека.

— Вы, конечно, знаете результат? Обри и все обвиняемые признаны виновными. Полный протокол вы получите завтра, так что сейчас я расскажу лишь главное. — Он закашлялся. — Насколько вспомню. — И снова принялся хрипеть, тяжело дышать и чихать. — Простите меня, Мэтьюрин, мне плохо. Ничего не соображаю. Пожалуйста, передайте вон ту чашку.

Когда Лоуренс отпил лекарство, он продолжил:

— Помните, я предлагал вам немного спустить с небес на землю представления Обри о законе, или, точнее, об исполнении правосудия? Ну, даже если бы вы говорили на языке ангелов, то не достигли бы в этом большего успеха, чем Квинборо и Пирс. Резня, настоящая резня, Мэтьюрин. Затяжная, хладнокровная, целенаправленная резня. Доводилось мне видеть довольно гадкие политические процессы, но не до такой степени. Даже не мог представить, что правительство считает генерала Обри и его друзей-радикалов столь важными, или что оно приложит такие усилия, дабы атаковать их и признать виновными.

Лоуренс снова закашлялся, выпил другую микстуру и, обхватив голову обеими руками, попросил прощения:

— Боюсь, мой рассказ окажется прискорбно несвязным. Как я уже говорил, на стороне обвинения выступал Пирс. Строил из себя мужественного молодого человека, подмигивал судье — но, тем не менее, очень хорошо выступал, должен признать, очерняя всех обвиняемых. Выставить биржевых мошенников сворой плутов оказалось нетрудно, он их разнес вдребезги. Но все это будет в протоколе, а нас волнует Обри. Пирс за него принялся с неожиданной стороны, хотя, наверное, я должен был предвидеть подобное, не будь столь тупоумным в тот день и посмотрев внимательно на присяжных. Все как один — торговцы или банкиры, столь меркантильное сборище, какое только можно пожелать. Пирс убеждал присяжных, с судьей-то проблем не возникло бы. Пирсу не нужны уроки патриотизма, никто так не уважает королевский флот. Капитан Обри — заслуженный моряк, Пирс этого отрицать не собирался и очень сожалел, что его долг заставляет выступать обвинителем. Рад был бы видеть Обри на полуюте фрегата, чем в текущем несчастном положении. Но вся эта выдающаяся, довольно-таки выдающаяся карьера оказалась не без изъянов. Потеряны три корабля суммарной стоимостью забыл сколько тысяч, имело место несколько военных трибуналов. Более того, хотя Пирса не нужно обвинять в попытке принизить заслуги, нужно отметить: все это не волонтерство. Капитану Обри платили не только значительными денежными суммами, бесплатным жильем и прислугой, но и блистательными наградами, медалями и орденскими лентами. О Господи! Молю, передайте мне носовые платки.

Лоуренс сморкался и сморкался, прикладывая сухой батист к покрасневшему болезненному носу. Собравшись с силами и духом, он продолжил:

— Рассказываю я не в должном порядке. Это просто основные пункты, которыми он убеждал присяжных в своих речах, уликами, при перекрестном допросе или в ответах. Я опротестовывал многие его заявления и большую часть неприемлемых для рассмотрения по существу свидетельств, иногда даже Квинборо приходилось меня поддерживать. Но ущерб все равно наносился — мнение присяжных изменяли и неподтвержденные заявления, и слухи, и неверные выводы из фактов. Стереть все это из их умов уже невозможно. Продолжу. Пирсу не нужно было рассказывать присяжным, что храбрость, естественный дар каждого британца — выдающаяся добродетель и один из столпов, вознесших британцев над другими народами. Но она необязательно ведет за собой другие добродетели. Джентльмены могут подумать, что имел место как минимум недостаток утонченности, если не верности принципам, в капитане, принимающем негра как почетного гостя на борту корабля его величества. Тем более, что негр — не только плод преступной связи капитана с черной женщиной, но и папистский священник, противостоящий господству его величества. Но, конечно, капитан Обри может разделять взгляды своих сообщников-радикалов на папистов, он также может поддерживать предоставление прав католиков. Имел место также совершенно неприятный вопрос плавания под чужими флагами. Можно подтвердить выписками из судовых журналов и многими другими свидетельствами, что капитан Обри постоянно ходил под чужим флагом, и любая попытка защиты отрицать это обречена на постыдный провал. Пирс не имеет ничего против чужих флагов на войне, хотя для штатских людей, для прямодушных городских предпринимателей, звучит это мерзко. Бессмертный Нельсон не устремился на врага при Трафальгаре под чужим флагом, он уверен. Не может ли привычка плавать под чужим флагом — капитан Обри приказывал поднимать их сотни или даже тысячи раз — перейти и на гражданскую жизнь? Вот зачем Пирс постоянно возвращался к этой теме. Разве мнимый мистер Палмер — не продолжение той же стратагемы? Капитан Обри нажил приличное состояние на призовых выплатах, трюками или, можно сказать, стратагемами подобного рода. Он сделал несколько очень опасных вложений, которые могут привести к его банкротству. Ему совершенно необходима крупная сумма денег, он высаживается в Дувре с картельного судна, делит экипаж с незнакомым джентльменом — и вот его чужой флаг готов. Утверждается, что так называемый Палмер обманул его — вся вина перекладывается на бедного мистера Палмера. Но по правде, господа, так не пойдет. Невозможно переложить ношу на плечи несуществующего мистера Палмера. Его можно назвать несуществующим, потому что юридическая максима гласит "de non apparentibus et non existentibus eadem est ratio"[47]. Это всего лишь вымысел в некоем заговоре, родившийся из невинного неизвестного джентльмена, которому довелось быть соседом капитана в экипаже. Можно доказать, что этот джентльмен существует, и мои ученые друзья ревностно вызовут полдюжины конюхов и служанок. Но даже следов доказательства нет, чтобы связать с мифическим Палмером или этим позорным и опасным заговором.

— Как все это воспринял Джек Обри?

— Поначалу внимательно слушал и даже передал мне несколько записок по поводу использования чужих флагов в море, но потом ушел в себя — сидел угрюмо и неподвижно, но разумом в другом месте. Однажды, когда Пирс совсем уж разошелся, Обри взглянул на него — без злости, но с таким беспристрастным презрением, что обвинитель сбился с мысли, перехватив его взгляд при попытке заявить, будто воины необязательно столь же хорошие граждане, как торговцы. В это время какой-то моряк воскликнул "Ну ты и чертов педераст", и его вывели. Не знаю, специально ли клерк Пирса его подсунул, дабы показать, какой моряки паршивый, неуравновешенный народ, но эффект на присяжных он возымел. Тем временем Пирс ушел от скользкой темы и переключился на обычные банальности об опасных целях и связях радикалов — анархия, церковь и так далее, а потом — на невероятно подробный и сложный рассказ о делах на Бирже после прибытия Обри в Лондон. Еще раз Обри проявил какие-то эмоции, когда брокер его отца, выступивший свидетелем обвинения, поклялся, что Обри дал понять: грядет мир, может, и немногословно, но довольно ясно. Капитан выглядел действительно опасным, и его глаза сверкали, когда я поджаривал того типа на перекрестном допросе, но во время длинных-предлинных речей других юристов, постоянно прерываемых судей, он будто бы в море уставился. Не то чтобы я много на него смотрел — проклятый грипп усиливался, и приходилось тратить все силы просто на то, чтобы сосредоточиться на текущих вопросах. Уже давно зажгли лампы, их сияние меня так слепило, что я собственные записи едва мог разобрать, а от запаха тошнило. А свидетели обвинения все шли и шли. Перекрестный допрос я вел плохо, пропуская несоответствия, путая числа и упуская возможности. Подобные вещи нужно делать ударом на лету, знаете ли. Защитники других обвиняемых справлялись не лучше, а Пирс гарцевал, свежий как с утра, с мелочными личными ухмылками. Все шло в его пользу, и это стимулировало.

— Глотнете сиропа? Вы ужасно хрипите

— Будьте так добры. На процессе было еще хуже. — Бедняга Лоуренс некоторое время часто, по-собачьи, дышал, а потом продолжил: — Но даже у Пирса свидетели кончились, он закрыл свою папку, и мы начали шарить в поисках своих бумаг. Начали в девять утра, а уже пробило полдесятого ночи, даже и речи не было о продолжении. Но сквозь приступ чихания я услышал, что старый дьявол требует продолжать. "Хотел бы услышать начало вашего выступления, — заговорил он, — и приступить к делам обвиняемых, если возможно: некоторые джентльмены, выступающие как свидетели, не могут без огромных неудобств для общества присутствовать завтра". Полная чушь, и мы выразили протест. Защитник Каммингса, Маул, заявил, что очень тяжело заслушивать дела обвиняемых так поздно, а потом дать Пирсу возможность отвечать на свежую голову — мы были вынуждены вызвать нескольких свидетелей, так что он снова получит право голоса и последнее слово перед заключительной речью.

— Я считал, что в таких делах есть строгие правила.

— На арене тоже были правила. Каждому гладиатору давали меч, но если предстояло драться с Калигулой, то меч оказывался свинцовым. А судья — император на своем процессе. Заставил нас продолжать. Помню, как слушал Маула — начал он неплохо, но потом бормотал и повторялся, да еще и путался в цифрах. Пока слушал, я думал, что скажу на две трети спящим и целиком чувствующим отвращение к делу присяжным. За Маулом последовал Петти по двум другим обвиняемым. Говорил он еще хуже и дольше: Квинборо большую часть дремал. Когда я встал, но нет, не буду — слишком болезненно. Пытался взывать к разуму — не помогло, пытался вызвать к чувствам, к победам, ранам, репутации — не помогло. Я почти охрип и едва ли мог последовательно мыслить. Упор сделал на том, что Обри не продавал на подъеме рынка в отличие от других и закончил совершенно искренне: "Самым болезненным моментом в моей жизни станет тот, если я сегодня обнаружу, что лавровый венок, возложенный полной опасности и почета жизнью, окажется сорван вашим приговором". Но и это не помогло — немногие бодрствовавшие присяжные пялились на меня, как треска на столе. Когда я сел, разрушив дело, часы показывали три утра. Мы заседали восемнадцать часов, и в конце концов Квинборо объявил заседание закрытым без заслушивания наших свидетелей.

— Восемнадцать часов. Иисус, Мария и Иосиф!

— Да, а утром в десять мы снова были там. Чувствовал я себя так, что едва мог ковылять или хрипеть. Свидетели защиты много времени не отняли. Мои предоставили только блестящий послужной список Обри, который и не оспаривался. Хотя лорд Мелвилл говорил уверенно, его слова слабо подействовали на присяжных — мало кто из них знает, кто такой первый лорд. Не нужно вообще их было вызывать — когда наши свидетели закончили свое выступление, Пирс взял ответное слово, и ему противопоставить было уже нечего. Хорошее ответное слово: он понимал присяжных, уже в общем-то проснувшихся и открытых для простых, повторяющихся аргументов. Вначале он в клочья разорвал наши речи — это оказалось нетрудно, а потом напирал на свои тезисы: нужда Обри в деньгах, внезапно открывшаяся возможность, сделки сразу по прибытии в Лондон, запустившие в оборот миллионы и затронувшие всех присутствующих, и конечно, очевидное признание вины сбежавшими обвиняемыми. Потом лорд Квинборо подытожил результаты — это заняло три часа.

— Это судья с бородавкой на лице, которого я утром видел в ратуше?

— Да

— Он вообще разумный человек?

— Когда-то был им. Редко становятся судьями без достаточного ума. Но, как и многие другие, на своей должности он поглупел, стал тупым, своевольным, заносчивым и невыносимо самовлюбленным. На этот раз он приложил экстраординарные усилия, призвав все свои способности — он же громогласный тори, шанс разгромить радикалов для него сладкий нектар. Пусть он увяз в невыносимых банальностях и повторах, но целей своих добился.

Еще один приступ кашля, чихания и общей слабости овладел Лоуренсом. По его завершении Стивен устроил адвоката на взбитых подушках, и последний едва слышно прошептал:

— Не буду вдаваться в детали, прочтете протокол. Но в отношении Обри это был самый печальный итог, какой я когда-либо слышал. Квинборо счел всех обвиняемых виновными, засунул Обри в общую кучу, пропустил все аргументы в его пользу или лишь слегка затронул их с очевидным скепсисом и подчеркнул каждую неблагоприятную деталь.

Он практически приказал присяжным вынести обвинительный приговор. Когда они удалились, я написал Обри записку, посоветовав готовиться к худшему. Он кивнул — полностью держал себя в руках, угрюмый, но не потрясенный или растерянный. Его не потрясло, и когда присяжные, вернувшись где-то час спустя, вынесли вердикт "Виновен". Он пожал мне руку и поблагодарил за усилия. В ответ я едва ли выдавил хоть слово. Увижу его снова на оглашении приговора двадцатого числа.

— И каково же будет наказание, как думаете?

— Надеюсь, искренне надеюсь, что всего лишь штраф.

Глава девятая

Сквозь морось едва лишь начал пробиваться свет утра, а свечная фабрика неподалеку уже начала выбрасывать в воздух одуряющую вонь. Промокшая толпа жен, детей, друзей и слуг скопилась у ворот Маршалси.

За несколько минут до открытия пришла София Обри, ступая по грязи башмаками с толстой деревянной подошвой.

— Стивен, вот ты где! Как я рада тебя видеть! Но как ты рано, и какой мокрый, — уставилась она на доктора. — Надень же шляпу! Не хватает только голову намочить вдобавок, храни Господь. Встань под моим зонтом и возьми меня под руку.

— Я особенно хотел увидеть тебя до того, как ты пойдешь к Джеку. Но в спешке ошибся часом. Никогда не могу точно определить, который час.

Ворота с обычным скрипом распахнулись внутрь. Люди следовали привычными путями, но долговая сторона открывалась на полчаса раньше остальных, и Стивен повел Софию в кофейню, где они устроились в пустынном углу.

— Ты выглядишь довольно усталым и мокрым. Дай мне пальто, Стивен. — Она повесила его на спинку скамьи просушиться. — Боюсь, дорогой, ты не слышал никаких хороших новостей. — И, не дождавшись ответа, попросила: — Пожалуйста, кофе, горячий и очень крепкий, миссис Годби, пару булочек и два яйца всмятку для джентльмена.

— Именно. Мне пришлось путешествовать без остановок в надежде, что эти тяжкие труды заслужат одобряющее слово. Действительно, один серьезный человек намекнул, что тюремного заключения можно будет избежать. Но все остальное мрачно. Лоуренс мне объяснил, что новый процесс невозможен: поскольку все так называемые заговорщики включены в приговор и признаны виновными, апелляцию должны тоже подавать все. Все или никто. Ввели новое правило.

— Как же я ненавижу юристов! — воскликнула София с мрачнеющим взглядом.

— Вот и всё с апелляцией. Что же до приговора, мне говорят все, к кому я обращался, что "они не могут изменить ход правосудия".

— К черту правосудие, — ругнулась София с интонациями кузины Дианы.

— И хотя именно этого я от них и добивался, больше: я пытался сломать обычай — в смысле предотвратить исключение Джека из списков флота. Если офицер виновен, точнее признан виновным в позорном преступлении, его имя автоматически вычеркивается. Это не закон, а обычай. Сила его такова, что, как принц Уильям заверил меня совершенно честно и со слезами на глазах, ни он, ни Первый лорд ничего поменять не может. Власти хватит только у короля, или в данном случае у регента. Он в Шотландии, да и в любом случае, я ему известен лишь как друг его брата — а они сейчас не ладят. Так что я отправился в Брайтон повидаться с его женой.

— С женой, Стивен?

— Она известна как миссис Фицгерберт.

— Разве они женаты? Я думала, она... она... католичка.

— Конечно, они женаты. У нее есть письмо от Папы с подтверждением того, что церемония имеет силу и что она его законная жена. Чарльз Уэлд мне показывал этот документ. Я хорошо с ним знаком, он двоюродный брат ее первого мужа, священник из Испании. Приняла она меня очень тепло, но только потрясла головой: сейчас влияния у нее почти не осталось, да и в любом случае она сомневается, можно ли что-то сделать. Она все равно посоветовала мне повидать леди Хертфорд. Этим я и собираюсь заняться. Послушай, София, апелляция к регенту — дело небыстрое, как я выяснил, если из этого вообще что-нибудь выйдет. Тем временем "Сюрприз" выкуплен. Планируется, что он станет частным военным кораблем. Сейчас он в Шелмерстоне под командованием Тома Пуллингса. Он сообщает, что отличные моряки, многие из них старые знакомые, десятками готовы записаться в экипаж, если Джек примет командование. Если он согласится, мы можем отплыть, как только все закончится, особенно если обойдется без тюрьмы. Заставь его согласиться, дорогая.

— А почему ты не спросил его сам, Стивен? Почему не рассказал?

— Ну, — замялся он, уставившись на яйца, — в первую очередь, не было времени. Я же уезжал. И в целом мне неловко, видишь ли. Роль deus ex machina[48] совершенно не по мне. У тебя это лучше выйдет. Если Джек начнет напирать, объясни, что никаких обязательств у него передо мной нет: один предоставляет средства, другой — навыки. Я не проведу корабль даже по луже и не смогу атаковать даже лодку. И, разумеется, я никогда не выйду в море с другим капитаном. Пожалуйста, скажи ему, что я надеюсь заглянуть вечером, чтобы услышать его согласие. А сейчас мне пора, с Божьей помощью. Запомни: нельзя говорить "приватир" или "корсар", только "капер" или "частный военный корабль".

Стивен заметил, как из дверей дома сэра Джозефа на Шефердс-маркет вышел полковник Уоррен, сел в осевшую под его весом двуколку и уехал. Полковник стал новым представителем Конной гвардии в Комитете — необычно полный сил, активный, умный человек.

Но Стивен не хотел попадать ему на заметку и поэтому несколько минут прогуливался. Когда он все же позвонил в дверь, то обнаружил своего друга чрезвычайно угрюмым.

— Такими темпами, — поделился сэр Джозеф, — я скоро буду подозревать лорда Ливерпуля и половину кабинета министров в государственной измене. Есть совершенно необъяснимые противоречия... Сам Цербер сошел бы с ума... Хотелось бы мне, чтобы это дело разрешилось хотя бы вполовину так просто, как ваше. — Он открыл ящик стола. — Вот ваши каперские патенты против Франции, Голландии, Итальянской и Лигурийской республик, Соединенных Штатов Америки, Папенбурга и еще полдюжины сверху. Они вас ждут еще со среды.

— Да благословит вас Господь, дорогой Блейн! Я безмерно благодарен. Собирался заглянуть в среду, но Лондон я проезжал в два часа ночи по пути в городок Бери. Пришлось повидать всех важных людей в королевстве, которые хоть сколь-нибудь хорошо ко мне относятся.

— Если вы ездили в интересах Обри, а это без сомнения так, то могли бы сэкономить деньги на найм экипажа. В этой стране нельзя больше подкупать судей или провоцировать их на подкуп, или убеждать, а тем более им приказывать. Есть одно-единственное исключение, о котором я вам уже рассказывал: если судья одновременно еще и член кабинета министров, как в случае с лордом Квинборо, он по определению должен прислушиваться к политическим пожеланиям коллег. Ваше имя уже озвучено как идеальное для полностью неофициальных контактов с чилийцами и возможно с перуанцами, на которые руководство возлагает очень большие надежды. Подчеркивалось, что вы свободно говорите по-испански, что вы проверенный сотрудник разведки на идеально подходящем корабле с идеально подходящим предлогом для присутствия в тех водах. Вы, как католик, будете иметь дело с католиками, и многие из них тоже ирландцы или наполовину ирландцы, как, например, младший О'Хиггинс. Эти качества, вместе с вашим значительным личным богатством, сыграли решающую роль. Закрытое собрание пришло в восторг и потирало свои коллективные руки. Но некий джентльмен заметил, что, несмотря на все ваши добродетели, вы ни за что не отправитесь в экспедицию, если кораблем не будет командовать Обри. Поскольку это дело важное, думаю, о тюремном заключении можете не беспокоиться.

Сэр Джозеф посмотрел на часы и уточнил:

— Если вы хотите присутствовать на оглашении приговора, то нужно поспешить.

— Не хочу. Мне кажется, что зеваки в таких делах неуместны. Но я позволил себе вольность попросить прислать сюда сообщение.

— Отлично. Но я боюсь, что приговор вас ошеломит. Квинборо, может, и не отправит его в тюрьму, но выплеснет свой яд каким-нибудь другим путем. Очень зловредное дело, знаете ли. Остальных освободили под обязательство явки, а Обри один сидит в тюрьме. Конечно, здесь есть политическая подоплека, уничтожение радикалов. С теми, чьи политические страсти направлены в эту сторону, всё ясно. Но налицо и какой-то скрытый злой умысел — вся эта ненависть против вашего друга...

— Прошу прощения, сэр, — прервала их миссис Бэрлоу, — записка доктору Мэтьюрину.

— Прошу, прочтите, — попросил сэр Джозеф.

— Позорный столб, — жестко и холодно прочитал Стивен, — штраф и позорный столб. Штраф две с половиной тысячи фунтов, и час (между полуднем и двумя часами) у позорного столба напротив Биржи в Сити.

— Этого-то я и опасался, — произнес Блейн после долгого молчания. — Скажите, Мэтьюрин, вы когда-нибудь видели, как это происходит в Англии?

— Не доводилось.

— Дельце иногда может быть весьма кровавым. Титуса Оутса чуть не забили до смерти, а многих покалечили. Однажды я видел, как человеку камнем выбили глаз. Поскольку в этом деле имеется личная злоба некоторых персон, я бы посоветовал нанять парочку охранников. Пратт знает, где таких найти, даже сможет нанять их для вас.

— Немедленно пошлю за ним, благодарю за предупреждение, Блейн. А скажите, что вы думаете о леди Хертфорд?

— С какой стороны? Физической, моральной, социальной?

— С точки зрения воспрепятствования тому, чтобы имя Джека Обри вычеркнули из капитанского списка. Миссис Фицгерберт посоветовала мне обратиться к ней.

— Из капитанского списка вычеркнут обязательно. Это незыблемое правило. Другой вопрос — восстановление в нем. Такое уже случалось, даже с сохранением старшинства, когда офицеров увольняли со службы за дуэли и тому подобное, а иногда и за поддельные судовые роли, хотя такое дело, как у Обри, потребует долгого времени и немало влияния. Но в этом случае... Вы знакомы с этой леди?

— Шапочно. Но я понимаю, что сейчас она крутит регентом, как хочет, а Эндрю Рэй с ней в хороших отношениях. Мне пришло в голову, что, будучи должным образом представленным и преподнеся достойный подарок, возможно, я смогу убедить её хотя бы начать протаптывать дорожку в королевской голове.

— Это может сработать. Но сейчас королевский ум в Шотландии, являет свою королевскую особу в юбчонке до колена, цветастых чулках, берете и завернувшись в плед. Сомневаюсь, что леди Хертфорд сейчас с ним. Я могу уточнить, если вы хотите.

— Очень любезно с вашей стороны. А я пока нанесу визит на Гросвенор-стрит по пути в Маршалси.

— Вы, конечно же, понимаете, что, попав между такой гнусной женщиной и хитрым хлыщем типа Рэя, вы, скорее всего, потеряете как подарок, так и свое время.

— Разумеется. Доброго вам дня, дорогой Блейн.

Когда Стивен нанес визит на Гросвенор-стрит, Эндрю дома не оказалось, но была миссис Рэй — она услышала, как Мэтьюрин назвался, бегом спустилась по лестнице и схватила его за руки. Обычно она выглядела простоватой, полной и чернявой, но сейчас выглядела почти хорошенькой: лицо разрумянилось, а глаза сверкали от негодования.

Она уже слышала новости.

— Как же это несправедливо! Как гнусно! — вскричала Фанни, — Морского офицера к позорному столбу — это немыслимо. А он такой храбрый, заслуженный, привлекательный. Пройдите в мою комнату.

Она провела его в небольшой будуар, весь увешанный картинами с изображением кораблей: некоторыми командовал ее отец, но, по большей части, кораблями, которыми командовал капитан Обри, во времена, когда Баббингтон служил под его началом.

— А еще он такой высокий. И всегда по-доброму ко мне относился, когда я еще была неловким и пухлым подростком, хотя мой отец временами с ним плохо обходился. Чарльз высокого о нем мнения — капитан Баббингтон, я имею в виду — просто боготворит. Доктор Мэтьюрин, — обратилась она немного другим тоном и с заговорщицким видом, — Чарльз очень ценит ваш совет, я так рада. Он прибыл в Даунс прошлой ночью. — Затем она вернулась к Обри: — Только подумать о его бедняжке жене, стоять там, будучи не в силах ему помочь, пока мужа побивают камнями — это ужасно, ужасно. Весь этот позор, крики, насмешки могут его прикончить.

— Что касается этого, мэм, вы забываете, что он невиновен, это должно уменьшить позор.

— Конечно, конечно, невиновен: в этом заключается громадное различие. Меня вовсе не волнует, даже если он хоть десять раз жульничал на рынке — все так делают. Я знаю, что мистер Рэй и сам неплохо нажился на этом буме. Но, доктор Мэтьюрин, прошу, садитесь. Где моя голова? Что Чарльз обо мне подумает? Прошу, бокал мадеры.

— Благодарю, мэм, но мне уже пора. Я направляюсь в Маршалси.

— Тогда, прошу, передавайте мои самые теплые, нет, самые горячие пожелания, а миссис Обри — заверения в моей любви. И если я чем-то могу помочь — с детьми или присмотреть за кошками...

Когда они выходили из будуара, распахнулась входная дверь. Два носильщика портшеза поддерживали Рэя, помогая взобраться по ступенькам. Слуги умело приняли его и пока вели через холл, Рэй повернулся пятнистым лицом к Стивену и произнес:

— Битая жена и рогоносец-ухажер прокляли брака узы...[49]

В Маршалси Стивен обнаружил, что из-за большого количества собравшихся моряков невозможно пробиться на флотскую сторону, многие говорили одновременно, и все очень злые. Даже пропитанные джином и умалишенные, все еще оставались высокого мнения о службе. Сама мысль о том, что морской офицер, пост-капитан, будет стоять у позорного столба, вызывала дикую ярость. Вызов всему флоту. Стивену пришлось выслушать петицию и подписаться под ней, прежде чем его пропустили. Заключенные ушли с площадки для кеглей под окнами Джека, из уважения к его чувствам. Вряд ли бы такое произошло, если бы его приговорили к повешению. Потрясенный Киллик сидел на нижней ступени — кажется, его мир рухнул.

По пути наверх Стивен услышал скрипку Джека — суровую фугу, звучавшую необычно сильно и аскетично.

Когда, дождавшись окончания музыки, Стивен постучался и открыл дверь, его встретили лютым, холодным взглядом.

— Прошу прощения, Джек, мне послышалось, ты сказал: "Входите".

— Ох, — воскликнул Обри, и его лицо расслабилось, — я принял тебя... Очень рад тебя видеть, Стивен. Садись. Софи вышла купить котлет.

Он собрался, отложил скрипку и смычок и, повернув массивное тело прямо к доктору, продолжил не без натяжки и формальности в голосе:

— Она мне рассказала про "Сюрприз". Я бесконечно благодарен за твое предложение, и, конечно, буду рад командовать им как частным военным кораблем. Но Стивен, я не понимаю. Ты правда можешь его снарядить в плавание и выкупить? Когда я выплачу свой штраф...

— Несправедливый, замечу.

— Ага, но нытьем делу не поможешь. Как только я выплачу штраф и потери на бирже, то останусь на мели. А снарядить корабль даже в короткое плавание гораздо дороже, чем ты можешь представить.

— Дружище, я же тебе рассказал о наследстве от крестного отца.

— Помню, ты упоминал о нем, когда мы вернулись домой. Но прости, что лезу в твои дела, я представлял себе небольшой список книг, траурное кольцо, памятный сувенир. Что-то такое обычно получают от крестных, хотя я уверен, очень хорошее.

— На деле в завещании оказалось гораздо больше, настолько больше, что теперь не надо рассматривать каждый пенни перед тем, как его потратить. Нашу частную войну мы сможем вести со вкусом.

Стивен встал, дабы полюбоваться в окно на вечернее небо, и снова повернувшись в комнату, увидел Джека в ярком северном свете, будто бы для портрета.

Он казался шире в плечах, тяжелее. Мрачный, как могила, конечно, но все же что-то в нем было и ото льва. Под непоколебимой серьезностью Стивен чувствовал рану, которую едва ли затронули новости о "Сюрпризе". В надежде хоть сколько-то облегчить боль, он добавил:

— Сугубо конфиденциально, дорогой, могу сообщить, что война наша — не совсем частная. Кое-что о моих занятиях тебе известно. В промежутках между уничтожением вражеской торговли у меня могут возникнуть дела именно такого рода.

Джек все понял, выразил удовлетворение вежливым кивком головы и намеком на улыбку, но боль не исчезла. Стивен продолжил:

— Этот проклятый зловредный позорный столб, дружище, мало что значит для невиновного, но вызывает боль вроде зубной. Я тебе много средств давал от зубной боли, так что вот еще одно, — сказал он, вынимая бутылочку из кармана, — которое сделает позорный столб едва ли большим, чем сон. Дурной, но проходящий. Я его использовал на себе с превосходным результатом.

— Спасибо, Стивен, — отозвался Джек, поставив бутылочку на каминную полку.

Мэтьюрин понял, что он даже не намеревался ей воспользоваться. Лежащую в глубине боль это не затронуло. Для Джека Обри оказаться вне флота значило больше, чем тысяча позорных столбов, потеря богатства, разжалования и будущего. В некотором роде он потерял самого себя. Глаза, выражение лица, странный взгляд выдавали это тем, кто хорошо знал капитана.

То же само отстраненное хмурое выражение он сохранял и в четверг, в пустой грязной комнатке на южной стороне Корнхилла, где ждал позорного столба.

Люди шерифа и ответственные за Джека констебли столпились вместе у окна. Они невероятно нервничали и постоянно говорили друг с другом:

— Надо было все провернуть давно, сразу после приговора. Новости разошлись по всей стране.

— И по каждому долбаному порту королевства: Чатэм, Ширнес, Портсмут, Плимут...

— Свитинг-элли почти полностью перегорожена.

— Кэстл-элли тоже, а народ все прибывает. Должны были давно уже солдат бы прислать.

— У нас тут четыре констебля, четыре уборщика и судебный курьер во дворе. Что мы с такой толпой сделаем-то?

— Выживем — заберу жену и детей и перееду на другой конец Эппинга.

— А они все прибывают с реки. Вон те парни — с вербовочного тендера, с проклятыми абордажными саблями и дубинками, Господи помилуй.

— Они блокируют Чейндж повозками, Господи спаси.

— Почему он не дает приказ? Почему мистер Эссекс до сих пор не отдал приказ? Они тут сильно злятся. Нас же передушат.

Собор святого Павла и церкви в Сити пробили полдень минут пять-десять назад, и толпа в Корнхилле стала терять терпение.

— Восемь склянок, — крикнул кто-то, — Восемь склянок же! Переверните часы и бейте в рынду!

— Выводите его, выводите, выводите скорей — мы на него поглядим, — проорал лидер другой группы. Он возглавлял банду, нанятую каким-то разочарованным биржевым спекулянтом. Как и у его дружков, с собой у него был мешок камней. Бонден резко повернулся к нему:

— Что ты тут забыл, приятель?

— Пришел поглядеть на потеху.

— Так давай вали в Хокли[50], парень. Знаешь почему? Здесь только для моряков. Для моряков, а не для сухопутных.

Мужчина посмотрел на Бондена и на мрачные, смертельно серьезные хмурые лица за ним — загорелые, жесткие, с серьгами в ушах и косицами за спиной. Посмотрел он на свою банду — бледный, хилый народец, и едва ли помедлив, заверил:

— Ну, мне наплевать. Наслаждайся сам, моряк.

Дэвис — огромный, уродливый матрос, ходивший с Джеком во множестве походов, нашел еще более короткий способ разделаться с бандой натуральных костоломов, нанятых Рэем. Они бросались в глаза своей яркой одеждой и низкими шляпами среди почти однородной массы моряков. Большинство горожан, даже подмастерья и уличные мальчишки с заранее заготовленными зарядами дерьма отступили за барьер или в соседние здания. Дэвис с четырьмя еще более уродливыми братьями и немым негром, помощником боцмана, попер прямо на них и невнятным голосом, задыхаясь от ярости потребовал: "Канайте отсюда".

Он проследил, как они убрались, и грубо проложил среди сослуживцев дорогу к Стивену, стоящему у подножия столба в компании с теми немногими борцами, которых охотник на воров уговорил ввязаться в дело — народом столь же подозрительным. Им он тоже заявил: "И вы канайте отсюда. Мы вам зла не хотим, господа, но канайте-ка тоже". В уголках рта Дэвиса пузырилась пена, и дышал он тяжело. Стивен кивнул своим наемникам, те скрылись в сторону собора святого Михаила, и мистер Эссекс наконец-то дал приказ.

Джека вывели из темной комнаты на яркий свет, и пока его вели по ступеням, Обри не видел ничего.

— Вашу голову сюда, сэр, пожалуйста, — нервным, тихим, умиротворяющим голосом попросил помощник шерифа, — а руки — сюда.

Помощник медленно возился с болтом, петлей и скобами. Джек стоял с руками в нижних оковах, его зрение прояснилось. Он увидел, что широкая улица заполнена тихими, внимательными людьми. Кое-кто в длинных плащах, кто-то в парадной одежде, некоторые — в повседневных сюртуках, но во всех без труда узнавались моряки. И офицеры — десятками, сотнями. Мичманы и офицеры. Баббингтон стоял прямо перед позорным столбом, сняв шляпу, и Пуллингс. Стивен, разумеется, Моуэт, Дандас... Обри им кивнул, не меняя окаменевшего выражения лица, а в поле зрения попадали новые лица: Паркер, Роуэн, Вильямсон, Харви... Люди из далекого прошлого, которых он едва мог назвать. Лейтенанты и коммандеры рисковали повышением, мичманы и помощники штурманов — своими будущими патентами, уорент-офицеры — продвижением по службе.

— Голову, пожалуйста, немного вперед, — пробормотал помощник шерифа, и верхняя часть деревянной рамы опустилась вниз, зафиксировав беспомощное лицо. Джек услышал щелчок защелки, а потом в мертвой тишине громкий голос скомандовал: "Головные уборы долой!". Единым движением слетели сотни широкополых, покрытых брезентом шляп, и площадь загудела — послышались яростные возгласы во всю мощь глотки, которые он так часто слышал в боях.

— Голову, пожалуйста, немного вперед, — пробормотал помощник шерифа, и верхняя часть деревянной рамы опустилась вниз, зафиксировав беспомощное лицо. Джек услышал щелчок защелки, а потом в мертвой тишине громкий голос скомандовал: "Головные уборы долой!". Единым движением слетели сотни широкополых, покрытых брезентом шляп, и площадь загудела — послышались яростные возгласы во всю мощь глотки, которые он так часто слышал в боях.

Глава десятая

— Необходимо понимать, — произнес мистер Лоундес из министерства иностранных дел, — что  сейчас вы не будете предпринимать никаких действий, а до наступления исключительно благоприятных условий ограничитесь установлением контактов в Вальпараисо и Сантьяго. Суммарная стоимость захваченных призов, за минусом десяти процентов, будет вычтена из установленной ежедневной дотации. Никаких других требований со стороны правительства его величества не будет.

— В договоре — только половина от справедливой стоимости износа, — ответил Стивен. — Для корабля такой невероятной ценности и в столь бурных морях честная сумма составит сто семьдесят фунтов в месяц, в один лунный месяц. На этом я настаиваю. Требую, чтобы этот пункт прописали отдельно.

— Очень хорошо, — угрюмо согласился мистер Лоундес, сделал пометку и продолжил: — Вот список аристократов и военных, рекомендуемых чилийским Советом за освобождение и нашими источниками. А вот отчет о том, какое снаряжение и суммы Совет может предоставить. Также необходимо понимать, что эти суммы и снаряжение будут исходить от самого Совета и никоим образом не от правительства его величества. И поскольку совершенно необязательно с моей стороны повторять вам, что в случае любого конфликта с местными властями вся ваша деятельность будет дезавуирована и вы никоим образом не получите официальной поддержки, я думаю, на этом можно закончить. Если, конечно, полковнику Уоррену и сэру Джозефу нечего добавить.

— С моей стороны, — полковник Уоррен говорил не как солдат, а как член Комитета, куда все трое входили, — мне остается только передать доктору Мэтьюрину действующие шифры и имена людей, с которыми можно выходить на связь.

— Может быть, вы их проверите, сэр? — добавил полковник, передавая бумаги Стивену.

— Со стороны флота есть эти два документа, — отметил сэр Джозеф, постукивая по ним очками. — Первое — письмо о предоставлении иммунитета, которое предотвратит насильственную вербовку людей доктора Мэтьюрина, а второе — разрешение ремонтироваться и получать припасы на верфях его величества с оплатой трехмесячными лондонскими векселями по себестоимости.

— В таком случае, — подвел итог мистер Лоундес, вставая, — остается только пожелать доктору Мэтьюрину всяческих успехов.

— И счастливого возвращения, самого счастливого возвращения, — пожелал тучный полковник странным пронзительным голосом, дружелюбно пожимая Стивену руку.

Сэр Джозеф проводил их до входной двери, и как только она закрылась, повернулся к лестнице и позвал:

— Миссис Бэрлоу, можете накрывать на стол, как только будете готовы.

— Мне очень жаль, Мэтьюрин, — извинился он, возвращаясь в комнату, — что Лоундес так негуманно затянул разговор. Будто соглашение с враждебной державой подписывал. Надеюсь, он не испортил вам аппетит? Помня, что люди старой веры вроде вас сегодня должны усмирять плоть, я с утра пораньше нашел по-настоящему свежих креветок, пару омаров и жирного палтуса! До конца дней своих не прощу министерство, если его передержат на плите. — Он налил два бокала шерри. — Но должен признаться, я восхищаюсь вашей твердостью в финансовых делах.

— Это следствие богатства. Как только я обзавелся огромной суммой денег, то обнаружил, как мне не нравится расставаться с ними, особенно мошеннически или насильно. Если раньше я бы покорно позволил себя обмануть, запугать или осадить, то теперь веду беседу с уверенностью и резкостью, которые меня самого немного удивляют, но практически всегда срабатывают. — Он поднял бокал. — За ваш полный и быстрый успех.

— Благодарю, — ответил Блейн, — мы с Уорреном полагаем, что уже поймали след нашей лисы. Это точно государственная измена, и не более двадцати человек могли это совершить. Я имею в виду, занимают подходящую для этого должность. Этот двадцатый — очень осторожный и хитрый, но думаю, что Уоррен, используя все свои ресурсы, его найдет. Уоррен намного умнее, чем можно подумать, глядя на его лицо военного и фигуру. Он евнух, знаете ли, а человек без...

— Если позволите, сэр, — сердито вмешалась миссис Бэрлоу, стоя в дверях. Сэр Джозеф покраснел и повел Стивена в столовую.

— Какие новости о бедняге Обри? — спросил он, когда они сели.

— У него столько матросов, сколько он пожелает. Многим он отказал, кого-то принял только из симпатии — и хочет с месяц поплавать в Бискайском заливе, чтобы посмотреть, как они уживутся и все ли в порядке. Я присоединюсь к нему в субботу, отправлюсь завтра с ранним дилижансом.

— Я рад, что ему так повезло с командой, самые мудрые, несомненно, сбивались в стада, чтобы отплыть с таким капитаном, таким мастером по части призов. Волшебная перемена для того, кто раньше зависел от милости брандвахт! Он заслуживает толику удачи после стольких злоключений. И все же, как вы знаете, от всей этой жестокости министерству ничего хорошего. Квинборо, думаю, сейчас самый непопулярный человек во всей Британии, ему улюлюкают вслед на улицах, а про радикалов и вовсе забыли в гневном протесте против приговора и самого судейства. В городе чествуют офицеров и матросов за их поведение около Биржи и подбадривание. Правительство полностью ошибалось в настроениях народа. Людям нравится видеть у позорного столба пекаря, что их обвешивал, жулика-маклера, но невыносимо видеть в колодках флотского офицера.

— Согласен, моряки представляли собой впечатляющее зрелище. Меня удивило и порадовало, что столь многие пришли.

— Правительство не смогло бы сделать все еще хуже. Они отложили исполнение наказания, пока весь остров не переполнился негодованием, а еще так случилось, что большая эскадра оказалась в Даунсе, парочка кораблей в Норе а в Медуэе и верховьях Темзы больше кораблей, чем обычно.

Присутствовали представители со всех этих кораблей, не говоря уже о популяции моряков, списанных на берег, а в это время ветер и течение благоприятствовали, чтобы поднять их вверх по реке, а потом спустить обратно. Пришло много офицеров, многим матросам дали увольнительную. Говорят, явились даже команды с вербовочных тендеров, прикрываясь, будто ищут дезертиров.

А теперь Квинборо и его друзьям остается только писать памфлеты в свою защиту.

Внесли жирного палтуса, а с ним бутылку "Монраше".

— Полагаю, теперь вы можете простить мистера Лоундеса, — произнес Стивен, закончив с блюдом.

— Многословное животное, — ответил сэр Джозеф, но без неприязни, и продолжил о другом: — Кстати о памфлетах. Что вы думаете о памфлете вашего друга? Мистера Мартина?

— Если честно, не читал. Перед отъездом в Бери я получил пакет от бедняги — из сельской глуши, где он обитает. Из записки я понял, что все хорошо — чистый шов, швы не разошлись, так что остальное я отложил. Я думаю, это сочинение о долгоносиках, которое он давно намеревался написать.

— Боже мой, вовсе нет. Это "Размышления о некоторых аморальных практиках, преобладающих в Королевском флоте, а также некоторые замечания о порке и принудительной вербовке".

Стивен отложил вилку и хлеб.

— Очень ядовитое?

— Скорпионы — ничто по сравнению с ним. Он избавил фрегат "С" под командованием почтенного капитана О. от обвинений в распутстве, содомии, жестоких и деспотичных наказаний, но на остальных извергнулся как каменный ливень. И на систему вербовки. Хорошо, что он может себе это позволить — как я понял, Мартин женился и поселился в сельской глуши.

— Он не намерен селиться ни в сельской глуши, ни какой-нибудь еще. Он хочет отправиться в плавание со мной и Обри как флотский капеллан.

— Тогда мне искренне жаль — он великолепный энтомолог и ваш друг, а после такого выпада, сколь бы высокоморальным и правдивым он ни был, ему никогда не получить больше места на королевском корабле. Лучше бы он обратил свое внимание на долгоносиков, а еще лучше — на жужелиц. Но будем надеяться, что жена принесла ему солидный капитал в качестве приданого, чтобы муж, нежась в роскоши, мог продолжить указывать вышестоящим на их ошибки. Жужелицы — невероятные жуки! Я еще не разобрал и не классифицировал и половины коллекции, что вы мне столь щедро преподнесли, хотя зачастую засиживаюсь с ними до часу ночи. Но, Мэтьюрин, мне стыдно признать, зная, что это редчайший из редчайших: неловкое движение смахнуло duodecimpunctatus на пол, а еще более неловкая попытка спасти закончилась тем, что я наступил прямо на неё. Если вам доведется проплывать мимо берегов Ориноко, я буду бесконечно обязан...

Жуки, Энтомологическое общество, Королевское общество плавно перенесли их к сыру, а когда миссис Бэрлоу принесла кофе, она сообщила:

— Сэр Джозеф, я положила кости джентльмена ему под шляпу на стуле в холле.

— Ах да, — спохватился Блейн, — Кювье послал Бэнксу пакет с костями для вас, а Бэнкс, зная, что вы сегодня ко мне зайдете, передал их мне.

— Это скорее всего дронт, — предположил Стивен, ощупывая пакет при прощании. — Как это любезно и заботливо с его стороны.

Он быстро дошел до "Блейкс", взбежал по ступенькам наверх, где его дожидались разбросанные вещи, и раскрыл пакет. Но там не оказалось ни костей дронта, ни додо (как он несмело надеялся), всего лишь смесь костей аистов, журавлей и, возможно, бурого пеликана.

Кости завернули в шкуру баклана, довольно хорошо сохранившуюся, но отнюдь не редкую. В магазине для натуралистов около парижского ботанического сада ее можно без труда приобрести. Но не похоже, что кто-то так грубо пошутил, и Стивен начал методично исследовать кости. Ничего. На обороте шкуры обнаружилось послание. Похоже на заметки таксидермиста, но на самом деле текст гласил:

"Si la personne qui s 'interesse au pavilion de partance voudrait bien donner rendez-vous en laissant un snot chez Jules, traiteur a Frith Street, elle en aurait des nouvelles"[51].

— "Pavilion de partance" — произнес Мэтьюрин, нахмурившись. Он попробовал разные шифры, но результат остался таким же: "pavilion de partance". Чем больше он это повторял, тем сильнее ему казалось, что когда-то давно он слышал это выражение во Франции.

Он спустился в библиотеку, все еще бормоча, но у подножия лестницы встретил дружелюбного адмирала Смита.

— Добрый вечер, сэр, — поприветствовал он адмирала, — я хочу заглянуть в морскую энциклопедию, но думаю, могу уже не ходить так далеко. Прошу, скажите мне, что значит "pavilion de partance"?

— Отчего же не сказать, доктор, — ответил адмирал, доброжелательно улыбаясь, — вы, наверное, часто видели его, уверен — синий флаг с белым квадратом посередине, который поднимают на фор-стеньге, обозначая скорое отплытие. Его обычно называют "синий Питер".

— "Синий Питер"! Ну конечно, точно. Благодарю, адмирал, очень вам признателен.

— Не за что, — ответил тот, усмехаясь, и прошел дальше по коридору, а Стивен вернулся наверх в свою комнату.

Там он сбросил с кресла свои рубашки и сел. В голове, а точнее в груди его бурлили эмоции, и некоторые весьма болезненные. Имя флага и ставшее абсолютно понятным послание тут же напомнили ему во всех подробностях некоторую серию происшествий, и теперь он сидел, глядя в пустое окно, и снова и снова перебирал в памяти ту историю.

"Синий Питер" — огромный бриллиант в форме сердца, разумеется, синего цвета, принадлежал Диане, когда она была в Париже в начале этой войны. Она им восхищалась, страстно к нему прикипела. Когда шлюп Джека Обри "Ариэль" разбился на бретонском побережье, она отлично жила в Париже, поскольку прежде чем снова стать британкой по браку со Стивеном, была американкой.

Подозревали, что Стивен — шпион. Вместе с Джеком и их спутником Ягелло, офицером на шведской службе, их доставили в Париж, в тюрьму Темпль. Велика была вероятность того, что Стивена наконец-то расстреляют. Диана попыталась спасти его, подкупив жену министра бриллиантом, и тем самым едва не обрекла на смерть. Поступок сочли подтверждением того, что доктор Мэтьюрин — особо важный агент. Их все-таки освободили, но по совершенно другой причине. Группа влиятельных лиц в Париже во главе с Талейраном придерживалась мнения, что Бонапарта можно свергнуть и закончить войну, если Англия согласится на предложенные условия мира. Оставалось только найти исключительного посланника с хорошими рекомендациями для передачи их предложения.

Их агент, Дюамель, высокопоставленный сотрудник одной из французских разведслужб, намекнул Стивену, что его считают подходящим человеком. После долгого словесного фехтования Мэтьюрин согласился на условиях освобождения своих спутников, Дианы и возвращения бриллианта. Последнее по политическим причинам оказалось невозможным в такой короткий срок, но этот вопрос обещали решить позже. Дела давно минувших лет, Стивен с тех пор ничего не слышал о "Синем Питере". На самом деле произошло столько всего, что сияние прекрасного камня осталось не более чем воспоминанием о воспоминании.

"Странное предложение, — задумался Стивен, вновь разглядывая шкуру баклана, — и небезопасное". Некоторое время он оценивал возможные затруднения — похищение, убийство и так далее, а потом заверил себя: "В любом случае стоит попробовать. Можно отправиться с медленным экипажем в полдень. Все еще успею к священному для Джека отливу, который нельзя упустить ни при каких обстоятельствах".

Стивен набросал несколько строк, в которых сообщил: если джентльмен, осчастлививший его костями, будет ждать на лугу в конце проселочной дороги в Ридженс-парке завтра в полдевятого утра, то доктор Мэтьюрин будет рад встрече. Доктор М. просит джентльмена явиться без сопровождения и держать в руке книгу. Стивен отнес записку швейцару, попросил отправить посыльного на Фрет-стрит, и возвратился к сбору багажа. Процесс оказался медленным, трудоемким и неэффективным. В клубе хватало искусных рук, которые уложили бы вещи для него. Но скрытность пустила в нем такие корни, стала настолько инстинктивной, что доктор не подпускал незнакомцев даже к собственным рубашкам.

Больше всего проблем создавал рундук с двумя съемными отделениями для бумаг и маленьким ящичком. Снова и снова Стивен набивал его, с трудом запирал крышку и обнаруживал, что одна из трех частей валяется на кровати или за дверью. К полуночи он полностью заполнил и запер рундук и лишь потом понял, что пара карманных пистолетов (которые стоило взять с собой утром) оказалась на дне.

"Жизнь того не стоит", — пробормотал Стивен и улегся в постель с памфлетом Мартина — аккуратным, основанным на фактах отчетом о злоупотреблениях на флоте. Памфлет претендовал на звание самого неблагоразумного творения, созданного флотским капелланом. Миссис Мартин оказалась бесприданницей, прихода (или шанса на приход) не было. Мартин мог рассчитывать только на покровительство и постоянство Джека Обри.

Одна из причин активного сообщения между Францией и Англией — присутствие в Хартвелле, в Бакингемшире, графа де Лилля, де-юре короля Людовика XVIII. Его советники поддерживали связь с различными роялистскими организациями, особенно в Париже. Поскольку некоторые министры в правительстве Бонапарта считали разумным застраховаться на случай любых неожиданностей, они не только попустительствовали подобному сообщению, но и сами отправляли эмиссаров с посланиями. Обычно в них выражалось уважение и добрая воля, но не конкретные предложения. Число посланников росло и падало в соответствии с успехами Бонапарта (в последнее время редкими), что давало британским разведслужбам довольно точное представление о настроениях осведомленных лиц в Париже.

"Наверное, один из посланников", — размышлял Стивен, пока экипаж быстро нес его в сторону Ридженс-парка. С другой стороны, подумал он, французские разведслужбы быстро научились засылать вместе с курьерами своих людей или же пеструю публику — двойных и тройных агентов. Возможно, отправитель костей из их числа. Очевидно, он знал о том, что Стивена приглашали в Париж выступать в Институте с докладом про дронта, о связях Стивена с Королевским обществом и об обмене между Бэнксом и Кювье. Но в опознании это не помогало. К этим фактам имели доступ чрезвычайно нежелательные люди. "Хорошо, что я откопал пистолеты, — пробормотал Стивен, — хотя как теперь заставить себя снова предстать перед рундуком?"

— Вот и приехали, милорд, — произнес кучер, — и невероятно быстро приехали.

— Вот и приехали, — согласился Стивен, — и быстро.

Но несмотря на это, он не первым прибыл на рандеву. Облокотившись о белые перила в конце дороги и поглядев на простирающийся на север луг, Стивен заметил одинокую фигуру, разгуливающую туда-сюда с книгой в руке.

Солнце не показывалось, но высокое бледное небо излучало достаточно рассеянного света, и Стивен сразу же узнал мужчину. Он улыбнулся, пролез под перилами и пошел по лужайке к далекой фигуре. Далеко на западе паслось стадо овец — белые на яркой зелени. Стивен прошел мимо зайчихи, прижавшей уши и считающей себя невидимкой, так близко, что мог бы ее погладить.

— Дюамель, — окликнул он, приблизившись и сняв шляпу, — рад видеть вас снова.

Дюамель выглядел намного старше, сильно поседел и вообще сдал с тех пор, как они виделись в последний раз, но вернул Стивену приветствие с не меньшей радостью и сообщил, что он тоже рад видеть Мэтьюрина и надеется, что у него все хорошо.

— Мне очень жаль, что пришлось тащить вас в такую даль, — произнес Стивен, — но поскольку я не знал, кого встречу, то мне показалось, лучше соблюдать предельную осторожность. Как хорошо, что вы нашли место.

— Оно неплохо мне знакомо, — возразил Дюамель, — я охотился здесь прошлой осенью с моим английским корреспондентом. К сожалению, ружья мы позаимствовали, а собаки никуда не годились, но я подстрелил четырех зайцев, а он — двух и фазана. А видели мы штук тридцать или сорок. Зайцев, не фазанов.

— Вы страстный охотник, Дюамель?

— Да. Хотя я больше люблю рыбалку. Сидеть на берегу тихого ручья и смотреть на воду кажется мне счастливым времяпровождением. — Он запнулся и продолжил: — Прошу простить, что пришлось связаться с вами в такой неподходящей манере, но когда я в последний раз был в Лондоне, то обнаружил, что ваша гостиница сгорела. Я не знал, куда еще обратиться, и не мог принести это в адмиралтейство, боясь скомпрометировать вас.

Дюамель достал из кармана небольшой пакет, какой обычно используют ювелиры, открыл его, и там, в ярком дневном свете блестел бриллиант, уже не воспоминание, а реальность. Еще синее, еще ярче, чем помнил Стивен. Сияющий камень. Тяжелый и холодный в ладони.

— Благодарю, — произнес Стивен, опуская бриллиант в карман брюк после долгого молчаливого созерцания, — я крайне вам признателен, Дюамель.

— Это условие сделки, — ответил Дюамель, — и нужно благодарить только одного человека, если уж на то пошло, и это д'Англар. Можете называть его педерастом, если хотите, но он единственный человек слова из всего гнилого сборища эгоистичных политиканов. Именно он настоял на возврате бриллианта.

— Надеюсь, в своё время я смогу выразить ему свою признательность. Как и леди, полагаю, — сказал Стивен. — Следует ли нам прогуляться обратно к городу? — Мэтьюрин уже заметил огорчение Дюамеля, но не обращал на это внимания, пока они не прошли большую часть пути в молчании, и Мэтьюрин не произнес: — В общих чертах, обсуждаемые вопросы лежат вне предмета нашей встречи, но могу я просить вас, если для вас это безопасно, выпить со мной чашку кофе. В Мэрилебон есть французский кондитер, который знает толк в кофе. Редкое качество на этом острове.

— Да, вполне безопасно, благодарю. Я доверяю монсеньору де Лиллю. В Лондоне есть всего три человека — теперь уже два — знающих, кто я такой. Но боюсь, должен отказаться. За этими хибарами строителей меня ждет экипаж, нужно ехать в Хартвелл.

"Тогда у меня есть время, чтобы упаковать рундук и запросто успеть на карету", — размышлял Стивен.

Но Дюамель продолжил другим тоном:

— Наша встреча... Как вы еще не заболели от постоянных лжи и двуличности, постоянного недоверия? Направленного не только на врага, но против других организаций, и внутри одной группы.

Лицо Дюамеля посерело и исказилось от бушующих эмоций.

— Битва за власть и политическое влияние, фальшь и ложь налево и направо, ни веры, ни преданности. Существует план принести меня в жертву, я знаю. Моего корреспондента здесь, в Лондоне, человека, с которым я охотился, принесли в жертву. Хотя и только из-за денег, а меня — чтобы доказать верность моего шефа императору. Вас намеревались принести в жертву в Бретани, и я не смог бы вас спасти, поскольку люди Люкана организовали арест мадам де ла Фейяд, но раз вы не поехали, то, полагаю, вы все это знаете.

Оно одновременно развернулись и пошли по лужайке обратно.

— Как же я от всего этого устал, — произнес Дюамель, — и это одна из причин, почему я так рад закончить эту миссию — хоть что-то прямое и ясное, наконец. — Дюамель всплеснул руками в жесте презрения. — Послушайте, Мэтьюрин, я хочу избавиться от всего этого, хочу уплыть в Канаду, в Квебек. Если вы поможете это организовать, я дам вам в десять раз больше. В десять раз больше. Я кое-что знаю о ваших делах, и даю слово, то, что я скажу, касается вашей организации и капитана Обри.

Стивен взглянул на него беспристрастным изучающим взглядом и спустя мгновение ответил:

— Я приложу все усилия, чтобы это организовать, и дам знать завтра. Где мы сможем встретиться?

— Да где угодно. Как я вам говорил, в Лондоне меня знают всего двое.

— Вы можете прийти в "Блейкс" на Сент-Джеймс-стрит?

— Напротив "Баттонс"? — спросил Дюамель, взглянув как-то странно, с мгновенно потухшим проблеском подозрения. — Да, конечно. В шесть часов подойдет?

— Определенно, — согласился Стивен. — Значит, до завтра, до шести часов.

Выйдя на дорогу, они расстались, Дюамель повернул на запад, чтобы добраться до своего экипажа, а Стивен медленно пошел на юг, высматривая свободный.

В итоге он нашел один около строящегося дома — еле видимый за телегами каменщиков и тучей пыли — и поехал в гостиницу "У Дюранта".

Там он спросил капитана Дандаса и узнал, не особенно удивившись, что тот вышел.

— Тогда я его подожду, — заявил он и устроился поудобнее, может, на долгие часы ожидания, поскольку записки приносили не туда, сообщения забывали, а если и нет, адресаты, в отличие от отправителя, редко осознавали их срочность. Часы ожидания, которые не прошли без пользы, потому что, как обычно, в этой гостинице останавливались флотские офицеры, и многие желали выразить свою поддержку Джеку, посидев какое-то время с доктором.

Последний из них, полный и учтивый пост-капитан в очках по фамилии Харви, чертыхнулся, что служба лишится такого великолепного моряка, когда американские тяжелые фрегаты так себя проявили.

— А вот и капитан Дандас, — внезапно сменил тему Харви, — и он ощущает это еще сильнее, чем я.

— Присоединяйтесь ко мне оба, пообедаем бараниной, — произнес Дандас, приближаясь к ним.

— Я не могу, — возразил Харви, — у меня встреча, — он задумчиво уставился на часы и с криком вскочил. — Я опоздал, я уже опоздал!

— Со своей стороны, буду рад присоединиться, — отозвался Стивен. Так и было, Дандас ему нравился, он не завтракал из-за проклятого рундука, и, несмотря на беспокойство, чувствовал волчий аппетит.

— Полагаю, вы вскоре отплываете в Северную Америку? — поинтересовался Мэтьюрин, когда они перешли к яблочному пирогу.

— В понедельник, если позволят погода и ветер, — ответил Дандас, — завтра я должен попрощаться.

— Вы не сопроводите меня в курительную комнату? — спросил Стивен, но когда они туда пришли, увидел, что там слишком много людей, поэтому сказал: — Все дело в том, что я хочу переговорить с вами наедине. Может, поднимемся наверх?

Дандас прошел наверх, подвинул ему стул.

— Полагаю, вы что-то задумали.

— Думаю, мы можем оказать Обри серьезную услугу. Я разговаривал с человеком, в котором полностью уверен. Он хочет отправиться в Канаду, а взамен сообщит мне информацию огромной ценности, касающуюся Джека, — отвечая на сомнение и неудовольствие, промелькнувшие на лице Дандаса, Стивен продолжил: — Это все звучит невероятно наивно, согласен, но я связан договором о неразглашении и не могу сообщить все детали, которые вас убедят, но, по крайней мере, могу показать вот это.

Стивен вытащил из кармана "Синий Питер", развернул и подставил под солнечный зайчик.

— Что за удивительный камень, — вскричал Дандас, — разве это не сапфир?

— Это голубой бриллиант Дианы, — пояснил Стивен, — как вы помните, она находилась в Париже, когда меня и Джека посадили в тюрьму. Передачу бриллианта связана с нашим побегом, хотя его и пообещали потом вернуть. Человек, с которым я говорил, передал мне его сегодня утром, сейчас он на пути в Хартвелл. Я говорю все это, чтобы вы поняли хотя бы одну из причин, почему я доверяю его слову и серьезно воспринимаю все им сказанное. Ничто не мешало ему оставить этот камень себе, но он вернул его мне без каких-либо условий.

— Это просто невероятно огромный бриллиант, — заявил Дандас, — не думаю, что видел что-либо лучше, разве что в Тауэре. Должно быть, он стоит целого состояния.

— Вот что так впечатляет: человек намеревается начать новую жизнь в Новом Свете и отдает такое невероятно компактное сокровище. Он не будет говорить впустую.

— Вы знаете, почему он хочет отправиться в Канаду?

— Я бы не стал просить вас взять его на борт, если бы он был обычным преступником, бегущим от закона. Нет, он просто устал от недоверия коллег, разногласий, притворства и хочет скрыться быстро и не оставив следов.

— Он француз, как я понимаю, раз направляется в Хартвелл.

— Не уверен. Он может оказаться уроженцем прирейнских областей. Но, в любом случае, он не бонапартист, это я могу гарантировать.

— А вы не думаете, что достаточно обещания взять его на борт при условии, если его информация окажется полезной Джеку?

— Нет.

— Да, полагаю, что нет. Но какими же простаками мы будем выглядеть, если... — Дандас походил взад-вперед в раздумьях, а затем произнес: — Полагаю, следует его взять. Напишу Бутчеру записку, чтобы его приняли в качестве моего гостя. К счастью, у нас есть свободная каюта — у нас не будет штурмана, пока не прибудем в Галифакс. Он говорит по-английски?

— Да, очень хорошо. Так сказать, бегло, но учил его у няни-шотландки, а потом у шотландца-гувернера, так что это северо-британский диалект. Не то чтобы он невразумительный или невнятный — в нем есть некий дикий архаичный шарм, и только тончайший слух различит иностранный акцент. Это спокойный, доброжелательный джентльмен и, скорее всего, весь путь будет оставаться в каюте, поскольку моряк из него никакой.

— Тем лучше. Это противоречит служебным инструкциям, знаете ли, он же иностранец.

— Также против инструкций брать на борт юных леди, как иностранок, так и соотечественниц, но, как я знаю, такое происходит.

— Ладно, — согласился Дандас, — давайте спустимся и найдем перо и бумагу.

Весь следующий день доктор Мэтьюрин размышлял над своими поступками, совершенными и предстоящими. С точки зрения профессиональных стандартов — невероятное безрассудство.

С персональной точки зрения — тоже совершенно недальновидно. Он компрометировал себя так сильно, как это вообще возможно, и подставлялся под серьезные обвинения. Действия Стивена выглядели преступными и на самом деле содержали состав тяжкого преступления. Он полностью полагался на чутье, но интуиция его вовсе небезупречна. Иногда она следовала за желаниями и в прошлом болезненно подводила Мэтьюрина. Он подбадривал себя, время от времени поглядывая на прекрасный бриллиант в кармане, словно на талисман.

День он провел в турецких банях Ковент-гардена, где его хилое тело истекало потом в самом жарком зале до тех пор, пока оставалось чем потеть.

"Интересно, а Дюамель пунктуален? — мучился Стивен, сидя в вестибюле "Блейкс" так, чтобы видеть вход и стойку швейцара, — много ли внимания он уделяет времени?"

Ответ последовал еще до того, как часы до конца отбили шесть — Дюамель появился на ступенях со свертком в руках. Стивен встретил его раньше, чем агент успел спросить доктора Мэтьюрина, и отвел наверх, в длинную комнату с видом на Сент-Джеймс-стрит. Дюамель будто бы поседел еще сильнее, но лицо сохраняло бесстрастное выражение, и внешне он полностью владел собой

— Я договорился, что "Эвридика" доставит вас в Галифакс. Вам нужно подняться на борт до понедельника. Путешествовать будете как гость капитана. Он близкий друг капитана Обри. Я дал понять, что вы до определенной степени связаны с Хартвеллом, но предельно искренне советую оставаться в каюте под предлогом морской болезни и как можно меньше говорить. Вот записка, по которой вас пустят на борт. Как видите, я сохранил имя Дюамель.

— В общем, я его и предпочитаю — одной сложностью меньше, — ответил Дюамель, принимая записку. — Я очень благодарен вам, Мэтьюрин. Думаю, вы не пожалеете.

Агент осмотрелся. В дальнем углу комнаты пожилой член клуба задумался над "Парламентскими дебатами" с лупой для чтения.

— Можете говорить вполне свободно, — заверил Стивен. — Этот джентльмен — англиканский епископ, да еще и глухой.

— Хм, англиканский епископ. Несомненно. Как я рад, что мы расположились именно в этой комнате, — добавил он, бросив взгляд в окно. Он собрался с мыслями и продолжил: — Как бы мне начать свой рассказ? Имена, имена — вот одна из проблем. Я не уверен в именах трех людей, о которых планирую сообщить. Мой корреспондент в Лондоне пользовался фамилией Палмер, но это не его подлинное имя. Хотя он во многих отношениях был способным сотрудником, это его выдавало: не всегда сразу или естественно отзывался на собственный nom de guerre[52]. Второе имя вам знакомо — Эндрю Рэй. Довольно долго я его знал как мистера Грея. Но он плохой агент, и как-то раз, напившись, выдал себя. Он паршивый шпион, и по правде, Мэтьюрин, я удивляюсь, почему вы не разоблачили его на Мальте.

Стивен склонил голову — его осенило прозрение, ослепляющее и унизительно очевидное. Он пробормотал:

— Никак не мог ожидать, что вы завербуете такого порывистого, ненадежного типа.

— Есть у него и ценные качества, но он и вправду эмоциональный и пугливый. Неглубокий человек, такие раскалываются на первом же жестком допросе, но Рэй способен выдать себя и без всяких допросов. Ничего бы с ним не вышло, если бы не его друг, тот самый третий человек. Его я знаю лишь как мистера Смита. Очень высокопоставленный человек, на рю Виллар на его доклады просто молились.

— Выше Рэя по должности?

— О да. И гораздо умнее. Вдвоем они как учитель и ученик. Жесткий человек, кстати. — Дюамель посмотрел на часы. — Я должен быть краток. Хотя Смит очень талантлив, а у Рэя хватает способностей, дабы заработать определенную репутацию, оба они бедны, ведут дорогостоящую жизнь и склонны к игре с очень высокими ставками. Формально они оба добровольцы, и я думаю, это у них искреннее, но они постоянно просят денег. После реорганизации на рю Виллар фонды резко сократились. Они посылают просьбу за просьбой, одна настойчивее другой. Им ответили, что последняя порция информации недостаточно большая и качественная, и это правда. Они заверили, что через несколько недель окончательно избавятся от сэра Джозефа Блейна, получат полный доступ к Комитету и начнут поставлять бесценные сведения.

Дюамель снова посмотрел на часы и приложил их к уху.

— Тем временем они организовали мошенничество на Бирже.

Под пристальным взглядом Дюамеля Стивен не мог полностью скрыть свои эмоции. Сердце билось так, что он почувствовал пульс в глотке. Мэтьюрина снова ошеломила собственная тупость — все же так очевидно.

— Вы, кажется, озабочены временем.

— Да, — ответил Дюамель, передвигая кресло к окну. — Конечно, мне жаль, что вашего друга подвергли таким страданиям. Но беспристрастный наблюдатель должен признать, что все дело провернули крайне аккуратно. Можете возразить, что при наличии информации о перемещениях капитана Обри и связях его отца, вместе с контролем над столь способным агентом как Палмер, операция оказалась простой, но это поверхностные рассуждения. Мэтьюрин, вы не обидитесь, если я, возможно, выбегу на несколько минут и потом вернусь?

— Разумеется.

— Некоторое время я думал, что они полностью преуспели. Конечно, они не могли заполучить много денег, не выдав себя. Но от самых насущных долгов избавились.

"Вот как Рэй расплатился со мной", — размышлял Стивен, пока его снова сжигал стыд.

— Но этого оказалось недостаточно, — продолжил Дюамель. — Они предложили два новых хода. Первый — обналичить несколько неожиданно крупных векселей на северных рынках, второй — сдать вас в Лорьяне. План насчет векселей то ли отклонили, то ли отменили — не уверен. И вас не сдали. Лукан крайне разозлился — он лично отправился в Бретань и отменил даже ежемесячную дотацию. Дела у них совсем плохи, и они подготовили что-то, что называют необычайно ценным донесением.

Француз снова взглянул на часы и продолжил:

— Палмер рассказал мне о деле с Биржей во всех подробностях, когда мы рыбачили недалеко от Хартвелла. Вам бы он понравился, Мэтьюрин — к нему зимородки на руку садились. Разносторонний был человек. Но тогда я его видел в последний раз. За его голову предложили огромную награду, розыск стал слишком активным, и его убили на случай, если его разоблачат или выдадут. Не вывезли из страны — убили или приказали убить. Такое я простить не могу. Это преступление!

— Дюамель, — тихо спросил Стивен, подвинув кресло так, что оно почти уперлось в оконное стекло, — можете ли вы мне дать материальные, конкретные улики?

— Нет, не сейчас. Но надеюсь, что смогу в течение пяти минут. — Агент продолжил рассказывать о Палмере, которого он, очевидно, высоко ценил, но как-то рассеянно. Остановившись на середине фразы, Дюамель схватил сверток и извинился: — Простите, Мэтьюрин, и внимательно смотрите в окно.

И поспешил из комнаты.

Стивен разглядел, как он вышел на мостовую, повернул налево, пошел быстрым шагом в сторону Пикадилли, с огромным риском перебежал дорогу между экипажей и побрел по другой стороне улицы в сторону Сент-Джеймс-парка. Почти напротив окна Стивена, рядом с "Баттонс", он замер и снова взглянул на часы, будто бы ждал кого-то.

Стивен пробежал взглядом по улице и среди выходящих из парка и Уайтхолла пешеходов заметил Рэя и его старшего, более высокого друга Ледварда, идущих рука под руку. Они расцепились, чтобы снять шляпы и поприветствовать Дюамеля. Некоторое время все трое о чем-то говорили, потом Ледвард отдал французу конверт в обмен на сверток. Англичане отправились в "Баттонс", а Дюамель, не бросив даже взгляда в сторону окна Стивена, поспешил обратно на Пикадилли.

Стивен помчался вниз, схватил карандаш и бумагу на стойке швейцара, быстро что-то написал и воскликнул:

— Чарльз, Чарльз, умоляю — отправь посыльного к сэру Джозефу Блейну на Шеферд-маркет, сверхсрочно. Нельзя терять ни мгновения.

— Зачем же, сэр? — улыбнулся швейцар. — Не беспокойтесь насчет срочности — вон и сам сэр Джозеф, поднимается по ступенькам, опираясь на руку полковника Уоррена.

Примечания

1

Александр Поуп «О природе богатства», 1733г.

2

Еврейская арфа или варган — музыкальный инструмент. Относится к самозвучащим язычковым музыкальным инструментам. При игре его прижимают к зубам или к губам, ротовая полость служит резонатором.

3

Компания Южных морей (англ. The South Sea Company) — английская торговая компания, финансовая пирамида. Предприятие было основано в 1711 году британским казначеем Робертом Харли. Акционерам было обещано асьенто — исключительное право на торговлю с испанской частью Южной Америки. Просуществовала до 1850 года.

4

Квартер — устаревшая мера веса в 500 фунтов (примерно 227 кг), четверть тонны, составлявшей 2000 фунтов.

5

Шасс-маре — двухмачтовый люгер, быстроходное небольшое судно, часто использовавшееся французскими контрабандистами.

6

Ричард Бентли (1662-1742) – английский богослов, филолог-классик и критик, основатель английской школы исторической филологии. Ричард Порсон (1759-1808) – известный английский филолог-антиковед.

7

Карманное местечко — обезлюдевший избирательный округ, продолжающий по традиции посылать депутата в палату общин, несмотря на недостаточное представительство.

8

Бонет — кусок парусины, привязываемый к нижней части паруса для увеличения его площади.

9

Институт Франции – основное официальное научное учреждение Франции, объединяющее несколько профильных академий.

10

«Друзья», также «Друзья Бога» – самоназвание Религиозного общества Друзей, более известного как квакеры.

11

Локс - магазин головных уборов, основанный в XVII веке.

12

Воксхолл-гарденз – публичный сад на южном берегу Темзы в XVII-XIX веках. Одно из главных мест отдыха жителей Лондона.

13

Персонажи традиционного кукольного театра.

14

Строки из комедии Дж.Драйдена «Модный брак» (1673 г.), перевод Дэмиэн Винсачи.

15

Безрассудный поступок (фр.), буквально «удар головой».

16

Sancta simplicitas - «святая простота» (лат.)

17

Глава одного из департаментов Канцлерского суда.

18

Начальник отделения Канцлерского суда, куда уплачивались пошлины за регистрацию и оформление документов.

19

Здание, служившее резиденцией верховного главнокомандующего вооружёнными силами британской армии, ныне – штаб-квартира Лондонского военного округа и корпуса Дворцовой кавалерии.

20

Деревня, где с 1196 по 1783 годов казнили осужденных города Лондона.

21

Джироламо Фрескобальди (1583-1643), итальянский композитор, известный органист и клавесинист, «Gloria in excelsis Deo», богослужебный гимн, входящий в состав мессы

22

«Ибо Ты один свят. Ты один Господь, Ты один Всевышний»

23

В английском языке кукушка – символ неверной жены, а кукование – такой же неизменный атрибут обманутого мужа, как и оленьи рога.

24

«Роща не светит» (лат.). Пример нелепой этимологии «по противоположности»; употребляется для обозначения нелепого, противоположного действительности названия, вывода. Выражение популяризовано известным римским оратором Марком Квинтиллианом в труде «О воспитании оратора».

25

Прозвище Портсмута, особенно среди британских моряков.

26

Прозвище очень популярного и влиятельного в Великобритании литературного критика и поэта Сэмюэла Джонсона (1709-1784)

27

Одно из 5 соревнований так называемых «Британских классических скачек», проводится в Эпсоме с 1778 года.

28

Узкая загородная дорога (ирл.). Слово вошло в английский язык только в 1830-е годы.

29

Неофициальное прозвище сотрудников первой в истории Великобритании полицейской структуры, действовавшей в лондонском судебном округе Боу-стрит в 1749-1839 гг.

30

Имеется в виду лорд-канцлер, верховный судья Англии и председатель палаты лордов.

31

Скорее всего, имеется в виду влиятельная англиканская организация «Клэпхемские святые», сыгравшая важную роль в отмене рабства.

32

Высшее должностное лицо Англии, назначаемое на время коронации или судебного процесса над пэром Англии. В данном случае скорее всего имеется в виду процесс над Генри Дандасом, виконтом Мелвиллом, в 1806 г.

33

Гофмаршальская контора королевского двора не только занималась аудитом дворцовых расходов, но и выступала судебной инстанцией по всем преступлениям, совершенным на территории дворца.

34

Джордж Джеффрис (1645-1689) – лорд-канцлер Англии, известен под прозвищем «судья-вешатель»; Пейдж – скорее всего имеется в виду судья из романа Генри Филдинга «История Тома Джонса, найденыша».

35

Традиционная английская игра, похожая на баскскую пелоту, в которой игроки бросают мяч об стену и ловят его рукой.

36

Эдвард Гиббон (1737-1794) – английский историк, автор фундаментального исследования «История упадка и разрушения Римской империи».

37

«Новые наблюдения о пчелах» швейцарского натуралиста Франсуа Гюбера.

38

«Эссе о дегтярной воде», часть трактата «Сейрис, или Цепь философских размышлений и исследований» ирландского философа Джорджа Беркли.

39

Э. Гиббон, История упадка и крушения Римской империи, пер. с англ. В.Н. Неведомского. М.: Олма-пресс, 2001 г.

40

Имеется в виду процесс по обвинению в государственной измене сэра Уолтера Рэли (1552-1618), легендарного мореплавателя, видного государственного деятеля и писателя, в 1603 году. Считается одним из наиболее предвзятых и несправедливых судебных процессов во всей английской истории.

41

То есть к Банку Англии, располагающемуся на Триднидл-стрит в Лондоне.

42

Национальный банк Папской области, старейший национальный банк в Европе.

43

Александр фон Гумбольдт (1769-1859) – великий немецкий ученый-энциклопедист, основоположник многих современных направлений географической науки. Его южноамериканскую экспедицию 1799-1804 гг. иногда называют «научным открытием Америки».

44

Эдвард Донован (1768–1837) – ирландский зоолог-любитель и художник, автор большого количества трудов по естественной истории.

45

Томас Дувр (1660–1742), состоятельный бристольский врач и участник нескольких успешных каперских экспедиций в Новом Свете, прославился своим «дуврским порошком» – популярным лекарством от простуды на основе опиума, рвотного корня и сульфата калия.

46

«запачканная месячными тряпка» (лат.). Мэтьюрин цитирует Книгу пророка Исаии по нормативному для католиков переводу Библии на латынь, «Вульгате». В официальном англиканском издании Библии, на котором воспитывался Пуллингс, этих слов нет, как нет их и в русском синодальном переводе.

47

«О том, чего не видно, и о том, что не существует, судят одинаково» (лат.)

48

«бог из машины» (лат.)

49

М. Монтегю. «Эпитафия Джону Хьюзу и Саре Дрю».

50

Место в Лондоне, где в 17-18 веках устраивали травлю медведей и быков.

51

«Если некто, заинтересованный в голубом Питере, захочет встретиться, то пусть оставит сообщение Жюлю, ресторатору на Фрет-стрит», и тогда получит нужную ему информацию».

52

«псевдоним» (фр.)

Content

Патрик О'Брайан
Оборотная сторона медали
Хозяин морей - 11

Реквизиты переводчика

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Примечания