Сергей Зверев

Война кончается войной

Глава 1

Самым обидным было то, что он потерял свою пограничную фуражку. А что ты за пограничник, если у тебя нет зеленой фуражки — символа погранвойск. Эта мысль острой занозой застряла в голове. Трясло неимоверно, нестерпимая боль от раны в плече пронзала насквозь и доставала, казалось, до самого сердца.

Алексей стискивал зубы и, чтобы не стонать, старался отвлекать себя мыслями, заставлял думать о том страшном, что произошло за последний месяц. Он то терял сознание, то снова выплывал из тошнотворной тьмы, и его опять трясло и качало. Он упорно старался думать, борясь с накатывающейся дурнотой: «Если я еще раз потеряю сознание, то умру. А пограничник не имеет права умирать, пока его землю топчет враг. Пограничник защищает границу всеми силами».

Лейтенант Алексей Мороз прибыл в штаб 90-го Владимир-Волынского погранотряда 10 июня 1941 года. Выпускнику училища хотелось сразу попасть на заставу, где ему предстояло собственноручно, ну и с помощью своих товарищей, конечно, ловить агентов империалистических разведок, которые то и дело пытались перейти границу Советского Союза, чтобы вершить здесь свои черные дела.

Но командование, ознакомившись с аттестациями молодого лейтенанта, решило иначе — учебный центр и подготовка молодых солдат, прибывающих служить на границу.

— Вы знаете, товарищ лейтенант, — строго спрашивал Мороза начальник отряда майор Михаил Степанович Бычковский, — в каких условиях вам здесь служить придется? Учитывайте, что население этих районов только недавно принято в семью братских народов СССР. Местные жители десятки, сотни лет были под гнетом польских панов и румынских эксплуататоров. Они никому не верят, они не видели ни свободы, ни свободного труда. Доверие советской власти в их глазах еще придется заслужить, показать, что мы истинно народное государство. А пограничники здесь — прямые представители власти и первые защитники. Без помощи местного населения границу охранять сложно. Нужна поддержка людей. А здесь многие нам еще не доверяют, боятся, а есть еще такие, и их немало, кто желчью исходит, лютой злобой ко всему, что называется словом «советский». Эти готовы и нож в спину. Учитывайте это, товарищ лейтенант, присматривайтесь. Учитесь понимать этих людей.

Да, был такой разговор. Это Алексей помнил. Помнил он и напряженные последние дни, когда тревожные сообщения буквально сыпались на командование отряда. И звуки моторов на той стороне, и передвижение войск, и, говорят, даже перебежчик был. А потом поступил приказ в ночь на 22 июня занять оборонительные укрепления на заставах. А что за укрепления! Окопы да несколько ДЗОТов[1]. И что могла сделать застава при штатной численности 42 человека, когда все вооружение состояло из одного станкового пулемета «максима», трех ручных пулеметов Дегтярева и 37 пятизарядных винтовок образца 1891/1930 года? И боезапас — по 200 патронов на каждую винтовку, по 1600 на каждый ручной пулемет и 2400 на станковый пулемет. Правда, были еще гранаты: по четыре «РГД» на каждого пограничника и десяток противотанковых гранат на всю заставу.

Все это Алексей Мороз знал еще со времен обучения в училище. Этого вооружения хватит на пару часов полноценного боя, а заставы держались сутками. Дрались, отбивали атаки и… умирали. Не отошел ни один пограничник.

22 июня лейтенанта Мороза с пятнадцатью бойцами отправили на помощь 13-й заставе, которая вела бой уже несколько часов. Умело организовавший оборону начальник заставы лейтенант Лопатин отбивал атаку за атакой. Мороз хорошо видел перепаханные снарядами и минами укрепления: полузасыпанные окопы, разбитые ДЗОТы. И лежащих пограничников. Слишком много их лежало на брустверах и в окопах без движения, все еще сжимая в руках оружие. Убитые, убитые, убитые…

Морозу со своим маленьким отрядом с автоматами «ППШ», тащившим гранаты и патроны, не удалось преодолеть каких-то пятисот метров. Не добившись успеха в лобовой атаке, немцы обошли заставу с флангов.

Группу Мороза атаковало не меньше роты фашистов с двумя бронетранспортерами. Яростный бой был коротким. Исполосованный пулеметным огнем лесок проутюжили гусеницами немецкие танки.

Раненый Мороз пришел в себя и понял, что он полузасыпан землей. Ночь, холодные звезды, вызывающие страшный озноб, а вокруг — тела пограничников. Где-то продолжался бой, там же в ночи ревели двигатели немецкой бронетехники, лязгали гусеницы.

Лейтенант помнил, что, перевязав, как мог, плечо, он два дня пытался ползти. Потом голоса, какие-то люди. Его подняли, положили на телегу и повезли. Страшная тряска, от которой он все время терял сознание. Иногда в голове светлело, и он видел, что рядом с телегами идут какие-то люди в гражданском. Потом рев танковых моторов…

Когда Мороз открыл глаза в следующий раз, то увидел немецкого офицера с плетеными погонами. Тот рассматривал его офицерское удостоверение.

— Вот, господин офицер, это пограничник! — сообщил стоящий рядом высокий мужчина в полувоенном френче. — Мы патриоты Украины, и мы готовы помогать немецким властям.

— Кто вы такие? — коверкая русские слова, спросил немец. — Партизаны?

— Мы патриоты из Организации украинских националистов[2]. Мы вместе с доблестной германской армией готовы очищать украинскую землю от большевиков!

— Для кого очищать? — холодно глянул на украинцев офицер. Не дождавшись ответа, он, не глядя, швырнул документ в телегу, махнул своему водителю рукой и бросил короткое «не нужен».

Приложив пальцы к козырькам гражданских кепок и военных мягких фуражек, националисты стояли, отдавая честь, пока машина не скрылась в пыли, обгоняя маршевую немецкую часть.

— А що с этим робити? — спросил один из мужиков, кивая на пограничника.

— Давай в лис, — махнул высокий в сторону опушки.

— Хлопцы, видпустили б ви мене? — взмолился мужик-возчик, который все это время держал коня под уздцы.

— Погоняй! — рявкнул высокий и широким размашистым шагом двинулся к лесу.

На ближайшей поляне он велел остановиться и разжечь костер. Лейтенанта сбросили с телеги, из его раны на плече снова пошла кровь, пропитывая подсохшую гимнастерку. Один из бандитов деловито достал из-под соломы винтовку, вытащил из нее шомпол и принялся нагревать его на огне. Мужик-возчик зажмурился и отвернулся.

Высокий, которого все называли Остапом, рявкнул на возчика, чтобы тот не отворачивался и смотрел. Мужик побледнел. Через пелену страха и ужаса, застилавшую его глаза, он видел, как дергаются ноги пограничника, как он стонет и пытается вырваться. Потом ноги перестали скрести по траве. Перепуганный до смерти свидетель дикой расправы не знал, что последние двадцать минут после этого оуновцы, сами того не ведая, глумились уже над мертвым телом.

…Несколько месяцев тяжелых наступательных боев в Приднепровье к весне 1944 года были позади. Войска четырех Украинских фронтов взломали немецкую оборону на всем протяжении от Припяти до низовий Днепра и продвинулись в течение двух месяцев в западном направлении на 150–250 км.

Были разгромлены несколько крупных группировок врага и сорваны его планы восстановления обороны по Днепру. Были освобождены Киевская, Днепропетровская, Запорожская, Житомирская, Ровенская и Кировоградская области, ряд районов Винницкой, Николаевской, Каменец-Подольской и Волынской областей.

Но мир на освобожденных территориях все еще не наступал. Разрозненные группы немцев пробирались к линии фронта. Используя заранее подготовленные схроны, склады с оружием и продовольствием, активизировались банды украинских националистов. Они убивали советских военнослужащих, охотились за старшими офицерами, нападали на склады, зверски расправлялись с представителями советской власти на местах, особенно в сельской местности. Объектами диверсий оуновцев были: железная дорога, объекты городской инфраструктуры, партийные и советские административные здания, предприятия.

…Пулеметы били длинными очередями, не давая бойцам роты НКВД поднять головы. «Да сколько же у них там патронов? — со злостью подумал старший лейтенант Шаров, лежавший в старой воронке от авиационной бомбы. — Миномет бы сюда! Через десять минут в дым, в пыль разнесли бы этот чертов лесок. Вот она, специфика. Нужно взять хоть кого-то живыми, иначе — ноль информации, начальство потом живьем съест».

Шаров повернулся на бок и посмотрел назад, в сторону шоссе. Там на большой скорости неслись два «студера», крытых брезентом.

— Ну, наконец-то, — кивнул он на машины капитану, лежавшему рядом с ним с автоматом в руках. — Теперь мы их зажмем с двух сторон, начнут поднимать лапы вверх. Жить им сейчас хочется, понимаешь!

И вдруг в ответ на пулеметы, бившие из леса, ударили несколько винтовок, потом еще и еще. Хлесткие выстрелы стегали по кустам, как кнутом, и вот уже вся цепь бойцов НКВД ввязалась в непрерывную перестрелку.

Шаров ругнулся, вытаращив от бешенства глаза, заорал:

— Прекратить огонь, вашу мать! Прекратить!

Капитан, командир роты, чьи бойцы не выдержали и начали стрелять по бандитам, вскочил и бросился вперед, к передовой цепи. Шаров ударил что есть силы кулаком по земле, потом устало вытер лицо тыльной стороны ладони и пробормотал:

— Что же вы, ребята. Не 41-й же, научились небось воевать-то. Что же вы сорвались?

Спать хотелось неимоверно. Шаров был на ногах уже третьи сутки, с тех пор как 16 мая стало известно о банде оуновцев. Пока опрашивали очевидцев, пока осматривали место их последней дневки, вычисляли направление движения, старший лейтенант Шаров, которого направили из Ровно на поиски банды, мотался с места на место, принимал решения, звонил в Управление майору Воротникову. Потом они буквально на коленке разработали план блокирования банды восточнее Здолбицы.

Банда затаилась в лесном массиве, и чтобы оуновцы не прорвались к шоссе, Шаров прижал их огнем одной ротой. В ответ бандиты стали отстреливаться как бешеные, но почему-то не делали попыток прорваться, уйти. И когда через полтора часа прибыла еще одна рота из состава частей НКВД по охране железной дороги, Шаров принял решение атаковать и уничтожить банду.

— Товарищ старший лейтенант! — позвал его молоденький младший лейтенант, придерживавший на голове наушники рации. — Лиса на связи. Сообщает, что вышел на место.

— Ну понеслась, — глянув на часы, зло бросил Шаров. — Лисе ждать. Запроси готовность Волка.

— Волк готов.

— Всем готовность — три минуты. Атака по команде «Ракета».

Шаров облокотился о землю и прижал к глазам бинокль. Командир роты осадил своих разгорячившихся, рвущихся в бой солдат, и теперь стрельба на окраине лесочка поутихла. Да и пулеметы стали бить реже, короткими очередями. «А ведь они перемещаются, меняют позиции, — понял Шаров. — Значит, поняли, что прибыло новое подразделение и колечко сжимается».

— Радист! — крикнул Шаров, укладывая бинокль в чехол на груди. — Команда «Ракета». Три раза передай всем — «Ракета»!

Стряхнув травинки с кожуха ствола своего «ППС», оперативник стал ждать. Вот по намеченным целям ударили ручные пулеметы из ротной цепи. Бойцы в синих фуражках попарно перебежками бросились вперед. Винтовки били теперь по лесу не беспорядочно, открылась четкая прицельная стрельба. Неожиданно за лесом тоже заработали пулеметы, потом несколько автоматов, судя по звуку — немецкие «МП-40».

— Есть, родимые, — улыбнулся Шаров, опуская на подбородок ремешок фуражки. — Радист, за мной!

Он бежал, перепрыгивая канавы и рытвины. Стрельба переместилась в лес и велась теперь хаотично то в одном, то в другом месте. Банду рассеяли, это было очевидно. У самой опушки Шаров увидел двух раненых бойцов из роты НКВД, которым оказывали помощь санитары. В лесу он сразу наткнулся на мертвого пулеметчика-оуновца. Пуля попала ему в голову, немецкий «МГ-42», лежащий перед ним, был залит кровью. Потом трупы стали встречаться чаще. На опушке, подняв руки за голову, стояли трое бандитов. Бойцы обыскивали их, бросая извлеченные из карманов вещи на расстеленную плащ-палатку.

— Закончили, Шаров, — повернулся к подходившему оперативнику командир роты НКВД. — Двадцать шесть бандитов, оказавших сопротивление, убиты. Троих взяли живыми.

— Трупы на поляну. Где твой фотограф, капитан? Посади пару толковых сержантов, пусть перепишут все стрелковое оружие бандитов. Надо еще понять, кто у них командир.

— Вон тот, в фуражке немецких егерей, — показал капитан на тело на краю поляны. — Когда этих троих брали, они сразу на него указали. Мол, мы тут пустое место, нули без палочек, вали все на мертвого.

Шаров присел на корточки возле тела. Крепкий плечистый мужик с чуть тронутыми сединой висками. На вид лет сорок или сорок пять. Сапоги на нем офицерские, советского, судя по подошвам, производства. Бриджи — или польские, или английские. Сорочка под распахнутой курткой чистая, дорогая.

Отложив автомат в сторону, Шаров начал обыскивать карманы убитого, аккуратно выкладывая содержимое на расстеленный на траве собственный носовой платок.

— Бумажник, — комментировал он вслух, — коричневой кожи, потертый, довоенного изготовления. Клейма производителя нет. Содержимое: советские рубли, квитанция из мастерской № 3 по ремонту обуви, город Ровно. Фотография женщины с ребенком на руках.

— Жена? — предположил стоявший рядом капитан.

— Может быть. По крайней мере, это поможет установить личность. Дальше — расческа из желтой пластмассы. А это что? — Шаров похлопал рукой по краю полы куртки. — Там под подкладкой что-то зашито. Бумаги. Нож есть, капитан?

Сложенная вчетверо бумага оказалась листом из обычной ученической тетради.

— А вот это уже интересно, — тихо сказал Шаров, поднимаясь на ноги.

— Что там, письмо? — поинтересовался ротный.

— Разберемся, — деликатно ушел от ответа оперативник, опуская руку так, чтобы капитан не смог прочитать текст. — Прикажи своим ребятам, чтобы обыскивали тщательно. Такие вот тайники под подкладками пусть ищут. И за голенищами сапог смотрят.

Когда капитан отошел к своим бойцам, Шаров снова развернул бумагу. Текст был написан карандашом, а не чернилами. Значит, боялись, что подмокнет. Не напечатали на пишущей машинке, значит, не было времени или возможности. Сочинял человек грамотный, привыкший писать отчеты:

«Настоящим сообщаю, что потери после трех боев с частями НКВД составляют около 60 %. Мы потеряли четыре хорошо подготовленные базы для приема груза и шесть конспиративных квартир. Выявить предателей не удалось. Считаю, что сведения в НКВД поступили от арестованных братьев, кто сломался на допросах.

Прошу сообщить лично Доктору, что в сложившихся условиях операцию готовить невозможно. Прошу увеличить срок подготовки еще на два месяца. «Мероприятие», которое готовят советские власти на освобожденных от немцев территориях, произойдет в ранее указанные мной сроки.

Бригадир».

Майор госбезопасности Воротников был грузным мужчиной с толстой шеей. В нем чувствовался бывший борец. И не только осанка и мощный торс выдавали в этом человеке спортсмена, чемпиона округа. Во взгляде майора, что бы он ни говорил в этот момент, чем бы ни был занят, всегда чувствовалась железная решимость добиться своего, довести дело до конца, победить.

Шаров сидел перед начальником Управления и еле сдерживался, чтобы не «клюнуть носом». Спать хотелось неимоверно. И здесь, в тепле кабинета, после промозглой сырости лесов его просто развезло.

— Ты давай, — строго кивнул Воротников, — пей чай! Дальше что?

— Осмотрели досконально место последней стоянки банды в лесу, — продолжал рассказ Шаров, хмуро разглядывая свои грязные руки с траурными ногтями. — У меня такое ощущение возникло, Глеб Иванович, что они там ждали чего-то или кого-то. Ну, посудите сами. Они поняли, что им сели на хвост, что местность в районе последней их дневки прочесывает рота НКВД. Они понимают, что с собаками или без собак мы выйдем на их след. Но они упорно сидят в лесном массиве под Здолбицами. Даже выставили заслоны на путях подхода к их стоянке. Пулеметные позиции грамотно устроили с широким сектором обстрела. Зачем? А пока мы топтались там, они вполне могли уйти в сторону Луцка, в густые леса. Они не дураки, понимают, что в погоню за ними мы бы туда с одной ротой не сунулись. И с двумя не сунулись.

— Сунулись бы, — хмуро возразил Воротников. — Получили бы приказ и сунулись как миленькие. И банду бы взяли.

— Да я не об этом, товарищ майор!

— Понял я тебя, Олег, понял, — Воротников снова подвинул к себе письмо, которое извлекли из-за подкладки убитого бандита. — Что еще?

— Оружие у них в основном немецкое. Кое-что из личных вещей тоже. Ножи складные, часы, фляжки.

— Трофейное?

— Новое, Глеб Иванович.

— Новое? — Воротников оторвал взгляд от письма и внимательно посмотрел на оперативника. — Значит, они стали пользоваться снаряжением и оружием из оставленных немцами складов.

Майор поднялся из-за стола, прошел к окну и, заложив руки на спину, стал смотреть на проезжающие по улице машины, подводы, снующих вездесущих пацанов. Мирный город, только-только стряхнувший с усталых плеч пепел войны, вновь может оказаться в огне и крови. И не только город, вся Западная Украина, за освобождение которой было заплачено такой ценой.

Воротников не так давно знакомился с показаниями пленных немецких офицеров. По показаниям бывшего начальника 2-го отдела штаба оккупационных войск генерал-губернаторства гауптмана Юзефа Лазарека, после проведенных переговоров с руководством УПА в марте-апреле 1944 года он через своего подчиненного лейтенанта Винтерассена направил из Львова в Черный лес шесть грузовых машин с оружием. Всего было отправлено более 700 винтовок и 50 пулеметов. По сведениям советской контрразведки, подобные указания о снабжении УПА оружием весной 1944 года получили первая бронетанковая и 17-я армии.

Переговоры с УПА действительно велись на самом высоком уровне. Полковник СС Шифельд показал на допросе, что еще 26 января 1944 года он провел встречу лично с Климом Савуром[3]. Лидер повстанцев обязался незамедлительно сообщать немцам известную УПА информацию о советских партизанах и подразделениях Красной Армии. А также оказывать помощь в их уничтожении. По достигнутой договоренности немецкая сторона обязалась обеспечить УПА оружием и боеприпасами и взять на себя финансирование разведки УПА. В знак расположения Шифельд подарил Климу Савуру полный комплект эсэсовского обмундирования, пистолет-пулемет и офицерский кортик с серебряной рукояткой. В тот же день немцы передали украинским националистам 80 автоматов и 132 винтовки чешского производства с патронами к ним. Кроме того, пообещали поставить 20 полевых и 10 зенитных орудий, 500 советских автоматов, 10 тысяч гранат и 250 тысяч автоматных патронов.

Всего по материалам, попавшим в руки НКВД, немцы до своего отступления передали УПА более 700 минометов, 10 тысяч пулеметов, 100 тысяч ручных гранат, 80 тысяч мин и снарядов, 12 миллионов патронов, 300 полевых радиостанций, 100 портативных типографий.

Страшно даже подумать, что все это оружие может в короткий срок быть пущено бандитами в дело. Москва требует от майора госбезопасности Воротникова ежедневного доклада: сколько тайников и закладок выявлено, сколько изъято оружия, боеприпасов, снаряжения.

— Придется докладывать в Москву, — тихо сказал майор, не оборачиваясь. — Сходи пообедай, по пути загляни к шифровальщику, скажи, что он мне нужен через полчаса. Через два часа начнем потрошить пленных оуновцев. Давай, Шаров, в темпе! И не забудь написать подробный рапорт об этом боестолкновении.

Оперативную группу 3-го отдела[4] Главного управления государственной безопасности НКВД майор Воротников отправился встречать лично. Начальник Ровенского УНКВД хотел посмотреть, кого ему прислали. Матерых оперативников, у которых за спиной годы работы в сложнейших фронтовых и прифронтовых условиях, или самоуверенных избалованных начальников, привыкших руководить с карандашиком в руках, которые немецких диверсантов и украинских националистов видели только в камерах внутренней тюрьмы на Лубянке. Не хотелось Воротникову терять самостоятельности в предстоящей операции. Хуже нет, когда присылают тебе людей, которым ты вроде бы должен подчиняться, но ответственность все равно ложится на твои плечи. Такое двоякое положение изматывало, мешало работе, срывало сложнейшие операции. Но, надо отдать должное, с такими «бригадами» из Москвы Воротников за годы войны встречался все же довольно редко.

Зеленый «Дуглас» со свежими незакрашенными латками на фюзеляже и плоскостях вывернул на рулежную дорожку и остановился неподалеку от машины Воротникова. Моторы взревели в последний раз, устало провернув лопасти и выпустив струи черного дыма из патрубков.

Майор, склонив обритую наголо голову, с прищуром смотрел, как открывается дверь, как пилот опускает легкую лесенку для пассажиров. По сообщению из Главка в Ровно должна прибыть оперативная группа из четырех офицеров во главе с майором госбезопасности Морозом Н. А.

На ступенях показалась плечистая фигура мужчины лет сорока с сильным волевым подбородком и погонами пехотного капитана. По тому, каким быстрым и цепким взглядом прибывший обвел пространство и сразу определил среди встречавших старшего, Воротников понял, что перед ним профессионал. Капитан поправил вещмешок на плече, перехватил из правой руки в левую обмотанный полотенцами автомат «ППС» и легко спрыгнул на траву. Следом из люка самолета показался еще один капитан. По виду чуть моложе своего командира, такой же высокий, но тоньше в талии. Было в его движениях что-то от дикой кошки.

К огромному удивлению Воротникова, из самолета больше никто не вышел. Пилот и подошедшие солдаты из роты аэродромного обслуживания стали выгружать какие-то ящики и мягкие тюки.

Капитаны подошли и остановились перед встречающим их майором.

— Вы майор Воротников? — спросил первый и бросил ладонь к козырьку фуражки. — Заместитель командира опергруппы капитан госбезопасности Бессонов. Это — член нашей группы капитан Васильев.

— Здравствуйте, — пожимая руки офицерам, ответил Воротников. — Но мне сообщили, что вас в группе четверо и командир…

— Остальные прибудут позже, — перебил майора Бессонов. — Мы начнем работать без них.

Майора немного покоробило то, что с ним разговаривают таким тоном и не удосуживаются хоть как-то объяснить ситуацию, но он промолчал. Работа в НКВД за долгие годы приучила его смотреть чуть дальше и слышать чуть больше, чем казалось и слышалось поначалу.

— Прошу в машину, — он указал рукой на трофейный «Мерседес». — По дороге я вам сообщу последние новости, то, что не вошло в последний рапорт. Вас в Москве познакомили с материалами дела?

— Естественно! — как-то уж очень весело и непринужденно бросил капитан Васильев, усаживаясь на заднее сиденье и принимая вещмешок своего напарника. Бессонов строго глянул на Васильева и сел вперед.

— Мы познакомились с вашими рапортами, — заговорил Бессонов, когда они выехали с территории аэродрома. — Москва проанализировала и текст письма, найденного вами в куртке убитого бандита. Есть определенные умозаключения на этот счет. Мы поделимся с вами той информацией, которой сейчас располагает наш отдел. Но сначала нам хотелось бы спросить вас еще кое о чем.

— Спрашивайте, — кивнул майор, отметив, что оба офицера при выезде за пределы военного аэродрома сняли фуражки, которые хорошо видны снаружи и которые выдают в пассажирах советских офицеров. Они профессионалы, снова подумал Воротников, это хорошо.

— Вы сумели определить маршрут банды? — с заднего сиденья задал вопрос Васильев, глядя то в одно, то в другое окно машины.

— Пожалуй, нет, — задумчиво ответил майор. — Первое сообщение о появлении вооруженных людей мы получили из Стеблевки на юге района. По тревоге подняли роту НКВД из частей по охране железной дороги. Мы резонно решили, что оуновцы двигаются в направлении железной дороги. Стратегическая ветка Ровно — Ковель проходит неподалеку, эта их возможная цель сразу пришла нам в голову. Бандитов чуть было не прижали в районе Спасово, но они ушли лесами на север. Снова мы засекли их уже в лесном массиве западнее Здолбицы.

— Они знали, что за ними уже идет подразделение НКВД? — удивленно спросил Бессонов.

— Пленные показали, что командир знал. В лесу они заняли круговую оборону, он велел ждать. Чего, пленные не знают. Или пока не говорят. О конечном пункте им тоже неизвестно.

— А скажите, товарищ майор, — снова подал голос капитан Васильев, — вы осматривали оружие, которое имела банда? В каком оно состоянии было на тот момент?

— Я понял вас, — хмыкнул Воротников. — Естественно, что после ожесточенной перестрелки стволы их автоматов внутри выглядели одинаково. Но кое-что есть. Сами потом посмотрите, если захотите. Большинство немецких «МП-40» и три пулемета имеют характерные следы консервации для длительного хранения. Они, конечно, протирали оружие перед выходом в рейд, но сделано это было во многих случая торопливо и неосновательно.

— Немецкий склад? — спросил Бессонов.

— Наверняка. И оружие они оттуда брали второпях. Не было у них возможности подготовить его основательно с неполной разборкой. Склад явно лесной.

— А пленные? — удивился Васильев.

— Эти говорят, что присоединились к группе позже и о месте расположения склада не знают. Таких закладок с оружием, снаряжением и продуктами здесь много. Мы только за последний месяц вскрыли три тайника. А сколько их еще, никому не известно. Немцы еще до отступления передавали в ОУН оружие. А уж перед своим отходом делали это на оставляемой территории крайне активно. Так что на ваш вопрос у меня ответов пока нет, а есть встречные вопросы. Что или кого они ждали, хотя уже должны были понять, что по пятам идет рота НКВД и что скоро их возьмут в тиски. Кому адресовано письмо? По какому каналу оно должно было уйти?

— Не густо, — после недолгого молчания констатировал Бессонов. — Но и времени у вас для анализа ситуации почти не было. Давайте так: вы мне дадите толкового оперативника, я с ним съезжу еще раз на место того боя. А Васильева мы посадим за личные дела. Он вам сам скажет, кто ему нужен. Из убитых бандитов многих установили?

— Больше половины. Думаю, завтра или послезавтра установим всех.

— Хорошо, — Бессонов повернул голову назад. — Сядешь и пороешься в связях установленных оуновцев из этой группы, посмотри местных лидеров, что на них есть. Особо удели внимание пособникам, тем, кто замечен в связи с ОУН: чердак им предоставил, картошечки отсыпал или табачку. Ну, ты понял.

Капитан Бессонов знал способности своего помощника. Алексей Васильев мог один сделать больше, чем несколько следователей за время ознакомления с разыскными делами. Память у Васильева была фотографическая. Если он один раз услышал или прочитал фамилию, тем более применительно к какому-то населенному пункту, или войсковой части, или разыскному делу, он запоминал ее навсегда. Всплыви она через десять дел одним лишь упоминанием, он моментально мог восстановить всю цепь событий, с ней связанную.

— Так и решим, — подвел итог Бессонов. — А первым делом познакомимся с пленными оуновцами, что вы захватили, посмотрим имущество банды.

— Это еще не все, — тихо заметил майор, объезжая несколько еще не засыпанных воронок на дороге. — Это не вошло в рапорт, потому что произошло только вчера. Да и не стал я сообщать письменно, зная, что вы приедете.

— Что такое? — насторожился Бессонов.

— После боя у нас было много раненых, а машин мало. Поэтому имущество и оружие банды после боя мы оставили на один день в местном отделении милиции в Здолбице. В ту же ночь здание милиции попытались поджечь.

Бессонов уставился на майора, а Васильев взялся за спинки передних сидений и весело заметил:

— Хорошо. Это значит, что кто-то все это время за вами следил. Шла банда, вы ее выслеживали, зажали, перестреляли, а кто-то со стороны все фиксировал, прикидочки себе делал, а ночью, значит, пошел ва-банк.

— Что в результате? Много улик погибло? — спросил Бессонов.

— Нет, пожар удалось потушить сразу, да и бутылка с зажигательной смесью попала в окно совершенно другой комнаты, не той, где лежали наши трофеи.

— Дорого я бы сейчас дал, — вздохнул Васильев, — чтобы поймать за штанину того, кто эту бутылочку кидал.

— Сильно дорого? — переспросил майор, невесело улыбнувшись.

— В смысле? — уставился на Воротникова капитан.

— Я говорю, сильно дорого бы вы дали за этого поджигателя? Если есть желание, можете развязывать мошну. Мы его задержали.

— Вы взяли того, кто пытался поджечь здание милиции? — на всякий случай переспросил Бессонов, как будто боялся спугнуть удачу.

— Молодой парнишка, наш, ровенский. Зовут Борис Якуба. На допросах, правда, пока молчит. Сильно его напичкали националистическими идеями. Сидит, как звереныш, но одно слабенькое местечко есть. Боится он. Трусит. И молчит скорее всего со страху. Пока я думаю, как к нему в душу залезть. Без уловки его не разговорить. Можно только еще больше напугать, так он возьмет и ночью в камере повесится.

Машина въезжала в Ровно со стороны старых пакгаузов. Даже смерч войны, прошедший по этим местам дважды, был бессилен уничтожить гордые величественные стены старых дореволюционных складов. Красный кирпич был выкрошен, местами зияли дыры от прошивших кирпичную кладку снарядов, но сами приземистые здания остались стоять. Даже бревенчатые строения из мореного дуба не взяли ни снаряды, ни пожары.

Бессонов увидел человека со «Шмайсером» сразу, как только тот шевельнулся у стены, поднимая оружие. Опыт мгновенно подсказал, что так на машины не нападают. Автоматные очереди редко могут остановить мгновенно. Как правило, пробиваются пулями скаты, радиаторы. Но и скрежеща по старой брусчатке дисками и паря перегретым двигателем, машина может быстро покинуть зону обстрела. А если еще в машине окажутся шустрые ребята, которые метким огнем ответят нападавшим… Нет, при нападении на машины всегда используют гранаты. Только взрывом можно гарантированно повредить автомобиль, а потом уже автоматным огнем довершить дело.

— Лешка, справа! — рявкнул Бессонов, пригибаясь ниже стекла и выдергивая из кобуры свой «ТТ».

Воротников резко нажал на газ, и машину занесло на повороте. Майор выругался, но Бессонов уже понял, что тот увидел и стрелка, и человека с гранатой. Принятое Воротниковым решение было сейчас единственно правильным. Он бросил машину в поворот и понесся на максимальной скорости, которую только мог выжать из трофейного «Мерседеса», прямо на человека с гранатой.

Молодой мужик в кургузом пиджачке и глубоко надвинутой на глаза кепке растерялся. Бросать гранату в приближающуюся машину было поздно. Тем более что с каждой секундой заминки она приближалась к нему все быстрее. На расстоянии двадцати метров он сам пострадает от осколков своей гранаты.

А Бессонов уже стрелял через опущенное стекло в автоматчика. Выстрелы его пистолета слились с треском немецкого автомата, пули прошили со скрежещущим звуком металл кузова. Капитан даже не пытался толком целиться, понимая, что на это у него уйдет на доли секунд больше времени и, значит, он даст преимущество противнику. Стреляя наугад в сторону автоматчика, он сбивал ему прицел, заставлял искать укрытие.

Человек с гранатой метнулся в сторону, пропуская машину мимо себя. Это был самый опасный момент. Воротников ощутил, как хлопнула задняя дверца машины, и тут же раздались три пистолетных выстрела. Потом хлестнула автоматная очередь, и наступила тишина.

Бессонов стиснул локоть майора, заставляя остановиться. Капитан выскочил из машины и увидел, что Васильев стоит на одном колене и целится, держа пистолет двумя руками. Выстрел! Васильев встал, отряхивая колени и гимнастерку.

— Ну что? — подбежал Воротников.

Бандит, который намеревался бросить гранату, лежал на спине, раскинув руки и глядя в небо мертвыми глазами. Два пятна крови расплывались на его груди и еще одно на правом рукаве пиджака. Граната «РГ-42» валялась рядом. Посмотрев в ту сторону, куда стрелял капитан в последний раз, Воротников увидел второе тело. Человек висел на верхней части кирпичного забора, зацепившись полой пиджака за какую-то железку, торчавшую из стены. Руки его безжизненно мотались из стороны в сторону.

— Еле успел. Чуть-чуть не ушел, — виновато сказал Васильев и улыбнулся. — Предупреждать надо, товарищ майор, что у вас тут как на передовой. Мы хоть автоматы свои распаковали, а едем, как на курорте.

— На вас раньше были покушения? — спросил Бессонов, присаживаясь на корточки возле первого трупа и подбирая гранату.

— Всякое бывало. Не факт, что сейчас их интересовал я.

— Утечка? У вас в Управлении?

— Не обязательно. Они тоже не дураки, понимают, что мы оценили важность полученной информации. А тут еще я поехал на военный аэродром. Ясно, что встречать начальство.

— А ведь это не наши клиенты. — Бессонов стволом пистолета приподнял рукав пиджака убитого. — Это уголовник. Насколько я понимаю в их символике, у этого за спиной две ходки. Бред какой-то. Зачем уголовникам нападать на вас, майор? Может, перепутали с кем-то? С начальником милиции? У вас с этой категорией граждан трений в последнее время не было?

— Не было, — подходя к трупу, сказал Воротников. — Блатные никогда в политику не лезли. Да и к вопросам измены родине они в большинстве своем относились отрицательно.

— Это подстава, — хмыкнул Васильев. — Кстати, почему нет милиции? Мы тут войну устроили, а к нам никто не бежит. Только убегают от нас.

Несколько прохожих и в самом деле, увидев, что происходит на улице, поспешили скрыться.

Спустя некоторое время трое милиционеров все же прибежали, громко топая сапогами по брусчатке. Оставив Воротникова объясняться с милицией, Бессонов с Васильевым отправились снимать второе тело.

— Что ты имел в виду, когда назвал это подставой?

— А то и имел. Они действовали как смертники или как люди, которые не знали уровня подготовки тех, на кого они собрались нападать.

— Скорее не знали, — согласился Бессонов. — Думаешь их использовали вслепую? А ну-ка, урки, в такое-то время по такой-то улице проедет такая-то машина. Пальните в нее из «Шмайсера» да гранату бросьте для острастки. Так, что ли? Зачем? Что думаешь?

— Ну смотри. — Васильев остановился и оживленно заговорил, ухватив своего шефа за пряжку ремня. — Даже в их среде приказы пойти и умереть не действуют, если ты, конечно, в картишки не проигрался на желания. И тебе не подфартило. Вон тот, что гранатой размахивал, не шестерка какая-нибудь, у него две серьезные ходки, он умеет грамотно убивать. Такого не пошлешь на верную смерть. Значит, им не сказали о настоящей опасности. Вот этот, что на заборе красуется, вовремя смекнул и бросился шкуру спасать. Не было ему до нас уже дела, когда он понял, кто мы такие и что можем с ним сделать. Так приказы не выполняют, так удирают те, кто попал в неожиданный переплет.

— Ладно, убедил, — согласился Бессонов. — Уголовную среду кто-то здесь использует в антисоветской деятельности. И используют «втемную». Надо было все-таки стрелять по конечностям.

— Ладно тебе ворчать, — уже серьезно ответил Васильев. — Ты же видишь, что еще секунда, и его бы «Митькой звали». Прыгнул бы через забор, ищи его потом. Может, его там машина ждала?

Глава 2

Сидя перед московскими оперативниками, Шаров чувствовал себя как на экзамене. Званием они всего на ступень выше него и по возрасту не «в отцы годятся». Хотя вон тому угрюмому Бессонову, наверное, уже к сороковнику подходит. А Васильев помоложе. Интересно, Бессонову уже бы майором быть или подполковником по его возрасту, а он все в капитанах. Подробно пересказывая москвичам историю последнего боя с оуновцами, Шаров разглядывал капитанов и прикидывал в уме возможный итог этой встречи.

Приехали, все раскопали, всех арестовали, рапорта написали, медали и благодарности получили. А нам — выговора, что сами не смогли, и перспективы служебного роста коту под хвост. И доказывай потом, что работали вместе, что мы бы и без них справились, что они «выехали» за счет нас. А может, наоборот? Помогут, похвалят, к званию из Москвы представление придет. Вроде мужики неплохие, хотя кто их разберет.

А что я все о звании, о перспективах? Ну, да… Олеся! Приятно будет появиться перед ней в новом кителе с капитанскими погонами, в новеньких хромовых сапогах, пригласить ее на танец.

— Олег, ты не о том думаешь, — вдруг перебил Шарова капитан Бессонов.

— Что? — удивился и даже немного смутился Шаров. — Простите, я не понял.

— Ты сейчас пересказываешь нам события того дня, а мысли твои далеко. А нам не механический пересказ нужен, а твоя попытка взглянуть на те события еще раз свежим взглядом по прошествии времени.

«Черт, — мысленно ругнулся Шаров. — Ясновидящие какие-то».

Он посмотрел в глаза московским оперативникам и согласно кивнул. А ведь и правда… Вот Бессонов намекнул на свежий взгляд… В подсознании уже сидела занозой мысль не совсем до конца понятая, но она там уже есть, шевелится и намекает.

— Взглянул, товарищ капитан, — решительно заявил он. — Торопятся они. Время их поджимает. Отсюда и огрехи, и нелепые поступки и решения.

— Интересно! — расплылся в располагающей улыбке Васильев и подпер кулаком подбородок, как будто уселся в ожидании долгого и поучительного рассказа.

— Это пока на уровне ощущений, — добавил Шаров, уже пожалевший, что вылез со своими мыслями и интуицией. Не засмеяли бы москвичи. — Понимаете, они все время несут потери. Мы вскрываем подполье, ловим банды, перехватываем сообщения. А у них приказ из-за кордона, и они его обязаны выполнить. А сил и средств порой уже не хватает. Не все решишь только с использованием складов оружия или съестных припасов. А раз ошибаются, значит, мы все же выбиваем у них толковых командиров, лидеров, спецов по организации диверсий. И в основной своей массе закордонным руководителям приходится опираться на полуграмотных крестьян, бывших студентов и мелких служащих. А у этих людей кроме свернутых в сторону мозгов больше ничего нет.

— Ну, кое-что, я думаю, в этих головах все же есть, — поправил Бессонов. — Помимо националистических идей, там есть еще жажда крови, склонность к насилию, желание заработать на этом движении. А еще у каждого есть близкие люди, у многих семьи. А еще каждый из них, почти каждый, не готов умирать за свое дело. Мы вот готовы, а они нет!

— Можно и так сказать, — кивнул Шаров. — Все, кто к нам в руки живыми попадает, выглядят жалко. За исключением истинных борцов. Жалко выглядят, как воры, которых поймали за руку на месте преступления. Кто-то старается сотрудничать, активно дает показания, а кто-то замыкается, как перед смертью. Мол, все одно к стенке поставят. Боятся. Часто в камеру заходишь, чтобы на допрос забрать, а у него лицо сразу землистым становится и в глазах жизнь тухнет. Все ждут, что на расстрел поведут.

— Хороши патриоты, — хмыкнул Васильев. — Ну а что можешь про этого Якубу сказать, который здание милиции в Здолбице хотел поджечь?

— Герой из него не получился. Если бы ему удалось убежать, тогда бы он гоголем среди своих ходил, нос до проводов задирал. А сейчас сидит, в пол уставился и молчит. Только вздрагивает при каждом резком звуке. Показаний не дает, на вопросы почти не отвечает. Где жил и как жил, рассказывает неохотно.

— Хорошо давили на него?

— Не очень, — ответил Шаров и открыл папку на своем столе. — Мы пока по его связям пробежались, навели справки, чем занимался здесь во время оккупации. Ну, и на предмет принадлежности к ОУН. Живет он с матерью в Ровно, до войны работал на железной дороге разнорабочим. При фашистах опять собрали, кого смогли, из работников железной дороги и заставили снова там работать. Якубу в том числе. Вот список тех, с кем он поддерживал отношения и во время оккупации, и после освобождения Западной Украины по сегодняшний день. Есть основания полагать, что Якубу националисты завербовали в свои ряды еще при немцах.

— Не вяжется, — покачал головой Бессонов. — Человек на железке работает, во всех отношениях он — кадр для них ценный. И сведения может поставлять, и помощь оказать при подготовке диверсии. Зачем они его «спалили»?

— Только в одном случае, — вставил Васильев, многозначительно подняв перед собой указательный палец. — Если этот парень не представляет из себя ценности как агент. Например, туп до предела. Или за ним началась слежка, а его хозяева знают, что он информацией не владеет и никого не сможет выдать. Зачем толковым членам подпольной группы рисковать, когда можно от балласта избавиться и полезное дело сделать.

— Если он туп до предела, — с сомнением в голосе сказал Бессонов, — то ему опасно и поджог поручать. Хотя, если Шаров прав, и они сильно торопятся, то могли и такого послать. Ладно, Олег, веди его сюда, твоего Якубу, посмотрим на него живьем.

Арестованный, несмотря на свои 24 года, на вид казался совсем молодым пареньком. Щуплый, с узкими плечами, длинной бледной шеей и круглым лицом. Когда конвойный ввел Якубу в кабинет, Васильев покачал головой и высказался коротко: «Черешня на тонкой ветке».

Бессонов кивнул арестованному на стул, стоящий посреди комнаты, а сам уселся напротив верхом на другом стуле, разглядывая паренька пристально с ног до головы. Васильев сложил руки на груди и облокотился плечом на сейф у стены.

— Вот он, наш герой, — констатировал Шаров, раскрывая на своем столе дело Якубы. — Мутная личность.

— Слушай, Боря, — сказал Бессонов, вглядываясь в лицо парня. — А почему ты не отвечаешь на допросах и не даешь показаний?

— Чтобы меня к стенке поставили и шлепнули? — огрызнулся Якуба тонким и каким-то надтреснутым голосом. — Ничего не буду говорить.

— Ага, значит, есть за что к стенке ставить? — засмеялся Васильев. — Значит, признаешь, что совершал преступления против советской власти и украинского народа?

— Вы оккупанты, вы враги украинского народа! — выпалил на одном дыхании Якуба. — А украинский народ борется за свою свободу.

— Оккупанты? — вскинул брови Бессонов. — А не Переяславская ли рада в середине XVII века во времена Богдана Хмельницкого, когда гетман Радзивилл занял Киев, решила просить помощи у России? Оккупанты, говоришь? А ты знаешь, что тогда Россия помогла украинцам и это привело к русско-польской войне, которая длилась почти три года? За вас животы свои клали, спасали вас, сами же вы помощи попросили. Оккупанты… Кто 22 июня 1941 года бомбил Киев, чьи танки терзали гусеницами засеянные поля? А чьи братские могилы по всей Украине? И лежат в них вместе те, кто жизнь отдал за вас: и русские, и белорусы, и грузины, и татары, и казахи. Да все народы нашей страны как один встали на пути фашистов, которые вторглись вероломно, как бандиты! И ты…

Якуба без видимых эмоций выслушал эту тираду, продолжая смотреть в пол. Да и не надеялся капитан Бессонов такими вот простыми и горячими словами сломить парня, достучаться до его совести. Он скорее для себя говорил, свое право допрашивать этого паренька перед собой утверждал. Одно дело по должности допрашивать, другое — по велению души и совести.

— Ладно, воспитывать мы тебя не будем, — недобро усмехнулся Бессонов. — Есть хорошая поговорка в народе: дитя воспитывать надо, пока оно поперек лавки лежит. А как вдоль ляжет, так воспитывать уже поздно. Ты вон дылда какая, с тебя спрос теперь как со взрослого. На случай, если ты не понял или не знаешь, — мы специально прилетели из Москвы в помощь местным чекистам. Специальная оперативная группа Главного управления государственной безопасности НКВД. Твои хозяева заваривают здесь кашу, а мы этого не допустим.

Васильев неодобрительно посмотрел на товарища. Мало ли что, вдруг парень сбежит? И унесет с собой данные о специальной группе из Москвы. И будет враг во сто раз осторожнее действовать. Но вмешиваться в разговор не стал, полагая, что Бессонову виднее, он тут старший, ему и решать.

— Ты, Боря… — начал было капитан, но договорить не успел.

С треском и звоном разлетелось оконное стекло. Характерный резкий жужжащий звук и — почти одновременно с разбившимся оконным стеклом разлетелся на мелкие осколки графин с морсом, которым москвичей полчаса назад угощал Шаров. Темно-красная жидкость потекла на пол.

Бессонов сильным ударом сбил арестованного со стула и упал на него, прикрывая своим телом. Васильев с пистолетом в руке уже стоял сбоку от окна и осторожно выглядывал наружу, пытаясь определить, откуда был сделан выстрел. Судя по звуку и силе удара, стреляли из винтовки. Или «мосинка», или немецкий «Маузер».

Шаров ползком подобрался к окну и вопросительно посмотрел на Васильева. Тот убрал пистолет в кобуру и вздохнул:

— Бесполезно. Два десятка домов, не считая крыш, слуховых окон и деревьев. У твоего начальника нет дежурной роты, чтобы прочесать район? Нет. Поэтому иди к Воротникову, пусть он даст, кого сможет, и начните опрашивать жильцов и прохожих. Кто что видел, кто что слышал. Пусть поднимет участковых и ребят из уголовного розыска.

Васильев повернулся и посмотрел, как Бессонов помогает подняться Якубе.

— Смотри, Владимир Сергеевич, — Васильев подошел к парню и наклонил двумя руками его голову.

Бессонов и Шаров замерли рядом, глядя на темя Якубы, где красовалась небольшая ссадина, а на виске уже собиралась струйка крови, готовая сбежать вниз. Арестованный с перепугу еще даже не понял, что пуля едва не снесла ему полголовы.

— Бегом к Воротникову и на подворный обход! — рыкнул Бессонов. — И аптечку пусть принесут!

— Чуть-чуть, — шептал побледневший Якуба, до которого наконец дошло, что же случилось. Он все пытался рукой потрогать ранку от зацепившей его пули, но Васильев упорно отводил его руку. — Вот ведь чудо, а! Еще бы немного…

— А ведь стреляли без оптики, с близкого расстояния, — заключил Бессонов, подойдя к окну. — Судя по звуку, не дальше ста метров. Потому и промахнулся.

— Вы чего? — непонимающе закрутил головой Якуба. — В кого промахнулся?

Бессонов не спеша уселся напротив верхом на стуле. Паренек настороженно смотрел на офицера.

— В тебя, Боря, в тебя, — наконец ответил Бессонов. — Очень ты опасен для своих командиров-хозяев. Что-то ты такое знаешь, и они боятся, что ты расскажешь нам. Списали они тебя в расход, дружок. Убьют, обязательно убьют, раз решили. Нежелательный свидетель. Наверное, ты должен был погибнуть еще после попытки поджога, но почему-то не погиб. Или местные оперативники слишком шустрыми оказались, или тот, кто тебя ликвидировать после поджога должен был, промахнулся. Но это уже не важно.

— Вы чего, граждане начальники? — закрутился на стуле Якуба. — Так нельзя. Я же под охраной вашей теперь нахожусь. Нельзя же, чтобы вот так…

Бессонов захотел наорать на этого перепуганного мальчишку, который уже стал убийцей, но орать как раз не следовало. Эмоции всегда мешают принимать правильное решение. Здесь нужен только взвешенный анализ и… страх. А боится тот, кто чувствует себя одиноким перед опасностью. Тем более перед опасностью смертельной.

— Почему нельзя? — прикрыв рукой рот, Бессонов зевнул. — Ты думаешь, мы ради тебя тут баррикады городить станем? Или роту солдат отрядим, чтобы тебя охраняли? Ты молчишь, показания не даешь. На кой ты нам сдался, такой красивый? Они в следующий раз через окно пальнут, да, не дай бог, кого из нас заденут. А оно нам надо?

Якубу увели. В дверях он обернулся и посмотрел жалобно, затравленно. Бессонов удовлетворенно кивнул и поторопил конвоира. Дверь за пареньком закрылась.

Васильев уже стоял на стуле, примериваясь, чтобы определить линию, соединяющую дырку от пули в стене и то место на разбитом стекле, через которое эта пуля прошла. Жалко, что стекло разлетелось от удара, а то точку, откуда стреляли, можно было бы определить очень точно. Но Васильев успел оглянуться, когда пуля угодила в окно. Сейчас он стоял на стуле и мысленно проводил прямую линию. «Упиралась» она в окно трехэтажного дома, стоявшего от здания НКВД метрах в ста пятидесяти. Створки окна были распахнуты, на ветру колыхалась белая занавеска.

— Есть? — спросил Бессонов.

— Да, пошли!

Особенно спешить смысла уже не было. Стрелок наверняка покинул свою позицию на подоконнике сразу же после выстрела. Но следы, которые он оставил, могли помочь определить если не его личность, то хотя бы принадлежность к организации, а значит, и мотивы покушения на Якубу.

Васильев догнал командира и передал ему футляр с полевым армейским биноклем. Когда они подошли к дому, Бессонов остановился и стал смотреть вверх.

— Ты уверен, что именно это окно?

— За этаж ручаюсь, а вот какое окно, сказать точно не могу. Было бы стекло с пулевой пробоиной, было бы все ясно.

Они поднялись на второй этаж, убедившись, что здесь хорошо знакомая им коридорная система. Общая кухня и комнаты, в которые ведут двери из общего коридора. Из кухни пахло борщом, а еще там что-то кипело и шкворчало на растительном масле, которое нещадно горело. За какой-то дверью плакал ребенок, где-то играл патефон, а совсем рядом ссорились муж с женой. Несколько дверей были сломаны, висели на одной петле, в одной комнате двери не было совсем. Видать, со времен оккупации дом так полностью и не восстановили.

На третий этаж вела такая же лестница с перилами, но ступенек местами не хватало. На третьем этаже жилых квартир было меньше. Здесь было шумно по-своему: через разбитые стекла с улицы доносился шум моторов, скрип повозок, голоса.

Васильев посчитал двери, показал рукой на одну, в середине коридора. Бессонов кивнул и, оглянувшись, вытянул из кобуры пистолет. Васильев замер у двери и стал прислушиваться. К его огромному удивлению, за дверью неожиданно засмеялся ребенок и тут же кто-то из взрослых засюсюкал с ним.

Подумав, оперативники убрали оружие и постучали в дверь.

— Кто там? — негромко отозвался женский голос.

Толкнув дверь. Васильев вошел первым, сразу осмотревшись и убедившись, что при желании тут спрятаться негде. А белую занавесочку на окне все так же треплет ветерок. Старые обои на стенах, несвежая побелка на потолке, но пыли на комоде и столе не было. Зато радовали глаз вязаные накрахмаленные салфетки, оживлявшие бедный интерьер. Пожилая женщина лет шестидесяти играла с маленькой девочкой в самодельные, связанные нитками и веревочками из тряпочных лоскутков куклы.

Увидев военных, женщина отложила игрушки и встала навстречу гостям, поправляя большую шаль на плечах.

— Здравствуйте, — с доброй улыбкой как можно приветливее сказал Васильев. — Вы тут живете? У вас вполне приличная комната, а в коридоре так мало осталось целых квартир.

Он обошел опешившую женщину, прошел к окну и осмотрел недавно выкрашенный масляной краской подоконник. Затем бросил взгляд на здание Управления НКВД.

Бессонов остался у двери, не закрыв ее полностью и прислушиваясь к звукам из коридора.

— А вы кто же будете? — заволновалась женщина. — По виду вроде военные или милиция.

— Военные, военные, — подтвердил Бессонов, чтобы отвлечь женщину на себя и дать возможность Васильеву воспользоваться биноклем и взглянуть на окно кабинета, в которое угодила пущенная из этого дома пуля.

— А что ж вам надо? Ищите кого?

— Скажите, вы давно дома? Не выходили на улицу, не отлучались в город?

— Никуда не отлучалась. Если только на кухню спускалась кашу внучке сварить, а так никуда. Да что случилось-то?

— Вы не слышали выстрела примерно минут двадцать назад? Или, может, какого-то резкого громкого звука неподалеку. Может, в соседних квартирах.

— Так у Самойлова что-то грохнуло, — показала женщина на соседнюю квартиру, мимо которой офицеры только что прошли. — Я думала, уронили что или стекло в раме лопнуло. Так по ушам ударило. Я стучать ему, а у него тишина. Наверное, на базаре еще, не вернулся. А я все принюхиваюсь, пожара бы не случилось.

— Скажите, как вас зовут? — усаживаясь на табурет напротив женщины, спросил Бессонов.

— Наталья Никитична, — немного успокоилась женщина.

— Наталья Никитична, вы давно своего соседа Самойлова видели? Сегодня, вчера, позавчера?

— Да утром был дома, кажется, и вчера я слышала…

— Стоп, — заулыбался Бессонов как можно теплее, чтобы не пугать женщину и расположить ее к себе еще больше. — Видели или только слышали шаги?

Наталья Никитична недоуменно смотрела то на офицеров, то на игравшую на кровати внучку. Очень ей не нравились эти вопросы, не нравилось, что пришли два симпатичных, но очень уж настырных военных. На помощь звать, так они же ничего такого не делают! И пришли постучавшись, и разговаривают вежливо, но все равно отчего-то тревожно на душе. Вроде бы после войны только-только страх стал проходить, только забрезжило, а вот опять что-то темное шевельнулось внутри.

— Шаги слышала, — устало произнесла женщина. — А так, чтобы видеть… не знаю, наверное, дня два уже не видела.

Очень кстати во дворе послышались голоса и команды. Васильев выглянул из окна: у подъезда собралась группа из восьми человек в милицейской форме и в гражданской одежде, видимо оперативников из уголовного розыска.

Через десять минут в присутствии участкового и двух понятых Бессонов высадил плечом дверь соседней комнаты. Едкий запах ударил в ноздри. Увидели они то, что и ожидали. Худой мужчина лет шестидесяти, с седой недельной щетиной и острым кадыком лежал на спине со скрюченными на груди руками. Судя по следу на темени, его ударили по голове, что и послужило причиной смерти. Кровь, натекшая на пол из раны, уже свернулась и потемнела.

Васильев быстро определил начавшееся трупное окоченение и наличие трупных пятен.

— Больше двух суток, — констатировал он и показал на окно, где прислоненная за занавеской к стене стояла немецкая армейская винтовка «Маузер-98 К». — Смотри, он и оружие бросил, чтобы внимания на него не обратили. Судя по бутылке и объедкам на подоконнике, он долго ждал, пока цель появится, даже, может, все два дня с трупом тут сидел.

Как, почему этот Самойлов впустил к себе домой постороннего? А может, не постороннего?

Опрос соседей довольно быстро показал, что Андрей Данилович Самойлов приторговывал всяким хламом на рынке возле Ботанического парка. По вечерам старик бродил по разрушенным домам, искал вещи и предметы быта, которые можно было починить, привести в порядок и продать на рынке. Глядишь, на буханку хлеба и хватит.

Гостей у него никто отродясь не видел, детей и других родственников никто не знал. По разговорам, вроде был сын, да погиб то ли на фронте, то ли еще где. Уточнить было нельзя: городской архив сгорел еще в 41-м году.

— Алексей, — Бессонов подозвал Васильева, который разговаривал с криминалистами. — Надо съездить еще разочек на место боя в Здолбуновский район. Останься в городе. Закончите с телом, с осмотром квартиры, займись контактами погибшего Самойлова. Снайпер не мог к нему попасть просто так. Не бывает, чтобы человек подошел на улице и через пять минут уже гостил у нового знакомого в квартире. А он гостил! Видишь на столе стаканы рядом стоят? Они пили и ели вместе, пока гость не убил хозяина и не занялся наблюдением за окнами здания НКВД.

— Жестокий тип, хладнокровный, — согласился Васильев. — Не новичок и не сопляк типа Якубы. На этом человеке должно быть много крови.

— Вот-вот. Я возьму Шарова и съезжу в Здолбуновский район.

— А вот и наш неугомонный помощник, — засмеялся Васильев, кивнув в сторону улицы.

Старший лейтенант Шаров, прижимая руки к груди, что-то энергично говорил молодой девушке в ситцевом платье. Девушка слушала его, но недолго, потом взмахнула косынкой и ушла, постукивая каблучками. Шаров вздохнул, с досадой шлепнул себя по бедру и пошел к московским оперативникам.

— Олег, — тоном заговорщика спросил Васильев, — а это кто?

— Девушка, — грустно ответил Шаров.

— Это мы поняли, — воровато оглянувшись по сторонам, ответил Васильев, — ты лучше расскажи, чего ты так оправдывался перед ней. Нашалил, что ли? Ты у нас проказник по женской линии?

— Да какое там! — взорвался было Шаров, но тут же сник и заговорил тихим виноватым голосом: — Какой из меня проказник. Она веревки вьет и погоняет меня как хочет.

— Любовь! — глубокомысленно заключил Васильев, гладя на напарника. — Она такая, зараза.

— Вы думаете, что я за ней ухлестываю, а она на меня ноль внимания, — Шаров посмотрел на оперативников и усмехнулся. — Еще решите, что я рохля и мямля. Любит она меня. Сколько уже раз после ссоры первая прибегала мириться, клялась, что жить без меня не может. Импульсивная она просто. Но и добрая. Знаете, если я на ней женюсь, я буду уверен, что в трудную минуту она меня не бросит, не оставит одного, что бы ни случилось.

— Ты, главное, работу не забрось со своими сердечными делами, — сказал наконец Бессонов.

— Виноват, товарищ капитан, — тут же подобрался Шаров. — Докладываю, пришла информация из Москвы по Доктору. Только что шифровальщик принял, и я сразу к вам. Там полагают, что речь идет об одном из лидеров ОУН Остапе Кучерене. Он родом из этих мест, активно помогал фашистам во время оккупации, принимал участие в карательных операциях эсэсовцев, выдавал подпольщиков и партизан, сам участвовал в показательных казнях. С немцами во время их отступления ушел на запад.

— Кучерена, — повторил Бессонов. — Он у нас числится в розыске еще за преступления, совершенные в составе националистических банд в Полесье. Они ушли оттуда, когда в 43-м их хорошо тряхнули партизаны. Так, еще что есть по объектам оперативного розыска?

— Мы установили личности всех убитых бандитов. По нашим сведениям, под псевдонимом Бригадир, которым подписано письмо, скрывается подрайонный руководитель ОУН Николай Степаненко.

— Что за личность?

— Ничего примечательного. В 39-м вместе с родителями проживал на территории Правобережной Украины, которая вошла в состав СССР. Окончил шестимесячные педагогические курсы, работал учителем в селе Брыков, затем в Шумске. Никаких сведений о его связях с националистами до войны у нас нет. Когда пришли фашисты, начал активную пособническую деятельность, выдал многих коммунистов и советских активистов гестапо. Его довоенное фото у нас есть.

— Уже хорошо, — кивнул Бессонов. — Сегодня же фото переснять и размножить для оперативной работы. А сейчас, Олег, собирайся, поедем в Здолбицу. Еще раз осмотрим место последнего боя. Возьми с собой автоматчиков из местного гарнизона. Да попроси, чтобы дали ребят потолковее, желательно с фронтовым опытом.

— Да, еще, — улыбнулся Шаров. — Якуба просится на допрос. Просто настаивает.

— Поговори с ним, Алексей, — согласился Бессонов. — Только не особенно обнадеживай, пусть не расслабляется, пусть из кожи старается вылезти, чтобы нам угодить.

На часах была уже половина третьего, когда на двух полуторках Бессонов с Шаровым и двумя отделениями солдат Ровенского гарнизона прибыли на опушку лесного массива под Здолбицами. Развернув карту, капитан стал показывать ориентиры Шарову и двум фронтовикам-сержантам — командирам отделений.

— По имеющимся на сегодняшний день данным, банда двигалась через Стеблевку и Спасов, обходя лесами с запада город Мизоч. Двигались осторожно, явно не желая привлекать к себе внимание. Это не был рейд по оперативным тылам, хотя банда и имела при себе не только легкое стрелковое вооружение, но и ручные пулеметы.

— Мы когда в разведку ходили на фронте, — сказал высокий скуластый сержант, — то пулеметов с собой не брали. Втихаря через линию фронта или с прикрытием, а там на кошачьих лапах до цели, выполняли задание и так же назад. А если на хвост садились гитлеровцы, то и с боем прорывались. Но всегда шли налегке.

Бессонов внимательно посмотрел на сержанта, на три его нашивки за ранения и глубокий шрам на кисти левой руки. Этот человек знал, что говорил. Видимо, воевал в полковой или дивизионной разведке.

— Ну, — спросил Бессонов, — и что вы хотите этим сказать?

— У них цель была другая, для выполнения задания им нужны были пулеметы. Вы им просто дойти не дали. Может, надо было задержать продвижение армейского резерва, который наши выслали бы на место, или готовили нападение на вооруженный объект, когда надо подавить охрану огнем.

— Хорошая мысль. Спасибо, сержант. Мы это будем иметь в виду, но с выводами пока подождем. Для выводов кое-что надо еще уточнить, в том числе и здесь. Одно отделение войдет в лес вот с этой опушки, — Бессонов показал карандашом на карте подковообразную опушку леса. — Ориентиры: одиноко стоящее дерево и устье оврага. Направление движения — строго на север с выходом к роднику, отмеченному на карте. Второе отделение входит в лес с юго-западной опушки. Ориентиры: одиноко стоящее дерево и озеро-старица. Направление движения — на северо-восток. Двигаться цепью. Расстояние между бойцами не более 10–15 метров.

Бессонов проводил инструктаж привычно, как делал это уже, наверное, сотни раз. Но сейчас он не знал точно, что искать. Да — следы пребывания людей, да — доказательства принадлежности этих людей к националистической банде. Но что это будет, предположить было сложно с самого начала. Может быть, окурок немецкой сигареты. Не факт, что этими сигаретами немцы снабжают подпольные отряды ОУН, не факт, что эти сигареты взяты из немецкого тайника. Они могли оказаться в кармане любого человека на территории, которая только что освобождена от фашистов. Это мог быть след сапога, оброненный патрон немецкого стандарта. Сейчас важно было не перечислять опытным солдатам-фронтовикам, что конкретно искать. Важно было дать им понять, на какого рода следы обращать внимание.

— И еще прошу не забывать, что в лесу могут оказаться противопехотные мины и неразорвавшиеся боеприпасы. И уж тем более вы должны быть готовы к неожиданному столкновению с оуновцами, немцами-окруженцами, которые все еще пытаются мелкими группами выйти к линии фронта. Оружие держать наготове, задерживать всех, кто встретится в лесу, хоть генерал с погонами НКВД.

Солдаты с довольным видом заулыбались, поправляя «ППШ».

«Эти не побоятся никакого врага, а вот насчет генерала НКВД это я зря пошутил», — подумал Бессонов.

— Напоминаю еще раз, товарищи, это очень важно. В случае вооруженного сопротивления, которое вам могут оказать задерживаемые, стрелять только по конечностям. Повторяю, только по конечностям.

Действовать скрыто в условиях, когда ты привез с собой два десятка вооруженных солдат, которые отправляются прочесывать лес, было бесполезно. Забрав из кабины автомат, Бессонов отправил машины на северную опушку, приказав водителям никуда не отлучаться, держать оружие наготове и на время убрать с лобовых стекол комендантские пропуска.

Наконец они с Шаровым вошли под прохладные кроны лиственного леса. Им предстояло пройти к тому месту, где банда почему-то остановилась и заняла круговую оборону. Пленные показали, что до этого на дневках их командир не отдавал таких приказов, просто выставлял боевое охранение. Здесь же, в лесном массиве, банда оборудовала пулеметные точки на основных направлениях, откуда удобнее всего было их контролировать. Они явно расположились надолго. Для чего? Для ожидания?

Бессонов не особенно надеялся получить новые улики. Ему было необходимо просто почувствовать это место, ощутить, как бы он сам здесь действовал, как бы он повел себя на месте командира того отряда ОУН, который здесь перебили бойцы полка НКВД.

Они с Шаровым прошли до самого родника, где располагались во время боя основные силы бандитов. Старший лейтенант еще раз подробно рассказал, как проходил бой, тем более что они шли как раз со стороны, откуда были атакованы оуновцы. Он показывал, где лежали тела, где стояли пулеметы. Поляну возле родника они осматривали вместе около получаса, но не нашли ничего нового, даже горелой спички. А еще через час к поляне вышли обе цепи, прочесывавшие лес.

— Никого, товарищ капитан, — доложил один из сержантов. — Свежих следов нет, от старых трава давно поднялась. Попадались старые стреляные гильзы, но это еще с зимы.

— Три противопехотные мины натяжного действия обезврежены, — доложил второй сержант. — Больше ничего примечательного. В одном направлении, если двигаться от опушки сюда, сломано несколько веток, листва подсохла. По времени как раз с того боя, о котором вы говорили. Думаю, они шли этим путем.

— Хорошо, — Бессонов кивком поблагодарил сержантов. — Перекур десять минут, а затем сантиметр за сантиметром обследовать поляну и на десять метров вокруг нее.

Такой приказ капитан отдал не столько потому, что надеялся найти что-то новое на месте дневки банды. Ему не хотелось, чтобы солдаты бездельничали и слушали их разговор с Шаровым.

— Давай порассуждаем, Олег, — расстелив на траве карту, Бессонов присел на корточки и стал водить по ней тонкой веточкой. — Банда не остановилась посреди леса, хотя плотность массива одна и та же на всех его участках. В южной части тоже есть родник, но они пришли сюда, ко второму роднику в северной части леса. Возражай!

— Ближе всего к этому лесному массиву, — задумчиво заговорил Шаров, — три села: Загора, Уездцы и Коршев. Возможно, командир оуновцев предположил, что к роднику в эту часть леса могут наведаться местные жители, и увел банду севернее.

— Может быть, — согласился капитан. — А если учесть, что в лес после боевых действий заходить просто опасно? Мины, окруженцы, дезертиры и так далее. Местное население знает о такой опасности. Сколько детишек-грибников подорвалось в таких лесах. А если нам обратить внимание, что к северной части этого массива ближе всего подходит дорога. Грунтовая, но хорошо накатанная. По ней часто ездят машины, а чуть дальше железная дорога. Не к ним ли они пытались подобраться?

— Сесть в условленное время на машину или в поезд? — предположил Шаров.

— Или встретить человека, который сойдет с машины или спрыгнет с поезда в этом месте, — добавил Бессонов. — Курьера они могли ждать. Или машину с подделанным пропуском, в которую должны были погрузиться и отправиться к нужной цели. Но тут сразу возникает вопрос, а почему они машину ждали здесь, а не южнее: у Спасово, у Мизоча? Зачем им шастать здесь с оружием, с пулеметами?

— Из-за простого курьера — такой отряд в полном вооружении? — с сомнением проговорил Шаров.

— Курьер мог быть и простым, а вот послание важным. До такой степени важным, что за него они готовы были с десяток жизней положить. Значит, цена такая. Да и в письме речь шла о какой-то готовящейся операции, которая под угрозой срыва из-за больших потерь в националистическом подполье.

— Ну, курьер мог приехать откуда угодно, — вздохнул Шаров, поднимаясь с земли и отряхивая колени.

— Да, нам пока не определить, откуда он мог приехать. Остается только предполагать, что из большого города. Или областного, или районного центра. Но есть одно направление, которое нам следует отработать, Олег. — Бессонов тоже поднялся на ноги и стал складывать карту. — Я думаю, что у них здесь, как и во многих подобных местах эстафета немного сложнее, чем просто из рук в руки. Должно быть местное передаточное звено. Я свяжусь с местными органами внутренних дел, и вы просмотрите все учеты от прописки до судимостей и заключения браков. Надо вычислить человека, который может ходить в лес, перемещаться на большие расстояния без особого подозрения. Работа у него может быть такая или привычный образ жизни. А местный связной передает по эстафете послание другому. Скорее всего, этот другой — приезжий, человек солидный, с хорошими настоящими документами и вне всяких подозрений. Или липовыми, но сделанными очень хорошо. И живет курьер не под своей фамилией, потому что она у него сильно запачкана за время оккупации. Он отвозит послание в город, откуда оно отправляется по надежному охраняемому каналу за линию фронта. В данном случае Кучерене.

Якуба выглядел довольно скверно. Капитан Васильев присматривался к пареньку, к темным кругам под запавшими глазами, к его бледному лицу, заострившимся скулам и носу. Смотрел арестованный по-прежнему в пол, но теперь чаще шмыгал носом, пальцы его рук нервно метались, то сплетаясь, то расплетаясь.

— Нервничаешь? — тихо спросил Васильев. — Понимаю.

— Что вы понимаете, — так же тихо огрызнулся Якуба и поднял наконец глаза на Васильева. — Давайте договариваться. Я уже по ночам спать не могу. Так и кажется, что в камере сейчас кто-то встанет среди ночи, подойдет ко мне, навалится и — заточку под сердце.

— Осваиваешь уголовную терминологию? Значит, приспосабливаешься к новой обстановке. Осваивай, осваивай. Выживешь, так она тебе на много лет вперед пригодится. Так о чем мы с тобой должны договариваться? Кажется, ситуация ясная как белый снег. Ты даешь показания, отвечаешь на все наши вопросы, а суд, учитывая всю глубину твоего искреннего раскаяния, дает тебе, возможно, не такой уж и большой срок. Есть еще вариант — ты не отвечаешь на наши вопросы…

— И что тогда? — машинально спросил Якуба.

— Тогда, Боря, вся твоя оставшаяся жизнь, долгая она или короткая, становится твоей личной проблемой. А может, и выпустим мы тебя с миром. Пусть твои дружки думают, что простили тебя за хорошее поведение.

— Меня убьют, — мрачно ответил паренек и опустил голову еще ниже.

— Убьют, конечно, — согласился Васильев, пододвинул стул и уселся рядом с Якубой. — Ты для них свидетель опасный. Много знаешь. Ты им удобнее мертвый. Убьют, чтобы нам ничего не рассказал. Это покушение на тебя — нам подсказка, что ты знаешь что-то важное. Давай, Борька, не будем терять время. Начинай. Зачем вам понадобилось поджигать здание милиции в Здолбице?

— Из-за вещей, что ваши привезли из леса, — пробурчал Якуба.

— Из какого леса? — терпеливо продолжал Васильев.

— Ну, в котором у ваших бой был с оуновцами! — раздраженно ответил Якуба. — Мне сказали, что там документы, личные вещи погибших, которые помогут НКВД установить их личности и, значит, навредить ближайшим родственникам. Вы их всех в Сибирь сошлете.

— Кто тебе отдавал приказ?

— Никто! Мне через посыльного передали. Вы что думаете, я с начальством общаюсь?

— А я ничего пока не думаю, — спокойно ответил Васильев. — Ты долго молчал, потом врал. Прежде чем тебе верить, я буду все твои сведения анализировать и перепроверять. Пока не буду уверен, что ты говоришь правду.

— Да, черт… — психанул Якуба, — пока вы там проверяете, меня зарежут ночью в камере.

— Так от кого тебе передали приказ?

— От Бригадира. Я вхожу в его ячейку. Кто такой, я не знаю. У нас никто ни о ком ничего не знает. Если только те, кто в боевые группы входит, те знают своих, а я в резерве у них был.

— Когда ты получил приказ?

— 18 мая, ночью. Записка с условным знаком. А 19-го я забрал из тайника бутылки с зажигательной смесью и вечером пошел поджигать.

— Ладно, Боря, попробую начать тебе верить, — вставая со стула, заявил Васильев. — Можешь спать спокойно. Не скажу, что тебе светит светлое будущее, но ты сам можешь сделать его не таким уж мрачным, и, поверь мне, то, что у тебя теперь может появиться будущее, тоже очень важно.

Арестованного увели. Васильев закрыл окно и остановился возле сейфа. Здесь, в кабинете Шарова, пуля едва не разнесла Якубе голову. То, что покушение произошло не сразу после задержания паренька, а спустя несколько дней, обнадеживало. Значит, если в управлении Воротникова есть крот, он не в самом руководстве. А может, и нет крота, может, наблюдатель с биноклем сидел несколько дней и высматривал, где Якубу допрашивают. Скорее всего, так и было. А когда установили, то быстро подобрали место, откуда можно стрелять. Хорошо они придумали с квартирой Самойлова. Никто и не заподозрил, что у него гость, никто не стучался к одинокому пожилому мужчине. Но как и когда убийца познакомился с Самойловым? И где? Самойлов всегда на виду, он один, как перст, шатается по свалкам и развалинам. Там к нему подойти и познакомиться невозможно. Самойлов и ему подобные живут своим кланом и войти в него чужому не дадут из ревности к своим источникам хлама и пропитания. На базаре! Он сидит, к нему все время кто-то подходит, и ничего подозрительного в этом нет. Да, только там!

Васильев запер кабинет и почти сбежал вниз по лестнице. Дежурный по управлению окликнул его, собирая со стола бумаги:

— Вот, товарищ капитан, из милиции справка для вас пришла. На тех самых уголовников, которые на вас с майором Воротниковым напали, когда вы с аэродрома ехали…

Глава 3

Парень был невелик ростом, с тонкой шеей, торчавшей из воротника застиранной рубахи под поношенным серым пиджаком. Кепка с большим козырьком сидела на нем с блатным шиком. Широкие штаны заправлены в хромовые сапоги с голенищами, собранными гармошкой у самых щиколоток. Оглядываясь по сторонам, он торопливо шел по битому кирпичу, стараясь держаться ближе к стенам разрушенных домов, хотя это и было опасно: мог кирпич свалиться на голову, мог рухнуть целый участок стены, а можно было потревожить неразорвавшуюся мину или снаряд.

Эта часть города была еще не до конца расчищена. Почерневшие от пожаров руины торчали в небо острыми уступами, как корни гнилых зубов, большая часть пространства между домами была завалена битым кирпичом, обломками мебели, вывороченными с корнем деревьями. Проезжую часть кое-где уже расчистили: машины могли двигаться напрямик, не делая длинных объездов.

Но большая часть этих развалин пока еще осталась нетронутой. Сюда почти никто не ходил. Лишь иногда старики бродили там, где когда-то были их квартиры, находили остатки своего имущества, обгоревшие портреты, разбитые шкафы, этажерки или стулья. Частенько бегали пацаны, выискивая патроны или оружие, которое, говорят, еще можно было найти под завалами. Но это скорее страшилки, которые детвора рассказывала друг другу, когда наступала темнота и подростки собирались стайками во дворах.

Парень шел быстро, то и дело ныряя в разбитый дверной пролом или пролом в стене, проходил внутри разрушенного дома, выглядывал и снова шел какое-то время по улице, хрустя подошвами сапог по битому кирпичу. В какой-то момент он не успел прыгнуть в пролом стены — из-за угла появился военный патруль.

— Стой! — крикнул молодцеватый лейтенант в тесной шинели и фуражке с черным околышем.

Двое его патрульных, на бегу срывая с плеч «ППШ», кинулись в сторону подозрительного парня, но тот все-таки исчез в проломе. Лейтенант чертыхнулся и, дергая застрявший в кобуре «ТТ», побежал догонять своих подчиненных.

Черная «эмка» с мятыми передними крыльями остановилась на углу. Приоткрыв дверь машины, с переднего сиденья на бегущих патрульных смотрел молодой мужчина с золотой фиксой во рту.

— Смотри, Ворон, — обернувшись к соседу в фетровой шляпе, сидевшему на заднем сиденье, проговорил «фиксатый», — опять комендантский патруль какого-то бегунка арканит. Не нашли бы нашу хавку…

Закончить он не успел, поперхнулся и вытаращил глаза. Парень в кепке, которому приказывал остановиться патруль, отпрыгнул в пролом разрушенной стены. За ним с автоматами на изготовку бросились патрульные. Второй даже не успел забежать в пролом стены, когда в разрушенном здании раздалась короткая автоматная очередь. Сержант на миг замер, поднимая автомат и решая, стрелять или отбегать в сторону. Эта заминка стоила ему жизни. Еще одна короткая очередь ударила из здания, стена за спиной патрульного взорвалась осколками кирпича и облаком пыли. Тело сержанта осело и завалилось на бок.

Лейтенант тут же отпрыгнул в сторону, прижавшись спиной к стене. Но и ему, как видно, не хватило боевого опыта, хоть и было не занимать храбрости. Молодой офицер опустился на одно колено и приложил пальцы к шее убитого. И поплатился за эти секунды бездействия. Парень в блатной кепке выпрыгнул из пролома с автоматом в руке и дал новую очередь. И снова клубы кирпичной пыли и осколков взлетели вверх, заволакивая тела.

— Лихо, а, Ворон? Вот это он их валит! — восхищенно оскалился сидящий на переднем сиденье.

Парень в кепке уже поднялся на ноги и глядел по сторонам. Заметил он черную запыленную «эмку» за ближайшим углом или нет, непонятно. Действовал он быстро, но без суеты. Бросив автомат в пролом, он первым делом втянул внутрь за ноги убитого сержанта. Потом утащил и тело начальника патруля. Вот парень снова появился на улице, посмотрел по сторонам и, перебежав дорогу, скрылся в соседнем разрушенном здании.

— Козырь, — приказал с заднего сиденья мужчина в шляпе. — Давай-ка метнись за этим фраерком. Поможешь ему с хвоста ментов сбросить. Укроешь до утра. А завтра к вечеру приведешь ко мне. Хочу посмотреть на него поближе.

— Понял, Ворон, — послушно выскочил из машины блатной. — Я только на секундочку, гляну на жмуриков.

— Только бегом, Козырь. Близко не подходи, а то тебя легавые быстро по подметкам выследят.

Водитель завел мотор, и «эмка» медленно поехала по пустынной улице. Козырь взобрался на груду кирпича и заглянул в пролом стены. Повернувшись к машине, он характерным жестом приложил руку к горлу и высунул язык, изображая мертвеца. Затем он перебежал дорогу и скрылся в том же проломе, где недавно скрылся парень, расстрелявший военный патруль.

— Давай на хазу, — проворчал Ворон. Водитель прибавил скорость, и машина, поднимая клубы пыли, скрылась за поворотом.

Когда-то на Северном рынке в Ровно был хороший ресторан. Здесь часто отмечали удачные сделки крупные торговцы. В гостинице над рестораном останавливались только государственные чиновники, приезжающие по делам торговли и потребкооперации. Это была теневая сторона торгового города. Она не имела никакого отношения к основной массе торгующих и покупающих на Северном рынке: мелким ремесленникам, приезжим колхозникам, перекупщикам и просто людям, которые пришли продать что-то ненужное из своего добра.

Как и любой рынок, Северный был очень неоднородным. Здесь всегда можно было встретить переодетых в гражданскую одежду работников уголовного розыска и НКВД. Их клиенты тоже были завсегдатаями рынка. Кто пытался сбыть краденое, кто лазил по карманам, кто занимался более сложными схемами обмана простаков.

Здание ресторана чудом не сгорело во время боев 1941 года, и потом, когда немцы уходили в 1944-м, здание тоже не пострадало. Многое было разграблено, внутри остались только пробитые пулями ободранные стены, полуобвалившиеся потолки и выщербленный паркет.

Но нашлись люди, которые сумели в одном крыле нижнего этажа открыть закусочную. Уже через месяц после оккупации на Северном рынке появилось хорошее пиво, часто из-под полы можно было получить и немецкое трофейное. Меню предлагалось на любой вкус и, главное, на любой кошелек.

Ворон сидел за столиком у окна, ковыряя спичкой в зубах. К большой рюмке водки он так и не притронулся. Официантка уже убрала тарелки, принесла кружку свежего пива, а Ворон все смотрел стеклянными глазами в окно и гонял во рту измусоленную спичку.

Наконец, он увидел Козыря, который, размахивая руками, что-то объяснял тому самому ухарю, положившему вчера в одиночку военный патруль. Козырь завел парня в закусочную, посадил у дальней стены спиной к залу, а сам двинулся к Ворону.

— Привел! — жизнерадостно сообщил Козырь, плюхаясь на стул.

— Как он? — хмуро осведомился Ворон, разглядывая спину незнакомца, который не делал попыток оглянуться и осмотреть зал. Парень смирно сидел, положив кепку на стол, и только поглаживал коротко стриженную голову.

— Хрен его знает, честно скажу! Мало он говорит, понимаешь, не вытянешь из него ничего. Вчера я его у ментов из-под носа увел, на хате одной спрятал. Он потом, когда шмон на улице под утро кончился, сказал, что мой должник. А кликухи своей не назвал. Ну, я ему: если сам должником себя посчитал, тогда сходим вечерком в одно местечко. Совместим полезное с приятным. Он согласился. И все это время проспал. Гадом буду, Ворон, он в натуре спал.

— Поверил тебе? Понял, что ты не из уголовки? — хмыкнул Ворон. — Хотя это по тебе за версту видно. Ладно, самое главное скажи: он из деловых или приблатненный?

— Ворон, ты че? — осклабился золотой фиксой Козырь. — Я-то в развалины глянул, в отличие от тебя. Он их чисто положил. Я туда бегал днем, в эти развалины, там кровищи знаешь сколько! Я тебе зуб даю, по нему вышак плачет!

Ворон неторопливо поднялся, выплюнул спичку на застиранную скатерть, взял шляпу и пошел к столу, где сидел незнакомец. Подойдя, он спихнул кепку парня на стул, а на это место положил свою фетровую шляпу. Это должно было сразу обозначить, кто есть кто. Парень никак не отреагировал, лишь смерил взглядом подошедшего да внимательно посмотрел на его шляпу.

— Ну что? — тихо, с неприязнью в голосе осведомился Ворон. — Побазарим?

— Ты тут банкуешь, — с усмешкой дернул плечом парень.

— Назовись. Откуда ты, такой ухарь, в наши места заехал и зачем?

— Много вопросов сразу, могу и не запомнить, — скривился в блатной усмешке незнакомец. — Обижаться потом будешь, скажешь, не уважаю.

— Не запомнишь сам, так мы напомним. А я не обидчивый. Некогда мне обижаться. Не успеваю. Раз, а обижаться уже и не на кого. Понимаешь?

— Ты тут банкуешь, — снова усмехнулся парень. — Ладно, я Костя Пономарь. Здесь меня уголовка еще не знает, а по сводкам я проходил давно и в разных местах. Да у них и без меня сейчас голова кругом идет. Я на «Вологодском пятаке» чалился до 43-го. Потом очередная амнистия тем, кто добровольцами на фронт подпишется.

— Что, и повоевать успел?

— Я как-то даже и не мечтал о таком счастье. Нас на железке под Полтавой самолеты накрыли. Там такое месиво было, что много кого не досчитались. Мне повезло, а двум корешам моим — кому кишки наружу, кому ноги поотрывало.

— И где ж ты все это время жировал?

— Жировать не приходилось, — уже серьезно ответил Пономарь. — Кто в тылах отсидеться решил, тех в первые два месяца выловил СМЕРШ. Эти не церемонились, никого даже в штрафбат не отправили. Всех к стенке. А я умный, я за наступающими войсками пошел. В прифронтовой полосе всегда легче затеряться. И прокормиться. А по зиме, когда немцев погнали, я осел под Харьковом. Собрал ребят покрепче. Взяли несколько магазинов, сберкассу, а потом нас одна сука сдала. Не знаю, какому богу молиться, что ушел. Чудом, такое раз в жизни бывает.

— Ловкий ты, Костя Пономарь, — разглядывая парня, проговорил Ворон. — Видел вчера, как ты с троими управился. Считай визитную карточку свою ты мне предъявил.

— Да вот только ты мне не назвался. Сижу и гадаю, с кем я тут за жизнь базарю.

— Вороном меня хорошие люди кличут. Слыхал?

— Не знаю. Может, о тебе, а может, о другом каком Вороне. Я не из здешних мест, я с Урала. После первой ходки понял, что не в масть в глубинке шерстить, подался в Москву, там и повязала меня уголовка во второй раз.

— А что же на зоне у вас кольщика хорошего не было или впадлу на себе знак верный оставить?

— Спокойно, Ворон, — усмехнулся Пономарь, — ты человек опытный, не первый день на свете живешь, людей разных видел. Я по малинам не сижу, на цырлах перед паханами не хожу. Мне перед уголовкой твои знаки ни к чему, они меня узнавать не должны, иначе хана мне. Я, может, и живой до сих пор потому, что не ношу «перстней», не звоню «колоколами». И не я к тебе пришел, ты меня сам позвал. Не нравлюсь, тогда бывай, Ворон! Увидимся на пересылке, если доживем.

— Не кипишись, Пономарь, — Ворон снова сунул в рот спичку и посмотрел на собеседника с ухмылкой. — На слово я бы тебе не поверил. Никому я не верю, но вчера ты лихость свою показал. Иди ко мне, будешь сытым, будешь всегда с наваром. У меня кореша без дела не сидят. Дела большие делаю, лихие парни мне нужны, чтобы и с головой были, и юшку пустить могли.

— А мне какая разница, — дернул плечом Пономарь. — Ты тут хозяин, у тебя тут все дорожки накатаны. А со своим фартом я в любом деле при козырях буду. Только предупредить хочу, Ворон, что в «шестерках» отродясь не ходил. Кореш нужен для большого дела? Я с тобой. А помыкать начнешь, в темную играть — уйду.

— Козырь, — Ворон махнул рукой, — скажи, пусть водки принесут и на зуб чего-нибудь.

Несколько участковых милиционеров и оперативники из Ровенского УНКВД во главе с Шаровым четвертый день обследовали и досконально изучали три населенных пункта в районе лесного массива. Участковые проверяли домовые книги, присматривались к каждому дому, нет ли в нем чужака, нет ли недавно прибывшего родственника. Таких сразу вызывали в отдел, допрашивали самым серьезным образом, делали запросы на прежнее место жительства или службы. Со многими вели доверительные беседы прямо во время обходов.

Работать было тяжело. И если такое «сито» легко было бы использовать где-нибудь под Воронежем или Псковом, то в Ровенском районе, который каких-то пять лет назад не был даже советским, разговаривать с представителями власти почти никто не хотел. Большинство местных жителей молчали, опустив глаза, угрюмо и прочно. Или отделывались односложными ответами: никого не знаю, никого не видел, ни о чем таком не слышал.

Капитан Бессонов хорошо понимал этих людей, по судьбам которых война прошла, как асфальтовый каток. Пять лет назад они жили в Польше, в Волынском воеводстве. Жили в атмосфере страха и ненависти: с одной стороны, ко всему немецкому, с другой — ко всему советскому. Панская Польша, особенно правые силы активно нагнетали антисоветскую истерию. И многие в декабре 1939 года восприняли присоединение нескольких польских областей к СССР не как спасение от фашизма, а как акт агрессии, хотя вплоть до 1941 года жизнь здесь усиленно налаживалась, области стали жить сытно, развивалось сельское хозяйство, промышленность. Но забитое крестьянство, боявшееся всех и вся, продолжало верить в любые рассказы и любые угрозы.

Бессонов ходил по поселкам и смотрел на людей. Кто-то не верил, кто-то открыто ненавидел. И как было приятно пообщаться, наконец, с настоящими людьми, которым важно было сохранение советской власти, мирной жизни. И все же работу надо было делать, и ее делали лучшие чекисты вот уже четверо суток. Но никаких пособников, затаившихся врагов советской власти найти так и не удалось. Те, кто числились врагами народа, давно были в бегах. Никто по чердакам и подполам не прятался. Но кто-то же был связным?

— Таким образом, на сегодняшний день мы отработали все улицы, — подводил итоги дня начальник Загорского поселкового отдела милиции майор Коваленко, — за исключением двух на окраине Загоры и хуторочка в Уездах, на отшибе. Завтра мы добьем эти участки, и у нас будет полная картина.

— Полная? — переспросил Бессонов. — Картина у нас безрадостная. Несколько дней мы работали фактически впустую.

— Ну, не впустую, — пожал майор плечами. — Теперь мы, по крайней мере, знаем, что в этих населенных пунктах помощника бандитов нет.

— Кавалерийский наскок это, а не проверка, — махнул рукой недовольный Бессонов. — Пособник, если он и был в одном из этих селений, давно все понял и скрылся или затаился. А можем ли мы верить всем опрошенным, верить, что каждый говорил нам правду, а сам за спиной нож не держал?

— Это вы, товарищ капитан, бросьте, — нахмурился Коваленко. — Я понимаю, что существует субординация, что вы из самого наркомата, но я за своих людей ручаюсь. Я с ними в партизанах воевал, я этот народ знаю. И если человек сказал, что он друг, значит, так и есть!

Бессонов внимательно посмотрел на майора милиции, но от комментариев воздержался. Что он мелет? Как можно вот так огульно ручаться за всех сразу? За сотни и тысячи людей, живущих вокруг этого лесного массива?

Поднявшись со стула, Бессонов повернулся к присутствующим:

— Работать продолжаем. Закончить завтра с оставшимися улицами и перейти к активной фазе агентурной работы. Это касается и оперативников уголовного розыска, и участковых, и сотрудников Управления НКВД. В мое отсутствие координирует действия всех ведомств и руководит операцией старший лейтенант госбезопасности Шаров. Вопросы есть?

Воротников ждал Бессонова у машины и курил. Предыдущая ночь без сна давала о себе знать: майор то и дело тер покрасневшие глаза.

— Слушай, Глеб Иванович, — Бессонов облокотился на крыло машины и стал смотреть на поля, где вышагивали аисты. — А что этот майор Коваленко, он всегда так выслуживается перед начальством, показывает свою независимость?

— Ну, ты зря так о нем, — поморщился Воротников. — Он мужик хороший, бывший партизан. А людей в своем районе он и в самом деле знает лучше нас. Есть, конечно, у него кое-какие странности, но его можно понять. Он ведь из всего отряда один в живых остался. Понятное дело, его бы на работу попроще перевести, поспокойнее. Но у нас кадровый голод. Сам понимаешь.

— Ну-ну, — усмехнулся Бессонов. — Вам виднее.

К тому времени, когда заплаканная девчонка выбралась к дороге, одежда ее превратилась в грязные лохмотья. Пошатываясь, она какое-то время шла навстречу машинам, потом упала лицом вниз.

Лейтенант, командир взвода саперов, приказал остановиться и выскочил на дорогу. Солдаты, сидящие в кузовах двух «студебекеров», с любопытством смотрели на своего командира.

— Девочка, ты кто? — лейтенант присел на корточки и взял ребенка за руку, пытаясь нащупать пульс.

— Что с ней, товарищ лейтенант? — подошедший водитель головной машины присел рядом с командиром.

— Это по каким же кустам она лазила, что вся так изодралась, — покачал лейтенант головой, — ну-ка, давай перевернем ее на спину. И грязная вся…

— Дяденьки, — неожиданно простонала девочка и открыла глаза.

Взгляд ее был мутным и до такой степени измученным, что у бывалых фронтовиков сжалось все внутри. Девочке на вид было лет 12–14, но глаза были взрослые, даже слишком взрослые.

— Дяденьки, — девочка тихо заплакала без слез, — там в лесу… маму мою… убили.

— Кто убил? Когда? — нахмурился лейтенант и быстро осмотрелся по сторонам. — Что случилось? Рассказывай!

Один из сержантов принес скатку. Шинель расправили и положили на нее девочку. Нашлась и фляжка с водой, и кусок сахара. Девочка жадно припала тонкими губами к горлышку. Пила она взахлеб, вода лилась по подбородку и шее. Вдруг она уронила фляжку, зарыдала и стала рассказывать.

Сквозь слезы саперам удалось понять, что они с матерью отправились в соседнюю деревню и пошли напрямик, через лесок. Они всегда так ходили. Девочка не удержалась и, несмотря на запрет матери, отбежала с тропы набрать ландышей. Она присела возле муравейника и не слышала, как из леса вышли двое мужчин. Они не видели женщину, дожидавшуюся дочь, и только когда та вскрикнула от неожиданности, бросились на нее.

На глазах девочки двое бородатых в грязной гражданской одежде мужиков зарезали мать, оттащили тело в низинку и забросали валежником. Девочка, побелевшая от ужаса, сидела за кустами и не могла пошевелиться. И только когда страшные люди ушли, обезумевшая, она бросилась в сторону шоссе, к людям.

— Макаров-старший, — лейтенант действовал быстро и уверенно. — Берешь два отделения и на второй машине выдвигаешься в район поселка Оржев.

— А если они не пойдут на Оржев? — с сомнением спросил старший сержант, склоняясь над картой. — Если двинут на Александрию или Любомирку?

— Думай, Макаров, думай! Оборванные, грязные, бородатые, первым делом убили свидетеля, который их видел. Куда им идти, какая Александрия, если там наш гарнизон стоит. Они на запад пойдут, а через Оржев — как раз самыми лесами и безлюдными местами. Мы отсюда с двумя отделениями будем гнать их на северо-запад. С шумом. Не проворонь там, выставь охранение, секреты на случай, если их не двое, а больше. Акимов, ты на нашей машине дуй сейчас же в Хотин. Там на почте есть телефон. Сообщи коменданту района об окруженцах или оуновцах, которые убили местную жительницу и скрытно уходят лесами на запад. И девчонку сдай там медикам. Все. Выполнять!

Через три часа саперы во главе со своим лихим лейтенантом нагнали незнакомцев на лесной поляне. Их и правда оказалось только двое, и они вполне соответствовали описанию, которое дала девочка. Незнакомцы пытались бежать, но, видимо, были очень истощены. На приказ остановиться и бросить оружие, они ответили огнем из «Шмайсеров»…

Васильев на «эмке» Управления Ровенского НКВД выехал сразу, как только сообщили о нападении на местную жительницу севернее Ровно. Бессонов находился в здолбуновских лесах, связи с ним не было, пришлось оставить для него сообщение у дежурного по управлению.

Два десятка километров Васильев с водителем, немолодым сержантом, пролетели за сорок минут. Сержант хорошо знал пригороды и гнал по самой подходящей дороге чрез Грабов. Капитан обратил внимание на железнодорожное полотно, которое им пришлось переезжать, и насчет окруженцев у него сразу же появились сомнения.

— Лейтенант Задорожный, — представился молодой офицер в полевой форме. — Командир первого взвода третьей роты 113-го отдельного инженерно-саперного батальона.

— Показывай, что вы тут навоевали, — пожимая лейтенанту руку, выдохнул Васильев. После того, как он узнал, что оба неизвестных убиты в перестрелке, настроение у него упало окончательно. Никто и никогда за нас нашу работу делать не будет. Так когда-то говорил ему первый его командир во время войны. Армия должна воевать, сражаться с армией врага, а наша работа — ловить диверсантов, шпионов и предателей. И нельзя требовать от армейских выполнения наших правил так же неукоснительно, как соблюдаем их мы. Не их это работа, они привыкли убивать, когда в них стреляют. Через четыре года войны от этого отучить очень сложно, думал Васильев, идя на поляну, где лежали тела. А может, и невозможно.

— Я понимаю, товарищ капитан, что нужно было их взять живыми, — бубнил рядом сконфуженный лейтенант-сапер, — но ведь каждому солдату в прицел не глянешь. Все божились, что стреляли по ногам.

— Ладно тебе, — махнул Васильев рукой. — Спасибо, что хоть сумел организовать преследование, не упустил гадов. Ты и так большое дело сделал. Буду ходатайствовать о награждении.

— Ну, что вы, дело-то обычное… — смутился от удовольствия лейтенант.

— Убери всех с поляны! — сменил тон Васильев, указывая на курящих на месте боя саперов. — Черт, все следы затоптали!

Он не стал сразу подходить к трупам, начал с осмотра поляны и окружающей местности. «Молодцы саперы. Не пехота, не разведка, а воевать научились. Эти двое, кем бы они ни были, попали в засаду, которую им тут грамотно устроили. Сработано на пять баллов. Значит, шли они отсюда, — Васильев присел на корточки на краю поляны, где саперы не успели затоптать след. — Шли уставшие, один точно хромал. Вон, след носком утопает в земле. Бодрый шаг, он больше на пятку. А сапоги на них немецкие. Даже по следу видно. — Капитан направился к телам, осматривая траву вокруг. — Перед смертью эти двое могли что-то важное выронить или выбросить. Ладно, потом прикажу поляну на карачках облазить, каждую травинку осмотреть. А сейчас — тела и личные вещи. Кто они такие? Сами трупы уже ничего не расскажут, устанавливать придется самому».

Так, высокий, рыжий и широкоплечий со шрамом на щеке. Шрам осколочный, рваный, залечен хорошо. Наверняка в госпитале. И не застарелый, прошлогодний, примерно. Автоматы «МП-40», грязные. Значит, или они их нашли, наспех оттерли и взяли с собой, или идут с ними уже много дней и ни разу не чистили. Из стволов — ярко выраженный пороховой запах. Действительно, недавно стреляли. Магазин пустой, а у этого… три патрона осталось. И при себе запасных магазинов не видно, потом проверю».

Васильев взялся за привычное дело. Повернув одного из убитых на спину, он расстегнул на нем рубаху до самого пупка. И первое же, что попалось ему на глаза — немецкий идентификационный медальон, который в обиходе называют «посмертным».

Васильев расстегнул рубаху у второго, медальон был и у него. Немцы-окруженцы, которые пробиваются к своим? Не обязательно. Васильев хорошо знал, что немецкие солдаты и офицеры редко носили медальоны на шее, как это полагалось по уставу. Чаще держали их в левом нагрудном кармане мундира или в портмоне. Хотя, если они сняли форму, то вполне могли повесить медальоны на шею, чтобы не потерять. Логично, надежда, что весть о гибели дойдет до родных, если даже их убьют русские в окружении.

«А не фальшивка ли? Так, жетон размером 5 на 4 сантиметра. Длина каждой из трех просечек примерно 15 миллиметров. Соответствует. Материал — алюминий. Тоже нормально. Шнурок длиной примерно 80 сантиметров продет через два отверстия в верхней части жетона. Стандартно. И есть нижнее отверстие для сбора жетонов. Немецкие похоронные команды так надевают жетоны убитых на проволоку. Так, группа крови, номер воинской части, личный номер».

Васильев стал осматривать карманы. В наружных карманах одного из убитых оказался кисет с махоркой деревенского приготовления. «Наверняка забрал у местных. Спички немецкие. А у второго зажигалка. Складной нож, остатки хлеба в тряпице. А вот и документы!».

Капитан с довольным видом извлек солдатскую книжку. Обер-лейтенант Карл Виннер. Фото примерно соответствует внешности убитого. Такой же рыжий. А этот? Васильев извлек второй документ. Обер-лейтенант Йохан Виго. На фото он изображен в черной танкистской форме, и шрама нет на щеке. Вполне возможно, что документ выдавался до получения ранения.

«Итак, что мы имеем? — Васильев уселся на траву, сдвинул фуражку на затылок и вытер потный лоб. — Видимо, это настоящие окруженцы. Не диверсанты, потому что действуют нелепо, одеты в старое ворованное или снятое с убитых. Ну, и наличие документов тоже говорит не в пользу парашютистов. Но процедуру нужно доводить до конца».

Васильев вытряхнул из тряпицы остатки хлеба и стал складывать в нее, как в узелок, личные вещи и документы убитых.

— Лейтенант Задорожный! — крикнул он, не оборачиваясь. — Прикажи своим солдатам прочесать эту полянку всю по сантиметру. Эти могли что-то важное обронить или выбросить специально, когда поняли, что им каюк. Скажи солдатам, что это возможные диверсанты в нашем тылу, а то, я смотрю, они у тебя расслабились. Потом погрузите тела в свою машину и под охраной за мной в Ровно в Управление НКВД.

Пономарь приехал на опушку леса на велосипеде, когда еще только начало светать. Пока прятал свой транспорт в кустах, чуть не наступил на мирно спящего на расстеленной плащ-палатке Козыря. Судя по пустой бутылке, валявшейся рядом, тот вчера прилично принял на грудь. Пономарь присел на корточки и покатал бутылку в траве. Водка. И на этикетке штамп треста по обслуживанию вагонов-ресторанов станции «Ковель-товарная». «Довоенная», — подумал Пономарь и уселся рядом со спящим, покусывая травинку.

Солнце поднялось над кромкой леса, и сразу же в воздухе запарило. Луч солнца, пробившийся через заросли кустарника, упал на лицо спящего. Тот замычал, завозился, выругался матерно и тут же сел, протирая глаза.

— Пономарь, е-мое. Ты откуда здесь?

— Из города, — равнодушно ответил Пономарь, не выпуская травинку изо рта. — Ворон прислал нас на эту опушку ждать его. Сейчас хлопцы подъедут.

— Я не знал, что ты с нами, — почесался Козырь. — Ну раз Ворон велел, значит, так надо. А ты как умудрился так тихо подойти? У меня слух, знаешь, как у волка.

Пономарь, не поворачиваясь, молча ткнул пальцем за спину, где, едва различимый в кустарнике, стоял велосипед. Козырь поднялся на ноги, с сожалением пнул пустую бутылку, подошел к велосипеду.

— Хороший агрегат, — Козырь потрогал велосипед, покатал его по траве, оценил, что тот совсем не издает скрипа. — Где стянул?

— Там уже нет, — хмыкнул Пономарь. — Лошадь кормить надо, а трамваи сюда не ходят. Ты бы не нарывался, Козырь, а то Ворон со вчерашнего вечера не в духе. Там, я слышу, ручеек неподалеку. Возьми бутылку, сполосни. Пусть Ворон видит, что у тебя вода, а не водяра!

— Это да, — засуетился Козырь, больше обрадовавшись тому, что рядом есть вода. Бутылку бы он все равно забросил в дальние кусты.

— Слышь, Козырь, — окликнул его Пономарь, улегшись на траву и подложив руки под голову. — А Ворон тебя зачем прислал на ночное бдение? Не за тем ли, чтобы ты последил, не будет ли ментовской засады здесь, когда хлопцы с грузом подъедут? Даешь зуб, что ментов поблизости нет?

Козырь насторожился. Пожевал пересохшими губами, толком не зная, что ответить. Пономарь спокойно лежал и смотрел в небо. Травинка в его губах тихо покачивалась. Фраер на пикнике и только. Козырь еще в ту, первую ночь, когда у него ночевал Пономарь, заметил, что нервы у парня железные. Стальные канаты, а не нервы. А про Ворона он напомнил не зря.

— Ты, это… Пономарь, — Козырь подошел вплотную к подельнику. — Ты Ворону не говори. Свои люди, сочтемся. Глядишь, когда и я тебе помогу.

— Козырь, — голос Пономаря стал железным, и травинка в его губах замерла. — А ты меня ни с кем не спутал? Я когда своих закладывал? Ты велик мой видел? Я, пока ты спал, проехал вокруг, посмотрел. Нет тут никого, кроме нас с тобой.

— Ладно. Ты ежели чего, помни, Козырь в должниках ходить не любит.

Машина показалась на проселке через час. Пономарь и Козырь вышли на опушку навстречу черной «эмке». Двое парней, явно блатного вида, выбрались из машины и отошли в сторону, пропуская Ворона. Вор в неизменной фетровой шляпе и хорошем костюме шагнул в траву, осмотрелся, сняв шляпу, вытер лысеющую голову носовым платком.

— Как тут, тихо? — спросил он.

Козырь в замешательстве посмотрел на Пономаря, но тот толкнул его локтем — давай, к тебе вопрос-то.

— Нормально все, Ворон, — заверил Козырь. — Ментов нет, местные не шлялись. Под утро вот Пономарь на велике, как пан, приехал. Он подтвердит.

— Как пан, говоришь, — повторил Ворон с ленцой в голосе и стал обмахиваться шляпой. — Значит, так. Полуторка следом идет, ей сюда ходу — пятнадцать минут. Водила наш человек, он в курсе.

Пономарь удивился, что никто не переспрашивал и не удивлялся. Значит, то, что сейчас должно произойти, — дело привычное. Вот паскуда Ворон. Мог бы и предупредить.

— Вот он, — Ворон ткнул пальцем в одного из приехавших с ним парней, высокого костлявого с большим кадыком, — знает, что снимать и куда нести. Первым делом все за кусты скинете, а потом на место перетащите. Ты, Пономарь, останешься здесь, на дороге. Тебе сегодня на шухере стоять. Волына при себе?

Пономарь нехотя распахнул старенький невзрачный пиджак — за поясом торчали два немецких «Парабеллума». Все посмотрели на его оружие молча. И только Козырь не удержался:

— Зря ты ихние игрушки берешь. К ним и маслин не достать, а если заметут, так еще и «116 пополам»[5] припаяют. А это верная стенка.

— «ТТ» ненадежен, — спокойно ответил Пономарь. — У него подгонка деталей с такими зазорами, что мышь пролезет. И магазин может выскочить в самый неподходящий момент, и патрон в стволе перекосить из-за люфта. А у «нагана» спуск тугой. Точность стрельбы страдает. Я просто так ничего не делаю. Себе дороже потом выходит.

— Ладно вам, — махнул рукой Ворон. — Время идет. Давайте в лес, приготовьте место, чтобы потом не мешкать. Машину держать долго нельзя, у водилы есть начальство, оно тоже за часами следит. И нам тут торчать нечего, на лишние вопросы нарываться. Пономарь, останься со мной.

Когда все уголовники ушли в лес, видимо, для того, чтобы открыть тайник, Ворон закурил и посмотрел на Пономаря внимательно.

— Слышь, а чего это Козырь жмется, как будто у него штаны мокрые? Ты его тут не с бабой застал?

— Нет, — засмеялся Пономарь. — Бабы не было. Все тихо и скрытно. Да и я еще тут покатался, осмотрелся. Не бывает засад без следов. Вы все курите, нюх потеряли, а я не курил никогда. Я не только запах дыма учую издалека, я даже дыхание курящего человека чувствую. Пару раз мой нюх мне жизнь спасал. Чуть-чуть не нарвался на ментовскую засаду. А ты что, не веришь Козырю?

— А я никому не верю, — прищурился Ворон и снова пристально посмотрел в глаза Пономарю. — Я и тебе не верю. Просто одним я не верю меньше, другим больше. Козырь дурак, хоть и преданный. Чаще дуракам веры больше. Умный всегда о своей выгоде думает.

— Мне сейчас выгодно с тобой дружить, Ворон, — ответил Пономарь, спокойно выдержав взгляд вора. — Я тут никого не знаю, а у тебя все козыри на руках.

— Правильно, потому я тебе пока и доверяю. Знаю, что сейчас тебе мои козыри нужнее. Не боись, Пономарь, свой куш ты получишь. И побольше, чем некоторые. Главное, будь на моей стороне.

— А я на твоей строне, — пожал Пономарь плечами и тут же посмотрел вдаль, на опушку леса.

Полуторка с расшатанными выщербленными бортами имела гражданские номера. Водитель в затертой до дыр кожаной летной куртке выскочил из машины и стал деловито открывать задний борт. Из леса уже спешили уголовники Ворона. Несколько ящиков с консервами, сухарями и концентратами оказались на земле. Водитель еще закрывал борт, а первые ящики уже понесли в лес.

Пономарь, как ему было велено, зорко смотрел по сторонам. Номер машины он запомнил. Откуда продукты, узнать не проблема. Это не с военных складов, скорее всего со складов медицинских или общепитовских. Не слабо Ворон прикормил кого-то. И дело у них поставлено, с накладными, наверное, порядок полный. Ладно, пахан, запомним мы этот твой канальчик. И местечко это тоже запомним. Не веришь, говоришь, никому? И правильно делаешь. В наше время верить никому нельзя.

— Ну, все, поехали, — отряхивая шляпу от паутины, сказал Ворон.

— А хлопцы? — Пономарь оглянулся на деревья.

— Поехали, поехали. Не твоя это забота. Велосипедик свой завтра заберешь. В городе.

Глава 4

Когда Васильев вернулся в Управление НКВД в Ровно, его там ждала телефонограмма от Бессонова с приказом срочно выехать в Загору с личным оружием и сухим пайком на трое суток. Нашли они там что или Владимир Сергеевич просто почуял след? Нюх у него на врага, это Васильев знал хорошо, был феноменальный. Неужели прочесывание лесного массива что-то дало?

До самого вечера по разбитым дорогам, объезжая незасыпанные воронки и ныряя в глубокие промоины, служебная машина из управления везла капитана Васильева на юг от города. Когда уже смеркалось, она остановилась возле здания отдела НКВД на транспорте на узловой станции Глинск-Загура.

Бессонов сидел в прокуренной комнате оперативного отдела с каким-то лейтенантом, который на разложенной карте объяснял ему схему охраны силами патрулей НКВД путей, стрелок и перегонов.

— Здравия желаю. — Васильев бросил на стул свой характерно звякнувший вещмешок и поставил рядом автомат.

— Ага. — Бессонов выразительно посмотрел на вещмешок. — Ну, ты вовремя. Знакомьтесь: это капитан Васильев, мой напарник из Москвы, а это лейтенант Санько из местных. Мы закончили свои дела, пошли, Алексей, нам тут комнатушку выделили для ночлега с раскладушками и горячим чайником.

Васильев понял, что командир не хочет говорить о делах при лейтенанте. Правильно, свой-не свой, а лишнего знать не положено никому.

Окно жилища, куда их привел Санько, выходило на служебный двор. Посередине комнаты стоял большой стол. Несколько расшатанных стульев сиротливо жались у стены, там же были разложены две вылинявшие немецкие раскладушки с продавленным брезентом. Большой алюминиевый чайник приветливо шумел на керосинке.

Через несколько минут был накрыт стол. Две банки мясных консервов, вскрытые ножом, буханка черного хлеба, душистое сало, соль на газетке, зеленый лук с чьего-то раннего огорода.

Бессонов расплескал из фляжки по мятым, видавшим виды кружкам водку.

— Ну, Леша, давай за победу! Пока наши ребята там на фронте жизни свои не жалеют, гонят фрицев с нашей земли, нам с тобой здесь ох как потрудиться надо. Так потрудиться, чтобы немцам здесь жарче, чем на фронте, было!

— Давай, — кивнул Васильев, поднимая свою кружку. — За победу, за тех наших ребят, что не дожили, пали от предательских пуль и ножей.

Они выпили и смачно захрустели луком, потом принялись за хлеб с салом, попутно поддевая кончиками армейских финок консервированное мясо.

Васильев молчал. Владимир Сергеевич сам знает, когда начать разговор. Бессонов снова взялся за фляжку, плеснул в кружки и решительно завинтил крышку.

— Ну, давай еще по маленькой для прочистки мозгов и чтобы спалось хорошо.

Они закусили. Только когда Васильев заскреб кончиком ножа по днищу пустой банки, Бессонов, наконец, заговорил о деле.

— Давай коротко, что у тебя там за два трупа в Оржеве?

— Судя по всему, два окруженца. Переоделись в гражданское давно, чтобы внимание не привлекать, но при себе и медальоны были, и документы. Женщина их увидела, они ее убили, как свидетеля. Девчонку не заметили, она потом на дорогу выбежала и машину с саперами остановила. Живыми их взять саперы не сумели. Тела и вещи в управлении у криминалистов. Вряд ли у них были связи с местным националистическим подпольем. Я посмотрел карту передвижения их частей за последние месяцы. Они уже дней сорок по нашим тылам топают.

— Ладно, хрен с ними, с окруженцами, — Бессонов поковырял в зубах спичкой и, откинувшись на спинку стула, вытянул уставшие ноги под столом. — Значит, смотри, что у нас здесь делается. Мы прочесали район всеми силами, которые сумел для нас собрать Воротников. Естественно, никакого подполья не обнаружили, пособников не вскрыли. Да я и не особенно надеялся на такой результат. Но нашумели мы там прилично. И это очень хорошо.

— Народ здесь в общении тяжелый, — подтвердил Васильев, вымакивая хлебом из пустой банки мясной жир. — Треть нас ненавидит, как и немцев. Треть боится и нас, и немцев, и националистов. А оставшаяся треть — это люди, которым все равно, какая власть и как она называется. Они при любой власти устроятся или просто забитые до такой степени, что даже не задумываются об этом. День прожили, никто не умер, и слава богу.

— «Западники» — одно слово, — вздохнул Бессонов. — Представляешь, Леш, мы прочесали чуть ли не весь путь, что прошла банда. Их командир нес при себе письмо, которое получил от их подрайонного вожака в Остроге. При себе держал. Значит, не время было отдавать, не дошли еще до места. А вот под Здолбицами в лесном массиве они остановились. По всему, пришло время кого-то ждать. А при себе у них ни взрывчатки, ни агитационной литературы — ничего. Значит, цель перемещения банды — доставка письма «почтальону» и передача его по каналу за линию фронта. А шли целой бандой потому, что письмо важное, охранять его надо было.

— А может, письмо — цель второстепенная? — предположил Васильев. — То, что при себе у них не было ничего, кроме стрелкового оружия, еще ни о чем не говорит. Тут схронов столько, что полк вооружить можно.

— Возможно, они шли к железной дороге с целью проведения диверсии, а взрывчатка спрятана в районе станции. Но это уже не важно, важно, что они остановились в лесу и чего-то ждали. Знали, что по следам идет НКВД, но все равно ждали. Так какое задание было первостепенным, а какое второстепенным?

— Я так понял, Владимир Сергеевич, что ты что-то придумал, — хмыкнул Васильев.

— Ну, тебя не проведешь. Смотри, Леш. — Бессонов взял со стола планшет и вытащил оттуда карту района. — Вот лесной массив, вот тут, в этой его части, накрыли банду. Мы с тобой уже решили для себя, что остановка банды именно в северной части массива отношения к расположению населенных пунктов не имеет. Родник, самая густая часть леса, близость дороги и тому подобное.

— Хорошо, ты спугнул за эти дни пособника или связного, который где-то здесь. — Васильев обвел район на карте рукой. — Что дальше?

— Я его не спугнул, а заставил спрятать голову под крыло и замереть. Завтра мы дружно колонной оперативников, участковых и военных с развернутыми знаменами, примкнутыми багинетами, начищенными киверами с барабанным боем покинем эти места. Некто переведет дух и облегченно вздохнет. И вот этот облегченный вздох нам бы не пропустить. Обязательно кто-то кинется докладывать или полетит за дальнейшими инструкциями. С момента самого боя все было фактически оцеплено. Любая машина, подвода или пеший были бы проверены и осмотрены досконально. И самое главное, записаны были бы данные документов этого человека. Нет, Леша, он сидел тихо, как мышка. А теперь зашевелится. А когда он зашевелится, его будут караулить несколько засад на самых вероятных направлениях движения.

— Слушай, там тысячи жителей. Мало ли кто куда ездит, по какой надобности.

— Не-не-не. — Бессонов закрутил головой на мощной шее. — Чтобы половина села знала, что Иван Иванович после того, как уехал НКВД, подался в райцентр? Ой, тайком на рассвете и через лес. Или в полночь. Все от характера зависит.

Это был даже не лесок, а залесенная балка, по которой прокатилась война. На краю ржавел остов подбитой еще в 41-м «тридцатьчетверки» без башни, дальше — колеса с обгоревшей резиной от полковой пушки и разбитый снарядный передок. Деревья тут росли скрученные и больные. Часть берез росла лежа, осиновый подрост начал подниматься только в этом году, закрывая уродливые шрамы войны.

Засада, устроенная Шаровым в этой балке, имела несколько задач. Именно потому, что обзор отсюда открывался на все четыре стороны, вторые сутки здесь дежурили четверо солдат из полка НКВД во главе с сержантом-фронтовиком. Солдаты несли службу терпеливо. Шевелиться было нельзя, тем более — вставать в полный рост.

Пришли сюда в сумерках, расстелили плащ-палатки и залегли. И так вторые сутки меняли друг друга: кому спать, кому по сторонам в бинокль смотреть. Если кто из взрослых двинется от поселка в сторону леса — задерживать.

Когда около полудня неподалеку в балочке раздался еле слышный скрип, первым насторожился дозорный сержант. Он молча сжал плечо напарника и стал крутить головой, пытаясь определить направление, откуда раздался этот странный звук. Что-то тихо стукнуло. Чуть дальше по склону балки зашевелились кусты. Это мог быть и заяц, и еж, и лисица. Сержант покачал головой, поднял руку и показал на склон выше их лежки.

Один за другим оба дозорных перебрались через край балки и тихо стали отходить в сторону шевелящихся кустов. Прикрываясь верхней частью склона, они могли подойти к неизвестному с противоположной стороны.

Сержант увидел его первым. Мужчина в сером костюме, в шляпе, с плащом, переброшенным через руку, выглядел солидно. В какой-то момент наблюдателей даже охватили сомнения: а вдруг это кто из районных властей или из областного управления в Ровно?

Но сомнения тут же улетучились, как только путник пригнулся, воровато огляделся по сторонам и на полусогнутых двинулся в сторону леса. Сержант шепотом приказал солдатам скрытно переместиться вправо и отсекать неизвестного от леса, пока они будут для него невидимыми. Сам он подхватил свой «ППШ» и, низко пригибаясь, быстро побежал в сторону объекта. Только так можно было сблизиться, пока тот не видит преследователей. Хорошо бы сойтись на расстоянии метров в пятьдесят.

Но не прошло и нескольких секунд, как мужчина увидел бегущего к нему человека с автоматом и в фуражке с василькового цвета тульей и краповым околышем. Видимо, он хорошо знал форму и знаки различия войск НКВД, потому что тут же выхватил из-под плаща пистолет и дважды выстрелил.

Сержант упал одновременно с выстрелами, успев нажать на спусковой крючок и дать очередь чуть правее незнакомца. В последний момент он испугался, что заденет того пулей. Мужчина тоже упал в траву, и его долго не было видно. Ругаясь на свою нерасторопность, сержант извлек из кобуры на ремне ракетницу. Только теперь он увидел, что на правом боку по гимнастерке расплывается кровавое пятно. Зацепил все-таки.

— Бросай оружие, ты окружен! — закричал сержант, взводя курок ракетницы и поднимая ее вверх. — Не окажешь сопротивления, мы гарантируем тебе жизнь!

Ракета с шипением ушла в небо, оставляя за собой белесый дымный след. Ярко-зеленой звездой она полыхнула над лесом и, тускнея, провалилась вниз. Одновременно с ракетницей снова дважды выстрелил пистолет незнакомца. Но теперь, судя по всему, он стрелял в кого-то из солдат, которых сержант отправил отсекать незнакомца от леса.

Васильев услышал стрельбу, когда ехал на машине по проселку. Он сразу выдернул из планшета карту и развернул ее на коленях.

— Давай вон туда! — приказал он водителю.

Сомнений не было, стрельба слышалась со стороны одного из секретов, выставленных Бессоновым в районе лесного массива под Здолбицами.

Потом он увидел зеленую ракету — сигнал, что идет задержание и группа просит помощи. Откуда-то с запада уже пылила полуторка с сидевшими в кузове людьми. Не разрешив водителю подъезжать к самой кромке балки, Васильев выскочил на землю и побежал на голоса. Кто-то грозно требовал сложить оружие и выходить с поднятыми руками.

Упав на краю балки, Васильев осмотрелся. Ага, вон сержант с автоматом, фуражку сбросил с головы, молодец: она слишком заметна в траве, снимет ее враг из пистолета вместе с головой. А вон и объект задержания. Лежит на спине, перезаряжает немецкий «Вальтер». Рядом в траве шляпа и плащ. Одет по-городскому. А со стороны леса уже подъехала машина, из которой выскакивали бойцы полка НКВД с винтовками и рассыпались цепью, надежно блокируя незнакомцу путь к лесу.

Васильев примерился. До ближайшей относительно толстой березы, за которой он сможет укрыться, было метров восемь. Вполне можно успеть. Сняв с плеча ремешок планшета, он бросил его в траву, потом спустил на подбородок ремешок фуражки. Ему, в отличие от сержанта, надлежит сейчас быть одетым строго по уставу. Он тут сейчас самый главный.

Вскочив на ноги, капитан бросился к березе, но неизвестный заметил его и выстрелил.

«Вот это реакция!» — восхитился Васильев, ощутив, как пуля прошла всего в нескольких сантиметрах от его головы. Он успел нырнуть за дерево, больно ударившись о него локтем, когда вторая пуля угодила точно в ствол.

— Прекратить огонь! — крикнул Васильев. — Всем прекратить огонь! Говорит капитан госбезопасности Васильев. Я уполномочен вести с вами переговоры. У меня достаточно полномочий, потому что я офицер Главного Управления НКВД и прибыл сюда из Москвы.

Неизвестный не стрелял, и это обнадеживало. Бойцы полка НКВД тоже не стреляли, прекрасно слыша голос капитана. Хорошо, ситуация в какой-то мере под контролем. Осталось только уговорить сдаться этого типа. Откуда он только тут взялся в таком цивильном виде. Неужели наши где-то машину проворонили. Они проворонили, а шеф в Москве будет нам с Сергееичем плешь проедать за невнимательность и головотяпство.

— Итак, я предлагаю еще раз! — крикнул Васильев из-за дерева, пытаясь разглядеть незнакомца, который уже сместился за куст и был почти не виден. — Положите оружие на землю. Медленно встаньте и поднимите руки. Я гарантирую вам жизнь, в противном случае вы будете уничтожены. Я имею приказ из Москвы, в связи с особыми условиями, сложившимися в тылу фронта Красной Армии, живыми бандитов, оуновцев и попавших в окружение немцев не брать. Особенно если они оказывают вооруженное сопротивление.

Васильев специально говорил долго. Он прикидывал вариант броска на врага с дальнейшим обезоруживанием. «Далековато, — подумал Васильев. — Он в меня две-три пули выпустит, пока я добегу. А если продырявить ему руку или ногу? Тоже вариант, только и этот тип не дурак. Отполз так, что я его почти не вижу. Что это серое виднеется? Рукав его пиджака или штанина? Или пола пиджака, под которой ничего нет. А если я выстрелю, то переговорам конец, и контакт будет утерян. Вот работенка!»

— Я предлагаю вам жизнь! — снова закричал Васильев и уже смелее высунулся из-за дерева. — Сдавайтесь!

«Зря я тут разорался. Надо было кого-нибудь заставить отвлекать его такими вот речами, а самому на кошачьих лапах…»

Выстрел грянул неожиданно. Васильев интуитивно бросился не укрываться за деревом, а к незнакомцу. И в первую же секунду своего отчаянного прыжка увидел, как на траву безжизненно упала рука с зажатым в ней пистолетом.

— Этого еще не хватало! — зарычал капитан.

Снова труп, снова некого допрашивать и не от кого получать сведения. Что же за невезение такое! Снова, как пацану, оправдываться перед начальством.

Он шел и ругался на себя, на бандитов, на войну, на весь белый свет. Сейчас для капитана Васильева не было большей неприятности, чем застрелившийся диверсант или бандит.

Мужчина лежал на спине с вытаращенными глазами. Глаза почти вышли из орбит, потому что стрелял он под подбородок, и пуля разбила череп в верхней части. Трава и кусты были забрызганы кровью и мозговым веществом. Труп полусидел, и кровь начала заливать рубашку и пиджак. Васильев стянул тело за ноги и уложил на траву. Надо начинать работать.

К нему уже бежали бойцы из полка НКВД. Надо найти их командира и поручить осмотреть местность и определить, откуда этот человек шел.

— Куда вы, товарищ сержант? — строгий женский голос заставил Васильева обернуться. — Вы потеряли много крови, вам срочно нужно в госпиталь.

— Да, погодите вы, товарищ военврач, — отмахивался крупный сержант и все пытался обойти маленького, но упрямого лейтенанта медицинской службы.

— Пропустите его, — приказал Васильев. — Что вы хотите, сержант?

— Товарищ капитан, пока меня не увезли, я рассказать хочу. Я здесь был старшим секрета.

— Ну-ну, — поощрительно кивнул Васильев. — Откуда этот человек шел?

— В том-то и дело, что он откуда-то вылез. Он не пришел со стороны. Он откуда-то взялся прямо в низинке метрах в пятидесяти от нас.

— Где, покажите. — Васильев вскочил на ноги.

Держась за раненый бок, сержант повел его вдоль склона балки. Потом он замедлил шаг и стал крутить головой по сторонам. Васильев остановился и ждал. Трава, кусты, небольшие деревья, старая береза — все выглядело натурально.

Сержант сильно волновался, боясь потерять сознание.

— Где-то тут, — сказал он и стал ногой шевелить слежавшуюся годами сухую траву. Васильев тут же подбежал к нему:

— Стоп, вот этого делать не стоит! Вы уверены, что человек появился в этом месте?

— Да, примерно здесь, — кивнул побледневший сержант.

— Так, все! — Васильев взял сержанта за локоть. — Товарищ военврач, заберите раненого.

Сколько различных сюрпризов, оставленных фашистами и их прихвостнями, капитан Васильев повидал за годы войны, трудно сосчитать. Если тот человек в костюме неожиданно средь бела дня объявился в балке, значит, он был тут давно. Как минимум с ночи, когда оставленный Бессоновым секрет его мог запросто проморгать. Но и в кустах он все это время не сидел. Это очевидно. Его бы заметили по движениям, потому что много часов сидеть без малейшего движения человек не способен. Значит, здесь есть схрон. А схроны очень часто минируют. Сержант напрасно только что так легкомысленно начал шуровать в траве сапогом.

Приказав всем оставаться на своих местах, Васильев попросил шомпол от винтовки. С шомполом в руках он присел на корточки и стал осторожно тыкать землю. Люк замаскировать можно очень хорошо, но всегда остаются признаки, которые не скрыть, хоть ты тресни. Замаскированный люк незаметен, если идешь мимо и не думаешь о нем. Он не бросится в глаза, если о нем не знать. И даже, если ты о нем знаешь, найти его не так просто на участке в несколько сотен квадратных метров.

Васильев, передвигаясь на корточках, прощупал полосу длиной с десяток метров.

«Так, хватит, — решил он, — я удаляюсь от места, указанного сержантом. Он мог и ошибиться, но пока приходится ориентироваться на его наблюдения».

Вернувшись на исходную точку, Васильев стал прощупывать землю и двигаться в обратном направлении. И почти сразу же шомпол вошел в рыхлую листву, скопившуюся в нижней части склона, и с характерным стуком уперся во что-то твердое. «Древесина», — определил по звуку Васильев. Воткнув шомпол в землю рядом, он начал осторожно разгребать листву.

Обычная деревянная крышка, сколоченная из досок, имела несколько горизонтальных планок, на которых естественным образом скапливалась палая листва и сухая трава. А заодно и рыхлая земля, осыпающаяся с верхней части склона. Иногда делают специальные приспособления, вроде накопителей, которые при закрывании люка изнутри высыпают на него снаружи ворох листьев.

Очистив люк, Васильев стал прощупывать его края. Если люки и минируют, то только от посторонних. Но всегда таким образом, чтобы знающий человек мог разминировать устройство без особых проблем. Это означает, что люк возможно без вреда приподнять настолько, чтобы можно было просунуть туда руку.

Васильев очень осторожно приподнял люк и просунул под него руку. Тонкую стальную проволоку он нащупал почти сразу. Теперь вопрос, где мина или, что бывает чаще, обычная граната? Как правило, их устанавливают на самой крышке. Чтобы нанести максимальный урон тем, кто полезет открывать. Но бывало, ставили и внизу. Тогда жертв почти не было, зато сам схрон уничтожался практически полностью.

— Вот ты, голубушка, — прошептал Васильев, нащупав ребристую поверхность гранаты «Ф-1». Он лег на бок, занял удобное положение и стал пытаться согнуть усики предохранительной чеки. Когда ему удалось это сделать, он попросил принести ему из машины кусачки. Теперь оставалось самое опасное. Разминировать гранату или иное устройство, которое расположено внизу, он не мог. Если проволока от гранаты на крышке люка шла к другой гранате внизу, то, ослабив или перекусив ее, он неизбежно спровоцирует взрыв. Тут применяется единственный принцип — принцип выдергивания чеки из гранаты. Мину натяжного действия здесь не установишь чисто технически.

Махнув всем рукой, чтобы легли на землю, Васильев просунул руку с кусачками под люк. Щелчок, проволока ослабла и упала вниз. Используя три секунды, которые горит запал гранаты, Васильев откатился в сторону и прикрыл голову руками. Но взрыва не последовало.

Бессонов приехал, когда люк схрона был уже открыт, а Васильев осматривал его содержимое, спустившись вниз.

— Ну что там? — спросил Владимир Сергеевич, наклонившись над люком. — Отсюда он вылез?

— Больше неоткуда, — отозвался Васильев. — Он тут сидел два дня, не меньше. Я так думаю, что мы его спугнули, когда началось боестолкновение в лесу. И он залег здесь. Похоже, это и есть тот самый курьер, что приезжал за письмом, которое мы нашли у главаря в подкладке.

— Много выводов, Леша, — хмыкнул Бессонов, хотя недоверия к напарнику у него не было. Васильев опытный и талантливый криминалист. За годы совместной работы Бессонов уже привык ему верить. — Поясни.

— Видите ли, Владимир Сергеевич, — засмеялся Васильев, — Каждый человек, если он, конечно, не страдает хроническими заболеваниями, а этот явно не страдал, иначе его не послали бы с таким ответственным заданием, так вот, каждый человек обычно справляет нужду «по-большому» раз в сутки, а «по-малому» в среднем три-пять раз в день. Питался он тут нормально. Есть запасы и спиртного, и воды, и пищи. А свой кал он прикапывал у стены, хотя запах все равно улавливается. Ну, еще и количество съеденных консервов. Вот они, пустые баночки. Примерно двухдневный рацион взрослого мужчины.

Бессонов спустился по деревянной, грубо сколоченной лестнице в схрон и огляделся. Двухъярусные нары справа и у дальней стены. Значит, рассчитан он на четверых. Стол в центре, грубо сбитая лавка, фонарь «летучая мышь» на опорном столбе, поддерживающем крышу всего строения.

— Давай заканчивай здесь, я осмотрю тело и личные вещи, — приказал Бессонов и полез наверх.

Когда Васильев, закончив осмотр схрона, с бумажным пакетом выбрался наверх, Бессонов сидел с задумчивым видом возле тела убитого. Васильев опустился рядом, разглядывая разложенные на плащ-палатке вещи.

— Схрон можно взрывать, я там закончил, — сказал он. — Ничего существенного, кроме немецкого происхождения некоторых консервированных продуктов, да окурки советского производства, в том числе, судя по номерам на мундштуках, довоенные. А это что такое?

Васильев взял с брезента половинку немецкого идентификационного медальона и повертел в руках. Этот обломок находился в портмоне убитого вместе с паспортом на имя Станислава Адамовича Шевчука, несколькими советскими купюрами разного достоинства и различной мужской мелочью — расческой, носовым платком, перочинным ножиком, связкой из трех дверных ключей.

— Это было у него? Интересно, зачем он носит в кармане половинку немецкого посмертного медальона?

— Единственное, что мне пришло в голову, — ответил Бессонов, — это медальон кого-то из его родственников, кто служил в вермахте и погиб в этих местах. Одна половинка, соответственно, с телом, вторая у него.

— Да, но тогда вопрос: зачем ему половинка посмертного медальона, даже если он принадлежит его убитому родственнику? Странная сентиментальность, учитывая, что он не немец.

— Паспорт может быть поддельным, — напомнил Бессонов.

— Я даже уверен, что паспорт поддельный. По лицу видно, что он славянин. Так зачем он немецкий медальон с собой носил? — Васильев повертел в руках обломок.

Работа по установлению личности убитого возле схрона заняла два дня. Проверяли по приметам, сличали фотографии, которые были в разыскных и следственных делах предателей и пособников. Шаров все это время сочинял и отправлял запросы и уведомления. Запросы отсылались в отделы контрразведки соединений, в территориальные органы НКВД Украины и Белоруссии. На вторые сутки стали приходить ответы. Чаще всего сведения были неинтересными. В убитом опознавали погибшего раньше или того, кто находится за линией фронта. И по разведданным, там в настоящий момент и должен находиться. Такие ответы рождали новый ворох справок и сообщений по уточнению, перепроверке, рассмотрению возможности нахождения того или иного лица в Ровенском районе в мае текущего года.

Поручив всю работу по переписке и сверке учета местным органам, Бессонов стал разыскивать тех, кто совсем недавно, в годы оккупации, активно работал в советском подполье. Майор Воротников подготовил ему список партийных и советских активистов, кто остался в живых и сейчас работал на местах. Неожиданно повезло: в Ровно прибыл по делам руководитель партийной организации Механического завода из Тернополя.

Невысокий, жилистый мужик с глубоко впавшими щеками и быстрыми глазами ждал в кабинете Воротникова. Когда Бессонов и Васильев вошли, он поднялся и уверенно протянул им свою руку. Чувствовалось, что это сильный и непоколебимый человек. Звали его Глеб Иванович Морозов. Он держался и разговаривал, как хозяин дома, как человек, который чувствует за собой право отвечать за все, что происходит на его земле.

— Фотографии? — попросил Морозов. — Дайте фотографии. Только лучше все же в морг съездить. Не переживайте, я не красная девица, повидал за годы работы в подполье и в партизанских отрядах всякого. Брезгливостью страдать до самой смерти теперь не буду.

Васильев стал рыться в папке, как будто выискивал нужные фотографии для предъявления. На самом деле он давал напарнику возможность расспросить гостя о его подпольной работе в годы оккупации.

Морозов отвечал охотно. Он мало говорил о себе, больше уделял внимания обстановке, работе других людей. Назывались фамилии, позывные отрядов и подпольных ячеек. Чувствовалось, что Глеб Иванович знает об этом не понаслышке.

— Ну, давай, — Бессонов взял у Васильева несколько фотографий убитого, сделанных на поляне возле схрона.

Морозов прищурился, чуть отстранил руку со снимками и стал разглядывать человека. Наконец он хмуро бросил фото на стол и посмотрел на оперативников.

— Я его узнал. Смерть, конечно, не красит, но узнать можно. Это Нечипоренко. Игнат Нечипоренко — предатель и провокатор. Много крови на его руках, очень много. Значит, достала и его смерть? Жаль, что так! Его судить надо было всенародным судом. А потом публично повесить.

— Он из ровенских?

— Нет, — Морозов покачал головой. — Сказывал, что окруженец, пробивался к своим. Вроде бы даже капитан Красной Армии. У нас его никто до этого не знал. Горел желанием сражаться в партизанском отряде, а у нас тут голод был на умеющих воевать, имеющих военное образование. А тут сразу красный командир.

— Он говорил о себе что-нибудь? Из какой части, откуда родом, в каком бою попал в окружение?

— Да, говорил, что родом из-под Краснодара, а насчет остального я не особенно помню. Я только потом, когда стало ясно, что Нечипоренко предатель, догадался, что говор у него не краснодарский. Думаю, он вырос где-то здесь, на Западной Украине.

— А как вы узнали, что Нечипоренко предатель? — с интересом спросил Васильев.

— Сначала несколько провалов в городах. Сомнения были насчет многих, кто был на связи с этими подпольными группами. Он тоже там фигурировал. А потом его кто-то из наших видел с немцами. Тогда сомнения стали серьезнее. Мы стали проверять многих, в том числе и Нечипоренко, но он исчез. Кто-то сказал, что видели его здесь, под Ровно, в Белорусском Полесье. Один из красноармейцев, которому удалось бежать из лагеря, сказал, что видел там похожего по описанию провокатора.

После опознания в убитом Нечипоренко дело пошло быстрее. Через два часа в кабинете Воротникова появилось разыскное дело на гражданина Нечипоренко Игната Олеговича, 1903 года рождения, уроженца Брянской области, из служащих, бывшего старшего лейтенанта инженерно-саперных частей Красной Армии. Дело было заведено еще несколько месяцев назад на основе данных, полученных в Белоруссии, а также на основании захваченных архивов гестапо. Оттуда и появились фотографии Нечипоренко. И в фас, и в профиль, и даже на фоне виселицы в обнимку с эсэсовским офицером.

— Нечипоренко Игнатий Олегович, он же Нечитайло Охрим, он же Селиверстов Алексей Николаевич. Попал в окружение или перешел на сторону врага при невыясненных обстоятельствах. Завербован гестапо в октябре 1941 года. Проходил по немецким документам под псевдонимами Левченко, Инженер, Садовник. По непроверенным данным до февраля 1942 года проходил обучение в разведывательно-диверсионной школе в районе Люблина. С лета 1942 года активно использовался гестапо для засылки в партизанские отряды на территории Украины и Белоруссии, внедрялся в подпольные ячейки, а также для выявления подполья в лагерях военнопленных.

— Крепкий кадр, — констатировал Бессонов. — Он ведь наверняка оставлен здесь немцами для работы в нашем тылу.

— Намек понял, — недовольно пробурчал Васильев. — Но я и так сделал все, что мог. Разве что за руку его не успел поймать.

— Ладно тебе, — отмахнулся Бессонов и обратился к Воротникову. — А ведь интересно, что этот Нечипоренко объявился именно здесь, хотя наследил на большой территории. Значит, если его оставили немцы, тут что-то готовится. Кстати, с финалом его карьеры что связано?

— По нашим данным, Нечипоренко засылался в партизанский отряд «Мирон», действовавший в районе Ковель — Пинск. Отряд создавался перед отступлением наших частей из работников партийного и советского аппарата и инструкторов ОСОАВИАХИМа и до 1943 года вел активную борьбу с фашистами. Отряд был разгромлен осенью 1943 года после засылки в него Нечипоренко под видом советского офицера, бежавшего из концлагеря. Нечипоренко действительно провел три месяца в указанном им лагере и знал расположение бараков, фамилии и прозвища надзирателей, особенности содержания пленных и многое другое. Именно эти сведения и способствовали тому, что ему в отряде поверили.

— Кто-то выжил из отряда «Мирон»?

— Нет, погибли все. Выжившие есть из числа отправленных на Большую землю раненых, но это было еще до прихода в отряд Нечипоренко. Те свидетели показаний против него дать не смогут.

— Свидетелей он не оставлял, — проворчал Васильев.

— Это еще не все, — продолжал Воротников. — «Мирон» имел хорошую связь с другим отрядом — «Мститель». У них на счету несколько совместных успешных операций. Летом 43-го они даже базировались рядом, в Пинских лесах. Отряд «Мститель» также почти полностью погиб зимой прошлого года.

— Опять ни одного свидетеля? — спросил Васильев. — И снова след Нечипоренко?

— Мы проверяли, у нас есть все основания полагать, что расположение отряда было выдано немцам предателем. А если учесть, что «Мирон» погиб по вине Нечипоренко, то следом за ним та же участь могла постигнуть и второй отряд. Кстати, я сказал «почти» весь отряд…

— Почти? — чуть не подскочил на стуле Васильев. — Кто же выжил?

— Да, кто? — спросил Бессонов. — Это может быть важно для определения связей Нечипоренко.

— Вы его знаете. Это начальник Загорского отдела милиции майор Коваленко. Он чудом остался жив и то только потому, что в ту ночь находился на задании.

— И он был знаком с Нечипоренко? — тут же спросил Бессонов.

— Нет, на этот счет мы его уже допрашивали. Да и Нечипоренко к отряду «Мститель» отношения не имел. Мы полагали, что он его сдал гитлеровцам вместе с «Мироном», так сказать, в одной связке.

— А Коваленко местный?

— Да, он еще до войны был участковым милиционером в Житомирской области. Кстати, на хорошем счету, принципиальный. Ну а после освобождения этих районов его здесь и оставили. Потому что и людей знает, и местность ему знакома. Да и сотрудников не хватало, вот его и оставили в кадрах, хоть и без руки он. Оперативником трудно работать калеке, а он — руководитель, головой больше работать должен.

Глава 5

— Ну что, Боря? Не соскучился без меня? — Васильев вошел в кабинет и жестом отпустил конвойного.

— Куда вы все запропастились? — Якуба смотрел на московского капитана умоляющим взглядом. — Я не знал, что и думать.

— А что тебе переживать? — Васильев устало опустился на стул и потер ладонями лицо. — Нас не будет, другие придут, начнут с тобой работать. Без надзора не останешься, не переживай.

— Да я не об этом переживаю! — разозлился Якуба и стукнул себя кулаком по колену так, что сам сморщился.

— Я понял, — отозвался Васильев, скрывая улыбку. — Ладно, давай, на чем мы с тобой остановились в прошлый раз?

Вытащив из сейфа папку, капитан просмотрел несколько листов, взял чернильную ручку и сосредоточенно наморщил лоб. Якуба медленно, изо дня в день раскрывал секреты своего руководства, о которых знал. Парень был хитер, все сразу не рассказывал, выдавал порциями, чтобы интерес к нему не пропал. Интуитивно, наверное, понимал, что как только иссякнет к нему интерес у московских оперативников, передадут его старому унылому следователю, который за неделю подготовит все документы и отправит дело в суд. А там… Даже подумать страшно.

— Это было еще в апреле, — покусывая костяшки пальцев, хмуро рассказывал Якуба. — Да, в середине апреля было. Я стоял у дверей и следил, чтобы не вошел кто-нибудь посторонний. Там собрались почти все наши командиры из Ровенского района. На том совещании как раз говорили, что должен прибыть большой человек из-за линии фронта к нам сюда. Еще говорили…

— Не перескакивай, — строго перебил Якубу Васильев. — Что за человек из-за линии фронта должен прибыть, как зовут, с какой целью?

— Как зовут, я не слышал, может, и говорили там, но я не слышал. Кто-то, кто наши условия здесь знает, чуть ли не из местных, что ли, но в больших чинах в ОУН. Он должен был помочь в организации какой-то большой операции против советских, так они говорили. А что конкретно замышляют, я даже и близко не знаю. Хоть режьте.

— Ладно-ладно! Не зарывайся, — оборвал Якубу Васильев, сосредоточенно скрипя пером по бумаге. — Давай вспоминай, что об этой операции еще говорили. Может, сроки какие называли, места: город, село, район?

— Да, название слышал! — обрадовался Якуба тому, что вспомнил. — Они говорили, что наступит красный восход. Не в смысле, что восход на небе будет ярким, это у них название такое. Вроде как они с этим названием между собой в обсуждении играют. Да, операция «Красный Восход».

Васильев аккуратно положил ручку на подставку, посмотрел на испачканный чернилами палец и стал тереть его промокашкой. Якуба возбужденно покусывал губы и ерзал на стуле. Ему очень хотелось рассказать еще что-нибудь важное, но он действительно больше ничего не знал.

А может, паренек начал просто выдумывать, чтобы набить себе цену? Такое опасение у капитана тоже было. Потому в контрразведке принято перекрестно проверять все получаемые сведения, прежде чем делать выводы и строить на их основании прогнозы. Ошибка и легковерие могут стоить очень дорого.

— «Красный Восход», говоришь? — разглядывая свой испачканный палец, негромко повторил Васильев. — Кто это может подтвердить? Вот этот может?

Он вытащил из кармана несколько фотографий Нечипоренко и бросил их на стол перед Якубой. Парень взял фотографии, принялся рассматривать.

— Не знаю. Это вроде их связной какой-то особый. Они его Чумаком называли. Мне показалось, что наши этого Чумака побаиваются. То ли он и не связной вовсе. А может, он присматривать за нашими с той стороны приставлен, и наши об этом знают.

— Часто он отлучался надолго?

— Он, как бы вам сказать… не отлучался, он появлялся у нас редко, и всегда наши очень нервничали. Но и ждали его. Может, он новости какие привозил, а может, приказы от тех, из-за линии фронта.

— Василь Маркович, почекай, я до тебе! — Худой, невысокий мужчина в латаной-перелатаной военного образца куртке из непромокаемого материала отделился от темной стены в переулке и подошел к Коваленко.

— Чего тебе, Михай? — устало спросил майор. — Если дело, приходи завтра в отдел милиции, поговорим. Или снова шпионов ловишь?

— Ось все ви смиетеся, а я правда хотив розповисти про подозрительного чоловика.

— Михай, давай завтра, а? — засмеялся начальник милиции.

— У мене е фотография!

— Черт бы тебя побрал, Михай. — Коваленко отошел к стене дома, где было потемнее, куда не светила ущербная луна, и стал слушать.

— Жинка заявилася у нас. Очи дурни, ходить по кладовищах, биля братських могил солдатив.

— И что? Какая-нибудь вдова?

— Вона не вдова, — со странной усмешкой покачал головой мужик. — Каже, що могилу сина шукае, загинув вин у ней в 41-м роци в цих мисцях або ще де. От и блукае по всий Украини, шукае його могилку.

— Михай, горе сейчас по всей стране, — устало махнул рукой Коваленко. — Может, она помешалась на этой почве. Ее пожалеть надо. Собрал бы сельчан, хлеба ей дали на дорожку…

— Хлиба? А ти подивися, Василь, на це! — Михай вытащил из кармана носовой платок, в который было что-то аккуратно завернуто. Под удивленным взглядом начальника милиции Михай вынул и протянул ему мятую, истертую фотографию.

— Что это? — Михай тут же щелкнул самодельной солдатской зажигалкой и поднес ее ближе к снимку. — Женщина? В немецкой форме? С немецкими офицерами на фоне расстрелянных людей. Что это, Михай?

— А це вона и е. Та сама жинка. Я ие видразу дизнався, як тильки побачив. Тильки волосся у неи седоваты. так зморшок на обличчи бильше стало.

— Откуда у тебя эта фотография, старый хрыч? — хмуро спросил Коваленко и стал озираться по сторонам. На улице было безлюдно и тихо.

— А ти забув? — прищурился Михай. — Всю родину мого брата тут каратели розстриляли. А командував ними он той офицер з цигаркою в роти. Коли у нас гестапо втекло, багато чого за витром литало, всяких папирцив багато було. И фотографий теж. Я тоди порився, пошукав в тий будивли, и попалася мени на очи ця фотография. Ось и берези, може, зустринеться вин мени.

— Ты хочешь сказать, что это она здесь бродит? — проговорил Коваленко.

— Вона це. Ти влада, я тебе и принис фотографию. Розберися. Мени все одно тоби нести або в НКВД. Ворог вона, винюхуе тут щось. Зло замишляе против народу.

— Ты прав, старик, — наконец согласился Коваленко. — Правильно поступил! Смотри, никому ни слова. Может, у нее тут помощники есть, другие враги, затаились и ждут, как гадюки, чтобы укусить побольнее.

Привычно прикурив одной рукой, Коваленко сунул спички в карман. Человек быстро привыкает ко всему, даже к собственному увечью. Вроде правая рука осталась, без левой все не так сложно, а вот нет ее, и — худо. Но научился Василь Маркович обходиться одной рукой. И картошку почистить мог, и прикурить, и лучины нащипать. Одинокому человеку в доме помощи ждать не от кого. Вот сам и учишься всему.

Коваленко поправил пустой рукав, заправленный под форменный ремень, и не спеша пошел по кладбищу. Там, на южном конце погоста была большая братская могила красноармейцев и командиров, погибших в боях этой весной. В начале мая школьники поправили заборчик, побелили памятник, высадили вокруг простенькие цветы. Военком обещал сделать список погибших для школьников. А те собирались своими руками изготовить деревянные таблички и выжечь на них фамилии похороненных в братской могиле. Сейчас у заборчика стоит жестянка, на которой вкривь и вкось написаны фамилии тех, о ком знали. Некрасивая жестянка, но у военкома много других дел, и школьники ждали.

— Вон она, товарищ майор, — подошедший парень в кепке, надвинутой низко на лоб, кивком указал на сгорбленную женщину, бредущую между могилками.

На ней была черная, протертая до дыр меховая безрукавка, толстый платок, постоянно сползающий с головы и обнажающий спутанные поседевшие волосы. Шаркая по земле растоптанными, не по размеру, солдатскими ботинками, женщина обходила могилу за могилой и вглядывалась в таблички. Она гладила каждый памятник, проводила по камню или металлу пальцами, и выглядело это так трогательно, по-матерински, что Коваленко невольно подумал, что старик Михай ошибся. Много сейчас, когда война откатилась дальше на запад, бродит бездомных, нищенствующих, тех, кто просто ищет пропитания и крова над головой, тех, кто разыскивает пропавших родственников. Живых или погибших. И таких вот несчастных, тронувшихся от горя умом тоже хватало. Хотя все это можно проверить и очень даже легко.

Майор, неторопливо покуривая, шел следом за женщиной, сокращая расстояние. Она ни разу не обернулась, хотя могла слышать его шаги, хруст веток под ногами.

Вот женщина добрела до братской могилы и остановилась возле жестянки с именами. Стала читать. Она водила пальцем и шевелила губами, как это обычно делают малограмотные люди.

— Здравствуй, мамаша, — сказал Коваленко, остановившись в двух шагах от бродяжки.

Женщина медленно повернулась, посмотрела на милиционера в форме.

— И вам доброго денечка, — тихо ответила она, чуть поклонившись.

— Есть у тебя, мать, документы какие-нибудь? — строго спросил майор.

— Есть, батюшка, а как же, — снова кивнула женщина, сохраняя в глазах привычную скорбь.

Она сунула руку за пазуху, извлекла оттуда маленький сверток — грязный клетчатый носовой платок. Коваленко наблюдал, как женщина разворачивает свое богатство. Под мятым паспортом сложены несколько советских купюр и дойчмарок, какая-то метрика с протертыми сгибами. Наверное, свидетельство о рождении. Еще там были продуктовые карточки, кусок зачерствелого хлеба и бумажный пакетик, который совсем растрепался, в нем виднелись детские волосы. Многие женщины так делали — оставляли на память волосы своих детей после первой в их жизни стрижки.

Коваленко взял протянутый ему паспорт и раскрыл его. Документ был в таком состоянии, что женщину давно пора было наказать за такое обращение с паспортом гражданки СССР. Он явно не один раз побывал в воде, его мяли и трепали. Фотография была подпорчена, половина надписей не читались. Наверное, женщину жалели милицейские патрули и после проверки документов отпускали. А может, и не проверяли вовсе.

— Плетнева Мария Ивановна, 1900 года рождения, — с трудом разобрал Коваленко. Махнув рукой, он подозвал двух милиционеров и приказал доставить гражданку Плетневу в отдел.

К начальнику милиции задержанную ввели через полтора часа. Держалась Плетнева уверенно, Коваленко даже удивился самообладанию женщины. Да, если приглядеться, ей действительно можно дать 44 года, хотя, если глянуть мельком, скажешь, что видел пожилую женщину. А ведь ни особенных морщин, ни старческой кожи. Только седина в волосах, потухший взгляд и эта ветхая одежда, которая как раз и сбивает с толку.

А если присмотреться к фото, которое принес Михай, и сличить его с задержанной, можно увидеть определенное сходство. Та же манера поворачивать голову, смотреть вдаль, чуть щуря один глаз. И этот чуть опущенный вниз уголок рта.

— Как вас зовут? — спросил Коваленко.

— Мария, — тихо ответила женщина, старательно отводя глаза. — Мария Ивановна.

— Чей это паспорт? — резко спросил Коваленко и бросил документ на стол.

— Мой, — заверила Плетнева. — Я столько прошла пешком, искала могилку сына, и под дождь попадала, и в реке тонула — что только со мной не случалось.

— Хорошая вы актриса, — засмеялся майор и вытащил из папки фотографию, которую ему передал Михай Трубач. — На этой фотографии сходство с вами намного больше, чем на фото в вашем паспорте!

— Я не понимаю вас, товарищ начальник, — ответила женщина и опустила плечи. Она взялась теребить платок, из глаз готовы были покатиться слезы.

— Не надо устраивать здесь спектакль, — спокойно сказал майор. — Чтобы не терять зря время, я вам сам расскажу. Эта фотография, как и другие ей подобные, а еще документы из архива гестапо, которые не успели вывезти немцы, попала в наши руки. Я знаю, кто вы такая, доказательств вашей деятельности против нашей страны достаточно, чтобы поставить вас к стенке. Вы не Мария Плетнева, вы Алевтина Стоцкая, уроженка города Львова. Могу напомнить, как вы, чтобы не попасть в списки женщин, угоняемых в Германию, выбрали путь предательства и стали добровольно сотрудничать с гестапо. Сначала в лагере смерти Лисиничи под Львовом, потом в местном отделении гестапо. Вы передали костоломам из СС десятки подпольщиков, сотни людей пошли на смерть только потому, что они были заложниками, их отбирали по спискам тоже вы. В вашем досье много такого, за что вам в Советском Союзе грозит высшая мера наказания. Ну, будете говорить? Или вам нужны свидетели?

— Да, я Стоцкая, — тихо ответила женщина, опустив голову. В ее голосе больше не было слабых ноток. — Можете меня расстрелять, но я не скажу вам ни слова. Расстреливайте! Будь у меня еще одна жизнь, я снова бы потратила ее на борьбу с большевиками.

— С какой целью вы заброшены сюда? Вы ведь ушли вместе с немцами на запад.

Женщина молчала, глядя в пол холодным взглядом. Коваленко спрашивал, но Стоцкая будто не слышала его.

Майор закурил одной рукой и, поднявшись из-за стола, прошелся по кабинету. Задержанная даже не следила за ним взглядом. Отчаялась или так сильна ее воля? Майор подвинул стул и сел рядом с арестованной, забросив ногу на ногу. Он заговорил снова, но уже иным тоном.

— Вы хорошо держитесь, Алевтина Николаевна. Уважаю. Вам просто повезло, что вы попали ко мне, а не сразу в НКВД. Тут сейчас работает оперативная группа из Москвы по националистическому подполью. Вы бы им очень сгодились. Но человек, который вас опознал на улице, был моим доверенным лицом и пришел сначала ко мне. Привет вам от Карла Биттнера. Я вижу, что вы в самом деле оказались на советской территории не по своей воле. Иначе бы вы знали пароль.

— Кто вы? — холодно спросила Стоцкая, недоверчиво посмотрев на майора. — Не надейтесь, что эта дешевая провокация у вас пройдет.

— Это не провокация, это ваше везение, — усмехнулся Коваленко. — Я вам ничего доказывать не буду, мне нужно только ваше согласие на сотрудничество и ничего больше. В этом случае я вам помогу легализоваться, а вы станете работать на меня и на тех, кого я представляю. Для вас это хороший выход, потому что, попади вы в руки НКВД, я еще раз повторюсь…

— Я знаю, что меня ждет, попади я в руки НКВД, — ответила женщина.

— Ну, вот и отлично. Сегодня вас не отпустят, незачем вам мотаться по нашему маленькому городу, где все друг друга в лицо знают. Завтра я вас отправлю в надежное место, потом мы вам сделаем документы, устроим на работу в хорошее место, где нам очень нужны свои люди. Слишком большие потери за последний месяц. Не хватает квалифицированных кадров. Вы согласны работать в подполье?

— И вы так легко посвящаете в свои тайны незнакомого человека и предлагаете ему вступить в борьбу против советского строя? Не боитесь?

— Нет, не боюсь, — усмехнулся Коваленко. — Во-первых, вам никто не поверит. Вы страшный враг, если ознакомиться с вашим досье. Ваши слова против меня будут выглядеть как попытка очернить власть. А, во-вторых, у меня такая репутация, что простым наветом ее не запятнать. У меня две государственные награды за борьбу в подполье и в партизанских отрядах. Не советую даже пытаться выдать меня. И себя не спасете, и умрете гораздо быстрее, чем до вас доберется правосудие. Это не угроза, просто я здесь хозяин, царь, бог и отец народа. Учтите это. Итак, вы согласны?

— Да, согласна.

— Расскажите, как получилось, что вы остались на советской территории, чего вы добивались, изображая помешанную?

— Та часть, с которой мы отходили на запад, попала под удар штурмовиков на рокадном направлении. Вся техника, очень много солдат остались на дороге и в поле, куда многие пытались бежать. Я, контуженная и грязная, два дня пролежала в луже. Пока, наконец, не пришла в себя. А тут советские танки. Вот так и осталась.

— И что вы планировали делать здесь? Какова ваша цель?

— Фронт мне не догнать, да и доказывать там пришлось бы очень долго, кто я и почему так стремлюсь за линию фронта. Я избрала другой путь. Может быть, не такой быстрый, но зато очень эффективный. Я не просто бродяжничала. Я собирала сведения о дислокации советских частей на Украине, о военных и гражданских складах и объектах, данные о военных перевозках. Что-то уже устарело, но многое еще имеет ценность.

— Хорошо, Алевтина Николаевна, я вас пока устрою на склад товарной станции Глинск-Загура. Потом мы переведем вас в Ровно. Мне нужно время, чтобы помочь вам пройти проверку и получить настоящие документы.

— Обстановка в области не из легких, — хмуро рассказывал майор Воротников, стоя с указкой у старой карты. — На перегоне Ровно-Костополь обнаружена взрывчатка. Ее не успели заложить под полотно, бандитов спугнул патруль. А вечером того же дня через перегон должен был проследовать литерный военный состав. В Малой Мощанице был обстрелян гарнизон. Для нападения банда националистов использовала не только стрелковое оружие, но и 50-мм минометы немецкого производства. Обследование района вывело на склад немецкого оружия в десяти километрах от места нападения. Очевидно, что минометы были взяты оуновцами именно оттуда. В Варковичах убито двое милиционеров. Их застрелили неизвестные при попытке проверить документы. В Загоре зверски убит активист, бывший партизан Михай Трубач.

— Почему вы считаете, Глеб Иванович, что это дело рук националистов? — спросил Бессонов.

— На рукавах двух убитых бандитов были нашивки. И почти в каждом случае на месте акции были оставлены листовки. Вот, посмотрите, — Воротников стал выкладывать на стол мятые, местами порванные листки бумаги самого разного размера. — Националистическое подполье активизировалось. Несмотря на понесенные потери, они все еще сильны, видимо, вербуют в свои ряды новых сторонников. Кстати, Владимир Сергеевич, вы установили личности уголовников, которые стреляли в нас в день вашего приезда? Мне доложили, что данные о них из милиции поступили.

— Пока ничего интересного, — отмахнулся Бессонов. — Если будут новости, мы вас поставим в известность в обязательном порядке. А что это за Михай Трубач? Это же район майора Коваленко.

— Я получил от него информацию и послал туда людей, — вздохнул Воротников. — Очень плохо, когда случается такое. Это работает против нас. Люди не чувствуют себя защищенными, появляется видимость безнаказанности националистов. Было бы проще отстреливать их, но тогда мы не будем в полной мере получать нужные нам сведения. У нас не будет возможности вести оперативные разработки.

— Нет, об огульном уничтожении не может быть и речи, — покачал головой Бессонов. — Давайте не будем впадать в уныние, а вернемся к последним событиям. Очень часто в нашей работе большую роль играют мелочи. И с одной такой мелочью нам предстоит разобраться. Покажи, Леша.

Васильев полез в нагрудный карман и достал оттуда небольшой бумажный пакетик. Из пакетика выложил на стол половинку немецкого идентификационного медальона, найденного в портмоне убитого Нечипоренко.

Все склонились над столом. Только старший лейтенант Шаров, глянув на медальон, тут же вскочил на ноги.

— Виноват… — возбужденно проговорил он, — на секунду.

Воротников открыл было рот, но не успел сделать замечание подчиненному, только виновато посмотрел на москвичей. Вот, мол, какая молодежь. Учишь, учишь, а все одно эмоциями живут. А для работы эмоции ох как вредны…

Офицеры понимали, что Шаров не просто так сорвался с места. Какая-то идея ему в голову пришла, что-то он такое вспомнил, что заставило его нарушить субординацию.

Вернулся Шаров с небольшой коробкой из-под немецких сухих пайков. Поставил ее на стол, отодвинув в сторону бумаги.

— Это всякая мелочь, которую мы собрали с помощью солдат из полка НКВД в районе боестолкновения с бандой в Здолбуновском массиве, когда было найдено письмо.

Шаров стал выкладывать на стол содержимое.

Трое офицеров смотрели на окурки немецких сигарет, завернутые в клочки бумаги, огрызки сухарей, раздавленный спичечный коробок Балабановской фабрики, пистолет «ТТ» и несколько стреляных гильз, обломок немецкой подковки с сапога… Наконец Шаров торжественно поднял над столом, держа двумя пальцами, половинку идентификационного медальона.

— Вот, я сразу вспомнил, — заговорил он. — Вы-то не видели этой мелочи, с ней эксперты работали. «ТТ», например, по номеру установить пытаемся, кому он принадлежал и как мог оказаться здесь в руках бандитов.

— Ну-ка, дай. — Васильев прервал объяснения старшего лейтенанта, отобрал у него медальон и положил рядом с первой половинкой.

Первым делом проверили стык на изломе. Две половинки подошли друг к другу идеально. И уж конечно, совпали текст и цифры. Никаких сомнений не было, что это две части одного и того же медальона. Вряд ли нужно устанавливать судьбу шутце[6] Отто Ланге, которому принадлежал этот медальон. Скорее всего, гниют останки солдата где-то, присыпанные землей, а медальон его решили использовать как пароль.

— Ну, вот вам и ответ, — кивнул Воротников удовлетворенно, — на вопрос, который так долго всех мучил. Очевидно, планировалась встреча с Нечипоренко. Он должен был забрать письмо и переправить его за линию фронта по их каналу.

— Наверное, даже понятно, — добавил Васильев, — почему половинка медальона валялась в траве, а не лежала в кармане убитого главаря банды. Он выбросил «пароль» подальше, чтобы не навести на след. Тогда второй вопрос, на который ответа нет и не будет. Почему Нечипоренко не выбросил свою половинку медальона, когда собрался стреляться?

— М-да, — пробормотал Бессонов, — «не успел» прозвучит глупо. Что человек с такой подготовкой, как Нечипоренко, забыл про «пароль», тоже не очень верится. Но, очевидно, иного объяснения мы не получим. Ладно, будем считать, что с медальонами мы разобрались. Надо продолжать отрабатывать связи Нечипоренко в Ровно. Он мог работать с кем-то из своих старых соратников. А теперь давайте вернемся на минутку к гибели Михая Трубача в Загоре. Глеб Иванович, когда ваши люди вернутся оттуда, сообщите, что они выяснили.

— Почему вас так заинтересовал этот случай? — удивился Воротников.

— Не знаю, как и объяснить, — Бессонов поднялся, кивнул Васильеву, подошел к двери и снял с вешалки свою фуражку. — Активистов, бывших партизан, милиционеров, бывших фронтовиков в Ровенской области живет не один, не два и не десять. Есть наверняка и военнослужащие, что находятся в краткосрочном отпуске у родных. И все-таки убит именно Михай Трубач. Как-то не похоже это убийство на террор против сторонников советской власти. Всего один случай. В Загоре.

Было уже далеко за полночь, когда обложившемуся разыскными делами майору Воротникову дежурный принес стакан крепкого чая. В здании Управления НКВД было тихо, и от этого очень чувствовалась напряженная тишина ночной улицы за окном. Именно напряженная тишина, от которой люди не знали, чего ждать. Тишина, которая болью приросла к телу еще со времени фашистской оккупации. Комендантский час, изредка мерный шаг немецких патрулей. Иногда звуки проезжающих машин или мотоциклов, и снова неестественная тишина большого города. И ночной город, сжавшийся по углам, квартирам и подвалам, вздрагивал в этой ночи от автоматных очередей. Каждый думал, что вот еще кому-то не повезло. Еще кого-то нашла смерть.

И сейчас почти такая же тишина на улице. Люди боятся в такое время выходить из дома. Нет фашистских патрулей, но есть бандиты, оуновцы. И снова нет-нет, да раздадутся в ночи выстрелы. И снова вздрогнет город и подумает, что еще кого-то сегодня не стало.

Когда в коридоре вдруг раздались быстрые решительные шаги, Воротников понял, что случилось что-то важное.

— Хорошо, что вы еще здесь, Глеб Иванович. — Вошедший Бессонов бросил фуражку на край стола и почти упал на стул.

— Что случилось? — Майор отодвинул стакан с чаем и потянулся к пачке папирос.

— Я получил информацию, — покусывая губу, ответил Бессонов. — Оперативную информацию, так что уж вы не пытайте меня про источник. Один очень опытный и знающий человек, я бы назвал его старым хирургом, видел культю ампутированной руки начальника Загорской милиции Коваленко.

— Ну и что? — Рука Воротникова замерла с зажженной спичкой.

— А то, — устало продолжил Бессонов. — Операцию по удалению руки делал не советский врач. И не в советском госпитале.

— Вы хотите сказать, что…

— Это не я, — дернул плечом Бессонов. — Это старый хирург. По тому, как натягивалась кожа, как сшивалась, ну и еще по ряду признаков он считает, что операцию делал немецкий врач. Видите ли, Глеб Иванович, у них, у хирургов, тоже есть свои традиции, свои научные школы. И одни и те же операции, тем более такие сложные, делаются в принципе одинаково, но разными приемами. Методика разная.

— Вот так, значит, — Воротников все же прикурил и бросил спичку в пепельницу. — Если бы мне Шаров такое заявил, я бы не поверил, но ваш опыт… Черт побери, мы же его проверяли. Или все же есть оправдание вашим выводам?

— Давайте рассуждать, Глеб Иванович, — Бессонов поднялся со стула и стал ходить по кабинету. — Об участии в партизанском движении Коваленко мы знаем мало. Да, есть люди, которые помнят, что он воевал в отряде «Мститель», кто-то даже видел его там в начале 42-го года. Есть два представления на награды, направленные в 42-м и 43-м годах в Москву. Но у нас нет ни одного свидетеля, который бы лично участвовал с Коваленко хоть в одной операции, кто спал бы с ним вместе в землянке или ел из одного котелка. Это первое. Второе, мы имеем сейчас начальника милиции, который нормально выполняет свои обязанности, но отличается странным поведением. Он все время хочет показать, как он заботится о народе, что для него люди — главное в жизни.

— Ну, Владимир Сергеевич, вы тут палку явно перегибаете, — не очень весело улыбнулся Воротников. — Это же хорошо, что у него такие ориентиры в жизни.

— Хорошо, но он их как-то странно выпячивает. Постоянно, как будто хочет создать о себе представление. Глеб Иванович, — Бессонов неожиданно остановился и повернулся к майору. — А почему Коваленко при его заслугах и должности не член партии?

Воротников смотрел на капитана и молчал. Эта мысль ему в голову не приходила и сейчас показалась неожиданной и довольно странной. Коммунистическая партия всегда брала в свои ряды наиболее достойных, тех, кто способен повести за собой, кто был образцом в работе, в быту и в борьбе. По сути, Коваленко и был таким человеком, если на время опустить замечания Бессонова.

— Интересно, — сказал наконец майор, — я, не афишируя нашего интереса, осторожно наведу справки в обкоме партии. Давались ли рекомендации Коваленко, предлагали ли ему вступить в ряды КПСС?

— Да, обязательно наведите справки, Глеб Иванович. И непременно осторожно и не афишируя нашего интереса. И третье, на что я хочу обратить внимание, что меня беспокоит. Речь идет о гибели Михая Трубача. Именно в районе Коваленко не совершено до сих пор ни одного выступления националистов. В каждом районе провокации, террористические акции, а у Коваленко только случайно разгромленная банда, которая неизвестно кого ждала, да один убитый активист. Но потом мы узнаем, что банда ждала курьера с паролем для передачи послания за линию фронта. Согласитесь, что для такой встречи выбран самый тихий район вокруг Ровно. А теперь еще раз о руке Коваленко. По отдельности вроде бы ерунда, каждый факт можно оспорить и объяснить, а все вместе — это уже серьезно, Глеб Иванович, слишком много совпадений. И потом, я своим информаторам привык верить, я не пользуюсь недостоверными и неточными сведениями.

— Ну, что же, — Воротников кивнул. — Придется установить за Коваленко негласное наблюдение.

Сберкасса в Белой Кринице, что неподалеку от Ровно, закрылась сегодня позже обычного. Машину инкассаторов так и не дождались. Заведующий сберкассой три раза звонил в областной центр руководству. Но в Ровно только разводили руками, мол, машина к вам направлена.

Только к восьми вечера стало ясно, что в дороге у инкассаторов случилась поломка, и они сумели сообщить о ней лишь спустя два часа и то, благодаря тому, что мимо проезжала милицейская машина. Сами инкассаторы не могли бросить деньги и отправиться искать телефон.

Было принято решение оставить собранные деньги в сберкассе до следующего утра, а охрану здания поручить милиции. Начальник местного отделения ругался последними словами, потому что ему из-за нерадивости банковской службы пришлось ломать схему нарядов, оставлять незакрытыми важные объекты.

— Ну что? — Ворон на заднем сиденье машины снял фетровую шляпу и сбил с нее пальцем несуществующую пылинку.

— Все как бабка нагадала! — засмеялся довольный Козырь. — Инкассаторы торчат в чистом поле. У них кардан в дороге открутился. Проверять надо. Страшно подумать, что у них там с крестовиной сделалось. Жуть!

— Не трепись, — осадил его Ворон. — Что менты?

— Решают. Ждут, когда начальник милиции соберет совещание и решит, какие посты убрать, каких ментов в сберкассу послать на всю ночь. Минут тридцать у нас точно есть, Ворон!

— Как все гладко, — не оборачиваясь, сказал с переднего сиденья Пономарь.

— Ну и зашибись! — удивленно уставился на него Козырь. — Надо брать слона за хобот, пока все тихо. Скажи ему, Ворон! Чего он все время не доволен?

— Осторожный я, — с усмешкой отозвался Пономарь и, сдвинув кепку на затылок, повернулся к атаману. — Давай отмашку, Ворон. Лясы точим, часы тикают, того и гляди на ментов нарвемся.

Вытащив из внутреннего кармана пиджака «Парабеллум», Пономарь деловито извлек из рукоятки магазин, убедился, что он полон, потом вогнал его на место, оттянул и отпустил затвор. Козырь смотрел то на Пономаря, то на Ворона и ждал команды. Ему явно не терпелось. Ворон ругнулся и снова напялил шляпу на голову.

— Ладно, соколики, один раз живем. Погнали!

— Вот это дело! — обрадовался Козырь.

Несколько блатных, скрывавшие под полами одежды немецкие «Шмайсеры», повинуясь команде, побежали занимать свои позиции. Пономарь неторопливо выбрался из машины, сунул пистолет сзади за ремень и пошел к сберегательной кассе. Ворон остался в машине.

Все было продумано и выглядело предельно просто. Пятеро опытных хлопцев с автоматами занимают позиции по углам здания, чтобы вовремя заметить опасность, дать знать тем, кто пойдет внутрь, а потом дать им возможность скрыться, отвлекая милицию автоматным огнем. После этого они должны бросить автоматы и уходить, каждый своим путем, который для них заранее наметили. Если ментов не будет, то после выхода Пономаря и Козыря из сберкассы они тихо расходятся и собираются на окраине Городища в доме на улице Южной.

В сберкассе уже не было посетителей. Заперев дверь изнутри, заведующий, невысокий мужчина предпенсионного возраста, и две женщины-кассирши ждали приезда милиции.

Пономарь подошел к двери и по-хозяйски постучал кулаком. Потом прислушался и добавил пару ударов ногой. За дверью засуетились, послышались торопливые шаги.

— Кто там? Кто стучит? — раздался низкий женский голос.

Пономарь посмотрел на Козыря, подмигнул, медленно извлек пистолет из-за ремня и уверенно потребовал:

— Открывайте, капитан Морозов из районного отдела милиции. Прислали к вам для охраны! Делать нам больше нечего из-за вашей неорганизованности.

— Ой, да! — Обрадованный женский голос стал немного мягче. — Сейчас, товарищи, открываю уже. Как вы быстро приехали…

Последние слова застряли у женщины в горле: в проеме распахнутой двери она увидела не работников милиции, а две неприятные личности в кепках, надвинутых по-блатному на лоб.

Один из вошедших медленно поднял пистолет. Женщина зажала рот рукой, попятилась и, ударившись спиной о косяк, с предсмертным воем кинулась внутрь помещения, к двери за решеткой. Споткнулась о лавку у стены, ноги совсем не слушались, открыла решетку и обернулась к преследователям. В ее глазах застыл ужас. Эхо выстрела гулко прокатилось под высокими потолками сберкассы. Козырь хорошо видел, как на груди женщины, на ее белой блузке, стало расползаться кровавое пятно.

Не было ни одного нового звука, никаких тревожных сигналов еще не последовало, но Козырь вдруг внутренним чутьем понял — что-то пошло не так. Ему было уже не до убитой кассирши, его взгляд скользнул по зарешеченным окнам и железной двери. Снаружи доносились крики, были слышны приказы положить оружие и поднять руки.

Воздух прорезал треск «Шмайсера», в ответ хлестко ударили пистолетные выстрелы. Потом стали стрелять советские «ППШ», раздался рев автомобильных моторов, стрекот милицейских мотоциклов.

— Суки! — Пономарь сгреб ворот рубахи Козыря и зло выдохнул ему в лицо. — Продали, суки! В ловушке мы с тобой, понял?! Давай туда, за решетку…

Козырь одним прыжком перескочил через труп кассирши. Вот внутренняя дверь, испуганное лицо хилого мужчины с пятнышком усиков под носом и очки с толстыми стеклами. Пономарь сгреб очкастого и стал толкать его ко второму выходу.

«Что он делает, здание наверняка окружено, ведь засада же!» — успел подумать Козырь.

Пономарь ударом ноги распахнул заднюю дверь, и они с заложником выскочили прямо на двух милиционеров у мотоцикла с коляской. Один держал в руках «ППШ», второй вскинул «Наган»:

— Бросай оружие!

Козырь хотел метнуться назад, но Пономарь, не останавливаясь и не теряя ни секунды, трижды выстрелил. Обезумевший Козырь испугался, но в следующий миг увидел корчившихся возле заведенного мотоцикла милиционеров.

Пономарь приставил пистолет к спине очкастого и выстрелил. Тело заведующего сберкассой осело у его ног.

— Давай в коляску! — рявкнул Пономарь, прыгая в седло мотоцикла.

— Зачем ты его, он же заложником нашим…

— Дурак, мотоциклу тяжелее будет! — огрызнулся Пономарь и включил скорость. Мотоцикл рванул с места, едва Козырь упал в коляску. Успел еще подумать, что бы было, не успей он запрыгнуть, уехал бы Пономарь без него? Черт его знает. Непонятный он какой-то, чужой!

Две очереди ударили вслед, пули противно пропели над их головами, выбили штукатурку из стены соседнего здания. Пономарь гнал мотоцикл, сворачивал на каждом перекрестке, углублялся во дворы.

Козырь снова взял себя в руки и стал соображать спокойнее. А ведь прав Пономарь. Ни секундочки не потерял, нахрапом взял, не ожидал никто, подумать никто не успел, а он ловко свалил сразу двух ментов. Увидел и свалил. И сейчас гонит не в сторону от центра, не пытается затеряться на окраине в частном секторе, в лес гонит. По прямой уже несется. Пока менты организуют преследование, они будут в лесу. А на облаву нужны люди и время. Самое главное, нужно время, а у ментов его нет. И на машине не везде проедешь, где мотоцикл пройдет. Да и потеряли их уже менты, точно потеряли.

Уже ближе к ночи, Пономарь заглушил мотоцикл возле неприметного дома на окраине Городища. Козырь выбрался из коляски и стал разминать спину.

— Ну и гонки… — хотел было посмеяться, но тут же осекся.

Он смотрел на Пономаря и не узнавал его. На напарнике лица не было. Это не лицо, а злобная маска: перекошенный рот, волчий оскал, горящие глаза…

Козырь пытался остановить кореша, но Пономарь уже взбежал на крыльцо, рывком распахнул дверь, ворвался в сени, ударом ноги распахнул вторую дверь. Ворон сидел за столом и угрюмо пил водку. Рядом с ним трое парней ковырялись в тарелке с квашеной капустой. Один с запекшейся на щеке кровью был из тех, кто прикрывал его и Козыря на улице, кто не должен был подпустить к сберкассе ментов.

— Сука! — заорал Пономарь, сверля парня глазами. — Живой? Продал, паскуда, в ловушку нас заманил, ментам сдал!

Пономарь резким неуловимым движением выхватил свой «Парабеллум» и разрядил его в грудь бандита. На Пономаря кинулись, скрутили руки. Парень с окровавленной щекой хрипел, харкал кровью в квашеную капусту, сползая с лавки под стол. Бледный Ворон вжался в стенку и испуганно косился на смертельно раненного подельника.

Пономарь рывком стряхнул с себя навалившихся бандитов, вскочил на ноги, но тут же… бросил на пол пистолет и устало опустился на лавку.

— Чудом ушли, — прошептал он пересохшим ртом, пошарил на столе, нашел чей-то недопитый стакан и опрокинул ядреный самогон в рот как воду. — Такое раз в жизни бывает…

Выругавшись, Ворон велел вынести в сени убитого и убрать окровавленную посуду со стола. Пономарь, ни на кого не глядя, поднялся, ушел за занавеску и упал на кровать лицом в подушку. Козырь, беспомощно улыбаясь, сел напротив Ворона.

— Ты не поверишь, — заговорил он, потирая спину и плечи, — мы и правда чудом ушли. Если бы не Пономарь, сидел бы я сейчас в «воронке». Во голова у парня! Сразу момент сечет! И кассиршу порешил с ходу, я думал, не станет лишней крови на себя брать, а он ее с двух шагов шмальнул, как свинью в загоне. А уж как на улице шухер начался, тут я малость растерялся, а он — кремень. Схватил за химок заведующего, выволок на улицу, через задний ход, а там два мента с автоматом и мотоциклом. Понимаешь, Ворон, они как знали, что нас двое всего, не спешили. Пономарь и их положил. Они, дурачье, думали, он пререкаться будет, требовать. А он прикрылся очкариком, свалили их и — на мотоцикл. Я за ним. Как будто второй раз на свет народился.

Глава 6

Тело лежало в морге на полу в холодной камере. Посиневшие и почерневшие трупы. Мужчины и женщины, грубо зашитые крупными стежками до самого горла. И у всех почему-то грязные стопы. «Или мне это только так кажется, — подумал старший лейтенант Шаров. — Обстановка давит? Сколько я трупов повидал за время своей службы, и давно уже перестало тошнить от такого зрелища, а тут аж дурно становится. Так, надо отвлечься, а то как студент-первокурсник сейчас выбегу на улицу, зажимая платком рот».

— Причина смерти? — спросил Шаров патологоанатома, грузную немолодую женщину с бледным, испещренным оспинами лицом.

— Все изложено в акте вскрытия, — проворчала женщина. — Проникающее ранение в область груди…

— Вы меня простите, — широко улыбнулся Шаров. — Понимаю, что порой такие вопросы выглядят, мягко говоря, нелепо. Но сейчас мне очень важно знать ваше мнение как специалиста. Все-таки, как его убили?

— Да, я специалист, и я много разных трупов исследовала и многое могу понять, — согласилась патологоанатом. — Удар удару рознь, одним и тем же ножом можно нанести разные повреждения. Это зависит и от роста человека, который нанес этот удар, и от того, как развиты его мышцы, от навыков, от целей даже.

— Вот давайте по этому вашему плану и пройдемся, — снова улыбнулся Шаров. — Во-первых, рост.

— Человек, который нанес эти удары, был на голову примерно выше погибшего. Удары сильные и точные. Всего их нанесено было два. Первый в область левого легкого, а второй почти сверху вниз, когда Трубач согнулся от боли, в область шеи. Этот удар разбил два шейных позвонка с повреждением спинного мозга.

— Профессионально? Вы так считаете?

— Конечно. Вы знаете, товарищ старший лейтенант, почему убийца нанес удар не в сердце, а в легкое? После такого удара жертва не может закричать. А пробитое сердце еще не гарантирует мгновенной смерти. А второй удар в шею имел целью окончательно обездвижить жертву. Он оставил беспомощного Трубача умирать на улице, зная, что тот не сможет позвать на помощь, рассказать приметы убийцы, не сможет уползти с места преступления. Впрочем, после нанесения ему ударов жил этот человек едва ли больше пары минут.

— Странно, — вздохнул Шаров. — Зачем убивать пожилого человека таким способом? Пусть он активист, и убивали его, чтобы насолить советской власти. Можно было просто застрелить из автомата или пистолета. Ладно, не хотели шуметь, убили ножом, но опять же…

— Я вам еще одну странность подскажу, — добавила женщина. — В грудь его ножом ударили не прямо, а как бы сбоку. Ну, например, Трубач стоял к убийце лицом, а потом повернулся к нему боком, и тот нанес удар ножом.

— Отвлек чем-то, но зачем? Трубач все равно не смог бы оказать серьезного сопротивления. Хотя… Скажите, при ударе в область груди много крови вылилось из раны в тот же момент?

— Нет, в момент удара крови мало. Основная часть излилась в тот момент, когда убийца извлекал орудие убийства из тела.

— Может быть, убийца не хотел, чтобы на него попала кровь убитого? — предположил Шаров. — Тогда это объясняет многое. Или убийца был очень хорошо одет, например, в какую-то форменную одежду? Кстати, а что за нож мог использовать преступник?

— Обоюдоострый клинок шириной около трех сантиметров.

— Кинжал?

— Скорее, это самодельное оружие, — ответила женщина. — У кинжалов и другого холодного оружия фабричного производства хорошая сталь и острые кончики. А у этого конец заужен, давно не точен или изготовлен кустарно. Второе мне кажется более вероятным.

— Воровская заточка? — дошло до Шарова. — Вы с такими сталкивались в своей практике?

— Да, может быть, и заточка. Имеется много разновидностей этого оружия, но во всех случаях они, как правило, плохо сделаны. Хотя в колониях, насколько я могла видеть, делают иногда очень красивое и качественное оружие. Но это, видимо, на показ или в качестве подарков. А здесь не жалко после убийства и выбросить.

На улице было очень свежо. Шаров вдохнул полной грудью и поморщился. Казалось, трупный запах накрепко въелся в слизистую оболочку носа и будет теперь преследовать его вечно. Вот и запах весны он перебивает.

А ведь май, голубое небо, и сегодня должно было быть свидание с Оксаной! Только вот вернуться засветло в Ровно Олег не успеет. Он давно уже привык не назначать точного времени, учитывая специфику своей работы. Если успею, то приду, если сумею освободиться, если удастся вовремя вернуться… А что делать — очень неспокойное время. Область за областью освобождают от фашистской оккупации, столько остается недобитков, столько затаилось врагов, чьи руки обагрены кровью советских людей, кровью тех, кто сражался с гитлеровцами, не жалея жизней.

Рядом раздался автомобильный сигнал, и Шаров с неудовольствием отметил про себя, что задумался и не заметил, как с ним поравнялась машина. «Так можно и на пулю нарваться, старлей!»

— Олег, — из машины вышел капитан Бессонов и поманил оперативника к себе. — Ты закончил в морге? Результаты вскрытия готовы?

— Да, вот, — Шаров открыл было папку, чтобы вытащить бланки актов. Но Бессонов махнул рукой и велел садиться в машину. — Потом, все потом, Олег. Это официальный документ, который обязан быть. А вот что ты можешь мне рассказать о том, что там между строками написано?

— Понимаю вас, Владимир Сергеевич, — кивнул Шаров. — В акте многого не напишешь. А есть еще и впечатления. У меня после разговора с патологоанатомом осталось впечатление, что это не было нападением националистов на советского активиста, бывшего партизана.

— А что это было? — хмуро спросил Бессонов.

— Убийство, которое произошло после разговора Трубача с кем-то. Или оно было подготовлено заранее, или произошло спонтанно, но мне кажется, что это — не акция возмездия или устрашения.

Бессонов молча кивал головой и продолжал смотреть вперед, на дорогу. Водитель-сержант молча крутил баранку, прекрасно зная, куда ехать. Шаров недоверчиво смотрел в мощный затылок московского капитана. А зачем он приехал сюда, если совсем недавно в Ровно просил сразу привезти и показать ему материалы по расследованию убийства Михая Трубача? И не случайно я с ним встретился, он знал, что я в морге, и ждал меня с машиной. А куда мы, кстати, едем?

— А куда мы едем? — спросил Шаров.

— На место убийства Трубача, — коротко отозвался Бессонов.

— Я вчера знакомился с материалами дела. Следователь показывал протокол осмотра места происшествия.

— Я знаю, я читал его, — прервал Шарова капитан.

«Ого! И когда только успел? — снова удивился Шаров. — Он, что же, не доверяет нам? Отправил сюда, а сам следом идет и знакомится со всеми материалами следствия. Не удивлюсь, что и с актом вскрытия он раньше меня познакомился. Только вроде симпатия к этим капитанам стала просыпаться, и снова — странности, игры в большое московское начальство, которое не удосуживается поделиться планами. Трудно работать, когда нет единого сработавшегося коллектива».

Они вышли из машины, Бессонов уверенно двинулся по унылой улочке в сторону короткого переулка между двумя рядами старых двухэтажных домов. Точно, капитан привез его на то место, где нашли убитого Михая Трубача. Бессонов вдруг остановился, повернулся к Шарову и взял его за пряжку портупеи. Странно, но выглядел капитан сейчас унылым и каким-то виноватым. Это что еще за новости?

— Слушай, Олег, — Бессонов заговорил тихим глухим голосом, теребя пряжку на портупее Шарова. — Я вообще-то не должен этого говорить. Это оперативная информация, которая не подлежит разглашению, Ну, ты все наши приказы и так наизусть знаешь. Никому не буду говорить, а тебе скажу. Понимаешь, нужно мне сказать хоть кому-то. Лешка Васильев и так знает.

— Да что случилось Владимир Сергеевич? — растерялся Шаров.

— Видишь ли, — Бессонов отпустил наконец ремень Шарова и посмотрел в сторону переулка. — Михай был моим человеком. Он выполнил одно мое поручение и погиб. Я не знаю, почему и за что его убили. Где-то я не просчитал ситуацию, чего-то я не учел здесь, а он из-за этого погиб. Хороший был мужик. Преданный Родине, коммунист настоящий, борец несгибаемый. А я его, получается, под нож подставил.

— Война, товарищ капитан, — спокойно ответил Шаров. — Мы теряем товарищей, что идут с нами рядом в атаку. Да и можно ли все учесть? На фронте вон командиры каждый день своих бойцов на смерть посылают. Тяжело, но это война.

— Знаю, я сам себя такими же словами успокаиваю. Я только прошу тебя, Олег, все время, пока идет расследование, помни, что Михай Трубач для всех обычный человек, павший от руки бандита. Но довести дело до конца нужно. Скоро наступит момент, когда мы поймаем за руку кое-кого, и тогда нам придется предъявить доказательства его преступной деятельности. Нет, его преступной жизни!

— Вы уже знаете, кто убил Трубача?

— Догадываюсь, — процедил Бессонов сквозь зубы. — Вопрос только в том, собственной рукой он убил или кому-то из своих подручных поручил.

Коваленко приехал не в милицейской форме, а в потертой кожаной куртке и старых военных галифе. Стоцкая открыла ему дверь, удивленно вскинула брови, но промолчала. Пропустив майора внутрь, она прислушалась и закрыла дверь, накинув крючок.

— Не утруждайте себя проверкой, — тихо сказал майор, пройдясь по маленькой каморке, выделенной женщине от железной дороги. — За мной не следят. Я на хорошем счету.

— Вы смогли сделать мне надежные документы? — спросила Стоцкая.

— Не переживайте, документы, с которыми вас приняли на работу на железнодорожные склады, вполне надежны. Когда я вас перевезу на новое место в Ровно, у вас будут другие документы.

— Когда вы меня отсюда заберете? — прищурилась женщина. — Я так и не знаю, какие планы вы на мой счет строите. Я не привыкла к такой работе и к такому отношению.

— Давайте оставим капризы. О своих планах я вам расскажу чуть позже. Когда будет время для их осуществления. Сейчас необходимо решить, в каком качестве вас лучше использовать. Но об этом потом. Сегодня я хотел бы получить от вас обещанные сведения по военным и литерным гражданским перевозкам.

— Я приготовила вам отчет, — женщина отвернулась, приподняла платье и извлекла из-под резинки чулка несколько блокнотных листков. — Здесь даты, время прохождения эшелонов и примерное описание грузов.

— Примерное описание грузов? — насторожился Коваленко. — Надеюсь, вы не топтались на платформе и не заглядывали под брезент?

— Да, примерное описание, — упрямо повторила Стоцкая. — Я могу отличить противотанковую 76-мм пушку от 122-мм гаубицы. К вашему сведению, я знаю, как под брезентом меняет очертания бронетехника. Как подкладывают бревна и солому, как разворачивают танковые башни назад и максимально опускают ствол пушки. И более широкую базу и гусеницы танков «КВ» от «Т-34» я тоже могу отличить.

— Ладно вам, будет! — усмехнулся майор, но все же с интересом посмотрел на женщину. А она оказалась не такой уж бестолковой. Он-то думал, что от бывшей гестаповской переводчицы толка не будет, а она вон какая глазастая. Умная баба, надо отдать должное.

— По 4-му и 6-му складам вам удалось что-нибудь узнать?

Стоцкая только покачала головой, зябко кутаясь в платок.

— Там военная охрана и подлежащие учету и хранению грузы проходят по армейским формулярам. Даже легкий интерес с моей стороны может оказаться подозрительным. Тут простыми расспросами и случайным появлением возле складов во время разгрузки ничего не выяснишь. Тут нужно немного больше времени, чтобы завести знакомства на складах или в комендатуре.

— Это вас в гестапо научили так ориентироваться в обстановке? — не удержался от улыбки Коваленко. — А может, вас готовили именно для того, чтобы остаться на советской территории и вести разведку, а?

— Хороша подготовка, если вы меня так легко раскусили, — поморщилась Стоцкая и достала из портсигара папиросу. — То, что я вам сейчас говорю, родилось в моей голове, это мое представление о том, как и что нужно делать.

— Ладно, допустим, — Коваленко хлопнул себя по коленке и решительно поднялся. — Хорошо, я уеду сегодня, а вы продолжайте продумывать ситуацию. Эти два склада нам нужны. И еще, Алевтина Николаевна, я все время вам хочу напомнить, но иногда просто сдерживаюсь. Сегодня не тот момент, чтобы промолчать. Не старайтесь держать себя со мной так, будто мы с вами друзья, единомышленники и товарищи по совместной борьбе.

— Вот как? — Женщина закурила, затянулась папиросным дымом и выдохнула, глядя с прищуром на майора.

— Именно так! — отрезал Коваленко, задержавшись у двери. — То, что я вас подобрал на улице и не сдал в НКВД, — случайность и общий голод на кадры в подполье. При иных обстоятельствах я бы не стал с вами связываться и подвергать себя и наше дело такому риску. Поэтому, если хотите выжить в этой борьбе и получить после победы кое-какие заслуженные блага, поторапливайтесь с выполнением моих заданий и шевелите своими мозгами. И напомню вам еще раз, Алевтина Николаевна: у меня слишком хорошая репутация в органах, я замел, в отличие от вас, все следы. Вас повесят, а я останусь чистеньким. Вы должны просто отрабатывать свой хлеб и мое к вам расположение. Понятно?

Стоцкая промолчала, продолжая спокойно курить. И только прищуренный глаз выдавал ее чувства.

Коваленко смерил женщину взглядом и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Разговор майора, мягко говоря, разочаровал. То, что Стоцкая приготовила такой объемный отчет о своих наблюдениях, конечно, хорошо, но вот задавить ее авторитетом в подполье Коваленко не удалось. Он даже ушел с ощущением превосходства Стоцкой над ним. И это его злило.

Через три часа Коваленко был в Ровно. До комендантского часа оставалось всего минут тридцать, и ему пришлось поспешить. Разумеется, в комендатуре начальнику Загорской милиции без проволочки выдали бы ночной пропуск, но… Пришлось бы ответить на пару неприятных вопросов. Например, а почему вы сами, товарищ майор, заказываете себе пропуск для областного центра? Почему не областное милицейское начальство присылает запрос со списками сотрудников милиции? Но и это полбеды. Хуже, что сведения о получении пропуска майором милиции Коваленко останутся в комендатуре. А ведь формально в эту ночь начальник милиции оставался дома на вверенной ему территории.

— Заходи, — кивнул мужчина в накинутом на плечи пиджаке, убедившись, что водитель начальника милиции, мордатый парень в низко надвинутой кепке, накрыл мотоцикл брезентом и с улицы за кустами черемухи его не видно. — А ты, хлопец, иди в летнюю кухню. Там есть перекусить, да и выпить тоже.

В доме было немного душно из-за того, что редко открывали окна. Здесь вообще редко появлялись люди. Числился этот бревенчатый дом-пятистенок за пропавшим без вести фронтовиком, у которого в прошлом году скончалась мать. Наследников не было, власти не решались передавать жилье другой семье, зная по опыту, что пропавшие без вести время от времени появляются живыми и невредимыми.

Следил за домом немой увечный сосед, который вот уже неделю лежал в окружном госпитале по причине открывшейся раны.

Окна в доме были плотно зашторены, да еще и прикрыты изнутри черной материей, сохранившейся от светомаскировки. Коваленко стянул с плеч кожаную куртку. Он привычно осмотрелся по сторонам, глянул на стол, где стояла миска с вареной картошкой, рядом такая же с квашеной капустой, малосольными огурцами. На белой тряпице — нарезанное сало с розовыми прожилками и серый, домашней выпечки хлеб с отрубями. Ложек и стаканов было на двоих, значит, гостей не ожидалось.

— Ну что, как там твоя переводчица? — спросил мужчина, снимая пиджак с плеч и вешая его аккуратно на спинку стула.

Выглядел он сытым, холеным, рубашка с вышивкой — чистая и даже подкрахмаленная. Одно слово — начальник. Коваленко сполоснул руки под рукомойником, поплескал на лицо и снял с крючка вышитый рушник, оставшийся здесь, видимо, от бывшей хозяйки. От долгой тряски на мотоцикле у майора разыгрался волчий аппетит.

— Сложный она человек, Мельник.

— Сложный? — переспросил мужчина и похлопал майора по плечу. — Ты садись к столу, Василь. Это все интеллигентские сопли — все эти сложности характеров и внутреннего мира. Человек по натуре — волк. Или он жрет сам, или жрут его. Третьего не бывает в природе. А кто разыгрывает из себя овечку, тот врет или рисуется перед другими.

— Ну, может быть, — примирительно согласился Коваленко, разливая по стаканам водку. — Давай-ка выпьем за нас, за наших хлопцев! За тех, кто с нами, и за тех, кого уже нет.

— Слава Украине, — поднял свой стакан Мельник.

— Героям слава, — кивнул майор и опрокинул содержимое в рот.

Они молча ели, каждый пытался показать, что он не так уж и голоден. Коваленко был весь день на ногах, он подозревал, что и сидевший с ним за одним столом Мельник тоже не ел с самого утра.

Потом они выпили по второй. Коваленко, откинувшись к стене, закурил.

— Сегодня наша гостья передала свои наблюдения за железной дорогой. Ты знаешь, а она толково все изложила. И сведения по эшелонам, я сравнил с другими данными, в целом совпадают.

— Вопрос, понимает ли она, что кроме нее могут быть и другие наблюдатели за железной дорогой? — Мельник тоже закурил и принялся носовым платком тщательно вытирать пальцы. — Если она дура, которая пытается показать свою полезность, то могла написать и свои фантазии вместо реальных данных. А она, судя по твоим словам, изложила правду.

— И она очень осторожна. Я ее нацелил на два секретных склада, думал, она свежим взглядом идейку подкинет. Но она объяснила мне, почему нельзя туда лезть.

— Ну, судя по твоим характеристикам, она — просто талант или хорошая ученица, что для нас тоже важно. Учитывая наши потери, особенно важно. Приглядись к ней еще немного, устрой проверочку какую-нибудь, а потом будем решать с переводом и легализацией в Ровно. Документы для нее будут?

— Сделаем. У меня с того разбомбленного эшелона целая коробка настоящих бланков. А печати и штампы вырежут умельцы, которые себе жизнь и кусок хлеба выторговывают. А ты сам с ней хочешь встретиться?

— Нет, направлю кого-нибудь из помощников. Мне нет резона рисковать и портить репутацию общением с бывшей сотрудницей гестапо. Я подумаю, как использовать эту твою Стоцкую.

В Ровно, как и в любой город, можно въехать не только по шоссе. Лесные тропы часто выходят к городским окраинам, к поселкам и деревушкам, которые стали за последние годы окраинами города. За эти месяцы, пока фронт откатился далеко на запад, мирная жизнь в Ровенской области спокойнее не стала, хотя быт людей стал налаживаться.

Оставалась все та же тревога, которая не давала спать по ночам, которая заставляла привычно жаться к стенам домов, заслышав далекие выстрелы. И все так же закрывали на ночь ставни и закладывали оконные проемы изнутри старыми ватными матрацами, дырявыми овчинными полушубками. И все никак народ не решался смывать с окон бумажные полосы, наклеенные на мыло или крахмал. Такие привычные за годы войны полоски бумаги, которые не дадут стеклам разлететься по комнате во время взрыва.

В очередях у магазинов на городских улицах, на рынках, а то и просто на общих кухнях негромко говорили, что снова появилась банда националистов, что в пригородах слышна стрельба, что нашли убитого милиционера, что в деревне под городом заживо сожгли семью коммуниста-фронтовика. И хмурили брови. И без того ставшие молчаливыми и неразговорчивыми, горожане замыкались и прятали глаза, когда навстречу шел человек в военной или милицейской форме. Поспешно перебегали дорогу и ныряли в ближайшую подворотню, когда проезжала по пустынной улице машина с солдатами.

Капитан Бессонов хорошо понимал этих людей, которые не успели ощутить мирную жизнь, не успели поверить, что живут теперь в самом справедливом государстве, что все эти трудности и опасности — явление временное. И скоро снова заиграют по воскресеньям в парках духовые оркестры. Снова будут праздничными первомайские демонстрации, дети снова будут выпрашивать у родителей лимонад и эскимо, а из булочных по утрам запахнет настоящим теплым хлебом.

А пока приходится выискивать и выковыривать, как гнойники, подпольные группы националистов, ловить по лесам банды и терять товарищей.

В этот пасмурный майский день со стороны Карпиловки мимо частных огородов к городу подъехали две «полуторки» с крытыми брезентом кузовами. Военные номера, водители в гимнастерках и сопровождающие рядом. Даже через ветровое стекло видно, что сопровождающие — офицеры. Фуражки, портупеи. Комендантский патруль, усиленный автоматчиками из временно расквартированного отдельного батальона связи, не заподозрил ничего серьезного. Только старший патруля, капитан в очках с толстыми стеклами, покачал головой и скомандовал «приготовиться к досмотру». Опытный офицер заградительной комендатуры, он не ждал подвоха от этих двух машин. Слишком открыто ехали, правда, въезжали в город не привычным путем, но и это объяснимо, если ехали издалека, заблудились, сбились с пути. Мало ли что бывает в дороге. Но эти, скорее всего, не хотят, чтоб их груз проверяли на контрольно-пропускном пункте. Уж больно тщательно укрыт он брезентом. Новым, кстати, брезентом.

Капитан вышел на середину улицы и поднял вверх руку. Двое патрульных, держа автоматы на изготовку, как и положено, стояли на одной стороне улицы, двое автоматчиков из батальона связи зевали и топтались на другой стороне.

Машины притормозили. Со стороны пассажирской двери высунулась голова молодого лейтенанта.

— А шо таке, товарищ капитан? Мы ж свои!

— Прошу остановиться и предъявить путевые документы. Комендантский патруль. Вы въезжаете в город, минуя КПП.

— Ой, ладно! — засмеялся лейтенант и открыл дверь, встав одной ногой на подножку. — Документы так документы. Это можно.

Последнее, что успел увидеть капитан, солдатский сапог лейтенанта на подножке. Обычный, чуть стоптанный, запыленный. При полевой форме офицера такое вполне могло быть на передовой, где не напасешься хромовых сапог. Офицер мог позволить себе надеть кирзачи, чтобы поберечь положенные ему хромачи, или он их промочил, и они сушатся. Но в городе, в тылу! Слишком поздно начальник патруля понял это несоответствие. Рука лейтенанта показалась из-за двери машины с пистолетом, и тут же хлестнул выстрел. Пуля угодила капитану точно в лоб, он, дернув головой и потеряв фуражку, рухнул в придорожную пыль.

Брезент в кузове приподнялся. Два «ППШ» в мгновение ока срезали и патрульных, и автоматчика-связиста. Второй связист, имевший приличный боевой опыт, успел-таки отскочить к стене и дать две ответные очереди. Кто-то раненый в кузове упал под брезент, но связиста все же догнала пуля другого стрелка.

— Вперед, мать вашу! — крикнул лейтенант, махнув пистолетом, и машины, заурчав моторами, понеслись по улице.

Какая-то женщина, прижимая ребенка, забежала во двор; кто-то стал закрывать окна в старой облезлой избе на краю улицы; отчаянно залаяла собака, кинувшись за машинами и утонув в клубах пыли.

Сообщение в Управление НКВД пришло спустя пятнадцать минут. Капитана Васильева, выехавшего в район на оперативной машине управления, догнал милиционер-мотоциклист и передал приказ Бессонова вернуться.

Через пять минут Васильев был на месте. Похлопав водителя по плечу, чтобы тот остановил машину, не доезжая до места столкновения патруля с бандитами, он вышел, поправил гимнастерку под ремнем и неторопливо пошел к месту, где уже работали криминалисты.

Часть улицы, где лежали тела и поблескивала россыпь стреляных гильз, была обтянута бельевой веревкой, снятой в ближайшем дворе. Даже две бельевые прищепки еще болтались на ветру.

Васильев покачал головой. Вот работнички! Веревка денег стоит, у хозяйки белье сохло, а они нахрапом. Мы же для народа работаем, а не за счет его.

Первый же беглый взгляд дал нужное представление о случившемся. Машины въезжали со стороны леса. А вот из-за леса или из самого леса? Ладно, потом установим по следам. Ясно только, что ехали они в объезд КПП на шоссе. Огороды, слева простые деревенские одноэтажные дома, справа — уже городские, двухэтажные. Дорожного покрытия на этом участке нет, земля укатана колесами машин и телег. Как тут оказался патруль? Это потом выясним. Какие указания перед выходом в зону патрулирования получали наряды? Похоже, именно окраины они и патрулировали. Но это все потом.

Шаров был уже здесь. Старший лейтенант морщился, выговаривая что-то милиционерам, державшим оцепление. Потом увидел стоявшего в стороне Васильева и сразу замолчал. Махнув кому-то рукой, Шаров приподнял веревку, поднырнул под нее и подошел к капитану.

— Вам уже сообщили? Хотя, конечно. Обязаны были сообщить.

— Ты чего такой взъерошенный, Олег? У тебя что-то случилось?

— А этого вам мало? — не очень тактично буркнул старший лейтенант и кивнул на пять трупов.

— Ты мне голову не морочь, — терпеливо заговорил Васильев. — У нас в нашей работе часто бывают трупы, часто гибнут наши солдаты и офицеры, но тебя тревожит что-то личное, а это мешает работе. Давай выкладывай, что беспокоит. У нас есть время, пока криминалисты тут на коленках лазают. Потом настанет наша очередь.

— Оксанка пропала, — вздохнул Шаров. — Ну, девушка моя. Вы ее с Бессоновым видели тогда. Только не подумайте, что я тряпка и из-за юбки готов впасть в хандру. Она не просто не пришла на свидание, она именно пропала.

— Ну, я так понял, что на свидание она тоже не пришла. А дома ты у нее был?

— И на свидание не пришла, и дома я у нее был, — повторил Шаров. — Сосед ее уже два дня не видел. Ладно, Алексей Николаевич, личное не должно отражаться на работе. Справлюсь как-нибудь сам.

— Как-нибудь — плохой вариант, — усмехнулся Васильев. — Ты прав, давай об Оксане потом поговорим. Сейчас расскажи, что установлено по этому делу.

— В 13.10 нам поступил звонок от дежурного отделения милиции. Сообщалось, что на окраине слышна стрельба из автоматического оружия. И что дежурный высылает в этот район наряд. Воротников не стал ждать результатов и отправил сюда меня, потому что я попался ему в коридоре. Милиция сюда приехала первой, они начали опрос свидетелей, их пока всего двое. По их показаниям, две грузовые машины на въезде в город были остановлены военным патрулем. Из кабины первой машины высунулся человек в военной форме. А потом началась стрельба. Кто в кого, свидетели не поняли, но результат — вот. Весь состав патруля и приданные для усиления бойцы из состава ровенского гарнизона.

— Кто этот криминалист? Он из милиции?

— Из прокуратуры. Вопрос не милицейский, это наша епархия и прокуратуры. Сразу же понятно. А криминалист — мужик слепой. Другого сейчас у них под рукой не оказалось.

— Пошли, познакомишь, — подтолкнул Шарова капитан. — Будем с тобой сами разбираться. Слепой — не слепой, а фиксировать все детали и улики должен он. Это документ.

Криминалист оказался человеком понятливым, к тому же страдавшим одышкой и болями в суставах. Работать ему было мучительно больно, но Васильеву понравилось, с каким мужеством он эти муки терпит, то потирая колени, то вытирая платком липкий пот на лбу.

— Судя по отпечаткам протектора, шины от наших полуторок. Точнее скажут только свидетели, которым я смогу предъявить для опознания описание нескольких грузовиков. Гильзы ребята собрали. Стреляли из пистолета «ТТ» и двух автоматов «ППШ». Собственно, на этом и все.

— Давайте поступим так, — улыбнулся Васильев. — Вы посидите в холодке, приведите в порядок свои записи, а мы тут со старшим лейтенантом еще походим и посмотрим. Может, еще что найдем полезное. Уж очень мало свидетелей! Слышали стрельбу многие, а видели всего два человека. А нам их найти надо. Вы представьте только, что в этих грузовиках может быть. А если взрывчатка?

Васильева самого от этой мысли передернуло, но он этого и хотел — криминалист должен проникнуться важностью момента и своей ответственностью. Подслеповат, но дело свое знает и организовал тут все грамотно. Следы не затоптали. Места, где и в каких позах лежали погибшие, зафиксированы. Даже траектории стрельбы были схематично занесены в протокол.

Васильев прикинул все еще раз и остался доволен. Сделано предельно точно, насколько можно в таких условиях.

— Значит, машины у нас остановились здесь, — Васильев присел на корточки рядом со следами колес на пыльном грунте.

— Тяжело груженные полуторки, — вставил Шаров, присаживаясь рядом. — Смотрите, как вдавлена колея, а вот здесь аж камень в мелкий щебень раздавило.

— Молодец, — кивнул Васильев. — Углядел. А вот еще посмотри: шина сплющена. Похоже, спущено колесо…

— Второе колесо тоже подспущено было. И третье. Я и говорю, что с максимальной нагрузкой шли «полуторки».

— Ты уверен, что это были «полуторки»? — с интересом спросил Васильев и посмотрел на старшего лейтенанта.

— Конечно. Кто будет столько колес ставить на другую машину. Бывает, что из-за нехватки обычных шин могут на какое-то колесо поставить чужую. Но чтобы сразу три колеса… Что вы там нашли?

Шаров подошел к Васильеву, который согнулся в три погибели и что-то разглядывал в том месте, где стояла вторая машина. Участок был сложный: могли наложиться отпечатки протекторов обеих машин. Но Васильеву повезло. Отпечатки не совпали и не пересеклись.

— Олег, позови кого-нибудь с фотоаппаратом. Кто у них фотографировал? Сдается мне, что на протекторе задней машины есть заметный дефект, который можно использовать для сличения.

Пока Шаров бегал за фотографом, Васильев рассматривал рисунок протектора и большую щербину. От того, как этот дефект отложится в памяти, будет зависеть, вспомнит ли оперативник этот узор, увидев его через день, неделю, месяц. Видимо, колесо наехало на острый край чего-то железного, и один луч «елочки» срезало от угла до конца лепестка. Что важно: срезана половина луча и соседней «елочки». Такой дефект специально повторить сложно.

Васильев вытащил из кармана блокнот, химический карандаш и перерисовал дефект протектора в увеличенном размере.

Дальнейшее обследование следов никаких результатов не дало. Васильев наблюдал, как фотограф-сержант заканчивал съемку заметных отпечатков колес, когда его внимание привлекло темное пятно в пыли дороги. Пятно выглядело свежим. Кто-то что-то здесь разлил, и это вещество не успело покрыться пылью до такой степени, чтобы стать незаметным. Новый след располагался как раз между следами колес.

— Олег, смотри, — Васильев позвал Шарова. — Видишь? Что это, по-твоему?

— Собачку прослабило, — хмыкнул оперативник, присаживаясь рядом на корточки.

— Смешно, — кивнул Васильев. — Только мне кажется, что это пятно образовалось аккурат под кузовом той машины, которая тут останавливалась.

— Тогда из нее должно было капать всю дорогу, — пожал плечами Шаров и стал медленно продвигаться назад по ходу машины, внимательно разглядывая землю. — Нет, больше пятен нет. Могли, правда, и затоптать.

— А здесь почему не затоптали? — Васильев сделал пару шагов вперед и снова присел на корточки. — И вот здесь не затоптали. Здесь движение, извини, не как на Крещатике.

— Получается, что из машины стало течь после того, как она остановилась?

— Точно. Как раз после перестрелки и начало капать. Но запаха горюче-смазочных материалов я не улавливаю. Давай-ка возьмем образец и попробуем провести экспертизу, определим, что это за вещество.

Глава 7

— Вот здесь она живет, — Шаров поднял голову и стал смотреть на окна третьего этажа старого, еще дореволюционной постройки дома со скульптурами под скатом крыши.

— И не горит свеча, и не трепещет занавеска, — продекламировал Васильев. — У половины жильцов окна открыты, хотя бы форточки, а у твоей…

— …закрыто, — Шаров поднял руку и показал на два окна. — Вон те. Да, действительно, и даже форточки закрыты.

— Учись, пока я жив. — усмехнулся Васильев и решительно шагнул к подъезду. — Форточки закрывает кто? Тот, кто уходит или уезжает надолго. Чтобы ветром не разбило, чтобы пыль не налетела в комнату или дождь не залил подоконник. А она тебе не говорила, что собирается уехать? Странно. Пошли, пошли, пообщаемся с соседями.

Старичок-еврей в накинутом на плечи старом клетчатом пледе открыл дверь и, подслеповато щурясь, стал вглядываться в лица пришедших.

— Здравствуйте, папаша! — жизнерадостно приветствовал старика Васильев, удерживаясь, чтобы не бросить взгляд за его спину внутрь комнаты. Такие взгляды неожиданных визитеров всегда вызывают у пожилых людей панику.

— Что за странная манера, — гнусаво заметил старик, — называть незнакомых людей папами, мамами и другими близкими родственниками. А ведь мы с вами даже не знакомы. Если вы пришли по делу, так излагайте. Впрочем, вас, молодой человек, я вижу здесь второй или третий раз.

Шаров кивнул и развел руками.

— Да, я приходил к вашей соседке — Оксане Акулович.

— Вы ее жених, и это написано на вашем убитом горем лице. Вы, кажется, спрашивали меня, не видал ли я девушку на днях? Уверяю вас, молодые люди, с тех пор ничего в этой ситуации не изменилось. Оксана по-прежнему не известила меня о сроках возвращения, как и о месте своего нынешнего пребывания.

— Стоп, стоп, стоп, — взмолился со смехом Васильев. — Мы хотели задать вам только один вопрос.

— Так задавайте, — пожал старик плечами, и капля с его носа упала-таки на край пледа. — Только вы сразу скажите: если вы Оксану на пикник ждете, — это одно, но если с ней беда, а это в наше неспокойное время бывает сплошь и рядом, это — другое. Тоже скажите. Я же ей не чужой.

— С ней что-то случилось, — тихо ответил Шаров, и все посмотрели на него. — Она должна была прийти ко мне на свидание третьего дня. Никогда такого не было, чтобы Оксана опаздывала или не приходила совсем. Понимаете? А в городе стреляют.

— Да-да, — покивал старик головой, потом задумчиво посмотрел на Васильева. — Скажите, товарищ командир, а вы давно из Киева?

— Очень давно, папаша, — погрустнел Васильев. — Так, значит, ничего вы про Оксану нам нового не расскажете?

— Да откуда новое, — пожал старик плечами и замолчал.

— Ладно, спасибо все равно, — улыбнулся Шаров и пошел по коридору к двери следующей квартиры. Васильев двинулся было следом, но старый еврей остановил его, как-то странно поглядев в глаза.

— А вы бы на секунду задержались, товарищ командир. Я тут про Киев вас хотел расспросить. Пусть ваш товарищ идет, а вы на секунду.

Васильев внимательно посмотрел старику в глаза, потом вслед напарнику. Весь его большой опыт оперативника сейчас подсказывал, что старик его остановил не из-за пустого любопытства. И речь пойдет не о Киеве.

— Да, я слушаю, — серьезно сказал Васильев.

— Я не хотел травмировать молодого человека, — тихо заговорил старик, — я не знаю, насколько вынослива его юношеская психика, но вы, как старший товарищ, сможете повлиять на юношу. Дело в том, что его Оксана встречалась с другим мужчиной, и он бывал у нее в квартире.

— И она встречалась с ним так открыто, зная, что Олег может узнать все от вас? — не поверил Васильев.

— Видите ли, товарищ командир, — старик грустно посмотрел на Васильева, — ваш юный друг немного ошибался на счет своей любимой. Она думала, что я старый, глухой и слепой, потому и не таилась. А я все слышал.

— У нее была любовь с тем, другим мужчиной? — удивился Васильев и поморщился.

— Боже вас упаси. У них были чисто деловые отношения. Не знаю за что, но он ей платил деньги. И это не было платой за любовь. И еще я вам скажу, товарищ командир, Оксана всегда делала вид, что относится ко мне с симпатией, жалеет меня, старого одинокого человека. А ведь она не любит нас… евреев. Этого не скрыть.

— Вы это серьезно? — удивился Васильев и снова покосился на Шарова, который уже беседовал с какой-то женщиной в самодельных бигуди под шелковой косынкой.

— Я еврей, — горестно ответил старик, — и был евреем всегда. И до 39-го года в Польше, и во время немецкой оккупации. И сейчас я остаюсь евреем, евреем, наверное, и умру. И всю жизнь живу в таких местах, где евреев, мягко говоря, не любят. Вы вот равнодушно ко мне относитесь, вам плевать, что я еврей. И я это чувствую. И чувствую, когда мной брезгуют. Вы не понимаете, а я вот чувствую. Так вот ваша Оксана брезговала мной, но тщательно это скрывала. Почему? Ее не заставляли со мной общаться и любить меня, как родного, зачем ей нужен был этот спектакль?

За пару часов они обошли почти весь дом. Кто-то видел Оксану «на днях», как они выражались, кто-то чесал в затылке. Но никто не мог подтвердить, что видел девушку с вещами, собиравшуюся в отъезд или в состоянии нервного срыва или истерики. Никто не мог назвать причин, по которым она могла бы срочно и неожиданно уехать. В управлении Васильев быстро убедил Бессонова, что Оксану Акулович нужно незамедлительно заявлять в оперативный розыск. Владимир Сергеевич выслушал напарника, с сомнением пожевал нижнюю губу, но согласился. Правила и внутренняя этика требовала отстранить Шарова от расследования обстоятельств исчезновения Оксаны, но и тут Бессонов согласился с доводами Васильева и ничего не стал менять.

Они приехали на последний адрес, который им удалось установить. Оксана Акулович была сиротой. Ее мать родилась и прожила до тридцати восьми лет в Полесье под Пинском. Там же сохранилась и ее могила. А также выписка, свидетельствующая, что Акулович Зося Яновна умерла в результате пневмонии и отека легких в 1934 году. Отец семью оставил давно, его следы затерялись еще до революции.

Сама Оксана с 16 лет батрачила в окрестных деревнях, установить которые не представилось возможным. Во время оккупации она попала в списки подлежащих отправке на работы в Германию.

Это все Шаров знал от самой Оксаны, ничего нового розыск ему лично пока не открыл. Наступил момент, когда молчать было больше нельзя, и Васильев начал рассказывать. Сначала о подозрениях старого еврея — соседа Оксаны, потом о неясностях биографии девушки.

Они сидели на заднем сиденье оперативной машины управления. Васильев говорил и говорил.

— Стойте, — перебил капитана Шаров, — но неясности и отсутствие данных — это еще не доказательства ее вины, не подтверждение, что она враг.

— Ты сам понимаешь, что я близок к истине, а то бы давно с кулаками на меня кинулся, — серьезно возразил Васильев. — А слова соседа?

— Старик явно выжил из ума. Бред полнейший.

— А то, что она исчезла так неожиданно, явно не имея возможности и даже мотива куда-то уезжать? Это тебе как? А то, что она даже на работе в госпитале не отпросилась и не оформила отпуск? Это как? Знаю, скажешь, что она не собиралась уезжать, просто с ней что-то случилось? Так я тебе скажу, что с ней случилось. Ты извини меня, Олег, что сразу не признался. Боялись мы, что ты сорвешься. Ведь у вас все серьезно было. По описаниям мужчина, что приходил к ней на квартиру, похож на Сергея Аркадьевича Горохова, заместителя председателя областной Продовольственной комиссии.

— Она его любовница? — играя желваками, спросил Шаров.

— Все гораздо хуже. После того как нам удалось установить, что Коваленко встречался с Гороховым, мы заинтересовались его личностью и запросили сведения из Лиды, откуда родом Горохов. Настоящий Горохов умер от ран в военном госпитале и похоронен в братской могиле в 43-м году.

— Тогда этот кто? — спросил Шаров. Стало ясно, что профессиональный интерес пересилил личное, что угнетало его в последнее время.

— Нам повезло, что в руки партизан в Белоруссии попал архив СД. Помнишь, когда гитлеровцы пытались бороться с белорусскими партизанами руками украинских националистов? Так вот, одним из руководителей того сборного подразделения был некто Плужник Николай Генрихович, уроженец Львова. Нам его фотография попала в руки. Так вот Горохов — это Плужник.

— Оксана связана с националистическим подпольем?

— Видимо, да, — со вздохом кивнул Васильев. — И, судя по всему, была специально к тебе приставлена с заданием получать сведения о твоей оперативной работе.

— Ясно, — зло оскалился Шаров. — Теперь начнутся вопросы ко мне. А не сболтнули ли вы, товарищ старший лейтенант, чего-нибудь лишнего при своей дивчине в минуты нежного общения? Не задавала ли вам означенная дивчина странных вопросов?

— А ты как думал? — разозлился Васильев, но тут же перешел на шепот: — А ты как думал? Ты не трактористом в колхозе работаешь! Естественно, вопросы будут, и расследование будет. Не удивляйся, если недоверие кто-то выскажет. Только обижаться не смей, понял!

— Ладно, не надо меня агитировать! Сам других так же агитировал не раз. Сейчас-то что? Меня отстранили от работы по этому делу?

— Нет, хотя и должны были. Видишь, доверяют тебе, и Воротников за тебя грудью встал. Ты сейчас очень важное лицо во всей операции. Мы не знаем, как дальше будет, но может случиться, что твоя роль станет ключевой, когда мы будем брать Оксану и Плужника.

— Мы объехали все адреса, где могла быть Оксана и где могли знать о ее месте нахождения. Ни подруга, ни завотделением в ее больнице, ни их общий друг, который собирает вечеринки для молодежи… Мы за эти два дня опросили почти полсотни людей.

— Вон в том доме с покосившейся калиткой и разросшимся кустарником, по нашим сведениям, сейчас находятся Коваленко и Плужник. Брать их придется сегодня, правда, хотелось бы понаблюдать, получить больше представления об их связях. Не исключено, что Оксана тоже там, хотя я больше склонен верить, что мы на нее выйдем через наблюдение за Гороховым-Плужником. Но, увы, время поджимает, и ситуация накаляется. Националистическое подполье что-то готовит, Москва приказывает поторопиться.

— Он мог послать ее с каким-нибудь заданием, — предположил Шаров. — Не обязательно, что она здесь. Мог в другой город отправить или вообще за пределы Украины. Вы же сами говорили, что у них сильный голод на кадры и большие потери за последние месяцы.

Васильев покосился на собеседника и внутренне порадовался, что старший лейтенант начал мыслить продуктивно и без особых эмоций.

Посмотрев на часы, капитан решительно открыл дверь машины. Вдоль стен узкой улочки скрытно двинулись автоматчики из полка НКВД. На противоположный стороне заняли позиции снайпер и пулеметчик с «дегтяревым».

К машине подбежал парень с автоматом, кивнул Шарову и быстро заговорил, обращаясь к Васильеву:

— Опоздали. Горохова и Коваленко там уже нет. Мотоцикл на месте, а они ушли.

— Черт, проворонили! — взорвался Васильев и выскочил из машины. — Когда они могли уйти?

— По показаниям свидетеля, около полуночи.

— Какого черта он вам не сообщил?

— Товарищ капитан, в интересах секретности операции ему такая задача не ставилась. Да и уверенности на сто процентов нет, что он предан нам полностью. Могла сорваться вся операция.

— Она и так сорвалась. Главные объекты ушли, а кто в доме, вы знаете? Они засекли оцепление?

— Там примерно шесть человек с автоматами. Сдаваться не хотят.

— Вот денек, а! — проворчал Васильев, отстегивая свой автомат от передней панели машины, где он был закреплен брезентовыми пряжками. — Огня не открывать, пока я сам не поговорю с ними. Вот вляпались! Теперь придется брать или уничтожать. А Плужник об этом узнает. И Коваленко узнает. И лягут на дно!

Они побежали к дому, где за забором, прикрываясь густым кустарником, затаились автоматчики.

Этот дом Васильев сумел разглядеть еще два дня назад, когда поступила оперативная информация, что его используют для конспиративных встреч представители подпольной ячейки ОУН. С одной стороны общий забор, отделяющий двор соседнего дома. Там живет осведомитель — полуглухой старик. Задняя часть двора выходит на пустырь, захламленный гнилыми досками, сухими ветками фруктовых деревьев. Пустырь спускается к речушке с топкими берегами, в которой целыми днями плещутся гуси да приходят на водопой коровы. Другая сторона двора примыкает к каменной стене разрушенного здания. Был тут какой-то магазин со складом до войны, в 41-м его разрушили до основания. Вот только стена из закопченного красного кирпича и осталась. А за стеной — груды битого кирпича, обгорелые балки, остатки торгового инвентаря. Одним словом, живописная куча хлама. И как же они ушли от наблюдателей?

— Эй, в доме! — крикнул Васильев, прижавшись к березе, которая росла в переулке возле самого забора злополучного дома. — Вы окружены, уйти вам мы не дадим. Выход один — сложить оружие и сдаться!

— Кто ты такой? — грубо выкрикнули из дома.

— Капитан госбезопасности Васильев! А кто ты?

В ответ ударила автоматная очередь. Дерево, за которым прятался оперативник, задрожало от попавших в него пуль. Вот и весь ответ. Не хотят они разговаривать, не хотят сдаваться. В таких случаях, как Васильев знал по своему опыту, всегда есть два пути. Либо там собрались осатанелые фанатики, которым легче умереть, чем сдаться в руки ненавистного НКВД, либо… Бывало так, что переговоры пытался сорвать вожак. Он стрелял в ответ на все предложения, пытался убить парламентера, если такого отправляли к блокированным бандитам. Но это было не больше чем попытка заставить оперативников и солдат начать ответную стрельбу и всех перебить. Почему? Потому что тот вожак, что стрелял из блокированного здания, не был уверен, что все его дружки хотят смерти. Полагает, что найдутся и те, кто захочет сдаться. Надо разобраться в ситуации, чтобы не устраивать битву.

— Э-э, не дури там! — заорал Васильев. — Неужели жить не хочется? Даю время на размышление…

Договорить он не успел, потому что из окна снова ударил автомат. Но теперь пули попали не только в ствол дерева, но стегнули по кустам, расщепили несколько досок старого деревянного забора, за которым лежали изготовившиеся к атаке солдаты. Это уже явный расчет на то, чтобы разозлить. Хоть и знал Васильев повадки и характер фанатиков-националистов, но почти всегда ему не очень верилось в их желание умереть прямо здесь и сейчас.

Опустившись на землю, Васильев перебрался к углу забора, который не простреливался из дома. Шаров послушно ждал его там.

— Слушай, Олег! Что-то тут не так. Ладно бы орали, как они нас ненавидят, палили бы из всех окон. Но они как-то странно ведут себя. На переговоры не идут, отвечают автоматным огнем. Они хотят, чтобы мы пошли на приступ.

— Надо подобраться к окнам и забросать их гранатами. Вот и вся недолга.

— Я боюсь, что они этого и ждут. А на дворе у них запросто могут оказаться мины. Мы тут и людей положим, и ничего не добьемся.

— А что вы предлагаете?

— Не знаю. И времени на размышления у нас нет. Но сомнения меня одолевают серьезные. Ладно, давай повоюем, но по своим правилам. Отправляйся вон туда, за стену разрушенного здания, к которому двор примыкает. Возьми с собой десятка полтора автоматчиков и оперативников из вашего управления. Есть у меня подозрения, что Плужник и Коваленко ушли не огородами и не через соседний участок. Они могли уйти через эти развалины. Не знаю как, не спрашивай. Ты перекроешь это направление. Твоя задача не дать им уйти и взять живыми хоть кого-то. Помни, нам разговорчивые пленные нужны.

— Понимаю, — вздохнул Шаров, доставая из кобуры свой «ТТ». — А вы-то как здесь?

— Наша задача простая, но выполнить ее предстоит мне, потому что у меня есть боевой опыт, а у тебя нет. Пойдут на прорыв здесь, мы их остановим. Но мне кажется, что не пойдут. Мы пошумим, будем имитировать штурм, но во двор ни ногой. Понял?

— Понял! Разрешите выполнять?

— Давай. Будешь готов, дай мне знать. Твой знак — три взмаха фуражкой снизу вверх. Если отмена атаки, то трижды фуражкой из стороны в сторону.

Позвав к себе и проинструктировав командиров, Васильев передал по цепи приказ приготовиться и стал ждать сигнала Шарова. Чтобы бандиты в доме не заподозрили неладное или не попытались улизнуть через хитрую лазейку, о которой Васильев не знал, он продолжал делать попытки договориться и убедить их сдаться. В ответ, как и прежде, раздавались короткие автоматные очереди.

Наконец Шаров показался возле стены с фуражкой в руке. Он кивнул и сделал три движения вверх-вниз.

«Ну, все, теперь будь, что будет», — подумал Васильев и поднял автомат.

— Эй, вы там! — заорал он на всю улицу. — Последнее предупреждение. Если вы не сдаетесь, пеняйте на себя. Учитывая особую опасность сложившейся ситуации для гражданского населения, я имею приказ не брать живыми никого. Считаю до пяти! Если вы не отвечаете и не начинаете выходить, подняв руки…

В ответ из дома снова ударил автомат. На этот раз пули прошли так близко, что Васильев сразу замолчал. Он приложил автомат к плечу, повел стволом и дал короткую очередь точно в окно, из которого только что стреляли. Брызнуло осколками оконное стекло, расщепилась и повисла на одной петле рама.

— Всем вперед! На штурм! — заорал Васильев, и его голос потонул в грохоте и треске выстрелов.

Из дома, наверное, было видно, что солдаты пытаются подняться в атаку, но их снова заставляет искать укрытие огонь из дома. Теперь оттуда бил не один, а три или четыре автомата. Пули били в деревянные оштукатуренные стены, выбивая известь, кроша в щепу дранку. Чтобы добавить обороняющимся нервозности, солдаты кидали во двор палки и камни. Это производило впечатление, что атакующие пытаются пролезть через кусты. Васильев к тому же пытался этим способом еще и подорвать одну-другую мину, если они во дворе дома действительно были. Скорее всего, если их там и установили, они были натяжного действия. А натянутую от предохранительной чеки проволоку можно сбить и палкой, и камнем. Даже случайно.

В какой-то момент Васильев все же уловил, что ответная стрельба становится менее интенсивной. Он даже успел понять, что солдаты разгорячились этой перестрелкой и действительно готовы ринуться на штурм дома, подобраться к окнам и забросать оборонявшихся гранатами.

— Назад, — зарычал капитан. — Не входить! Только огонь и перемещение.

Он не ошибся. Автоматы за стеной разрушенного строения затрещали неожиданно. Причем огонь там вели такой, будто позиции атаковал стрелковый батальон. Выругавшись, Васильев приказал одному из офицеров взять на себя командование здесь, а сам, пригибаясь, бросился вдоль по улице к развалинам. Когда он, пару раз упав и разодрав на колене форменные бриджи, вылетел на груды битого кирпича, все было уже кончено.

Трое бандитов в гражданской одежде лежали бездыханными в самых разных позах. Они выбрались из ямы у самой стены и бросились в разные стороны рассредотачиваться и отвечать огнем, который на них обрушила неожиданная засада чекистов. Этих срезали сразу.

Четвертый еще корчился на камнях, кровь хлестала из его груди и шеи, он явно был не жилец. Пятый стоял с поднятыми руками у стены, бледный, с трясущимися губами и с ужасом таращился на Шарова.

Старший лейтенант шел медленно, сжимая в руке пистолет. Он смотрел не на единственного оставшегося в живых оуновца, а куда-то правее него.

Только теперь Васильев заметил девушку. Серая юбка и старая вязаная кофта не бросались в глаза, девушка лежала на животе, выбросив вперед руку с зажатым в ней немецким «Вальтером». Глаза ее были открыты, смотрела она вперед, вся ее поза была такой, будто она пыталась ползти. Судя по крови на камнях, автоматная очередь попала ей в грудь, а одна пуля угодила точно в лоб. Несмотря на залитое кровью лицо, Васильев узнал в убитой Оксану — невесту Шарова.

— Лучше бы я ошибся, — прошептал он зло. А потом начал энергично командовать, чтобы только не смотреть на молодого оперативника. — К лазу не подходить, он может быть заминирован! Пленного в машину и охранять как следует. Сапера к дому, проверить подходы!

Без суеты начали собирать оружие оуновцев. Оперативники Ровенского УНКВД осматривали тела. Несколько солдат, прикрывая двух саперов от возможного нападения, держали наготове автоматы и внимательно смотрели по сторонам, держа под прицелом и сам дом, в котором могли еще оставаться бандиты. Живые или раненые, они были одинаково опасны.

Шаров опустился на колени перед телом девушки и некоторое время смотрел на нее. Потом протянул руку и поправил локон длинных волос, упавший на губы. Васильев боролся с желанием подойти и поговорить с парнем. Или лучше оставить его пока наедине с ней, со своими воспоминаниями? Ведь сейчас рушится прошлое, сгорает то, что было живо и осязаемо. Уходит навсегда. Страшное, если вдуматься, слово — «навсегда».

Старший лейтенант, ни на кого не глядя, перевернул убитую на спину. Было заметно, как он стиснул зубы, как дрогнули его губы.

«А ведь он ее любил, — грустно подумал Васильев. — Вот ведь беда какая! Молодость, любовь, а тут война. И ладно бы с чужими, ведь свои со своими воюют. А теперь вот сиди и смотри».

Васильев был не намного старше Олега Шарова, но фронтовой опыт, опыт оперативной работы в НКВД, пусть даже на четыре-пять лет больший, чем у его младшего товарища, играл огромную роль. Люди в таких условиях взрослеют быстро, некоторые даже стареют душой безвозвратно. Не каждый может выйти из кровавых лет войны прежним молодым человеком.

А Шаров смотрел на тело мертвой девушки и думал о другом. Не о потерянном, не о том, чего уже не будет, чего не возвратить. Он грустно смотрел на Оксану и думал, какая удивительная вещь — смерть. Один миг, и белое меняется на черное. Ведь вот только жил человек, улыбался, смотрел на мир… Ну, пусть Оксана не улыбалась в последние минуты своей жизни. Она, видимо, случайно оказалась блокированной в этом доме с другими бандитами. Наверное, она после встречи со своими начальниками из ОУН просто не успела уйти.

«Вот и все, — думал Шаров, — холодеет тело, это уже не она, хоть я и смотрю на нее. Я целовал эти губы, ласкал это тело, смотрел в эти глаза, а что сейчас осталось от прежней Оксаны? Странно, а почему у меня нет к ней ненависти? Ведь она меня использовала, она была врагом, засланным играть роль влюбленной. Нет, все, я сейчас начну убеждать себя, что она по-настоящему меня полюбила, но не знала, как мне сказать, не сумела вовремя попросить помощи, чтобы избавиться от своих «друзей». Чушь, бред! И Оксаны нет, и любви нет… да и не было. Есть только мертвое, пробитое пулями тело».

— Олег, ты пойми, тот, кто стрелял в нее, не знал, да и не мог знать…

— Что? — Шаров поднял на Васильева абсолютно спокойное лицо. — А, вы об этом. Бросьте, мы же на войне, а она вышла с оружием. Так, что у нас в доме?

— В доме еще одно тело. Кажется, мы его застрелили во время перестрелки, а эти решили уходить тайным лазом. Пленный пока молчит, он сильно напуган, но это пройдет. По-моему, в доме как раз и погиб их старший. После чего они и решили спасаться.

— Значит, этим лазом могли уйти и Коваленко с Плужником. Будем подавать их в розыск? Они наверняка уже знают о том, что тут произошло…

Единственная лаборатория, которая могла в начале июня 1944 года в освобожденной Ровенской области выполнить химический анализ, была лаборатория Ровенского отделения Сельхозкооперации, располагавшаяся в поселке Коломенка. Ее создали еще в 1940 году для нужд сельского хозяйства, чтобы поддержать колхозников и частных производителей. Почему ее немцы не разграбили, непонятно. Кое-что, правда, было уничтожено в результате проходивших тут боев, но в целости осталось большинство реактивов и специального оборудования. И даже была жива-здорова жившая на соседней улице заведующая лабораторией тетя Глаша.

Дородная женщина с добрыми глазами чуть не прослезилась, когда мужчина в военной форме заявился к ней вместе с бывшим сторожем и с ходу попросил помощи. Уже на следующий день Бессонов снова сидел в чистенькой лаборатории, которую тетя Глаша с двумя девочками-лаборантками и сторожем привела в порядок. Истосковавшиеся по работе женщины принимали его как дорогого гостя, поили чаем с сушеными ягодами и рассказывали, как им удалось пережить годы оккупации.

— Ну, вам же результаты нужны, — всплеснула тетя Глаша, а теперь снова Глафира Андреевна. — А мы вам зубы заговариваем. Еще подумаете, что мы ничего не умеем.

— Ну что вы, — постарался улыбнуться Бессонов, который уже начинал ерзать от нетерпения, потому что времени у него было очень мало, а поговорить с сотрудниками лаборатории было нужно.

Не все впишешь в бланк результатов анализа, очень многое, а порой и все самое интересное, но до поры не имеющее доказательств, остается за рамками официального отчета. Если, конечно, в лаборатории работают действительно опытные и компетентные сотрудники.

Ему не сиделось на месте, очень хотелось узнать, что же получилось у тети Глаши с ее лаборантками. Ведь материала им принесли очень мало.

— Вам повезло, — улыбнулась женщина, — мы сразу определили, что вы принесли органическое вещество. Мы почему-то так и подумали, что это компот, морс или вино. Если бы мы начали полную процедуру, то вашего материала нам бы не хватило точно.

— Так это вино? — опешил Бессонов и вспомнил, как выглядело пятно, впитавшееся в землю между автомобильных следов. Если бы он еще тогда подумал хорошенько, то вспомнил бы, что именно так и выглядит пролитое вино.

— Вино, — торжественно согласилась Глафира Андреевна и протянула капитану заполненные от руки бланки. — Я могу даже больше вам сказать. Я подняла кое-какие результаты исследований, порылась в наших архивах, которые, слава богу, за время войны никому не понадобились. Это вино, произведенное на юге Украины из известного мускатного сорта винограда Кодрянка в хозяйстве «Червоний комунар» под Черновцами. Не удивляйтесь, товарищ капитан, никакого чуда тут нет. Просто мы в 1940 и в июне 1941 года исследовали вина этого хозяйства, когда они получали сертификаты.

— Да, чудо не в этом, уважаемая Глафира Андреевна, — скупо улыбнулся Бессонов, — чудо в том, что мне повезло найти вас, что у вас сохранились архивы, что были и есть на Украине люди, которые работали с большим энтузиазмом, выращивали виноград, делали из него вино.

— Да-да, — погрустнела женщина. — Какое время было! Сколько было надежд, сколько было праздника в душе, и в одночасье все рухнуло. Самолеты с черными крестами, танки, чужие солдаты, огонь и слезы…

— Ничего, это больше не повторится. — Бессонов положил свою ладонь на руку тети Глаши. — Мы не позволим.

— Хотелось бы, — улыбнулась женщина. — А что у вас за интерес к этому вину? И почему так мало образцов?

— Вы не поверите, — доверительно понизил голос Бессонов. — Ребята из нашего полка где-то достали это вино. Мы услышали, что на вкус оно… превосходное. Только они уехали на фронт, а где они его купили, нам не сказали. А у жены командира полка день рождения. Так захотелось порадовать и командира, и его замечательную супругу настоящим вином.

Бессонов врал самозабвенно, чувствуя, что получается у него это не особенно хорошо. Вот бы Лешку Васильева сюда, тот бы такой спектакль разыграл! Тетя Глаша заулыбалась, замахала рукой.

— Ой, ну вы прямо одной семьей живете в своем полку. Как же это здорово, когда существует вот такая суровая мужская дружба. Знаете, что я вам могу посоветовать? В деревне Сходы, это километров 40 от Ровно, есть склады. Из «Червониго комунара» все время туда привозили вино. Они через Ровно продавали его и в Белоруссию, и в Брянск, и в Смоленск.

— Может, винные склады есть поближе? — на всякий случай поинтересовался Бессонов. — И кто вообще командует винными складами в области?

— Ну, исполком, конечно. А вообще, это вам в продовольственную комиссию нужно. К нам, кстати, приезжал оттуда товарищ… кажется, Горохов его фамилия. Солидный такой…

От деревни Сходы не осталось ничего. Наверное, еще в июне 41-го прошла здесь танковая колонна вермахта. Подбитых немецких танков не осталось, а вот остов сгоревшей машины, танковая гусеница и раздавленные в лепешку две пушки-сорокапятки еще ржавели под открытым небом. Но это возле дороги. А деревню сожгли или расстреляли из танковых пушек, когда покончили с небольшой засадой красноармейцев. Не торчало из земляных, покрывшихся травой холмиков даже печных труб. И землянок не было. Кто выжил, видимо, навсегда покинули эти места. Да и выжил ли кто?

— Товарищ Устименко, вы вспомните все же, — предложил Бессонов. — С какой стороны подъезжали, куда сворачивали?

Устименко, коренастый хромой фронтовик, был шофером, который до войны однажды приезжал сюда, здесь ему грузили ящики с вином. Он что-то помнил, то сейчас местность изменилась до неузнаваемости. И дороги заросли бурьяном, и от деревни остались только одни осевшие холмики. И воронками все изрыто вокруг. А лесок, некогда примыкавший к деревне с двух сторон, расщеплен снарядами и подавлен танками, которые тут прошли.

Машину Бессонов оставил в лесочке, чтобы невзначай ее не увидел кто-то из местных. Они с Васильевым сняли погоны и оставили в управлении фуражки, чтобы форма не бросалась в глаза. Сейчас они вполне могли сойти за фронтовиков в полувоенной одежде без погон. Один еще и сильно хромает. Пришли, ходят, что-то друг другу руками показывают. Ни дать ни взять старые боевые товарищи на месте былого сражения.

— Вы мне лучше еще раз на карте покажите, товарищ капитан, — попросил Устименко. — Ни черта ведь не помню. А еще со мной тогда же экспедитор был от торговой организации. Он дорогу показывал. А сами склады, они в земле, там температура у них ниже пятнадцати градусов должна быть, вот поэтому они под землей и держали все.

— Хорошо, давай еще раз на карте посмотрим, — Бессонов вытащил из кармана сложенную в несколько раз крупномасштабную карту и, присев на корточки, расстелил на траве. — Вот смотри, дорога на Ровно, а вот на Березню. Вы должны были выезжать из Ровно по этой дороге.

— Да, по этой и выезжали. А в Березню мы не заезжали, свернули направо, это я точно помню. Низинка там была еще такая, не овраг вроде, а так…

— А мы низинку не проезжали, — напомнил Васильев, продолжая стоять, засунув руки в карманы и поглядывая по сторонам.

— Ты говоришь вот об этой низинке, — Бессонов показал на карте нужное место. — Кстати, раньше дорога проходила южнее, а сейчас грунтовку накатали немного севернее.

— Точно, — обрадовался Устименко и стал тыкать в карту пальцем. — Вот же родник. Я еще тогда на обратном пути останавливался, воду доливал в радиатор. Вспомнил, тут и ехали.

— А там других родников нет? — снова осведомился Васильев. — Может, перепутал чего?

— Нет, других родников тут не указано, а карта довоенная, — ответил Бессонов. — Ладно, оставим машину здесь, а сами прогуляемся вон туда, зайдем к деревне с другой стороны. Да… была деревня, жили люди.

Пройдя опушкой леса, оперативники с водителем вышли к небольшому полю. Когда-то на этом ровном участке, судя по значкам на карте, были бахчи. Водитель закрутил головой и стал чесать в затылке.

— Вот, это я тоже вспомнил. Мы по осени приезжали, я еще хотел у сторожа арбуз выпросить, да торопились мы. Точно, вон оттуда мы въезжали, где на карте низинка обозначена. И дорога грунтовая шла вдоль опушки леса. Получается, что склады были где-то здесь. Вон дорога, вон там была деревня. Ничего не понимаю.

— А как они выглядели тогда, в 40-м году? — спросил Васильев.

— Ну, как… Как большие землянки. Перекрытие из бревен, засыпанное землей, как бугор, стало быть. А с одной стороны деревянные двери большие. Вроде как деревянная стена. А перед ней в землю уходят ступени. Там комната с окошком. Стол стоит, картотека с номерами. Значит, записывают все в журнал и карточки в ящике по порядку держат. Какие бутылки, откуда и с каким вином привезены и куда потом отправлены. Счетоводы там сидели.

— Так вот же они, ваши склады, — вдруг сказал Васильев. — Сколько их было? Четыре?

— Да, — замешкался водитель, глядя по сторонам непонимающе. — Кажется, четыре их и было. А может, я не помню точно.

— Вот, смотрите, — Васильев поднял руку и показал на еле заметные продолговатые холмики на опушке леса.

Они были абсолютно одинаковыми, если присмотреться. И в ширину, и в высоту, и даже в длину. Но все равно это были еле заметные холмы без всяких признаков человеческого вмешательства.

Васильев усмехнулся и направился к первому из холмов. Бессонов и прихрамывающий Устименко поспешили за ним, заинтригованные такой решительностью. Васильев стоял, глядя вниз, потом поднял сухую ветку и поковырял землю.

— Обратите внимание, — сказал он, — вот эта земля — не лесная и не луговая, это какой-то строительный мусор. Я даже думаю, что в машину накидали землю вон оттуда, с того места, где был один из домов разрушенной деревни. И гнилые доски, и битый кирпич, и скобы, которыми бревна и балки скрепляются. Я думаю, что вход в каждый склад таким образом замаскировали. И сделали это несколько лет назад. Может, даже еще в 41-м, когда подходили фашисты.

— Точно, — согласился Бессонов. — Но тогда вопрос: если в машинах было вино из этих хранилищ, то как они в эти хранилища попали и взяли отсюда бутылки или иную тару, в которую на окраине Ровно попала пуля.

— Вообще-то, — Васильев пожал плечами, — бутылку они могли взять из остатков в каком-нибудь ресторане или шинке или у кого-то дома. Купленные еще до войны. Может такое быть? Может. Только не верится мне, что в кузове «полуторки» под брезентом бултыхалась одна-единственная бутылка вина, и именно в нее угодила шальная пуля. Знаю, что скажете. Бывают совпадения и случайности еще и похлеще. И все же.

— Вон оттуда недавно машина подъезжала, — вдруг показал Устименко рукой на опушку леса и крайний продолговатый холм. — Смотрите, в траве колея осталась заметная. В этом году траву помяли.

— Глазастый, — обрадовался Васильев, прикладывая ладонь козырьком к глазам. — А ведь точно — колея.

Когда они подошли ближе, то увидели, что именно через лес к опушке и подъезжали машины. Не много, может быть, как раз две. Трава была примята колесами. Непонятно, зачем было ехать через лес, когда вдоль опушки, не доезжая деревни, тянется хорошо накатанная грунтовая дорога. Васильев подошел к холму и поманил Бессонова.

— Смотри, Владимир Сергеевич, дерн подсыхает. Он не отсюда, его сняли в другом месте и привезли сюда. — Васильев стал снимать пласты дерна, под которыми обнаружился деревянный щит. — Ну, вот вам и ответ. Сим-сим, откройся.

— Ты, смотри, осторожней. Вдруг заминировано.

— Не думаю. Снаружи признаков минирования нет, а заминировать и засыпать — дело сложное. Для самих же себя. Как разминировать, если придется приезжать за вином во второй раз?

Через пятнадцать минут дерн собрали и сложили в стороне. Под щитом оказался большой, аккуратно проделанный лаз. Здесь сняли грунт, потом прорезали в деревянной стене проем, через который и попадали внутрь.

Васильев достал из кармана фонарик и посветил вниз. Изнутри к проему была приставлена небольшая лестница, сколоченная из старых досок. Вдоль стен тянулись стеллажи с бутылками, уложенными с чуть опущенными горлышками. На каждом стеллаже виднелась деревянная бирка с какими-то надписями.

— Ну вот, — констатировал Васильев, обернувшись к Бессонову. — Теперь понятно: склады кто-то хорошо замаскировал, а потом решил использовать в своих целях. Пустышка, Владимир Сергеевич. Это не по нашей части, это спекулянты. Надо сдавать их милиции.

— Не спеши с выводами, Леша. Забыл, как они в Ровно усиленный патруль положили? Это не спекулянты.

Глава 8

Они шли осторожно. Эта окраина Ровно была основательно разрушена, здесь редко можно было встретить людей, а от битого камня расчищена была только одна улица. Коваленко часто останавливался, прижимая Стоцкую к стене разрушенного дома или бесцеремонно заталкивая в пролом стены. Их проводник Микола, прыщавый невысокий парень с жиденькими волосами и гадкими глазами, недовольно оборачивался на майора и ждал, сплевывая сквозь передние зубы. На Коваленко уже не было милицейской формы, а пустой рукав он прятал под накинутым на плечи пиджаком.

— Долго еще? — спросила женщина, останавливаясь и снимая ботинок, в который попал камушек.

— Скоро уже, — с грязной ухмылочкой ответил Микола, откровенно разглядывая ногу женщины. — Около пассажа вас и будут ждать. Большой начальник вас встречать придет.

Коваленко пришел позавчера. Грязный, небритый и смертельно уставший. Открыв ему дверь, женщина долго смотрела на майора, ждала, когда он наконец скажет, что случилось и зачем он пришел. Она понимала, что ничего хорошего услышать от этого человека не удастся.

— Сгорел я, Алевтина Николаевна, — осушив предложенный стакан воды, проговорил Коваленко. — Сгорел вчистую. Теперь придется уходить в подполье или в леса.

— Вы чуть не попали в руки НКВД? — удивилась Стоцкая. — А не вы ли мне говорили, Василь Маркович, что у вас незыблемая репутация, которой ничего не угрожает?

— Перестаньте, всему рано или поздно приходит конец, — вяло отмахнулся Коваленко. — Обидно другое. Мне повезло так, как везет лишь раз в жизни. Теперь больше не повезет. Я свой лимит исчерпал.

— Ну, с вами все понятно, — холодно произнесла Стоцкая. — А что теперь будет со мной?

— Вас велено переправить в город под начало нашего районного головы. Это мое последнее задание — проводить вас до места.

— Когда выходим?

— Сегодня ночью. Сначала доберемся до Ровно, там на окраине нас будет ждать проводник, он же охранник. Он и сведет вас с головой. Думаю, там же, в развалинах, и будет встреча, а потом вас на машине отвезут на конспиративную квартиру. Насколько я понял, вам поручат агитационное направление. Грядут большие дела, нужно под них сформировать правильное народное мнение. Особенно потом, когда акция будет проведена, нужно будет хорошо потрудиться, чтобы раскачать стул под советскими начальниками на Украине.

— Что за акция? — спокойно спросила Стоцкая, закуривая папиросу.

— Не знаю, это не мое дело. Пусть они там головы наверху ломают. А у нас тут внизу своя работенка. Грязная, но своя. Но вы скоро подниметесь до самого главного штаба. Говорят, вам поверили. Когда вознесетесь, не забудьте человека, который помог вам в трудную минуту.

…Стоцкая вытряхивала из ботинка камушек, поставив ногу в чулке на обломок кирпича. Микола сидел рядом, прислонившись спиной к стене, и сопел, гоняя спичку во рту.

— Ножки у тебя — загляденье, — наконец изрек он. — Бутылочками. Мне такие нравятся. Слышь, ты когда у нас будешь, попроси меня к себе в помощники. Я тебе заместо сына буду. Очень уж мне нравятся дамочки в возрасте.

— А ты не спросил, что нравится мне? — прищурившись, спросила Стоцкая, зашнуровывая ботинок.

— Так давай выясним этот вопрос, — осклабился нечистыми зубами Микола. — Тут идти два шага осталось.

Коваленко молчал и не вмешивался в их разговор. Он напряженно думал о чем-то своем, что-то прикидывал в уме. Рука майора то и дело ныряла в карман куртки и нервно сжимала там рукоятку пистолета.

«Да, компания у меня, — в который уже раз подумала женщина. — Один — упырь прыщавый, с юности озабоченный женским полом. Второй — того и гляди, сам застрелится или нас перестреляет».

— Пора нам, хватит рассиживаться, — зло сказал Ковлаенко и снова сунул руку в карман.

— А нам уже никуда не надо спешить, — гаденько хихикнул Микола. — Пришли уже. Вам велено здесь ждать, а человек, что с вами будет встречаться, с минуты на минуту подойдет. А вон, кажись, и он. Слышишь?

Стоцкая вскочила на ноги и прислушалась, глаза ее беспокойно забегали. Она схватила Коваленко за рукав куртки и стиснула его неожиданно сильными пальцами.

— Тихо, — прошипела она, зло щуря глаза. — А ну-ка, давайте все вон туда, в нишу.

— Что за дела? — начал было Микола, но, увидев, что волнение женщины передалось и Коваленко, который медленно извлек из-под куртки пистолет, послушно пошел туда, куда указала Стоцкая.

Глубокий пролом в стене позволял пролезть на лестницу соседнего подъезда наполовину разрушенного дома. Оттуда можно было выйти на соседнюю улицу, подняться на верхние этажи здания или подвалами пройти через несколько домов и скрыться.

Микола недовольно ворчал, но шел за женщиной и Коваленко. Когда все трое пролезли в пролом и оказались на лестнице второго этажа, Стоцкая медленно приблизилась к окну. Она некоторое время стояла, потом сделала рукой нетерпеливый жест, подзывая майора.

На улице, посреди куч битого кирпича стоял, подняв руки, мужчина в сером пыльнике и мягкой шляпе. Его держали на прицеле двое солдат в малиновых фуражках, а офицер обыскивал арестованного, ощупывая его карманы и извлекая оттуда личные вещи. Еще один офицер-энкавэдэшник нетерпеливо торопил группу солдат, которая спешила в сторону подвала, где только что укрывалась группа Коваленко.

— Вот это ни хрена себе поворотики! — просипел Микола. — Это кто ж нас заложил, паскуда?

— Уходим быстро, — тихо скомандовала Стоцкая. — Может быть, это еще не засада, может, просто патруль. Вон туда, бегом! На соседнюю улицу.

Они шли как можно тише, насколько это вообще возможно, когда идешь по каменному крошеву, по битой штукатурке, стеклам и поломанным деревянным конструкциям. Наконец, Стоцкая, взявшая на себя роль командира, остановилась в большом помещении бывшего торгового зала с разбитыми витринами. Она сняла с головы платок и, вытирая им лицо, посмотрела на проводника ледяным взглядом.

— Ну, Микола, расскажи нам, что это сейчас там было с малиновыми фуражками?

— Чево? — скривился в презрительной ухмылке парень. — Ты кто такая мне вопросы задавать? Сама видела, как легаши повязали нашего человека. Какая-то падла сдала нас и указала место встречи.

— А кто знал об этом месте? Как-то уж очень совпало, что НКВД на месте оказался вовремя.

— Че? — снова скривился Микола, но, уловив движение Стоцкой и видя, что Коваленко постоянно держит руку в кармане, тут же выхватил из-за брючного ремня пистолет. — Стоять у меня!

— Ах ты, сучонок… — нехорошо улыбнулась женщина, потом перевела взгляд за спину проводника и тут же сделала испуганное лицо.

Микола «купился» на этот обман и резко повернул голову. Его рука всего на миг отвела пистолет от Стоцкой, та неуловимым движением приблизилась к нему на расстояние вытянутой руки и платком захлестнула его кисть с пистолетом. Вздернув руку Миколы вверх и поднырнув под нее, Стоцкая рванула руку парня, выкручивая ее в плечевом суставе. Проводник полетел на землю, потеряв равновесие и выронив оружие. Женщина тут же опустилась рядом с ним на одно колено. Платок освободил руку и вмиг оказался на шее парня. Чуть перекрученный, он плотным жгутом сдавил горло проводника. Микола синел и хрипел, пытаясь ухватить убийцу за руки, но хватка проклятой бабы была железной.

— Ты, гаденыш! — цедила сквозь зубы Стоцкая. — Ножки тебе мои понравились, в сыночки ко мне захотел? Я таких, как ты, на ужин перед сном сырыми ем! Сука продажная, сдал нас чекистам! Сдал место встречи! Подохни, собака!

Ошарашенный Коваленко наблюдал, как его спутница, наконец, ослабила петлю на шее Миколы, как голова парня безвольно свесилась в сторону, а изо рта вывалился язык. Женщина поднялась и, как ни в чем не бывало, стала спокойно повязывать на голову платок, которым только что задушила человека.

— Советую вам, Василь Маркович, поискать новый канал связи со штабом подполья. Предупредить о том, что здесь произошло, и подумать, как меня переправить в штаб. Толку от меня на улице мало. Всех комиссаров и их приспешников мне не передушить. Хоть это и было приятно. — Перехватив напряженный взгляд майора, она усмехнулась: — Шучу.

Мужчина с глубокими залысинами над висками сидел свободно, забросив ногу на ногу и покуривал папироску, предложенную ему Бессоновым. Капитан сидел напротив за столом и барабанил пальцами по крышке стола.

— Ну, вы надумали отвечать на наши вопросы?

— А зачем? — вскинув удивленно брови, спросил мужчина. — Перед вами лежит изъятый у меня паспорт на имя Заинского Игоря Сергеевича. Я гражданин СССР, паспорт выдан мне в Краснодаре в 1940 году, когда я по здоровью демобилизовался из Красной Армии.

— Паспорт не ваш, в нем переклеена фотография.

— Вы можете это доказать? — мужчина чуть повел плечами. — Ну, пожалуйста. Если будет такое заключение экспертизы, пусть меня народный суд осудит за подделку документов. Куда же деваться.

— Да перестаньте, Молох, — чуть усмехнулся Бессонов. — Давайте не будет воду в ступе толочь. Времени жалко. И своего, потому что у меня на сегодня дел еще очень много, и вашего, потому что у вас его очень мало останется, если не начнете сотрудничать со следствием.

— Ну, какой дешевый прием, гражданин капитан, — покачал головой арестованный. — Запугивать, угрожать, намеки всякие отпускать.

— Да я и не запугиваю, — пожал плечами Бессонов. — А угрожать у меня привычки нет. Вы думаете, вас задержали просто так? Случайно. Если у вас еще витают в голове подобные фантазии, то я их сейчас развею. Молох — ваша подпольная кличка в ОУН. А от рождения вы Мосоленко Семен Тарасович. Вот вам справка о вашем происхождении. — Бессонов стал бросать, вынимая из папки на стол перед арестованным листки бумаги, а затем фотографии. — Это вы в детстве, в юности, вот на стадионе под Харьковом в 1938 году. А вот это снова вы, но уже в гитлеровской форме. Вот несколько фотографий с вашим участием в массовых казнях в Белоруссии и здесь, на Украине. Это то, что касается вашего прошлого. Так что судить вас будут не за подделку документов, Мосоленко, а за измену родине и военные преступления. Хотите, я вам расскажу, почему вас задержали и чем вы занимались в Ровно?

Задержанный взял из пачки на столе папиросу, спокойно размял ее и вставил в зубы. Прикурив от спички, он подержал ее в руках, пока она не погасла, продемонстрировав, что его руки не дрожат. Выдержка у Мосоленко было просто великолепная. Он молча курил и слушал капитана без всяких видимых эмоций. Однако сам факт, что он потянулся за папиросой, был сигналом, что человек нервничает или крепко задумывается.

Бессонов не торопился выкладывать все козыри, наблюдая за арестованным. Он знал о намеченной встрече в развалинах, знал, что одна из заметных фигур местного националистического подполья собирается на тайную встречу. И кличка этого человека в подполье — Молох. Это было большой удачей, потому что картотека на подполье ОУН была относительно обширной, вот только найти и взять кого-то из бандитов не представлялось возможным. Молох слыл личностью странной и неординарной. Он курировал в подполье агитационную работу и в своей области имел прямые контакты с руководством за линией фронта в штабе Шухевича. По сведениям НКВД, Молох был бывшим командиром Красной Армии довоенного призыва Семеном Мосоленко.

— Послушайте меня, Мосоленко, — решительно заговорил Бессонов. — Я прибыл сюда специально из Москвы, из центрального аппарата контрразведки. Я не сельский участковый, я имею большие полномочия. О вас лично, о вашей работе в подполье мы знаем достаточно. О вашем прошлом у нас есть обширная картотека с именами, фамилиями, датами и цифрами. Собрать это в виде доказательного материала с фотографиями и надлежащим образом оформленными свидетельскими показаниями не составит труда. Знаете, что вам грозит за вашу службу в рядах националистов? Думаю, знаете. Вы неглупый человек, подкованы юридически. Вы понимаете, что ваши дела тянут на антигосударственную деятельность, потому что Украина входит в состав СССР, где главенствующим законом остается Конституция СССР и Уголовный кодекс. Украинские аналоги этих документов — лишь дублирующая формальность.

— Вы слишком много и пространно говорите для капитана контрразведки, — вставил Молох.

— Я просто ждал вашей реплики, — усмехнулся Бессонов. — И дождался. И судя по всему, свое положение вы понимаете и без моих пояснений. Конкретика такова: вы задержаны в тот момент, когда пришли на встречу с некой Алевтиной Стоцкой. Эту встречу обеспечивали вам Коваленко и ваш личный связной. Стоцкая — бывший сотрудник СД, находится в розыске как изменница родины. Она вам была нужна в подполье, чтобы заниматься пропагандой и антисоветской агитацией.

— Да, вы действительно все знаете. У вас есть среди подполья свой осведомитель? Печально.

— Для кого печально?

— Для подполья, конечно.

— Почему вы лично пошли на эту встречу, почему Стоцкую не привели к вам?

— Я не верил в то, что это именно она. На ее месте вполне мог оказаться человек, подставленный вами. А я Стоцкую знаю в лицо, встречались, когда здесь были немцы. Она была бы ценным приобретением для подполья. Теперь, как я понял, она тоже в ваших руках. Печально.

— Для подполья печально? — ушел от прямого ответа Бессонов. Говорить, что Стоцкая на свободе, было нельзя.

— Естественно, — усмехнулся Мосоленко, впервые продемонстрировав эмоции.

— Слушайте меня, Мосоленко. Меня уполномочили гарантировать жизнь тем, кто окажет реальную помощь в разгроме националистического подполья в Ровно. Независимо от ранга и положения. Согласитесь, жизнь, она все равно жизнь, даже в лагере. А расстрел — это всему конец. Если суд вам зачтет помощь следствию, это могут оценить, ведь это спасенные жизни. Отсюда и срок может оказаться вполне приемлемым для вас. Решайте.

— О реальных планах подполья, я имею в виду боевые программы, я знаю очень мало. В лучшем случае я что-то когда-то слышал или что-то промелькнуло в двух словах на одном из совещаний, о чем я потом смог догадаться уже сам. Я ведь умышленно ушел с боевой работы на пропаганду, благо у меня есть образование. Не хотел пачкать руки кровью.

— Где сейчас Плужник? Мы разгромили вашу конспиративную квартиру, но он смог уйти.

— Плужник в лесу. Все, кто попадался вам на глаза, кого вы сумели идентифицировать, — всех переправляют в лесные отряды. В каком отряде он, я правда не знаю. Хотя могу дать подсказку. Подполье готовится к приезду Кучерены. Идет большая подготовка, и через… — Мосоленко посмотрел на настенные часы и отрывной календарь под ними, — нет, уже завтра в лесу севернее Ровно соберется отряд УПА. Целей не знаю, масштабов тоже. Плужник там будет ставить задачу. Не исключено, что это будет просто тренировка, возможны нападения на советские учреждения. Для поддержания боеготовности групп.

— Где примерно соберется отряд?

— Я не знаю. Я же говорю, что я по пропаганде, а не по боевой части. Возможно, что в районе Должков, но это не точно.

— Вы сказали, что готовится встреча Кучерены, который прибудет из-за линии фронта. Вы имеете в виду Остапа Кучерену, известного в вашем подполье под кличкой Доктор?

— Да, его самого. Он у Шушкевича сейчас величина и очень хочет выслужиться какой-нибудь грандиозной операцией в вашем тылу.

— Хорошо, а что такое «Красный Восход»?

— Не знаю, — покачал головой Мосоленко. — Хотя это словосочетание я слышал в штабе. Возможно, это пароль, но, скорее всего, наименование операции. Не знаю, поможет это вам или нет, но именно в рамках этого самого «Красного Восхода» в подвале разрушенного дома на окраине города создан винный склад. Кажется, такой же где-то в ближайших пригородах. Это уже второй. Для чего, я не знаю.

— Примерное месторасположение здания?

— Боюсь ошибиться, но, кажется, упоминалась старая, еще дореволюционная водонасосная станция.

— Еще вопрос, Мосоленко. Что вы знаете о девушке Оксане Акулович? Она из ваших рядов.

— Оксана Акулович? Вы ее взяли? Не завидую я вам, намучаетесь.

— Почему? — с интересом спросил Бессонов.

— Сложная девочка. Очень импульсивная и трудно управляемая. Вообще-то она работала в группе разведки. Сначала ее использовали как связную, потом стали поручать более серьезные задания. Я бы не сказал, что она фанатик, но натура, увлекающаяся идеями. А потом ей поручили самостоятельное рискованное дело: она должна была разрабатывать одного вашего офицера.

— А откуда вы про нее так много знаете, если она не из вашего отдела? — с сомнением спросил Бессонов.

Мосоленко вздохнул, подумал и снова потянулся к пачке папирос на столе. Он не ответил, пока не размял в задумчивости папиросу, не прикурил и не выпустил струю дыма в потолок.

— Откуда? Любовь у нас с ней была.

— А потом? Вы расстались?

— Расстались. Да мы и не были особенно-то вместе. Она считала, что всякая любовь в такой период — бесполезная и даже вредная трата времени. Да и виделись мы с ней все реже и реже. А потом она меня огорошила тем, что любит этого вашего офицера.

— Вы доложили и ее отозвали?

— Представьте себе, не доложил! — горько усмехнулся Мосоленко. — Первая мысль была наказать ее за измену. Нет, я не докладывал. Наверное, она, когда на нее надавили в штабе за то, что разработка вашего офицера не дает результатов, наговорила много лишнего. Вот ее и отозвали. Но, если честно, я не знаю, что там с ней произошло.

…Когда Мосоленко увели, Бессонов отправился к майору Воротникову. Начальник Ровенского УНКВД сидел под большим абажуром настольной лампы и листал разыскное дело. Весь он был какой-то всклоченный и недовольный. С одной стороны дымился стакан чая в подстаканнике, с другой — прикуренная папироса в пепельнице. Часы в углу полутемного кабинета уныло пробили час ночи.

— Разрешите, Глеб Иванович?

— А, ты тоже полуночничаешь, Владимир Сергеевич, — пробормотал майор и слабо потянулся. — Ну что дал допрос?

— Не уверен пока, что Молох говорит правду, — усаживаясь на стул напротив майора, ответил Бессонов, — но он не дурак и ситуацию оценивает трезво. На сотрудничество пошел, но не очень активно, хотя в его характере как раз такое поведение. Кое-что сдал. Например, винные склады, которые почему-то в городе создают оуновцы. Завтра утром, извини, сегодня утром начнем проверять. А из серьезного — банда у нас километрах в тридцати севернее Ровно может объявиться. Цели не ясны, количество тоже. Не представляю, что Москве докладывать.

— Может, не спешить с винными складами в городе? Присмотримся, понаблюдаем.

— Чем дольше будем тянуть с проверкой сведений, которые начал давать Мосоленко, тем больше подозрений будет в их подпольном штабе. Они же начнут в срочном порядке все менять. Пока не опомнились, надо брать быка за рога. Что-то назревает, надо действовать на опережение. Будем успевать, перехватим инициативу. А они будут спешить и делать ошибки. У них и так благодаря вашим действиям большие потери за эти месяцы, у них специалистов не хватает, командиров толковых. На этом мы можем выиграть и время, и всю операцию вытянуть.

— Узнал, что такое «Красный Восход»?

— Нет. Думаю, что это название операции. Возможно, весьма масштабной. Только вот не вижу связи пока между многими слагаемыми.

— Я тут Шарова вызвал, — помолчав, сказал Воротников. — Придется парня отстранять от дел и сажать пока под домашний арест до конца операции. С этой Оксаной… какие там связи выплывут…

— Ни в коем случае, Глеб Иванович, — улыбнулся в полумраке комнаты Бессонов. — Шаров ваш молодец, хотя и молод и по этой причине сильно впечатлительный. А Оксана против него не сработала. Ее отозвали, вот почему она пропала. Молох даст на этот счет показания. Чист ваш Шаров. И большая умница!

— Ладно, отпущу спать. Он, наверное, сейчас еще в приемной сидит.

— А вот спать в его возрасте вредно! — засмеялся Бессонов. — Привычки нехорошие вырабатываются. И пролежни появляются. Дай-ка его мне на несколько дней. А то он сейчас черт-те что думает. Сделаем вид, что ты его для этого и вызвал.

Оба мужика были фронтовиками. У одного самодельный протез ноги от колена. У второго не было ступни и правой руки. Вид у них был опустившийся. Грязная одежда, впалые небритые щеки. Васильев посмотрел на воротник рубашки того, что лежал лицом вниз, и подумал, что грязь с него можно соскребать ножом.

Безногий уже умер. Наверное, он умер уже пару часов назад. А его товарищ без руки еще жил, хотя окружающий мир уже не воспринимал, да и жил он за счет того, что пока еще билось его сильное выносливое сердце. Судя по обилию рвотных масс, мужики сильно отравились.

— Может, в больницу? — спросил Бессонов, но сидевший на корточках Васильев отрицательно покачал головой.

— Все, и этот отошел. Бутылки узнаешь?

— Да, это они. С того самого склада возле деревни Сходы. — Васильев обернулся к оперативникам: — Шаров, Олег! Пусть бутылки заберут, осторожно — содержимое сохраните. И на экспертизу. Отправь кого-нибудь из своих, пусть установит личность погибших.

— Уже занимаются, — кивнул подошедший Шаров. — Наши они, я их в лицо помню. Примелькались на базаре. Месяца два назад вернулись комиссованными из госпиталя. А тут никого из родственников, ни угла. Один сторожем пристроился, второй с ним подружился, у него ночевал. Так на одну зарплату, наверное, и жили. Да на пенсию по инвалидности.

— Да, судьба, — вздохнул Васильев и поднялся на ноги. — Воевали, ждали победы, ждали, когда родные места освободят, а она к ним, судьба-то, спиной в полный рост. И как же они этот склад разнюхали? Наверное, рядом он совсем. Молох про здание насосной станции говорил. Вот это она и есть, судя по городской довоенной схеме. Где-то должны быть резервуары под ней, наверняка там и прячут бутылки с вином.

— Слушай, Леша, — Бессонов подошел к напарнику и взял его за локоть. — А мне не нравится такое развитие событий. Делают запасы вина, от него люди мрут. В том образце, что мы привезли тете Глаше в лабораторию, никакой отравы не было. Или она просто не нашла ее из-за мизерного количества материала?

— Давай искать, а потом уж выводы делать будем.

Полтора десятка солдат и несколько офицеров Ровенского управления НКВД начали методично обходить и буквально ощупывать руками развалины в пределах квартала возле разрушенной водонасосной станции. Капитан Бессонов отобрал для этого только тех людей, кто сталкивался с взрывными устройствами и имел опыт разминирования. Он не предполагал, что его подчиненные будут сами разминировать, случись им столкнуться с настоящими минами. Для этого пришлось бы вызывать саперов и ждать пару суток, пока те обследуют нужный участок развалин. Сейчас главное — время.

Им повезло, мин не было. Наверняка националисты сами боялись подорваться, когда бы им пришлось активно пользоваться этим тайным складом. А нашел его все тот же неугомонный Олег Шаров.

— Товарищ капитан, идите сюда! — позвал он, опустившись на колени и сдвинув фуражку на затылок с взмокшего лба.

Бессонов и Васильев присели рядом с ним на корточки. Перед ними, в груде битого кирпича возле окна подвального помещения, виднелся железный щит. Верхняя часть листа была почти идеально подогнана под полукруглый проем окна. Каким чудом Шаров сумел разглядеть в этой куче хлама стальную проволоку, которой были перевязаны куски кирпича и отдельные обломки досок, было непонятно.

— Смотрите, они же держатся все на проволоке, — потрогал кирпичи Васильев. — Если лист отодвинуть, влезть в это окно и закрыть за собой проем щитом, то весь хлам снова прикроет большую часть щита и все снова будет выглядеть как гора мусора. Хитроумно, маскировка идеальная.

— Давайте-ка еще раз внимательно посмотрим, нет ли здесь проволочки, которая тянется к взрывателю фугаса, — нахмурился Бессонов.

— А я предлагаю поискать еще одну лазейку, — подсказал Шаров. — Очень я сомневаюсь, что инвалиды-фронтовики могли двигать всю эту массу битого кирпича. Может быть, это и есть основное окно или люк, который себе подготовили устроители тайника, но те, что лежат там мертвые, явно добирались до вина другим путем.

Снова все разошлись в разные стороны и стали осматривать развалины чуть ли не на четвереньках. Наконец Бессонов нашел то, что и предполагал. Осыпавшаяся часть битого кирпича образовала небольшой лаз, который пьяницы прикрыли старой выломанной когда-то взрывом дверью. Сейчас рисковать не стали и, набросив на дверное полотно петлю, потянули его из-за угла веревкой. Заминировано не было.

Шаров, который был в плечах уже и ростом пониже Бессонова и Васильева, вызвался пролезть вниз первым. Повесив на пуговицу гимнастерки фонарик, он сунулся в лаз вниз головой. Прошуршали камни, что-то с шумом посыпалось, Шаров со стуком спрыгнул на какой-то деревянный ящик и громко позвал:

— Ох, мужики и помучились, пока в первый раз спустились сюда. Вы видите там шнур наверху? Он к корзине привязан. Я думаю, мужики кого-то маленького и не слишком языкастого сюда спускали, и он им заполнял корзину бутылками, они поднимали наверх, брали сколько надо, а остальное возвращали назад. Спускайтесь, здесь уже безопасно. Только еще фонарики возьмите. Темно, как у негра за пазухой.

Когда офицеры спустились вниз и зажгли еще два фонарика, то увидели перед собой не просто груду ящиков с бутылками вина с уже знакомыми этикетками. Они увидели длинный верстак, на котором стояли бутылки с вином. А еще там стояли бутылки со странными растворами, лежали резиновые перчатки, большие шприцы. Васильев не удержался и присвистнул:

— Ничего себе, подвальчик мы откопали. Да тут помимо склада еще кое-что.

Он подошел к верстаку и принялся рассматривать бутылки и оборудование.

— Не трогай ничего, — приказал Бессонов.

— Как приманку оставим? Тогда за этим местом нужно установить хорошее наблюдение. И иметь возможность каждую машину, что тут загрузилась, сопроводить до пункта назначения.

— Посмотрим. А вот образцы этой дряни, которую они тут в бутылки закачивают, надо взять. Сколько, по-твоему, они могут в день отравить бутылок?

— Судя по тому, что тут три пары перчаток, я думаю, работали втроем. И вот эти ящики, что сложены возле стены, наверное, уже отравлены. В принципе, процедура простая. Разводи яд до нужной консистенции и набирай шприц. Потом вводи в бутылку. Им тут работы вразвалочку на несколько дней. Вот и считай, сколько у нас осталось до времени «Ч». Заминировать бы все это к ядреной бабушке.

— Ну, развзрывался! Нам доказательства для суда нужны. Речь идет об осуждении целого движения, преступной организации, которая недалеко ушла от своих хозяев — германских нацистов.

Коваленко поднялся и одернул пиджак. Вместе с Плужником в комнату вошел и подрайонный руководитель ОУН Степаненко, имевший подпольный псевдоним Бригадир, и еще двое старших офицеров организации.

Плужник показал на Стоцкую. Степаненко подошел к ней, внимательно вглядываясь в лицо:

— Вот вы, значит, какая, несгибаемая Алевтина Стоцкая, — проговорил он.

— Откуда столько поэтики? — удивилась женщина.

— Ну, к этому приложил руку наш Василь Коваленко. Он вас расписал так, что вами сразу хочется гордиться и ставить в пример всему украинскому народу. Значит, Семен погиб на ваших глазах.

— Какой Семен? — не поняла Стоцкая и недобро прищурилась. — Тот подонок, которого я придушила в подвале?

— Ну-ну, — поморщился Степаненко и переглянулся с Плужником. — Это был всего лишь связной и, видимо, не очень надежный. Не будем о нем говорить. У вас было полное право ему не доверять и подозревать в измене. Нам еще самим предстоит разобраться с этой историей. А мы в тот день потеряли своего надежного товарища по борьбе — Семена Мосоленко. Он в наших рядах несколько лет, столько всего прошли вместе. И теперь, значит, пал друг от пули комиссаров.

Стоцкая не стала возражать, только обернулась и посмотрела в глаза Коваленко. Тот не отвел взгляда, только моргнул согласно.

— Вы вот что, Алевтина Николаевна. Будем считать, что первую проверку вы прошли. Мосоленко вас в лицо знал, он говорил, что вы с ним встречались еще при немцах, когда вы служили переводчиком в СД.

— Я не разглядела его лица там, в развалинах. На нем была шляпа. А потом нам пришлось уносить ноги. Возможно, мы и были знакомы. Так каким вам видится мое будущее?

— Да, будущее… — Степаненко взял доверительно женщину под руку и повел по комнате. — Вы знаете русский, немецкий, у вас хорошее образование. Мы решили поручить вам пропагандистское направление. Это и разработка листовок, и информирование населения о наших целях и задачах, пропаганда во время и после различного рода акций, направленных против советской власти. Мы посвятим вас в наши первоочередные планы, чтобы вы начали подготовку, так сказать, творческого характера. Вы согласны? Не важно, кто и чем занимается, главное — наша общая борьба за вильну и незалежну Украину. Я распоряжусь, вам подготовят комнату для жилья, покажут рабочее помещение.

Когда руководители ушли, Стоцкая подошла к Коваленко.

— Вы что? Сумасшедший или сволочь? Какого черта вы разыгрываете спектакль с моим участием, не предупредив меня.

— А вы на меня не орите, — прошипел Коваленко. — Это вы тут в почете, героиня… А мне что делать? Я вел вас на встречу, а представителя штаба арестовали прямо на месте. А тут вы еще с вашими нервами. Какого черта вы придушили парня? Он-то в чем виноват? Если бы он был предателем, нас бы всех повязали еще там, в подвале.

— Запомните, Василь Маркович, — глаза Стоцкой стали узкими, как щелочки, и злыми, как у дикой кошки. — Я не терплю темных дел за моей спиной. И необдуманных поступков в мой адрес. Вы хотите меня подставить, чтобы мне не поверили здесь? Так какого черта вы меня сюда привели, зачем вообще подобрали на улице? Я, может быть, уже линию фронта перешла бы. Одним словом, запомните, вы оговорились, вас не так поняли, вы точно не знаете, вам показалось и тому подобное. Но я подтверждать не стану, что этот ваш Мосоленко был убит на моих глазах. Обещаю молчать до поры до времени, если снова не возникнет разговор на эту тему. Сама его поднимать не стану. Забыла я о нем уже, понимаете?

— Да, понимаю, — кивнул Коваленко.

Костя Пономарь лежал на кровати поверх одеяла, прикрыв лицо кепкой. Вчера они опять возили в ящиках вино за город. Сначала доставали его из заброшенных винных погребов возле сгоревшей деревни, потом везли в лес и делали закладку.

На вопросы Ворон отвечал ухмылочками, мол, хорошо все, что приносит лишнюю копеечку. Потом он шепнул Пономарю и Козырю, что этот склад у него есть возможность потом продать оптом. Есть, мол, покупатель из Подмосковья. А пока надо прикрыть ветками, брезентом от дождя.

Все устали как собаки. Сначала корячились, доставали из погребов эти ящики, потом на машины грузили, укрывали. После в лесу снова разгружали. Эти две «полуторки» Ворону пригнали двое парней в гимнастерках без погон. Потом машины исчезли.

Глаза закрывались сами собой, мысли путались то ли в полусне, то ли в полуяви. Это была уже вторая бессонная ночь, и вчера днем тоже не удалось поспать. Было приятно отпустить сознание и позволить погрузиться ему в сладкое состояние спокойного глубокого сна, которого у него не было уже, наверное, много лет.

Дверь даже не скрипнула, она просто открылась медленно, впустив парня без обуви в широких штанах и рубахе не по росту. Он осторожно ступал босыми ногами и оглядывался на дверь. Когда он подошел к Пономарю, тот неожиданно сбросил с лица фуражку и схватил парня за ворот рубашки. Мгновенно к горлу несчастного метнулось острие финки, невесть откуда взявшейся в руке Пономаря.

— Ты че? Это же я! — прошептал испуганный парень, ухватившись двумя руками за руку, сжимавшую нож. — Бешеный! Не узнал…

— Чего крадешься, как зверь? — усмехнулся Пономарь и неторопливо убрал финку. — Мог и прирезать. Не люблю, когда ко мне подходят тихо или со спины.

— Я знаю, — потирая шею, ответил парень. — Про тебя хлопцы говорили, что тебе человека убить, что лягушку раздавить.

— Вот лягушку не могу раздавить, — усмехнулся Пономарь. — Побрезгую. Ну, чего пришел? Что-то узнал новое?

— Узнал. Помнишь, мы вино прятали в лесу? Меня в ту ночь Ворон с Лукой оставили сторожить. Ну а Луку ты знаешь, он без бабы суток прожить не может. Вот он в деревню и полетел, зазноба у него там. У него везде девки.

— Короче можешь? — недовольно прервал парня Пономарь.

— Ну, я когда один остался, мне интересно стало, я полез посмотреть, сколько там ящиков, прикидывать стал, сколько Ворон огребет за этот товар. А там не только вино. Там знаешь что? Взрывчатка еще припрятана, во!

— Взрывчатка? Ты ничего не путаешь? Как ты узнал, что это взрывчатка?

— Да приходилось видеть. Еще при немцах. Мы тогда машину нашли брошенную зимой, думали, в ней хавка, а в ней такие же ящики. С орлами на крышке! Мне тогда один из наших объяснял, он по молодости в армии служил, знает, что такое. Ух, и ночка у меня была. И отойти боюсь, и рядом стоять страшно. А ну как взорвется. Там и башмаков от меня не нашли бы.

— Много ящиков с взрывчаткой?

— Очень. Ну, меньше, чем вина, конечно. Штук двадцать, наверное. Мне кореш про такое говорил еще тогда, при немцах, что такого ящика хватит, чтобы целый дом взорвать. А десяток ящиков могут мост железнодорожный снести. Че делать-то, Пономарь? Чего-то не то делает Ворон. За вино и хавку лет пять дадут, если без мокрухи, а за взрывчатку измену родине навесят. Оно мне надо? Че делать, Костя?

— Ладно тебе, ты-то тут при чем! — засмеялся Пономарь. — Что делать, что делать? Ничего не делать. Ты, главное, не сболтни никому, что видел. Вот и все. А то тебя живо на перо поставят. Ты главное, меня держись. Со мной не пропадешь!

— Слышь, Кость, я тут бутылочку прихватил, давай вмажем!

— Ты где это взял, Слива? — Пономарь смотрел на бутылку в руке своего дружка с неодобрением.

— Да тут на окраине в развалинах у Ворона еще один складик есть. Мы оттуда в лес отвозили несколько ящиков. Вот я и тиснул. Никто не видел, точно говорю.

— Слушай, ты, придурок! — Пономарь схватил дружка за ворот и притянул к себе, с жаром дыша ему в лицо. — Выйдешь отсюда, иди в самый дальний угол двора и там разбей! И не вздумай даже к губам подносить, понял? Ворон узнает — тебе не жить!

— Да как он узнает-то? — нерешительно пробормотал Слива, испуганно глядя на взбеленившегося Пономаря.

— Не выльешь, я ему сам расскажу!

— Да, все-все… иду. Чего ты так! Вино хорошее, из местного винограда. Я такое с бабами до войны пил… Они с него, знаешь, как чумились!

— Ну! — рыкнул Пономарь.

— Да все, уже иду.

Глава 9

— Ну, Глафира Андреевна, чем порадуете? — Васильев вошел в лабораторию, потирая от нетерпения руки.

Несколько девушек-лаборанток, продолжавших приводить помещение в порядок, посмотрели на молодого красивого капитана, зашептались и прыснули в кулачки. Васильев сделал кровожадное лицо и подмигнул. Заведующая лабораторией посмотрела на офицера укоризненно, потом погрозила девушкам пальцем.

— Невеселый результат у меня для вас, Алексей, — заявила тетя Глаша. — Вы вот веселитесь, я понимаю, возраст у вас такой, да и не женаты, наверное, а эти девочки мои такого насмотрелись. Вам в Москве, наверное, и не довелось такого увидеть за всю войну.

— За всю войну? — Васильев стал серьезным и сел на стул напротив заведующей лабораторией. — Вы знаете, я ведь родился и вырос на Украине, под Харьковом. Потом закончил пограничное училище, меня снова направили сюда на западную границу. И 41-й год я встретил в 92-м погранотряде полковника Тарутина. Для нас война началась раньше всех, в 3 часа ночи, когда немцы пытались захватить стратегически важный мост. Знаете, а я ведь один из немногих, кто не просто отражал первые атаки фашистов, но и выбивал их с территории СССР. Да-да, мы тогда даже границу переходили. А потом… отступление, мы прикрывали отход наших частей. Со штыками против танков в чистом поле… Это я только в 42-м после ранения попал в Москву. Да и сколько я в столице-то находился? Пару недель за полгода в лучшем случае. Работа у меня такая, вот как сейчас, — командировки, командировки… Так что вы там про вино? — резко сменил тон Васильев и снова заулыбался хорошей, открытой улыбкой. — Я ведь догадался, что оно отравлено. Правда?

— Да, — немного смущенная его рассказом, ответила женщина. — Я в акте все расписала, не буду вас утомлять пересказом и сложными химическими формулами. Скажу самое главное, вас ведь это сейчас интересует. В вино добавлено органическое вещество из категории ядов. Действие его замедленное, не сразу приводит к смертельному исходу, хотя многое зависит от индивидуальных особенностей организма, его восприимчивости к различным веществам.

— Какие симптомы и в какой срок могут появляться после употребления этого вина?

— Через несколько часов. В основном это слабость, рвота — симптомы схожи на первых порах с абстинентным синдромом.

— При похмелье? — улыбнулся Васильев.

— В том числе и при похмелье. А потом все зависит от организма, у кого-то начинают отказывать почки и печень, ну а дальше непредсказуемо. Эти вещества постепенно разрушают клетки печени и почек. Так что все зависит от того, насколько силен организм человека.

— Короче, выпил, и ты не работник надолго, да?

— Да, надолго, если не навсегда.

— Любопытно. — Васильев задумчиво постучал костяшками пальцев по столу, потом решительно встал и протянул женщине руку. — Спасибо, Глафира Андреевна, вы нам очень помогли!

Поселок Ягидна Поляна вырос перед войной на месте захолустной деревеньки, до которой даже не было приличной дороги. Но кто-то из ученых-ботаников, посетив эти места, восхитился такому обилию разнотравья на лесных полянах и лугах, на берегах местной речушки, и уже через год здесь появились первые пасеки, а через два стали строиться жилые дома и омшаники[7]. Через три года сложилась вполне приличная фактория, дававшая области большой объем меда и травяных лекарственных сборов. Война не прошлась по поселку. Говорят, осенью 41-го года там останавливался какой-то саперный батальон немцев. Да, вроде бы полицаи частенько наведывались, забирали мед, который успевали собирать старики, чтобы как-то прокормиться в лихолетье.

Так и остался он дальним поселком, к которому не было дороги. Зимой округу заносило снегом, весной и осенью земля раскисала так, что кони вязли по самое брюхо. Только летом пару месяцев, пока стояло тепло и было сухо, сюда можно было проехать на повозке и даже на машине.

В это холодное раннее июньское утро старый пасечник Михей был уже на ногах. Кости ломило так, что невтерпеж было лежать в постели. Старик поднялся спозаранку, чтобы отвлечься от ломоты да повозиться в сарае со старыми ульями. Когда совсем уже рассвело, когда туман над речушкой стал расползаться и цепляться за камыши, он увидел на опушке людей.

Они шли гуськом по двое и по трое. У всех было оружие: у кого короткая винтовка, у кого немецкий автомат. И на головах у большинства были немецкие мягкие фуражки с козырьком, а куртки и пиджаки перетянуты ремнями с патронными подсумками.

— Матерь божья, — прошептал Михей, и ноги у него подкосились. — Неужто опять все сызнова?

Он опустился на корточки в проеме сарая, потом встал на колени. То ли помолиться, то ли для того, чтобы его не увидели вооруженные люди, от которых веяло бедой. Очень большой бедой. А люди все шли. Они то выходили из тумана, то снова скрывались в утреннем молоке. Они бы могли показаться привидениями, если бы не покачивались кусты, за которые они задевали, если бы не было слышно, как они тихо переговариваются, как покашливают.

А когда люди исчезли, когда вместе с ними исчез запах металла, Михей обессиленно сел, прижавшись спиной к бревенчатой стене сарая. Не заметили, не нужны мы им. Куда же они пошли-то, опять жечь и убивать? Только немчуру прогнали, только-только продых почуял народ, а оно, вишь, опять сызнова. Господи, когда же это все кончится? Детям ведь жить надо, расти. Так надо же…

Михей сокрушенно покачал головой и, кряхтя, поднялся с земли. Конечно, надо же предупредить начальство. Раз такое дело. Ведь никто же не знает! Поднявшись на ноги, старик приложил к глазам ладонь козырьком и стал смотреть вдаль. Туман становился прозрачным и оседал хлопьями в низинках и кустарнике. Солнце освещало кроны деревьев, защебетали птицы. Ну, раз птицы щебечут, значит, людей там нет. Ушли. Старик поспешил к дому, взобрался на лавку и стал толкать спавшего на печи внука в бок.

— Олешка, слышь, подымайся, внучек.

— Че, деда? — прогнусавил мальчишка лет десяти, норовя снова натянуть на голову лоскутное одеяло, которое с него стягивал дед.

— Олешка, в село скакать надо! Беда у нас, бандиты пришли, много их. Надо предупредить начальство в районе. Поскачи, Олеша, я тебе Огонька выведу.

Упоминание о коне, о том, что на нем можно будет куда-то скакать одному, без деда, разогнало остатки сна. Мальчишка высунул вихрастую голову из-под одеяла, посмотрел на деда, еще не понимая, верить ему или нет. Но дед Михей шутником не слыл, его отмечали, как человека серьезного и рассудительного. Это Олешка много раз слышал от других пасечников.

Протерев глаза и еще раз глянув на деда, мальчонка спустил голые ноги с печи и спрыгнул на лавку.

— Поспешай, Олешка, поспешай, до села скакать десять верст. Ты не по дороге скачи, ты лугом вдоль берега.

— Деда, а че за бандиты? Опять оуновцы, что ли. Про них нам в школе говорили. Ух, лютые они! Деда, а ты один не боишься оставаться, может, со мной поскачешь?

Михей с улыбкой потрепал внука по вихрам. Вот ведь, клоп еще, а дедовское в нем уже просыпается. Такой же рассудительный растет.

— Алексей! — Бессонов спрыгнул с подножки машины и стиснул плечо Васильева. — Бери бойцов и дуй вдоль реки к поселку Ягидна Поляна!

Суета на станции Оржев была сосредоточенная и деловая. Скрепя сердце, командование частями войск НКВД по охране железной дороги выделило Ровенскому УНКВД батальон всего на восемь часов. И то в Москву полетели сообщения по ЗАС-связи с жалобой, что оперативная группа из Главка не в состоянии организовать розыск, терроризирует органы НКВД и милиции, а бандитские налеты тем временем продолжаются.

Бессонов знал, как руководство в Москве отнесется к таким нападкам, ему было абсолютно все равно, кто и что за его спиной говорит. Ситуация накалялась, сейчас требовались быстрые и решительные действия.

Больше всего такие выходки местных командиров выводили из себя Васильева, но после того, как Бессонов пристыдил его при двух девушках-связистках, капитан стал более сдержанным в своих выражениях.

— Что там? — поправляя ремень автомата на плече, удивился Васильев.

— Мальчишка прискакал чуть свет. Его дед прислал. Говорит, видел много вооруженных людей, что под утро проходили мимо его пасеки краем леса.

— Ох ты, где карта? Так, Поляна, Поляна… Вот она, Ягидна Поляна. А подъехать к ней… — Васильев чертыхнулся и стал водить пальцем по карте, которую Бессонов расстелил на капоте «Доджа». — Слушай, так тут же дороги нет! Где мальчонка?

— С ума сошел! Там банда, старик видел, что их много, а ты мальчишку в самое пекло хочешь потащить. Давай сам! А грунтовка проходит вот здесь. Единственная. Больше на машинах никак.

Три «Студебекера» ползли, переваливаясь с бока на бок, то утопая в грязи по самые ступицы, то взбираясь на сухие пригорки. Натужно гудели двигателями, и звук этот раздражал Васильева больше всего. Ему казалось, что он раздается на десятки километров вокруг, и банда, заслышав гул моторов, успевает устроить им засаду в любом удобном месте.

— Так не пойдет! — закричал он, молотя кулаком по крыше кабины. — Посигналь командиру и остановись!

Взводный лейтенант высунулся, придерживая фуражку, глянул на Васильева и снова исчез в кабине. «Студер» выбрался на ровное место и остановился. Васильев лихо выпрыгнул из кузова и побежал к остановившемуся впереди командирскому «Доджу».

— Слушай, Воронин, так нельзя, — выпалил Васильев, подбегая к машине. — Вляпаемся по самые уши.

Командир роты, майор Воронин, статный высокий майор с усиками и длинными бачками, посмотрел на Васильева с усталой обреченностью:

— Ну что тебе опять не так?

— На засаду рискуем нарваться. Нас и видно, и слышно за версту.

— Они что, дурные? — скривился майор. — Рота НКВД едет! Какая засада? Мы же с сотней автоматов и пятью ручниками! Мы из них сито сделаем.

— А если их сотня? Мы же не располагаем сведениями, майор. Слушай, Воронин, дай мне «Додж», а сам с водителем и своими хлопцами пересаживайся в грузовик. Я вперед поеду, разведаю. Если что, вы стрельбу услышите, сориентируетесь в обстановке.

— Ты что, капитан, с ума сошел? — набычился Воронин.

— М-да, мне за сегодня это уже второй раз говорят, — усмехнулся Васильев.

Воронин выпрыгнул из машины:

— Я тебе свою матчасть доверить должен? А с меня потом как с родственника спросят. И три шкуры зампотех спустит.

— А что делать? — попятился перед напором майора Васильев. — Людей же погубим.

— Значит, так, — отмахивая рукой каждую фразу, заговорил Воронин. — Я сажусь за руль, ты на переднее сиденье с автоматом на изготовку. Берем двух автоматчиков из моих самых опытных ребят.

— А мне, значит, назад, в грузовик? — немного даже обрадовался водитель «Доджа».

— А тебе в грузовик, Горемыкин! — отрезал майор.

Васильев ехал на переднем сиденье, держа автомат так, чтобы в любой момент можно было открыть огонь по курсу движения. Двое автоматчиков на задних боковых сиденьях держали боковые и задний сектора. Васильев сдерживал улыбку: ему все же удалось переубедить майора, который оказался не рохлей и не трусом, а самым что ни на есть боевым офицером. Он даже высадил водителя и сам сел за руль, чтобы в меньшей степени рисковать жизнями своих солдат. Ведь не фронт, обидно нести потери.

Когда впереди показались дома пасечников, Васильев предложил остановить машину на опушке леса.

— Вот отсюда они шли туда, — показал капитан рукой, — мимо поселка как раз опушкой. Давай посмотрим, что за следы они оставили и с чем шли.

— А что ты можешь увидеть по следам? Сосчитать, сколько их прошло? — недоверчиво спросил Воронин.

— Пошли, пошли. Заодно выясним, что можно понять по следам, — махнул рукой Васильев и первым двинулся к лесу.

— Долженков, Михеев, — майор решительно выбрался из машины, прихватив свой «ППШ». — Рассредоточиться возле машины, вести наблюдение. Прикрываете наш отход, если мы вступим в бой. Огонь открывать по обстановке. Старший — сержант Долженков.

Васильев даже обернулся, услышав, как грамотно командируется Воронин. Майор догнал его, непонимающе посмотрел в ответ, потом понял и усмехнулся.

— Ты думаешь, я по тылам три года кантовался, зэков охранял да на железной дороге жиры нагуливал? Я, дорогой мой, с 22 июня 41-го года пятился от границы, зубами и ногтями цеплялся за каждый бугорок. После Сталинграда еле напросился в строевую часть, хотели комиссовать или на складское хозяйство поставить.

— Ну-ну, — засмеялся Васильев, — у меня и в мыслях ничего такого не было.

Предаваться воспоминаниям и брататься по причине того, что оба они в прошлом пограничники, времени не было.

С момента прохождения банды прошло минимум три часа. За это время оуновцы могли натворить такого, что Васильев себе бы в жизни не простил, что опоздал и не предотвратил.

От первых же следов, которые он во множестве увидел на рыхлой после дождей земле, на душе стало муторно.

— Что прочитал, следопыт? — тихо спросил Воронин, присев рядом на корточки и глядя настороженно по сторонам.

— Налегке шли и шли быстро. Видишь, след? И вот этот, и вон тот. Разные ноги и по размеру, и по рисунку подошвы, а шаг впечатывается больше носком. Если бы шли медленно, а тем более с грузом, со взрывчаткой, например, или минометы с собой тащили, то след бы больше вдавливался пяткой.

— Окурок, — кивком показал майор и снова огляделся.

— Точно, — Васильев отломил две маленьких сухих палочки и взял ими окурок как пинцетом. — Не докурен, жирный окурочек бросили, не пожалели. Наверное, командир пригрозил нерадивому бойцу. Новички? Вряд ли, новичка за курение во время рейда свои бы осадили. Скорее всего, расслабились, значит, знали, что серьезной преграды впереди нет.

— Интересно мыслишь, капитан, — усмехнулся Воронин и продолжил с уважением в голосе: — Вроде очевидные вещи говоришь, но я вот не додумался до этого. А есть приметы, по которым можно определить, хотя бы примерно, сколько их было?

— Было бы больше открытого грунта, а не болота, тогда можно было бы прикинуть, а так… Но прошло здесь много. Трава после одного-двух человек поднялась бы быстро, а тут — как стадо коров. Боюсь, что несколько десятков. Разверни-ка карту.

Склонившись над планшетом, они рассуждали несколько минут. Пришли к выводу, что днем открыто банда в таком количестве дальше не пойдет. Или пойдет, но глухими участками леса.

— Мимо хутора пасечников они прошли, значит, их надо искать вот здесь, — Васильев показал пальцем на лесной участок северо-западнее поселка. — И родник здесь указан. Родник, он, как магнитом, всех притягивает. Немецкие диверсанты, к примеру, никогда возле родников не останавливаются. Воду наберут и уходят. А неопытные всегда норовят лагерем встать.

— А этих ты за кого считаешь? За опытных или не очень?

— Ты окурок брошенный видел? Вот тебе и ответ. Предлагаю машины оставить здесь, а дальше рысью по их следам. Ты идешь с основной колонной, а я беру твоих Долженкова и Михеева и выступаю авангардом. Извини, тебе командовать ротой в бою, а я опытнее в разведке. И времени у нас уже совсем нет.

Пока Воронин отдавал приказы, пока его бойцы выпрыгивали из машин, Васильев связался по рации с Бессоновым. Доложил обстановку и сообщил о принятом решении. Бессонов помолчал, но потом все же согласился, только велел все время оставаться на связи.

Они шли уже больше часа в заданном Васильевым темпе. «Ребята крепкие, с меня ростом, значит, длина шага такая же, — думал он. — Фронтовой опыт есть, значит, каждого куста пугаться не будут, есть гарантия, что в случае боестолкновения не растеряются, а правильно сориентируются, применяясь к местности».

Когда с кроссового бега они переходили на быстрый шаг, капитан слышал далеко за спиной мерный топот ног. Рота шла за ними на расстоянии двухсот метров.

«Молодец, майор, хорошо ведет. Только бы не запалил ребят, а то сейчас начнись бой, у них и руки трястись будут от усталости, и дыхалка собьется».

— Пасечники, товарищ капитан, — подсказал бежавший следом Долженков, — хутор.

— Вижу, сержант, — не сбавляя шага, ответил Васильев и неожиданно почуял запах смерти.

Это трудно объяснить тем, кто не прошел войну, кто не сталкивался со смертью близко и часто. Настолько часто, что ее присутствие вошло в осязаемую привычку. Конечно, если разобраться, можно списать это необычное ощущение на вполне объяснимые реакции человеческого организма. На запах крови, например. Кстати, запах крови Васильев тоже уловил. Не вчерашняя, а пролитая всего пару часов назад, может, чуть больше или меньше.

Подняв руку со сжатыми кулаком, Васильев остановился, потом присел, сделал своим бойцам знак рассредоточиться и занять позиции по секторам стрельбы. Один вправо и назад, второй влево и назад. Сам капитан выбрал направление прямо перед ними.

Самым неприятным было то, что поблизости не пели и не перелетали беззаботно с ветки на ветку птицы. Зловещая тишина, как пишут в романах. Для опытного солдата такая тишина была не столько зловещая, сколько многозначительная. Множество признаков чужого присутствия заставляло сосредоточиться.

Потом он услышал шаги, треск сухой ветки, попавшей под ногу. Вот один «шикнул» на другого. Тот что-то коротко проворчал в ответ. Двое, и они шли прямо на Васильева. Осторожно положив на траву автомат и посмотрев на Долженкова, капитан вытянул из ножен финку. И сделал рукой знак «вам тихо, держать периметр, я один снимаю двоих». Несколько метров «гусиным шагом», почти беззвучно. Еще миг, и Васильев замер у комля старой большой березы. Обернулся и не увидел своих бойцов. Молодцы! А шаги все ближе. Медленно идут, прислушиваются…

Васильев вскинул руку с ножом. Чувство оружия перед схваткой — не последнее дело. «Только бы они шли один за другим. А не рядом плечом к плечу».

Две немецкие егерские фуражки с жестяными трезубцами вместо кокарды появились в четырех шагах от него из-за разросшегося осинника. Их было двое, обоим около сорока, в полувоенном обмундировании, с немецкими автоматами. Один нес его на ремне, накинутом на шею, другой держал в руках и нервно поглядывал по сторонам. Именно этого, нервного, капитан выбрал своей первой жертвой.

Бросок был стремительным. Васильев улучил момент, когда второй бандит оглянулся назад. Он успел заметить что-то мелькнувшее сбоку и даже чуть повел стволом автомата, но большего сделать не успел — капитан ногой ударил его по рукам, выбил оружие, а следом по короткой дуге слева направо в грудь под ключицу вонзилась финка.

Васильев не стал тратить время на первую жертву, тут было надежно: враг выведен из строя, даже если удар ножа не был абсолютно точным.

Второй развернулся ему навстречу и попытался отскочить в сторону. Если бы ему это удалось, то Васильев нарвался бы на автоматную очередь в упор. Но капитан предвидел этот шаг и, не останавливаясь, бросился на бандита. Одной рукой схватил его за воротник куртки, второй — за ремень автомата. Отработанное движение с подножкой — и второй противник потерял равновесие, а ремень автомата захлестнул его шею.

Два тела рухнули на землю, Васильев давил и давил ремнем на горло врага, понимая, что тому сейчас не до автомата, пальцы оуновца скребли по руке капитана, пытаясь освободить горло. Выждав с полминуты, когда лицо противника начало наливаться кровью, Васильев ослабил хватку и с силой ударил бандита кулаком в челюсть. Голова того мотнулась в сторону, и он обмяк.

— Бегом ко мне! — громким шепотом позвал капитан, вставая на ноги. — Связать, в рот кляп, и ни звука.

Прислушиваясь, Васильев подошел к березе, поднял свой автомат и двинулся вперед, то приседая, то приподнимаясь на цыпочках. Ни звука. Никого. Через тридцать метров в кустарнике, забросанном свежесрезанными березовыми ветками, он нашел тело старика. Убили умело. Один удар в легкое, чтобы не сумел крикнуть, второй в горло, чтобы не выжил. Лицо убитого было бледным, выражение — несчастным. «Не дед ли того пацаненка, что к нам прискакал? — подумал Васильев. — Переживал перед смертью за внучка. Вот, суки, никого не жалеют! А тащили они его с опушки. Вон и пятна крови на траве».

— За что деда порешили? — с силой тряхнув за воротник пленного, прошипел ему в лицо Васильев. — Дед чем помешал?

Вопрос был риторическим. Яснее ясного, что его убили именно потому, что он видел банду. Пленный с забитым кляпом ртом пытался что-то промычать. Капитан различил лишь националистические лозунги и угрозы в адрес клятых москалей. Больше всего сейчас Васильеву хотелось снова взять финку и всадить ее этому вурдалаку по самую рукоятку в сердце, а лучше не в сердце… Васильев всегда боялся в себе этих мыслей. Дай один раз ненависти возобладать над тобой, и ты уже ничем не будешь отличаться вот от этих убийц. Убивать в бою, не щадить ни себя, ни врага — это одно, а вот так убить пленного, связанного, беззащитного, пусть и ненавистного врага — это уже недостойно. И бесцельно. Цель должна быть великой, а собственные желания, страсти и ненависть — это не великие цели, это твое личное.

— Не хочет сейчас говорить, потом заговорит, — резко бросил Васильев и поднялся на ноги. — Михеев, отведи пленного к своему командиру, а мы с сержантом пойдем дальше. И про старика пусть по рации передадут.

Бой начался сразу в нескольких местах. Уже потом, оценивая ситуацию, свои и чужие действия, Васильев понял, что вышло, как надо. Именно это спасло многие жизни их с Ворониным бойцов. Сначала одна группа роты НКВД наткнулась на кучку бандитов, которая возвращалась из разведки. Потом сам Васильев с Долженковым напоролись на засаду, и их спасла реакция и небольшой овражек, в который они успели скатиться под пулеметным огнем.

Васильев схватил сержанта за руку и потащил назад, а не вперед, куда порывался броситься Долженков, видя удобный проход низинкой в обход пулеметной точки. И если бы не Васильев, лежать бы им изрешеченными осколками гранат, которые тут же полетели вниз.

— Вот так, не спеши никогда, — хрипло проговорил капитан, вытирая лицо, залепленное грязью и мокрой травой.

А когда оуновцы сунулись вниз посмотреть, кого они убили, Васильев с сержантом свалили их автоматными очередями.

Подоспевший майор со своей ротой сразу ввязался в перестрелку. Лес был густой, очень много подроста и высокого кустарника. Бравый ротный несколько раз порывался поднять своих бойцов в атаку, но каждый раз Васильев его останавливал. Нельзя атаковать неизвестного своей численностью и вооружением противника. Тем более не зная его намерений.

Бессонов, узнав, что его напарник всего с одной ротой нагнал-таки банду, велел ничего не предпринимать и ждать подкрепления. Бой длился часа три. Воронин уже подогнал машины с боеприпасами ближе к месту боя, когда перестрелка вдруг стала стихать. Бойцы майора докладывали, что не видят целей, со стороны банды тоже стали стрелять меньше, потом выстрелы совсем стихли.

И снова майор хотел поднять людей в атаку, и опять Васильев остановил его. Из восьмидесяти пяти человек у майора было уже около десяти раненых. К тому же пришлось оставить часть бойцов для охраны техники. А еще выставить боевое охранение на флангах, где бандиты могли обойти роту.

Оуновцев было явно больше сотни. Атаковать их в таком положении было глупо, безрассудно и преступно. Никакими потерями потом не оправдать гибель такого числа военнослужащих. Причем банда бы все равно ушла.

— Пойми, — убеждал Васильев майора, — мы скоро возьмем всю их верхушку, и тогда этих гавриков, с кем мы сейчас воюем здесь, будем брать тепленькими по хуторам, схронам и конспиративным квартирам. А кого-то и из домашней постели. Потому что днем они законопослушные граждане, а ночью — убийцы и бандиты.

Бессонов с подкреплением прибыл через час после окончания боя. Организовал прочесывание и молча выслушал доклад Васильева, расстелив карту на капоте «Доджа». Когда капитан закончил доклад, а майор Воронин внес свои добавления, Бессонов сдвинул устало фуражку на затылок и спросил:

— Леш, а ты вообще что-нибудь понял после сегодняшнего боя? Что это вообще было?

— Честно говоря, и я не понял, — согласился Васильев. — Мне тут одна мысль закралась в голову.

— Какая?

— Выглядит со стороны все как-то… Сначала нам сообщают, что вот-вот в этих местах объявится банда. Численность, цели и задачи неизвестны. В означенное время мы действительно встречаем здесь банду, неизвестную числом с непонятными целями и задачами. Мы постреляли, банда ушла.

— Вот-вот, — угрюмо констатировал Бессонов. — Вы, товарищ майор, ничего странного в поведении банды не заметили?

— А что там странного? Они ведь тоже не знали нашей численности, вот и не решились на прорыв.

— Ну да, — кивнул без всякого энтузиазма Бессонов. — Не решились, значит. А на что они решились?

— Да ни на что, — пожал плечами Воронин, так и не поняв, что же беспокоит московских капитанов госбезопасности. — Они просто ушли, и все.

— Ну да, — снова, будто для себя, проговорил Бессонов, глядя в карту. — На прорыв не решились и поэтому просто встали и ушли.

— По-английски, не прощаясь, — добавил Васильев с ожесточением. — Знали они, куда уходить, не нужен им был прорыв, они вообще нас ждали, чтобы поиграть с нами в войну, а потом всех мама позвала обедать. Подстава это, Владимир Сергеевич!

— А цель? — повысил голос Бессонов. — Цель какая? Забыл, что в нашем деле гадать на кофейной гуще опасно? Нам нужно понять мотив их действий.

Через пятнадцать минут прибежал посыльный и доложил, что пришло сообщение по радио: в пяти километрах от места боя найден замаскированный тайник продуктов питания. Обрадовавшись, что хоть какое-то объяснение появления в этом районе банды найдено, Бессонов забрал с собой Васильева и майора Воронина и выехал на место.

Склад был замаскирован. Формулировка «хорошо замаскирован» была не более чем фантазией бойцов батальона НКВД, которые его обнаружили. По сути, на небольшой поляне были сложены ящики и тюки с продуктами питания. Все это было накрыто непромокаемым брезентом и обложено срубленными молодыми деревцами, которые почти ничего не скрывали.

Саперы обследовали груду ящиков. Мин не было. Начался методичный и тщательный осмотр закладки.

— Леша, иди сюда, — Бессонов подозвал Васильева и кивнул, предлагая сесть рядом с собой. В его руках был список, который он успел набросать по итогам осмотра склада.

— Ты уже пытаешься оприходовать добро? — устало усмехнулся Васильев, опускаясь на ящики.

— Нет, ты посмотри внимательно, — вложил ему в руки листки бумаги Бессонов и полез в карман за папиросами.

Васильев стал перечитывать написанное. Консервированная колбаса немецкая, рыбные консервы, колбаса вареная, колбаса полукопченая, хлеб в буханках, галеты, крупа, мука в мешках, сухари, сливочное масло в коробках, маргарин американский…

Васильев снова перечитал, пожимая плечами. Потом вдруг ткнул пальцем в список:

— Вот, сверить надо с трофейными складами, куда приходовалось. А еще у нас помнишь недостача была — подозревали хищения с медицинских складов?

— Не то, Лешка, не то, — покачал головой Бессонов и уныло посмотрел на голубевшее над кронами деревьев небо. — Помнишь, когда у нас сильные дожди были в последний раз? Я скажу: три недели назад. Там есть характерные признаки, что часть ящиков свозилась до этих дождей, а часть сильно подмочена. Что могло быть в те дни, когда лило как из ведра. Это первое. Второе: ящики не прятали, их просто ставили, подвозили еще и снова ставили друг на друга в этом месте, потому что сюда можно подъехать на машине и легко сгрузить. Слово «замаскированный» к этому хозяйству никак не подходит. Третье: половина этих продуктов не может долго храниться при плюсовой температуре. Теперь посмотри на все это с точки зрения хозяйственника, который готовит склад для боевых отрядов ОУН в период их активизации. Посмотрел?

— Ну, я бы сказал, что сюда свезли продукты с низкой калорийностью, нет таких, которые помогли бы как следует подкрепиться уставшим бойцам и раненым.

— Согласен! Еще?

— Вот, крупы, — Васильев постучал пальцем по списку. — На этом импровизированном складе есть только пшеничная крупа. А в любом рационе должна быть еще гречневая, овсяная и рисовая. Странно как-то они выбирали…

— Вот я и говорю, что никто ничего не выбирал. Привезли, что было, и оставили. Нате вам, товарищи чекисты, делайте выводы.

Прибежавший боец доложил, что полчаса назад в тридцати километрах от этого места найден еще один склад продуктов. Бессонов выругался, махнул рукой Васильеву, и они уехали на новое место.

Уже к вечеру стало ясно, что и второй склад организован с такими же странными нарушениями. Продукты, которые не могут долго храниться, низкокалорийные, однообразные, не соответствующие ни одному известному рациону. Продукты, которые уже начали портиться.

— Володя, — Васильев оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не слышит. — Понимаешь, нет? Это все липа! Чистой воды липа, которая не имеет иного смысла, кроме как отвлечь нас от другого района. Совсем от другого. Мы уже сутки держим здесь боевую часть НКВД, здесь у нас большая банда, здесь у нас закладки продуктов, предусмотренные для начала активных действий отрядов ОУН. Мы чуть не купились. А другие районы у нас сейчас открыты, там могут… что?

— …пройти незамеченными важные гости, — кивнул Бессонов. — И начать действовать, объявить ту же самую операцию «Красный Восход». Значит, так…

Владимир Сергеевич Бессонов стал серьезным и сосредоточенным. Сейчас он брал всю ответственность на себя, чувствовал уверенность, и остановить его было уже невозможно.

— Значит, так, Лешка, — быстро заговорил Бессонов. — Оставляем здесь Воронина, ставим ему задачу шуметь здесь несколько дней, пылить, распугивать не только банду ОУН, но и всю местную фауну. Он должен очень старательно изображать здесь активные действия. Это первое. Второе: мы с тобой возвращаемся в Ровно, берем под микитки майора Воротникова и уголовный розыск местной милиции. Больше никого, должны справиться…

Совещание в кабинете начальника Ровенского управления НКВД было малопредставительным. От областной милиции прибыли только начальник областного управления и начальник уголовного розыска. В целях максимальной конспирации решили других лиц в истинные причины происходящего не посвящать. Исполнителям не обязательно знать всю подноготную до поры до времени. Даже из Управления НКВД здесь были лишь оперативники, которые работали по делу «Красный Восход» с самого начала. Остальные силы можно ввести в дело, не особо пока объясняя им все до конца. Утечки информации не должно быть ни в коем случае.

— Товарищи, — капитан Бессонов стоял у карты Ровенской области с указкой в руке. — Ситуация на сегодняшний день, простите, на сегодняшнюю ночь такова… Оговорюсь сразу, что я буду использовать в своем докладе результаты, как официальные, полученные следствием, так и данные, полученные оперативным путем. Эти каналы я пока, как вы понимаете, раскрывать не буду. За последние три недели на территории области, особенно это касается районов, примыкающих непосредственно к областному центру, обнаружены крупные склады, а также мелкие оперативные закладки. В них — продукты питания, которые рассчитаны на длительное хранение, сбалансированное калорийное питание, рационы для больных и раненых. Еще оружие и боеприпасы, в основном из тех, что были оставлены отступающими фашистами именно по просьбе руководства ОУН-УПА.

Бессонов показывал на карте места крупных и мелких закладок, охватывая район Ровно почти полным кольцом. Картина получалась весьма наглядная, но требовала некоторых пояснений.

— Несколько складов, выявленных севернее Ровно, — продолжал Бессонов, — нами оценены как муляжные закладки, имеющие целью ввести нас в заблуждение и создать впечатление, что севернее Ровно будут концентрироваться большие силы банд ОУН-УПА. Более того, вчера мы имели столкновение с крупной бандой, которая после продолжительного и очень бестолкового боя ушла и растворилась в лесах. Все это нами оценивается как дезинформация.

— Не слишком ли, товарищ капитан? — заговорил начальник областной милиции. — Такие силы и средства только для того, чтобы пустить пыль в глаза?

— Если ради пыли, как вы говорите, то тогда, конечно, слишком трудозатратно, — согласился Бессонов. — И потери они понесли существенные за эти месяцы. Но цена вопроса совсем иная, товарищи. Я вам приоткрою завесу. Со дня на день в Ровно прибывает представитель штаба Шухевича, куратор Ровенской области Остап Кучерена. Оперативный псевдоним — Доктор. Его задача — координировать на месте операцию «Красный Восход».

— Но мы еще не знаем ее сути, — подал голос майор Воротников, но Бессонов остановил его:

— Уже знаем. Извините, Глеб Иванович, но я не успел вас поставить в известность до начала совещания. Надеюсь, вы не расцените это как неуважение к вашему званию, возрасту и опыту. Действительно, все сложилось только-только. Буквально несколько минут назад. Вот мы и решили посвятить сразу всех собравшихся.

— Да перестаньте вы, Владимир Сергеевич, — махнул рукой Воротников. — Интересы дела прежде всего! Так что вам удалось установить только что?

— Оперативные данные имели разрозненный характер, долгое время не было связующего элемента, и загадка «Красного Восхода» никак не раскрывалась. И когда мы поняли, что националистическое подполье пытается отвести нам глаза от конкретного района, мы присмотрелись к нему, подтянули агентуру. И совпадение по времени с приездом Кучерены тоже сыграло свою роль. А еще — закладки большого количества отравленного вина. Для чего его припасли? Вино запасают, когда ожидают большое количество людей, которым оно будет необходимо, если они захотят выпить. А что провоцирует у мужика желание выпить? Радость, горе или иное важное событие, которое требует, чтобы его спрыснули. Явно с помощью отравленного вина националисты решили навредить большому количеству людей в области. И мы стали поднимать информацию обо всех грядущих значимых мероприятиях на территории вашей и соседних областей. И нашли его.

— И что же? — удивленно посмотрел на капитана начальник милиции. — Массовые гулянья? Но даже до Ивана Купалы еще далековато.

— Националистическое подполье готовило срыв мобилизационных мероприятий на освобожденной территории Украины. Отравленное вино они намеревались поставлять любыми способами для новобранцев. Они — подпитка Красной Армии, которая несет тяжелейшие потери на фронтах войны. Это удар в спину. Более того, вместе с вином заготавливалась и взрывчатка. Вино — только половина дела, а вот на фоне массовых отравлений еще и диверсии: взрывы военкоматов, призывных пунктов, эшелонов с призывниками — это уже паника, это уже недоверие к советской власти, которая не в состоянии наладить мирную жизнь и обеспечить порядок. Это новый страх в народе. И страх прежде всего в рядах тех, кто завтра или через полгода тоже станет призывником. Пойдет ли он после этого на призывной пункт или спрячется у родственников на хуторе? Далеко идущие планы! Уничтожение списков призывников, архивов военных комиссариатов, запугивание населения, массовое дезертирство. И для этого они использовали даже местные уголовные элементы. Скажите, товарищ подполковник, что у вас есть на некоего Ворона?

Вопрос был обращен к начальнику уголовного розыска, который, услышав упоминание об уголовных элементах, сразу оживился.

— Ворон? Есть такой, — кивнул он и начал задумчиво вертеть в руках карандаш. — Подобраться к нему сложно, он не любит чужаков, а наши оперативники известны уголовному миру в лицо. Но кое-что на него есть. Сейчас таких с легкой подачи лагерного начальства стали называть ворами в законе. Отсидел он не так много, но короновали его в Севлаге перед войной. За какие такие заслуги, неизвестно. Одно время он пропадал, потом после освобождения области появился снова. Ничего за ним мы пока не можем углядеть. Ну, спекуляция, перекупка, вроде бы даже не связывается с кражами, а так все… полулегально. Догадываемся, что не может такого быть, но пока не подступиться. Да и мира-то у нас тут всего пока только два-три месяца. Многого еще не успели. У самих с кадрами очень плохо.

— Ворон работает на националистическое подполье, — объяснил Бессонов. — Думаем, что не за убеждения, а за деньги. А его фраера и не знают, в каких они делах запачкались. Таким образом, уголовная среда остается за милицией, мы вам всю необходимую информацию, которой сами располагаем, предоставим сегодня же. Теперь общие планы…

Этот дом на окраине Ровно был, без всяких сомнений, надежным убежищем. Еще с прошлого года в нем числилась хозяйкой вернувшаяся из эвакуации вдова фронтовика-коммуниста. Но теперь сотрудники НКВД знали, что документы поддельные, а сама «вдова» — опытная перекупщица краденого, отсидевшая срок еще перед войной.

Кучерена вошел в большую комнату на первом этаже и вздохнул:

— Ну, вот и позади трудный путь. А как у вас пахнет хлебом!

— Сейчас я распоряжусь насчет обеда, — засуетился Плужник, — и за обедом мы поговорим…

— Нет, дайте мне хотя бы пару часов, — покачал Кучерена головой. — Я привык обедать в узком кругу, и тем более мне не хочется совмещать трапезу с деловыми разговорами. И вот еще что, Николай Генрихович. Вот это нужно зашифровать и отправить по радио сегодня же.

— Да, слушаюсь, — Плужник принял сложенный листок бумаги, который Кучерена вытащил из внутреннего кармана куртки, указал рукой на лестницу, ведущую на второй этаж: — Там вам приготовлена комната, там вы сможете умыться с дороги.

— Спасибо, — гость похлопал по плечу Коваленко и двинулся к лестнице, сверху показалась женщина со строгим сухим лицом.

— Алевтина Николаевна! Вы здесь, — удивился Коваленко, хмыкнул и виновато вышел вперед. — Прошу прощения. Представлю вам нашего сотрудника из отдела пропаганды — Алевтину Николаевну Стоцкую.

— Не нужно представлений, — ответила Стоцкая и выхватила из-под наброшенной на плечи кофты пистолет. — Руки, господин Кучерена!

— Вы с ума сошли! — прохрипел обескураженный Коваленко.

Он никак не мог решить, хвататься ли за свой пистолет, встать ли между Стоцкой и представителем главного штаба. Наконец с криком «Прекратить!» Коваленко кинулся к женщине, но тут же получил такой сильный удар рукояткой пистолета в лицо, что мгновенно отлетел на пол и скорчился на ковре, заливая его кровью.

— Кто вы такая? — усмехнулся Кучерена. — Вы намерены меня убить? Вы больны?

— Какая у тебя наглая улыбка, — прошептала женщина, и глаза ее сузились, в них мелькнул такой ледяной холод, что Кучерена, стоявший под дулом пистолета, поежился, как от могильного холода. — Я бы хотела тебя убить.

Дуло пистолета опустилось сначала на грудь Кучерены, потом на живот. И когда он уже запаниковал, решив, что эта ненормальная хочет стрелять ему в область паха, грохнул один выстрел, потом второй, третий, четвертый. Пули выбивали щепу из досок деревянного пола прямо возле ног высокопоставленного гостя. Кучерена отпрыгнул к стене, но пули продолжали бить возле его ног, он подпрыгивал, нелепо вздергивая ноги и панически боясь, что последняя пуля из обоймы вопьется ему между глаз.

Дверь распахнулась, в дом ворвались люди в военной форме с оружием в руках. Женщина перестала стрелять, ее лицо исказила страшная гримаса, она без сил опустилась на пол там, где стояла.

Кучерена с побелевшим лицом дал надеть на себя наручники, продолжая таращиться на странную женщину, которая только что стреляла в него.

Бессонов кинулся к Стоцкой, сел рядом и обнял ее за плечи. Потом провел рукой по бледной щеке женщины, поднял ее подбородок и взглянул в глаза:

— Ну как ты, Наташа? Все в порядке?

— Что? — майор Воротников опешил, глядя на Бессонова и Стоцкую. — Наташа? Что это значит, Владимир Сергеевич?

— Разрешите вам представить командира нашей оперативной группы, — Бессонов помог подняться женщине на ноги. — Майор госбезопасности Наталья Андреевна Мороз.

— Проводите майора в мою машину и — срочно в управление, — распорядился Воротников.

— Она столько сил потеряла, — тихо сказал стоявший рядом Васильев. — Именно Остап Кучерена в 41-м замучил ее сына-пограничника. Железная женщина. Между прочим, у нее ордена за Испанию и за Финскую.

— Ну, теперь понятно, — кивнул Воротников. — Но мне-то вы могли, хотя… понимаю.

Когда оперативники уголовного розыска вместе с бойцами роты НКВД нагрянули на квартиру, где в это время находился Ворон с ближайшим окружением, там шла обычная пьянка. Без музыки, без девочек. Только самогон, квашеная капуста с огурчиками и сало. Пили молча, каждый за свое.

Ворон, сидевший во главе стола, хмуро рассматривал своих помощников, когда дверь вместе с разбитым косяком влетела внутрь. В комнату ворвались люди в синей милицейской форме, бойцы НКВД и оперативники в гражданском. Уголовников выдергивали прямо из-за стола, порой со стаканом в руке и капустой во рту. Кто-то испуганно молчал, кто-то страшно ругался и поносил последними словами легавых, обещая всех поставить на перо.

Ворона поймали у самого окна, в которое он пытался выпрыгнуть, но вовремя понял, что на улице легавых никак не меньше, чем в доме. Стало ясно, что это не случайность, что влип он со своими делами по самую маковку.

Его провели вдоль стола мимо дружков и подельников. Кто-то клялся не забыть пахана, кто-то обещал попасть с ним в одну зону. Никто даже не предполагал, что Ворона ждала не зона, а «вышка».

Среди прочих выделялся Пономарь. Ему тоже было нечего терять, он орал и бился в отчаянии, понимая, что пришел конец. Васильев стоял напротив и смотрел, как Пономарь выходит из себя, брызжет слюной и все время норовит разорвать на себе рубаху. Наконец капитан не выдержал:

— Слышь, а ты чего же все целишься, да никак рубашонку на себе не порвешь?

— Да кто ты такой, чтобы мне указывать?!

— Кость, хорош, а? — вздохнул Васильев. — Честно слово, так намотались сегодня, столько концертов и без тебя насмотрелись.

— А здорово я в роль вошел, да? — расплылся Пономарь в улыбке. — Все поверили, между прочим. Только ты не верил, Леха.

— Это что, ваш? — Шаров подошел и с недоумением посмотрел на Пономаря.

— Это четвертый член нашей оперативной группы, — кивнул Васильев. — Видишь, цирк уехал, а клоун остался. Знакомься, старший лейтенант Астахов Костя.

— А как похоже! Сам Ворон тебе поверил. А наши никак не могли к нему подобраться, а ты вон, по правую руку сидел.

— Это он может, — махнул рукой Васильев. — Костя несколько лет прослужил в конвойных войсках, охранял колонии. Ну а когда война началась, попросился к нам. Он уголовный мир во всех его красках хорошо знает.

До отлета оставалось четыре часа. Майор Воротников вез москвичей в своей служебной машине. И пока они ехали, никто не проронил ни слова. Глеб Иванович только поглядывал в зеркало на сидевших на заднем сиденье Бессонова и Мороз, и по его губам иногда пробегала тень улыбки.

На погосте за совсем сгнившим заборчиком они нашли осевший холмик. Кладбищенский сторож, хромая, спешил проводить офицеров и все время суетился, пока Воротников не попросил его постоять в сторонке.

Наталья Андреевна присела над холмиком и положила на него букетик полевых цветов. Она расправила их и еще некоторое время держала ладонь на теплой земле. Бессонов смотрел на женщину, и сердце его сжималось. Чувствовал, что Наташа готова сейчас упасть на могилу своего сына, погибшего такой страшной смертью, упасть и разрыдаться, дать волю чувствам. Но она этого не сделает. И даже если бы она приехала на могилу сына одна, то все равно не позволила бы себе такого.

«А ведь она могла убить Кучерену, — подумал Бессонов. — И никто бы ее не осудил за это». Ее заслуг перед родиной хватило бы, чтобы многие закрыли глаза на ее «проступок». Но она не мститель. Как хорошо сказала как-то Наташа Мороз: «Я не женщина, я — государство, а государство — это закон. И я вас буду ловить, чтобы вас судили по закону».

— Все, поехали, — тихо сказала Наталья Андреевна, и вдруг из ее глаз все же брызнули слезы. Бессонов обнял женщину за плечи. Стал гладить по голове, что-то шепча на ухо.

— Да, Володечка, — отвечала она, — да…

— Вы не беспокойтесь, товарищ майор, — сказал Воротников. — Мы будем смотреть за могилой вашего сына. У нас одна родина: и у русских, и у украинцев, и у казахов. И герои у нас одни. Те, кто родину защищал и пал от руки врага… И враг у нас один, независимо от его национальной принадлежности.

Примечания

1

ДЗОТ (аббрев.) — деревоземляная огневая точка. Полевое оборонительное фортификационное сооружение из досок, бревен и земляной насыпи. Имела, как правило, одну или две амбразуры для ведения пулеметного огня.

2

С началом нападения Германии на СССР боевики и сторонники ОУН развернули широкую диверсионную и саботажную деятельность в тылах РККА. В ряде городов и населенных пунктов были инициированы вооруженные выступления. Часто продвигавшиеся в передовых эшелонах немецких войск сторонники ОУН, т. н. походные группы ОУН, при занятии населенных пунктов организовывали в них новую администрацию и структуры управления, в том числе украинскую милицию.

Уже 23 июня 1941 года руководство ОУН направило меморандум о своем дальнейшем сотрудничестве с Германией в Рейхсканцелярию.

3

Дмитро Клячкивский — полковник повстанческой армии, c 13 мая 1943 по 27 января 1944-го — командир УПА. Известен под псевдонимами Клим Савур, Охрим, Билаш, Роман, Щур и другими.

4

Контрразведка.

5

(жарг.) Имеется в виду 58-я статья УК — измена родине.

6

Шутце (нем. стрелок) — звание, соответствующее рядовому в других европейских армиях.

7

Омшаник — помещение для зимнего хранения ульев с пчёлами.

Content

Сергей Зверев
Война кончается войной

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания