Новая чайная книга (сборник)

Книга публикуется в авторской редакции

© Макс Фрай, текст

© Наталия Рецца, дизайн обложки, внутренние иллюстрации

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

В контакте

«Введите любое имя,» — рекомендует программа, но Яна не вводит Толика, зачем. Его лицо на групповой фотографии где-то сбоку, обреченно-нечеткое, как снимки кометы, переходит в зернистую цифровую туманность, «шум» — так называют это фотографы.

Впервые он появляется, когда Яна с подругой едут на море. Толик заходит в купе, на нем парадная солдатская форма. Подруга Яны поит его чаем как-то подозрительно по-старушечьи, по-викториански благодушно, и расспрашивает про первую увольнительную, и Яна догадывается, что подруга назначает Толика ей. Это оскорбительно. Яна зло читает, забившись в угол, но сосредоточиться не может. Понятно же, что у нее с Толиком совершенно ничего общего, но его форма, ее светлая коса, купе, поезд, черт возьми, поезд, проглотивший их как удав… «Надо было брать плацкарт,» — думает Яна, — в плацкарте ты свободен. Алка выходит за сигаретами, Толик торопливо глотает, и явно собирается с духом, чтобы сказать какую-нибудь очередную глупость. Ну, ну, скорей уже.

— Можно вас поцеловать? — и поспешно добавляет: «Как сестру».

Конечно нельзя, идиот.

— И главное, ему совсем не хотелось целоваться, — говорит она потом Алке. — Я же видела, не хотелось. И они еще некоторое время говорят про Толика, что он вроде бы и не дурак, просто у них там, в армии, такой кодекс, у них там крыша едет на тему поцелуев, ну и формат, конечно, располагал: увольнительная, поезд, купе.

Потом они внезапно встречаются на «Соколе». Он, оказывается, поступил в МАИ и говорит совсем по-московски, с интеллигентным «г», утрамбованным, как городской снег. А у нее, ну надо же, как раз лишний билет на балет «Спартак» с Микаэлом Азовским. Она уже целый год в Москве, а все еще не была в Большом. В театре слишком жарко. В Москве везде, оказывается, слишком натоплено, а она почти в унтах и дико завидует эльфийской легкости кордебалета и не верит, что там происходит какая-то война между легионерами и рабами, потому что и те и другие одинаково голые, пока она страдает здесь в своих унтах. И Толик, кстати, тоже с ними заодно: в чем-то легком, столичном. В антракте они говорят о том, что слава Микаэла Азовского неоправданно раздута, и что он не дает пробиться молодым, и что Красса мог бы вполне станцевать тот парень в трико горчичного цвета, видно же сразу: отличная техника, и Толик находит в программке его имя: «Иванов». «Вот так просто, „Иванов“? — удивляется Яна, — ну надо же! Так просто, так скромно!»

А в конце спектакля все встают и долго-долго хлопают, и они с Толиком тоже. И слышны крики «Браво, Азовский!», или просто «Браво!» (кричат здесь тоже как-то по-особенному, с ударением на последнем слоге — «БравО»), и тут вдруг Толик тоже кричит: «БравО! Браво, Иванов!» — и сразу несколько удивленных лиц поворачивается к ним, и Яне кажется, что кошачьи глаза Микаэла Азовского вспыхивают зеленым огнем. «Прекрати, не надо», — шепчет она Толику. Так они переходят на «ты».

А потом он полгода, ходит к ним с Алкой в общагу пить чай и носит им отрезы кумача и мешковины с кафедры. (Он кем-то там на кафедре, и это все что у них там есть, они же инженеры.) Кумач для столов на комсомольских собраниях, мешковина — для тряпок. Он говорит, кафедра не обеднеет, у них этого полно.

Мешковиной они с Алкой красиво задрапировали старый шкаф, из кумача пошили сумки, потом — штаны-бананы, потом — лихо простроченные курточки. Потом вдруг изменилось все.

В переходах продаются огромные портреты Пугачевой, и если всмотреться, говорят, там у нее в волосах, в каком-то локоне можно разглядеть профиль Сатаны. В Иностранке стоят тихие решительные женщины с плакатами. Это забастовка. В какой-то из газет Яне неожиданно попадается интервью солиста балета Микаэла Азовского. Он рассказывает, как тяжело ему пришлось в Большом последние годы. Его, оказывается, травили в театре, он подумывал о самоубийстве. Спустя неделю она узнает, что Азовский умер — не выдержало сердце. Яне неприятно, но она живет себе дальше и Толик, крикнувший когда-то «Браво», тоже, видимо, где-то живет.

А потом внезапно оказывается, что Яна и Толик работают вместе в каком-то холдинге, который постоянно разоряется и, поменяв имя, вновь восстает из пепла, и он женат, а она замужем, но оба легки настолько, что словно две щепки поднимаются и опускаются на этих волнах процветания и разорения — оба зарабатывают не слишком мало и не слишком много; таких никогда не увольняют. Они подолгу курят в коридоре, рассказывая о женах мужьях и детях, пока фирма наконец не разоряется окончательно и они не теряют друг друга надолго.

А потом он исчезает. Так он появляется в ее жизни опять, — она узнает в интернете, что он исчез. То и дело она натыкается на его фото (в таких объявлениях фотографии как назло самые беззащитные, с рыхлыми, осыпающимися в пустоту улыбками). Его ищет дочь и бывшая жена. Говорится что-то о долгах и угрозах, подозревают месть, либо самоубийство. Яна так и не познакомилась с женой Толика, но помнит, как он рассказывал про нее что-то забавное. Что, мол, непонятно, как женщины могут жить, не зная толком, как устроена электрическая лампочка. (Яна, как и жена Толика, не подозревала, что из лампочек выкачивают воздух.) Вот тогда-то и выяснилось, что Толик знает устройство всего: часовых механизмов, телефонных коммутаторов, водонапорных башен…

И тут она понимает, что он не мог никуда исчезнуть. Тот, кто так подробно знает этот мир, не пролезет в игольное ушко пустоты. Он не исчез, а просто сбежал — догадывается Яна.

А потом она видит то видео. Оно постоянно попадается ей, но она его не открывает, потому что не интересуется политикой, но оно словно гоняется за ней по сети, то видео, и она открывает. И видит Толика. Он в какой-то униформе, ей очень стыдно, но она не может разобраться на чьей он стороне, потому что запутывается в терминах: «наемники», «боевики», «армия», «бандиты», — а это просто недопустимо, ведь она образованная женщина, у нее есть определенные убеждения и четкая позиция, пора бы уже запомнить, кто из них кто. Или спросить мужа, или сына — они не путаются — но тогда придется объяснять про Толика, а объяснять там совершенно нечего, ну совершенно.

Там, на видео, небольшой отряд, попавший в плен, и кто-то раз за разом, приказывает им падать на колени и вставать. «Ну и ладно, — думает Яна, — он же был когда-то в армии, он же знает, что это так принято: лег-отжался». Да что там в армии, вот они ехали когда-то на картошку, и там физрук тоже почти такое же им устраивал, (ей вспоминается студенческое словечко «мурыжил»), и ничего, и ничего. Но там, на видео, шеренга пленных, и у них за спиной зимний сухой кустарник, а в том месте, где стоит Толик, сухая ветка упирается ему в спину и в шею. Ветка почти протыкает Толика каждый раз, когда он вместе со всеми падает в грязь. «Вот что плохо, — понимает Яна, — то, что он не отклоняется, не делает полшага в сторону, а продолжает натыкаться на чертову ветку». Понятно, что не хочет никого злить, не хочет делать лишних движений, чтобы не привлекать внимания, но ветка уже выделила его из всех, она словно указывает на него крючковатым пальцем.

Яна теперь вынуждена целыми днями решать, как должен поступить Толик. Иногда ей кажется, что он все делает правильно. Сильные люди тоже часто подчиняются обстоятельствам, ожидая удобного момента. «Может быть, он давно уже сбежал оттуда, или их всех обменяли, весь отряд», — думает Яна. А еще она думает, что правильный ответ можно высчитать. У него там мало времени, а у нее здесь полно, чтобы все взвесить. Если учесть все-все-все: погодные условия, настроение в войсках, политическую обстановку, то можно представить, будет ли Толиков шаг в сторону смертельным. Она начинает высчитывать, но тут в голову лезет непонятно что: распечатки на ксероксе, фото рок-групп, впаянные в брелоки, мешковина, кумач, и — самое смешное — она сама, ну или они с Алкой, они тоже где-то в этой бухгалтерии.

— Ты идешь? — спрашивает из спальни муж.

— Да, да, иду, — отвечает Яна, вращая колесико мышки.

Там, на экране, Толик ищет, где бы снять дачу для мамы, рассказывает о своей коллекции гитар, пишет смешное о ссоре своих близнецов, объявляет набор в изокружок. Яна нажимает на маленькие голубые сердца под каждым статусом.

Она просматривает то видео еще раз и теперь ей кажется, что Толик все-таки постепенно отклоняется влево, и орущий солдат, наставивший на него автомат, не обратит внимания, на то, что ветка уже не врезается ему в шею, а значит, Толик вот-вот вновь станет неотличим от остальных. Что бы там их ни ожидало, это лучше, чем удостоиться страшной личной судьбы, — думает Яна и выключает компьютер.

Тогда, в общежитии, они пили растворимый чай в гранулах. Гранулы были цилиндрической формы. Залитые кипятком, они набухали, но стоило тронуть их ложкой, и они распадались. При этом в гостях всегда сидел кто-нибудь, кто утверждал, что гранулы сделаны из чайной пыли, которую на чайной фабрике попросту сметают с пола обыкновенной метлой.

Любить Фиру Кицис

Мой психолог оказался настоящим красавцем. На двух первых встречах я этого не заметила, потому что прорыдала все полагающиеся пятьдесят минут. А на третьей он пододвинул ко мне салфетки чуть раньше, чем я начала рыдать. Не стоило ему этого делать. Керамическая подставка для салфеток была в форме ежа (это было, строго говоря, два ежа, между которыми они вставлялись). Я посмотрела на раздвоенного уродца в неряшливых подтеках глазури и спохватилась, что изливаю душу перед человеком, напрочь лишенным эстетического вкуса. Можно ли такому вообще доверять? Я вперилась взглядом в пол, пытаясь сообразить что бы такого ему рассказать, о чем не пожалею впоследствии. А там, на полу, нога. Его ступня в кожаной сандалии. Золотистая и бархатистая, как жеребенок, и узкая, совсем какая-то мальчишеская. И тут наконец я подняла глаза и обнаружила, что он весь такой — загорелый, тонкий. И улыбается. Только вот улыбка эта меня еще сильней насторожила. Он улыбался так беззаботно, даже как-то по-девичьи ясно, что мне пришло в голову, что психолог не может быть таким нетронутым, умытым. А вдруг это вообще пациент? Буйный. Притворился психотерапевтом и с интересом выслушивает чужие истории. А настоящий психолог (постарше и поскучней) лежит сейчас зарезанный в ванной. Чушь, конечно, но откровенничать мне как-то расхотелось.

В общем, я от него ушла. Понимаю, как это звучит, но дальше было еще забавней. Я-то не знала, что в психотерапии есть свой этикет. Позвонила ему заранее и говорю: «Я на следующую встречу не приду. Спасибо вам за все. Желаю успеха». А он вдруг: «Приходите, мы об этом поговорим».

О чем тут можно говорить, интересно?

«Нет, — втолковываю я ему, — баста, финита — мы расстаемся» А он: «Но почему? Что я сделал не так? Возможно, мы сможем это исправить!» И потом, когда я все-таки настояла, что не приду: «Я, конечно, не буду вас уговаривать, но учтите…» Точь-в-точь как Пашка, когда я сказала, что ухожу, точь-в-точь, как мой научный руководитель, когда я сказала, что бросаю докторат.

Но все эти страсти с психологом случились чуть позже, когда я поняла, что надо как-то выкарабкиваться. А в самые первые дни мне казалось, что на меня навалился огромный сноп, где каждая соломинка — это проблема, и беда не только в том, что их много, а в том, что они так сцеплены между собой и перепутаны. Я довольно плохо соображала, иначе додумалась бы заранее предупредить своих теть, что я еду к ним. Впрочем, у них был целый час на то, чтобы переварить эту новость.

Такси остановилось возле панельного дома, где тети снимали квартиру. На газоне возле дома рос огромный куст, цветы которого были похожи на красные ершики для мытья посуды, а у мусорного бака валялся старый матрац, на котором мальчишки прыгали как на батуте. Все это было так не похоже на место, моей прежней жизни, что странность разлилась в воздухе, словно усыпляющий газ, словно анестезия, так что я довольно бодро перетащила к подъезду свои вещи.

Такси уехало. Теперь пора было вновь звонить тетям, иначе мы с чемоданами остались бы куковать под дверью: телефонный звонок тети слышат, а дверной — нет. Я вытащила мобильник, придерживая другой рукой гору чемоданов, но вдруг обнаружила, что он сам дергается и дрожит у меня в руках всем своим пластиковым тельцем. Первый звонок в моей одинокой жизни. Номер незнакомый. Кто бы это мог быть?

— Здравствуйте! Я из компании «Клик». Меня зовут Николай, а как вас зовут? Мы хотели бы узнать, довольны ли вы услугами вашего интернет-провайдера?

— Здравствуйте, Николай. Вы позвонили в самое неподходящее время всех времен, самому неподходящему человеку из всех народов. Советую вам развивать интуицию. Играйте в покер, запишитесь на кружок медитации. Всего вам доброго.

Я набираю номер теть.

У нас в роду многие глохнут к старости. Вернее не так. Одни из нас глохнут, а другие — слегка звереют, потому что у них наоборот — обостряется слух. Тетя Лея почти ничего не слышит, но никак не привыкнет носить слуховой аппарат. Тетя Белла — наоборот — вздрагивает от каждого звука. Когда я наконец-то возникаю у них на пороге, шум стоит невообразимый. Я догадываюсь, что видимо тетя Белла была не в силах слушать вопли тети Леи, которая бурно радовалась моему приезду, и потому вставила в уши заглушки. Чудесно, теперь они обе ничего не слышат! «Умница что ушла, — кричат обе тети, когда я показываюсь в дверях, — он оказался подлецом? — кричат они, — расскажи, ты как?» «Я не могу кричать! — кричу я им. У меня и без того голова раскалывается». Тетя Белла вынимает из ушей заглушки. Тетя Лея — наоборот — вставляет в уши две маленькие пластмассовые штучки телесного цвета — слуховые аппараты. «Вот теперь рассказывай», — разрешают тети. «Нет, подожди, — говорит Лея, теребя мочку, и наклоняет голову, прислушиваясь. Погодите, я не пойму, работает он или нет. Скажите что-нибудь, чтобы я проверила звук. (Что мне сказать? Все было зря, моя жизнь разрушена.) „Мяу“, — говорю я. „Нет, — говорит тетя Лея, — мяу — слишком просто. Скажи что-нибудь длинное, с шипящими“, — „Самовоспламеняющиеся черепашата“, — говорю я. Тетя Лея продолжает теребить свое ухо, похоже, аппарат не работает. „Шесть тысяч шекелей заплатили за это барахло!“ — говорит тетя Белла. Шесть тысяч чистыми! Достаточно шипящих?» — «Ничего он не барахло! — обижается Лея. — Слышала я этих черепашат, просто не могла поверить, что Маша придумает такую чушь». Теперь обе тети меня отлично слышат. Я так люблю этот момент, когда они внезапно молодеют лет на десять. Кажется, даже воздух вокруг молодеет и, словно дружелюбный пес, ждет, когда можно будет подхватить и понести вперед каждое мое слово. Но что сказать? И в самом деле, есть ли мне что сказать такого, ради чего стоило мыкаться со слуховым аппаратом? «А давайте я пока пойду в душ», — предлагаю я.

У нас в семье в ванную провожают как на войну. Это из-за того, что тетя Лея когда-то, когда была еще девочкой, упала в обморок, принимая ванну, — чудом не захлебнулась. С тех пор, когда кто-то моется, все остальные чутко прислушиваются, каждый в меру своих возможностей. Если долго не включаешь воду, постучат и спросят: «Эй, ты там как, жива?» Если наоборот — долго льешь воду, то тоже спросят: «Эй, что-то вода льется, а тебя не слышно!». Уронишь бутылку с шампунем — и вот уже кто-то из-за двери: «Эй, что за шум? Ты там не упала?» Я хочу постоять под душем подольше, и поэтому строю маленькую симфонию, в которой монотонная тема льющейся воды подчеркивается уютным звяканьем и стуканьем. Это вроде бы неплохо работает, факт, что тети молчат. Но тут вдруг мой телефон начинает скакать галопом на мраморе, вот-вот свалится вниз.

— Алло! Здравствуйте, я из компании «Лайк» меня зовут Альбина, а вас как зовут?

— Боюсь, что я не могу уделить вам время, Альбина.

— Не стоит говорить это слово «боюсь» — советует вдруг Альбина. — Такие, негативно окрашенные слова, вас неправильно программируют.

Мыло стекает мне в глаза, но я не нажимаю на отбой.

— Позвольте с вами не согласиться, Альбина, — вежливо отвечаю я. — Страх — не просто негативно окрашенная эмоция. Страх — это механизм, который иногда предотвращают беды. Возможно вам, тоже следует быть осмотрительней, когда вы вот так врываетесь в чужую жизнь.

Я выключаю воду и сажусь на край ванны. — Известно ли вам, как много людей получают травмы в ванной комнате? Если я сейчас поскользнусь и сломаю ногу, то уж будьте спокойны, я этого так не оставлю. К вашему сведению, у нас в семье все как один — адвокаты, — вру я. — Семейная династия, — слышали о таком? Дедушка адвокат, родители, зятья и невестки, тети с дядями, плюс — все друзья нашей семьи. И, понимаете, Альбина, все они профессионалы. Они займутся этим делом: бытовая травма, вследствие назойливой и сверх всякой меры агрессивной рекламы компании «Лайк». Случай довольно спорный, это правда, но нашим только такие и интересны, чертовски любят свою работу. Сообща они добьются того, что ваша компания оплатит мне моральный ущерб. Вы, Альбина, станете проектом нашей семьи. И если мой лечащий врач (я несу уже и вовсе несусветную чушь) решит, что после месяца лежания в гипсе мне полагается в утешение массаж марширующими улитками или ежедневные заворачивания в шоколад…

В трубке раздаются гудки.

* * *

Когда я выхожу из ванной, то замечаю, что тети как-то странно на меня посматривают. Слышали, или нет? Дверь в мою спальню распахнута. Эта моя комната существует всегда, в какой бы маленькой квартире тети ни проживали. Мне приходилось слышать, как мои друзья жаловались, что стоило им уехать учится, как их родители завалили их комнаты всяким барахлом: гладильными досками, раскладушками, велотренажерами. Тети никогда ничего подобного не делали. Разве вот только шкаф. Он весь забит постельным бельем, которого гораздо больше, чем требуется. Но это потому, что белье предназначено мне. Оно — мое приданое, я слышу об этом с самого детства. В квартире теть белье образует государство в государстве. Крахмальный Ватикан, белоснежный Люксембург, построенный из сложенных пластами простыней и пододеяльников. Когда мы с Пашкой стали жить вместе, я очень опасалась, что тети потребуют, чтобы я перевезла белье в нашу квартирку. Но они не спешили. Поначалу к нам был заслан десант: пять махровых китайских полотенец. На полотенцах были изображены какие-то коричневые косматые цветочки — два рядом и третий под ними — точь-в-точь пытливая собачья мордочка. Когда я крутилась на нашей крохотной кухне, готовя завтрак, или соскребала подгоревший жир со сковородки, или прочищала забитую трубу, то внезапно ловила на себе взгляд этой цветочной собачки. Взгляд, одновременно пытливый и неподкупный. Мне чудилось, что собачка говорит: «Так вот как вы живете! Ну-ну, продолжайте, очень интересно».

— Хорошо, что мы не завезли тогда к тебе весь шкаф, — говорит тетя Белла.

— Мы чувствовали, что этому типу нельзя доверять! — подхватывает Лея.

— Давай мы тебе постелем, на тебе лица нет.

— Нет, нет, я сама.

Кровать, шкаф, белые стены. Мне кажется, что я добралась до больницы. Теперь еще одно усилие — и станет легче.

Почему вы все так запустили? — чудится мне строгий голос какого-то врача.

Потому что уходить из устоявшейся жизни тяжело. Потому что кажется — стоит лишь переступить порог, и потеряешь не только настоящее, но и сразу все свое прошлое. Сразу все, что любишь, все хорошее, что когда-либо с тобой случалось. Но, наверное, это не так. Вот мои тети. Вот его величество Постельное Белье. Я перебираю стопку. Здесь есть полосатые простыни, а есть крапчатые, как перепелиное яйцо. А вот одна из «цветочных». Когда-то их было много, и они все никак не кончались. Когда они совсем обветшали, их разжаловали в пляжные подстилки.

Тень от навеса, мягкое недоеденное яблоко с налипшими песчинкам. На подстилке мы с тетей Беллой, она читает мне «Мурзилку»:

Я слышал:

Ежонка ежиха

Звала — зазывала домой,

Шептала спокойно и тихо:

— Мой гладенький,

Мягонький мой…[1]

Я смотрю на тетину руку, держащую журнал. Как, наверное, грустно иметь такие большие неудобные руки и ноги. Про грудь я вообще молчу. В самом верху руки на коже два кругляша; это прививка от оспы. Такие есть у всех взрослых, которые меня окружают. У розового как пупс дядьки на соседней подстилке они похожи на две, расположенные одна над другой планеты. Если присмотреться, то виден рельеф: неглубокий, но явный: горы, русла рек, кратеры. А у теть, они немного другие, и на смуглой коже смотрятся как овальные пятна на боках у оленей.

Зайчонка зайчиха

Будила:

— Ну что же ты, львенок мой,

Спишь?

Пойдем на охоту, мой милый,

Мой сильный,

Мой храбрый малыш…

Кто мог знать, что это исчезнет так быстро? Что вначале мы уедем в Израиль, потом пройдет еще лет десять и все — нигде не увидеть уже этих взрослых рук с двумя оспинами.

А мы с тобой

Весело пляшем,

Цветы собираем во рву.

И я тебя

Солнышком нашим

И радостью нашей

Зову.

Я встряхиваю сложенную простыню, и она медленно опускается на диван, словно сюда сбросили с неба сразу, для экономии времени одновременно расцветший всеми цветами луг.

Лея и Белла — добрые оленихи. Они сохранили это для меня — цветущие поляны моего детства. Ромашковые, васильковые — сложенные стопками, пахнущие искусственными отдушками, — вот они, те луга, именно такие, какими должны быть. Но кто-нибудь говорил так когда-нибудь: «Пляшем, пляшет?» Откуда в стихах моего детства эти старомодные слова? Ведь и без того в любовь почти невозможно поверить.

А мы с тобой

Весело пляшем,

Цветы собираем во рву.

Я засыпаю.

* * *

Я живу у теть уже две недели, но мои вещи все еще свалены на полу в гостиной. Я разглядываю их в полном недоумении. Я люблю Гумилева? Я увлекалась фотографией? Да что вы говорите! Возможно человек, у которого распорот живот, вот так же с любопытством рассматривает свои внутренности.

Наверно, потому что моя жизнь вывернулась наизнанку, в ней происходят необъяснимое. Бесконечные звонки агентов телефонных компаний начались как по команде, стоило мне уйти, и до сих пор все никак не прекращаются. Я уже думаю иногда, грешным делом, что кто-то нарочно бросил им, этим агентам, на растерзание мой номер. Возможно, это Пашка так мне мстит. А кто знает, может и мой научный руководитель или тот прекрасный психолог, мне недаром чудилось в нем что-то маньяческое. Как бы то ни было, но агенты звонят мне каждый день, а иногда и по несколько раз. Беда в том, что я сразу представляю себе не просто их самих, этих желторотых девиц или юнцов. Я представляю себе сразу все: все, что было до того. Например, их трехдневный тренинг. Наверняка он проходил в какой-то гостинице, где их кормили до отвала и учили общаться с клиентами. Я твердо уверена: там были занятия, где им рассказывали, как улучшить дикцию. Их обучали голосовым модуляциям, зуб даю. Но и брали туда наверное не всех. Только самых молодых, с крепкими нервами и чистыми голосами. А еще у них у всех очень красивые имена. Ни одного куцего, серенького. Длинные имена, развевающиеся как флаги.

«Здравствуйте, меня зовут Анастасия. Меня зовут Михаэль, Александр, Марианна, Василиса». «Мы хотим, предложить, спросить, сравнить, сообщить… Мы хотим рассказать вам…» Идите к черту! Нет, я этого не говорю. Пока не говорю. Михаэль, Александр, Марианна и Василиса, надо признать, кое в чем мне помогли. Мои тети теперь уверены, что у меня миллиард бодрых и веселых друзей.

И все-таки, нужно как-то направлять свою жизнь. Поменять номер телефона, и, конечно же, разложить вещи. Они дрейфуют посреди квартиры, словно плот пострадавших в кораблекрушении. Нужно все это куда-то определить, но шкаф в моей комнате давно превратился в резиденцию постельного белья. «Нужен еще один шкаф». — решают тети. Пока ты не выйдешь замуж, — торопливо добавляют они. «Или просто, пока не начнешь с кем-то жить», — либерально уточняет Лея. «Не жить же на чемоданах», — подхватывает тетя Белла, торопливо возвращая слову «жить» приличный статус. Шкаф, так шкаф — я не возражаю, и на следующее утро в квартире появляется плотник, Георгий.

«Если поднять антресоль поближе к потолку, то она получиться маленькой, — говорит он, — а если опустить, то может оказаться неудобно. Вам-то ничего, вы здесь без проблем пройдете, а представьте, каково человеку, который повыше ростом, какому-нибудь высокому мужчине». И тут я говорю фразу, произносить которую оказывается очень приятно. Я говорю: «Прибивайте ящик пониже. Сюда не зайдет ни один мужчина. Это уж точно. Никогда».

* * *

В первые две недели я прилежно ходила к психологу, тому самому — голубоглазому красавцу, который принимал в маленьком филиале моей больничной кассы. Я успела побывать там три раза, пока меня не отрезвила безвкусная подставка для салфеток. В том филиале — светленькой пристройке, принимал еще один врач: кардиолог. Весь вестибюль был увешан рисунками сердца, которые дарили благодарные пациенты. Пациенты психолога, кстати, ничего не рисовали; факт, нарисованных мозгов я там не видела. Зато сердца — каких там только не было! Вырезанные из жести, свалянные из цветного войлока, а одно — громадное (рельефная паста, выдавлена на холст прямо из тюбика), было похоже на лужу застывшего кетчупа.

Те рисунки в вестибюле сразу же напомнили мне детскую передачу «Солнышко», которая шла несколько лет, когда я еще в школу не ходила. Передачу вели двое: молодой человек по имени Аркадий и девушка Танюша. Аркадий большой и вальяжный, словно барин какой-то, а Танюша аккуратненькая, как куколка. У нее была маленькая головка, похожая на лесной орешек, с таким же пригожим матовым переливом сбоку. Обычно Танюша что-то разъясняла Аркадию, мягким, но строгим голосом, а Аркадий говорил разные глупости, а потом оправдывался. Иногда Аркадий появлялся в передаче один, и тогда уже дурачился сколько душе угодно, разве что не подмигивал как заговорщик. Он был в берете и красном шарфе, а в руках у него была кисть и круглая палитра. Беда в том, что если Аркадий появился в таком виде, значит уже все пропало: через пару секунд он начнет объяснять, как можно что-то нарисовать или склеить, но я ничего не успею, ничего! Это сплошное расстройство, хоть вообще не смотри! Нужно было подготовить все раньше, когда на экране издалека, из синего космоса прямо на меня летела, вращаясь паучьей раскорякой, надпись «Солнышко». Но и тогда было бы уже поздно. «Надеюсь, ребята, вы заранее подготовили лист бумаги, ножницы, клей и валик?» — спрашивает Аркадий. Он что, издевается? Какой еще валик? У нас такие штуки вообще не продаются! Но для всех остальных зрителей, для всех ребят, чертов валик, видимо, обычная вещь. Вот Аркадий небрежно окунает валик в хорошенькое пластиковое корытце с краской (таких у нас, кстати, тоже нет в продаже), а потом проводит на листе вкусную красную полосу. «Вот это будет декоративной рамкой для нашего букета» — говорит он.

Я чуть не плачу. По всей стране у экранов сидят дети, которые заранее подготовили лист бумаги, ножницы, клей и валик, и только я сижу перед наскоро вырванным из тетради клетчатым листком. Тети суетятся вокруг с виноватым видом и приносят мне то шариковую ручку, то бутылку засохшего, в желтых сталактитах клея, то нещадно пожеванный мной же транспортир. Они роются в ящиках. «У меня есть красный фломастер», — говорит тетя Белла, — может он тебе подойдет? Фломастер совершенно сухой, он не пишет. Но тут тетя Лея убегает куда-то и возвращается с флаконом французских духов. Она колдует над фломастером, теперь в комнате пахнет так, словно вмиг включилась огромная люстра. Я пробую сделать рамку фломастером, но ничего не получается: каждая линия словно в полупрозрачном чехле. Фломастер не рисует, лишь плачет торжественными французскими слезами, они пропитывают бумагу насквозь. «Чудесный рисунок», — говорят тети.

Ничего не чудесный! Чудесный рисунок должен туго скрипеть в руках у Аркадия, словно он нарисован на бумаге какой-то невероятной плотности. Когда Аркадий показывает его: «А вот, работа Миши Синицына из Кемерово», рисунок громыхает, как далекий гром. Я специально проверяла, даже лист из альбома так не громыхает. Те дети, ребята, которые присылают рисунки, у них, видимо, все какое-то особое, но разве тетям такое объяснишь?

«С тех пор вам кажется, что совершенство недостижимо?» — спрашивает психолог. Это уже не тот голубоглазый красавец из филиала, а некий собирательный врач, который поселился у меня в голове и теперь вещает оттуда совершенно бесплатно. «Вы пережили тяжелейшую травму», — говорит он — «Не форсируйте события, вы должны дать себе время. Посмотрите на хорошие стороны: у вас есть любящие люди, работа… Вас беспокоят отношения с близкими, а значит, эмоционального выгорания не произошло». Подозреваю, что психологов нещадно дурачат. Если уж я своего вымышленного вожу за нос, то страшно подумать что врут настоящим. Работу свою я делаю быстро. Дома почти не общаюсь с тетями, а сижу, уткнувшись в лэптоп. «Как можно столько работать?» — ужасаются они. Я, между прочим, честно разъяснила им, что человек, сидящий за компьютером, совсем не обязательно работает. Даже наоборот. Скорее всего, он-таки не работает: читает какую-нибудь ерунду, или смотрит дурацкие ролики из ютюба, или участвует в идиотской дискуссии или… тети, вам лучше не знать, что может делать человек, прильнувший к монитору. Я дошла до таких вершин, нет, скорее глубин саморазоблачения, что показала им компьютерную игру «Рулон». В нее я играю, когда не отвечаю на звонки сумасшедших агентов. Там на экране висит рулон туалетной бумаги и надо двигать мышью — вначале тыц, тыц, тыц — вверх, затем — тыц, тыц, тыц — вниз. Размотал-замотал — это все. Игра окончена. Я думала, тети вознегодуют: «Так вот чем ты занимаешься!» Но они добросовестно во все вникли и преспокойно отправились на кухню. Ни порицания, ни осуждения — «Ноу комментс». Похоже они были просто не в силах вместить эту информацию, о том, что я такой дебил. Но и после этого у меня осталось чувство, что я их дурачу. Но в чем? Веду я себя вполне прилично: не пью-не курю, возвращаюсь рано и лишь изредка встречаюсь с кем-нибудь из друзей. Сегодня вечером, например, я иду на день рождения к Мусе Мамонт. «В период стресса важно сохранять социальные связи», — вещает мой внутренний психолог. Тоже мне новость. Тетям, впрочем, нравится, что я веду светскую жизнь. Они убеждены, что сейчас люди как когда-то, в 70-х знакомятся исключительно в дружеской компании.

«Пока, я пошла, — говорю я тете Лее, — закроешь за мной дверь?» «Я закрою за тобой дверь», — кричит она. «Ладно, не закрывай — я закрою,» — кричу я. «Хорошо, я закрою». — кричит она. Я выхожу на лестницу и все-таки закрываю дверь, слыша, как там, с другой стороны, тетя одновременно со мной прокручивает ключ в замке — я чувствую движение ее руки. Затем я иду к лифту и слышу: тетя Лея тоже отходит вглубь квартиры. Мне все-таки неспокойно. Вдруг она провернула ключ не туда, и теперь дверь наоборот — открыта? Я возвращаюсь и еще раз дергаю за ручку и в этот момент понимаю, что там, с другой стороны, Лея тоже засомневалась, вернулась, и тоже дергает. Я вновь чувствую движение ее руки, с той стороны двери. Мы обе держимся за одну невидимую ось, с которой просто так не соскочить.

* * *

Квартира Мамонтов вся заставлена африканскими идолами, марокканскими резными ширмами и ларями. Друзья Мамонтов и друзья их детей уже угнездились, где только можно. Из комнаты в комнату кочуют низенькие деревянные скамеечки, пуфы, подушки и зажигалки. На сизой от дыма кухне Витя Мамонт с кем-то спорит: «Нет, нет, чтоб я сдох, но ты не прав, старичок». Я прохожу туда, чтобы поставить вино в холодильник.

— Вот, знакомьтесь, — говорит Витя Мамонт. — Это Дима Чудновский.

Возможно, все дело в дымной и темной квартире Мамонтов. Возможно, если как следует рассмотреть, то окажется, что он вовсе не так уж великолепен. Чего только не придумаешь, чтобы это не начиналось. Но это не остановишь, потому что он уже выплывает из дымовой завесы в своем светлом костюме — торжественный, медлительный, щеголеватый, буржуазный, как круизный лайнер, — он выплывает, и это начинается.

— Дима скоро уезжает в экспедицию. Квартиру сдает, — говорит Витя, — тебе случайно не нужна?

Уезжает! Экспедиция — это не отпуск, наверное, надолго. Уезжает без меня, по каким-то своим тропическим делам. Я же говорила, док, стоит лишь встретить здесь что-то по-настоящему прекрасное, так сразу оказывается, что это предназначено для кого-то другого. Ну и пусть отправляется к чертям.

— Спасибо, мне есть, где жить, — надменно отвечаю я.

Дым. В этой квартире его слишком много. Вкрадчивыми драконьими иероглифами тянется дым ароматических палочек. Под потолком повисает дым кальянов с терпким яблочным запахом. На балконе молодые друзья Мамонтов обсуждают плюсы и минусы родов в воде. На кухне сами Мамонты обсуждают своих пожилых родителей, а в спальне мамонтята и дети гостей, повисшие у монитора разноцветной гроздью, отвлеклись от стрелялки, и обсуждают самих Мамонтов. Везде сплошные отцы и дети — отрывная вечеринка, нечего сказать. Я поднимаюсь на крышу, где обычно танцуют и курят самые безбашенные из мамонтовых друзей. Здесь вроде говорят о животных. Пожилой хиппи по прозвищу Кардамон рассказывает про свою собаку, лабрадора Арину Родионовну, которая дружит с котами. Тут же следуют длинные перечисления. Кошка Пуся родила Кнопу, Кнопа — котов Марченко, Сверчка и Кляксу, Клякса отец котят Мураками и Нокии. Меня преследует поступь наслаивающихся поколений, есть в этой кошачьей генеалогии какая-то библейская неумолимость.

Я что-то курю и что-то пью. Мамонты знакомят меня с кем-то еще: «Это Давид, он делает такой городской проект: целый год считает свои шаги. Это Хедва, она изготовляет барабаны и бубны, тебе нужен барабан?» Но меня впечатляют не они, а маленькая и аккуратненькая немолодая женщина по имени Ирочка.

— Она изучает норы, — рассказывает Муся Мамонт, — норы барсуков и лис. А знаешь, как их изучают? Вначале убеждаются, что нора пуста, и никто в ней не живет, а потом берут гипсовый раствор, и заливают его в нору, представляешь? Раствор загустевает, а потом нору осторожно раскапывают и получают ее точный слепок. Видны все ответвления, ходы. У Ирочки вся ее канадская квартира заставлена этими слепками. Прикинь, огромные такие гипсовые стволы, в квартире из-за них не пройти.

— А как же мелкие животные, которые могут там оказаться? — спрашиваю я — Я же помню, в книжках про несчастных бездомных бельчат и мышат то и дело встречалось: «Они нашли сухую нору, забрались туда, и улеглись спать.» А еще, я с детства помню картинки, как они сидят там, в норе, всей семьей. Сидят за столом, под огромным абажуром и мирно ужинают, но вот вдруг врывается белое, холодное и сметает все: ложки, подсвечники, обеденный стол… Поток несет бедных зайчат вглубь, а оттуда, им навстречу уже плывут подушки, перины, часы-ходики с гирями-шишечками, картина в раме, табуретки с пятнистыми березовыми ножками. Они барахтаются, все еще надеясь спастись, но белая лава загустевает, дышать все трудней…

— Не беспокойся, — увещевает меня добрая Муся Мамонт, и по материнским оттенкам, появившемся в ее голосе, я чувствую, что перепила, — Не волнуйся, эти норы тщательно проверяют, перед тем, как залить.

— Но ведь там, наверное, живут медведки, уснувшие на зиму жуки, беззащитные личинки! Покажите мне эти гипсовые слепки, там, наверное, десятки трупов! Бедные зверушки! Лучше бы их пристрелили! Разве ты не чувствуешь, как это оскорбительно, умереть в обнимку со своим сервизом, навеки впечататься в гипс, сжимая в объятьях подушку? Ведь смерть и без того, разбалтывает о нас слишком много! Нет, мы должны умирать в одиночку, — втолковываю я терпеливой Мусе, — мы должны бежать к лесу по белому-белому снегу, оставляя за собой яркие красные бусины.

— Тебе нужно как-то выходить из этого мрака, — говорит она, — может, все-таки стоит сменить обстановку, переехать? У Димки Чудновского прекрасная квартира. Там рядом парк, бассейн, синематека.

«Здесь, между прочим, целых два лифта: обыкновенный и грузовой», — объявляю я тетям, чувствуя себя лживым риэлтором, расхваливающим достоинства квартиры. К тому же я вспоминаю, что второй лифт не работает, нечего хвастаться. «Здесь неплохой вид», — говорит тетя Лея. «Лучше бы она откладывала часть зарплаты, чем спускать все на эту коммуналку», — пожимает плечами Белла. Вид у обеих оскорбленный и растерянный. «Ведь сюда даже не поместятся все твои вещи! Чем эта комната лучше той, в которой ты жила у нас?» Их голоса гремят в гулкой пустой квартире, и я картинно затыкаю уши. Лея вставляет свои слуховые аппараты. Белла — вынимает свои заглушки и тут, как назло кто-то включает музыку за стеной. «Здесь, вдобавок ко всему, еще и шумно!» — возмущается Белла. «Скажи что-нибудь подлиннее и с шипящими, просит Лея теребя свое ухо. „У Чудновского нет фейсбука“. — говорю я и замираю. С ума я, что ли, сошла, все им рассказывать? Сейчас посыпятся вопросы: кто такой этот Чудновский? Зачем мне понадобился его фейсбук? Сказать правду? Была не была! Но тети уже ушли разглядывать ванную.

* * *

Мне нравится думать о Чудновском на кухне. Здесь гладкая голубая клеенка, здесь свинцово-стеклянный свет — это важно. С тех пор как я думаю о Чудновском, у меня внутри что-то вроде камертона. Я каждый предмет пробую на мысль о Чудновском, как пробуют монету на зуб. Некоторые предметы проводят мысль о Чудновском, а некоторые — нет. Кухня, вся без исключения, подходит идеально. Вот банки, пустые голубоватые — не мешают. Гудение холодильника — не мешает. Мне даже музыка, доносящаяся от соседей, не мешает, вот что удивительно. Они все время крутят одну и ту же песню, и там есть такой мягкий сбой, перепад, и в этот перепад, как в замшевую ямку готовальни, опускается моя мысль о Чудновском, словно колыбель на илистое дно, и в ней я — бесстрашный ребенок, которому интересно тонуть. Любая мысль о Чудновском меня успокаивает, какой бы нелепой она ни была. Вот, скажем, мне представляется, что с него ветром срывает шляпу, и он ловит ее с комичной суетливостью. Только вот при чем здесь шляпа? Кто-нибудь видел Чудновского в шляпе? Тогда, перед отъездом, он забежал сюда с непокрытой головой, легко одетый и вообще легкий, убийственно легкий, как бывают легки только те, кто нас не любит. Как бывают устремлены те, кто нас не любит: куда-то дальше, мимо нас.

Тогда я все еще надеялась, что это шанс. Втиснуться в его холостяцкое жилище и, пока хозяин бороздит океан в поиске своих малоизученных светящихся моллюсков, устроить допрос с пристрастием каждому предмету. Но как бы не так! Чудновский увез все свои вещи на склад, оставив здесь только какое-то ничейное старье: парочку анонимных кроватей, люстры, картины на стенах и неожиданно новую и навороченную стереосистему. За несколько часов до вылета он заскочил сюда, чтобы утрясти все со счетами, договором и прочей бюрократией, и объяснил заодно, что эти суперколонки ему друзья подарили перед самым отъездом, но на складе сыровато. „Пусть постоит пока здесь, окей, девчонки?“ (Он хотя бы заметил, что умница Майка уже тихо слиняла и здесь только я и он?) Не заметил, конечно. Ему плевать. Следующие несколько секунд я стою, прислонившись лбом к входной двери, и слушаю, как он отбивает дробь вниз по ступенькам; так умеют только удачники, счастливцы, привыкшие к широким лестницам мировых столиц. Хлопнул подъездной дверью. Все.

Весь первый месяц мы с Майкой оплачиваем квартиру вдвоем, но наконец-то находится жилец и в третью спальню. Майкина мама (низенькая, толстенькая в огромной кепке — такими на детских картинках рисовали когда-то трамвайных кондукторш) приводит его к нам едва ли не за руку. „Вы не сомневайтесь, девочки. Он хороший жилец, чистоплотный“. Виталий оказывается мировой знаменитостью: „Виталий Клео. Живительная витальность кармы“ — так и было написано на афишах. Он приехал в Иерусалим проводить свои семинары по оздоровлению. Он почти ничего не рассказал о себе, но Майкина мама оказалась права, он чертовски чистоплотный. Все первые дни эта чистая плоть Виталия Клео представляется мне неразрешимой загадкой. В свои шестьдесят он выглядит как румяный мальчик, только очень большой. Тугой до звона, как передутый надувной матрац. Но что меня по-настоящему озадачивает, так это его глаза, младенчески голубые, а в уголке каждого виден треугольный кусочек плоти, новенькой и действительно на удивление чистой. Кажется, что он нарочно там торчит, этот розовый лоскуток, стоит потянуть, и как фокусник, что вытаскивает из своей волшебной коробочки бесконечный шарф, так и вытянешь всего изнаночного Виталия, страшного, яркого, настоящего.

Клео проповедует где-то целыми днями, а возвратившись вечером, сразу уходит к себе. Наши встречи на кухне представляют собой серию доброжелательных диалогов. При этом Виталий неизменно все одобряет. „Соковыжималка у вас? Соки гоните? Вот это хорошо, между прочим“. „А это что? Маца? Очень полезно, без дрожжей! Молодцы вы, евреи! Виталий и в самом деле мечта, а не жилец. Одобрив напоследок Стену Плача: „потрясающие энергии“ и заодно весь Иерусалим: „охрененная аура у города“, Клео съезжает. Я захожу проверить все ли в порядке. Комната идеально чиста. Виталий оставил здесь лишь пачку каких-то бумаг на полу, явно на выброс. Это материалы с его учебно-лечебных курсов. Я пролистываю отпечатанные на ксероксе брошюры. „Ладошки, стопы — катаем энергетический шарик. ТПХ на глазки. Размышления о планах, наблюдения за мочой, работа с дефектами кожи. Прогреваем лучиками и теплыми комочками“. А вот пачка анкет. „Ваше имя: Сурик Аркадий Семенович. Возраст: 71 год. Перенесенные заболевания: урология, болезнь Вертиго, язва желудка. Цель занятия: почувствовать сосредоточенность. Цель занятия: установки на счастье. Цель занятия: почувствовать любовь“.

Я опускаюсь на стул с пачкой анкет. Мне хочется подольше побыть в этой ничейной пустой комнате. Цель занятия: исполнение желаний. Как здорово было бы, если бы Чудновский сдавал пару комнат, но и сам бы никуда не уезжал. Жил бы себе преспокойно в этой спальне. Распускался бы здесь веером, как комнатная пальма. Рос бы себе — я бы его не трогала.

— Алле. Доброе утро. Я из компании „Клик“. Меня зовут Маргарита, а вас как?

— Я тот, кто вечно хочет зла, но вечно совершает благо. Давайте сделаем благо. Кое-что полезное, Маргарита, что-то конструктивное. Я буду с вами вежлива, а вы при случае замолвите за меня словечко перед теми, кто вас послал. Передайте им, что я переговорила с сотней Василис, и дюжиной Робертов. Если я была в чем-то виновата, то давно уже все искупила. Я заслуживаю покоя“.

Маргарита исчезает.

…Сколько я уже так сижу здесь? Минут сорок? Двигаться не хочется. В последнее время я стала замечать, что умею сидеть просто так, ничего не делая. Так когда-то сидел дедушка, когда был уже очень старым. Говорят, я похожа на него, так же как и он поедаю заварку, которая остается на дне чашки, а вот теперь еще и сидеть неподвижно научилась.

Опять звонок!

— Алло. Здравствуйте, это Фира.

— Вы из компании „Лайк“, Фира? Или из „Клик“? Да, я вас слушаю. Я вся внимание. Расскажите что-нибудь. Про новые скидки, про сверхбыстрый интернет, или просто опишите комнату, в которой вы находитесь».

В телефоне скрежет, шум. Ее голос долетает откуда-то издалека.

— Да, да я по поводу комнаты. Я прочла объявление, что у вас сдается.

Господи, это же по объявлению! Мне повезло, она, кажется, ничего не разобрала из-за помех, иначе бросила бы трубку. Я диктую адрес, и Фира Кицис появляется этим же вечером.

На ней мужская футболка, которая последовательно и добросовестно подчеркивает широкие плечи, тяжелую грудь и, видимо решив, что о недостатках Фиры Кицис уже все сказано, завершается жизнерадостным «Yes!» на круглом животе. Ниже — ситцевая юбка в мелкий старушечий цветочек из-под которой торчат ноги, похожие на гипсовые балясины в старых домах отдыха. Под мышкой Фира держит кулек с лекалами и гигантской линейкой. (Она учится на инженера-строителя.)

— Может, у нее там, в сумке и счеты с деревянными костяшками? — спрашивает Майка.

— Оренбургский платок!

— Ламповый приемник!

— Фильдеперсовые чулки!

Она перевозит свои вещи спустя пару дней, (ничего такого особенного; с десяток картонных коробок и пакетов, пахнущих как и она сама: подсолнечным маслом и черным ситцем).

— Почему ты говоришь с ней громко, словно ей восемьдесят и она глухая? — спрашиваю я Майку.

— А ты слышала, как она произносит слово «айфон»?

В первую ночь после переезда Фиры я не могу заснуть. Слышу, как она проходит по коридору на кухню, вынимает что-то их холодильника. «Наверное это все неспроста, — думаю я, — иначе для чего она вообще придумана, безответная любовь? Возможно, люди, которые вселяются в комнату Чудновского — это знак. Возможно, мне разрешат любить Чудновского, только после того, как я научусь любить Виталия Клео или Фиру Кицис?» Это кабачки. Я слышу, как она пересыпает их в миску, и они колотят в пластик тугим овощным топотом. Затем она тихонько напевает.

Я так и не уснула. Кухня. Клеенка. Муравей, вяло копошащийся в сахарнице; изнемогающий от жажды одинокий путник в белоснежной пустыне.

— Алло, доброе утро, меня зовут Анастасия, а вас как зовут?

Нет, только не сейчас. Мы не договаривались, что я буду любить всех сразу. Фира Кицис и Клео, возможно, они и посланы мне Богом, как испытание, но эти агенты… Орда диких варваров — никто не сказал, что нужно любить захватчиков, которые врываются в твой дом.

Я нажимаю отбой.

Дз-ы-ы-ы-нь! Теперь в дверь! Мне в голову приходит абсурдная мысль, что Анастасия задумала-таки меня настичь, чтобы путем жесткого давления вызнать, чем это мне не подошли скидки компании «Клик». Мне с трудом удается убедить себя, что такого не может быть и отпереть дверь. На пороге стоит женщина. Я использую ее ясный гладкий лоб, чтобы как-то сфокусироваться. Смотрю на него, как на пустой экран в кино между сеансами и, кажется, прихожу в себя. Лоб у женщины замечательно тихий: ни ряби, ни морщинки, хоть она и не молода. Ровный загар с белой полосой незагорелой кожи у самых корней волос. Я с неохотой опускаю глаза пониже. Здесь уже не так тихо. Лицо как лицо. Рядом с женщиной маленький мальчик. Теперь я осознаю, что женщина мне знакома. Она живет в нашем же доме где-то на нижних этажах. Она из домового комитета. Недавно собирала деньги на благоустройство двора. Благодаря ей я даже немного отвела душу в последние дни. Мне так хотелось говорить с кем-нибудь о Чудновском, а с кем поговоришь, если Майки я стесняюсь, а других близких подруг у меня нет. А тут у меня появился чудесный повод хотя бы произнести его имя. Например, я говорила: «Чудновский не предупредил нас, что мы должны платить за газон». Или: «Чудновский рассказал мне про неисправный грузовой лифт» Удивительно, как это работает: стоит произнести его имя, и сразу дышится легче.

— Вы сдаете комнату? — спрашивает женщина.

— Комната сдана. — отвечаю я.

Женщина прислоняется к дверному косяку, что-то шепчет (не то вычитывает кого-то невидимого, не то произносит в сердцах ругательства) и вдруг я вижу, что она плачет.

Погодите, — говорю я, — проходите, поговорим. Все это время я пыталась вспомнить ее имя, а тут, с перепугу, немедленно вспоминаю: Виолетта.

— Что случилось? — спрашиваю я.

К моменту закипания чайника история Виолетты более-менее прояснена.

Она снимала здесь квартирку на пятом этаже, чтобы быть поближе к дочке с зятем, которые живут в этом доме. Завтра она должна выбираться из квартиры, а ей некуда. Она договорилась о жилье где-то в кибуце, но что-то там не состыковалось. Ей бы перекантоваться пока, да негде. Дочка с зятем развелись. Дочка уехала в командировку в Бельгию на месяц. Надо бы с ней созвониться, но Виолетте стыдно. Дочка скажет: сними пока гостиницу, а ей это сейчас не потянуть, потому что дочка не знает, что денег совсем нет, деньги съели чертовы орхидеи. Да не смотрите вы так, я вложила все сбережения в мороженое. Да нет, конечно, не хранила в банке с мороженым, за кого вы меня принимаете? Мороженое из орхидей. Новый бизнес. Ну, знаете, восточная экзотика, для этих богатеньких русских. Экспорт в Россию. Все получилось бы, если бы не давление, турбулентность или как это там называется, чертовы физические законы. Может, это гравитация вообще — теперь уже не важно. В общем, самолет с первой партией летел на слишком большой высоте, это как-то действует на мороженое: оно теряет воздушность, оседает. В Москву прилетела партия сладких розовых лужиц в красивой упаковке. Сплошной убыток. В банке пока думают, давать ли кредит. Дочке ничего не рассказываю — стыдно. А тут еще внук на руках. Может, жилец еще не въехал и комната свободна?

Нет, жилец въехал, комната уже занята, — говорю я, — но если мои соседки не против, вы можете пару дней ночевать здесь, в гостиной.

Она рассыпается в благодарностях, вновь закипает чайник, и тут она произносит «Маша» — и я вздрагиваю. Потому что у меня есть в этой области уже кое-какой опыт. Когда мое имя произносят вот так, это значит, что сейчас меня попросят помочь спрятать труп, или подарить свою почку или подписать залог на миллион.

— Маша, — говорит она, — а можно сделать так, чтобы я оставила здесь только вещи? Я бы тогда налегке съездила бы в кибуц, утрясла бы там все за пару дней, и не пришлось бы вас всех напрягать. А вещи пока оставались бы у вас. Только вещи и мальчик.

— Ни за что, — говорю я. Я не могу отвечать за чужого ребенка. Мы все уходим на целый день, квартира пустая.

Так выходные же на носу, — говорит Виолетта. Завтра вечером я уеду, а потом только еще один день — и уже пятница. Он просто тихонько посидит, он привык бывать один дома.

Ребенок, по правде говоря, и правда на редкость тихий. Сидит на корточках в углу кухни и наблюдает за муравьями, которые объедают мертвую ночную бабочку. Но что будет, когда это ему надоест?

— Я не нянчу детей. Нет, нет, нет, нет!

— Он не полезет ни к газу, ни к электричеству, очень спокойный мальчик!

«В конце концов, мы даже ваши вещи не можем здесь хранить, — отбиваюсь я, — мы подписывали огромный договор с Чудновским, мы не имеем права делать такое, не поставив его в известность. Он может в любой момент позвонить по скайпу, а я не умею врать».

«Он не позвонит, — говорит вдруг она, — Он сейчас на своих островах, там никакого вайфая, только рация».

Откуда она знает? Это невероятно, насколько вездесущи люди из домового комитета.

А если он все-таки узнает? Мало того, что вещи, так еще и чужой ребенок, оставленный на весь день в квартире… И кроме того, это грубое нарушение договора о съеме. Да вы знаете, что он с нами сделает?

И тут Виолетта неожиданно вздыхает, потом опускает голову, потом опять вздыхает, глядя мне в глаза, и говорит:

Ничего он вам не сделает, это я гарантирую. Видите ли, Маша, я не хотела говорить, но видно придется: Чудновский мой бывший зять, а мальчик — его сын.

Я замираю. Сейчас главное не показать… Ничего не показать. Я пытаюсь сконцентрироваться на ее речи.

«Только Диме лучше бы не знать про это все, — говорит она, — они с дочерью и без того беспрерывно собачатся из-за ребенка. А тут еще эта неудачная сделка с орхидеями, дурдом же, натуральный, — стыдно рассказать, а так мы через пару дней съедем, и следа не останется. А, Маша?»

Я ее почти не слышу. Я, как ни странно, думаю сейчас вовсе не о том возе забот, который она собирается опрокинуть на мою голову. Я, как ни странно, думаю о причудах любви. Ведь вот что получается. Стоит передо мной бывшая теща Чудновского. Теща — даже в звучании этого слова гиблый змеиный быт, шипение и брызги злой слюны из поломанного коммунального крана. Ну и где все это, спрашивается? Все, к чему имеет отношение Чудновский, оказывается мучительно-нарядным, словно приподнятым на пьедестал. На Виолетте что-то вроде пончо ярко-синего цвета. Кожа покрыта ровным загаром, о котором можно только мечтать. Красивая тетка, а дочка у такой наверное вообще супермодель — иначе и быть не может.

«Мальчик умный, его не надо как-то специально развлекать, — тараторит Виолетта поспешно, — у нас детские диски. Поставите ему диск, и занимайтесь своими делами. Или книжку ему дайте — я принесу с вещами — „Очень голодная гусеница“. Он может целый час ее рассматривать».

Я внимательно слушаю. Я — очень голодная гусеница, перед которой только что помахали сочным зеленым листком. Моей любви остро не хватает информации. Я столько раз допрашивала каждую прищепку, висящую на балконной веревке, каждую пуговицу, забытую Чудновским в ящике стола, а теперь за пару дней смогу узнать о нем больше, чем узнала бы за пять лет, проведенных в его квартире. И почему бы не побыть с мальчиком? Завтра я могу взять отгул. Давно пора, кстати, отгулы у меня накопились.

Я должна спросить соседок, — отвечаю я, — но я знаю, что они скажут. Им все равно. Они обе уезжают на выходные.

* * *

Придя вечером с работы, я вижу, что вещи Виолетты уже здесь. Знакомая картина: дрейфующий плот, собранный из остатков кораблекрушения. Впрочем, нет, это не плот. Вещи Виолетты не рассказывают никаких трагических историй. Они компактно и продуманно упакованы в дорогие и модные дорожные сумки. В самом центре огромный вертикальный чемодан на колесиках, длинный и лаковый, как Роллс-Ройс. Если это и плот, то кладь на нем, не пожитки растерянных, чудом спасшихся бедолаг, а скорее снаряжение опытных моряков.

Мальчик спит на разложенном диване. Виолетта, вышедшая из душа с полотенцем на голове ходит по комнате, держа у уха мобильник. Пока я снимаю туфли в прихожей, я слышу, как она говорит: «Склада под бутылку у меня нет. Ты уж подсуетись, Витюш, у меня бутылка пойдет через неделю». Я прохожу на кухню, достаю еду из холодильника и слышу: «Он доверился этим Марикам, а эти Марики его кинули». И, наконец, неизменное: «Денег нет — деньги будут».

Наконец она появляется на кухне, загорелая, плотно сбитая, завернутая в ярко-синее полотенце с дельфинами и морскими звездами, и я вспоминаю, что дело не в том, что она только из душа. Я всегда видела ее одетой вот так, завернутой в цветные платки. Пока было тепло, это были пестрые парео, а когда похолодало — яркие пончо. Видимо, весь ее гардероб — это попросту стопки сложенных отрезков ткани, кто бы мог подумать! Да-а, вот она какая, теща Чудновского. Как все-таки неожиданна всегда чужая жизнь, как непостижим ее алгоритм!

Виолетта сушит волосы феном и дает мне последние указания. Она рассказывает мне про мальчика: что-то еще об его простых детских ритуалах и привычках. «Поить его по утрам только Шоко». Днем можно дать колу, но разбавить наполовину водой. Наконец она собралась. Причесанная, накрашенная, завернутая в очередной (серый в корректную крапушку, видимо изображающий деловой костюм) кусок шерсти, она исчезает. Мальчика не слышно. Мальчик спит.

* * *

— Почему ты ешь это черное?

Я сижу на кухне и пью чай, а он стоит в дверях, и смотрит на меня. Я застываю, и с усилием, едва не подавившись, глотаю заварку. Мальчик в белых трусах и маечке, такой же смуглый, как Виолетта, с маленьким личиком и большими глазами. Ох уж эти глаза! Мне кажется, что передо мной не ребенок, а маленькая видеокамера, которая медленно поворачивается в разные стороны. Я не могу ничего сказать, не могу открыть рот. У меня сейчас чаинки на зубах, наверняка все зубы черные. Это, разумеется, поразит его воображение, и он это запомнит и расскажет Чудновскому: «Папа, а у Маши черные зубы!»

— Привет, мычу я, изо всех сил водя по зубам языком, — чаю хочешь?

— Шоко, — звучит короткий приказ.

«Шоко». «Еще Шоко». «Дай Шоко!» Я считаю стаканы. Он уже выпил шесть, это не вредно? Куда, интересно, это все помещается?

— Знаешь, ты не обязана поить его каждый раз, когда он требует, — бросает мне Майка, доставая из холодильника свой йогурт. Ну да, точно, — вспоминаю я, — детям же до фига всего запрещают, это нормально.

— Нет, этого на сегодня достаточно! — говорю я строго, словно проверяя звучание нового инструмента. Он не спорит. Даже наоборот — бодро кивает. Даже, кажется, с облегчением.

Все утро ушло на вливание в ребенка дюжины чашек с Шоко и на вопросы. Он неожиданно легко воспринял новость: «Бабушка уехала ненадолго, но она приедет». Он вроде бы не напуган. Но он пристально за мной следит. Стоит мне сделать малейшее движение, и новые вопросы надвигаются как оползень. «Что это на холодильнике? Что это синее у тебя на тапке? Что это, желтое, что ты насыпала из той банки? Почему ты делаешь губами вот так?» Может, стоит попробовать вообще не шевелиться? Я сажусь на табуретку.

— Почему ты не двигаешься?

— Я не двигаюсь, потому что я думаю.

— Ты думаешь, что ты кукла?

Господи, да как они живут, эти родители, под постоянным наблюдением? Неужели можно привыкнуть к тому, что гигабайты информации о тебе оседают в памяти этого маленького компьютера? Тысяча кадров в секунду, и любой из них может быть извлечен из папки много лет спустя — так я отчетливо помню оспины на руке незнакомого пляжника или как неожиданно хищно выглядели тети, когда надевали плавательные шапочки. Но ведь это мне на руку! Как знать, может, ему запомнится что-то хорошее? Может, спустя несколько лет подросший мальчик скажет своему отцу, красиво постаревшему Чудновскому: «А помнишь Машу? Ну ту, что снимала тогда нашу квартиру? Она мне нравилась. У нее на скуле была родинка, похожая на арбузную семечку. Она умела заваривать чай. У нее были тапочки в виде уток, а к ключу вместо брелока она привязывала воздушный шарик».

В обед звонят тети.

Почему она оставила ребенка? Почему тебе? Ты видела ее паспорт? Она не вернется, и тебе придется иметь дело с полицией. Он уже переболел ветрянкой? А корью? Посмотри, нет ли на нем пятен. Ты помнишь, что у тебя нет никаких прививок? Ты не болела детскими болезнями, а для взрослого человека корь смертельна. Он ел? Не давай ему мандарины, там скользкая пленка, ей легко подавиться. Если он все-таки подавится, переверни его и держи за ноги.

Я смотрю на мальчика. Он и в самом деле какой-то слишком новенький, как маленькая дорогая вещь, которую легко сломать, только еще хуже. То есть — лучше. Но тети правы, надо быть начеку. Смогу ли я его перевернуть и держать за ноги, если он вдруг подавится? Сколько он вообще весит? Внезапно мне страшно хочется к нему прикоснуться.

Я говорю:

А мы с тобой

Весело пляшем,

Цветы собираем во рву.

И я тебя

Солнышком нашим

И радостью нашей

Зову.

Я беру его под мышки и верчу. (А вдруг так нельзя? Вдруг детей сейчас полагается спрашивать: «Можно тебя повертеть?») Но он уже хохочет. Откуда-то он сразу понял все, словно когда-то уже прожил ту, нашу с тетями, клеверную, ситцевую, дачную жизнь.

Он просит еще. «Обнимать и швырять! Еще! Обнимать и швырять!» — так он это называет.

И тут я пугаюсь. Он ведь едва-едва знает русский. Скажет бабушке и отцу: «Маша меня обнимала и швыряла». Это еще в лучшем случае, мало ли чего он там может напутать. Недавно я видела передачу, где детей учили спасаться от педофилов. Там, на этом тренинге, дети были очень понятливые. Они как-то легко вошли в ситуацию, особенно одна девочка. Психолог изображала порочного взрослого, который гладит ее по голове, а девочка полемично так скашивала глаза, приподнимала одну бровь и говорила: «Вы трогаете мои волосы!»

«Что за поганая жизнь! — сказала я потом Майке на кухне, — у тебя в любом случае отнимут детство: либо ты будешь изнасилован по наивности, либо — запуган, и раньше времени умудрен. Так стоит ли устраивать весь этот бедлам, ведь посмотри, до чего дошло: скоро человек, захотевший погладить ребенка по голове, будет подавать официальный запрос. Учитель не положит руку на плечо ученику. Мужчины и без того уже давно боятся прикасаться друг к другу, скоро и женщины прекратят. А потом родители перестанут прикасаться к детям. Истину говорю, что грядет день, когда нельзя будет погладить ни чужого кота, ни собаки, и человек, поливший чужой фикус, будет брошен в тюрьму, и покормивший чужих аквариумных рыбок — предан смерти».

…Я и в самом деле часто думаю об этом. Я смирилась с тем, что мы живем в другом мире, где реки заражены, а луга застроены многоэтажками, но почему у нас забирают любовь? По кусочку, по сантиметру — она сжимается; огромный цветущий луг стал размером с носовой платок.

«Обнимать и швырять! Обнимать и швырять!» — требует он. Я вновь беру его под мышки и кружусь. Я так и не поняла, сколько он весит, но это очень приятный вес. И пахнет он приятно: каким-то необычайно свежим стиральным порошком и еще чем-то. Детским шампунем? Желтками?

Он хохочет. Мы играем в прятки, мы надуваем воздушный шарик и подбрасываем, не давая ему коснуться пола. Ребенок, — это оказывается неожиданно легко. «Так вот что означает это идиотское понятие „чистота“, — осеняет меня, — когда все уже так адски запутано, что человек боится самого себя, к нему является пришелец с далекой незараженной планеты. Хрупкий и бесстрашный. Единственный, кто может сделать этот мир проще. Вот этот мальчик, к примеру, может взять Чудновского за руку и подвести его ко мне. Не нужно сочинять признания, подбирать слова. Одно-единственное движение из утерянного рая простоты — вот что может мне помочь».

«Хватит кружиться — объявляю я. Давай-ка почитаем». Но он не может остановиться так быстро. Он прыгает, носится по квартире — это кажется уже слишком, надо его как-то утихомирить. «Хочешь, посмотрим на черепах?» Водяные черепахи живут этажом выше. Там, перед выходом на крышу, есть приятный сухой закуток, в котором стоит аквариум. Кто-то из соседей за ними ухаживает и кормит, но сегодня черепахи какие-то снулые. Может, им воду давно не меняли? Одна из них подплывает и смотрит на нас с равнодушным ожиданием. На ее панцире какие то наросты, что-то мшистое. Господи, вот бедняга, неужели на ней, словно на предмете, растут водоросли? Внезапно мальчик со всей силы бьет кулаком по стеклу. Черепаха вздрагивает, отплывает. Вода взбаламучена, едва не выплескивается.

— Не смей так делать! Это мерзко! — кричу я и стискиваю его руку. Я смотрю на него, в поисках малейших признаков раскаяния, но он невозмутим. Дернуть бы его за руку посильнее, чтобы он почувствовал хоть что-то, испугался, заплакал…

«Ничего не получится! — вдруг приходит мне в голову. — Не случится никаких чудес. Это просто ребенок — наивный, нежный и не очень добрый. И главное — не осененный никакой благодатью. Нужно возвращаться в квартиру, покормить его, уложить спать.

* * *

Я подкрутила громкость звонка и теперь телефон не звонит, а издает тихую сверчковую трель. Мне кажется, что даже воздух в квартире изменился оттого, что здесь спит мальчик. Между тем за окном что-то сгущается. Я вспоминаю, что прогноз погоды накануне пророчил нам снег. Спустя час тети резко увеличивают количество звонков. В чем-то тетям удалось стать настоящими израильтянками: они ценят наши природные катаклизмы. Хамсин, ливни с наводнениями, пыльные бури и снег — в нашей стране полагается горячо обсуждать это по телефону и при этом закатывать глаза и всячески изображать страдание. На самом же деле мы в глубине души любим эти новости за то, что они не о войне. Это всего лишь погода: не ракеты, не теракты и не интифада. Но, по правде говоря, раз в несколько лет снег и в самом деле страшен. Мало того, что транспорт останавливается, так вдобавок, во многих районах рвутся линии электропередач и лопаются трубы.

Тети, разумеется, рассматривают худший сценарий. Мы не успеем запастись едой, и окажемся в жестокой блокаде. Мальчик простудится и умрет, успев предварительно заразить меня корью. А когда снег наконец сойдет, то я, если не умру к тому времени от ветрянки, отправлюсь прямиком в женскую тюрьму за безответственность и похищение чужого ребенка.

Я слышу, как в соседних квартирах то и дело звонят телефоны. Это дружные израильские семьи устраивают экстренные совещания, согласуя план военных действий. Теперь и наш телефон звонит уже беспрерывно. Еще по разу звонит каждая из теть, а потом звонят Анатолий из компании „Клик“ и Анна из компании „Лайк“.

„А? Что? Ничего не слышу, здесь буран! — кричу я им в трубку. — Срочно уходите с работы. Спасайтесь, бегите, на вас надвигается лавина!“

Звонит Фира Кицис. Она сразу, не заезжая сюда, поедет к своим родителям. Звонит Майка — она уже сегодня заночует у своего друга. И тут меня осеняет гениальная идея. Девчонки уехали, и уик-енд получается длиннее обычного, так почему бы и нам не перезимовать эти сутки уютно, всей семьей. Места здесь полно и тепло! А тети в своем панельном доме без центрального отопления и в самом деле могут остаться без воды и электричества. Тетям идея нравится. Телефонная атака приостановлена; я на расстоянии чувствую, как они на другом конце города деловито пакуют сумки.

* * *

Снег пока идет с большими перерывами, и тети могут преспокойно добраться до нас к вечеру. По правде говоря, я потратила немного усилий, чтобы первое, что они увидят, войдя в гостиную, был мягкий круг света на ковре. У операторов это называется „выстраивать кадр“. По ковру я раскидала несколько подушек. Все выполнено в лучших традициях реклам Икеи. Вялый ненатужный уют: ваза с печеньями на полу, вымытый тихий мальчик с книжкой „Очень голодная гусеница“

Наконец звонок, я бегу открывать.

„Почему он еще не спит?“ — спрашивают тети.

* * *

Утром, зайдя на кухню, я вижу, что тети уже носятся между плитой и холодильником, как молекулы из научного фильма. „Нужна твоя помощь, — говорит тетя Белла. — Мы ищем мои беруши, боюсь, он их съел“. Мой сон мгновенно улетучивается. „Ну он довольно развитый ребенок“, — говорю я неуверенно, — и давно уже прошел оральную стадию». «Прошел-то он прошел, а ума не набрался», — вздыхает Лея. Да, беруши тети Беллы и в самом деле похожи на две хорошенькие конфетки нежно-розового цвета. Как ты думаешь, — спрашивает она, — ехать с ним в больницу или подождать?

В больницу! Ну и дела. Там немедленно встанет вопрос, кем мы приходимся мальчику, а спустя секунду в дверях возникнет социальный работник, если не полиция.

— В любом случае не болтай с ним сейчас об этом, — говорит Белла. Не стоит заострять внимание, чтобы он потом родителям не рассказал. «Чтобы тебя не посадили». — доброжелательно поясняет Лея.

— То есть как не заострять? — говорю я. — А если беруши сделаны из ядовитой резины? А что, если они начнут растворяться у него в животе?

— Ну не факт, что он их ел, — говорит тетя Лея. — Я его спрашивала, отвечает: не видел. И потом, даже если он их съел, то скорее всего он их выкакает. Ты в его возрасте проглотила батарейку и мы с Беллочкой и нашим аспирантом Моней Млиевским три дня искали ее в твоих какашках.

Мы на цыпочках выходим в гостиную. Мальчик смотрит мультики. Сидит на ковре в своей пижамке и слабо недоверчиво улыбается глядя в экран. Кстати, это не вредно, что он смотрит телевизор два часа подряд? Наверное, очень вредно. Я представляю, как Чудновский говорит мне с укором: «Я слежу за тем, чтобы ребенок не проводил ни минуты у телевизора».

«Постойте, — говорю я тетям, вернувшись на кухню. Давайте по порядку. Попробуем восстановить картину. Вы все проснулись в шесть утра и играли. Во что?» «Мы играли в давление, — отвечает тетя Белла. — Я измеряла себе давление, а он тоже захотел. У него чуть понижено, кстати. (Маша, я должен вас попросить, не запугивайте моего ребенка болезнями!) Потом он потребовал, чтобы я сделала ему чай, такой как у тебя. (Маша, это правда, что вы кормили ребенка заваркой? Вы пытались сделать из него чифирного наркомана?) Потом я дала ему полистать твои книги по фотографии». (Маша, это у вас он насмотрелся на фотографии обнаженных женщин?)

«А пошли вы, дорогой Дима», — мысленно отвечаю я строгому Чудновскому. Я бы на ваш месте не уезжала на целый год, оставив ребенка авантюрной бабушке. Нет не будем ссорится. К тому же, пока что у нас все потрясающе, все просто зашибись. Вы допустим — мой муж-полярник, бороздите океан в поисках светящихся моллюсков. Вы не смогли приехать к Новому году, но прислали нам подарки. За окном сияющий снежный день. На полу сливочные солнечные квадраты. Мои тети приехали побыть с внуком. Все, как в нормальных семьях.

Кроме «Голодной гусеницы» Виолетта оставила нам диск с детскими песенками для мальчика.

Милый клоун, милый мой, поскорей спляши со мной.

Летом, осенью, зимой

Приходи, спляши со мной.

Он, кажется, любит только эту песню. Мы прокручиваем «клоуна» раз пять. Давно уже я не слушала музыку вот так, без наушников. Теперь наши соседи-меломаны, хотят они того или нет, узнают и о наших музыкальных пристрастиях. Помимо легкого злорадства, я ощущаю еще какое-то странное чувство, словно мне выдали некий дополнительный документ, который делает мое существование более законным.

Мы слушаем песню в шестой раз. И в седьмой.

— Смотри, дотянешь до того, что магазин закроется! — говорит Белла.

И в самом деле, скоро полдень, нужно успеть запастись продуктами. Я выхожу из дома.

…«Мы с вами в ненастье!» — гласит плакат у входа в супермаркет. Написали бы еще «в годину тяжких испытаний». Ночью прогноз пророчит плюс три градуса — жесточайший мороз, что и говорить! Внутри, поближе к кассам выставили несколько новых стендов. Один — с зимними шапками и шарфами, другой — с грелками и фонарями на батарейках и еще два, логику появления которых трудно постичь: с детскими диадемами и с хлопковыми трусами гигантских размеров. Все трусы белые, с меленьким незатейливым рисунком под деревенский ситчик. Еще одно необъяснимое новшество: горы свежайших цветов у самых касс. Некоторых кассиров сейчас заменяют подсобные рабочие, которых повысили в должности из-за аврала. Они стучат по клавишам непривычными грубыми пальцами. Один из них — пожилой дядька неумело закутанный в шарф, время от времени поднимает голову, смеется и кричит (никому — куда-то в пространство, как кричат попугаи, со смесью сарказма и апокалепсического клекота), кричит: «Снег! Снег!»

Это будут особенные дни, — вдруг понимаю я, чувствуя, как внутри разливается счастье — Сейчас начнутся чудесные метели для нежнейших людей, истинных самураев, скандирующих древние стихи, и покупающих хлопковые трусы и цветы!

Очень быстро меня захватывает легкая предснежная истерия. Я решаю, что грелка и в самом деле незаменимая вещь, на случай, если отключат электричество. Но тут оказывается, что нормальные грелки кончились и остались лишь детские, сделанные в виде уродливых толстопузых лягушек. Я покупаю четыре. Я покупаю книжку-раскраску, миндальное печенье, Шоко и колу, вино и имбирь для глинтвейна. Что с того, что сейчас февраль? Если и в самом деле все заметет, то почему бы не устроить Новый год? Когда дедушка был жив, он обязательно изображал для нас Деда Мороза. Наш Дед Мороз был белоснежным, потому что вместо кафтана дедушка надевал медицинский халат тети Леи. Из-под него выглядывали ноги в белых кальсонах. Кальсоны несомненно использовались в виду своей анонимности: дедушкины брюки я бы сразу узнала. По той же причине он обувал белые чешки. В одной руке он держал белую наволочку, изображающую мешок с подарками, в другой — лыжную палку, которой стучал об пол. Свою хорошо знакомую всем лысину дедушка прятал под белым беретом, а его лицо скрывала маска из папье-маше. Она была старая, с длинной бородой, облупившимся курносым носом и хищными лисьими прорезями под бровями. Глаз за ними было не угадать, сколько ни всматривайся в эти черные зияющие лепестки, ничего не видно. Из-за всего этого я никогда не была твердо уверена, что под маской — дедушка. Кто знает, вдруг там и в самом деле кто-то чужой? Поэтому я на всякий случай послушно читала требуемые стихи, осторожно ухмыляясь. Дедушка задавал какие-то вопросы, но из-за глухоты и маски совсем не слышал ответов, и лишь пуще стучал об пол палкой. Это убеждало меня том, что передо мной чужая, непредсказуемая и недобрая сила.

Ладно, Дед Мороз — это, допустим, уже чересчур, но я придумаю что-нибудь. Придумаю, как сделать эти снежные дни незабываемыми.

Войдя в квартиру, я ставлю тяжелые сумки на пол, а когда распрямляюсь, понимаю, что-то, что знала уже секундой раньше, когда открыла дверь: ничего не будет. Не будет тихого вечера в настоящей семье. Не будет никакого Нового года. От цитадели Виолеттиных сумок не осталось и следа. Тети появляются на пороге кухни. Сейчас они чем-то напоминают не то ланей, не то косуль, которые смотрят из-за кустов, боясь перейти невидимый барьер.

«Эта женщина…» — начинает было Лея.

«Беруши нашлись!» — бодро сообщает Белла.

Не надо мне рассказывать, я сама знаю, как все было. Эта женщина приехала, потрепала мальчика по волосам, потом в три приема перетащила свои сумки, протараторила быструю речь, смысл которой не важен, и спустилась вниз, во двор, где ее ждала машина. Так ведь? Видимо она решила свои проблемы, баба с возу, я сейчас умоюсь, и будем пить чай.

Но я не успеваю пройти в ванную — в дверь звонят. Это сосед. Его имя — Меир Морено, я запомнила потому что оно красуется в окружении розочек на табличке на его двери. Сосед интересуется, нет ли у нас ключа от выхода на крышу, у него сломался бойлер. Ключа у меня нет. Я говорю, что ключ, видимо, был у Виолетты. «Валеты? — переспрашивает Меир. — Валеты, которая сбежала?» (Ну и дела! Неплохо же он информирован). «Съехала» — поправляю я с бесстрастным видом. «Ага, очень вовремя съехала, — смеется он, — за полчаса до приезда полиции». «Какой полиции?» — обмираю я. «Так вчера же здесь был жуткий балаган, не слышала, что ли? Приезжали, квартиру ее взламывали, наркотики искали. Ходили тут с собаками, обнюхивали: лестницу, лифт. Полицейские говорят, как испарилась. Да, вы, русские молодцы, умеете улаживать дела. В квартире пусто, сам видел. Говорили, что она накануне еще по соседям ходила, деньги на газон собирала, а наутро — фю-ю-ють, Газон!» — Меир счастливо смеется и воркует уютным басом, как зобастый голубь: «Вау-вау, ну и чертовка же! Видать проворачивала комбины, такие, что огого! Ты бы посмотрела как она с подрядчиками разговаривала, они у нее как шелковые, пикнуть не смели. Трубы у нас десять лет никто не мог починить, а она — раз, два, и готово. Лампочки в подъезде все как одна горят. Империя, натурально! Говорю тебе, она бы и газон сделала в лучшем виде, просто не успела. Уж не знаю, какие там наркотики она хранила, но в домовом комитете по сравнению с ней все слепые щенки. Она сама покруче любого подрядчика, просто тяжело найти работу, когда ты мать-одиночка» «Мать-одиночка? Разве мальчик не ее внук?» — спрашиваю я осторожно. «Конечно, нет, с чего это ты взяла?» — удивляется сосед. У Валеты и муж был. Приезжал сюда пару раз, их проведать. «Может, это ее родственник, брат?» — говорю я. «Какой родственник! Посмотрела бы ты, как он ребенка обнимает. Слушай, у меня четверо детей от двух жен, я разведенного мужика по глазам узнаю, хоть он русский, хоть эфиоп, хоть кто. Нет, ты скажи мне все-таки, как она умудрилась так тихо съехать? Собраться, все снести вниз? Вокруг полно людей, и никто ничего не видел, словно она в трубу вылетела. Руска мафия!» — заключает он, произнося эти слова с явным удовольствием.

Я дожидаюсь, пока он вызовет лифт, съедет на свой этаж и зайдет в квартиру. Потом я тихонько выхожу на лестницу и прохожу к дальнему закутку, ко всеми забытому, неисправному грузовому лифту. Я нажимаю на кнопку, и она загорается. Затем я слышу, как наш дом вздыхает где-то внизу. Лифт работает. Еще пару секунд, и кабина раскрывает передо мной двери.

* * *

Первый рабочий день проходит, словно обложенный ватой. Из агентов звонит только Анатолий из компании «Лайк». Я иду спать рано.

…Я вскакиваю среди ночи от дикого грохота. Растрепанные, в ночнушках, мы мечемся по квартире. То, что разрывает нам барабанные перепонки, это не звук, это ад. Это что-то огромное, что не вмещается в нашу квартиру и в весь наш многоквартирный дом. Наконец Майка кидается к стереосистеме Чудновского, стоящей в углу, и выдирает штепсель из розетки. Тишина.

Потом Фира идет спать, а мы с Майкой еще целый час курим на кухне, чтобы успокоится и понять произошедшее. Мало-помалу, формируются основные тезисы:

1. Мы курицы.

2. Нужно выключать электроприборы из розеток.

3. Музыка включилась ровно в три. Кто-то запрограммировал это включение. Кто-то заранее ввел число и время, и включил громкость до упора.

Я подхожу к стереосистеме и достаю из нее диск.

Милый клоун, милый мой, поскорей спляши со мной,

Летом, осенью, зимой

Приходи, спляши со мной.

Я даже не узнала эту песенку, из-за адской громкости. Теперь все понятно. Мальчик играл со стереосистемой и нечаянно нажал на какие-то кнопки. Или нарочно? «Какая разница! — говорит кто-то очень жесткий и злой в моей голове — нечаянно, нарочно, — в любом случае этот ребенок не имеет к тебе никакого отношения».

Светает. Майка давно ушла спать, а я сижу одна на кухне. Та внезапная музыка на дикой громкости словно пробуравила во мне глубочайший колодец, и теперь я всем телом, каждой клеткой, осознаю, что Чудновского здесь нет. И не будет. Пустота, которой не было названия, оказывается, измеряется в мегагерцах. А если его не будет, то какого я здороваюсь с соседями, плачу за газон перед домом, отвечаю на звонки?

— Алло. Меня зовут Катерина, а вас как зовут?

Катерина из компании «Клик» говорит спелым напевным голосом.

Вот чего мне не хватало!

— Утро доброе, — отвечаю я ей в лад и чувствую, как слепящее счастье бешенства застилает мне глаза. Отлично! Очень вовремя! Катерина из компании «Клик» сейчас ответит за все! За голубоглазых психологов с плохим вкусом, за несчастных кроликов, заживо замурованных в своих норах, за тупых летчиков, из-за которых срываются выгодные сделки и за авантюрных соседок, проворачивающих свои гешефты, за бесконечные кабачки на кухне, за стереосистемы, которые будят людей среди ночи, за Александра, Маргариту и Виталия, за надменных океанологов, которые нас не любят, за Анастасию, Дарью и Марка, за несчастных черепах, которым не меняют воду!

Я буду расчетлива и спокойна. Я буду задавать Катерине простые вопросы, пока она не почувствует то, что чувствую я: враг смел все границы, враг теперь в глубоком тылу.

— …Ну и как вам работается в компании «Клик», Катерина — спрашиваю я, надеясь, что бешенство не прорывается в голос.

— Я работаю недавно — отвечает она вежливо.

— Небось, платят мало?

— Так это же временная работа, прорвемся.

Катерина ждет, что я скажу. Ну, что, уже пора? Начинать? Рассказать ей, что люди, подписавшие договор с дьяволом, люди, не имеющие вкуса и такта, никогда никуда не прорвутся. Что лучше бы она мыла туалеты, чем обучалась этим психотехникам, которые может раскусить любой школьник. Что ее имя — не бог весть какое сокровище или сакральное знание, чтобы ради него стоило говорить с ней хотя бы лишнюю секунду. Что каждый второй будет посылать ее подальше, вместе с ее замечательным именем. Что она будет стареть в своей одноклеточной квартирке, недоумевая, почему ее долбаные зомботехники не работают.

Нет, этого мало. Нужно проникнуть еще глубже в тыл.

— …У вас, небось, семья? — говорю я с жалостливой бабьей интонацией.

— Да, семья.

— Деткам сколько? — я, кажется, пережала с деревенским оканьем и оханьем, и теперь задаю вопросы с деловитой сердечностью популярных радиоведущих.

— Детям четыре года и семь.

Надо же… У такой-то дуры — семья! Дети и муж! Придумывает или правда? Неужели ей не страшно вот так выставлять их напоказ, вмешивать в эту рекламную слизь? А может, их, агентов, инструктируют, как отвечать в подобных случаях? Может, этому посвящен специальный семинар? «Расскажите, мол, о себе, если вас спросят, это помогает установить контакт».

— А муж как? Помогает вам? (Интересно, она и про него будет так же терпеливо отвечать?)

— Ну, муж ничего, старается.

— Посуду моет? Убирает? Супы варит?

— Да нет, он это не любит, только когда с детьми сидит.

Голос у Катерины все такой же спелый и напевный, но теперь в нем появилось чуть больше веселого недоумения. Она что, не врубается, что это засада?

Я представляю себе ее мужа сидящего с детьми, которым три и пять. А что, если все это правда? У старшего следы от ветрянки, младший катался на велосипеде и свез локоть, а ее муж в синих кроксах и оранжевой тенниске из «Гольфа». Внезапно я вижу все это так четко, что понимаю: теперь я вполне могу уничтожить если не всю жизнь Катерины, то хотя бы один этот день. Я могу сказать ей что-то такое, что превратит его в день, когда она поняла, что вряд ли все изменится к лучшему, что белая лава лишь по случайности еще не залила их миленькую квартирку, но она подступает.

Но почему-то я молчу. Мне хочется лишь сберечь то, что я увидела, не для нее — для себя, чтобы и впредь вглядываться в эту чужую жизнь, как в стеклянный шар с падающим внутри снегом, — брать в руки и разглядывать… Мне нужно еще немного времени, чтобы это запомнить, я не могу сейчас бросить трубку.

— Алло, алло, вы на линии? Вас не слышно.

— Да, да, я здесь. Я вас внимательно слушаю, Катерина. Расскажите, пожалуйста, о скидках, предоставляемых компанией «Клик»

* * *

Компания «Клик» предоставляет своим клиентам ошеломительный выбор возможностей. Благодаря высоким технологиям, разработанным ее ведущими специалистами, мы получаем тысячи бесплатных минут связи! Теперь у нас достаточно времени, чтобы доставить радость своим близким.

Иногда некоторые из абонентов компании «Клик» находят в своем почтовом ящике открытку. «Приглашение» — написано на плотном бумажном квадратике. Мы разворачиваем открытку и читаем:

Вы приглашены на праздничное представление, которое состоится такого-то числа, такого-то месяца на городском стадионе.

Ниже время и дата.

Почему-то мы не выкидываем странную открытку. Нам вдруг становится интересно, кто еще будет там, на празднике.

Скамьи на стадионе разогреты закатным солнцем и пахнут масляной краской. Места мало-помалу заполняются. Мы разглядываем приходящих, пытаясь понять, что у нас с ними общего. Почему все-таки нас сюда позвали? «Мы не воевали — думаем мы, — мы не спасали сирот и не чинили ядерный реактор, мы не заслуженные пенсионеры, не учителя года и не почетные доноры». Но постепенно откуда-то мы начинаем догадываться, что объединяет всех приглашенных. «Здесь собраны все, кого долго и тайно любили», — произносит наконец кто-то.

«Ну, надо же, как интересно! — мы смущенно поглядываем друг на друга. — А мы-то и не знали, нам никто ничего не сказал! Мы даже не представляем себе, кто бы это мог быть! Но до чего же удивительно, говорим мы друг другу, — нет, вы только подумайте, все эти годы кто-то смотрел на нас, представлял нас в своих мечтах, мысленно писал нам письма…» «Тише, тише — говорит кто-то. — Смотрите, начинается».

За окном уже утро. Я встаю с табуретки. Пора начинать день. Умываться, готовить завтрак, любить Фиру Кицис.

Когда я прохожу мимо ее комнаты, то вижу, что она уже не спит. Она стоит у кульмана и чертит. Я успеваю увидеть, как она шевелит губами, склонившись над лекалом, и выглядит это так, словно она, улыбаясь, шепчет что-то в большое розовое ухо.

Поедание чайной заварки, несомненно, самое страшное извращение из всех, изобретенных человечеством. Поэтому вот вам рецепт. Чай заваривается прямо в чашке. Сахар добавляется обязательно, (как минимум одна ложка, но лучше две). Когда чай выпит, просто убедитесь, что никто вас не видит и быстро съешьте сладкие чаинки. Потом почистите зубы, прополощите рот, посадите во дворе куст сирени, оплатите учебу сиротам, организуйте сеть бесплатных столовых, выслушайте соседку, когда она пересказывает передачу «Пусть говорят» и идите спать. Сегодняшняя порция заварки искуплена.

Сноски

1

В рассказе использовано стихотворение Дмитрия Блынского «Солнышко».

Content

Новая чайная книга (сборник)

В контакте

Любить Фиру Кицис

Сноски