Ричард Барбер

СВЯТОЙ ГРААЛЬ

Во власти священной тайны

*

Richard BARBER

THE HOLY GRAIL

Imagination and Belief

© Richard Barber, 2004.

The moral right of the author has been asserted.

© Перевод. С. Голова, А. Голов, 2006

© Издание на русском языке. Оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2006

Посвящается Хелен

К ИМЕНАМ

Написание и произношение имен персонажей из окружения короля Артура в романах о Граале в этой книге унифицировано, несмотря на то что это приводит к некоторым несовпадениям в контексте романов, созданных на других языках. Единственным исключением является имя Персеваль, которое особенно часто претерпевает изменения в различных пересказах и версиях легенд о Граале. Я отдаю предпочтение произношению Парцифаль и Персеваль, что объясняется практикой, сложившейся в связи с немецкими средневековыми романами и позднейшими версиями. Вариант Парсифаль употребляется обычно в связи с интерпретацией образа этого персонажа у Рихарда Вагнера.

ВВЕДЕНИЕ

Эта книга — повествование о путешествии, начинающемся на территории, которая в наши дни может показаться удивительной, очень, очень далекой. Подумать только, сколько современных авторов начинают свое заведомо фантастическое творение с такого пролога:

«Благородная книга о Граале начинается с посвящения: «во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Эти Три Лица составляют Единую Сущность; Сущностью этой является Бог, ибо именно от Бога исходит благородная история о Граале, и всем тем, кто внемлет ей, подобает быть весьма внимательными и забыть о своей низости и недостоинстве, ибо те, кто внимают ей всем сердцем, найдут ее весьма поучительной…»

Грааль — таинственный и пугающе-загадочный образ, выходящий за пределы привычной фантазии и духовности, образ, который на протяжении восьми последних веков воплощал собой недостижимый идеал в литературе Запада. Предлагаемая книга — это попытка проследить и сопоставить все то, что нам известно о Граале: он во всех своих ипостасях есть плод творческого, созидающего воображения, но при этом — нечто особенное, претендующее на роль высочайших религиозных святынь и духовного опыта.

Хотя Грааль на протяжении ряда веков и пребывал в забвении и пренебрежении, он воскрес и вернулся вновь, став особо привлекательным для художников и литераторов. Возникнув в виде сакрального христианского символа, он претерпел эволюцию, воплощаясь во множестве различных форм.

Эта тема привлекает самое пристальное внимание любителей исторических загадок, а также последователей эзотерических и мистических учений. Это связано в первую очередь с тем, что мы пока не можем ответить на вопрос: «Что же такое Святой Грааль?» Самый первый автор, упоминающий этот загадочный термин и, возможно, являющийся создателем самой идеи Грааля, сводит свою историю к несколько иному вопросу: «Ради чего нужен Грааль?» — а поскольку он так и не смог ответить, вопрос этот продолжает задаваться вновь и вновь. Первоначальный мистический и непостижимый Грааль возымел неожиданный отклик: за очень небольшой промежуток времени более полудюжины выдающихся писателей своей эпохи приложили руку к компилятивным переработкам уже существующих историй о Граале или созданию новых. В процессе этого возникла новая художественная форма — роман в прозе, который спустя много веков превратился в роман-новеллу современного типа. Но, поскольку существо дела этим не исчерпывалось, оказалось, что концепция Грааля явилась неожиданным предметом позднейших богословских дебатов, и притом — не чем-то далеким и неконкретным, а возникшим на основе самого драматически экспрессивного события, очевидцами какого только могли стать простые люди той эпохи — простые христиане. И благодаря этому причудливому смешению поэтического воображения и религиозной веры появились страницы, по экспрессивности и насыщенности являющиеся достойными соперниками заключительных сцен дантовского «Рая» и трансцендентного финала «Фауста» Гете.

Все это — крайне масштабные темы и вопросы исключительной важности. Итак, с чего же нам начать наши поиски Святого Грааля? Если говорить о конкретных материальных предметах, первое свидетельство о Граале мы обнаружили на страницах одного средневекового манускрипта. Этот объект оказался для нас настолько непонятным, что нам пришлось описать его основные признаки, как если бы это был некий древний артефакт, найденный в археологическом раскопе. Общее, что сближает манускрипт с современной книгой, — это его материальная структура. Он тоже состоит из отдельных частей, соединенных воедино аналогичным образом, но во всем остальном не имеет ничего общего с нашими книгами. Манускрипты писались от руки на пергаменте — тонко выделанной коже коров или телят, которая перед тем, как попасть в руки переписчика, подвергалась долгой и тщательной выделке. Переписчики, писавшие его, использовали особый почерк, который неподготовленный читатель сегодня практически не в состоянии прочесть, за исключением специалистов. Одна из главных трудностей связана с тем, что писцы часто пользовались всевозможными сокращениями. Это было обусловлено тем, что переписка книг представляла собой исключительно длительный и трудоемкий процесс, и сокращения позволяли экономить время[1]. Нам крайне редко удавалось получить оригинальную рукопись средневекового манускрипта, и его переписка неизбежно влекла за собой возникновение мелких, а порой и крайне существенных ошибок и описок Таким образом, тексты, с которыми мы работали, дошли до нас через третьи, а то и четвертые руки. Все это приходилось отслеживать и выявлять терпеливым редакторам при подготовке текста к современному изданию. А если то, что стремился поведать средневековый автор, хотели сделать доступными для сколько-нибудь широкой публики, а не только узкой кучки специалистов, текст приходилось переводить.

Средневековые романы и книги о Граале варьируются от лапидарно-элегантно простых до сложнейших поэм, обладающих такой степенью семантико-синтаксической анархии, которой мог бы гордиться сам Джеймс Джойс. К тому же важно учитывать дистанцию времени — своего рода слои веков, накладывающиеся на нашу способность непосредственно воспринимать первоначальный замысел автора.

Более того, манускрипты представляли собой достаточно хрупкие объекты, подверженные гибели в результате пожара и наводнения, червей, мышей и человеческого фактора. Еще в конце эпохи Средневековья библиотечные каталоги пестрели упоминаниями об испорченных манускриптах, написанных шрифтом, который никто не мог прочесть. А в эпоху Реформации и в смутные годы Великой Французской революции были полностью уничтожены целые монастырские библиотеки. В Англии Джон Обри, известный антиквар XVII в., сетовал об утрате манускриптов из библиотеки аббатства Малмсбери, находившегося неподалеку от его имения: «Во дни моего деда клочки манускриптов порхали здесь, как бабочки». Целые куски старинных рукописей использовались в качестве затычек для пивных бочек, обложек новых книг и обертки для перчаток, на производстве которых специализировались жители ближайшего городка. В любой дискуссии о корпусе средневековой литературы неизбежно возникал вопрос о том, что же именно было утрачено. Эта тема еще более усугублялась особым уважением к традициям, бытовавшим в Средние века: дело в том, что все оригинальное и новое вызывало подозрения, и писатели часто выдавали свои собственные сочинения за творения авторов более раннего времени, которые часто были плодом их собственного воображения, как и те тексты, на которые они ссылались. В конце концов, возможно, что мы потеряли не так-то уж много. Существуют общеизвестные примеры, например, труд великого греческого философа Аристотеля о комедии, пандан его сохранившейся книге о трагедии. Мнимое уничтожение уникального (единственного!) экземпляра книги, посвященной комедии, лежит в основе сюжета книги Умберто Эко «Имя Розы». Но при всем невообразимом хаосе, царившем в аббатстве Малмсбери в дни Джона Обри, мы все же можем идентифицировать двадцать пять манускриптов, происходящих из этого аббатства. К тому же из двух дюжин текстов, перечисленных гостем, побывавшим в Малмсбери незадолго до начала трагических коллизий Реформации, почти все сохранились в копиях где-нибудь в других местах.

Действительно, один ученый, посвятивший специальное исследование утраченной литературе средневековой Англии, пришел к выводу, что «в средневековый период истории Англии по трем главным материям романов было утрачено весьма немногое»[2]. Таким образом, сколь далекими от нас ни казались бы оригинальные тексты, нам следует воздерживаться от утверждений, что ответ на все вопросы, затронутые Граалем, находился в некоем утраченном манускрипте.

Следующая трудность заключается в том, что даже если нам удастся вплотную приблизиться к пониманию средневековых оригиналов после того, как они изданы и переведены, мы должны понять те умонастроения и культурный фон, который породил их. Французские историки давно специализируются на изучении менталитета эпохи, вот и нам надо по крайней мере попытаться составить хотя бы общее представление об этом, если мы хотим приблизиться к пониманию вышеназванных средневековых текстов в надежде понять и осмыслить те движущие силы, которые стоят за ними.

К счастью, мы имеем возможность рассмотреть несколько дюжин романов, написанных в очень краткий промежуток времени. Благодаря этому мы сможем определить некоторые аспекты общества, для которого они были созданы.

Исторический момент, связанный с созданием и воссозданием Грааля, — это конец XII в. и первая половина XIII в., примерно с 1190 по 1240 г. Упоминаемые нами истории и романы были написаны для нового общественного класса — рыцарей, воинов, могущество и богатства которых зависели от величины землевладений, которые они получали за свою ратную службу. Писатели той эпохи, горевшие желанием доставить удовольствие своей аудитории, буквально только что разработали новые литературные формы, более всего соответствующие конкретике романов, и выдвинули новый круг идей, целью которых было создание рыцарской культуры. Церковь также рассматривала новый жанр как средство укрепления своего влияния на этот могущественный и потенциально взрывоопасный класс, и начала создавать религиозную версию этих вполне секулярных идеалов. Кроме того, мы можем добавить, что эти идеи привнесли ранее неизвестный уровень политической стабильности и экономического процветания, который позволял рыцарям наслаждаться мирным достатком и даже роскошью. Таков был тот социальный фон, на котором сочетание литературного вымысла и религиозных идей сделало возможным появление легенд о Граале.

Существовал и еще один элемент, который легко упустить из виду, а именно — визуально-изобразительная культура той эпохи. Здесь мы действительно видим обширные и невосполнимые потери, особенно громадные по сравнению с обилием сохранившихся литературных памятников. В самом деле, многие сотни церквей, некогда сплошь расписанных искусными фресками на библейские сюжеты, давно утратили свое первозданное убранство. Великолепные средневековые витражи сохранились в очень немногих храмах, и только мозаики, вещь весьма редкая в Западной Европе, сумели сравнительно неплохо выдержать разрушительную поступь времени.

Эти памятники изобразительного искусства были составной частью общих знаний и культуры того периода, будучи для подавляющего большинства людей главным средством знакомства с Библией. Те, кто неплохо владел латынью, более или менее понимали содержание библейских текстов, читавшихся в церквях во время служб, но самостоятельное чтение Библии простым человеком, не являвшимся членом какого-либо религиозного ордена или хотя бы клириком, всегда давало повод заподозрить его в ереси. Церковь властно удерживала в своих руках право на истолкование Священного Писания, и поэтому всевозможные визуальные образы были в известном смысле одним из основных средств проповеди Благой Вести, которую Церковь стремилась распространить. Эти изображения служили своего рода наглядными пособиями для проповедников и визуальными наставлениями для простых верующих. Об особой важности таких изображений мы поговорим ниже, в контексте романов о Граале.

Сказанное — всего лишь краткий и упрощенный обзор крайне сложного взаимодействия факторов обучения, богословия и творчества. Серьезную трудность и неопределенность представляет даже вопрос о том, как правильно читать рассматриваемые тексты. Являлись ли сами поэты, их авторы, филологами-эрудитами, работавшими с оглядкой на своих коллег и оттачивавшими отдельные аспекты классической учености, унаследованные ими от древнегреческих и древнеримских авторов? Или же нам следует воспринимать их писания за чистую монету, как тексты, адресованные неискушенной аудитории, которой попросту невдомек всевозможные стилистические изыски? Если же этим текстам априорно была присуща простота, то позднейшие романы о Граале могут быть поняты лишь в том случае, если мы обратимся к обзору современного им средневекового христианского богословия — предмета самого по себе сложного и утонченного и притом совершенно необходимого для понимания сути того, чем стала со временем тема Грааля и чем она могла быть[3].

Итак, фон возникновения романов о Граале — это время появления важных изменений в обществе, в котором превыше всего ценились традиции, то есть момент, волнующий и захватывающий с точки зрения обилия новых идей, новых художественных форм и новой социально-идеологической культуры. Грааль, помимо всего прочего, отражает жаркие дебаты вокруг основополагающих таинств христианской веры, а само его появление очень и очень многим обязано теневой пограничной полосе между воображением и верой — факторами, оказавшими определяющее влияние на его развитие. Грааль никогда не укладывался и не вписывался ни в какую ортодоксальную идеологическую или религиозную схему, порождая вопросы и противоречия, которые представляются нам откровенно странными. К примеру, каким образом средневековые романы могли вторгнуться в сферу средневековой религиозности? Как смели секулярные авторы писать и рассуждать о высших таинствах Церкви? Наконец, почему, хотя Церковь в эпоху Средневековья никогда официально не признавала статус историй о Граале, сам Грааль тем не менее сделался важнейшим религиозным образом-символом, но — только не для клира и людей, принадлежащих лону Церкви? Откуда возникла аура возвышенности, неизменно окружавшая Грааль?

Если история Грааля — не более чем захватывающее сочетание ряда факторов, оформившееся к началу XIII в., это само по себе весьма интересно. Однако его история на этом не закончилась. Более того, истории и романы о Граале с жадностью читались и передавались из уст в уста на протяжении двух последующих веков, пока религиозная концепция, лежащая в их основе, не трансформировалась в резкие и непримиримые противоречия эпохи Реформации. В XVIII в. ученые и эрудиты начали проявлять жадный интерес к литературному прошлому, и в результате вскоре были заново открыты обширные слои средневековых романов. В начале XIX в. Грааль обрел немало новых поклонников, которые пересмотрели свой взгляд на него и трансформировали в образы, созвучные той эпохе. А когда литературная критика и история литературы стали самостоятельными научными дисциплинами, мы пережили период одержимости жаждой постижения истоков возникновения легенд о Граале. Сложилась другая крайность: новые мистики конца XIX–XX вв. приняли Грааль очень близко к сердцу и нафантазировали себе новый Грааль, символ этакой западной духовной нирваны, всеобъемлющий и по большей части неверно воспринятый. Эти тенденции идут параллельно популярному образу Грааля, встречающемуся в журналистике, где он стал одним из самых излюбленных и расхожих выражений. Но что конкретно он означает? И наконец, почему сегодня, в XXI в., мы не в состоянии разгадать эту тайну далекого минувшего? Многие из нас не стремятся найти ответы на загадки истории, а склонны рассматривать их как своего рода секреты, скрытые от нас неким всеобъемлющим заговором, к которому необходимо подобрать ключи. Природу подобной игры воображения удобнее всего постичь, если понять, как подобрать ключи к этим секретам, опираясь на весьма скудные, но поражающие воображение факты.

Наконец, после обзора всех этих многообразных аватар[4]Грааля вернемся к идеалу. Даже если бы нам удалось проследить те пути, по которым шла эволюция идеи Грааля, сам Грааль всегда являет себя как нечто выходящее за рамки обыкновенного материального мира. И какие бы формы и образы мы ему ни приписывали, Святой Грааль всегда предлагает нам, по крайней мере — в воображении, возможность и путь к совершенству.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СОТВОРЕНИЕ ГРААЛЯ

Авторы и тексты

«Загадки Грааля… открывают перед современным читателем множество иллюзий и искушений: через посредство сложного переплетения света и тени попытаться реконструировать и приблизиться к тому у что может оказаться первичным мифом; или же приписать автору — во имя символизма, такого услужливого и гибкого, — сокровенные намерения, не имеющие ничего общего с действительностью, а то и прямо противоречащие ей. Это не значит, что в тексте не присутствуют глубинные значения и измерения, но, прежде чем попытаться проникнуть в эти сокровенные глубины и поддаться соблазну бесконтрольной экзегезы, мы должны досконально изучить текст, тщательно проанализировать его, ничего не привнося и ничего не опуская и решительно отказавшись от каких бы то ни было искажений во имя предвзятой или излишне поспешной трактовки. Короче, мы должны быть уверены, что понимаем его правильно».

Жан Фраппье

«В рамках данной конкретной истории любой персонаж или место есть не более и не менее, как то самое, чем показывает его нам история».

К. С. Льюис

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ФАНТАЗИИ О ГРААЛЕ:

КРЕТЬЕН ДЕ ТРУА

В комнате сидит человек и что-то пишет[5]. Мы не можем хорошо рассмотреть комнату и не знаем, где она находится: в частном ли доме, в монастыре или замке? Видимо, это где-то на северо-востоке Франции. Возможно, ему кто-то диктует, не исключено, что он трудится один. Перед ним — пергамент из хорошо выделанной овечьей кожи, чернильница с буровато-черными чернилами, сделанными из чернильных орешков[6], и перо, вероятнее всего — гусиное. С помощью всех этих принадлежностей человек что-то пишет, по-видимому — историю в новой манере, которую некоторые называют романом. По-французски оно также звучит роман, что означает «история, рассказанная на языке романс», который в те времена был разговорным языком повседневной жизни, в отличие от латыни — официального языка юриспруденции и образованных людей. Это плод фантазии, воображения, так называемый конт, или занимательная история. Придумывание подобных историй — одно из древнейших достижений человека, один из наиболее заметных шагов вверх по ступеням эволюции. Эти истории некогда носили магический, сакральный характер; они как бы вплетались в ткань уже известных событий и преданий минувшего, но в рассматриваемую эпоху о них словно вспомнили и вернули к жизни. Правда, теперь эти порождения фантазии стали записывать сразу же после того, как авторы слагали их. Произошло это не теперь, а в эпоху расцвета цивилизаций Греции и Рима. В Восточной, Византийской, империи существовало немало авторов подобных романов[7], и для них было привычным делом сочинять такие тексты и сразу же переносить их на бумагу. Но написать историю означает надеяться, что ее прочтут, возможно — вслух, более вероятно — про себя. Фраза «слушать и читать» широко использовалась авторами того времени, которые при этом подразумевали, что их аудитория может воспринимать их творения и тем и другим образом. Читатель видел на странице текст истории, слушатель мог только слышать; изменения интонации заменяли миниатюры, буквицы и членение текста. Публичные чтения вслух мирно соседствовали с этим индивидуальным чтением. Так, Уильям Малмсберийский[8] рассказывает, что граф Роберт Глостерский использовал часы отдыха для чтения или слушал, как ему читали вслух[9].

Рассказчик историй, стремясь воспламенить воображение, мог полагаться только на собственную память. Поэтому вполне возможно, что в комнате, в которую мы заглянули, есть и другая книга или даже несколько книг. Писатель мог либо переписывать одну из них, или, если книг было много, время от времени открывать то ту, то другую и читать по нескольку строк, прежде чем вновь взяться за перо. И в том, и в другом случае его труд вызывал в памяти не только слышанные автором истории, но и другие письменные источники. Он мог вкратце набросать конспект событий своей истории или же просто положиться на свое мастерство и искусство импровизации.

Настало время назвать имя нашего загадочного незнакомца. Это — Кретьен де Труа, поэт и, по-видимому, уроженец города того же названия (Труа) во Франции. Время, в котором происходит действие нашей сцены, — самый конец XII в. Мы можем лишь строить догадки о возрасте Кретьена; скорее всего ему сейчас между сорока и шестьюдесятью. Труд, лежащий перед ним, он озаглавил «Повесть о Граале». Это тот самый труд, с которого начинается наша история поисков Грааля.

О самом Кретьене нам известно очень мало, даже меньше, чем о его произведениях, и хотя в своих творениях он упоминает отдельные детали своей литературной карьеры, это не несет в себе никакой сколько-нибудь существенной информации о его личности. Туманным и непонятным представляется даже его прозвище «Li Gois»[10], приводимое в одной из поэм. Посвящения на его творениях свидетельствуют, что де Труа скитался между дворами владетельных персон северо-восточной Франции и Фландрии, и дают хотя бы скудное представление о его странствиях в пространстве и времени. Так, считается, что один из своих романов Кретьен написал специально для графини Марии Шампанской[11] перед ее свадьбой в 1159 г.; самые яркие его впечатления связаны с жизнью именно при ее дворе. Последнее его произведение было написано для Филиппа, графа Фландрского, и, по всей видимости, было начато еще тогда, когда Филипп в 1191 г. находился в Крестовом походе. В его историях или, лучше сказать, «романах» можно усмотреть следы его знакомства с Англией, а один из его романов был написан для англо-норманнского двора короля Генриха II[12].

Кстати, Кретьен сам сообщает, что занимался переводами творений Овидия и, судя по этому, был хорошо образованным человеком. Он, по-видимому, знал творчество поэтов-классиков, и притом — весьма основательно, что еще какой-нибудь век назад было делом совершено немыслимым. Итак, Кретьен создавал свои творения в мире, исполненном интеллектуального напряжения, новых идей и вновь обретенных идеалов[13]. Трудно сказать, в какой мере он был причастен к второму открытию классической литературы и философии в школах Парижа. Конечно, Кретьена вполне можно читать как мастера иронии, искусно маскирующего свое истинное мнение, но, на мой взгляд, это мнение не соответствует самому предмету его произведений. Кретьен был не членом некоего узкого кружка избранных, а хронистом мира идей вновь нарождавшегося класса рыцарей, коему он воспевал хвалу и в известной мере был создателем его идеалов и идеологии. Он превозносил мирную героику рыцарства, подвиги на турнирах, а не на полях брани. Это являло собой резкий контраст распространенным в ту эпоху песням в жанре chansons de geste (песни о подвигах и деяниях), темой которых была война, все равно — с сарацинами или с соседом по феодальному поместью. Chansons de geste были порождением анархии и раздробленности века минувшего и выполняли важную политическую функцию: они восхваляли и прославляли великих баронов как защитников христианства, особо подчеркивая их статус могущественных вассалов, которых король любой ценой стремится удержать в повиновении.

Новизна самих сюжетов романов дополняется новаторским творческим методом Кретьена. Его излюбленным предметом исследования является любовь во всех ее проявлениях. И даже когда Кретьен заявляет, что ему чужда самая великая из всех любовных историй — повесть о Тристане и Изольде[14], ибо она не укладывается в рамки благочестивой морали, и оставляет неоконченной историю любви Ланселота и Гвиневры[15], поскольку сомневается в ее моральных качествах, он с редким искусством описывает отношения между любящим и его возлюбленной и, в частности, проявляет удивительное понимание всех оттенков эмоций, выраженное в монологах влюбленного, когда он остается один. Сквозная нить всех его историй — развитие отношений или логика эволюции характера, а чудеса и приключения, встречающиеся на этом пути, — всего лишь несложные средства придать истории побольше динамизма и удержать внимание аудитории.

Что до чудес и приключений, то их у Кретьена более чем достаточно. Если психологизм в изображении характеров он мог унаследовать благодаря внимательному чтению поэтов-классиков, а замки и дворцы служили отражением и антуражем современного ему мира, в повестях Кретьена присутствует и другая составляющая. После завоевания Англии норманнами его произведения были первым политическим контактом между латинским миром и кельтскими княжествами, еще сохранявшими независимость. В конце XI в. норманны прорвались за древнюю разделительную границу между землями кельтов и саксов, которая оставалась примерно неизменной на протяжении пяти веков, и захватили обширные земельные владения в Южном Уэльсе. Во времена Кретьена они проникли даже в Ирландию. В Уэльсе они вступили в контакт с местными лордами-землевладельцами и стали заключать браки с их потомками. Так был установлен мост между двумя культурами. От кельтского прошлого дошли легенды и предания о чудесах удивительных, героических времен. Норманнские лорды, потомки викингов, никогда прежде не слышали подобных чудесных историй и, естественно, не могли быть их создателями. И всего через несколько десятилетий эти легенды, неведомо как и благодаря чему, получили широкую известность в самой Британии и на континенте. Такие туманные фигуры, как Бледри, или Бледерик, считавшийся переводчиком этих историй, упорно ускользают из поля нашего зрения, как только мы пытаемся приблизиться к ним, и нам остается только проследить пути распространения нового стиля сочинения историй, которые проникли в Италию и на Сицилию менее чем столетие спустя после вторжения норманнов в Англию.

Над порталом кафедрального собора в Модене (Италия) расположен старинный фриз, в надписи на котором упоминаются имена короля Артура и его рыцарей. Фриз этот датируется первой или второй четвертью XII в. В кафедральном соборе в Отранто сохранилась напольная мозаика примерно того же времени, на которой изображен король Артур верхом на козле[16]. Кроме того, существует старинная народная легенда, записанная еще в конце XII в., согласно которой Артур[17] вовсе не умер, а жив и поныне, скрываясь в недрах горы Этна.

Эти предания и легенды также были неотъемлемой составной частью интеллектуального мира Кретьена, однако являли собой всего лишь один из его элементов. Фактически они были даже наименее интересной частью материалов, которые он использовал в своей работе. Кретьен твердо стоял обеими ногами в реальном мире. Как мы знаем, в фокусе его внимания было реалистическое изображение характеров персонажей и изучение любви во всех ее проявлениях. Во всех его романах, за исключением, пожалуй, последнего, в качестве центральных персонажей обязательно присутствуют герой и героиня. Главная тема всех его историй — развитие любви, все перипетии которой Кретьен анализирует в монологах, описывающих чувства и настроения героев. Действительно, в одном из них он создает ситуацию, когда героиня ведет воображаемый диспут со своим возлюбленным, чтобы определить ее эмоциональное состояние. Так, в романе «Ивейн»[18] Лодина[19] ведет спор с отсутствующим героем, который является убийцей ее супруга, пытаясь доказать, что он намеренно причинил ей горе и потому недостоин ее любви. Подобная коллизия — ключевая для искусства Кретьена. Он относит действие своих историй к давно минувшим временам, но при всем том они оказываются вполне достоверным отражением придворной жизни его собственной эпохи. Все эти истории, за исключением раннего романа «Клижес», вписаны в контекст реалий жизни при дворе короля Артура. Впрочем, аллюзия на двор Артура есть и в «Клижесе», где впервые в литературе появляется Персеваль, которого мы вскоре встретим как героя романа Кретьена о Граале[20].

Главное занятие при этом дворе — это, разумеется, не рутинная служба королю, а крупномасштабные придворные забавы, в частности турниры[21]. Из исторических источников нам известно, что рыцарские турниры, ранее бывшие своего рода имитацией боевых поединков, тренировками в реальных условиях, в хронотопе, в котором жил и творил Кретьен, превратились в особую формализованную условность. Точно так же и сама война, как одно из занятий королевского двора, не фигурирует в его историях, за исключением малозначительных и случайных эпизодов. Даже один из наиболее невероятных элементов в подвигах его героев, идея о скитаниях по свету в поисках приключений, имеет документальное подтверждение в реальной жизни. Норманнский рыцарь, оказавшийся в Византии вместе с участниками Первого Крестового похода[22], рассказывает императору Византии о том, что «на перекрестке дорог в той стране, где я родился, стоит древний жертвенник Он предназначен тому, кто жаждет вступить в поединок с незнакомцем. Там, перед жертвенником, он возносит к Богу молитвы о помощи и там. остается в ожидании человека, который дерзнет принять его вызов. Я сам провел немало часов на том перекрестке, ожидая мужа, что решится вступить в бой со мной, но ни один так и не отважился на это».

Но при всем реализме Кретьена ему был необходим материал, позволяющий облечь его идеалы в наряд, соответствующий времени, в котором они могли реально иметь место. Те истории о короле Артуре, которые могли быть известны ему, оказались тесно связаны с миром магических приключений. Эти истории развиваются среди любовных перипетий героев и героических побед на турнирах. Реальный странствующий рыцарь наверняка скучал в паузах между турнирами. Наиболее близкий аналог подобных героев — Уильям Маршал, автобиография которого подробно описывает его рыцарскую карьеру. Свои подвиги и деяния он часто описывает скорее в юмористической, нежели романтической манере. Кретьен ищет спасения от подобных прозаических реалий рыцарской жизни в часто перемежающихся фантастических эпизодах, придающих его историям мистическое напряжение и повествовательную динамику — качество, определяемое формулами «итак, сегодня мы прочтем» и «продолжим в следующий раз» и начисто отсутствующее в chansons de geste с их бесконечными битвами, батальными сценами и раздорами из-за феодальных прав. Например, в том же «Ивейне» герой клянется спасти девушку, которую несправедливо обвиняют в мнимом преступлении и собираются сжечь на костре на следующий день. Он проводит беспокойную ночь в чьем-то доме, а утром просыпается от воплей хозяина, который призывает на помощь, ибо некий великан угрожает похитить его дочь. Ивейн не может отказать ему, хотя и сетует, что из-за этого проклятого великана он может не успеть спасти ту девушку, как обещал. Кретьен искусно изобретает это препятствие, благодаря которому читатели и слушатели, затаив дыхание, ждут, переживая, — сумеет ли Ивейн убить гиганта и успеть на помощь девушке. В романе «Эрек и Энида» герой, отправляясь на поиски приключений, берет с собой свою жену и принуждает ее дать обет молчания. Однако настает момент, когда жена видит, что Эреку угрожает враг, которою тот не замечает. Эмоциональное напряжение здесь создается необходимостью выбора между решением нарушить клятву и спасти мужа или сохранить верность клятве и тем самым обречь супруга на верную смерть. Или взять другой знаменитый пример из романа «Ланселот, или Рыцарь повозки», написанный ок. 1175–1197 гг. Когда Ланселот, один из рыцарей Круглого Стола, лишается коня, спеша верхом на помощь Гвиневре, и видит некую проезжающую мимо повозку, перед ним встает та же дилемма: подобает ли ему, к своему стыду, продолжить путь в этой повозке, на которой возят рыцарей, осужденных на казнь, или же он должен гордо стоять на месте, рискуя опоздать и не успеть спасти Гвиневру?

Но какова же была та публика, которую так стремился держать в постоянном напряжении Кретьен? У нас нет точных сведений о том, кем были его поклонники, и мы не можем сказать наверняка, читались ли его творения вслух или просто про себя и в одиночку, подобно тому как читаем сегодня мы. Дело в том, что его творчество находится на линии водораздела между преимущественно изустной культурой, в русле которой истории лишь изредка записывались на страницах манускриптов, и новым миром, в котором письменное слово становилось нормальным способом и средством общения между автором и его публикой. Вполне резонно предположить, что chansons de geste исполнялись публично и вслух, да и любое повествование с целым рядом кульминационных моментов типа тех, о которых мы уже говорили, вероятнее всего, исполнялось в ситуации, предполагавшей чтение вслух, а не про себя. Это, а также излюбленная тематика Кретьена говорят в пользу того, что его публикой были именно рыцари, не слишком образованные, но и не начисто лишенные связи с интеллектуальным миром. Мнение о том, что Кретьен адресовал свои создания образованным клирикам и ученым и что это наложило особый отпечаток на стилистику его повестей, представляется нам менее вероятным. В отличие от трактата об искусстве куртуазной любви, созданного Андреасом Капелланом[23], — трактата, который был современником любовных романов Кретьена и который можно считать замаскированным экзерсисом по философской аргументации, по всей вероятности, принадлежащим перу одного из преподавателей Парижского университета, я считаю, что произведения Кретьена следует принимать за чистую монету — именно так, как они написаны. За исключением нескольких галантных реверансов перед своим очередным патроном, он не писал специально для посвященных и не участвовал ни в каких пропагандистских кампаниях.

«Повесть о Граале» — это собственная фраза самого Кретьена, приводимая в прологе к поэме, — оказалась его последним романом, который остался неоконченным после его смерти. Этот роман известен также по имени его главного героя, Персеваля. Это название дали ему два первых переписчика.

Для Кретьена это было новым отступлением от привычной практики, поскольку его тема — это не обычная история о любви, а повесть о развитии рыцарского характера. Название, которое он выбрал, как, впрочем, и название романа о Ланселоте[24], не обязательно указывает на тему истории, а лишь называет ту сюжетную ось, на которой вертится вся интрига истории. Здесь можно вспомнить Макгуффина Хичкока. Для Ланселота этим моментом истины явилась повозка, в которую он медлит сесть, выказывая себя далеким от совершенства любовником, ибо он ставит свою честь выше долга любви. Для Персеваля это Грааль, о котором он так и не решается спросить, выказав себя далеко не идеальным рыцарем, потому что следует наставлениям в полученном им письме, а не велению духа и являет собой персонажа, не заслуживающего симпатии.

История Персеваля начинается в мире, изолированном от куртуазной придворной жизни и законов рыцарства. Его мать, потеряв мужа и старших сыновей, влекомых страстью к рыцарской славе, сделала все, что в ее силах, чтобы уберечь Персеваля от подобной судьбы. Но однажды, охотясь в лесу, Персеваль впервые в жизни встретил рыцарей. Ошеломленный, он принял их за ангелов и, вне себя от растерянности, спросил их предводителя: «Ты — Бог?» Они поспешно рассеяли его заблуждения на сей счет и поведали кое-что о рыцарстве. Персеваля тут же обуял восторг, и он преисполнился решимости сделаться рыцарем. Несмотря на все мольбы матери, он отправляется на поиски короля Артура, чтобы принять от него посвящение в рыцари. Мать Персеваля дает ему всевозможные советы о хороших манерах и об обращении с дамами, а также краткие наставления в вере. Большинство из этих наставлений, как показали его дальнейшие приключения, он толком не понял и недооценил, но Кретьен использует эту сцену, чтобы подчеркнуть тот факт, что Персеваль начал свою карьеру рыцаря, будучи практически абсолютно невежественным. Он — по сути дела, дитя природы, но его собственная природа такова, что он, можно сказать, предопределен для великих рыцарских подвигов.

Правда, поначалу у него все складывается как нельзя хуже. Он находит в шатре девушку, обманным путем похищает у нее поцелуй, забирает на память ее кольцо, а затем бросает ее наедине с разъяренным возлюбленным. Когда же Персеваль появляется при дворе короля Артура, над ним издевательски насмехается Кэй-сенешаль[25], да и сам король не спешит удержать и вернуть его после того, как он отказывается ждать посвящения в рыцари. Вместо этого Персеваль отправляется на поиски рыцаря, который только что похитил кубок королевы и изысканный красный доспех которого Персеваль жаждет заполучить. Он убивает рыцаря удачным ударом дротика, когда тот даже под угрозой отказывается отдать юному Персевалю свой доспех, и некий оруженосец, оказавшийся очевидцем их поединка, показывает Персевалю, как надлежит надевать доспех Оруженосец возвращается ко двору с посланием от Персеваля Кэю, в котором юноша обещает отомстить сенешалю[26] за насмешки, а сам Персеваль тем временем уезжает прочь, подальше от двора Артура.

В следующий раз Персеваль строго следует советам своей матери и с благодарностью принимает наставления убеленного сединами рыцаря по имени Горнеман, в замок которого он вскоре приезжает. Горнеман обучает юношу искусству владения рыцарским вооружением и находит в Персевале смышленого и исполнительного ученика. Персеваль принимает от своего хозяина-наставника посвящение в рыцари. Старик уговаривает его остаться и продолжить обучение, но Персеваль, достигнув желанной цели (посвящения в рыцари), покидает замок на следующее утро. Однако его путь лежит не домой, а к новым приключениям и, разумеется, поискам любви.

На пути Персевалю встречается полуразрушенный замок, хозяйкой которого оказывается прекрасная девушка по имени Бланшефлёр[27]. Она и ее изможденные слуги обороняют замок от посягательств ее назойливого поклонника, Кламадеуса Ильского, который прислал своего сенешаля, чтобы осадить ее замок. В полночь Бланшефлёр приходит к Персевалю, чтобы излить ему свою печаль и найти помощника. Они обнимаются и проводят ночь любви, а на следующее утро Персеваль прогоняет прочь ее врага — сенешаля. Злобный Кламадеус является, чтобы отомстить за унижение сенешаля, но тоже терпит поражение от Персеваля, и тот посылает его, как и сенешаля, к Артуру в качестве своего пленника. Но как только Персеваль спасает Бланшефлёр, он тотчас вспоминает о своей матери и заявляет, что должен тотчас отправиться к ней. Он успокаивает свою возлюбленную, пообещав ей сразу же вернуться, но, как это часто случается в романах, оказывается не в силах сдержать обещание.

Персеваль подъезжает к реке, которая настолько стремительна и глубока, что ему не удается перебраться на другой берег. Он замечает лодку, в которой сидят двое незнакомцев, один из которых ловит рыбу. Юный рыцарь спрашивает его, нет ли поблизости моста через реку, и рыбак отвечает:

«— Нет, о брат мой, слово чести. Нет, насколько я знаю, и лодки большей, чем та, в которой мы сидим, а она не выдержит и пятерых. Вы не сможете переправиться через реку верхом на коне, ибо на двадцать лиг[28] вверх и вниз по течению нет ни мели, ни моста, ни брода.

— Так скажите мне, ради бога, — проговорил юноша, — где мне найти хотя бы ночлег?

Рыбак отвечал:

— Мне думается, вам нужен не только ночлег. Что ж, я пущу вас переночевать. Поезжайте туда, по расселине в скалах, и, когда вы подниметесь на вершину, вы увидите прямо в долине перед собой мой дом. Он стоит поблизости от реки и по соседству с лесом.

Персеваль поднялся по скалам; но, взобравшись на вершину и оглядевшись по сторонам, он не увидел вокруг ничего, кроме земли и неба, и произнес:

— Для чего же я поднимался сюда? Что за дурацкий обман! Бог да накажет того, кто послал меня сюда! Как подробно он указал мне путь, говорил, что сразу увижу дом, как только взберусь на вершину! О рыбак, говоривший мне это, ты совершил самый бесчестный поступок, если хотел причинить мне зло».

Но вскоре в долине внизу юноша заметил верхушку башни. Отсюда и до Бейрута[29] вы нигде не найдете более стройной и притом возведенной в более дивном месте. Она была в плане квадратной, возведенной из серого камня, и по бокам ее высились еще две башни пониже. Дом хозяина стоял возле башни, а вокруг — покои поменьше. Юноша пустил коня по склону прямо к дому, проговорив, что тот, кто послал его этой дорогой, хорошо указал ему путь. Он больше не величал рыбака ни лжецом, ни бесчестным, ни плутом. Теперь он видел приют, где мог провести ночь. Он направился прямо к воротам; перед ними он увидел подъемный мост, который как раз был опущен. Персеваль проехал по мосту и въехал во двор. Четверю слуг вышли ему навстречу. Двое из них помогли ему спешиться и приняли из его рук оружие и доспехи; третий увел его коня и дал ему сена и вволю насыпал овса. Наконец, четвертый облачил его в чистую и совершенно новую мантию алого цвета. Затем они вчетвером отвели его в некий покой, где юноша оставался… покуда его не позвали явиться к господину, приславшему за ним двоих слуг. Вместе с ним Персеваль явился в зал, который оказался квадратным, и ширина его равнялась его длине. Посреди зала взор юноши увидел ложе, на котором сидел благообразный муж с седеющими власами. На голове у него красовалась соболья шапка, подбитая атласом цвета тутовых ягод. Точно таким же было и все его одеяние. Он сидел, опершись на локоть, а пред ним пылал громадный очаг, где лежали толстенные бревна. По сторонам очага возвышались четыре колонны. Вокруг очага могли свободно усесться четыре сотни мужей, и каждому бы досталось места вдоволь. Колонны были изрядно крепки и легко несли на себе тяжесть громадного дымохода из массивной литой бронзы. Двое слуг, что ввели Персеваля в зал, шагая по сторонам его, прошли вперед и приблизились к господину. Увидев, что юноша приближается, господин милостиво приветствовал его и произнес:

— Друг мой, простите, что я не вышел к вам навстречу, но я просто не в силах подняться.

— Ради Всевышнего, сир, — отвечал Персеваль, — не говорите об этом. Господь наградил меня бодростью и здоровьем, и это нисколько меня не смущает.

Но достойнейший муж так хотел поприветствовать юношу, что собрался с силами и проговорил:

— Подойдите сюда, друг мой. Не бойтесь меня, сядьте рядом со мной. Здесь вам ничто не грозит. Сядьте, повелеваю вам.

Юноша сел рядом с ним, и достойнейший муж вопросил:

— Откуда вы прибыли к нам, друг мой?

— Сир, — отвечал Персеваль, — я примчался сегодня утром из Бьюрепейра — так звучит название этого места.

— Да укрепит меня Бог, — отозвался достойнейший муж — Вы проделали сегодня долгий путь. Вероятно, вы отправились еще до того, как дозорный на башне протрубил зарю?

— Нет, воистину, сир, — отвечал ему юноша. — Честью клянусь, уже первый час протрубили.

Пока они беседовали таким образом, в раскрытую дверь вошел слуга. Он внес меч, висевший у него на шее, и преподнес его достойнейшему мужу. Тот наполовину извлек клинок из ножен и ясно увидел, где тот был сделан, ибо это было написано на мече. Из надписи он также узнал, что клинок сделал из столь превосходной стали, что секрет о том, как сломать его, не известен никому на свете, за исключением мастера, который выковал и закалил его. Слуга, принесший меч, сказал:

— Сир, прекраснокудрая дева, племянница ваша, прислала сей меч вам в подарок. Право, вы никогда не видели меча столь тонкой работы, что был бы столь же длинным и широким. Вы можете отдать его кому пожелаете, но моя госпожа была бы счастлива, если он попадет в надежные руки, из которых его не похитят. Тот, кто выковал этот меч, за всю жизнь сделал лишь три таких же, а сейчас он находится при смерти, так что меч сей — его последнее создание…

И господин, взяв поднесенный меч, приложил его к поясу юного гостя. О перевязи и ножнах подобает сказать отдельно. Головка эфеса меча была вылита из чистейшего арабского и греческого золота, а ножны украшены золотой венецианской нитью. Господин передал меч со всем его богатым убранством юному гостю и сказал:

— Поистине, брат мой, сей меч предназначен для вас, и я очень хочу, чтобы вы его приняли. Подойдите же, препояшьтесь мечом и носите его всегда.

Юноша поблагодарил его, препоясался перевязью так, чтобы она не сковывала его, извлек великолепный меч из ножен и, искренне полюбовавшись им, убрал его обратно. Меч прекрасно смотрелся у него на бедре, и еще прекрасней — в его руках, и казалось: когда настанет пора, он сумеет распорядиться им, как достойный воин, муж чести. Вскоре Персеваль увидел перед собой двух слуг, стоявших возле ярко пылавшего очага. В одном из них он узнал того самого слугу, что принял его оружие и доспехи, и тотчас передал ему подаренный меч. Затем он сел рядом с господином, который оказывал ему особые почести. И на всем свете не нашлось бы дома, чьи стены освещаются свечами, который бы сиял светлей, чем зал.

Пока они беседовали мирно, переходя с предмета на предмет, из смежной залы в зал вошел слуга: он нес в деснице белое копье, держа его за середину древка. Прошествовал он между очагом и теми, кто сидел на ложе. Все находившиеся в зале узрели белое копье и белый-белый наконечник; и кровь текла за каплей капля из кончика его. Одна из капель, заалев, на руку юноши скатилась. Гость с изумленьем глядел на это чудо, совершившееся сегодня в ночь, но — удержался и не спросил, как это может быть, поскольку помнил о совете мужа, что в рыцари его недавно посвятил. Тот муж учил его не задавать вопросов лишних, и юноша решил смолчать: он опасался, что его сочтут невежей неучтивым, коль он задаст такой вопрос, и — воздержался от расспросов. Затем явились два оруженосца; в руках они несли подсвечники из золота чистейшего, украшенные черною эмалью. Оруженосцы, что несли подсвечники, сияли юношеской красотою. В подсвечниках у них горели свечи по десять счетом в каждом. За юношами следовала дева, прекрасная, в прелестном одеянье; в руках она несла Грааль. Когда она вошла, неся Грааль, вокруг разлился столь пречудный свет, что свечи вмиг утратили свой блеск, как звезды и луна при свете солнца. За нею следом шла другая дева, державшая серебряное блюдо. Грааль, несомый впереди, был сделан из прекраснейшего злата, украшен драгоценными камнями, ценнейшими и лучшими из всех, какие только есть в земле и в море: те камни, что блистали на Граале, все прочие, бесспорно, затмевали. Участники процессии прошли неторопливым шагом мимо ложа и через дверь ушли в другую залу. И юноша их видел пред собою и снова не посмел задать вопроса о том, кто тот достойный, коему Грааль сам служит[30], он в сердце свято помнил и хранил запрет и наставленье старика. Боюсь, что поступил он неразумно, но говорят (я слышал это сам), что в случае нужды муж чести может и очень мало говорить, и много — греха или запрета в этом нет. Не знаю, принесет ли Персевалю молчание его добро или зло, но все ж он удержался — не спросил.

Затем хозяин дома повелел подать воды и полотенца. Те, чьей обязанностью это было, исполнили его распоряженье, и господин и юноша неспешно умыли руки теплою водой. Два отрока внесли изящный стол, резной, из кости, прочный и удобный — как сказано в той книге, в каковую и я заглядываю иногда, он сделан был из цельного куска — и постояли несколько мгновений пред господином с юным гостем, пока вошли другие двое слуг и принесли с собою двое козел. Древесные стволы, из коих искусно были сделаны те козлы, великолепным свойством отличалась: особой прочностью и долговечностью. Эбеновое дерево то было; оно и не гниет, и не горит, выдерживая оба эти зла. Вот — стол резной поставили на козлы и скатертью покрыли дорогой. Что мне сказать о скатерти роскошной? Ни папа, ни легат, ни кардинал обеда не вкушали никогда за таковой слепящей белизной. На первом блюде им подали румяную оленью ножку, приправленную специями с перцем и плававшую в ароматном жире. Им подали и много сладких вин — изысканных, душистых, дорогих, и золотые кубки для питья. Слуга рукой умелой нарезал им лучшие куски оленьей ножки, сложив их на серебряное блюдо, и подавал с румяными ломтями воздушного, поджаристого хлеба. Тем временем пред ними вновь Грааль неторопливо-чинно пронесли, но юноша опять не вопросил, кто пьет и ест из этой дивной чаши. Он помнил наставленье старика: не спрашивать, не задавать вопросов. Он в сердце эту заповедь хранил и постоянно вспоминал о ней. Но он язык свой сдерживал сильней, чем это делать подобало, поскольку всякий раз, когда Грааль пред ним неторопливо проносили почти пред самыми его глазами, а он не ведал, кто вкушает из этой чаши, он не решался спрашивать об этом. Однако он сказал себе, что прежде, чем он покинет этот странный замок, он должен все узнать от одного из слуг, что помогают при дворе. Он должен был дождаться утра, чтобы учтиво попрощаться с господином и остальною челядью придворной. Поэтому он отложил все это, сосредоточив все свое вниманье на кушанье и на питье.

Они не пропускали вин и блюд, что были ароматны и вкусны. Все яства их отменно превосходны; достойный муж и юноша всю ночь такими кушаньями услаждались, что впору графу или королю, а то и императору под стать. Когда ж они окончили свой пир, они опять продолжили беседу, а слуги им тем временем постели готовили и принесли плодов. О, то плоды изысканные были: и финики, и фиги, и мускат, и виноград душистый, и гранат, а в довершенье всяческих услад — имбирь и меды из Александрии… Там было много сладостных напитков: и пряно-ароматное вино, приправленное медами и перцем, и ягодное старое вино, и сок с сиропом, нежный и прозрачный… И юноша, не видевший доселе подобных яств и сладостных напитков, был изумлен донельзя. Тогда достойный муж проговорил:

— Друг мой, пора в постели отправляться. Я пойду спать, и если вы не против, вы можете лечь в моих покоях, а если вам угодно здесь остаться — ложитесь прямо здесь. Я же не чувствую сил встать на ноги: меня отнесут на носилках.

В это время из соседней залы вышли четверо крепких слуг и, взяв за четыре угла простыню на ложе, на котором сидел господин, отнесли его туда, куда им было приказано. Другие слуги остались с гостем и прислуживали ему, мигом исполняя все его просьбы. Как только он попросил, они мигом сняли с него башмаки и одежду и укрыли его покрывалом из чистейшего белого льна.

Он мирно проспал до утра, когда уже настал день и все в доме давно поднялись. Но ему не удалось дождаться никого, кто прислуживал бы ему, и ему, понравилось ему это или нет, пришлось одеваться самому. Видя, что у него нет другого выбора, юноша сам натянул обувь, не дожидаясь, пока ему помогут. Затем он решил надеть доспехи и обнаружил, что они принесены и сложены на столе. Надев доспех и облачив железом свои отдохнувшие члены, он направился к дверям соседней залы, которые, как он видел ночью, были не заперты. Но теперь, попытавшись открыть их, он обнаружил, что его старания тщетны, ибо двери наглухо заперты. Он принялся стучать и звать на помощь, но все было напрасно. Накричавшись вдоволь, он вернулся к двери зала. Обнаружив, что она открыта, он вышел и спустился по ступеням, желая узнать, оседлан ли его конь, и увидел, что его щит и копье прислонены к каменной стене. Юноша вскочил в седло и отправился на поиски по двору замка, но нигде не нашел ни единой живой души, ни слуги, ни оруженосца. Направившись к воротам замка, он обнаружил, что они открыты, а подъемный мост опущен. Итак, когда ему настало время уезжать, ничто не препятствовало ему покинуть замок. Увидев, что подъемный мост опущен, наш юноша подумал, что слуги, вероятно, отправились в лес, чтобы взглянуть, не попалась ли дичь в их силки и капканы. Он не испытывал никакого желания оставаться здесь дольше и решил поискать слуг в лесу, чтоб выспросить, не скажет ли кто-нибудь из них, почему копье кровоточит (может быть, с ним что-то случилось) и куда подевался Грааль. С этими мыслями он выехал из ворот; но не успел он миновать подъемный мост, как вдруг заметил, что копыта его коня зависли в воздухе. Конь сделал громадный прыжок; и если б он не взмыл высоко над землей, ему и всаднику его пришлось бы туго. Наш юноша обернулся назад, чтобы взглянуть, в чем дело, и… с удивлением увидел, что подъемный мост поднят. Он крикнул и позвал, но никто не ответил ему.

— Эй! Кто-нибудь! — воскликнул он. — Кто б ни был ты, поднявший мост, откликнись, отзовись! Выходи и позволь мне взглянуть на тебя: я хочу кое о чем спросить тебя.

Увы, он понапрасну тратил время на эти восклицанья и призывы, ибо никто ему так и не ответил».

Я позволил себе привести столь длинную цитату, ибо она послужила оригиналом для всех последующих описаний Грааля, его появления и антуража этой сцены. Как мы вскоре убедимся, все эти детали имеют исключительно важное значение для наших изысканий. Все это приключение изложено как целая цепь живых картин, которые мы видим глазами Персеваля. Поначалу он тщетно пытается отыскать указанный ему замок, печалясь, что глаза его так долго не замечают его, но, наконец, он все же видит его внизу, в долине. После того как Персеваль оказывается внутри замка, ряд реально зримых картин разворачивается с новой силой, достигая своей кульминации в описании процессии, во время которой ее участники несут копье и Грааль. Здесь все описано предельно просто — так, как мог видеть это Персеваль; показательно, что при этом описываются только его эмоции, а чувства прочих участников даже не упоминаются. Мы наблюдаем и воспринимаем эту процессию именно так, как наблюдал и воспринимал ее Персеваль. Кретьен при этом преследует двоякую цель: показать впечатление, произведенное необыкновенной роскошью и странным великолепием на наивного юношу, и задеть за живое свою потенциальную аудиторию этой необъяснимой и таинственной сценой, которая должна возбудить в читателях интерес к продолжению этой истории. Это плод искусного мастера-повествователя, изобразительный прием и четко очерченный психологический рисунок.

Когда Персеваль отправляется серым, хмурым утром в неизвестность, покинув странно-пустынный замок, мы преодолели еще только две пятых «пути», то бишь сюжета этого незавершенного романа Кретьена. Персеваль впервые понимает, что проявленное им отсутствие сострадания и участия к судьбе раненого короля обрекло последнего на продолжение страданий и скорбей, а его безрассудный отъезд в известном смысле явился причиной смерти его собственной матери. Это самая низшая точка падения в его судьбе. С нее начинается его покаяние и духовное возрождение, ибо следующей его встречей становится встреча с девушкой, у которой он похитил заветное кольцо. Персеваль возвращает кольцо и примиряет ее с возлюбленным, раскаиваясь и принимая всю вину на себя. Артур со всем своим двором отправляется на поиски Персеваля, который в качестве акта мести Кэю выбивает его из седла, ибо последний издевается над ним, когда юный рыцарь, забыв обо всем, созерцал три капли крови на снегу, которые напоминали ему его любимые цвета.

В этом момент Кретьен вновь возвращает нас к неразгаданной тайне замка: перед Персевалем проносится таинственная дева, которая упрекает его за то, что он так и не решился задать жизненно важный вопрос и положить конец страданиям Короля-Рыбака[31], владыки замка Грааля. Король был не в состоянии управлять своей страной, и в результате этого ей угрожали ужасы жестокой войны: «Дамы потеряют своих мужей, земли и нивы будут лежать в запустении, девы станут беззащитными сиротами, множество рыцарей неизбежно погибнет, и все эти беды произойдут из-за вас!» Здесь нет ни малейшего намека на магию, а лишь суровая действительность в стране, обреченной стать жертвой мародеров. Король-Рыбак получил свою рану в честном бою: его враги, по-видимому, еще сохраняли численный перевес, и поскольку он более не в силах повести свое войско в бой и сразиться в ними, его королевство беззащитно против новых нападений. Удаляясь, таинственная дева призвала рыцарей Артура выступить в поход и спасти леди Монтеклер. Почти одновременно с этим прибыл гонец — рыцарь, который обвинил сэра Гавейна, племянника короля Артура и главного героя-воина при его дворе, в обмане и предательстве его господина. Рыцари тотчас отправились на поиски загадочной леди Монтеклер, а Гавейн тем временем поспешил ответить на вызов своего противника по двору короля Эскавалона. Персеваль же, глубоко пораженный обвинениями девы-вестницы, бросает эти рыцарские потехи и клянется, что,

«пока он жив, не будет ночевать он две ночи под одним и тем же кровом, не станет слушать слова лжи и злобы, не будет принимать напрасный вызов, не будет верить слухам, что явился великий и непобедимый рыцарь, а если встретит — биться с ним не будет, доколе не узнает он, кто вкушает из чаши заповеданной Грааля, и не найдет кровавое копье и узнает, почему оно по капле кровь живую источает, — не станет вмешиваться ни во что, что б ни случилось».

Теперь Кретьен использует повествовательную манеру, которой вскоре предстояло стать общим местом артуровских романов. Она заключается в переплетении двух «серий» приключений и попеременном переносе фокуса внимания с одного героя на другого до тех пор, пока они не встретятся и история не достигнет своей развязки. Так, Кретьен следует за Гавейном до тех пор, пока тот не находит гордеца, бросившего ему вызов, и они уславливаются отложить поединок на год, и Гавейн тем временем отправляется на поиски «копья, чей кончик источает слезы из самой чистой человечьей крови», то есть, другими словами, того самого копья, которое Персеваль видел в замке Короля-Рыбака. Теперь оба героя вступили на пути, которые вскоре должны пересечься. На этом «наша повесть прощается с Гавейном и начинает речь о Персевале». Правда, появление Персеваля здесь носит краткий характер, но оно настолько важно для наших представлений о Граале, что его необходимо привести полностью:

«Персеваль, как сказано в моей заветной книге, из коей я заимствую детали, совсем лишился памяти — настолько, что более не вспоминал о Боге. Апрель и май сменились пятикратно, что означает, что прошло пять лет, а он ни разу в церковь не зашел, не помолился Истинному Богу перед Его спасительным Крестом. Вот так он и прожил пять долгих лет. Нет, из сего не следует отнюдь, что он оставил славные деянья и рыцарские подвиги свои. Он поспешил навстречу очень странным, опасным и ужасным приключеньям и встретил их в таком преизобилье, что сам себя на славу испытал. За те пять лет он победил и в плен взял шесть десятков рыцарей достойных, всех их отправив ко двору Артура. Вот так он и провел пять долгих лет, ни разу не помысливши о Боге.

По истечении этих пяти лет случилось так, что ехал он в каком-то пустынном и забытом Богом месте, в доспехи облаченный, как обычно, и… повстречал трех рыцарей внезапно и с ними — целых десять милых дам. Их головы скрывали капюшоны, все были в аскетических одеждах, все двигались пешком и были босы. Те дамы для спасенья своих душ пешком паломничество совершали во искупленье множества грехов и очень удивились, увидав его с щитом, в доспехах, при копье. Один из рыцарей остановился и обратился с речью к Персевалю:

— Мой добрый, старый друг! Неужто вы не веруете в Господа Иисуса, Творца святого Нового Завета, принесшего его всем христианам? Поистине, грешно и нечестиво и порицанья всякого достойно носить доспех и в руки брать оружие в день крестной смерти Господа Христа!

И юноша, не различавший дни, не знавший счета времени, поскольку его душа от скорби разрывалась, ответил:

— А какой сегодня день?

— Какой сегодня день, вам знать угодно? Страстная пятница, тот самый день, в который чистым сердцем подобает чтить Крест и плакать о своих грехах, понеже древле в этот самый день Тот, кто за тридцать сребреников продан, был мучим и живым прибит к Кресту. Он, Сам не знавший никаких грехов, узрел грехи, которыми весь мир обвит и скован, словно тяжкой цепью, став Тем, Кто в силах нас спасти от них. Воистину, Он — Бог и человек, ведь При-снодева Сына родила, зачатого Ей от Святого Духа; Тот, в Ком Сам Бог обрел и плоть, и кровь, так что святая тайна Божества вместилась в человеческую плоть — сие сомнению не подлежит. И те, кто не желает верить в это, вовеки не узрят Его Лица. И этот Сын, рожденный Приснодевой, прияв и плоть, и душу человека и с Божеством своим их сочетав, в такой же день, как этот, добровольно взошел на Крест. И, пригвожден к Кресту, Он всех своих освободил из ада. Сие была воистину святая и самая спасительная Смерть, что всех живых избавила от тленья и, смертью смерть поправ, жизнь даровала. Сим злодеяньем лживым иудеи, которых подобает гнать, как псов, себе урон великий причинили, а нам вовеки сотворили благо, Христа-Мессию вознеся на Крест. И все, кто свято верует в Него, день нынешний проводят в благочестье. Никто, никто из верующих в Бога оружья ныне в руки брать не должен, будь то на поле брани иль в пути.

— Откуда же вы следуете сами? — проговорил смущенно Персеваль.

— Откуда? От достойнейшего мужа, отшельника святого, что живет здесь, в сем богоспасаемом лесу. О, он настолько свят, что уж давно живет единственно во славу Божью».

Персеваль, пристыженный за почти полное отсутствие веры в Божье милосердие, отправляется дальше, на поиски святого отшельника:

«Он поскакал, рыдая, через лес.

Подъехав к жилищу святого отшельника, юноша спешился, снял доспехи и щит, отвязал меч и привязал коня к старому вязу. Затем он смиренно вошел в келью отшельника. В маленькой часовне он обнаружил самого отшельника, а также священника и клирика — воистину, так оно и было, — которые только что начали самую возвышенную и сладостную службу, которую только можно отслужить в святой церкви. Персеваль, войдя в часовню, учтиво преклонил колена, и добрый отшельник, заметив, что юноша рыдает слезами покаяния, которые так и катятся из очей его на подбородок, окликнул его и велел приблизиться. Персеваль, опасаясь, что он совершил страшный грех перед Богом, бросился к ногам отшельника и повергся перед ним на полу, а затем, умоляюще сложив руки, принялся просить дать ему спасительное наставление, ибо он имеет в нем величайшую нужду. Святой отшельник велел ему исповедаться, ибо, если юноша не исповедуется и не раскается, он никогда не сможет получить прощения грехов.

— Господин мой, — отвечал Персеваль, — вот уже более пяти лет прошло с тех пор, как я утратил в душе веру и перестал любить Бога и уповать на Него. С тех пор я не совершал ничего, кроме зла.

— Друг мой, — отозвался святой отшельник, — открой мне, почему ты творил все эти беззакония, и моли Бога, чтоб Он простил и помиловал душу Своего бедного грешника.

— Господин, я побывал при дворе Короля-Рыбака и видел копье, конец которого, несомненно, источает кровь, но воздержался и ничего не спросил о капле крови, которая — я видел это собственными глазами — стекала с конца копья. Поистине, с тех пор я не сделал ничего, чтобы исправиться. Кроме того, я не знаю, кто пил и вкушал из Грааля, который я также видел там, в замке, и с тех пор меня мучает такая тоска, что я с радостью согласился бы умереть, чтобы не чувствовать ее, ибо из-за нее я забыл Бога и с тех самых пор ни разу не обращался к Нему с мольбой о прощении и, думаю, не совершил ничего такого, чтобы удостоиться его.

— О друг мой, — проговорил отшельник. — Открой мне, как твое имя.

И тот ответил:

— Персеваль, господин мой.

Услышав это, святой муж вздохнул, ибо это имя было ему известно, и сказал:

— Брат мой… Грех, о котором ты ничего не ведаешь, причинил тебе великое зло. Это — скорбь, которую ты причинил своей матери, покинув ее. Она поверглась наземь возле моста за воротами и — умерла от горя. Именно из-за этого греха, совершенного тобой по неведению, ты не смог ни слова спросить о копье, источающем кровь, и о Граале. Говорю тебе: ты не дожил бы до сегодняшнего дня, если бы она, мать твоя, не умолила Бога за тебя. Ее молитва имела такую силу, что Бог тебя хранил ради нее, спасал от плена и случайной смерти. Да, именно этот грех затворил уста твои, когда ты увидел перед собой копье, конец которого источал кровь, и ты не посмел спросить о причине этого, и вновь не позволил тебе спросить, кто пил и вкушал из Святого Грааля. Знай: одним из тех, кто вкушал из него, был мой брат. Вкушала из него и моя сестра, приходившаяся тебе матерью. И я думаю, что Король-Рыбак, которого ты удостоился видеть, — это сын короля, который тоже вкушал из Грааля. Но не подумай, что он вкушал из него щуку, баранину или лососину: он вкушал одну лишь гостию[32], которую ему приносили в Святом Граале. Она питала его и поддерживала его жизнь. Таков уж Грааль, такова эта святыня [tante scunte chose]. И он, достигший столь высокой духовности, что ему для поддержания жизни не надобно ничего, кроме того, что приносят ему в Граале, прожил целых двенадцать лет, не покидая зала, в который, как ты видел, вносили Грааль. А теперь я хотел бы дать тебе наставление и возложить на тебя епитимью[33] за грехи твои.

— О, я всем сердцем жажду этого, мой добрый дядюшка, — отозвался Персеваль. — А поскольку моя матушка приходилась вам сестрой, вы можете называть меня племянником, а я буду звать вас дядей и еще больше любить вас.

— Да, это правда, племянник мой, но сначала выслушай меня: если тебе хоть немного жаль своей собственной души, покайся искренне во всех грехах и в качестве искупления каждое утро прежде всех прочих дел отправляйся в церковь и молись, и будет тебе от этого великое благо. Смотри же, не уклоняйся от этого наставления. Если же тебе случится оказаться в местах, где есть монастырь, часовня или приходская церковь, ступай туда, как только зазвонят в колокол или даже раньше, как только проснешься. Это не причинит тебе никакого ущерба, а, напротив, послужит во благо душе твоей. А если в церкви уже начнется месса, ты получишь еще больше духовной пользы, если будешь присутствовать на ней. Стой, покуда священник не прочитает и не воспоет все положенное. И если ты по доброй воле и с чистым сердцем будешь исполнять это, ты получишь прощение своих прегрешений и обретешь честь перед Богом и место в раю небесном. Люби Бога, веруй в Бога и уповай на Него, почитай святых и достойных мужей и жен, помогай священникам — такова служба, которая стоит тебе недорого и которая угодна Богу как знак послушания. Если дева, или вдова, или нищая сирота попросит тебя о помощи — помоги им, и да будет тебе благо на небесах. Это — самое благочестивое проявление милосердия; посему всеми силами стремись оказать им помощь. Поступай так без раздумья и промедления. Повелеваю тебе исполнить все это во искупление грехов твоих, если ты желаешь вновь обрести все те добродетели, кои ты прежде имел. А теперь ответь мне: исполнишь ли ты все это?

— Да, господин мой, с великой радостью.

— Тогда, прошу тебя, останься и проведи со мною два дня и в знак покаяния ешь тот же хлеб, что и я.

Персеваль охотно согласился на все это, и отшельник прошептал ему на ухо святую молитву, повторяя ее вновь и вновь, пока бедный юноша не выучил ее наизусть. В этой молитве звучали многие из имен Господа Нашего, в том числе и самые величайшие и грозные, которые язык человеческий не должен произносить, за исключением страха смерти. И когда отшельник учил Персеваля молиться, он строго запретил ему упоминать эти имена, за исключением случаев крайней опасности.

— Я не буду, о господин мой, — пообещал Персеваль.

Он остался в часовне и выслушал службу, которая очень ему понравилась. По окончании мессы он поклонился Кресту и стал оплакивать грехи свои. В тот вечер он ел ту же пищу, каковой довольствовался отшельник: это были свекла, кервель, латук, кресс-салат и просо, и еще — хлеб, испеченный из ячменя и овса, да вода из чистейшего ключа. Конь Персеваля получил вдоволь сена и целую меру ячменя.

Так Персеваль познал, что Бог некогда принял смерть и был распят в Страстную Пятницу. А самое главное, в день Пасхи Персеваль удостоился принять св. причастие.

На этом повесть о Персевале сегодня кончается. Вам придется послушать рассказ о сэре Гавейне, прежде чем я продолжу ее».

Однако Кретьен, как мы знаем, более не продолжил рассказ о Персевале. Приключения Гавейна заняли весь остальной текст его романа до того места, где его труд решили продолжить другие авторы.

Если сцена первого появления Грааля окружена тайной, второй эпизод, в котором он появляется, дает ответы, столь же загадочные, как и сами вопросы. Что представляет собой сцена религиозных поучений и проповеди отшельника? Как она появилась в романе? В более ранних текстах, в частности, в романе о Тристане, уже был один прецедент подобной проповеди, но он был тесно связан с темой адюльтера, супружеской неверности Изольды из-за любви к Тристану, а не с настроением и расположением духа героя. А что же мы видим у Кретьена? Почему мы ничего не слышим о «странных, суровых и ужасных приключеньях», а вместо этого нам предстает героический образ потерянной души? Переход настолько резок, а вся сцена настолько неожиданна и немотивированна, что мы вправе предположить, что перед нами — история, принадлежащая перу некоего другого автора. Но если приглядеться повнимательнее, во всем этом можно увидеть вполне стройную и логическую картину. Персеваль преодолел первые этапы жизни идеального рыцаря; он доказал свое умение владеть оружием и завоевал сердце своей дамы. Теперь же он должен обратиться от земного к духовному, подобно тому как наставления его матери начались с вполне земных вопросов и завершились изложением основ истинной христианской веры. Персевалю впервые напомнили о его духовном долге, и сделал это не какой-нибудь клирик или монах, а рыцарь, направивший его к отшельнику. В принципе принять исповедь юноши и отпустить ему грехи мог только священник; однако отшельник, как оказалось, был одинакового с юношей рода, поскольку приходился ему дядей. Персеваль оказался на новом этапе своего пути к достижению рыцарского идеала и совершенства, поняв, сколь важное место в жизни истинного рыцаря должна занимать религия. Главный урок, который он усвоил при этом, — это важность мессы и освященной гостии; отец Короля-Рыбака поддерживал свою жизнь только гостией, подобно тому как сам Персеваль поддерживал свою духовную жизнь тем, что ежедневно присутствовал на мессе. Кульминацией всего этого эпизода явилась фраза: «А самое главное, в день Пасхи Персеваль удостоился принять св. причастие».

В этот момент мы видим кретьеновского Персеваля в последний раз. Мы сознаем особую роль истории, рассказанной Кретьеном, и ту манеру, согласно которой у него идет развитие характера Персеваля, однако, поскольку великий трубадур оставил свой роман незавершенным, в нем есть немало вопросов, оставшихся без ответа, причем есть среди них и такие, которые имеют ключевое значение для всей истории. Это можно сравнить только с тем, как если бы история о Ланселоте оборвалась бы на том месте, где он, преодолев гордыню, садится в повозку, чтобы поспешить на помощь Гвиневре, прежде чем мы успели получить представление о месте этого эпизода в их отношениях. Повозка в данном случае выступает в роли этакого магического транспортного средства, и легко представить те возможности, которыми оно обладает. Позднейшие читатели упорно игнорировали мелкие детали, скрупулезно перечисленные в рассказе о Граале и копье, в частности, магическая молитва, которой отшельник учит Персеваля. Дело в том, что этот неоконченный роман неизменно привлекал к себе неослабное внимание читателей на протяжении восьми последующих веков, которое было особенно острым в первые два десятилетия после его создания.

«Повесть о Граале» пользовалась громадной популярностью, и мы располагаем многочисленными списками рукописи: пятнадцать полных копий и четыре фрагмента, большинство из которых возникли в пределах пятидесяти лет после создания поэмы. Однако эти списки, что весьма необычно, не делятся на группы, восходящие к одному или двум оригиналам-протографам, а весьма существенно отличаются друг от друга по составу и содержанию. Обычно характерные ошибки или идиосинкразия, характерные для данного переписчика, позволяют проследить, так сказать, родословную этого текста, но в нашем случае можно говорить о том, что текст романа широко и активно переписывался почти сразу же после его создания. Как этого и можно было ожидать от неоконченного творения знаменитого автора, оно сразу же привлекло всеобщее внимание.

Это внимание можно проследить по реакции других авторов. В пределах двадцати лет после того, как Кретьен прекратил работу над своей «Повестью о Граале», последовали две попытки продолжить его труд, а также были созданы две новые и практически разные версии истории о Граале, которые уверенно вписали ее в русло христианской традиции, а также немецкая версия, которая привнесла в историю множество новых идей. Более того, даже первое продолжение и завершение труда Кретьена дошло до нас в трех сильно отличающихся друг от друга версиях текста, разбросанных по тринадцати сохранившимся манускриптам. Грааль по-прежнему воспламенял воображение и авторов, и читателей.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЗАВЕРШЕНИЕ ОБРАЗА ГРААЛЯ: ПРОДОЛЖАТЕЛИ КРЕТЬЕНА

В 1180 г., как мы уже говорили, никто еще ничего не знал о некоей «святой реликвии», называемой Грааль. Однако спустя тридцать лет приобрели невиданно широкое распространение романы, представлявшие собой продолжение неоконченного творения Кретьена. Высокая репутация и популярность Кретьена как автора-повествователя сами по себе явились залогом известности Грааля, однако распространению романов о Граале, вне всякого сомнения, способствовала игра воображения и фантазии, которая всегда окружала незавершенные шедевры. Для писателя, наделенного богатой фантазией, подобная незавершенность давала удобную возможность не только создать продолжение и заключительную концовку повести о Персевале, но и поговорить о тайне, лежащей в центре романа, — самом Граале.

Вызов, брошенный незавершенным романом, приняли не один, а по меньшей мере полдюжины авторов, написавших самые разные продолжения. Если бы мы имели дело с литературой XX в., мы смогли бы расположить творения этих авторов в хронологическом порядке и попытаться проследить трансформацию и развитие идеи Грааля от одного произведения к другому. Однако сохранившиеся материалы просто не позволяют нам сделать того же в отношении романов о Граале. Как мы уже сказали, все эти памятники были написаны в очень краткий промежуток времени — тридцать-сорок лет, — и любые попытки расположить их в хронологической последовательности носят условный характер. Датировка средневековых романов даже в самом оптимальном случае весьма трудна; дело в том, что мы крайне редко располагаем оригинальной рукописью, написанной рукой автора, но и в этом случае не можем уверенно установить время создания рукописи и имя ее автора. Что касается имени автора, то мы можем вообще ничего не знать о нем: Кретьен был знаменит еще при жизни, и тем не менее никто не удосужился написать его достоверную биографию. Таким образом, мы вынуждены анализировать различные пути, по которым история о Граале распространялась в начале XIII в. Нам представляется весьма логичным начать с рассмотрения текстов, авторы которых пытались продолжить и закончить произведение Кретьена.

Большинство средневековых читателей никогда не держали в руках «Повесть о Граале» в том виде, в каком мы читаем ее сегодня. Они могли видеть в лучшем случае один из нескольких манускриптов, служивших продолжением и окончанием незавершенного шедевра. Три из таких продолжений дошли до нас; действие в них начиналось с того самого момента, на котором прервалось повествование Кретьена. В одном или двух манускриптах есть даже указания на этот раздел: «Здесь кончается старый «Персеваль». Однако для большинства читателей повесть о Граале была куда более длинным произведением, законченным — по крайней мере отчасти — сразу несколькими авторами, в числе коих были аноним[34], Вошье де Данен, Жербер де Монтрейль или Манессье — в зависимости от того, чье конкретно творение они держали в руках.

Все эти продолжения «Повести о Граале» Кретьена нелегко дистанцировать друг от друга, да и читаются они весьма нелегко. К тому же ученые слишком часто проделывают с ними всевозможные манипуляции, чтобы подогнать их под свои собственные гипотезы. Однако авторы таких продолжений действительно хотели сообщить нам нечто важное, не в последнюю очередь — потому, что располагали прямыми свидетельствами того, как современники читали и воспринимали самого Кретьена. Большинство рукописей содержат оригинальный текст и три продолжения.

9000 строк поэмы самого Кретьена в них — это всего лишь карликовая доля, смехотворно малая часть по сравнению с общим объемом текста, который в различных версиях составляет от 37 000 до 42 000 строк Более того, в двух рукописях дело доходит до явного конфуза: в них присутствует четвертое продолжение, которое появляется не в конце, а являет собой вставку между «Вторым и Третьим продолжениями». По всей видимости, это Четвертое продолжение» — альтернативный вариант «Третьего продолжения», ибо в них текст заканчивается по-разному. Но средневековый переписчик или «редактор» попросту переработал концовку, так что в итоге вместо конца она превратилась в начало «Третьего продолжения»! Поэтому неудивительно, что получившаяся в итоге «полная» версия «Повести о Граале» в той форме, в которой мы читаем ее сегодня, полна всевозможных противоречий и ошибок По сравнению с бесспорно подлинной поэмой Кретьена окончательная версия выглядит уродливым, разросшимся монстром, который проглотил не только фрагменты и целые куски других романов, но и — в составе «Первого продолжения» — целую повесть, историю о Карадосе[35], которая представляла собой самостоятельный и совершенно независимый роман. Однако подход авторов «Продолжения» к материалу допускал любые манипуляции с заимствованными текстами, и поэтому их содержание и основные акценты находятся в противоречии с оригиналом.

«Повесть о Граале» была написана при покровительстве Филиппа, графа Фландрского, и представляется вполне возможным, что создание продолжений романа было тесно связано с меценатской деятельностью потомков графа. Мы не знаем имени автора «Первого продолжения», и данные манускриптов указывают, что оно возникло, видимо, в Бургундии или Шампани; дело в том, что наиболее ранние списки были созданы именно в этом регионе в начале XIII в. и попали в Пикардию лишь через несколько десятилетий. Это позволяет увидеть прямую связь между правителями Фламандии и «Первым продолжением» возможной, но небесспорной. Впрочем, Вошье де Денен, автор следующего варианта «Прюдолжения», по всей видимости, написал свое «Второе продолжение» для внучки Филиппа, Жанны, которая была графиней Фландрской в 1212–1242 гг., поскольку именно ей была посвящена одна из его поэм. Кроме того, он изложил в адаптированном виде жития ранних святых для ее внука, графа Намюрского[36]. За исключением его литературных произведений, Вошье является весьма туманной фигурюй. Столь же туманная фигура и автор «Третьего продолжения», Манессье, о котором известно лишь то, что он сам рассказывает о своей жизни. Он также, вне всякого сомнения, творил для графини и посвятил ей свой вариант окончания истории, ибо в конце он сообщает нам:

«…так утверждает Манессье, сей труд доведший до конца во имя светлое графини Жанны, властительницы славной Фландрии… Труд начат был во имя ее предка, но ни один из авторов так и не завершил его. О госпожа, для вас одной закончил Манессье свой труд — со всем усердием, как говорят».

Фландрский двор славился своим покровительством литературным талантам, особенно — на ниве сочинения романов, и поэтому вполне естественно, что «Повесть о Граале» рассматривалась как своего рода литературная собственность правящего дома Фландрии и была связана с этой династией. Если это соответствует действительности, то покровительство Жанны, оказанное Манессье, осуществлялось во многом ради того, чтобы подчеркнуть ее статус как законной наследницы, преемницы Филиппа Фландрского, поскольку ее права оспаривал некий самозванец, объявивший себя ее отцом. Сохранился один старинный манускрипт, в котором отсутствуют пролог и последние стихи; он предположительно был создан для представления императору Священной Римской империи, а не королю Франции в отличие от своих предшественников, имена которых были старательно вычеркнуты, как если бы переписчик считал этот роман частью наследия Жана, но его ассоциации с французским прошлым воспринимались теперь как неуместные.

Жербер де Монтрейль, автор так называемого «Четвертого продолжения», представляет собой более солидную фигуру. Другое его произведение, «Le Roman de la Violette» («Роман о фиалке»), было написано с посвящением графине Понтье на северо-востоке Франции в 1227–1229 гг. и вполне могло стать известным королевскому двору Франции. Жербер — куда более галантный и образованный писатель, чем авторы всех остальных продолжений; он, по всей видимости, был на короткой ноге и с миром клириков и людей Церкви, и с так называемыми менестрелями, или жонглерами. Однако нас интересуют в первую очередь истоки истории о Граале во Фландрии или Шампани.

Мы, как обычно, не можем решительно исключать гипотезу о том, что «Продолжения» были написаны специально для фландрского двора (исключение — труд Жербера), однако постоянное покровительство самому жанру романов, оказывавшееся Фландрским правящим домом, создает одну из серьезнейших проблем в целом. Какова бы ни была реальная хронология ранних историй о Граале, мы, с одной стороны, располагаем целой группой оригинальных романов, созданных разными авторами, — романов, в которых очень быстро развивалась идея о Граале. С другой стороны, мы имеем весьма консервативные «Продолжения», которые вновь и вновь возвращают нас к оригиналу Кретьена и, однако, содержат целый ряд сцен и идей, являющихся у них общими с другими романами.

Изобретательность и сюжетные ходы — не самая сильная их сторона, и поэтому имеет смысл читать их как отдельные части единого предания о Граале, возникшие на основе «Истории о Граале», но при этом немало заимствовавшие и из новых историй. Другими словами, если мы встречаем одну и ту же историю в «Продолжениях» и каких-либо других романах, можно смело утверждать, что «Продолжения» не являются ее первоисточником. Этот вывод следует из всего того, что нам известно о хронологии «Продолжений», и, анализируя все эти попытки завершения романа Кретьена, я просто опускаю эти общие эпизоды, чтобы перевести дискуссию в контекст романов, к которым, на мой взгляд, они восходят.

«Первое продолжение»

«Первое продолжение» связано с образом Гавейна, который оказывается в центре внимания в момент, когда повествование в поэме Кретьена оборвалось. Однако вместо того, чтобы через определенный интервал вернуться к Персевалю, как намеревался поступить Кретьен, автор «Продолжения» попросту игнорирует его[37]. Гавейн отправляется на поиски копья, которое Персеваль видел в замке Грааля. Этим поискам Кретьен также придавал некоторое значение, но — как параллели к приключениям самого Персеваля. В «Первом продолжении» Гавейн наведывается в замок Грааля и, более того, делает это дважды. Это свидетельствует, что для современной Кретьену аудитории тема кровоточащего копья была по меньшей мере столь же значима, как и тема Грааля. Когда Гавейн после длительного ряда приключений впервые появляется в замке Грааля, ему предлагается испытание, с которым не сталкивался Персеваль: это — задание соединить сломанный меч, являющееся своего рода предварительным испытанием его способности задавать критически важные вопросы о Граале. С первой попытки ему не удается соединить меч; это удается ему лишь после того, как он тоже видит таинственную процессию. Как и у Кретьена, Грааль несет таинственная дева, но в «Продолжении» она «прелестна и прекрасна… но горестно скорбит. В руках она несет Святой Грааль, чтоб все могли узреть его. Гавейн узрел его вблизи и не решился вопросить, о чем она так горько плачет»[38]. Здесь Грааль впервые упомянут под его полным титулом: Святой Грааль; Кретьен называл его то святая реликвия, то роскошный Грааль, но никогда не употреблял формулы Святой Грааль. У него реликвия куда чаще именуется роскошный Грааль, согласно описаниям, содержащимся в оригинальном тексте Кретьена, где сказано, что этот предмет осыпан самыми драгоценными камнями. Вскоре мы узнаем, почему Грааль получил свой новый эпитет.

Через некоторое время Гавейн вновь возвращается в замок Грааля, и, несмотря на тот факт, что рыцарь отказывается испытать меч еще раз, он все же набирается смелости и спрашивает своего хозяина об истории и значении кровоточащего копья. То, что ему удается узнать, связывает копье с Граалем и Распятием Христа. Однако все эти новации заимствованы из новых романов-продолжений, но тем не менее перекликаются с оригиналом Кретьена, в котором копье является главным предметом поисков Гавейна. Это означает, что мы сталкиваемся с парадоксом: Гавейн, этот самый секулярный (светский) из героев Артуровского цикла, вовлекается в приключение, которое резко отличается от всех прочих, в коих ему довелось участвовать. Это — мгновение глубокого духовного резонанса, но, как ни странно, описание этого эпизода вышло из-под пера неизвестного автора, предпочитающего описание бесконечных стычек между странствующими рыцарями. Эта сцена выдержана в ином ключе и касается основных таинств христианской веры, а потому выглядит здесь инородной, не вписывающейся в контекст.

1. Гавейн во время процессии во дворце Короля-Рыбака видит кровоточащее копье и Грааль, за коими следуют погребальные носилки, на которых лежит меч. В тексте сказано, что дева Грааля следует за несущим копье, но художник изменил последовательность персонажей. Миниатюра из манускрипта «Первое продолжение «Повести о Граале», созданного во Франции в 1330–1340 гг.

По случаю второго приезда Гавейна в замок Грааля Грааль совершает первое чудо, накормив всю собравшуюся компанию[39]. Гавейн оказывается очевидцем чуда и входит без объявления со стороны сенешаля, слуги или лакея. Когда все получают свою долю, Грааль исчезает. Однако Гавейн, несмотря на все свое любопытство, впадает от усталости в глубокий сон и опять оказывается не в состоянии задать жизненно важный вопрос об увиденном. В этом месте история несколько уклоняется в другую сторону: начинается повесть о брате Гавейна, Гверрехете, о том, как он потерпел поражение от рыцаря-карлика и как впоследствии поквитался с ним. На этом эпизоде, весьма далеко отклоняющемся от темы Грааля, анонимный автор «Первого продолжения» завершает свое повествование.

«Второе продолжение»

Для Вошье, автора «Второго продолжения», главным героем романа, бесспорно, является Персеваль, но его приключения имеют весьма косвенное отношение к Граалю. Действительно, мы более всего узнаем о Граале из краткой главки, в которой Гавейн рассказывает о том, что произошло с ним в замке Короля-Рыбака. Гавейн и здесь сосредотачивает главное внимание на своих поисках кровоточащего копья, повторяя при этом рассказ о Граале, уже знакомый читателю по «Первому продолжению». Персеваль впервые видит Грааль, сам того не зная, когда ему ночью в лесу предстают пять огней, ярких, как горящие свечи, — «столь ярких и сияющих, что лес, казавшийся таким густым и темным, вдруг оказался залит их сияньем и отовсюду, и со всех сторон». На следующее утро Персеваль узнает, что это был знак присутствия Грааля:

«Что же до света, который ты созерцал ночью, то разве ты никогда не слышал о богатом Короле-Рыбаке? Он живет здесь, неподалеку от реки, и был ночью в лесу, потому что очень любит его. Это и был тот самый свет, о коем ты упоминал. Знай, господин мой, что огонь, пылавший столь ослепительно ярко, — это знак того, что Грааль… столь драгоценный и прекрасный… находился в лесу вместе с Королем-Рыбаком, ибо человека, который видел его свет, сам дьявол не сможет повредить и ввести в искушение».

Персеваль вновь оказывается в замке Грааля лишь в самом конце истории Вошье. Он опять видит свет в лесу; видит дуб, на котором горят тысячи свечей и который исчезает, как только он приближается к дереву. За этим следуют другие чудеса, и герой, наконец, попадает в замок. Его встречает и привечает сам король, и, после того, как Персеваль рассказывает ему о своих приключениях, они вдвоем усаживаются за трапезу:

«Едва они уселись за столом, как дева, и прекрасней, и нежнее, чем первоцвет нетронутый в апреле, вошла в прекраснейшую залу замка. В руках она несла Святой Грааль и медленно прошла перед столом. А через миг вошла другая дева (прекрасней он не видывал вовек), одетая в блестящий белый шелк Она несла копье, конец которого живую кровь по капле источал. За нею следовал оруженосец, смиренно несший обнаженный меч: клинок его был сломан пополам. Оруженосец положил тот меч на краешек стола пред королем».

Персеваль спросил его о Граале и копье, но ответ короля касался исключительно приключений Персеваля, хотя за трапезой он и пообещал рассказать об этом побольше. Однако Персеваль упрашивает его поведать о мече, и король рассказывает ему все, что знает, добавив, что он надеется, что Персеваль сможет починить меч. Если юноша сумеет соединить две половинки меча, он получит ответ о тайне Грааля и копье. Персеваль действительно соединяет половинки меча, но на лезвии остается небольшая трещина-зазубрина. Король хвалит его за этот подвиг, и на этом повесть Вошье заканчивается. Персеваль так ничего и не узнает о Граале, и его приключения не заканчиваются.

«Третье» и «Четвертое продолжение»

К тому времени, когда мы приступили к изучению «Третьего продолжения», ситуация существенно осложнилась. В двух манускриптах творение Жербера де Монтрейля, то есть самое длинное из всех продолжений, насчитывающее около 20 000 строк, было помещено перед тремя обычными продолжениями. Этот комбинированный текст практически наверняка восходил к версии, имевшей завершение, поскольку последние несколько строк повторяли концовку поэмы Вошье де Данена, и поэтому продолжение Жербера хорошо согласовывалось с дальнейшим текстом.

Мы решили выбрать каноническое «Третье продолжение». Его автор, Манессье, начинает свое повествование с ответа на вопросы Персеваля: король у него излагает историю копья, начиная рассказывать ее практически также, как она приведена в «Первом продолжении», но при этом вводя немало деталей из других вариантов истории о Граале, появляющихся в его повествовании. Однако тема истории Манессье касается не Грааля, а сломанного меча, который Персевалю удается соединить. При этом он узнает, что ранее этим мечом владел рыцарь по имени Партиниаль, который предательски убил им брата Короля-Рыбака. Персеваль клянется отомстить ему. Его путешествия и поиски Партиниаля занимают большую часть романа; повествование завершается поединком, во время которого Партиниаль гибнет. Персеваль возвращается в замок Грааля и привозит отрубленную голову Партиниаля. Его радостно встречает Король-Рыбак, который объявляет, что Персеваль приходится ему племянником[40].

Грааль в виде большой закрытой чаши (потира) проносят перед Персевалем. Миниатюра из французского манускрипта, написанного Манессье «Продолжения» поэмы Кретьена.　Ок 1325–1350 гг.

Во время этих приключений Грааль появляется трижды. В первый раз Персеваль получает неожиданный вызов и вступает в поединок с Эктором, братом Ланселота, и они тяжело ранят друг друга. Придя в себя, они с изумлением видят ангела, несущего Грааль, и это появление Грааля тотчас исцеляет их.

Следующее появление Грааля, видимо, следует считать ключевой сценой всего произведения, поскольку Персевалю удается получить Грааль (ибо он уже давно расспрашивал о нем) или, во всяком случае, приблизиться к этому вопросу настолько, насколько это считали возможным авторы «Продолжений», хотя сам вопрос, прозвучавший еще у Кретьена, более не был повторен. Персеваль возвращается в замок Грааля с головой Партиниаля и сразу же садится за трапезу вместе с Королем-Рыбаком. Все, чем мы располагаем, — это сокращенная версия оригинального повествования Кретьена; единственное отличие заключается в том, что реликвию несет слуга-оруженосец, и она покрыта красно-серой парчовой тканью. Когда он проносит реликвию, столы «по обе стороны от нее сами собой заполняются самыми изысканными яствами». Вопрос опять забыт, как и в прошлый раз, хотя в одном манускрипте сказано: «…и Персеваль долго глядел на него [Грааль], и наконец случилось так, что Грааль предстал прямо перед ним, свободно и открыто, и Персеваль преисполнился радости».

3. Грааль возносится на небеса. Миниатюра из заключительной части французского манускрипта,　написанного Манессье «Продолжения» поэмы Кретьена (конец XIII в.).

Наконец, Грааль появляется после смерти Короля-Рыбака на пышном пиру, устроенном после коронации Персеваля — на пиру в день Всех Святых. «В тот день четырнадцать венчанных коронами королей явились, чтобы почтить его, и все они были высокого ранга». Собравшиеся провели у Персеваля целый месяц, и «каждый день Грааль питал их, как обычно». В заключение рассказывается, как Персеваль правил свои королевством в течение семи лет, а затем сам стал отшельником. Грааль, копье и блюдо находились при нем в его отшельнической келье, а когда он умер, Грааль исчез, и никто на свете более не видел его.

«Продолжение» Жербера де Монтрейля

Стиль Манессье был простым, но не слишком увлекательным. Что же касается Жербера де Монтрейля, автора альтернативного варианта продолжения, которое известно нам только по интерполяции, помещенной между «Вторым» и «Третьим продолжением», то он был куда более одаренным рассказчиком. Вместо того чтобы открывать секреты Грааля в самом начале своего повествования, он принимается рассуждать о том, что маленькая трещина на мече, полученном Персевалем, означает, что, хотя он достиг заметных успехов в духовном плане, он еще не готов к восприятию и постижению тайн Грааля и кровоточащего копья, поскольку он еще не искупил свой грех, повлекший за собой смерть его матери, которая умерла от горя в тот самый день, когда юноша покинул ее, отправившись в странствия с намерением стать рыцарем.

Покинув замок Грааля, он оказывается перед садом, обнесенным стеной, и в отчаянии разбивает свой меч, пытаясь прорубиться сквозь его ворота. Юноша неизменно получает отказ и, наконец, понимает, что перед ним — Земной Рай. Продолжив свой путь, он с удивлением замечает, что пустынные земли вокруг замка Короля-Рыбака покрылись зеленью и обрели приятный вид именно потому, что он все же набрался смелости и спросил Короля-Рыбака о Граале. За этим последовал целый ряд приключений, в которых участвовали демоны и призраки, и каждое из этих приключений имело весьма важное духовное значение. Мы очутились в совсем ином мире, чем мир Кретьена; однако ландшафт и контекст этого мира очень скоро становятся для нас привычными. Но Жербер не забыл второй половины истории Кретьена, и его поэма повествует о приключениях сэра Гавейна. Эти приключения носят исключительно светский, секулярный характер, а о поисках копья даже не упоминается. После рассказа о подвигах Гавейна Жербер возвращается к деяниям Персеваля. В завершение его рассказа Персеваль, наконец, вновь оказывается в замке Грааля, где безукоризненно соединяет сломанный меч. Жербер, который до этого момента не «позволял» ни Персевалю, ни Гавейну проникнуть в этот волшебный замок (и, естественно, не говорил ничего нового о самом Граале), по всей видимости, решил завершить свою историю появлением Грааля и вступлением Персеваля на престол после Короля-Рыбака. Однако, как мы уже отмечали, текст вновь возвращает нас к заключительным строкам истории Вошье, которые практически повторены, так что за ними может следовать «Продолжение» пера Манессье.

Прологи к «Повести о Граале»

Если многочисленные попытки продолжений «Повести о Граале» повергли нас в замешательство, то тем более это относится к восприятию их современниками, несмотря на всю их популярность. Уже в то время, когда велась активная работа над продолжениями, по меньшей мере двое авторов почувствовали, что необходим обстоятельный пролог, вводящий читателя в суть действия. В результате появились так называемые «Повесть о Блиокадране»[41] и «Разъяснение»[42], в которых содержатся весьма разные взгляды на дальнейший сюжет. Так, «Повесть о Блиокадране» уделяет основное внимание семейству и происхождению Персеваля, и это действительно представляет собой важный аспект многих романов о Граале, которые можно рассматривать в качестве своеобразных хроник «Семейства Грааля», подобно тому как другие романы, такие, как «Бевс Гэмптонский» или «Гай Уорвикский», представляют собой вымышленные хроники, повествующие о предках реальных родов.

Блиокадран — это отец Персеваля, и описание его приключений объясняет, как и почему Персеваль со своей матерью в начале «Истории о Граале» очутился в весьма опасных обстоятельствах глубоко в дебрях дремучего леса. Лейтмотив этого пролога сводится к тому, что у рыцарства есть и темная, теневая сторона, и пресловутые турниры, столь высоко ценимые в романах самого Кретьена, могут оказаться жестокой и губительной бойней. В таких турнирах погибли отец Персеваля и одиннадцать его братьев, и мать юноши попыталась найти прибежище глубоко в лесной чащобе, где она построила уединенную хижину. Этот рассказ противоречит повествованию самого Кретьена, в котором отец Персеваля, как и прочие рыцари в романах Кретьена, являет собой жертву жестоких времен: его сыновья погибают в неожиданном бою на обратном пути домой после того, как они были посвящены в рыцари, и он умирает, не вынеся горя. В первом прологе, «Повести о Блиокадране», мы впервые сталкиваемся с неожиданной концепцией: использованием рыцарского романа, чтобы подчеркнуть крах рыцарских идеалов и опасности, подстерегающие на пути к славе. Эта идея вновь появляется в позднейших романах о Граале. Однако мы мало что знаем о том, как автор воспринимает творение Кретьена, и ровным счетом ничего — о его концепции Грааля.

Пролог «Разъяснение» — куда более странный текст, начинающийся с фольклорной истории, которая не имеет отношения к основному сюжету и связь которой с Граалем не поддается объяснению. Очень трудно найти связь между этой историей, повествующей о девах, которые живут возле родника в лесу и предлагают проезжим мясо и питье в золотых чашах, и Граалем. За кражу этих чаш и похищение самих дев королем Амангоном и его рыцарями мстят рыцари Артура, однако эта история заключает в себе немало нестыковок и противоречий. Когда повествователь обращается к Граалю, он изображает его в совсем ином свете. Во-первых, он сразу знакомит нас с развязкой этой истории, сообщая, что «не кто иной, как Персеваль-Валлиец, спросил: «А кто вкушает из Грааля?», однако не отважился спросить ни о копье, что зрил он пред собой, ни почему оно кровоточит, ни о мече, чья половина отсутствовала, а другая лежала на груди у мертвеца там, на носилках погребальных. Не задал он вопроса и о том, как и отчего исчез сей замок Автор пролога нарушает связное повествование, изображая успех Персеваля как частичный и ограниченный. Но и это еще не все. Появление Грааля отражено в «Первом продолжении»: реликвия появляется в тот момент, когда вся компания, собравшаяся в замке Грааля, садится за стол: «Грааль без всякого участия слуги и сенешаля явился сквозь раскрытую дверь залы и, как и надлежит, по-королевски гостям высоким яства предлагал на драгоценных блюдах золотых, что были истинным сокровищем. И первое из этих блюд на стол явилось перед королем; затем — всем прочим, восседавшим рядом. И было дивным чудом видеть, как мясо и иные яства вдруг появлялись на столе пред ними. А после же сего произошло невиданное чудо из чудес, ничто с которым не могло сравниться».

Однако поведать об этом чуде автор предоставляет Персевалю. Сам же он начинает излагать семь боковых линий («ветвей») истории о дворе Богатого Рыбака, «которые проходят семикратно в семи разнообразнейших личинах». Как и остальная часть пролога, этот пассаж выдвигает больше вопросов, чем дает ответов — как намеренно, так и вследствие неясных формулировок автора:

«Особенно изящна ветвь седьмая, что повествует о копье — том самом, которым Лонгин-сотник поразил Царя Царей с размаху прямо в бок. Шестая безупречно речь ведет о подвигах и доблестных деяниях. А в пятой я поведаю о гневе и гибели Гудена. А в четвертой рассказана история о Небе: достойный рыцарь, сир Мор де Калан, что первым прибыл в Гломорган, конечно, не был трусом. Третья ветвь о ястребе отважном повествует, которого Кастрар так опасался, а Пекорин, сын Амангонса, носил на лбу шрам от его когтей. Второй нигде на свете не сыскать, как признают сказители и барды. Сие — История великой скорби; она о том, как Ланселот дю Лак явился вновь туда, где он утратил и воинскую честь, и доблесть. И, наконец, последняя: когда я до конца довел свою историю, я тотчас поспешил ее поведать всем-всем без промедленья. Знайте, что это — авентюра[43] о Щите, бесспорно, наилучшая из всех. Итак, я перечислил вам их все — семь истинных историй о Граале».

Остается загадкой, почему этот гипотетический роман в семи «ветвях» после столь многообещающего начала скромно повторяет труд Кретьена. Главное, о чем он свидетельствует, — что автор воспринимает эпизод с Граалем как одно из многочисленных рыцарских приключений. Мы вправе прочесть сцену с ястребом как нечто связанное с эпизодом «Joie de la Court» («Придворные забавы») из романа «Эрек», в котором борьба за главную награду — ястреба — приводит к смерти многих рыцарей, а «гибель Гудена» может иметь отношение к маленькой собачке по кличке Гуденк из легенды о Тристане и Изольде. Однако он связан и с историей Лон-гина-сотника, упоминаемой в Новом Завете и апокрифических Евангелиях. В нем явно присутствует некий элемент естественной магии; в прологе под названием «Разъяснение» он представляет собой всего-навсего обретение Двора Богатого Рыбака и Грааля, «благодаря которому страна вновь многолюдна и заселена, так что ручьи там больше не текут и родники там влагою не бьют, поскольку они все иссохли там, смиренно протекая по лугам. Поля прелестны там и зелены, и в листвие леса облечены…»

Все это — образы, буквально слово в слово заимствованные из «Первого продолжения». Затем мы вновь оказываемся в мире короля Амангонса; там мы узнаем о появлении Ордена пэров Богатой Свиты, которые ставили себе целью соперничать с двором Артура за власть и могущество, но были людьми аморальными и развращенными. После четырех лет ожесточенной войны Артур сверг и победил их. По сути дела, пролог «Разъяснение» не заслуживает своего названия: он ничего не проясняет в сюжете романа и представляет собой неумелую, совершенно дилетантскую попытку объяснения, превратно истолковывающего эпизоды, заимствованные автором из «Продолжения», вводя в повествование эпизоды, совершенно не связанные с сюжетом основной истории. Неудивительно, что этот пролог неоднократно служил основанием для всякого рода спекулятивных дискуссий об источниках легенд о Граале, ибо он носит откровенно вторичный характер, отражая новые вариации темы Грааля, а не восходя к более ранним источникам.

Таким образом, поэты, которые — каждый по-своему — создавали варианты продолжения оригинального творения Кретьена, сдерживали полет фантазии, не давая воли воображению, и мы в дальнейшем поговорим о том, откуда они черпали новые материалы о Граале. Однако стиль и общая тональность истории являются относительно выдержанными вплоть до заключительной части продолжения Жербера. Динамика сюжета остается все той же; это заранее предопределенные поиски. Так, Персевалю предопределено искать Грааль, Гавейн занят поисками копья, и все это — их «собственные» авентюры и сюжетные линии. Эти темы могут быть во многом аналогичными тематике светских романов, однако религиозные коннотации, присутствующие в «Повести о Граале», заметно усилены, ибо подобно тому, как Персеваль занят поисками Грааля, который очень скоро трансформируется в священную реликвию, предметом поисков Гавейна является копье Распятия. Чтобы достичь своей цели, Гавейн, как и Персеваль, должен непременно отыскать замок Грааля.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

САКРАЛИЗАЦИЯ ГЕРОЯ ГРААЛЯ:

РОБЕР ДЕ БОРОН

О следующем авторе, Робере де Бороне, нам известно немногим больше, чем о Кретьене. Свою первую поэму он написал для крупного феодала по имени Готье де Монбельяр. Кстати, своей фамилией Робер обязан небольшой деревне Борон, находившейся неподалеку от Монбельяра — владения своего патрона. Готье принадлежал к знатной аристократической фамилии, связанной родственными узами с герцогами Бургундскими. В частности, он находился в родстве с Тьерри, архиепископом соседнего города Безансон, а благодаря брачным союзам был дальним родственником графов Шампанских и Фландрских, покровителей Кретьена де Труа. В 1202 г. Готье принял участие в Четвертом Крестовом походе[44], отправившись вместе с отрядом фландрских воинов в Святую Землю, в отличие от большинства крестоносцев этого похода, которые предприняли скандальную экспедицию против крупнейшей державы тогдашнего христианского мира — Византии, завершившуюся в 1204 г. захватом и разграблением Константинополя[45]. Оказавшись в Святой Земле, Готье женился на Бургундии, дочери Амальрика, короля Иерусалимского и Кипрского. Он был регентом-правителем Кипра в период несовершеннолетия своего шурина, Гуго де Лузиньяна, который вступил на кипрский престол в 1205 г.

Готье был справедливым и умелым правителем, но отличался алчностью. Когда в 1210 г. Гуго достиг совершеннолетия, он потребовал от Готье отчета о расходах за период его регентства. Опасаясь гнева короля, Готье бежал в Акру, где примкнул к своему кузену, Жану де Бриенну, королю Иерусалимскому, и участвовал в походе против сарацинов. Возможно, во время этого похода он умер или погиб. Не исключено, что вместе с Готье на Кипре мог побывать и Робер де Борон, поскольку в его произведении присутствуют следы восточного влияния, например, следы знакомства с грузинской версией легенды об Иосифе Аримафейском[46] и имена греческого происхождения. Кипр в те времена был своего рода плавильным тиглем самых разных рас и языков, и бок о бок с королевской администрацией крестоносцев работали греки, сирийцы и франки. Киприоты поддерживали связь с Лиддской церковью, основателем которой считался Иосиф Аримафейский, и семейство королей Иерусалимских, видимо, собирало реликвии, связанные с именем Иосифа. Однако, несмотря на множество косвенных намеков и деталей, свидетельствующих о возможности его присутствия на Востоке, дело не идет далее констатации этой возможности, и его тоже следует считать выходцем из того же самого весьма узкого круга и региона, что и прочие авторы, а именно северо-востока Франции и района границы с Фландрией, — то есть человеком, имевшим тесные связи с фландрской аристократией и лидерами крестоносцев.

Робер де Борон — видная фигура в истории развития идеи Грааля; он рассматривал историю о Граале с совершенно иной точки зрения. В фокусе внимания «Повести о Граале» находится Грааль и копье, но лишь в той мере, в какой они связаны с Персевалем и Гавейном; в этом смысле совершенно уместно и оправданно второе (или, лучше сказать, первое) название романа — «Персеваль». Описываемые в нем события происходят при жизни Персеваля, а фоном для его многочисленных приключений служат двор и окружение короля Артура. В рамках созданной Кретьеном истории, даже с учетом нескольких ее «Продолжений», нет места для истории самого Грааля, если не считать конспективно краткого ее наброска в «Продолжении» Манессье, который на самом деле представляет собой заимствование из неизвестного источника. Робер де Борон мыслил эту тему в совершенно ином ключе. Для него в центре сюжета находится не Персеваль, а Грааль; он прослеживает историю в ретроспективе к временам Христа, связывая историю Грааля с евангельским повествованием и апокрифическими Евангелиями.

Творение Робера де Борона читается не как обычный роман. Вся тональность этого произведения перекликается со стилем житий святых и апокрифическими Евангелиями, переложенными в XII в. французскими стихами.

Уэйс, один из самых ранних авторов, создавший поэтическую версию истории об Артуре, написал поэму о Деве Марии. Подобные поэмы были процветающим и популярным жанром, который делал доступным для постоянно ширившейся аудитории материал, познакомиться с коим могли только умевшие читать по-латыни. Значительная часть фактологии поэмы Робера заимствована им из апокрифов, но печать гениальной одаренности — и это при том, что его поэзия не всегда идеал совершенства — проявляется даже в том, что это несомненно религиозное произведение, адресованное мирянам, может быть сопоставлено по стилистике с новомодными рыцарскими романами, в частности, возникшими после того, как последнее творение Кретьена поставило вопрос о духовной оценке роли рыцарей и рыцарства в тогдашнем обществе. Робер сознательно дает своему творению название произведения Кретьена, которое представляло собой всего лишь повесть о Граале («Le Contes del Graal»)[47]. Это различие на первый взгляд является малосущественной тонкостью, однако оно вполне реально и во многом влияет на характер прочтения нами текста Робера де Борона и восприятие контекста, в котором оно фигурирует.

Насколько мы можем судить, Робер задумал свое творение как трилогию, начинающуюся с ранней истории Грааля («Иосиф Аримафейский», затем — история Мерлина[48] и Артура и, наконец, история Персеваля, завершающаяся тем, что рыцари Круглого Стола покидают двор Артура, а сам Артур умирает)[49]. Оригинальный авторский вариант произведения (который мы назвали «Роман об истории Грааля») был написан стихами[50]; от него до нас дошла лишь первая часть, повествующая об Иосифе Аримафейском, и первые пятьсот строк истории о Мерлине. Впоследствии роман был переработан в прозаическом варианте; и до нас дошло немало экземпляров первых двух частей — об Иосифе Аримафейском и о Мерлине. Однако что касается прозаической версии «Персеваля», то она сохранилась всего лишь в двух списках, существенно отличающихся друг от друга во многих деталях.

Робер де Борон начинает и кончает свое повествование Граалем; и хотя у него можно найти немало всевозможных приключений и даже историю самого Артура, тем не менее центральное место в его повествовании занимает Грааль. Он вводит нового героя — так называемого «героя Грааля» в лице Иосифа Аримафейского, и хотя в то время могли реально существовать легенды, которые уже как бы предваряли связь Иосифа Аримафейского с чашей Тайной Вечери, Робер вполне мог выбрать Иосифа именно потому, что тот изображен в Новом Завете в качестве декуриона — воинское звание, которое впоследствии стало отождествляться с советником.

Переводы латинского текста Нового Завета обычно стремятся завуалировать его полувоенный статус, но Роберу, вне всякого сомнения, был знаком именно латинский оригинал, а не перевод на местное наречие. У него Иосиф выступает в роли soudoire (солдата, воина), чем и объясняется его ролевая и социальная близость к тому самому классу рыцарей, для которых и писались рыцарские романы.

В начале повествования мы узнаем, что сосуд (чаша), в котором Христос преломил хлеб во время Тайной Вечери, забрал из дома, в котором собирались ученики Господа, один из евреев, участвовавших в аресте Христа. Чаша была передана Пилату, который, в свою очередь, не желая иметь у себя ничего из того, что принадлежало Иисусу, отдал реликвию Иосифу Аримафейскому. В эту-то чашу Иосиф и собрал кровь, стекавшую с тела Христа, когда он омыл Его после снятия со Креста. Когда же тело Христа после Его славного Воскресения исчезло из гроба, Иосиф был брошен в тюрьму. Однако Господь явился ему, принеся с Собой ту самую чашу, и поведал ему, что Он воскрес из мертвых. Он вручил чашу Иосифу и объявил, что тот должен отслужить торжественную службу в честь Его Распятия: «Иосиф, ты снял Меня со Креста. Тебе хорошо известно, что Я совершил Тайную Вечерю в доме Симона прокаженного, где Я и объявил, что вскоре Мне предстоит быть преданну от людей. Как Я сказал тогда за столом, надлежит поставить несколько алтарей, чтобы приуготовить во имя Мое причастие, которое должно служить напоминанием о Кресте. Сама же чаша причастия будет напоминанием о том каменном гробе, в который ты положил Меня, а дискос, который ты поместишь поверх чаши, будет напоминанием о крышке, которой ты закрыл Меня, а ткань, называемая корпорал (антиминс), да будет напоминанием тех погребальных пелен, которыми ты обвил тело Мое. Все, что ты совершил, будут помнить до скончания времен. И все, кто увидит ту чашу и удостоится побыть с ней рядом, обретут радость и совершенство в душе своей. И все те, кто примет эти слова всем сердцем, обретут благодать и милость как в сем временном мире, так и в очах Отца Нашего, никогда не станут жертвами несправедливости и не будут лишены законных прав своих».

До сих пор Робер де Борон называл чашу Тайной Вечери просто «чаша», но теперь он называет ее Граалем и делает это так, чтобы подчеркнуть ее могущество и особый сакральный статус:

«После сего Иисус сказал Иосифу и другие слова, кои я не могу и не дерзаю открыть вам — не могу, даже если бы хотел, ибо у меня нет той благородной книги, в которой они записаны: сие — самая суть великой тайны Грааля. Молю всех тех, кто слышит эту повесть: Бога ради, не расспрашивайте меня больше о сем предмете, ибо в противном случае мне придется прибегнуть ко лжи. А от лжи, можете быть уверены, вы ничего не приобретете».

Когда Иосифа выпускают из тюрьмы, он собирает вокруг себя группу учеников и хранит святую чашу. Однако некоторые из его учеников впадают в грех и замышляют лукавое. Несмотря на все их старания, их посевы гибнут, и начинается голод. Иосиф получает свыше приказание устроить стол наподобие стола Тайной Вечери и поставить на него чашу, накрыв ее тканью. Затем он должен призвать истинно верующих и пригласить их сесть за стол: «Иосиф сделал все, как повелел ему Господь Наш, и множество призванных им уселись за стол; но гораздо больше оказалось таких, кои не пожелали сделать этого… И когда те, кто воссел за стол, чтобы вкусить [из чаши], ощутили, как их сердца преисполнились сладостью и весельем, они вскоре забыли обо всех остальных. Один из тех, кто сидел за столом (его имя было Петр), взглянул на стоявших вокруг и произнес:

— Чувствуете ли вы то же, что чувствуем мы?

— Мы ничего не чувствуем, — отвечали они. И тогда Петр твердо сказал:

— Тогда вы сами виновны в том грехе, который обсуждали с Иосифом; сей грех и навлек на нас неурожай».

Только в этом патетическом контексте Робер де Борон вновь называет чашу Граалем. Грешники вопрошают:

«— Что же сказать нам о чаше, кою мы лицезрели и которая явилась — и остается доселе — в очах наших столь приятной, что мы тотчас забыли все свои скорби? Как подобает нам называть ее?

[Петр отвечал] — Те, кто хочет называть ее по имени, по праву могут звать ее Граалем, который приносит столь неизреченную радость и утешение всем, кто пребывает поблизости от него, что они чувствуют себя как рыба, коей удалось выскользнуть из рук человека и нырнуть в глубину морскую.

Они же, услышав сие, сказали:

— Поистине, чашу сию надлежит называть Граалем».

Увы, при переводе утрачена игра слов «argeer» (радовать) и «graal»; дело в том, что в Средние века на старофранцузском эти слова были близко созвучными, почти омонимами. Таково общепринятое объяснение смысла названия «Грааль», повторяющееся во многих романах.

Далее мы узнаем, как следующий хранитель чаши Грааля, Брон[51], муж сестры Иосифа, получает известность и становится Королем-Рыбаком. С этого момента он и его приближенные именуются «братством Грааля». Когда на сцене появляется Мерлин, он первым делом стремится записать историю Грааля, которую он диктует своему ученику, магистру Блезу[52]. Именно Блезу было суждено записать деяния братства Грааля и подвиги короля Артура и его двора, и Мерлин пророчествует:

«Говорю тебе, ни одно жизнеописание никакого короля не слушали с такой жадностью, как описание деяний короля Артура и его рыцарей. Когда ты завершишь свой труд и поведаешь историю их жизни, ты сможешь снискать свою долю почестей, коими славится братство Грааля… твоя книга… [будет названа] «Книга о Граале», и ее всюду будут принимать и слушать с жадностью, ибо каждое ее слово и описанное в ней деяние будут благими и благодарными».

Другой важный момент, когда упоминается название «Грааль», — это эпизод, когда Мерлин убеждает Утера Пендрагона[53], отца Артура, отправиться на поиски Круглого Стола. Это третий из трех столов, которые упоминает Христос в Своем повелении Иосифу Аримафейскому. Первый стол — это сам стол Тайной Вечери; второй — стол, за которым собиралось братство Грааля. Одно кресло за Круглым Столом всегда должно пустовать, и «тот, кто воссядет на пустующее место, должен ранее увидеть Грааль». Мерлин сообщает Артуру после коронования, каким образом Круглый Стол связан с Граалем, указав, что сам Артур не сможет исполнить своего предназначения и стать императором Рима,

«пока один из рыцарей Круглого Стола не совершит достаточно ратных подвигов на войне и на турнирах, чтобы стать самым знаменитым рыцарем во всем мире. Когда же таковой рыцарь достигнет таких вершин доблести, что будет достоин явиться ко двору Богатого Короля-Рыбака, и когда он задаст вопрос о том, какой цели служит Грааль, тогда Король-Рыбак тотчас получит исцеление. Тогда он поведает ему тайные слова Господа Нашего, прежде чем перейти от жизни к смерти. И рыцарь тот станет хранителем крови Иисуса Христа. И после всего этого чары, окутавшие землю Британии, рассеются, и пророчество это исполнится».

Эти скудные, крайне редкие упоминания о Граале и создают его образ, так что когда в заключительной части трилогии рассказывается о поисках Грааля, мы уже в полной мере осознаем его могущество и святость. На поиски Грааля отправляется не один Персеваль, но целое братство рыцарей Круглого Стола, хотя добраться до замка Брона, то есть Короля-Рыбака, удается одному только Персевалю. Путь ему указывает не кто-нибудь, а его дядюшка, который предостерегает его, чтобы тот там «держался с честью и учтивостью». За трапезой Персеваль видит процессию Грааля, но, как и у Кретьена, оказывается не в силах задать роковой вопрос, который должен обеспечить королю исцеление. Описание этой процессии напоминает аналогичное место у Кретьена, который, по признанию самого автора, т. е. Робера де Борона, послужил ему первоисточником:

«Когда они восседали за трапезой и им подали первую перемену блюд, они узрели деву, одетую богаче всех прочих: она выходила из соседней залы. Вкруг ее шеи была обернута дорогая материя, а в руках она несла две небольшие серебряные тарелки. За нею следовал слуга, несший копье, из кончика которого сочились три маленькие капли крови. Дева и слуга проследовали перед Персевалем и удалились в соседнюю залу. Затем вошел слуга; в руках он держал чашу, каковую Господь Наш вручил Иосифу в темнице; слуга нес ее с величайшим почтением. Увидев чашу, хозяин замка поклонился и произнес теа culpa[54]; все прочие, присутствовавшие в замке, сделали то же самое. Когда Персеваль увидел чашу, он преисполнился дивного благоговения и с радостью собрался было задать тот самый вопрос, но побоялся вызвать неудовольствие своего хозяина. Он помышлял об этом всю оставшуюся ночь, но крепко помнил наставление своей матушки, которая заповедала ему не говорить слишком много и не задавать лишних вопросов. Посему он сдержался и не задал вопроса. Меж тем хозяин замка повел дальнейшую беседу так, словно приглашал Персеваля задать сей роковой вопрос, но Персеваль так ничего и не сказал. Его настолько утомили две бессонные ночи, что он едва сдерживался, чтобы не уснуть прямо за столом. Вскоре после сего в зал вернулся слуга, несший Грааль, и проследовал обратно в ту залу, из коей он недавно вышел; за ним последовал оруженосец с копьем, сделавший то же самое; но Персеваль вновь ни о чем не спросил. Когда Брон, сиречь Король-Рыбак, убедился, что вопросов так и не последует, он был немало огорчен этим. Он распорядился поднести и показать Грааль всем рыцарям, находившимся в его замке, ибо Господь Иисус Христос поведал ему, что он, Король, не получит исцеления до тех пор, пока один из рыцарей не спросит его, для чего предназначен Грааль, и рыцарь этот окажется самым достойным в мире. Совершить это и задать вопрос было суждено самому Персевалю, и если бы он это сделал, Король тотчас получил бы исцеление».

Последствия молчания Персеваля у де Борона оказываются такими же, как и в «Повести о Граале» Кретьена: он странствует долгих семь лет, прежде чем возвращается к хижине отшельника и исповедуется ему. После этого он принимает участие в именитом турнире; по окончании одного из дней турнира Мерлин, приняв образ жнеца, хватает за поводья коня Персеваля, когда тот возвращается в свой шатер, и строго выговаривает ему за участие в турнирных поединках, говоря, что рыцарь забыл его, Мерлина, завет ни- когда не проводить две ночи подряд на одном и том же месте, пока он не найдет пути в замок Короля-Рыбака. После этого Мерлин отпускает Персеваля, но предрекает, что тот сумеет найти предмет своих поисков не ранее чем через год. Когда же Персеваль наконец находит замок Короля и входит в него, он вновь видит перед собой ту же процессию Грааля:

«Его встретили двое слуг, сердечно приветствовавших его; они помогли ему сойти с коня, сняли с него доспехи и позаботились о его коне; затем они провели его в зал, где лежал его дед-король. Как только тот завидел Персеваля, так сразу же поднялся с ложа, обрадовавшись его появлению. Персеваль сел на ложе подле него, и они принялись беседовать о самых разных предметах. Наконец, король повелел внести стол, который подали сразу же, не успел он договорить, и они вдвоем сели за трапезу.

Вскоре после первой перемены блюд в зал внесли копье, конец которого источал капли крови. За копьем последовал Грааль, а за ним вошла дева, несшая в руках две серебряные тарелки. Персеваль, который не мог больше откладывать свой вопрос, сказал королю:

— Господин мой, заклинаю вас верой, которую вы питаете ко мне и всем прочим, поведайте мне о значении этих вещей, кои я видел.

И как только он произнес это, он обернулся и увидел, что с Королем-Рыбаком произошла резкая перемена и он исцелился от своей хвори».

Так Персеваль стал хранителем Грааля, а Брон покинул этот бренный мир, успев «поведать Персевалю священные слова, которые открыл ему Иосиф и которые я не могу и не смею поведать вам».

Мерлин приказывает Блезу вступить в братство Грааля и вернуться к Артуру, чтобы сообщить тому, что «чары, окутавшие землю Британии, рассеялись». После этого начинается повесть о завоеваниях и подвигах Артура во Франции и его подготовке к походу на Рим, которая прерывается сообщением об измене его племянника Мордреда, захватившего трон в Британии. После того как Мордред повержен, а Артур оказывается на Авалоне[55], Мерлин возвращается в братство Грааля и вновь диктует Блезу повесть об этих событиях. История завершается тем, что Мерлин ретируется в свою обитель за пределами замка Грааля, которую он называет esplumoir. Это привносит новый элемент таинственности, поскольку это ранее неизвестное слово означает сбрасывание перьев, то есть линьку и, следовательно, обновление, преображение, перерождение.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ВЕТХИЙ ЗАКОН И НОВЫЙ ЗАКОН:

«БЛАГОРОДНАЯ КНИГА О ГРААЛЕ»

Поэтическое произведение Робера де Борона в полном варианте нам известно лишь в прозаическом изложении. Следующий по времени роман, «Перлесво», по-видимому, был написан в прозе, хотя вполне возможно, что у него существовал и латинский оригинал, как это утверждает автор.

В одной из трех дошедших до нас рукописей «Перлесво» имеется колофон[56], сообщающий, что этот манускрипт был создан по заказу владельца поместья Камбрен, что неподалеку от Лилля, для Жана де Несля. Жан де Несль был кастеляном Брюгге, одного из крупнейших городов Фландрии, и представлял собой ведущую фигуру в политической жизни Фландрии. Кроме того, он был и одним из лидеров Четвертого Крестового похода (1204 г.); перед отправлением в поход он основал цистерцианский монастырь в Нойу, что в Пикардии. Жан де Несль, как и Готье де Монбельяр, покровитель Робера де Борона, был членом немногочисленного отряда крестоносцев из Фландрии, которые в начале 1203 г. отплыли из Марселя под предводительством Тьерри Фландрского, сына графа Филиппа[57]. Венецианцы, предоставлявшие транспортные суда для основного ядра армии крестоносцев, стремились направить главный удар похода против экономических соперников Венеции, поскольку крестоносцы были не в состоянии оплатить долги и расходы по перевозке. Поэтому они сначала захватили и разграбили город Задар на побережье Далмации, а затем и саму столицу Византии — Константинополь. В руки венецианских негоциантов попала изрядная часть несметных богатств города, в том числе и знаменитые бронзовые кони, украшающие сегодня собор Сан-Марко. Однако фландрские воины, увидев, что удар крестоносного войска был направлен против христианского города Задар, отказались примкнуть к основному войску и направились во франкское королевство, существовавшее на территории Сирии. Они провели в Святой Земле около трех лет, но в боевых действиях почти не участвовали, поскольку Амори, король Иерусалима, был не в состоянии развернуть крупномасштабную военную кампанию, располагая весьма небольшим числом рыцарей и простых воинов. В 1206 г. Жан де Несль возвратился на родину и продолжил свою политическую карьеру. Однако ему не простили слишком тесных связей с Францией, и в 1212 г. он был вынужден покинуть Фландрию. В крупном сражении между армиями Фландрии и Франции, имевшем место в 1214 г. в Бувине, де Несль сражался на стороне Франции, и после того, как французы одержали в ней победу, ему удалось восстановить свое прежнее влияние, в частности, в годы несовершеннолетия Жанны Фландрской. Это продолжалось вплоть до 1222 г., когда он, по-видимому, вновь впал в немилость. В 1226 г. мы видим его среди лидеров Крестового похода против альбигойцев. Умер де Несль в конце 1239 г.

Автор «Перлесво» заявляет о своих намерениях в первой же фразе своего произведения, определяя и сам образ Грааля, и контекст, в котором он раскрывается:

«Слушайте историю о священной чаше, названной Граалем, в каковую была собрана драгоценнейшая кровь Спасителя в тот самый день, когда Он был распят во искупление грехов рода человеческого и спасение оного от ада. Кровь ту собрал Иосиф [Аримафейский] по велению ангела, и благодаря его писаниям и свидетельствам нам учинилось известно, как рыцари и достойные мужи воспылали желанием пострадать и принять муки, чтобы установить на земле Закон Иисуса Христа, каковой Он пожелал возобновить Своей смертью и распятием».

Далее следует пролог, в котором изложено родословие хранителей Грааля от родственников Иосифа Аримафейского вплоть до времен короля Артура. Единственная тайна, остающаяся нераскрытой, — это тайна личности Доброго Рыцаря, потомка Иосифа, «об имени и деяниях коего вы скоро услышите». Это во многом повторяет аналогичную концепцию творения Робера де Борона, но Робер раскрывает роль и значение Грааля постепенно; здесь же о нем объявлено сразу, в самом начале, поскольку Грааль прямо связан с темой Нового Закона Христа, противопоставляемого Ветхому Закону язычников и иудеев. В «Перлесво» нет никаких тайн, нарочито замедленного раскрытия темы истинной природы Грааля. Эта тема декларируется сразу же, а сама история излагается в виде последовательности драматических эпизодов и сцен — созданий могучего творческого воображения.

4. Начало «Благородной книги о Граале». Изысканная миниатюра с изображением Распятия, на которой показан Иосиф Аримафейский, собирающий кровь Христа в Грааль. Миниатюры со сценой Распятия фигурируют во многих манускриптах о Граале, но на них Иосиф Аримафейский чаще всего отсутствует.　Миниатюра из манускрипта, написанного в 1405 г. Париж, Национальная библиотека.

История начинается при дворе короля Артура в тот момент, когда король вдруг «утрачивает свою былую страсть к подвигам и возвышенным деяньям». Когда королева упрекает его за это, Артур отправляется на поиски приключений. Во время этих скитаний он узнает о Перлесво от некой девы, которая также бросает ему дерзкий упрек в отсутствии рвения в вопросах рыцарской чести и доблести, но когда, раздраженный ее упреками, Артур оборачивается к ней, он слышит голос, повелевающий ему собрать большой придворный круг, после чего он сможет возродить свою былую славу. Когда король возвращается в свой замок и дает пышный пир, к нему является некая дева и привозит в повозке головы 150 рыцарей, обложенные золотом, серебром и свинцовыми пластинами. Дева сообщает Артуру, что причиной гибели всех этих воинов стала оплошность некоего рыцаря, который прибыл в замок Короля-Рыбака и не осмелился «задать вопрос»; в результате этого король «впал в ужасную слабость». Поведав это, дева уезжает, но по пути ей встречается Гавейн, который опаздывает на пир в замок. Гавейн провожает ее и узнает из ее уст о существовании Доброго Рыцаря, которому суждено задать роковой вопрос. Гавейн оказывается в окрестностях замка Короля-Рыбака, но некий голос возвещает ему, что он сможет отыскать его лишь в том случае, если Бог этого пожелает. Гавейн начинает поиски Доброго Рыцаря, поначалу — неудачно; но затем он случайно оказывается у хижины отшельника, находящейся возле замка Короля-Рыбака, и узнает путь туда. Выслушав отшельника, Гавейн направляется в замок:

«…вскоре он уже мог видеть пред собой мощную стену, окружающую твердыню замка, и его крепкие ворота. Посреди проема ворот он увидел лежащего льва, прикованного цепью к стене, а на противоположной стороне возвышались две жуткие фигуры из меди, которые посредством хитроумного механизма могли с огромной силой метать в противника стрелы из своих самострельных арбалетов. Завидев эти мрачные изваяния и льва, лежавшего в проеме ворот, сэр Гавейн не посмел приблизиться к воротам. Он поглядел на вершину стены и увидел людей, вероятно, святой жизни — то были священники в стихарях и престарелые седовласые рыцари в одеяниях, напоминающих облачения монахов или клириков, — и на каждом из бастионов красовался крест. Прямо на стене высилась небольшая часовня, и в нее то и дело входили люди, выходившие из главного зала замка. На кровле часовни возвышалось сразу три креста, на каждом из коих был изображен золотой орел. Священники и рыцари, проходя по стене, преклоняли колени пред часовней и время от времени обращали свои взоры на небо, радуясь и ликуя; казалось, словно они видят в вышине Самого Господа и Его Пречистую Матерь. Сэр Гавейн взирал на это издалека, не отваживаясь приблизиться к замку из опасения перед медными фигурами, кои могли издали поражать врагов арбалетными стрелами, столь грозными, что никакая броня не в силах была защитить от них. Однако Гавейн не видел пред собой пути ни влево, ни вправо; он мог либо вернуться назад, либо скакать к замку. Рыцарь недоумевал, как ему поступить. Но в этот момент он поглядел вперед и увидел священника, выходившего из ворот замка.

— Прекрасный сир, — окликнул он сэра Гавейна. — Что вам угодно?

— Господин мой, умоляю вас, откройте мне, что это за замок.

— Сир, это замок на въезде во владения богатого Короля-Рыбака, и внутри него сейчас совершается служба Святого Грааля.

— В таком случае позвольте мне въехать в замок, — проговорил сэр Гавейн, — ибо я как раз направляюсь в земли Короля-Рыбака.

— Сир, — отвечал священник. — Говорю вам истинную правду: вы не сможете ни войти в замок, ни приблизиться к Граалю, если не принесете тот самый меч, коим был обезглавлен святой Иоанн».

Поиски этого меча вовлекают Гавейна в целый ряд опасных приключений, в завершение которых ему удается найти и заполучить в свои руки заветный меч. Но его приключения — это не обычные рыцарские подвиги; когда он попадает в Замок Испытаний, он узнает, что все приключения, выпавшие на его долю, имели духовный и символический смысл. Все это — новации, привнесенные в сюжет анонимным автором «Перлесво»; эта история читается примерно так же, как средневековый богослов мог читать тексты Ветхого Завета. События, происходящие в чисто рыцарском плане, неожиданно обретают более глубокое духовное и символическое содержание, раскрывающееся в паузах-интерлюдиях повествования.

Поскольку Гавейн нашел заветный меч, он получает право войти в замок Грааля. И, когда он показывает меч Королю-Рыбаку, тот милостиво приветствует его и приглашает к столу, за трапезу.

«В тот же миг подали олений окорок и множество других яств; на столе появилось огромное золотое блюдо, вокруг коего красовались огромные золотые кубки, а в тяжелых золотых подсвечниках горели высоченные свечи. Но свет их затмевало сияние, исходившее от другого светоча. Ибо в то же мгновение в зал из часовни прошествовали две девы: одна из них благоговейно внесла Святой Грааль, а другая почтительно держала в руках копье с кровоточащим острием. Девы бок о бок прошествовали в зал, где вкушали трапезу сэр Гавейн и прочие рыцари. И в зале тотчас разлилось столь сладостное и дивное благоухание, что все мигом забыли про яства. Сэр Гавейн взглянул на Грааль, и ему подумалось, что он видит потир, что по тем временам было поистине редкостным зрелищем. Видел он и кровоточащий наконечник копья, из коего струилась алая кровь, и подумалось ему, что он видит пред собою двух дивных ангелов, несущих золотые подсвечники с огромными зажженными свечами. Девы проследовали мимо сэра Гавейна и направились в другую часовню. Сэр Гавейн погрузился в глубокое раздумье, столь глубокое и отрадное, что он мог помышлять лишь о Боге. Прочие рыцари устремили взоры на него, и сердца их преисполнились печали и смущения. В этот миг из часовни вновь вышли те же девы и опять прошествовали пред сэром Гавейном. А ему подумалось, что он зрит пред собою трех ангелов точно там же, где совсем недавно лицезрел только двух. А в самой середине Грааля он, как ему представилось, узрел образ Младенца. Первенствующий рыцарь громко окликнул сэра Гавейна, но тот, глядя перед собой, вдруг увидел три капли крови, алевшие на столе, и был настолько поражен сим зрелищем, что не смог промолвить ни слова. Меж тем две таинственные девы проследовали мимо рыцарей, коим оставалось лишь недоуменно переглядываться. Сэр Гавейн не мог оторвать очей своих от трех капель крови, но едва только он попытался прикоснуться к ним смиренным лобзаньем, они тотчас отстранились от него, и сие его весьма опечалило, ибо он не удостоился притронуться к ним ни рукой, ни чем-либо еще. Тем временем две девы опять проследовали мимо стола, и сэру Гавейну представилось, что их опять трое. Приглядевшись, он увидел, что Грааль парит высоко в воздухе. А над ним, как привиделось сэру Гавейну, витал в воздухе Венчанный Король, пригвожденный ко Кресту копьем, поразившим его вбок, под ребра. Сэр Гавейн преисполнился скорби и не мог помышлять ни о чем, кроме боли, каковую претерпевал Король. В этот миг первенствующий рыцарь вновь громко окликнул сэра Гавейна, призывая его отозваться и заявив, что, если Гавейн промедлит и на сей раз, он навсегда упустит шанс, посланный ему судьбой. Но сэр Гавейн по-прежнему глядел ввысь и безмолвствовал, не слыша ни слова из того, что сказал ему рыцарь. Дивные девы, войдя в часовню, исчезли вместе с Граалем и кровоточащим копьем, рыцари освободили столы и покинули пиршественный зал, перебравшись в соседнюю залу, так что сэр Гавейн остался в зале один».

Гавейн уходит со службы в честь Грааля и покидает замок. Ему встречается Ланселот, после чего повествование переключается на описание подвигов Ланселота. Лишь после этого мы впервые встречаемся с самим Перлесво, но узнаем о нем очень и очень мало. Между тем Ланселот приезжает в замок Грааля, «но история гласит, что Грааль не явил себя во время пира. Он не предстал потому, что Ланселот не был одним из трех совершеннейших рыцарей в мире, ибо был грешен, и причиной греха была королева[58]. Он не раскаивался в своей любви к ней, ибо помышлял о ней более, чем о чем-либо ином в целом мире, и не мог удержать сердце свое от страсти к ней».

Теперь на поиски Перлесво отправляется его сестра, которая упрашивает сэра Гавейна найти его, говоря, что мать Перлесво крайне нуждается в его помощи. Он вынужден вступить в бой со злым королем замка Смерти, его собственным дядей, братом Короля-Рыбака, осаждавшим замок Грааля. Перлесво побеждает его и обращает в бегство, и тот спасается на корабле. Но, прежде чем Перлесво успевает прийти на помощь своей матери, его сестра проводит ужасную бессонную ночь на кладбище возле замка Грааля, где злые духи устраивают между собой жуткое побоище. В полночь некий голос возвещает, что Король-Рыбак умер и что король замка Смерти захватил твердыню Грааля. Грааль исчезает, и отыскать его теперь может лишь Перлесво.

Сестра Перлесво находит его и сообщает ему эту весть. Он спешит на помощь матери, а затем возвращается ко двору Артура. Однако на пути ему встречается загадочная дева с повозкой, полной отрубленных голов рыцарей, — та самая, с которой начались его приключения, которые и привели его к замку Грааля. По пути он останавливается у своего дядюшки, короля-отшельника, который и объясняет ему смысл всего случившегося с ним и сообщает, каким образом он может захватить замок Грааля. На пути к замку его сопровождают двенадцать отшельников, коих король замка Смерти изгнал из их укромных обителей в лесу. Благодаря помощи дружелюбно настроенного льва и Жозеуса, одного из отшельников, который некогда сам был рыцарем, Перлесво удается одержать верх над рыцарями, охраняющими семь мостов, кои ведут в сердце замка. Увидев, что защитники его твердыни перебиты, король замка Смерти поднимается на один из бастионов, наносит себе смертельный удар мечом и падает со стены в реку, протекающую далеко внизу.

«Сия благородная история возвещает нам, что, когда замок был взят, Спаситель мира возрадовался и был весьма доволен этим. Святой Грааль вновь появился в часовне, как и копье с кровоточащим наконечником, и меч, коим древле был обезглавлен святой Иоанн Креститель… Иосиф оставался в замке вместе с Перлесво столько, сколько пожелал, а Добрый Рыцарь тем временем отправился на поиски земель, в коих Новый Закон пребывает в пренебрежении. Он предал смерти всех тех, кто не имел веры в него [Новый Закон], и страна та перешла под его власть и защиту, и его силой и доблестью был установлен Закон Господа Нашего».

Однако это еще далеко не конец романа. Оставшаяся часть повествования посвящена попыткам Артура упрочить свое правление и власть Нового Закона пред лицом восстания Бриана Островного. Вскоре после этого эпизода начинается новая череда приключений. Артур отправляется в паломничество в замок Грааля и остается там у Перлесво. Однажды, сидя у окна, он видит процессию людей, облаченных в белые одежды. Незнакомцы приближаются к замку и что-то поют. Во главе процессии шествует человек, несущий огромный крест, а замыкает ее человек с колокольчиком и трещоткой. Все эти люди — отшельники из окрестных лесов, пришедшие поклониться Святому Граалю. Король Артур и Перлесво выходят поприветствовать их и провожают их в часовню Грааля:

«И как только они [паломники] вошли в часовню, они взяли колокольчик у шедшего позади и поднесли его к алтарю, а затем положили его на пол. И после сего началась святая и славная служба.

А теперь наша история гласит, что в землях короля Артура потира не было. Грааль явился на освящении в пяти образах, но о них не подобает говорить, ибо таинства святого причастия не следует открывать никому, кроме тех, кому Бог даровал особую милость. Но король Артур узрел все перемены, и последним был явлен потир. И отшельник, совершавший мессу, обнаружил на покрове, покрывавшем чашу, таинственную надпись. Ее буквы гласили, что Сам Бог желает, чтобы Тело Его было принесено в жертву в такой чаше в воспоминание о Нем. История ни слова не говорит о том, что это был единственный потир, но во всей Британии и соседних градах и королевствах не было ни единого такого же.

Узрев все сие, король преисполнился радостью и сохранил в сердце своем память об имени и образе святого потира».

Последним подвигом Перлесво стало изгнание Черного Отшельника — персонажа, воплощающего сатанинское злое начало. В самом конце Перлесво получает повеление покинуть замок Короля-Рыбака. Находясь в часовне Грааля, он слышит некий голос:

«Перлесво, ты не должен оставаться здесь долее: Богу угодно, чтобы ты разделил святые реликвии между отшельниками, обитающими в лесу, ибо они будут вкушать и почитать Его Тело. Знай, что Святой Грааль более не будет здесь являться, но тебе скоро будет открыто, где ему надлежит пребывать».

За Перлесво приходит большая ладья, и, когда он уплывает, «ангелы возносятся над замком, вознося ему хвалу перед Господом и Пречистой Его Матерью. Иосиф нам поведал, что таков был отъезд Перлесво, и с тех пор ни одной живой душе на земле не ведомо, что с ним сталось далее, ибо об этом наша история не говорит ничего».

Итак, мы рассмотрели содержание трех полных произведений о Граале. Первое из них — это «Повесть о Граале», точнее, ее полный вариант, представляющий собой творение многих авторов. Второе — цикл из трех поэм, приписываемых Роберу де Борону. И, наконец, третье — роман «Перлесво». Эти памятники представляют собой весьма разный подход к этой теме: полная версия «Истории о Граале» — это результат осуществленных уже задним числом попыток воссоздать произведение, которое мог бы написать сам Кретьен, тогда как авторы других произведений использовали тему Грааля для создания своих собственных оригинальных творений. Они заимствовали у Кретьена весьма и весьма немногое, так сказать, костяк сюжета: имя героя и его связь с Граалем. «Перлесво» — это уже драматическое переосмысление всего комплекса артуровских сюжетов, дополненное элементами свирепого и примитивного христианства. Произведение Робера де Борона куда более ортодоксально с точки зрения религиозной терминологии: автор стремится проследить связь Грааля с Евангелиями и создать историю некоей сакральной реликвии, восходящей ко времени Распятия Иисуса Христа. Такова тема, выбранная автором (или, точнее, авторами) текста, которому суждено было стать итоговой версией истории о Граале.

ГЛАВА ПЯТАЯ

СОЗДАНИЕ ГЕРОЯ ГРААЛЯ:

«ЛАНСЕЛОТ-ГРААЛЬ»

Человек, что-то писавший в комнате, только что закончил свой труд и отложил письменные принадлежности. В быстро сгущающихся сумерках раннего зимнего вечера очертания его фигуры выглядят неясными. Возможно, на нем монашеская ряса; в таком случае комната, в которой мы находимся, — это монастырский скрипторий, то есть зал для переписки рукописей в монастыре, находящимся где-то на севере Франции. Однако более вероятно, что этот человек — клирик или даже профессиональный юрист; не исключено, что он удалился от мира под конец своей жизни и живет в уединении, в затворе, а необходимые кров и пищу доставляют ему монахи за щедрый вклад, внесенный им в их обитель еще в бытность в миру. Он расхаживает по комнате, закрывая массивные фолианты, которыми только что пользовался, и ставит их обратно на книжные полки в нише, закрывающейся деревянными дверцами. Где-то поблизости слышатся голоса и пение — знак того, что вечерня уже началась. Он складывает в стопку листы пергамента (итог его труда на сегодня) и бережно ставит их на полку между книгами. Затем он берет свечу из алькова в стене у двери, зажигает ее и выходит на лестницу.

Прошло не более сорока лет с тех пор, как мы наблюдали за Кретьеном де Труа, работавшим над самым первым романом о Граале. Стопка листов, оставленная в келье, которую только что покинул наш анонимный автор, — это произведение куда более амбициозное, чем возвышенный, но непритязательный фрагмент, вышедший из-под пера Кретьена. Как и творение Робера де Борона, оно обращает свой сюжет в далекое прошлое, начиная его с описания событий, связанных с Распятием Иисуса Христа. Однако оно будет куда более подробным и масштабным (учитывая те две большие стопки исписанных листов, которые уже лежат на полке), чем тот скромный по объему том, который содержит полную прозаическую версию произведения Робера. Сюжетные рамки этого нового творения, которое мы в дальнейшем будем называть «Ланселот-Грааль»[59], в принципе те же; они охватывают историю Грааля с момента появления реликвии при дворе короля Артура и кончая смертью Артура, Гвиневры и Ланселота. Однако в его основе лежит совсем другая тема: оно повествует не о Граале и даже не об Артуре. Его центральным персонажем является Ланселот, герой одноименного романа Кретьена, в котором де Труа рассказывает о любви Ланселота к Гвиневре. Первый из романов в порядке их написания, «Ланселот» открывается не рождением Артура, а изложением генеалогии и обстоятельств рождения самого Ланселота. Доблесть Ланселота, которую Кретьен воспринимает как данность и просто декларирует, проявляется в длительной серии приключений и авентюр, не имеющих аналогов в сюжетных линиях версии Робера де Борона. Ланселот присоединяется к придворным рыцарям Артура, когда в замке уже установлен Круглый Стол, а свадьба Артура и Гвиневры осталась в прошлом.

Во время этих приключений, когда статус Ланселота как величайшего рыцаря Круглого Стола уже общепризнан и Ланселот с Гвиневрой уже обменялись признаниями во взаимной любви, происходят всякого рода волшебные эпизоды, таинственные события, но ни одно из них не приуготовляет нас к тому, что приключается с Гавейном, когда, спеша на поиски приключений, тот прибывает в небольшой замок, в коем его приветствует король, владелец этого замка. Когда они приветливо беседуют, в зал влетает белый голубь с золотым кадилом, и, когда он перелетает в соседнюю залу, все присутствующие преклоняют колени. Вносят столы, и все молча садятся к ним, вознося обычные молитвы. Из залы, в которую улетел голубь, выходит прекрасная дева,

«несущая обеими руками самую прекраснейшую чашу из всех, которую когда-либо видел смертный и которая была сделана по подобию потира. Дева несла ее над головой, чтобы все присутствовавшие могли лицезреть чашу и поклониться ей.

Сэр Гавейн взглянул на чашу, и она повергла его в восторг более, чем что-либо из виденного им прежде, но он не мог понять, из чего же она была сделана, ибо было видно, что чаша сия — не из дерева и не из металла всякого рода, не из камня и не из рога или кости, и это заворожило его… Когда дева шествовала перед трапезным столом, каждый из рыцарей преклонял колена перед святой чашей, и столы в один миг наполнились самыми прекрасными яствами, кои только можно описать, а замок преисполнился самыми дивными благоуханиями, словно все в мире пряности были рассыпаны в зале».

Гавейн был до такой степени очарован красой неведомой девы, что не смог больше молиться. И когда она прошествовала по залу, столы сами собой наполнились обильной пищей у всех присутствующих, за исключением Гавейна. Когда трапеза кончилась, все покинули зал, а Гавейн обнаружил, что он остался запертым в зале. Затем последовала серия жутких приключений: Гавейн ранен пылающим копьем; он вступает в бой с чудовищами и неизвестным рыцарем. Затем вновь появляется дева с чашей; и Гавейн слышит голоса, поющие самые прекрасные гимны, которые только можно вообразить. Появление чаши приносит ему исцеление, но на следующее утро его хватают и связывают, а затем с позором выдворяют из замка, после чего увозят из города на повозке. Все, что ему удается узнать о замке, — это то, что он носит название Корбеник. Однако вскоре некий отшельник возвещает Гавейну, что чаша, вызвавшая у него восторг, была «Святым Граалем, в котором была собрана и хранилась кровь Господа Нашего. Но поскольку вы не проявили смирения и простоты, вам вполне справедливо было отказано в Его хлебе…».

Следующим рыцарем, прибывшим в замок Корбеник, был сам Ланселот. Его приключения более увлекательны; мы видим, что они занимают центральное место в истории Грааля, излагаемой в романе. Прежде чем попасть в замок, его доблесть, коей он превосходит всех рыцарей из ныне живущих на свете, позволяет ему победить и убить дракона, спрятавшегося в гробнице в часовне у стен замка, и его радушно приветствует король Пеллес[60]. При этом вновь появляется голубь, а из залы выходит прелестная дева, несущая чашу, «самую прекраснейшую чашу из всех, которую когда-либо видел смертный и которая была сделана по подобию потира». На этот раз, поскольку Ланселот смиренно склоняется перед ней, реликвия посылает множество яств и ему, и всем прочим. Несколько позже Пеллес говорит Ланселоту, что он опасался, что «милость Божья может не быть явлена, как случилось в тот раз, когда сюда приезжал сэр Гавейн», но затем вспоминает, что Ланселот — это достойнейший и лучший в мире рыцарь. Пеллес знает, что его дочери Элейне суждено родить от Ланселота сына, который должен освободить его королевство от проклятия, наложенного на него в прошлом. Но, поскольку Ланселот любит Гвиневру, Пеллес вынужден обратиться за помощью к Брузене (Бризане), воспитательнице Элейны. Брузена дает Ланселоту волшебное зелье, которое заставляет рыцаря принять дочь короля за его возлюбленную, Гвиневру. Ланселот проводит ночь на ложе Элейны, и та зачинает от него сына. Наутро, обнаружив обман, Ланселот вне себя от гнева едва не убивает Элейну, а затем в ярости вскакивает на коня и покидает замок Следующим рыцарем, приехавшим в замок Корбеник, оказался кузен Ланселота Борс Ганский[61]. Он встречает Элейну, которая более уже не может носить Грааль, ибо она утратила свою девственность, и его теперь выносит ее кузина. Грааль чудесным образом дарует пищу Борсу вместе со всеми остальными рыцарями, и Борс продолжает путь. Однако вскоре он возвращается и претерпевает те же приключения, с которыми столкнулся в замке сэр Гавейн и на которых он ничему не научился. Он встречает Элейн и видит ее сына, рожденного от Ланселота; малышу уже исполнилось десять месяцев. Борс вновь садится за пир Грааля и подвергается всем опасностям Дворца Приключений: коллизии, пережитые Гавейном, повторяются и с ним, но под конец Борс

«заглянул в залу и увидел серебряный стол на четырех деревянных опорах, богато украшенный золотом и драгоценными камнями… На серебряном столе находился Святой Грааль, прикрытый покровом из белой парчи, а перед столом преклонил колени некий муж, одеянием похожий на епископа. Пробыв в такой благочестивой позе довольно долго, он поднялся на ноги, подошел к Святой Чаше и снял покрывавший ее парчовый покров. Зала сразу же наполнилась ослепительно ярким сиянием, затмевавшим все то, что я в состоянии описать».

Некий голос предостерег Борса, чтобы тот не приближался более к Чаше. Он тотчас смущенно отпрянул назад, но одно присутствие Святой чаши исцелило его от всех ран, полученных им во время ночных стычек. Он немногому научился и не вполне понял смысл пережитого, ибо он станет ясен лишь тогда, «когда поиски Грааля начнутся в последний раз».

До конца «Ланселота» Грааль появляется еще дважды; в обоих случаях главный акцент сделан на его целительной силе, которая помогает в Корбенике и Гавейну, и Борсу. Грааль таинственным образом является в неназванном месте Персевалю и Эктору, которые едва не поразили друг друга насмерть, вступив в поединок и не узнав друг друга.

«В тот момент, когда они оказались в такой опасности и подумали, что смерть их близка, они вдруг узрели ослепительно яркое сияние, нисходящее на них прямо сверху, и недоумевали: что это может быть? Приглядевшись, они узрели чашу, сделанную в виде потира и накрытую парчовым покровом. Перед ней проплыли два кадила, и еще два проследовали за ней, но они не могли разглядеть, кто нес кадила и кто держал чашу. Тем не менее они поняли, что чаша — это святая реликвия, и надеялись получить от нее столько милости, что благоговейно склонились пред нею, хотя испытывали при этом сильную боль. А через миг… они почувствовали себя бодрыми и здоровыми, совершенно исцелившись от ран».

Вскоре после этого Ланселот, чье отчаяние в тот момент, когда он покидал замок, превратилось в форменное безумие, был схвачен и привезен в Корбеник, где Грааль вернул ему рассудок.

Главной нитью повествования даже в том, что касается Грааля, является история Ланселота и его рода. Персеваль отходит в сторону, освобождая арену для появления нового героя Грааля, более подходящего для этой роли. Окончание «Ланселота» — это всего лишь преамбула для поисков Грааля, в основе ее лежит совсем другая цепочка событий, с которыми мы знакомы по ранним романам. На последних страницах сын Ланселота, который теперь именуется Галахад[62], оставляет свою мать в замке Корбеник и отправляется в аббатство в лесу возле Камелота, чтобы быть поближе к своему отцу. Когда ему исполняется пятнадцать лет, он готовится к посвящению в рыцари во время пира в честь праздника Пятидесятницы. Книга завершается словами отшельника, который, подружившись с Галахадом, сообщает Артуру, что «в предстоящую Пятидесятницу появится только что посвященный рыцарь, который положит конец приключениям Святого Грааля».

С этого и начинается роман «Поиски Святого Грааля»[63], открывающийся прибытием Галахада ко двору Артура. Он во многих отношениях являет собой полную противоположность невинному, простоватому Персевалю из «Повести» Кретьена; он с самого начала изображается как физически и духовно совершенный, состоявшийся, перед которым не стоит вопрос о переходе от невинности к зрелости. Само его рождение и происхождение от Ланселота и хранителей Грааля обеспечивает ему совершенно особый духовный и рыцарский статус. Подобно тому как исключительная воинская доблесть Ланселота заранее предопределяет его для совершения таких подвигов, как убийство дракона в гробнице, так и духовный статус Галахада предопределяет его для обретения самого Грааля. Его появление в артуровском мире возвещается различными предзнаменованиями: это надпись, появляющаяся на пустующем кресле у Круглого Стола, так называемом Погибельном Сиденье, на которое ни один рыцарь не мог сесть без гибельных для себя последствий; надпись предсказывала, что «сие сиденье обретет своего хозяина», и притом — сегодня же. Это и меч, плывущий вниз по реке, будучи заключен в каменную глыбу; надпись на нем пророчествует, что рыцарь, который сумеет извлечь его, «станет лучшим в мире рыцарем». Рыцари Артура один за другим пытались извлечь меч из камня, и никому это не удалось. Когда Галахад, наконец, оказался в Камелоте, все двери и окна во дворце-замке Артура сами собой закрылись перед его таинственным появлением; его сопровождал престарелый муж, возвестивший, что «грядет муж из благородного дома Давидова[64], из рода Иосифа Аримафейского». Слова на Погибельном Сиденье тотчас изменились сами собой: теперь они гласили «Это — сиденье Галахада». Галахад действительно сумел извлечь меч из камня, заявив: «Я был уверен, что справлюсь с мечом; потому я и явился ко двору без единого спутника, как видите». И, словно венец чудес, происшедших в замке в этот знаменательный день, Грааль явился вновь, когда Артур и его рыцари воссели за стол.

«Когда они расселись по местам и шум утих, раздался удар грома, столь оглушительный и ужасный, что они подумали, будто замок рушится. Внезапно зал озарился солнечным лучом, испускавшим сияние всемеро более яркое, чем прежде. В тот же миг они все были озарены им, как бы милостью и благодатью Святого Духа, и начали переглядываться, недоумевая и смутившись. Но никто из присутствовавших не посмел проронить ни слова; все словно онемели, невзирая на важность персоны. И когда они просидели в молчанье немало время, не в силах промолвить ни слова и взирая друг на друга, словно бессловесные животные, вдруг явился Святой Грааль, накрытый покровом из белой парчи. Руки никого из смертных не касались и не несли его. Он явился в зал через раскрытые парадные двери, и дворец сразу же наполнился благоуханием, словно все на свете пряности и ароматы были рассыпаны вокруг по чертогам. Грааль проследовал по залу вдоль огромных столов, и на столе напротив места, мимо коего он проплывал, тотчас появлялись те самые яства, кои желал вкусить сидевший на сиденье. Когда яства были поданы всем, Святой Грааль исчез, и никто не мог понять — как и куда».

5. День Пятидесятницы при дворе короля Артура. Погибельное Сиденье, на которое может сесть лишь Галахад, пусто. Гравюра на дереве из книги «Ланселот дю Лак», изданной в Руэне в 1488 г.

Чтобы подчеркнуть религиозную природу этого явления, автор заставляет Артура произнести благочестивые слова: «Видно, мы удостоились особой милости, раз Господь наш явил нам знак столь великой любви и благости… да еще — в день Святой Пятидесятницы». На следующий день Гавейн заставляет всех рыцарей принести клятву (как оказалось, слишком опрометчивую) в том, что они отправятся на поиски Грааля и его тайн, после чего эти поиски и начинаются. Приключения, встречающиеся им на пути, — это не обычные авентюры и передряги, с которыми сталкиваются странствующее рыцари; они носят откровенно символический характер. Так, сам Галахад назван «рыцарем — искателем приключений», что еще более подчеркивает связь приключений с духовным совершенствованием тех, кто участвует в этих поисках.

6. Рыцари приносят клятву перед отправлением на поиски Грааля. Североитальянская миниатюра из книги «Поиски Святого Грааля», созданная ок. 1380–1440 гг. Париж, Национальная библиотека.

Гавейн, как самый грешный из рыцарей, с унынием и разочарованием убеждается, что спустя много месяцев с ним так ничего и не произошло; «а он ведь ожидал, что поиски Грааля принесут более обильный урожай странных и опасных приключений, чем любые рыцарские подвиги»; и что все происходящее с ним и другими рыцарями, которым не суждено завершить поиски обретения Грааля, — это неудачи и несчастья, а не истинные приключения. Однако даже у избранных рыцарей в описаниях их деяний и подвигов Грааль не упоминается; он появляется лишь однажды перед финальным апофеозом. В центре этого эпизода вновь находится Ланселот, и вновь коллизия сводится к проявлению целительной силы Грааля. Ланселот является в пустующую часовню, где сквозь закрытую решетку видит Грааль, стоящий на серебряном столе. Но-герой, измученный приключениями, засыпает, прежде чем ему удается как следует разглядеть реликвию. И пока он спит, Грааль чудесным образом исцеляет больного рыцаря, которого принесли в часовню на носилках. Перед тем как удалиться, рыцарь обращается к спящему Ланселоту, который ничего не видел, и его оруженосец говорит, что «сие — некий рыцарь, совершивший смертный грех, от коего он не очистился, и, быть может, это Господь пожелал, чтобы он не стал очевидцем столь возвышенного явления». Эта сцена как бы предрекает будущий крах попыток Ланселота обрести Грааль и предуказывает, что его заменит Галахад, этот блистательный герой среди прочих рыцарей Артура.

Когда же поиски реликвии подходят к концу, именно Ланселот первым проникает в Корбеник И, как только он вступает в замок, некий голос обещает ему: «ты сможешь отчасти найти то, что так долго искал и так долго желал увидеть». Ланселот находит дворец пустынным, ибо была уже полночь, и бродит по залам и переходам, пока не оказывается у двери, которая открывается сама собой, и из-за нее брызжет ослепительный свет: «казалось, там горели разом все свечи мира». И опять слышится голос, предупреждающий Ланселота, чтобы он не смел приближаться к Граалю:

«Посему он прошел по покою и увидел Святую Чашу, стоявшую на серебряном столе и накрытую покровом из яркой красной парчи. Повсюду вокруг прислуживали ангелы: некоторые подносили серебряные кадила, другие держали зажженные свечи, кресты и прочие алтарные принадлежности. Они все вместе совершали некую службу. Перед Святой Чашей предстоял некий престарелый муж в священническом одеянии, всем своим видом похожий на священника, совершающего мессу. И когда он вышел вперед, чтобы воздеть гостию, Ланселот узрел над его подъятыми руками Троих Мужей, двое из коих вложили Младшего прямо в руки священника, который подъял Его, словно показывая всем-всем.[65]

Ланселот был донельзя поражен увиденным; он заметил, что священнику, совершавшему мессу, было столь тяжело удерживать Врученного ему, что он едва не падал под этим бременем».

Забыв, что ему было запрещено приближаться хоть на шаг, Ланселот бросился на помощь священнику — и был отброшен назад жестоким ударом[66]. Он упал без чувств и пролежал без памяти целых двадцать четыре дня, символизировавших двадцать четыре года его грешной любви к Гвиневре. Когда он пришел в себя, ему было сказано, что поиски святыни закончены и что происшедшее с ним случилось потому, «что ты не должен видеть более того, чем тебе дано видеть. Быть может, Всеблагой Бог приведет сюда тех, кому дозволено видеть больше».

7. Ланселот получает удар. Миниатюра из рукописной версии цикла «Ланселот-Грааля», Турне, 1470 г. Париж; Национальная библиотека.

Теперь повествование переходит на тех, кому дано видеть больше. Во время приключений в поисках Грааля были отобраны трое рыцарей, коим предстояло стать будущими воспреемниками Грааля: это Галахад, Персеваль и Борс, кузен Ланселота. Персеваль и Ланселот уже удостаивались чести видеть Грааль во время своих прежних приключений, описанных в конце романа «Ланселот»; кроме того, авторы постоянно подчеркивали приоритет Галахада в поисках святыни. Когда они в последний раз прибыли в замок Корбеник, Галахад совершил чудо, подобное чуду Ланселота, совершенному им во время своего первого приезда в замок, но вместо того, чтобы поразить дракона, он освободил своего предка, Симеона, томившегося в пламени чистилища[67], открыв крышку его гробницы. Симеон поведал Галахаду, что «Дух Святой, столь могущественно действующий в тебе, совершил сие ради всего мира, воззрев с состраданием на меня, грешного…». В Корбенике к ним присоединились еще девять рыцарей, трое из которых были из Галлии, трое — из Ирландии и трое остальных — из Дании, то есть из стран, подвластных Артуру. Всем, за исключением этих избранных рыцарей, было повелено покинуть зал, и четверо ангелов внесли епископа, восседавшего на троне; епископ оказался Иосифом, которого Сам Христос посвятил и поставил во главе Своей Церкви. После появления епископа является сам Святой Грааль на серебряном столе, и повествование достигает своей кульминации:

«[Иосиф] приблизился к серебряному столу, простер руки свои и преклонил колени пред алтарем; долгое время спустя в зал проник некий звук и внезапно коснулся его ушей. Он повернул голову; то же самое сделали и прочие избранные; им хотелось увидеть ангелов, кои выходили оттуда, откуда слышался звук, сиречь из тайных покоев. Двое из ангелов несли в руках свечи; третий держал покров из алой парчи; четвертый внес копье, конец которого кровоточил, и притом так обильно, что капли крови капали с него в сосуд, который ангел тот держал в другой руке. Первые двое ангелов поставили свечи на стол; третий возложил парчовый покров рядом со Святой Чашей; четвертый простер копье и держал его прямо над чашей, так что в нее ручьем стекала кровь, падавшая с древка. Как только были совершены все эти священнодействия, Иосиф поднялся с колен и поднял копье чуть выше над Святой Чашей, каковую он тотчас прикрыл покровом.

Затем Иосиф стал совершать таковые действия, каковые творит совершающий мессу. Помедлив немного, он вынул из Чаши гостию, сделанную в точности по подобию хлеба. Когда он вознес ее, сверху спустилась фигура, подобная младенцу, сострадательный взор и лик коего сияли и светились, подобно огню. Младенец вошел в хлеб, каковой явным образом принял человеческий облик прямо перед очами собравшихся там. Когда Иосиф постоял немного и стало видно, как тяжело ему держать это бремя, он возложил его в Святую Чашу.

Исполнив все положенное священнику, каковой совершает мессу, Иосиф обернулся к Галахаду и облобызал его, воспретив ему целовать своих братьев подобным же образом. Затем он обратился к нему и сказал:

— Служители Иисуса Христа, пострадавшие за Него, стремившиеся и добивавшиеся узреть таинства Святого Грааля, могут сесть за сей стол; вы сможете наполнить свои утробы самыми тонкими и славными яствами, каких не вкушали и короли, и все это пошлет вам десница Спасителя Вашего. Вы можете по праву счесть, что недаром проявили мужество и потрудились на славу, ибо вы обретете в сей день высшую награду и воздаянье, какую когда-либо получали рыцари…

Проговорив это, Иосиф исчез прямо у них на глазах, так что они не знали, что и подумать о нем. Затем они со страхом воссели на сиденья у стола, и лица их были влажны от слез любви и печали.

После сего собравшиеся, подняв очи свои, увидели образ мужа, исшедшего из Святой Чаши, почти нагого. Из дланей и ступней Его и из ребер струилась кровь, и Он обратился к ним:

— Рыцари мои, слуги мои и сыны мои верные, вы, что обратились к духовной жизни, пребывая еще во плоти, в бренном теле, вы, искавшие Меня столь настойчиво, что Я более не мог скрываться от вас. Настало время и вам познать и узреть часть Моих таинств и тайн, ибо вы трудами своими заслужили место за Моим столом, за коим не вкушал пищи ни один рыцарь со дней Иосифа Аримафейского. Что же до остальных, то они тоже исполняли долг слуг: сие означает, что рыцари этого замка и еще многих, кроме него, преисполнились благостью и милостью Святой Чаши, но никогда не лицезрели ее, как зрите ныне вы. Примите же и вкусите сию драгоценную пищу, коей вы искали столь долго и ради коей претерпели толикое множество испытаний.

С этими словами Он взял в руки Святую Чашу и, подойдя к Галахаду, который коленопреклоненно ожидал его приближения, подал ему Тело Спасителя. И Галахад, сложив обе руки в клятвенном жесте, принял Его, и сердце у него затрепетало. То же самое сделали и остальные, и каждому показалось, что гостия, лежавшая на кончике его языка, была сотворена из хлеба. Когда все они приняли и вкусили святую пищу, коя показалась им столь сладостной и приятной, словно в тела их проникло средоточие всех сладостей на свете, Тот, Кто напитал их, сказал Галахаду:

— Сын, чье служение чисто и свободно от всякой скверны, как это только возможно в мире. Ведомо ли тебе, что Я держу в руках?

— Нет, — отвечал Галахад. — Благоволи сказать мне это.

— Это, — отвечал Вопрошавший, — чаша и блюдо, на коем Господь Иисус Христос вкушал пасхального агнца со Своими учениками. Это — блюдо, явленное лишь тем, кого Я почел Своими верными слугами, то самое, коего вид пагубен для неверных. И поскольку оно открывает себя лишь верным, оно и зовется Святым Граалем».

Затем Христос поведал рыцарям, что, поскольку жители Логрии[68] не чтили и не ценили соседство Грааля, он был перенесен в Саррас, где они смогут увидеть его «в духовном дворце». Перед отъездом Галахад исцеляет Увечного Короля[69], который лежит на одре в том же зале, где появляется Грааль. Исцеление он совершает, помазав Короля кровью, сочащейся из копья. «Все, кроме тебя одного, умрут по окончании службы», — говорит Он. С этими словами Он благословляет всех и возносится на небо.

Когда рыцари прибывают в Саррас, они обнаруживают, что он находится в руках короля-язычника, который тотчас бросает их в темницу. Здесь, как и Иосифа Аримафейского, их питает Грааль до тех пор, пока король не делается смертельно болен и не освобождает их. После его смерти королем провозглашают Галахада; но когда тот впервые видит Грааль, он молится о том, что если он когда-нибудь попросит телесной смерти, то получит и вечную жизнь души, и вечную радость, ибо такова духовная мощь соседства Грааля.

«Когда миновал год и наступил тот же день, в который Галахад был увенчан короной, трое спутников поднялись с первыми лучами рассвета и направились во дворец, где мужи обретают духовность. Взглянув на Святую Чашу, они узрели мужа благородной наружности в епископском облачении, который, преклонив колени перед столом, читал исповедальные молитвы. Спустя много времени он поднялся с колен и начал мессу в честь всехвальной Матери Божьей. Дойдя до непроизносимой части мессы, он снял дискос со Святой Чаши, окликнул Галахада и произнес:

— Приблизься, слуга Иисуса Христа, и взгляни на то, что ты так жадно желал увидеть.

Галахад робко приблизился и заглянул в Святую Чашу. Он совсем было заглянул в нее, но тут, на пороге духовной тайны, его бренную плоть обуяла сильнейшая дрожь. Затем, воздев руки к небесам, он произнес:

— Господи, славлю и благодарю Тебя за то, что Ты исполнил мое желание, ибо теперь я познал то, о чем мой язык не смел молвить и сердце мечтать не дерзало. Здесь, предо мною, — чистейший источник жизни, глава спасения нашего; здесь я воистину зрел чудо, затмевающее все остальные! И поскольку, Сладчайший Господь, Ты исполнил мое желание узреть то, чего я так жаждал, молю Тебя: позволь мне теперь же, в этой радости, перейти от сей временной жизни в жизнь вечную.

И как только Галахад взмолился об этом Господу Нашему, достопочтенный муж, предстоявший в епископском облачении пред алтарем, взял Тело Господне со стола и подал его Галахаду, который принял его с величайшим почтением, преклонив колени. Когда же Галахад принял его, муж Божий обратился к нему и спросил:

— Знаешь ли ты, кто я?

— Нет, господин мой. Открой — и я буду знать.

— Знай же, — отвечал благообразный муж, — что я — Иосиф[70], сын Иосифа Аримафейского, коего Господь Наш послал тебе в спутники. Известно ли тебе, почему Он послал меня, а не кого-то другого? Потому что ты похож на меня в двух отношениях: тем, что ты также уже созерцал таинства Святого Грааля, как и я, и тем, что ты — девственник, как и я. Итак, именно это и служит объяснением того, что я послан тебе в спутники.

Когда же Иосиф закончил слова свои, Галахад подошел к Персевалю и воздал ему братское лобзание, а затем обратился к Борсу и сказал ему:

— Борс досточтимый, когда вы увидите сэра Ланселота, отца моего, передайте ему привет от меня.

Вернувшись к столу, он простерся пред ним и пал на лице свое; и за миг до того, как простерся на полу, душа его покинула свое обиталище — плоть, и ангелы вознесли ее на руках своих, ликуя и благословляя имя Господа Бога Нашего.

После смерти сэра Галахада совершилось великое чудо: двое оставшихся спутников совершенно ясно видели руку, нисходящую прямо с небес; но никакого тела, коему она принадлежала, не было видно. Рука простерлась прямо к Святой Чаше и взяла ее вместе с копьем и унесла их на небо. И с тех пор никто из живущих на свете не дерзал говорить, что он видел Святой Грааль».

Персеваль сделался отшельником, а Борс вернулся ко двору Артура, чтоб возвестить королю об итогах их поисков. Последний из романов цикла «Вульгаты», «Смерть Артура», обращается к описанию трагической участи самого Артура и его двора, или, лучше сказать, переходит от рассказа о судьбе сына Ланселота к повествованию о доле самого Ланселота, центральной фигуры развязки цикла. Подобно тому как ключевой темой первой части являются рыцарские подвиги Ланселота, так темой романа о поисках служит духовный крах Артура и преуспеяние сына Ланселота. Однако предательство им Артура приводит к роковой ссоре между ним и королем и гибели двора Артура. Повествование завершается не смертью Артура, а гибелью Ланселота и Гвиневры.

Проблема композиции столь длинного произведения до сих пор вызывает оживленные дебаты. Вполне возможно, что оригинальная, первоначальная версия этого творения носила секулярный, светский, характер, и в центре ее повествования был образ Ланселота, а «Поиски Святого Грааля» — это более поздняя интерполяция, принадлежащая перу другого автора. В то же время три части этого повествования — «Ланселот», «Поиски Святого Грааля», «Смерть Артура» — образуют достаточно цельный цикл, центральным героем которого является Ланселот, даже несмотря на то, что в повествование вплетены и другие важные темы. «Поиски» фигурируют лишь в составе четырех уцелевших манускриптов. После того как в повесть о Ланселоте были введены темы Грааля и короля Артура, они, по-видимому, потребовали более полного и подробного раскрытия. В результате в начале цикла были помещены еще две обширные части, соответствующие первым двум частям творения Робера де Борона, — «Иосиф Аримафейский» и «Мерлин», но развернутые более широко и обстоятельно. Эти две части — «История Святого Грааля» и «Мерлин» — составляют некую «прелюдию» к основной повести о Граале. Новая версия «Мерлина» составляет вторую часть цикла; в ней излагается история Британии от рождения Мерлина до рождения Артура и его последующей победы над римскими войсками. Однако в существо темы нас вводит первая часть, «История Святого Грааля», ибо она представляет собой существенно расширенный вариант более ранней истории Грааля, и хотя она привлекает к себе куда меньшее внимание, чем более известные и драматичные книги рыцарских романов, она представляет собой весьма занимательную повесть.

«История Святого Грааля» начинается с пространного и торжественного пролога, рева труб и грохота барабанов, что сразу же указывает на важность темы. Ибо это повесть, рассказывающая не только о священных событиях, но и о главном протагонисте — Самом Христе.

В 747 г. отшельнику, жившему в безлюдном, неназванном месте, было послано видение Господа Нашего Иисуса Христа, который вручил ему небольшую книгу «длиной и шириной не больше ладони». В ней рассказывалось о «великих чудесах, кои ни одно смертное сердце и представить не может. Равно как у вас не найдется таких сомнений, на которые не дала бы ответ сия книга. В ней описаны Мои тайны, кои Я Сам записал Своею рукой…». Далее следует целая серия апокалипсических видений, внезапных вспышек света и столь же внезапной тьмы, случаев появления дивных благоуханий и небесных мелодий, и ангел показывает отшельнику чудеса, смысл которых заключается в связи богословских основ евхаристии с основой учения о Святой Троице.

Отшельник прячет книгу в надежное место и запирает ее на замок, но на следующий день обнаруживает, что книга исчезла. Некий голос повелевает ему отправиться на поиски книги, во время которых путь ему указывает животное, «каких вы еще никогда не видали». Затем предметом поисков становится сам записанный текст романа и следует серия таких приключений, в коих был бы рад принять участие любой рыцарь. В конце концов отшельник находит книгу; она лежит на алтаре неведомой часовни, совершенно пустой, если не считать некоего человека, одержимого дьяволом. При помощи книги отшельнику удается изгнать из него дьявола. Затем отшельник возвращается в свою хижину и приступает к переписке книги. С этого и начинается основной сюжет.

Первые страницы излагают историю Иосифа Арима-фейского, во многом схожую с повествованием Робера де Борона. Однако в этой версии Иосиф получает Грааль не из рук Пилата: увидев распятого Иисуса, Иосиф «размышляет о том, что же он может сделать, чтобы заполучить хотя бы некоторые вещи, к коим Он прикасался, когда еще был жив». Он входит в верхнюю горницу того самого дома, где состоялась Тайная Вечеря, и находит «те самые блюдо и чашу, с которых вкушали трапезу Сын Божий и двое других, перед тем как Он даровал двенадцати ученикам Свою плоть и кровь и велел вкушать их в качестве причастия».

Взяв эту чашу, Иосиф собирает в нее кровь Христа после снятия Его тела со Креста. Далее роман следует версии Робера де Борона, повествуя о заключении Иосифа в темницу, но после описания того, как Иосиф покидает Палестину, мы имеем дело с совсем другим повествованием, которое можно назвать Ветхим Заветом Библии Грааля. Скитания Иосифа, хранившего у себя Грааль, являют собой параллель скитаниям израильтян в пустыне, а сам Грааль уподобляется Ковчегу Завета. Иосиф получает от Самого Господа повеление поместить реликвию в Ковчег: «Я — Тот, кто вывел твоих предков из земли фараона, послав им знамения и пророчества. Я провел их через Красное море, как посуху, и вывел их в пустыню, где они имели все, что только душа пожелает… Прежде чем уйти… ты должен сделать Ковчег для Моей чаши и поведать в молитвах своих, что ты удостоился любви Бога твоего. И когда ты пожелаешь говорить со Мной, открой Ковчег, где бы ты ни находился, но так, чтобы чашу могли видеть лишь ты сам и сын твой, Иосиф».

8. Снятие Тела Христова со Креста и погребение его Иосифом　Аримафейским. Подобные изображения нередко встречались в Библии, но это помещено в начале повести «Ланселот-Грааль» —　«Истории Святого Грааля», которая составляет неотъемлемую часть романа Миниатюра из французской рукописи «Истории о Святом Граале», созданной ок. 1290. Париж, Национальная библиотека.

Последователи Иосифа изображаются далее как избранный народ Нового Завета; как и их далекие предки-евреи, они отправляются на поиски Земли обетованной, где им предстоит поселиться, но одновременно с этим они в долгом пути выполняют и роль миссионеров, проповедников новой веры.

Сперва они направляются в Саррас, где Иосиф пытается обратить в новую веру тамошнего короля, Эвелака. Разворачивающийся там масштабный богословский спор о Лицах Святой Троицы и приснодевстве Девы Марии — первая из подобного рода сцен, в которой видение, или чудо, толкуется самим Иосифом или одним из его последователей, чтобы на наглядных, живых примерах показать существо богословских тонкостей. Именно там, в Саррасе, Иосиф, сын Иосифа Аримафейского, получает от Самого Господа повеление открыть дверцу Ковчега:

«В страхе и трепете Иосиф открыл дверцу Ковчега. Сделав это, он узрел некоего мужа, облаченного в ризу, во сто крат более яркую и сверкающую, чем вспышка молнии; ноги его и руки и лицо сияли не менее ослепительно. Вокруг того мужа находились пять ангелов, облаченных в такие же ризы и имевших такой же облик У каждого из них было по шесть крыльев, кои, казалось, были из пылающего пламени, и каждый держал в левой руке окровавленный меч».

В правой же руке каждый из ангелов держал символы Распятия Христова, так называемое оружие Христово. У грозного мужа на челе была начертана надпись, гласившая: «В таковом виде я приду судить все и вся в ужасный и грозный день». И казалось, что с ног и с рук его на всем пути его по земле стекали и падали капли кровавой росы.

Иосифу представилось, что Ковчег стал вчетверо больше и шире, чем был накануне, ибо внутри него он узрел и грозного мужа, и пять ангелов с ним. Он был столь изумлен сим чудом, что не знал, что и сказать, и, склонив главу свою до земли, принялся размышлять об увиденном. Так он стоял со склоненной головой и услышал голос, взывающий к нему. Иосиф поглядел вверх и увидел мужа, распятого на кресте, который держал ангел; на руках и ногах мужа виднелись гвозди, кои держал другой ангел. К устам того мужа была прижата губка, и было видно, что муж сей — в агонии и близок к смерти.

После сего Иосиф узрел, что копье, каковое держал в руце своей третий ангел, вонзилось концом своим в бок распятому мужу; вниз по древку из раны тотчас хлынула струя не крови и не воды, но чего-то, по виду напоминавшего кровь. Под стопами распятого мужа он увидел ту самую чашу, которую отец его, Иосиф, уложил в сей Ковчег, и которая теперь была почти полна. Иосифу показалось, что кровь вот-вот перельется из чаши через край. Затем ему привиделось, что муж вот-вот упадет со Креста наземь…»

Как и Ланселот в замке Корбеник, Иосиф Младший обеспокоился этим и попытался, подбежав, поддержать фигуру распятого, но ангелы удержали его. Иосиф Старший приблизился к нему у входа в Ковчег, и они увидели Иисуса, облаченного в священнические ризы. Господь Наш тотчас рукоположил Иосифа Младшего в первого епископа Церкви, назначив его «верховным — после Меня — пастырем, чтоб надзирать[71] за Моими новыми овцами». Далее в деталях описаны церемония инвеституры (посвящения) и ее символизм, поскольку это имеет жизненно важное значение для установления христианства. За этим последовало первое совершение Иосифом Младшим чина освящения причастия, во время которого святые дары явились в виде младенца.

Теперь повествование переходит на описание попытки Иосифа обратить Эвелака в христианство; он преуспевает в этом, помогая Эвелаку разбить его врага, короля Толомера, при помощи таинственного Белого Рыцаря, совершающего поистине волшебные воинские подвиги. Эвелак и его брат принимают крещение, получая новые имена — Мордрен и Наскьен, — и присоединяются к последователям Иосифа.

После этого нас ожидают приключения другого рода, цель которых — преобразование поисков Грааля. Иногда, хотя автор обещает дать развязку авентюрной коллизии в будущем, соответствующего вывода так и не приводится. В других случаях, напротив, та или иная тема или мотив фигурируют несколько раз, и притом — по не вполне ясной причине. Так, например, когда Иосиф Младший обращает в христианство слуг Мордрена, некоторые из них отказываются принять крещение, и на них тотчас набрасывается дьявол. Иосиф пытается спасти их, но ангел наносит ему рану в бедро[72] в качестве наказания за вмешательство в суд Божий. Точно такую же рану получают и два других персонажа этой повести. Затем мы переходим к образу Пеллеана (Пеллама), Увечного Короля, фигура которого соответствует раненому королю из первоначальной повести Кретьена.

Братство Грааля разделяется: Иосиф Младший посвящает тридцать трех из них в епископов, которые отправляются во все страны в качестве миссионеров, а шестнадцать других становятся священниками и остаются вместе с ним и основной частью его общины. Наскьен выражает желание увидеть Святую Чашу, но когда Ковчег с реликвией открывают, он подходит слишком близко к ней и поднимает прикрывающий ее дискос. После этого он, как Ланселот в «Поисках Святого Грааля», слепнет, но остается в здравом уме. Наскьен говорит Иосифу, что он не может описать словами то, что находится в Чаше: «Я видел начало великого устремления, явление великих деяний, поиск великих познаний, искупление великих грехов, основание величайшей веры, доказательство превеликих чудес, венец Божества и истинное милосердие, чудо из чудес». После этих слов ангел исцеляет его от слепоты тем самым копьем, конец которого кровоточит, и сообщает Иосифу, что именно символизирует это копье:

«Сие — начало великих подвигов и приключений, кои предстоят вам в той земле, куда Господь Бог поведет вас. Там совершатся великие чудеса и будут явлены славные деяния… И как только они будут готовы начаться, вы узрите, что копье сие начнет кровоточить, подобно тому как вы видите это сегодня. Но ни одна капля крови не скатится с его конца до тех пор, пока не начнутся таковые приключения, о коих вы только что слышали. Затем начнутся великие чудеса в землях, в которых окажется сие копье, и приключения эти будут столь величественными и повергающими в страх, что все будут испытывать ужас. Все сии чудеса будут совершены лишь ради того, что добрые столь страстно возжелают обрести познания о Святом Граале и этом копье, что будут готовы претерпеть злострадания и принять тяжкое бремя земных рыцарских подвигов, чтобы выведать все о чудесах Святого Грааля и сего копья… Знайте и помните, что чудеса, свершающиеся внутри Грааля, удостоится узреть всего лишь один смертный, каковой будет преисполнен всех тех доблестей, коими только могут обладать плоть и душа смертного».

Вскоре после этого начинается длинный перечень приключений, которые, однако, не являются главными подвигами Грааля. О них возвещает голос, взывающий: «Се подвиги начинаются!» Наскьен и Мордрен оказываются окутанными волшебным туманом, в котором Мордрен исчезает. Наскьена обвиняют в его убийстве и бросают в темницу. Мордрен тем временем оказывается на скалистом острове, где его вера подвергается всевозможным соблазнам и искушениям. Одно из искушений — появление богато одетой, прекрасной женщины, которая приплывает к острову на корабле и предлагает герою спасти его, если тот отречется от веры. Его поддерживает ее муж, христианин, и Мордрен остается непоколебимым, даже несмотря на то, что видит на корабле мертвое тело своего брата, Наскьена.

Наскьен — также магическим путем — оказывается перенесенным на таинственный Остров Превращений. Он тоже видит корабль, на котором установлено ложе, на коем покоится меч. Как оказывается, это тот самый корабль, на котором герои поисков Грааля в сопровождении сестры Персеваля после долгих и трудных приключений достигли Сарраса. В «Поисках Святого Грааля» приводится подробное описание символики этого корабля; в частности, повторяется пассаж, повествующий о том, что различные детали убранства корабля были сделаны самим царем Соломоном из Древа Жизни, которое выросло из ветви древа Познания добра и зла, которую Ева якобы захватила с собой, когда они с Адамом были изгнаны из Эдемского сада, то есть рая. Таким образом, корабль этот ассоциируется и с грехопадением прародителей, и с установлением родословия дома Давидова, от коего происходил и Галахад. Мечу со странной гардой-рукояткой, лежащему на ложе и испещренному таинственным надписями, предстоит сыграть важную роль в «Поисках Святого Грааля». Впервые он упоминается в «Поисках Святого Грааля» как составная часть эпизода, который так и остался незавершенным; он соответствует мечу из «Продолжения» Жербера де Монтрейля. Напомним, этот меч ломает Персеваль, пытаясь пробиться через врата Земного Рая, и починить его может лишь кузнец Трибо. На этот раз меч ломается, когда Наскьен пренебрегает предостережением, начертанным на нем, и использует меч для защиты от великана. При следующей встрече с Наскьеном Мордрен соединяет две половинки меча, но Наскьен в знак наказания магическим путем получает рану в плечо.

Теперь Наскьен и его сын Селидуан получают приказание следовать разными путями: Селидуан должен отплыть «куда ведет его судьба» на борту маленького судна, а сам Наскьен должен найти другой корабль и отправиться на поиски Иосифа Аримафейского. Он находит на берегу корабль Соломона, и его сразу же начинает соблазнять прекрасная женщина, которая хочет, чтобы он взял ее с собой на борт. Но Наскьен, опасаясь ее, осеняет себя крестным знамением, и красавица тотчас превращается в дьявола, который исчезает с воем и злобными воплями. Наскьен засыпает на ложе на борту корабля и видит сон о своих потомках, последний из которых — Галахад. Их всех символизируют львы, за исключением сэра Ланселота, который из-за обилия своих грехов предстает в образе пса[73]. Галахад же является во сне в виде реки, истоки которой мутны и грязны, но которая постепенно становится все более чистой и прозрачной, что символизирует очищение от грехов и праведную жизнь.

Тем временем Иосиф Младший наконец достигает берегов Британии и привозит с собой Грааль. Он и 150[74] его учеников переправляются через море чудесным путем, перейдя через волны по одному из его одеяний. Наскьен вскоре присоединяется к ним, и они начинают трудную миссию — стремятся обратить в христианство язычников, встречающихся им в Британии. Первый правитель, коего они встречают, герцог Ганор, крестится и обращается в христианство. Благодаря этому ему с Божьей помощью удается разбить саксов. Иосиф Младший отправляется с миссией в Северный Уэльс, но тамошний король, Крудель, приказывает схватить его и бросить в темницу. Узнав об этом, Мордрен приходит к нему на помощь и разбивает войско Круделя. Мордрен решает возблагодарить небо за эту победу прямо перед столом Грааля и приближается к нему на слишком малое расстояние, несмотря на предупреждение, которое произносит некий голос. Ситуация здесь напоминает фигурирующий в Ветхом Завете запрет приближаться к Ковчегу Завета, ибо все, кто делал это, не будучи священниками, навлекали на себя Божью кару[75]. Таким образом, Грааль этим фактом как бы уравнивается с главными сакральными реликвиями обоих Заветов Библии — Ветхого и Нового.

Мордрен возносит молитву о том, чтобы ему, несмотря на его грехи, было позволено оставаться в живых до тех пор, пока не явится рыцарь, коему суждено в итоге долгих скитаний обрести Грааль. Незримый голос вещает, что его просьба будет исполнена. Вскоре Иосиф прибывает в столицу Камелота, в которой правит Агрест. Агрест притворно утверждает, что он крещен, но оказывается отступником, убивающим двенадцать мучеников из числа спутников Иосифа. Карой ему становится посланное Богом безумие, в припадке которого он убивает себя. Горожане Камелота принимают христианскую веру, и Иосиф основывает церковь во имя св. мученика Стефана[76].

С самых первых сцен в начале романа лишь очень небольшая часть повествования имела хотя бы косвенное отношение к повести Робера де Борона, однако теперь рассказ возвращается к изложенным у де Борона событиям. Эпизод с Моисеем, который оказывается отброшенным назад, когда пытается занять за столом Грааля место, предназначенное для величайшего из героев, прямо связан с отказом Грааля напитать яствами тех из спутников Иосифа, которые согрешили и не раскаялись. За этим следует целый ряд эпизодов, представляющих собой описание приключений, в коих участвуют сэр Галахад или кто-нибудь из прочих героев Грааля. При этом вновь ломается меч, и Галахаду удается вновь соединить его. При этом окружающие видят, как Моисей горит в огне, который способен потушить только Галахад. Такая же участь постигает и другого грешника, который нападает на собственного брата из ревности к его благочестию. Иосиф своей кровью начертывает крест на белом щите, который Мордрен использует в битве с язычниками; затем этот щит хранится в аббатстве, где поселяется Мордрен в ожидании прибытия рыцарей Грааля.

«История о Святом Граале» заканчивается смертью Иосифа Младшего и вступлением Алейна[77] в ранг хранителя Грааля. Странствия Алейна приводят его в Заморье — страну, короля которой, по имени Альфасан, он обращает в христианскую веру. В благодарность за это Альфасан возводит прекрасную крепость для хранения Грааля; когда же ее строительство завершено, на стене появляется таинственная надпись, гласящая: «Этот замок надлежит назвать Корбеник». В нем и помещают Грааль. Однажды, заснув в своем замке, Альфасан во сне видит Грааль, но после этого

«некий муж, по наружности облеченный в пламя, является королю Артуру и говорит: «Знай, король, в этом дворце не должен лгать ни один человек на свете: ни ты сам, ни кто-либо другой, ибо мало сыщется людей даже благочестивой жизни, кои достойны оставаться в сем месте, в каковом, как ты видишь, пребывает Святая Чаша. Ты совершил весьма неразумную вещь, дерзнув остаться спать здесь. Господь Наш непременно тебя покарает».

С этими словами он наносит Альфасану копьем рану в бедро в знак предупреждения, что никто, кроме избранных, коим предначертано отыскать Грааль, не должен дерзать оставаться во Дворце Приключений.

Далее вкратце рассказывается история потомков Алейна; один из них, Ламбор, убит мечом с того самого корабля Соломона, и притом — опять-таки в наказание за нарушение начертанного на нем запрета. Итак, этот «Плачевный Удар» приводит к опустошению сразу двух королевств. Мы можем проследить потомков Алейна вплоть до короля Пеллеса и Элейны; после этого начинается изложение истории потомков Наскьена. Это повествование достигает своей кульминации в рассказе о герцоге Ланселоте, который был убит из-за своей преступной любви к супруге своего господина, хотя не успел совершить никакого греха. Голову Ланселота бросили в колодец, вода в котором тотчас закипела, и ей суждено было продолжать кипеть вплоть до приезда Галахада. Могилу Ланселота охраняли двое львов, не позволявших никому приблизиться к ней до тех пор, пока не появится другой Ланселот, внук убитого. На этом «История Святого Грааля» обрывается, и повествование «возвращается к ветви, названной «История Мерлина», которую следует воспринимать в неразрывной связи с «Историей Святого Грааля», ибо она — воистину ветвь ее». Переход от одной части к другой не слишком выделен, ибо «Мерлин» — это лишь часть оригинальной повествовательной схемы Робера де Борона, в которой история самого Грааля и королевства Артура переплетаются куда более тесно. Эта странность подтверждает гипотезу о том, что «История Святого Грааля» была введена в общий цикл уже после того, как были написаны все прочие авантюры и приключения в романах цикла «Ланселот-Грааль».

О Граале мы слышим перед самой завязкой событий, лежащих в основе поисков Грааля в конце «Ланселота». В данном случае перед нами опять-таки пассаж, который почти наверняка представляет собой позднейшую интерполяцию. Он фигурирует в «Истории Мерлина» и повествует о том, как в Британию пришли вести о Граале и как рыцари Круглого Стола узнали, что заполучить священную реликвию может лишь самый совершенный и достойный рыцарь на свете. Как средство выведать, кто же из рыцарей является лучшим и достойнейшим, была установлена ранее неизвестная практика отъезда рыцарей на поиски приключений. Однако описание Грааля здесь выглядит достаточно курьезным:

«Воистину, по всему королевству Логрии распространились вести о Святом Граале, в который Иосиф Аримафейский собрал кровь, истекшую из раны в боку Иисуса Христа, когда он вместе с Никодимом сняли Его со славного и всепобедного Креста; о Святой Чаше, спустившейся с небес в Ковчеге в столицу Сарраса, в коей Он впервые принес в жертву Свою святую Плоть, освятив ее через посредство епископа Иосифа, коего Он посвятил Своею собственной десницей; и о святом копье, коим был ранен Господь Иисус Христос».

Но и после завершения этих повестей читатель остается в неведении относительно того, что же такое Грааль, разделяя его на две или даже на три реликвии, образующие своего рода «троицу» или триаду: Грааль, чаша и копье. Даже в версии, наиболее приемлемой с религиозной точки зрения, Грааль предстает в неожиданных образах.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ВИДЕНИЯ АНГЕЛЬСКИЕ, ВЕРСИИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ: «ПАРЦИФАЛЬ» ВОЛЬФРАМА ФОН ЭШЕНБАХА

В старинном зале что-то говорит некий человек. Вокруг него расхаживают рыцари и оруженосцы, дамы и их прислужницы, купцы и странники. Место действия — двор графа Германа Тюрингского; и поскольку он известен и даже прославлен своим покровительством всевозможным искусствам, среди рыцарей есть и поэты, а среди странников и путешественников — ученые мужи. Рядом с говорящим видна фигура незнакомца в необычном одеянии; по-видимому, он — из чужих краев. Его платье свидетельствует о том, что он по происхождению еврей или араб. Они с оратором беседуют на отвлеченные темы: это и достоинства драгоценных камней и свойства различных трав, легенды о невиданных зверях и вопросы астрологии. Говорящий — рыцарь; его зовут Вольфрам фон Эшенбах, а его небольшое владение Эшенбах затеряно где-то во Франконии или Баварии, то есть не слишком далеко. Граф Герман не является его сюзереном, и Вольфрам, по-видимому, прибыл сюда в поисках покровительства своему литературному дару.

В отличие от его почти что современника Кретьена де Труа, который мало что поведал о своей персоне и судьбе, и анонимного автора «Поисков», о Вольфраме нам известно немало, или, во всяком случае, мы так полагаем. Он был человеком, наделенным богатым воображением, разговорчивым и всегда готовым играть в изысканные литературные игры со своими читателями или слушателями. Для начала он заявляет, что «я не знаю ни единой буквы алфавита. Надеюсь, здесь найдется немало таких, кто готов уподобиться в этом мне; посему наши приключения вполне могут обойтись и без книг». Затем он сообщает, что дом у него настолько беден, что и мышь вряд ли сможет найти там чем поживиться. Но при всем при том он готов поиздеваться над своими коллегами-придворными, заметив своему патрону Герману, что тому следовало бы нанять на службу кого-нибудь вроде Кая, злонравного сенешаля Артура, «ибо ваше благородство и высокое происхождение невольно привлекают к вам столь изменчивое окружение: то толпы низких плебеев, то цвет благородной знати». Кроме того, он то и дело повторяет, что никогда не пригласил бы свою жену ко двору Артура, ибо кто-нибудь тут же принялся бы нашептывать ей на ухо сладостные речи, уверяя ее, что он умирает от любви к ней и что, если она согласится положить конец его страданиям, он навсегда станет ее верным слугой.

Итак, перед нами — совсем другая ситуация и совсем другой автор. Поэтому неудивительно, что и Грааль у него изображен совсем иначе. И все же так ли уж велика пропасть между произведением Вольфрама и творениями французских авторов? Чем конкретно романы о Граале обязаны ему и чем — наследию совсем другой традиции сведений о Граале?

Немецкие писатели той эпохи попросту заимствовали модные французские романы и, более того, лирические тексты и мелодику, и — переводили, адаптировали и переделывали их на все лады. Великий предшественник Вольфрама, Гартман фон Ауэ[78], адаптировал на немецком два популярных романа Кретьена де Труа — «Эрек» и «Ивейн». Его варианты исполнены мастерски; они обычно верны оригиналу в формальном отношении. Но хотя общий контур остается прежним, концепция рыцарства и социальной структуры общества претерпевает существенные изменения. С подобного рода переделками мы встречаемся у сэра Томаса Мэло-ри в его переработках французских романов, созданных в XV в.

После Гартмана и Вольфрама третьим по значению автором переделок романов артуровской тематики был Готфрид Страсбургский[79], взявший за образец англо-норманнскую поэму о Тристане и Изольде и радикально переработавший ее, привнеся в нее идеи куртуазной любви, которые отделяет целая пропасть от оригинальной фаталистической истории о возлюбленных, соединившихся благодаря магическому зелью. То, как поступает Готфрид с этим оригиналом с точки зрения дистанцирования от первоисточника, не слишком отличается от творческой манеры Вольфрама, но стиль их принципиально различен. Готфрид тяготеет к классической стройности, деликатности, сдержанности; Вольфрам же — воплощение мятежной неистовости и барочного буйства. Готфрид нападает на некоего неназванного поэта, которого он величает «приятель зайца», а Вольфрам всегда точен с именами своих адресатов[80]. «Его откровенно враждебная оценка произведения Вольфрама, несмотря ни на что, дает нам весьма ценные ключи к пониманию его личности: «Сочинители нелепых басен, завзятые охотники за историями, гремящие цепями фантазии и напрягающие пустые мозги, пытаясь превратить чепуху в золото для детей и извлечь из волшебных ящиков жемчужины из пыли… Эти охотники за историями вынуждены сопровождать свои писания комментариями: ибо, слушая и читая их бредни, никто ничего не сможет понять. Мы же, со своей стороны, не получаем ни малейшего удовольствия в том, чтобы разыскивать смысл их глосс[81] в книгах по черной магии».

Сегодня, в эпоху, обожающую всяческую магию, Вольфрам кажется куда более увлекательным автором, чем Готфрид, который доводит свойственный Кретьену интерес к психологии своего персонажа до крайних пределов, в основном — за счет действия. Но Вольфрам, при всей экзотичности — на поверхностный взгляд — своих писаний, сходится с Готфридом в более глубинных аспектах. Под пышным цветением вымысла и фантазии кроется глубокое видение идеалов, которыми руководствуются общество и рыцарство. Он базирует свое произведение на основе оригинальной кретьеновской концепции романа, которая изображает особенности склада мышления и характера героя и на основании этого делает радикальные выводы о возможностях человеческого духа.

«Парцифаль» Вольфрама открывается длинным описанием событий, предшествующих коллизиям исходной повести, рассказанной Кретьеном[82]. Во французских версиях повестей о Граале мы узнаем сравнительно мало о семье Персеваля, об истории его отца и о том, почему его мать стала вдовой и поселилась в лесной глуши вместе со своими сыном и дочерью. Вольфрам переработал эту сюжетную завязку, и повествование у него начинается с подвигов Гамурета, отца Парцифаля.

Гамурет — это младший сын короля Анжуйского, и поэтому после смерти его отца все земли Ангевии (Анжу) унаследовал его старший брат, а младшему остается лишь сесть на боевого коня и отправиться на поиски фортуны. Это была тема, отлично знакомая для аудитории Вольфрама, и не раз высказывались мнения о том, что в самом сердце динамики сюжета рыцарских романов и куртуазной литературы вообще лежат описания приключений таких младших сыновей.

Предпринятые Гамуретом поиски славы и удачи уводят его в языческий мир — в Вавилон и Аравию. Здесь Вольфрам дает волю своей буйной фантазии. В дальних краях Гамурет становится возлюбленным Белаканы, чернокожей королевы Зазаманка, от которой у него рождается сын, Фейрефиз, «пестрый, словно сорока», который быстро подрастает и становится славным воином. Но Гамурет этого не знает, ибо еще до рождения Фейрефиза он тайно уезжает, отправляясь на поиски новых приключений. Он возвращается на Запад, где отрекается от Белаканы — ведь его женитьба на ней, с точки зрения христиан, не имеет законной силы — и завоевывает руку и сердце прекрасной Герцилойды, королевы[83] Валейса, на которой он теперь женится — при условии, что он и после свадьбы сможет продолжить свои странствия. В его отсутствие умирает его брат, и он становится властелином Анжу.

В этот момент к нему приходит с Востока известие о том, что его старый друг и союзник Барук Багдадский подвергся нападению вавилонян, и Гамурет спешно отправляется к нему на помощь. Предводитель вавилонян Ипомедон горит желанием отомстить Гамурету, который много лет назад нанес ему жестокое поражение. Один из рыцарей Ипомедона с помощью магии размягчает шлем Гамурета, сделанный из материала несокрушимой твердости. Шлем не в силах выдержать удар копья Ипомедона, и Гамурет гибнет на поле боя. Весть о его смерти приходит к Герцилойде за две недели до рождения их сына, Парцифаля.

Узнав о гибели мужа, Герцилойда, хотя она и стала к тому времени правительницей сразу трех королевств, «покинула удовольствия мира». С этого момента повесть Вольфрама практически без изменений следует коллизиям повести Кретьена: он рассказывает, как она воспитывает Парцифаля в глуши, так что он даже не знает понятия «рыцарь», как он встречает в лесу трех рыцарей и сразу же выражает желание отправиться на поиски рыцарских приключений. Конечно, отдельные детали и акценты могут отличаться: так, у Вольфрама Герцилойда нарочно обряжает своего сына в шутовской наряд в надежде, что проезжие поднимут его на смех и он возвратится к ней, но главная тема — повествование о невинном юноше, впервые вступающем в мир, — остается той же. Вольфрам меняет очередность приключений и почти в самом начале вводит сцену, в которой Парцифаль встречает свою кузину Сигуну, которая горестно оплакивает смерть своего возлюбленного Шионатуландера, и узнает от нее историю своего рода. Парцифаль мчится ко двору Артура, на пути настигает и убивает Итера (Утера); затем он продолжает путь, облачившись в доспехи Итера, и прибывает в замок Гурнеманца. Здесь он останавливается на две недели, лишь затем намереваясь отправиться на поиски приключений, вместо того, как в повести Кретьена, чтобы покинуть кров на следующее утро. Затем следует встреча с Бланшефлор, но Вольфрам дает своей героине другое имя — Кондвирамур, от французского «conduire amors», что означает примерно «приносящая любовь». Это имя типично для изощренной игры словами, свойственной Вольфраму.

Теперь Парцифаль отправляется на поиски своей матери, «а также на поиски приключений», как признается он Кондвирамур. Он оказывается у замка Грааля, который у Вольфрама именуется Мунсальвеш[84]. Это название может означать либо «жестокая гора», либо «гора спасения». Парци-фаля приветливо встречают, и он, сняв доспехи и оружие, подходит к хозяину, который лежит в постели возле пылающего очага. Не успевает Парцифаль толком сесть, как их беседа прерывается:

«Едва изысканный рыцарь воссел, как перед ним явился образ скорби. В раскрытую дверь вошел оруженосец, державший в руке копье, — обычай, лишь усугубляющий печаль. Наконечник копья источал кровь, которая стекала вниз по древку, по руке и останавливалась лишь у рукава. После сего во всей просторной зале раздались рыдания и горестные стенания. Право, жители добрых тридцати стран вряд ли сумели бы излить из очей своих столько же слез! Оруженосец меж тем прошествовал с копьем вдоль всех четырех стен и вновь вернулся к двери. Оруженосец вышел сквозь нее».

Это положило начало изысканной процессии: вошли две прелестные дамы, внесшие золотые подсвечники; другая пара внесла козлы из слоновой кости. Затем явились еще восемь дам:

«Взгляните теперь, как вошли еще другие дамы, коих было четырежды по две и шествовали они пара за парой. Четверо несли огромные свечи. Другие четверо с благоговеньем внесли драгоценный камень, сиявший, как солнце в самый светлый день. Имя камня того почиталось всеми: то был огромный гранатовый гиацинт, широкий и тяжелый. Чтобы уменьшить его тяжесть, он был обрезан точно по размерам крышки столика. На таковой «крышке» вкушал трапезу хозяин, показывая всем свое богатство. Дамы — все восемь — проследовали стройной процессией перед хозяином, склонив головы в почтительном поклоне. Четыре из них положили крышку-столешницу на козлы из слоновой кости, что были белее снега, — те самые козлы, кои они внесли в залу ранее. Исполнив это, они учтиво удалились, последовав за первыми четырьмя.

Восемь тех дам были в прекрасно скроенных и сшитых платьях из азагукской парчи, цветом зеленее самой зеленой травы, длинных и широких. Посреди стана они были стянуты поясами, драгоценными, изящными и длинными. На головах у всех восьми изысканных дам поверх кудрей красовались прелестные венки из цветов. Граф Иван Нонельский и Жерни Рильский! Поистине, ваши прелестные дочери преодолели много миль, чтобы прислуживать в этой процессии. Затем появились две принцессы: они приближались, одетые в самые роскошные одеяния. Они несли два ножа, лезвия коих были остры, как рыбья кость; несли, чтобы показать их редкость, на двух салфетках, одна за другой. Ножи те были из серебра, тверды и блестящи. В их создание было вложено особое искусство, ибо они были столь остры, что свободно могли перерезать сталь. Пред этим дивным серебром явились благородные дамы, призванные, чтобы прислуживать в зале; они принесли свечи в дополнение к серебру. Их было четыре, и все — девственницы без порока. Итак, вошли все шесть. Послушайте теперь, что совершила каждая из них: они учтиво поклонились. После сего две из них поднесли серебряные приборы к прелестному столику и положили на него. Затем они изящно удалились, тотчас присоединившись к первым двенадцати. Если я правильно счел их число, то там стояло восемнадцать дам. «Bvoy!»[85] Теперь прошествовали шестеро в драгоценных одеяниях особого фасона: одна половина — из золотой парчи, другая — из драгоценных ниневийских шелков. Эти и первые шестеро перед ними были облачены в двенадцать платьев, сшитых из разнородного материала, купленного по дорогой цене.

За ними шествовала королева. Ее наружность излучала столь ослепительное сияние, что им почудилось, будто забрезжила заря нового дня. Они узрели, что эта прелестная дева была одета в тончайшие аравийские шелка. На зеленом фоне у нее красовалось все совершенство райского сада — и корни, и ветки. Репанс де Шой — так звучало ее имя, ее, коей сам Грааль позволил носить себя. Такова была природа Грааля, что ее целомудрие было надежно защищено — ее, которая обладала им по праву. В ней не было ни тени фальши.

Пред Граалем явились лампады. Они были немалой цены, шесть лампад — узких, прозрачных, прекрасных, в коих ярко горел благоуханный бальзам. Когда девы прошли через дверь церемонно и чинно, королева учтиво им поклонилась, как и юные девы, кои несли лампады, полные бальзама. Королева, чуждая фальши, поставила Грааль пред хозяином замка. В повести говорится, что Парцифаль часто глядел на нее и думал: он носит ее плащ — ее, достойной носить Грааль! Затем все семеро учтиво и куртуазно вернулись к первым восемнадцати. После сего, как поведали мне, вышли вперед самые знатные из них — по двенадцать с каждой стороны. А в середине стояла дева, увенчанная короной».

Возложив Грааль на положенное место, все общество уселось за трапезу, и пажи «принесли на столы мясо и питье»; рыцари к тому же получили золотые кубки.

«Теперь послушайте новую повесть. Добрая сотня слуг получила распоряжения. Они почтительно пронесли на белых салфетках хлеб пред Граалем. Они прошествовали нога в ногу и предстали перед столами. Они рассказывали мне (а я поведаю вам, если вы поклянетесь друг другу хранить молчанье!), что, стоило им только протянуть руку, как они получали всего в изобилии — если я солгал в этом хоть единой живой душе, вы можете ославить меня и оболгать как угодно! — горячие яства и холодные, свежие блюда и вчерашние, домашнее мясо и дичь. «Да, никто никогда не видал ничего подобного!» — мог бы сказать всякий, но ему пришлось бы проглотить собственные слова, ибо Грааль являл столь блаженный плод, будучи таким средоточием всей земной сладости, что почти перевешивал все, что говорится о Царствии Небесном.

Подавая новую смену блюд, они черпали из изысканного золотого сосуда соусы, перец, пряные приправы. Яств было вдоволь и для постника, и для обжоры. Кушанья приносили и расставляли в изящном порядке перед гостями: тут были и соус из тутовых ягод, и вино, и красный гранатовый сок. Чего бы гости ни захотели испить из своих кубков, какое бы питье они ни попросили, все тотчас появлялось в их чашах, и все это — из преизобильной щедрости Грааля[86]. Благородные гости услаждались благодаря Граалю. Парцифаль обратил внимание и на эту роскошь, и на великую тайну, окружавшую ее, но из учтивости воздержался от вопросов, размышляя так: «Гурнеманц, в своей великой кротости и смирении, посоветовал мне не задавать лишних вопросов. Что, если мое пребывание здесь чем-то схоже с его жизнью отшельника? Лучше я, не задавая лишних вопросов, попытаюсь узнать, как устроена здешняя жизнь».

Как только эти мысли мелькнули в его голове, явился оруженосец, внесший меч. Ножны меча были испещрены тысячами отметин, рукоять была потерта, а клинок являл собой настоящее чудо. Хозяин вручил сей меч гостю и проговорил при этом: «Господин, я сражался этим мечом во многих битвах, прежде чем Бог уязвил мое тело раной. Пусть сей меч будет вам возмещеньем, если с вами здесь, в моем доме, поступили недостаточно учтиво. Где б испытать его вы ни решили, он вас надежно защитит в бою».

Когда по окончании трапезы Грааль торжественно унесли и прекрасные дамы вышли, Парцифаль увидел перед собой благообразного и сребровласого престарелого мужа, лежавшего на ложе в том самом зале, в который недавно приносили Грааль.

Затем повествование переходит в знакомое русло: Парцифаль вновь встречает Сигуну, которая упрекает его за то, что тот не сумел задать роковой вопрос, оказавшись в замке Мунсальвеш. Затем следует описание приключений, в итоге которых Парцифаль попадает к королю Артуру и знакомится с его рыцарями. Появляется таинственная дева, которую Вольфрам называет «колдуньей Кундри[87]». Проклятья, с которыми она обрушивается на Парцифаля, носят спириту-альный характер и изложены живым языком. Но вместо того, чтобы предупредить о пагубных последствиях его оплошности, когда он не смог задать вопроса, ставшего бы спасительным для Короля-Рыбака и его подданных, она принимается позорить и бесчестить самого Парцифаля и его род. Подавленный Парцифаль отправляется на поиски Грааля, и когда сэр Гавейн высказывает пожелание, чтобы Бог послал ему удачу, Парцифаль возражает:

«Бог? Да что там Бог! Если бы Он воистину был всемогущ, Он не попустил бы нам испытать подобного позора — не попустил бы, если бы это было в Его силах. Я служил Ему как верный Его вассал, надеясь заслужить Его милость… Но теперь я отказываюсь служить Ему. И если Он способен на вражду со мной, я готов ее принять».

Затем повествование переходит на приключения Гавейна. Он также отправляется на поиски Грааля (а не кровоточащего копья, как у Кретьена и его продолжателей). Эти поиски он предпринимает по поручению короля Фергулата; последний был побежден Парцифалем на рыцарском турнире и был вынужден дать клятву в течение года либо отыскать Грааль, либо предаться в руки Кондвирамур. Фергулат, ошибочно считая Гавейна убийцей своего отца, посылает его вместо себя в эти трудные и опасные приключения.

Когда мы встречаем Парцифаля в следующий раз, действие переносится в обитель отшельника, в которую удалилась Сигуна. Она спрашивает его, насколько он продвинулся в поисках Грааля, и герой рассказывает ей, как ему не терпится поскорее вернуться в Мунсальвеш. Тогда она берет назад свои прежние упреки в его адрес и говорит, что от нее буквально только что ушла Кундри, каждую субботу приносящая ей скудную пищу из замка Грааля. Парцифаль бросается за Кундри, но ему не удается найти ее следы; вместо этого ему встречается один из рыцарей, охраняющих земли вокруг замка Мунсальвеш. Парцифаль вступает с рыцарем в поединок и выбивает его из седла. Спустя несколько недель он встречает группу паломников, и те сообщают ему, что сегодня — Страстная пятница. Здесь мы в последний раз возвращаемся к оригиналу повести Кретьена, но у Вольфрама обмен репликами между Парцифалем и пилигримами более эмоционален:

«Сэр, я не ведаю, когда друг друга сменяют года, и не знаю счета дням и неделям. Посему имена дней — это для меня полнейшая загадка. Я верно служил Тому, Кого называл Богом, пока Его расположение не обернулась для меня жестокой немилостью; я и помыслить не мог, что встречу такой удар от Того, о Чьем милосердии мне столько говорили. Итак, я был лишен Его помощи.

Тогда рыцарь в сером отвечал: «Ты имеешь в виду того Бога, Коего родила Приснодева? Если ты веруешь в Его милосердие, веруешь, что однажды Он принял страдания ради нашего спасения, что мы и празднуем в сей день, то сегодня причина твоих скорбей — твои доспехи и оружие. Знай, что сегодня — Страстная пятница…»

У Кретьена Персеваль строго следует указаниям пилигрима, что приводит его в обитель его дяди-отшельника, и «следует далее путем своим, воздыхая о своих грехах, коими, как он чувствовал, он весьма прогневал Бога и коих теперь глубоко раскаивался». У Вольфрама атмосфера выглядит куда более мрачной:

«Если Он когда-либо был милостив к рыцарю, а рыцарю удалось заслужить Его расположение или если чьи-либо щит и меч удостаивались Его помощи; если воинская доблесть и Его помощь смогут избавить меня от скорби, если ныне — день Его особой милости, пусть Он поможет мне, если, конечно, Он в силах помочь… Если сила Божия проявляется в возвышении тех, кто способен повелевать конями и прочей живностью и, конечно, людьми, тогда я восславлю Его могущество. Если Божия милость способна на это, пусть Он направит моего кастильского скакуна по лучшей дороге к цели моих странствий. В этом воистину проявится Божье величие. Итак, вперед, раз Бог нас ведет!»

Но прежде чем конь Парцифаля примчал его к обители отшельника, Вольфрам не упускает случая прямо обратиться к своей аудитории и рассказывает, как эта история была ниспослана ему свыше:

«От него [Треврицента] Парцифаль узнает тайные откровения, связанные с Граалем. Тот, кто спрашивал меня об этом прежде и упрекал за то, что я не поведал ему это прежде, покрыл себя позором и бесчестьем. Спрятать ее меня попросил Киот-провансалец[88], ибо его совесть повелевала ему позаботиться, чтобы никто не мог и помыслить до конца событий изложить их в словах — вплоть до сего дня, когда уже все позади и можно сказать обо всем.

Киот, досточтимый ученый, обнаружил ядро сей истории в Толедо, в некой языческой рукописи, пребывавшей в забвении. Для начала ему пришлось изучить азы того загадочного письма, не прибегая к искусству некромантии[89]. Делу немало помогло, что крещение сохранило Киота, ибо иначе доселе никто бы не слыхивал о той истории. Никакие языческие уловки не помогут нам познать истинную природу Грааля и узнать, как были открыты его тайны.

Некий язычник по имени Флегетанис приобрел громкую славу своими искусствами. Сей ясновидец принадлежал к роду Соломона и древнему колену Израилеву и родился за много веков до того, как крещение стало нашей надежной оградой от адского пламени. Он писал об истории Грааля. Он, Флегетанис, со стороны отца происходил от язычников, кои поклоняются тельцу[90], почитая его своим богом. И как только дьявол сумел навести столь лукавые чары на мудрецов древности, перехитрив Того, в Чьей воле все совершающееся в мире, либо по Его промыслу, либо по попущению — Того, Кому ведомы все чудеса на свете?!

Флегетанис-язычник постиг, как звезды небесные влияют на нас, смертных; знал время захода и восхождения всякой звезды, знал, сколько времени занимает ее оборот вокруг нашей Земли, прежде чем она возвратится на прежнее место. По круговращению звезд он исчислял все превратности человеческой природы. Флегетанис-язычник созерцал это все своими глазами, сиречь — как он скромно признавался в этом — оккультные таинства созвездий. Он говорил, что существует некая вещь, которая зовется Грааль, имя коей он немедленно прочел по созвездиям и которая была названа так потому, что «творец ее покинул над Землей, и ввысь она взлетела превыше звезд высоких. Невинность ли ее была тому причиной? С тех пор блаженный плод крещенья научил нас общаться с ней с такою строгою учтивостью, какая подобает избранным, достойным находиться рядом с ней, что требует от них и сам Грааль».

О ней писал язычник Флегетанис. Киот, ученый досточтимый, принялся искать следы сей истории в латинских книгах, стремясь отыскать людей, отвечающих требованиям Грааля и обладающих подобной чистотой. Он прочел хроники разных стран, Британии и иных, и прежде прочих — Франции и Ирландии. И он нашел эти писания — нашел их в Анжу».

Парцифаль достиг обители Треврицента, где его ожидал теплый прием. Он покаялся в своих проступках и в грехе долгого неверия в Бога; и ответ отшельника затронул знакомые темы грехопадения человека и его спасения Богом, родившимся от Девы, и милостью, дарованной Богом роду человеческому. Однако дальнейшая повесть о Граале выглядит совершенно неожиданной. Когда Парцифаль признается Тревриценту в своем страстном желании увидеть Грааль, отшельник отвечает:

«Мне хорошо известно, что в Мунсальвеше возле Грааля находилось много достойных мужей. В поисках приключений они проделали долгий путь. Те же храмовники (как бы ни относились к ним — со славой или бесчестьем) прибегали к нему как к средству против грехов. Да, там собиралась воистину воинственная компания. Я поведаю вам об их пище; знайте, что они питались камнем с небес[91], чья природа чиста более всего прочего. Если же вам ничего не известно о нем, я назову его имя: он зовется lapsit exillis. От силы того камня сгорает птица феникс, превращаясь в золу, но та же зола возвращает их к жизни. От нее же феникс получает свое роскошное оперение, каковое затем излучает ослепительное сияние, и феникс становится прекрасным, как и прежде. Более того, какую бы боль ни претерпевал страждущий, с того дня, как он узрит камень, он не сможет приять смерть всю следующую неделю. Даже его внешность и облик ничуть не ухудшатся. Цвет лица у него — будь то муж или дева — останется таковым же, когда он удостоился узреть камень, и даже более — таким, каков он был в его лучшую пору. У того, кто узрел тот камень хоть два века тому назад, власы никогда не тронутся сединой. Такую уж силу имеет тот камень над человеческой плотью, что тело и кости живые тотчас молодеют. Этот-то камень и носит имя Грааль.

Сегодня нам будет послана новая весть о нем, ибо в сей день проявляется его наивысшая сила. Сегодня — Страстная пятница, и все они ожидали, что голубь спустится с Неба. Он принесет белую маленькую облатку. После сего он вновь воспарит в Небо. Всегда в Страстную пятницу он приносит облатку на камень, как я уже вам поведал. От этого камня вся пища и питье на земле преисполняются силой и сладостным ароматом, как если бы это были райские совершенства: я имею в виду все, что дает и дарит земля. Мало того, сей камень дарит верным всякую живность, что порхает под небесами, бегает по земле и ныряет в воде. Таковую провизию камень дарит братству Грааля.

Что же до тех, кто призван служить Граалю, слушайте, как о них становится известно. С одной стороны камня начертана эпитафия, в коей помянуты имена и роды всех тех, кто удостоился чести побывать в сем блаженном месте. Идет ли речь о юношах или о чистых девах, нет никакой нужды стирать надпись с их именем. Как только ее прочитают, она на глазах исчезает. Все те, кто служит камню ныне, сюда явились еще детьми. Хвала и слава матери, породившей благое чадо, коему предназначено нести службу здесь! Бедняк и богач одинаково ликуют, если их отпрыска призывают служить сюда, к владыке и господину. Здесь собраны пришельцы из многих стран. Они навеки защищены от всяких грехов и соблазнов, и их воздаяние на Небесах будет поистине огромно. Едва лишь оборвется жизнь их тут, они в раю блаженство обретут.

Тем же, кто не встал ни на ту, ни на другую сторону в споре Люцифера и Пресвятой Троицы (я имею в виду ангелов, достойных и благородных по самой своей природе), пришлось спуститься на Землю, прямо к этому камню, который вовеки не подвержен порче. Не знаю, простит ли им Бог или же проклянет их на вечные времена. Если Он их оправдает, то возвратит их обратно. Сей камень был спущен с неба теми, кому Господь повелел совершить этот подвиг, и предназначен для тех, к кому Он пошлет ангела. Знайте, о сир: такова природа Грааля».

Несколько больше о том, «как обстоят дела с Граалем», мы узнаем в другом романе Вольфрама, который, к сожалению, остался незаконченным. Сохранившиеся его фрагменты известны под названием «Титурель»[92], поскольку повествование в нем открывается рассказом об истории Грааля, ведущимся от лица его первого хранителя, Титуреля, которого Парцифаль видел лежащим перед Граалем.

«Когда я получил Грааль благодаря вести, каковую послал мне ангел, существо небесного плана, я нашел на нем [Граале. — Пер.] описание всего моего ордена. Сей дар до меня еще не был послан ни одной человеческой душе. Обладатель Грааля должен быть целомудрен и чист. Увы, Фримутель, благородный сын мой, мне удалось из всех моих детей лишь одного тебя призвать к Граалю! Итак, теперь прими венец Грааля и сам Грааль, мой благородный сын!»

Затем Треврицент переходит к изложению повести об Амфортасе, нынешнем короле — хранителе Грааля и сыне Фримутеля, как примеру наказания за гордыню: именно гордыня ввела Парцифаля в грех, именно гордость заставила его отречься от Бога. Король-Рыбак в ранних французских романах — фигура весьма таинственная, и только здесь мы узнаем, в чем конкретно заключается его увечье: как король Грааля, он в общении с дамой «преступил границы супружеской чести»:

«Однажды король отправился в путь один — к величайшему прискорбию его народа, — отправился на поиски любовных приключений, взыскуя радости под водительством Любви и во всем покорствуя велениям Любви. В одном из поединков он ранен был отравленным копьем, после чего его здоровье больше уже не восстанавливалось. Ваш высокородный дядя был ранен в пах и в уды детородные. Сразившийся с ним был язычник злобный, поднять дерзнувший на него копье; он был рожден в Этнизе — в дальнем крае, где Тигр из Парадиза вытекает. Язычник тот был твердо убежден, что доблесть принесет ему Грааль. Недаром имя славное Грааля было начертано на его копье. Он к рыцарским деяниям стремился, и лишь благодаря священному Граалю пересекал он воды, сушу, горы. С той битвы нас покинула отрада».

Когда же Амфортас возвратился в замок, его положили пред Граалем. Было сделано все возможное для исцеления его ран, но все попытки оказались тщетными:

«Мы пали на колени пред Граалем. Тогда мы и узрели письмена, гласящие, что суждено сюда прибыть неведомому рыцарю. И если он задать вопрос сумеет, всем нашим бедам вмиг конец настанет. Но если кто-нибудь — будь то ребенок, младая дева или зрелый муж — предупредит его о том вопросе и посоветует его задать, тогда вопрос не принесет нам пользы, и бедствия пребудут, как и прежде, и даже больше скорби принесут. Гласила надпись та: «Вы это поняли? Предупреждены! приведут к несчастьям. И если он вопроса не задаст в ту, первую, спасительную ночь, вопрос утратит действенную силу. Но если он дерзнет задать его в положенное, правильное время, он вскоре завладеет королевством, а нашим бедствиям придет конец по манию Всевышнего десницы. Амфортас исцелится от страданий, но боле уж не будет королем». Мы тотчас прочитали на Граале, что муки и страдания Амфортаса окончатся, едва лишь прозвучит вопрос спасительный».

Затем Парцифаль узнает, что копье, которое он видел в начале процессии Грааля, — то самое, коим была нанесена рана Амфортасу, и лишь приложив его к ране, можно на какое-то время получить облегчение от боли, но полное исцеление возможно лишь в случае, если вопрос будет задан. Потом Треврицент рассказывает о братстве Грааля, о том, как его члены посылают рыцарей с предписаниями стать правителями тех стран и земель, лишившихся своих владык, кои покидают престол анонимно и тайно; и о том, что короли и аристократы просят руки дам[93], служащих при Граале, состоя при этом в браке.

Как говорит Вольфрам в «Титуреле», «все братство Грааля суть благородные избранники, благословенные Творцом, которым суждено от века покрыть себя бессмертной славой. Благословенная Сигуна [кузина Парцифаля. — Авт.] была плодом того же семени, что возросло из Мунсальвеша и было принято избранниками, способными приять спасение. Куда б ни бросили то семя, прибывшее из той страны, оно повсюду плод давало, обрушиваясь бурей с градом на грешников и злочестивых». Сама Герцилойда была одной из служительниц и, следовательно, хранительниц Грааля. Репанс де Шой приходилась ей сестрой и, следовательно, теткой Парцифалю. Титурель же был его прадедом.

Беседа Парцифаля с Треврицентом — кульминационный момент рассуждений Вольфрама о природе Грааля; он занимает одну из шестнадцати книг, на которые делится поэма в авторской редакции. Его в первую очередь интересует сам Грааль, а после него и в связи с ним — идея о династии, которая верой и правдой служит Граалю и правит благодаря его могуществу. Теперь место Парцифаля в этой династической преемственности становится совершенно ясным. Подобная династическая концепция объясняет смысл двух первых книг, в которых изложена история отца Парцифаля — Гамурета.

Итак, Вольфрам следует по стопам Кретьена, ибо в дальнейшем он возвращается к описанию приключений Гавейна, занимающему следующие пять книг, которые представляют собой развернутый вариант эпизода французского текста, рассказывающий о Гавейне и гордой даме, которая зло иронизирует над его служением, хотя номинально Гавейн в тот момент еще находится в поисках Грааля и на пути к нему. Парцифаль лишь появляется в конце четырнадцатой книги, где вступает в поединок с Гламофланцем, врагом Гавейна; Вольфрам еще раз обращается к своей аудитории в начале пятнадцатой книги, чтобы извиниться за то, что слишком затягивает с развязкой и концом своей истории. Начиная с этого места Вольфрам уже ведет рассказ «от себя», руководствуясь собственной фантазией. Следующий эпизод возвращает нас к теме родственников Парцифаля. Фейрефиз, его единокровный брат, приехавший на Запад в поисках приключений и славы, встречает Парцифаля, когда тот едет уединенной лесной дорогой. Между ними происходит жестокий поединок, в котором выясняется, что Парцифаль наконец-то встретил достойного соперника. Меч Парцифаля ломается при ударе о шлем Фейрефиза[94], и герою остается лишь уповать на милость незнакомца. Фейрефиз тотчас предлагает прекратить бой, хотя, по его словам, ему ясно, что Парцифаль способен продолжать поединок и без меча. Он представляется, назвав себя «Фейрефиз Анжуйский», и Парцифаль сразу же догадывается, что перед ним — его собственный единокровный брат, о котором много лет назад поведала ему колдунья Кундри, упрекая героя за то, что он якобы предал фамильную честь. Фейрефиз и Парцифаль заключают мир; доблесть Парцифаля уравновешивается великодушием его единокровного брата. Фейрефиз приезжает ко двору Артура, и когда король устраивает пир в честь новоприбывших гостей, появляется Кундри:

«Хвала тебе и честь, сын Гамурета! Господь тебе явить желает милость! Я говорю о том, кого на свет благая Герцилойда родила… отныне будь блажен и целомудрен! Хвала тебе за тот высокий жребий, дарованный и выпавший тебе, о муж, увенчанный венцом спасенья! Знай: эпитафию прочли сполна: ты избран быть хранителем Грааля!.. Ты в юности познал немало скорби, но радость от нее тебя избавит. Ты бился за души своей остаток и одержал победу в этой битве, с волненьем и надеждой ожидая услад смиренных и отрад для плоти».

Парцифаль, Кундри и Фейрефиз отправляются в Мунсальвеш, и Парцифаль возвещает всем, что «никто не властен силой взять Грааль, за исключеньем одного избранника, который призван Господом Самим». По всем странам и землям разлетается весть о том, что Грааль невозможно захватить силой, и вследствие этого многие рыцари прекращают поиски святыни; посему она и остается сокровенной вплоть до сего дня». Когда они прибывают в Мунсальвеш, мучения Амфортаса становятся еще более нестерпимыми, чем когда-либо прежде; но герой вскоре задает спасительный вопрос, и Амфортас наконец-то получает исцеление. В замке восстанавливается рыцарский орден; Парцифаль вновь соединяется с Кондвирамур; Амфортас уступает свой дворец и трон хранителя Грааля Парцифалю; Фейрефиз влюбляется в деву — хранительницу Грааля Репанс де Шой и принимает святое крещение, чтобы иметь возможность жениться на ней. Вольфрам завершает роман кратким рассказом о сыне Парцифаля, Лоэнгрине, который в качестве правителя направлен в Брабант, где становится супругом Эльзы, герцогини Брабантской. В качестве главного условия при заключении брака он заставляет ее пообещать, что она никогда не будет спрашивать о его происхождении. Однако Эльза вскоре нарушает свое обещание, и Лоэнгрин возвращается в Мунсальвеш, «к хранителям Грааля». А в завершение Вольфрам вкратце говорит об аутентичности и истинности своей повести:

«Коль мэтр Кретьен, почтенный де Труа, в своем рассказе допустил неточности, Киот, приславший нам правдивые писания, имел причину устранить ошибки. Поистине, почтенный провансалец без всяких вымыслов поведал нам, как Герцилойды сын обрел Грааль, что было предначертано ему, когда Амфортаса постигла кара. В Германию из дальнего Прованса прислали нам правдивые писанья. На этом приключения кончаются. Ни слова больше говорить о них не стану я, Вольфрам фон Эшенбах; добавлю только сказанное мэтром. Его детей, высоких родословьем, я поименно перечислил вам; я вам назвал их всех до Парцифаля, рассказ о коем я довел до места, до какового вопреки всему его вела — и довела — Фортуна».

Возвышенный героический тон концовки резко подчеркивает различие между вольфрамовской версией темы Грааля и вариантами французских авторов. Для него это не ангельские видения и мистическое устремление к высшему религиозному опыту, а исполнение личностью своей предначертанной судьбы в строго упорядоченном, идеальном обществе — обществе, как небо от земли, далеком от атмосферы постоянных гражданских войн, сотрясавших Германию при его жизни. Грааль — это утверждение «высокого рода» Парцифаля, Божественный символ небесных полномочий, посредством которых эта династия правит; однако в центре повествования — сам Парцифаль. Он обретает и свою духовную цель, и воплощает предначертанную ему судьбу. Величие романа Вольфрама заключается прежде всего в его особой теплоте и человечности, психологически достоверном изображении глубины отчаяния Парцифаля и, напротив, его радости и нежности при воссоединении с Кондвирамур и их сыном в конце романа. Эти образы остаются с нами и после того, как мы перевернем последнюю страницу книги Вольфрама. Мы начали рассказ о Вольфраме-поэте с того, что охарактеризовали его как фигуру идиосинкразическую и подчеркнуто индивидуализированную. Именно такова и его версия темы Грааля.

ЭПИЛОГ К ЧАСТИ ПЕРВОЙ

Таковы в основном сюжеты и темы повестей о Граале, созданных разноязычными авторами за полвека — в период между 1190 и 1240 гг. Если я позволил себе привести достаточно подробные выдержки из них, то только потому, что все эти цитаты — важнейшие документы для нашей концепции о том, как разные авторы интерпретировали и разрабатывали тему Грааля. При этом я старался быть по возможности беспристрастным, не делая подчеркнутого акцента на аспектах, говорящих в пользу той или иной интерпретации. Точно так же (за исключением особо оговоренных случаев) я нигде не утверждал, что необходимо учитывать случаи, что одна авторская версия предшествует другой[95]. Нам следует вернуться назад и взглянуть на эти романы как на целостную группу, чтобы сделать выводы на основе рассмотрения и как целостного явления, нежели оценки их деталей и индивидуальных черт.

Даже при кратком обзоре богатство и многообразие материала выглядят весьма впечатляюще; более того, с полным основанием можно говорить о том, что именно в этих повестях кроются истоки позднейшего романа в прозе и — в отдаленной перспективе — нашей современной новеллы:

«…приключения Персеваля, описанные в «Conte du Graal» («Повести о Граале»)… привели к расцвету целого цикла прозаических романов об Артуре, являющих собой жанр, возникший целиком на основе материалов о Граале. Четкая дифференциация сюжетов этих романов становится очевидной уже вскоре после 1200 г. Романы в прозе приобретают характер религиозных исканий, семена которых были посеяны еще в «Повести о Граале», тогда как современные им романы в стихах избегают любых упоминаний и даже намеков на поиски Грааля, а сами рыцарские приключения полностью лишены обертонов трансцендентного плана. Изменение направления поисков символически выражается в обращении к прозе, обладающей репутацией большей достоверности, что делает ее более приемлемым средством для беседы о вопросах спасения. Ее — с точки зрения формы — можно также рассматривать как отзвук тех исторических хроник, на основе которых возникли романы».

Право, это поистине огромная тема: почему новый жанр романа явился источником вдохновения для споров о ключевых проблемах богословия и высших проявлениях мистического опыта? Но эти темы придется пока отодвинуть на задний план, ибо нам прежде придется ответить на свою собственную версию вопроса Персеваля: «Что же такое Грааль?»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ИСТИННАЯ ПРИРОДА ГРААЛЯ

Апокрифы, богословский фон, романы

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГРААЛЬ

Все романы, рассмотренные нами до сих пор, были написаны за относительно короткий период времени, между 1190 и 1240 гг. Их можно распределить на три группы. Кроме того, остаются еще два романа, которые невозможно отнести ни к одной из них. Первую группу составляют «Повесть о Граале» Кретьена де Труа и продолжения, написанные его последователями. Вторую — романы Робера де Борона. И, наконец, третью — анонимный цикл «Ланселот-Грааля». К независимым произведениям можно отнести анонимный роман «Перлесво» и «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха. Надо признаться, что мы не располагаем никакой информацией об этих авторах, кроме той, что поведали они сами. Почти невозможно точно установить, в какой хронологической последовательности были созданы эти романы и в какой взаимосвязи друг с другом они находятся. Мы стремились найти писателя, оказавшего определяющее влияние на творчество всех своих последователей, но в результате пришли к выводам, которые надлежит высказывать с многочисленными оговорками и уточнениями, ибо заключение наше распадается на несколько самостоятельных утверждений. Мы будем посещать замок Грааля в роли Гавейна или Ланселота, дабы избегнуть самоуверенности Персеваля или Галахада.

Почему тема Грааля показалась всем этим писателям столь захватывающей? Видимо, в ней было что-то чарующее и способное вдохновить. Если нам удастся пролить свет на поставленные вопросы, то, возможно, станет ясно, что собой представляет Грааль. Итак, давайте начнем с самого начала — с версии, изложенной Кретьеном де Труа.

Для Кретьена Грааль является в первую очередь чем-то непостижимым и таинственным, и только затем — «tante sainte chose»[96], то есть святыней. С самого начала Грааль оказался овеян аурой тайны, породившей великое множество гипотез. За прошедшие с тех пор годы был создан обширный корпус литературы, посвященной этой загадке, но «секрет» Грааля по-прежнему остается тайной за семью печатями[97]. Книгу, которую вы держите в руках, в известном смысле можно назвать лишь еще одной, подобной многим другим попыткой проникнуть в тайну. Я бы хотел доказать, что Грааль для Кретьена является лишь тем, что он сам говорит о нем, а не чем-то большим или меньшим. Этот образ не таит в себе никакого сокровенного смысла и не несет особой ритуальной, символической или аллегорической нагрузки. Самым убедительным доказательством этого является общий тон романа, не отличимый от стиля всех прочих произведений Кретьена, в которых не поднимаются вопросы духовного или религиозного плана. С некоторыми незначительными изменениями сцены из «Повести о Граале» могут быть включены в любое другое произведение Кретьена, рассказывающее о приключениях Эрека, Ивейна или Ланселота. Однако «Повесть о Граале» отличается от ранних романов, ибо в ней Кретьена де Труа более интересует психология, духовного возрастания, а не любви. Впрочем, этот роман не является новой вехой в истории литературы и прочитывается с той же легкостью, что и более ранние произведения, от которых никто не ждет сокровенной глубины.

Давайте теперь просто вчитаемся в текст. Когда мы впервые увидели Грааль, Кретьен заставил нас смотреть на него глазами Персеваля. Процессия показалась Персевалю таинственной — таинственной она осталась и для нас, читателей романа. Когда необычайно яркие образы проплывали перед нашим взором, мы понимали суть происходящего ничуть не больше самого Персеваля. Кретьен заворожил нас своим мастерством, а Персеваль завороженно следил за мерцанием свечей, которые несли перед Граалем. По завершении процессии нам и в голову не пришло, что все произошедшее может иметь некий мистический или символический, религиозный или ритуальный смысл. Мы просто увидели — и не поняли, и герой романа тоже увидел — и не понял.

С другой стороны, все то, что произошло между Персевалем и его дядей-отшельником, стало каким-то невероятным испытанием для всех присутствующих, ибо выяснилось, что в процессии Грааля таился некий мистический смысл. Данные отшельником объяснения просты и понятны. Однако даже те исследователи, которые согласны с подобным истолкованием текста, выдвигают целый ряд аргументов, доказывающих, что этот эпизод не принадлежит перу Кретьена де Труа и является позднейшей вставкой — интерполяцией, внесенной в текст уже после смерти писателя и призванной затемнить изначальный смысл сцены первого явления Грааля. В самом деле, объяснение отшельника ставит нас перед некоторыми очевидными проблемами: почему не следовало обсуждать кровоточащее копье и почему, если Грааль столь свят, что может служить вместилищем для тела Христова, эту чашу, или блюдо, несет дева, в то время как женщинам не дозволялось совершать церковное богослужение. На первый вопрос мы еще можем дать своего рода ответ — дело в том, что приключение и подвиг во имя кровоточащего копья суждено совершить именно Гавейну. Во всяком случае, именно к такому выводу подводит нас «Первое продолжение»[98]. Вторая проблема значительно труднее: мы можем с уверенностью сказать, что Кретьен вовсе не свидетельствует о том, что в то самое время, когда дева несет Грааль вдоль внешних покоев, в чаше пребывает тело Христово. Следовательно, в чаше могут находиться еще не освященные облатки. Кретьен, возможно, предполагает, что богослужение будет совершено во внутренних покоях, где произойдет освящение, или пресуществление Даров в тело Христово. Однако подобная аргументация грешит предвзятостью и односторонностью, сковывающей свободу мысли ученых, оказавшихся лицом к лицу с тайной Грааля, заключенной в романе Кретьена.

Давайте вдумаемся еще раз в то, что нам уже сказали, а не в то, что осталось недосказанным. Грааль — блюдо (или чаша) определенного размера; девочка несет его обеими руками. Сказав Персевалю, что на этом блюде нет «ни копья, ни минога, ни лосося», отшельник указывает со всей определенностью, что оно достаточно большое. От него исходит дивный свет, потому что оно сделано из золота и богато украшено драгоценными камнями. Именно в нем приносится единственная облатка, благодаря которой поддерживается жизнь отца Короля-Рыбака, — и на этом основании Кретьен называет блюдо «столь святым».

Ключ к пониманию обеих сцен, как мне кажется, связан со спецификой человеческого сознания и порожденных им образов и представлений. В первой сцене Кретьен стремится показать, насколько превратно непосвященный может истолковать общественные условности и предрассудки. Персеваль ошибочно воспринимает совет Горнематца не проявлять назойливого любопытства как абсолютный запрет на расспросы. Следовательно, можно предположить, что Персеваля ждет связанное с этим запретом испытание: он должен будет оказаться в ситуации, которая потребует от героя, чтобы он задал вопросы — и он не сможет их задать. И вскоре наши опасения оправдаются, мы увидим, что Персеваль действительно неверно истолковал слова Горнематца. Сцена, в которой герой подавляет в себе инстинкт любопытства и желание задать вопросы, покажется нам поразительной и таинственной, она завладеет нашим воображением, ибо мы, читатели, всегда ждем разъяснений и объяснений — а Кретьен лишь показывает, доводя до совершенства описание некоего таинственного видения, которое будет мучить читателя и терзать его воображение. Впрочем, процессия Грааля играет в повести вполне определенную роль — она должна чему-то научить Персеваля.

«Повесть о Граале», несмотря не свое название, могла бы обойтись без Грааля, ибо узловой конфликт развивается совершенно в иной плоскости. Однако священное в сочетании с таинственным пробуждает у читателей и слушателей жгучее любопытство и воспаляет воображение. После процессии Грааль появляется вновь, но в иной ситуации и изменившейся до неузнаваемости обстановке, ибо атмосфера тайны, характерная для мистического романа, совершенно развеивается: перед нами разворачивается центральная трагедия христианства — мы становимся свидетелями Распятия Иисуса Христа. Три романиста, каждый на свой лад, сообщают нам, что хранителем Грааля был Иосиф Аримафейский и что эта чаша (блюдо) служила Христу во время Тайной Вечери. Несмотря на некоторые различия, все три романа написаны авторами, жившими в границах одного и того же хронотопа и культурного региона — на северо-востоке Франции, вдоль границ с Фландрией. Хотя два упомянутых романа созданы под покровительством светских особ, которым и посвящены эти труды, религиозным пылом проникнуты все три произведения. И все три описания Грааля хорошо согласуются друг с другом.

Однако нам не удастся хотя бы предположительно выяснить, где и когда произошли столь разительные изменения в восприятии Грааля. Они оказали значительное влияние на формирование романов Артуровского цикла. Творение Кретьена стало вызывать еще больший пиетет, «восторги в его адрес слышались со всех сторон». Возможно, Кретьен де Труа лично сподобился откровения о Граале, посвятив затем в свою тайну друзей и последователей и рассказав им окончание повести, увенчанной откровением, звучащим в кульминации «Повести о Граале». При последующих земных воплощениях Грааль становится святыней, — при этом остается непонятным, почему подобные повести заставляют трепетать современного читателя.

Прежде всего давайте изучим тексты о Граале, написанные следующим поколением, жившим после Кретьена де Труа. Первое свидетельство — хронология здесь не важна — оставил Элинан (Элеан) поэт, любивший некогда проводить время в кругу рыцарей, но затем постригшийся в цистерцианском[99] монастыре Фруадмон в окрестностях Бове и выступавший на юге Франции с проповедями против катаров. Став монахом, он не отрекся от поэзии и вынес суровый приговор современному ему обществу, написав, причем по-французски, а не на латыни, «Vers de la mort» («Поэму смерти»). Возможно, эти стихи наряду с прочими произведениями подали повод капитулу цистерцианского ордена формально осудить «монахов, которые заняты рифмоплетством», предпочитая его прочим занятиям и послушаниям, — об этом свидетельствует изданный в Сито эдикт от 1199 г. В 1202 г. запрет был подтвержден вторично. Когда же в 1220 г. этот закон вошел в состав общего эдикта, то поднимаемые в нем проблемы, кажется, никого более не волновали. Элинан обратился к историографии и составил почти уникальный обзор всех средневековых сведений о Граале и поместил его в своей хронике мировой истории под 718 годом: «Один отшельник, живший в те времена в Британии, сподобился чудесного видения, посланного ему ангелом: сначала ему предстал Святой Иосиф, член Синедриона, снимающий тело нашего Господа с Креста; затем — блюдо, или по-гречески «паропсис», из которого Господь вкушал со своими учениками на Тайной Вечере. Отшельник записал свое видение, и оно стало известно как история о Граале. «Gradalis» или «gradale» по-французски обозначает широкое и не очень глубокое блюдо, или чашу, использовавшуюся обычно для сервировки стола в домах самых богатых людей, из которой они в различном порядке, блюдо за блюдом, вкушали драгоценное мясо в собственном соку. В повседневной речи чашу называли «граалз» (graalz) — во-первых, в знак благодарности за те яства и лакомые кусочки, которые люди с наслаждением брали из нее. А во-вторых, потому, что чаша обычно изготовлялась из серебра или других драгоценных металлов, а ее содержимым оказывались самые дорогие кушанья, во множестве перебывавшие в ней. Мне не удалось найти изложение этой истории на латыни; но многие сведущие люди поведали ее по-французски. Говорят, найти ее в законченном виде практически невозможно. Мне, например, так и не посчастливилось встретить рукопись, которая могла бы послужить источником сведений об этом видении, — я бы прочел ее с великим вниманием. Как только я достигну своей цели, я немедленно переведу это сказание на латынь и изложу все самым достойным образом, не упустив ни единой детали»[100].

Итак, вновь незавершенная история — «найти ее в законченном виде практически невозможно», — не был ли ее автором сам Кретьен де Труа, хотя несколько странно, что в его произведении нет упоминаний об Иосифе Аримафейском[101]. Элинан, Робер де Борон, «Перлесво» и «Продолжения» «Персеваля, или Повести о Граале» единодушно свидетельствуют о том, что Грааль — ни разу не описанный Кретьеном — является не чем иным, как блюдом (сосудом). Все они, за исключением «Перлесво» и «Первого продолжения», идентифицируют его с чашей Тайной Вечери. При этом Элинан не сообщает, что в это блюдо была собрана Святая Кровь[102]. Однако какого рода сосуд имеется в виду? Как именно выглядел Грааль? Видимо, первым читателям Кретьена де Труа и Вольфрама фон Эшенбаха истинная природа Грааля оставалась неведомой. Дело в том, что созданные воображением этих-писателей Граали, — мы уже изучили их описания, — радикально отличаются друг от друга. Впрочем, некоторое сходство все-таки есть, ибо в исследованных нами романах особое значение всегда приобретает один и тот же мотив, приковывающий наше внимание к уникальному блюду, или чаше, хранящейся в замке Короля-Рыбака, и имя этой чаше — «Грааль». Каково происхождение слова? Не прольет ли история его возникновения свет на истинную природу самого Грааля?

В XII в. во Франции слово «Грааль» оставалось малоупотребительным, однако оно не являлось и не является неологизмом, изобретенным Кретьеном де Труа. В «Первом продолжении» оно появляется в секуляризованном контексте: Гавейн добрался до Гордого замка и видит: кипит там пир горой, а в Граалях из серебра высится «сотня кабаньих» голов. Кстати говоря, когда Гавейн прибывает в замок Грааля, он не сразу понимает, что увиденный им грааль как раз и является тем Граалем, который он ищет. Кроме того, он не сразу понимает, что копье, находящееся рядом с Граалем, может представлять для него какой-то особый интерес. Грааль — разновидность широкого плоского блюда (употребление этого слова в подобном значении считалось вполне нормативным) — использовали во время трапез и пиров. Это слово встречается и в других романах, его можно найти в письменных памятниках той эпохи — слово «грааль» могло звучать и в устной речи. В тексте Кретьена это слово не несет дополнительной религиозной или мистической окраски.

Происхождение слова «грааль» спорно. Одна группа ученых считает его дериватом латинского слова «gradale» («градале») — оно было живо еще в IX в., когда Бернард фон Верден составлял описание «замечательного gradale из Александрии», предназначавшегося для немецкого императора Лотаря II. Из слов Бернарда становится понятно, что грааль представлял собой блюдо или чашу. Латинское слово, в свою очередь, могло произойти от названия греческой неглубокой чаши с двумя ручками, именуемой «кратер»[103]. С другой стороны, прообразом «Грааля» мог оказаться «garalis» («гаралис») — сосуд, в котором древние римляне хранили «garum» («гарум») — рыбный соус, изготовленный из маринованной рыбы или анчоусов, ставших излюбленным продуктом римской кухни. Этот соус был весьма дорог, а garalis, сосуд на ножке с ручками, могли выдувать из стекла. Кроме того, другая группа ученых прослеживает связь грааля с латинским словом «cratis», изначально обозначавшим плетеную корзину, но постепенно изменившим значение и ставшим синонимом слова «блюдо»[104].

Каково бы в конечном счете ни было происхождение слова «грааль», оно впервые появилось в каталонском диалекте, находившемся в неразрывной связи с наречием южной Франции. В завещаниях и отчетах иногда упоминаются сосуды «градал» («gradal») — судя по контексту, речь идет о своеобразных блюдах или чашах. В завещании Эрменгарды, дочери Борсля, графа Барселоны, датированном 1030 г., перечисляются «золотые и серебряные сосуды, среди которых пять анапов (hanap), два градаля, две чаши, а также пять ложек». Бывает, что французское слово «gradale» обозначает сборник градуапов, или богослужебную книгу, содержащую антифоны (градуалы), церковные гимны и другие песнопения, исполняемые хором на мессе. Грааль, таким образом, мог быть богослужебной книгой, что включает слово в другой ряд ассоциаций.

Во французском диалекте слово «грааль» до сих пор живо. Область его современного бытования, возможно, указывает на зону его первичного распространения, то есть на окрестности Труа — города, где жил Кретьен. Грааль используют наряду с обычной домашней утварью и кухонной посудой, что едва ли можно объяснить памятью о «богатом Граале» Кретьена, но скорее — каким-то иным, независимым влиянием. Нам, впрочем, достаточно отметить использование слова «грааль» вне контекста куртуазных романов и найти неоспоримые свидетельства его бытования в средневековой Гаскони, Лангедоке и Арагоне. Возможно, это — необычное слово, но оно ни в коем случае не является неологизмом, изобретенным автором «Повести о Граале».

Перечень вещей, аналогичный списку из завещания Эрменгарды, встречается в chanson de geste «Girart de Roussillon». To есть в одной из песен французского героического эпоса — в поэме «Жирар Руссильонский»[105], написанной примерно в 1150 г. на южнофранцузском диалекте. В ней описывается награбленное добро, которое рыцарь раньше времени вывозит из осажденного замка: здесь «золото и деньги, энабы, и грасали, и канделябры». Энаб (enab) — это анап (hanap), род чаши. А грасаль (grasal) — диалектное произношение слова «грааль». Как и во многих других романах, в этой песне говорится, что энабы и грасали были «отчеканены из золота». В «Романе об Александре»[106], написанном в Пуату около 1170 г., паломник говорит хозяину гостиницы: «Вчера я ел с тобой из одного грааля», — что свидетельствует о размерах этой чаши или блюда, из которого, видимо, могли насытиться как минимум двое[107].

С другой стороны, первые упоминания о граале подспудно внушают нам мысль о некоей дорогостоящей вещи, даже о предмете роскоши, представлявшем собой большое блюдо, или чашу, отчеканенную из драгоценных металлов. Из рассказа Кретьена мы можем заключить, что блюдо было достаточно большим для того, чтобы в нем мог поместиться лосось. Это описание вполне соответствует данному Элитном де Фруадмоном: «Gradalis» или «gradale» по-французски обозначает широкое и не очень глубокое блюдо, или чашу, использовавшуюся обычно для сервировки стола в домах самых богатых людей, из которой они в различном порядке, блюдо за блюдом, вкушали драгоценное мясо в собственном соку». Нечто подобное мы встречаем и в двух рукописных изводах «Первого продолжения», где при описании обычной кухонной утвари, а не Грааля, который ищет Персеваль, слова «блюдо» («tailloir») и «поднос» («platiau») заменены словом «грааль»[108].

Постепенно в средневековых романах «Грааль» обретает статус «Святого Грааля». Именно в этом значении использовано это слово в двух рукописных изводах «Первого продолжения»: когда Гавейн впервые оказывается в замке, он видит именно Грааль. Но, по мнению некоторых исследователей, это слово появилось в тексте в результате позднейшей интерполяции. Хотя Кретьен де Труа и назвал его «tante sainte chose», или «святыней тетушки», но лишь в «Перлесво» и цикле «Ланселот-Грааля» подобное определение становится устойчивым. В «Истории Святого Грааля» слову «Грааль» почти всегда предшествует эпитет «святой». Робер де Борон не знает этого определения, не встречается оно и в большинстве романов, уступив место более частому обозначению — «богатый Грааль», которое вполне соответствует тексту самого Кретьена, описавшего блюдо, усыпанное драгоценными камнями.

Грааль в роли потира

Обратившись к трудам Робера де Борона, мы видим, как Грааль превращается в термин, обозначающий блюдо, в которое Иосиф Аримафейский собрал кровь, истекшую из ран Христа после снятия Его с Креста. Может быть, Грааль был чашей, а не блюдом? Робер де Борон назвал его «благородным сосудом, послужившим Христу при совершении Таинства». В Евангелиях говорится, что на Тайной Вечере присутствовали и чаша, и блюдо. Старинный перевод Евангелия содержит слово «veissel», обозначающее вазу или сосуд, а в «Повести о Граале» «vaisselemente» используется для обозначения карелки или подноса. В «Вульгате», то есть в переводе Евангелия на латынь, говорится о чаше, при этом используется слово «calix»[109]. Если бы Робер де Борон захотел указать на чашу Тайной Вечери, то он, вероятно, воспользовался бы словом «calice», то есть «потир».

В «Перлесво», как мы видим, концепция Грааля по мере повествования постепенно изменялась, при этом особенно показательна сцена первого посещения замка Короля-Рыбака Гавейном, узнавшим в Граале «потир, который в те времена казался редким зрелищем». Вместе с Граалем предстали еще два видения: «силуэт ребенка» и, когда «Грааль пребывал высоко в воздухе», образ венценосного Царя, пригвожденного ко кресту, с копьем, пронзившим Его ребро. Оба эти видения, как мы увидим, часто сопутствуют появлению потира во время мессы.

Кроме того, потир занимает центральное место в кульминационной сцене, описывающей явление Грааля королю Артуру, пришедшему в качестве паломника к Перлесво, после того как он вторично вторгся в замок Грааля:

«Затем началось святое и славное богослужение. Так вот, как говорится в этой истории, во владениях короля Артура в то время не было ни одного потира. Во время консекрации[110] появился Грааль, представший в пяти обличьях, но все они оставались незримыми, ибо сокровенные тайносовершительные молитвы не следовало произносить никому, кроме того, кому Бог даровал особую благодать. Но король Артур видел все, что касалось таинства пресуществления, и то, как, наконец, появился потир; а отшельник, совершавший мессу, обнаружил письмена на покрове поверх него; надпись гласила, что Бог желает в память о Себе принести в этом сосуде евхаристическую жертву, которой является Его распятая Плоть».

То, что Грааль предстает в виде потира лишь в конце мессы, подтверждает тот факт, что изначально он не мог иметь форму потира.

Описывая Грааль в виде чаши или блюда, автор «Истории Святого Грааля» следует за Робером де Вороном и использует слово «блюдо» («escuele» — от латинского «scutellа»); но когда мы обращаемся к тексту цикла «Ланселот-Грааля», появляется «сосуд» («vaissel»), о котором сказано, что он имеет форму потира. Это отличие объясняется скорее всего различным генезисом этих двух романов, восходящих к различным первоисточникам. Что касается «Истории Святого Грааля», то он, как уже говорилось, принадлежит к числу довольно поздних романов, в то время как цикл «Ланселот-Грааля» близок по времени создания к «Перлесво», в котором также отмечается колебание между блюдом и потиром. В кульминационной сцене «Поисков Святого Грааля» (цикл «Ланселот-Грааля»), когда Христос собственноручно удостаивает рыцарей причастия, автор использует не слово «vaissel» («сосуд»), но возвращается к прежней форме — «escuele» («блюдо»), давая при этом подробные разъяснения относительно Грааля и сообщая, что он как раз и являлся тем «блюдом, из которого в дни Пасхи Иисус Христос со Своими учениками вкушали агнца». Данный эпизод не оставляет сомнений в том, что содержимым Грааля является отнюдь не причастное вино, но гостия (облатки — Плоть Господня). Мы совершили полный круг и вернулись к версии Кретьена: в Граале находится гостия. Словом, даже если Грааль способен становиться «то потиром, то дискосом, то дароносицей», он всегда сохраняет сокровенную связь с евхаристическим сосудом.

Итак, Грааль ассоциируется с религиозными обрядами, но какова его роль в богослужении? «В повести о Граале» Кретьена, как уже было сказано выше, Грааль выступает в качестве временного хранилища для уже освященной гостии. Сначала его роль оставалась не вполне ясной, но затем он становится неотъемлемой частью мессы и центром посвященного ему богослужения. В «Перлесво» Гавейн неожиданно для самого себя оказывается очевидцем «службы в честь Святого Грааля» и только затем описывается сам Грааль. В романах Грааль всегда сохраняет связь с часовней в замке Короля-Рыбака; даже появляясь во время роскошной трапезы, Грааль оказывается вынесенным из часовни, граничащей с залом. Кроме того, он не является реликвией, хранимой в особом Ковчеге и извлекаемой из него по воле людей, желающих совершить богослужение: Грааль приходит и перемещается по собственной воле — лишь один раз, когда Гавейн видит Грааль в зале, его несет дева. Кроме того, эпизод с сонмом ангелов создает особое литургическое настроение. Нечто подобное происходит и в цикле «Ланселот-Грааля», включающем в себя сцены, напоминающие литургию: ночной визит Борса к Граалю ознаменовался прежде всего появлением несущего копье «белокурого юноши в одеянии, похожем на облачение священника, но без его риз». Затем появился Грааль: «На серебряном столе пребывал Святой Грааль, покрытый белой парчой, а перед столом в коленопреклоненной позе склонился человек в епископском облачении».

Подобные намеки на литургию в честь Грааля предшествуют кульминационному моменту «Поисков Святого Грааля», когда в последний раз в Корбенике (как называется замок Грааля в романах «Вульгаты» и у Мэлори) появляется Грааль, а затем звучат в заключительной сцене романа, разворачивающейся в «духовном дворце» в стране Саррас[111]. Как и следовало ожидать, все эти вполне оформившиеся образы были намечены в «Истории Святого Грааля». Иосиф облачился в ризы и предстал перед Святым Сосудом, чтобы «по своему обыкновению» отслужить мессу; и это свершилось прежде, чем король Мордрен потерял зрение вследствие того, что устремил взор внутрь Грааля. В конце же «Истории» король Альфасан видит «Святой Сосуд, пребывающий на серебряном столе, а перед ним неизвестного человека, который, похоже, являл собой священника, произносящего молитвословия во время мессы».

Даже в романе «Поиски Святого Грааля», пока читатель не доберется до ключевых событий, литургия описывается смутно и невнятно, ибо еще не пришел черед окончательных прозрений, поэтому Ланселоту в Корбенике истина открывается лишь частично. Герой видит пред Граалем «старца в священническом облачении», который всецело поглощен видением, представшим на консекрации во время мессы. И только когда Галахад, Персеваль и Борс прибывают в Корбеник, все тайны раскрываются и литургия совершается во всей полноте. Иосиф торжественно служит мессу, используя Грааль и Святое Копье; кровь с копья струйкой сбегает в Грааль, из которого Иосиф берет гостию, становящуюся постепенно Плотью Господней. Затем Иосиф помещает Ее вновь в Грааль и завершает мессу, так и не пригласив рыцарей за стол Грааля. Иосиф исчезает, но обнаженный человек, явившийся вдруг из Грааля, завершает литургию и удостаивает причастия Галахад а и иже с ним. Человека не называют Христом, но он говорит о «Своих таинствах и Своих тайносовершительных молитвах». Таким образом, литургия в честь Грааля представляет собой кульминационную часть мессы, во время которой Сам Христос, а не заменяющий его священник, совершает таинство и вновь приносит себя в крестную жертву.

Торжественные церемонии в честь Грааля, описанные в «Поисках» и в «Истории Святого Грааля», удивительны, ибо при их совершении непременно присутствуют ангелы, а службу ведет всегда только один человек. Уже упомянутые образы возникают в «Перлесво»: Гавейн видит одного, а затем трех сопровождающих ангелов. Далее ему предстает потрясающее видение Распятия в Граале. Возможно, этот образ порожден авторским воображением, но это видение имеет конкретное соответствие определенному моменту Евхаристии, совершаемой Восточной Церковью. Дело в том, что таинство преложения вина и хлеба в плоть и кровь Господню в православной церкви предваряется так называемой Херувимской песнью, в которой есть такие слова: «Яко да Царя всех подыимемъ, Ангельскими невидимо дориносима чинми». Подобно тому как в Риме был обычай поднимать новопровозглашенного царя на щит, в этом песнопении невидимый сонм ангельских сил подъемлет и возносит Бога как Царя всего сущего. В основе эпизодов с ангелами, встречающихся в различных романах, возможно, лежит рассказ Мартина, цистерцианского аббата, который в 1205 г., то есть через год после того, как западноевропейские крестоносцы захватили город, вывез из Константинополя бесценные реликвии и доставил их в аббатство Пери, что в Эльзасе. На обратном пути он удостоился видения, о котором впоследствии поведал одному брату-монаху:

«Ему не спалось, и он готов клятвенно заверять, что бодрствовал и сподобился лицезреть двух ангелов возле места, где сохранялись священные реликвии… Казалось, сии ангелы с чарующим благочестием совершают богослужение, собравшись вкруг реликвария, в коем пребывают Святые Дары Божьи, и благоговейно возносят хвалы Богу…»

В числе Святых Даров, по всей видимости, находились частицы Честного Креста Господня, возможно также, здесь пребывала одна из тех 12 (или приблизительно 12) реликвий, являвших собой Его Святую Кровь и вывезенных в тот исторический период вместе с прочим награбленным добром. Идея присутствия ангелов на мессе нехарактерна для западного христианства и упоминается чрезвычайно редко.

Гильом Дуран, французский епископ, написавший в конце XIII в. классический труд о «разумном объяснении чина богослужения», замечает, что в их монашеской конгрегации не принято в определенный момент службы произносить: «Аминь», — ибо этот «ответ остается за ангелами, которые всегда сослужат [во время мессы]». Мотив литургии, совершаемой ангелами, остается почти неизвестным религиозной живописи Запада. Наиболее впечатляющий пример разработки этого мотива оставил Пьерар дю Тьель, переписавший и проиллюстрировавший в 1351 г. в Турне «Поиски Святого Грааля».

Грааль — источник исцелений

Конечно, явление Грааля не всегда вписано в религиозный контекст. В «Повести о Граале» его образ противоречив: с одной стороны, он содержит святыню, но с другой стороны, он вносится во время светского застолья. В секулярных эпизодах Грааль является либо источником исцелений, либо блюдом, в котором находится пища. В романе «Ланселот» из цикла «Ланселот-Грааля» еще до начала приключения Грааль трижды приходит на помощь чающим исцеленья. Пережив во Дворце Приключений ночь злостраданий, Гавейн вновь видит Грааль, который обязан своим явлением неистовой буре. Грааль сопровождают сладкие ароматы и «голоса, поющие столь согласно и сладостно, что невозможно то ни сердцу человеческому вообразить, ни языку земному описать». Гавейн пребывает в смятенных чувствах из-за раны, нанесенной ему волшебным копьем, и из-за битвы с таинственным рыцарем. Но когда пение смолкает и дева уносит Грааль, Гавейн «ощущает в себе столько здоровья и сил, словно он и не был никогда тяжко изранен и не страдал от боли».

В конце романа о Ланселоте есть еще два эпизода, в которых Грааль проявляет свою целительную силу. Персеваль бьется с Эктором[112], братом Ланселота, ибо рыцари не сумели друг друга узнать и в результате едва не убили друг друга. Жестоко израненные, они не находили в себе сил даже на то, чтобы добраться до уединенного жилища монаха, который мог бы совершить над ними последние таинства и напутствовать их в жизнь вечную, но

«когда они пребывали в столь бедственном положении и от сознания неминуемой смерти их сердце сжимала тоска, — они увидели надвигающийся ослепительный свет, словно само солнце снизошло к ним с небес. И они томились в неизвестности, ибо для них оставалось тайной, что же это могло быть. Они посмотрели и увидели сосуд в форме потира, покрытый белой парчой; ему предшествовали два кадила, и два кадила следовали за ним, но не было видно, чтобы кто-нибудь нес их или удерживал потир. Как бы там ни было, но сосуд казался великой святыней, и они возложили упования на благодать, исходившую от него, и, несмотря на всю боль и страдания, почтили его низким поклоном. В этот миг приключилось с ними нечто столь дивное, отчего ощутили они прилив сил и здоровья, исцеливший их тут же от ран».

Эктор поведал Персевалю, что это был Святой Грааль: «Наш Бог и Господь являет множество великих чудес через него».

Нечто подобное произошло и с Ланселотом, утратившим было рассудок. Ибо он узнал, что дочь короля Пелеса вновь явилась ему в облике Гвиневры и уже во второй раз обманом завлекла к себе на ложе. Но Грааль исцелил его от безумья:

«…король повелел привести его во Дворец Приключений; и здесь его оставили в полном одиночестве, полагая, что, как только Ланселот окажется во дворце, чудодейственная сила Святого Грааля исцелит его и вернет ему память. Как они думали, так и случилось: ибо когда Святой Грааль прибыл по своему обыкновению во дворец, Ланселот немедленно исцелился…»

О чудодейственной силе Грааля однажды упоминается в романе «Поиски», а именно в том странном эпизоде, когда в уединенной часовне в Опустошенной земле исцеляется некий рыцарь, а Ланселот на время, пока длится видение Грааля, утрачивает способность двигаться.

Грааль может не только воскрешать смертельно больных, но и поддерживать жизненные силы: Грааль — чудесный источник, способный напоить и накормить. В лишенных религиозного подтекста сценах он исполняет роль блюда, служащего для сервировки стола. Незаданный вопрос, пришедший на ум Персевалю, впервые увидевшему Грааль, таков: «Кто вкушает из Грааля?» В романе Кретьена Грааль поддерживает жизнь Увечного Короля, принося ему по одной освященной облатке. Но теперь нам следует обратиться к тексту «Первого продолжения «Повести о Граале», вызвавшему огромный научный интерес. Гавейн прибывает в замок Грааля и видит, как им совершается чудо насыщения собравшихся гостей. В двух из трех версий этого текста Грааль предлагает хлеб и вино:

«Затем он увидел, что Грааль, войдя сквозь дверь, приступил к своему служению и быстро разложил повсюду хлеб, полагая его перед каждым из рыцарей. А затем налил вино в огромные из прекрасного злата чаши и, совсем как королевский виночерпий, исполняющий свои обязанности, расставил их на столе перед лордами и членами их свиты»[113].

Совершив это, Грааль стал прислуживать собравшимся рыцарям на пиру, перемещаясь среди них сообразно их желанию. Возможно, замысел этой сцены заимствован у самого Кретьена, описавшего пир Грааля, во время которого при всякой перемене блюд Персеваль видел, как Грааль возвращается в залу. Прибытие Грааля было ошибочно истолковано как явление источника всяческого пропитания, хотя на самом деле в тексте нет оснований для подобного уподобления. Это как ничто другое свидетельствует о том, что смысл этой сцены сводится к тому, что таинственный «получатель» содержимого Грааля удостаивается принять пищу всякий раз, когда участникам трапезы в зале приносят очередную порцию яств. Многократное возвращение Грааля лишь усугубляет сложность положения Персеваля, отказывающегося задать вопрос.

Но это лишь одно из проявлений силы Грааля; ибо, когда во «Втором продолжении» Гавейн рассказывает своему сыну Гвинглейну о своих приключениях в замке Грааля, он забывает упомянуть о таинственной пище и ведет речь лишь о процессии копья, меча и Грааля, которая входит и перемещается по зале во время рыцарской трапезы. При этом Гавейн описывает Гвинглейну внешний вид Грааля в следующих выражениях: он «чрезвычайно утешил меня», или «molt me reconfortoie».

Грааль при первом своем появлении в цикле «Ланселот-Грааля» вновь реализует свою способность служить чудесным источником пищи. В сцене, которая восходит к «Первому продолжению», Гавейн прибывает в замок Грааля и наблюдает процессию; но при виде прекрасной девы, которая несет Грааль, его мысли начинают путаться, он может думать только о ней и не испытывает благоговения даже перед самим Граалем. После того как Грааль распределил между собравшимися свои таинственные дары, оказалось, что все, кроме Гавейна, наделены «всеми изысканными яствами, какие только возможно описать. Зал наполнился сладостными благоуханиями, словно все пряности мира были рассыпаны здесь». Когда Ланселот и Борс посетили Корбеник, для них вновь устраивается пир Грааля. Они оба отдают должное почтение Граалю, и он насыщает их «всевозможными превосходными яствами мира». Пир не простое чудо, отнюдь, он включает в себя предварительное испытание, позволяющее отделить грешников от праведников. От благочестивых размышлений Ланселота может отвлечь лишь мысль о Гвиневре. И Борс — один из предызбранных рыцарей Грааля. А Гавейн не может подавить в себе страсть к беспорядочным любовным увлеченьям.

В «Поисках» Грааль появляется при дворе короля Артура во время пира в честь праздника Троицы и угощает всех собравшихся, не делая различия между ними. Но это действие происходит совсем в иной атмосфере: Грааль никто не несет, а его появление предваряется ослепительным сиянием, и «на людей в покоях, кажется, снизошла огненная благодать Святого Духа». Грааль является и наполняет залу «ароматом, словно повсюду разлито благоухание всех пряностей земли». Это выражение восходит к библейской «Песни песней». И Грааль подает каждому из пирующих то яство, которое он «более всего желает».

Здесь тесно переплелись две идеи: во-первых, Грааль являет собой источник земных яств, а во-вторых, — духовную сущность, наказующую грешников или дарующую благодать. Только в «Первом продолжении», когда Гавейн прибывает в замок Грааля, совершается пир, не имеющий оттенка религиозности. Лишь под конец этого эпизода Гавейн узнает, что копье, появившееся сразу по окончании пира, было свидетелем и участником Распятия. Что касается «Поисков Святого Грааля», то произошедшие при дворе короля Артура события во многом напоминают эпизод из романа Робера де Борона, а именно сцену явления Грааля, предстающего подателем благодати: Грааль не утоляет голода последователей Иосифа Аримафейского, но созерцание его явления подавляет потребность в пище. Когда Иосиф устраивает для Грааля стол и устанавливает на него Грааль, то от него исходит духовное умиротворение — «сладостность и удовлетворенность достигнутым наполняют сердце». Созерцание Грааля даже для Гавейна оказалось утешительным. Однако Грааль «не допускает к себе грешников»; те, кто имеет на себе какие-либо грехи, например тот же Гавейн, не сподобившийся получить от Грааля никаких угощений (см. цикл «Ланселот-Грааля»), исключаются из числа причастных чуду. По окончании поисков Грааля обе темы сливаются воедино: когда рыцари Грааля удостаиваются причастия в Корбенике, гостия становится «святой пищей, пьянящей, как мед, и столь изысканной, что им показалось, словно нектар всех сладостных яств наполнил их тело»[114].

Итак, Грааль служит источником яств, причем не только сакральных и не только потребных телу. Лишь в «Первом продолжении» тема пира звучит без духовных обертонов. Но даже и в этом случае Гавейн узнает о духовном смысле своих поисков кровоточащего копья. Обычно Грааль описывают либо в роли подателя пищи насущной, либо в роли духовного утешителя, при этом он неразрывно связан с дарованием Божьей милости. В большинстве случаев утратившие Божью милость и погрязшие в грехах не допускаются к участию в пире Грааля, им часто не дозволяется даже приблизиться к нему. Наиболее явственно эта тема звучит в «Перлесво», ибо в этом романе Грааль не является Ланселоту по причине его греховной страсти к Гвиневре. Грааль может служить нуждам тела, но даже в этом случае он является лишь тем, чей дух чист и не замутнен грехом.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ОКРУЖЕНИЕ ГРААЛЯ

В романах Артуровского цикла упорядоченный мир замка противопоставляется миру авантюрному — волшебному лесу, лежащему за пределами замка и наполненному приключениями. Грааль всецело принадлежит миру замка и обычно появляется в зале во время пира. Грааль часто уносят в соседнее помещение, являющееся, по всей видимости, часовней. Однако мы не можем с полной уверенностью утверждать, что с залом граничит некое сакральное пространство. В исключительных случаях Грааль выходит за рамки упорядоченного мира и появляется в царстве приключений: например, в часовне в Опустошенной земле, — при этом ставший очевидцем явления Грааля Ланселот не может двинуться с места; а также в лесу, когда Грааль исцеляет Персеваля и Эктора. Загадочный ослепительно яркий свет предзнаменует появление Грааля в лесу, где его ищет Персеваль, и в опустошенной часовне, где явилась огромная черная рука, затушившая все свечи.

Явления Грааля в замке обычно происходят одним из двух способов: либо Грааль несут — и это случается во время процессии; либо он движется сам, и «ни одна рука смертного, как видно, не держит его». Впервые процессия Грааля описывается в поэме Кретьена, а также в «Продолжениях». В этих текстах Грааль всегда несет дева, которая обычно наделяется исключительной красотой. Грааль появляется в сопровождении копья, острие которого не перестает кровоточить, причем несет его юноша или оруженосец; за ним следует юная дева, держащая резное блюдо, именуемое во французском оригинале серебряным «tailleoir»; а за девой — мальчик со свечами в руках. Эти детали в общих чертах остаются неизменными, разве что в одном случае копье оказывается в руках юной девы, а в другом — в процессии принимают участие сразу два серебряных блюда. Эти яркие образы, созданные Кретьеном, остаются неизменными во всех «Продолжениях». Однако уже в них под влиянием новых приключений в честь Грааля возникают неизвестные дотоле мотивы и образы: в «Первом продолжении» вслед за процессией Грааля сквозь всю залу проносят мертвого рыцаря на похоронных носилках и сломанный меч, который, один — без мертвого рыцаря, упоминается в составе процессии Грааля во «Втором продолжении».

Детали, характерные для процессии Грааля, остаются неизменными и в последующих романах. В «Парлесво» Грааль и копье появляются в замке Короля-Рыбака во время пребывания там Гавейна. Грааль на этот раз несут две юные девы, которых сопровождают ангелы со свечами, никакого иного снаряжения или вооружения не упоминается.

Роман «Персеваль в прозе» предлагает неожиданную версию событий: Грааль несет «uns valles» — молодой слуга, шествующий в сопровождении другого слуги, несущего копье, и девы с двумя «tailleoir» (блюдами). В одном манускрипте, именующем Грааль «сосудом, в который была собрана кровь нашего Господа», в процессии участвуют «почитаемые реликвии», из этого следует, что и у копья, и у блюд есть своя «священная история». В «Парцифале» Грааль предстает совершенно в ином образе — причину этих перемен мы еще обсудим, — но сама процессия Грааля не претерпела радикальных изменений. Впрочем, Вольфрам описывает события, не скупясь на подробности. В процессии по-прежнему участвует копье, но сама процессия теперь необходима совершенно для иных целей: для того чтобы столы ломились от яств, а зала, предназначенная для пира, была залита светом. «Tailleoir» французского оригинала преображаются здесь в немецкие «mezzer», или обоюдоострые ножи, а полдюжины участников процессии, описанных Кретьеном, заменяются двенадцатью девами, шествующими по обеим сторонам от носительницы Грааля.

В «Ланселоте», напротив, число участников процессии сокращается до одного, точнее, до одной прекрасной девы, которая трижды, то есть когда Гавейн, Ланселот и Борс по очереди прибывают в Корбеник, входит и проносит по залу Грааль. В начале «Поисков Святого Грааля» он появляется при дворе короля Артура и свободно перемещается в воздухе. Во время застолья двор короля погружается в атмосферу мистического визионерства, весьма нетипичную для простого пира: слышатся удары грома, яркий свет заливает залу, а участники пира поражены немотой. Нечто подобное повторяется в Корбенике, когда огненный ветер предвещает появление Грааля. Этот ветер подобен языкам пламени, сошедшим на Апостолов в день первой в христианской истории Пятидесятницы, описанной в «Деяниях Апостолов».

9. Явление Святого Грааля при дворе короля Артура в день Св. Троицы. Хотя в тексте ясно говорится, что Грааль был обернут в белую парчу и никто не видел, кто его несет, художник, будучи верен первой детали, изобразил несущего Грааль монаха, который всецело является плодом воображения самого художника. Миниатюра из рукописи начала XIV в., созданной, по-видимому, во Фландрии. Британская библиотека.

Чем дальше мы уходим во след искателей Грааля, тем больше знамений и чудес сопровождают его явление.

Где бы Грааль ни появился, его почти всегда сопровождает копье, с острия которого сочится кровь. Эти две реликвии неразрывно связаны друг с другом. Грааль появляется без копья лишь в романе «Иосиф Аримафейский» Робера де Борона и в цикле «Ланселот-Грааля». В Корбенике копье оказывается участником литургии в честь Грааля. В то время как Гавейн и Ланселот, совесть которых отягчена грехами, воспринимают таинство лишь в общих чертах, Борс видит все ясно и ему дано созерцать копье. Борса извещают о том, что это «копье расплаты». Но лишь Галахад сможет проникнуть в его тайну. В финальной сцене в Корбенике, когда литургия в честь Грааля совершается во всей своей полноте, копье и Грааль являются вместе.

В романах цикла число участников процессии сокращается до одного, что, возможно, необходимо для того, чтобы все внимание было сосредоточено на самом Граале. Однако копье остается непременным участником церемоний в честь Грааля. Двумя важнейшими характеристиками кульминационного таинства становятся присутствие копья и утверждение причастности Грааля Страстям Господним. Судьбы этих двух реликвий столь тесно взаимосвязаны, что даже в романе Вольфрама фон Эшенбаха, предложившего в корне иную версию событий, копье сохраняет свою прежнюю роль, невзирая даже на то, что сам Грааль претерпел радикальные изменения.

Приключения, порожденные тайной Грааля

Хотя поиск и обретение Грааля уже сами по себе являются приключениями, которые ничто не может превзойти по важности, но есть и другие приключения, происходящие, когда герои оказываются в поле влияния Грааля. Когда «В повести о Граале» рассказывается, как Король-Рыбак вручает Персевалю, оказавшемуся в замке Грааля впервые, меч, двоюродная сестра Персеваля предсказывает, что меч этот сломается в самый решительный момент. При этом только два писателя описывают, при каких именно обстоятельствах в руках Персеваля ломается меч. Вольфрам рассказывает об этой неудаче в самом конце романа «Парцифаль», когда главный герой вступает в бой со своим сводным братом по отцу — Фейрефизом (или Фейферицем), сыном Гамурета и чернокожей королевы Белаканы. А Жербер де Монтрейль (автор одного из продолжений романа Кретьена) сообщает, что Парцифаль разбил свой меч о врата Земного Рая. Однако образ сломанного меча, который является ключом к тайне обретения Грааля, проходит как лейтмотив через многие произведения. Он звучит в «Первом продолжении»: после того как процессия Грааля, за коей несут мертвого рыцаря и меч, проходит по зале, у короля в руках оказывается меч, который он вручает Гавейну, ставя перед ним сложную задачу — собрать меч по кусочкам. Если ему это удастся, тайна увиденного откроется ему. Неспособность Гавейна выполнить задание свидетельствует о том, что «он недостаточно преуспел на рыцарском поприще и не достоин знать истинный смысл увиденного». В конце «Второго продолжения» ту же задачу, то есть восстановить целостность меча, предлагают Персевалю: он оказывается более удачливым, но, «поскольку недостает одного фрагмента меча, остается крохотная щель». Хотя Персеваль — лучший рыцарь, проводящий жизнь в поединках и сражениях, но и он не обладает всеми совершенствами, необходимыми, чтобы постигнуть тайну. Сломанный меч обретает целостность в конце «Продолжения», созданного Жербером де Монтрейлем. А в начале «Третьего продолжения» Персеваль уже знает желанную тайну.

Приключение, связанное со сломанным мечом, изобретено самим Кретьеном, который, посредством этого символа, видимо, хотел указать на то, что Персеваль не стал еще рыцарем без страха и упрека. Однако продолжатели Кретьена воспользовались этим сюжетным ходом, чтобы отдалить развязку романа и рассказать серию новых приключений.

В «Третьем продолжении» Персеваль почти сразу же посвящается в тайны. Поэтому повесть возвращается вспять — к мертвому рыцарю, которого Гавейн видел в конце процессии Грааля. В результате звучит новая тема — месть убийце мертвого рыцаря, на котором покоится сломанный меч. В версии сюжета, предложенной Жербером, вновь речь идет о щели, указывающей опять-таки на неготовность Персеваля к постижению тайны Грааля, и далее приключения возвращаются на круги своя[115].

10. Избранные рыцари присутствуют на службе в честь Грааля, которую совершает епископ Иосиф. Справа два ангела несут покрытый тканью Грааль и копье. Рядом, в центральной части композиции, пребывает Грааль, предстающий в роли потира, из которого появляется Спаситель, позади Коего покоится копье.　Миниатюра из манускрипта «Поиски Святого Грааля»,　переписанного, украшенного миниатюрами собственной работы и завершенного Пьераром ду Тьелем августа 1351 г., по-видимому — в Турне. Париж, Национальная библиотека.

В романе «Перлесво» вновь звучит тема особой связи, существующей между мечом и Граалем. Гавейну сообщают, что он удостоится стать участником службы в честь Грааля только в том случае, если сможет добыть и принести в замок Грааля меч, которым была усечена честная глава Иоанна Крестителя. В результате оформляется самостоятельная сюжетная линия, связанная с приключениями Гавейна, которые довольно быстро увенчиваются успехом. Меч должен пополнить собой коллекцию реликвий, хранящихся в замке Грааля. Кроме того, эти приключения призваны засвидетельствовать то, что Гавейну в повести отведена роль предтечи Персеваля, то есть та роль, которую играл Иоанн Креститель по отношению к Самому Христу. Новые мотивы идеально вписываются в пропитанную сугубо религиозным духом образную систему романа «Перлесво».

Более того, в романе «Ланселот», предельно насыщенном приключениями, в центре стремительно развивающихся событий оказывается именно Грааль. К тому же приключения — как в самом замке Грааля, так и во Дворце Приключений — играют значительно более важную роль. Большинство эпизодов выдержаны в стиле «Продолжений» Кретьена, изобилующих рассказами о сверхъестественном: здесь и повесть о выстроенной на Опустошенной земле часовне, освещаемой единственной свечой, которую неожиданно гасит гигантская черная рука; а также таинственное древо в лесу, озаренном тысячей светильников, которые меркнут, как только к ним подходит Персеваль. В романе «Ланселот» рассказывается, что во Дворце Приключений находится Волшебное ложе: стоило Борсу сесть на него, как движущееся по своей воле пламенеющее копье нанесло ему первую рану. Вслед за этим Борс был вынужден вступить в поединок с неведомым ему вооруженным рыцарем, испытывавшим прилив сил всякий раз, когда ему удавалось хотя бы ненадолго уединиться в покоях, где пребывал Грааль. Затем на Борса обрушился град стрел из луков и арбалетов и напал лев. Но вот наступает черед последнего испытания: Борс становится свидетелем битвы меж леопардом и драконом и встречает арфиста, исполняющего «Лэ[116] о слезах», в коем говорится о прибытии в Британию Иосифа Аримафейского.

Наконец, начинается служба в честь Грааля, и Борс исцеляется от своих ран. На долю Гавейна выпали столь же чудесные приключения, а также испытания, которые ожидали его во Дворце Приключений. Но именно Борс выдержал их с честью, несмотря на то что прежде ему не дозволялось даже приблизиться к Граалю, в то время как Гавейн вечером, накануне этих событий, сподобился лицезреть Грааль на пиру, но не почтил его должным образом, за что и был наказан: невидимая рука посадила его в телегу, и Гавейн был выдворен из замка. Духовная ущербность влечет за собой физическую кару.

Вопросы о Граале

Среди множества приключений решающее значение имеют отнюдь не те, в которых проверяется физическая мощь героя, но те, в которых он подвергается различным испытаниям. Когда в «Повести о Граале» Персеваль прибывает в замок Грааля, повествование устремляется к кульминационной сцене, разоблачающей неспособность Персеваля задать вопрос о таинственной процессии, свидетелем которой он стал. В дальнейшем двоюродная сестра сообщает Персевалю, что он должен был спросить, почему копье кровоточит и куда направляется процессия Грааля; в более поздних романах безобразный вестник дает несколько иную трактовку незаданного вопроса: «А также ты не спросил, кто из людей был достоин вкушать из виденного тобой Грааля». В «Продолжениях» этот вопрос звучит несколько иначе, но суть от этого не меняется, ибо вопрос не понуждает коснуться сущности Грааля (тайну которого мы узнаем в романе Кретьена из ответа, данного отшельником Персевалю), но понуждает поведать лишь о функциях и предназначении Грааля. Нечто подобное происходит и с Гавейном, история которого рассказывается параллельно повести о Персевале. Гавейну также необходимо задать вопрос о таинственной церемонии, ибо и он пребывает в поисках копья.

Когда Гавейну сообщают, что он еще недостаточно совершенен для того, чтобы постичь суть этих вещей, король обещает поведать ему о «Граале, копье и похоронных носилках» — вопрос, таким образом, должен касаться всех трех предметов. Во «Втором продолжении», в котором похоронные носилки отсутствуют, Персеваль вопрошает о «Граале, который дважды пронесли пред нами, а также о копье, что кровоточит», — и просит: «А также поведай мне о сломанном мече…» В «Третьем продолжении» Персеваль говорит: «Позволь мне не коснеть отныне в заблужденье относительно копья, Святого Грааля и плоского резного блюда, что я видел: коль желаешь, поведай мне сначала, кто из них вкушает и откуда приносят их…»

В дальнейшем вопрос, кто вкушает из Грааля, становится традиционным и неизменно повторяющимся во многих других романах, таких, как «Персеваль в прозе», «Перлесво» и пролог «Разъяснение». В «Персевале в прозе» вопрос Персеваля касается всех предметов, участвующих в процессии Грааля: «Кому служат эти вещи, которые проносят предо мной?» В «Перлесво» интерес сосредоточен на одном Граале. В прологе «Разъяснение» вопрос Персеваля сопровождается весьма любопытными комментариями, ибо герой «спросил, кто вкушает из Грааля, но не спросил ни о копье, почему оно кровоточит, ни о мече, половина которого утрачена, ни о великой пропаже». А в начале «Парцифаля» вопрос остается несформулированным: Вольфрам просто утверждает сам факт неспособности Парцифаля задать вопрос: «sit ir vragens sit verzagt!» («поскольку ты воздерживался от вопросов»), — постоянно повторяя слово vrage — «вопрос». Когда мы, наконец, доходим до финальной сцены, Парцифаль просто спрашивает Амфортаса: «Oeheim, waz wirret dir?» («Дядя, что тебя беспокоит?») Этот вопрос ни об области таинственного и ни о каких-то предметах — нет, в нем звучит простое человеческое сочувствие. По сравнению с Кретьеном у Вольфрама ситуация с вопросом разработана еще тщательнее и имеет более глубокий смысл. Если Персеваль не способен задать вопроса из-за неизбывного детского эгоизма, — ибо его заботит, что подумают о нем окружающие, если он вдруг нарушит некий принцип, в который сам уверовал, как в правило нарочито вежливого обхождения с людьми, — то Парцифаль, руководствуясь теми же эгоцентрическими принципами, доходит до полного подавления сострадания к хозяину замка.

Итак, незаданными оказались не один, а как минимум два вопроса: о Граале и о копье. Если учесть, что в поисках пребывают два героя Кретьена, ибо один ищет Грааль, а другой — копье, то двойной вопрос идеально соответствует композиции сюжета. Кроме того, двойной вопрос подспудно свидетельствует о том, что роль Грааля в повести отнюдь не уникальна, и напоминает нам, как важно обдумывать прочитанное. С другой стороны, данный эпизод создан исключительно воображением Кретьена. Поиск отгадки или ответа на хитроумный вопрос лежит в основе множества фольклорных и литературных произведений[117]. В загадке-символе слово стремится преодолеть себя и донести до усыновленных Богу христиан бессловесное ведение истины Божьей, но едва ли кому-нибудь посчастливилось найти сюжет, кульминационным событием которого стал бы сам факт задавания вопроса. Мне, например, до сих пор не удалось найти бесспорной аналогии столь смелого сюжетного хода, и это вполне естественно.

Вопрос о Граале породил сюжет постоянного вопрошания о Граале — то есть сюжет поисков. Когда Персеваль впервые входит в замок Грааля, он еще не ищет Грааль. Поиски начинаются, когда Персеваль осознает, что он утратил и какую оплошность он допустил. «Повесть о Граале», «Перлесво», «Персеваль в прозе» и «Парцифаль» — все эти романы единодушны в том, что Персеваль отправился на поиск замка, который он однажды уже нашел, в надежде оказаться в ситуации, в которой он уже однажды побывал. В цикле «Ланселот-Грааля» сюжет поисков развивается совершенно по-другому. Божественная воля извне вмешивается в сознание и внушает мысль отправиться на поиски, которые являются частью величественного Божьего промысла о судьбах королевства Логрия. Созданное усилиями короля Артура почти идеальное земное королевство получает божественную санкцию, которая знаменуется появлением при дворе короля чаши Грааля. Но вместо того, чтобы сосуществовать с повседневной реальностью, духовный мир, вторгшийся в земную гармонию, разрушает ее. Поиски Грааля совершаются ради тех духовных состояний, что испытывает человек при его появлении. Рыцари отправляются на поиски Грааля с тем же настроением, с каким бы они пустились на встречу любым другим приключениям. Но вскоре они осознают, что перед ними поставлена задача такого духовного масштаба, что решить ее не может ни один рыцарь в мире. Вместе с тем перед нами не что иное, как архетипическое действо рыцарского романа — поиск, связанный с принесением ритуальных обетов покинуть спасительные стены замка и — с какими тяготами это ни было бы сопряжено — отправиться разыскивать некий драгоценный предмет или человека. Тема поисков, возникающая в связи с Граалем, отнюдь не уникальна для рыцарских романов. В самом начале «Повести о Граале» духовная составляющая поиска еще полностью отсутствует, что становится абсолютно ясно при сопоставлении с поисками копья, которые параллельно ведет Гавейн. Если Персеваль обладает потенциалом духовной чистоты и невинности, то Гавейн всецело пропитан духом мира сего: даже на поиски копья он отправляется из чисто мирских соображений, ибо надеется таким образом оградить себя от ошибочно возводимых на него обвинений в убийстве.

Духовное паломничество к Граалю

В романе «Поиски Святого Грааля» и в последних главах «Ланселота», составляющих как бы прелюдию к нему, мы оказываемся за рамками привычного мира рыцарства. С появлением Грааля стиль повествования начинает меняться. При естественном ходе событий рыцарского романа, описывающего поиски, — с обычными в таких случаях чудесами и необычайными приключениями, выпавшими на долю героя, — все фантастическое нагромождение происшествий оказывается подчиненным единой сюжетной логике романа, который стремится увлечь читателя и не ставит перед собой цели более возвышенной, чем представить нам главного героя во всей полноте его рыцарских достоинств. С появлением Грааля атмосфера романа изменяется, ибо и буквальным, и духовным центром повествования теперь становится Грааль. Однако поскольку подлинное значение Грааля нарочито затемнено и затуманено, то истинный смысл Грааля — то есть его signification если говорить в категориях средневековой культуры, — должен быть, наконец, раскрыт кем-нибудь из героев. Миссия поведать тайну Грааля возлагается обычно на одного из отшельников, которых в романе почти так же много, как и рыцарей. Сразу после посещения замка Грааля Гавейн приезжает к «хижине монаха по имени Отшельник Сегр»[118] — имя, весьма подходящее для святого мужа, первым поведавшего тайную историю. Впрочем, Сегр делится лишь частью своих знаний и опыта. Это связано с тем, что среди всех достигших замка Грааля Гавейн обладает самым низким потенциалом духовности. Поэтому ему открывается смысл лишь некоего видения, заключающегося в том, что на змею сначала нападает леопард, а затем змееныши — что в целом предзнаменует смерть короля Артура. Это не божественное откровение, а видение, аналогичное символическому сну самого Артура, которому, как повествуют английские романы, пригрезилось колесо Фортуны и собственная смерть. В конце романа «Ланселот» также появляется отшельник, который предрекает, что Артур и Галахад вернутся ко двору на Троицыной неделе и «и подведут итог приключениям в честь Святого Грааля».

Что же касается романа «Поиски», то другой отшельник говорит Гавейну, что «приключения, которые свершаются ныне, являют смысл и проявления (senefiances et demostrances) Святого Грааля; эти знамения никогда не увидит грешник или человек, живущий среди греха». У Кретьена Грааль появляется уже в самом начале романа, повествующего о достижении рыцарями зрелости. В поэме Эшенбаха мотив поиска Грааля вплетается в описание путешествия, предпринятого ради обретения земного совершенства. И лишь в финале Грааль получает новое воплощение, становясь символом наивысшего духовного совершенства. Однако Персеваль — в романах Артуровского цикла лицо весьма примечательное и хорошо известное как своей неспособностью задать вопрос о Граале, так и другими прегрешениями молодости, — словом, Персеваль не подходит на роль героя новой истории. Поэтому вводится новое лицо — Галахад, который в дальнейшем берет на себя функции Персеваля, но не замещает его в прежних приключениях. Повесть о Граале, таким образом, приобретает новое звучание. Сила воздействия прежних рыцарских романов заключалась в том, что их героям не были чужды человеческие слабости и ошибки, к тому же не мешавшие в самом конце достигнуть триумфа. На фоне героев былых романов Галахад удручал своей предсказуемостью. Этот эфемерный образ не мог вызвать глубоких симпатий. В процессе повествования он то исчезает, то вновь появляется, так что объектом поиска часто оказывается не Грааль, а сам Галахад — герой Грааля.

Если за Ворсом, Персевалем или Ланселотом мы часто следим с интересом и симпатией, ибо в них значительно ярче отразилась общечеловеческая природа, а приключения их более драматичны, то Галахад просто обречен преодолеть все трудности, которые встречаются на его пути. Интересно также, что Галахада ждут преимущественно физические испытания. Например, он занимает пустое сиденье за Круглым Столом — Погибельное Место — и при этом не погибает, подобно рыцарю, решившемуся некогда испытать на себе последствия такого же поступка. Именно Персеваль и Борс проходят все круги духовных испытаний — ибо Галахад недосягаем для искушений. Искушения же бывают весьма драматичными: когда Персевалю нужен оседланный конь, то искушение приходит к нему в облике прекрасной черной лошади, которая безудержно несется с ним в приступе дикой ярости, пока седок не догадывается осенить себя крестным знамением. Искушение встречает его в виде красивой девы, которая завлекает его в постель под полог богатого шатра, — но Персеваль избегает ее чар: взглянув на меч на земле, он вспоминает, что нужно перекреститься, — в результате шатер исчезает, а дьявол с криком и ревом уносится прочь. Другие искушения оказываются не столь явными, так что разоблачить их под силу лишь опытным отшельникам. Во всех этих приключениях духовные подвиги, совершаемые во время поисков, оказываются важнее подвигов светских и куртуазных. Однако неудача возможна всегда, а крушение надежд описывается ярко и живо: поджидает оно, например, Ланселота, чья любовь к Гвиневре мешает ему быть участником заключительного этапа поисков, несмотря даже на то, что доблестью Ланселот превосходит всех рыцарей земли, исключая трех избранников Грааля. За двумя из них, Персевалем и Ворсом, мы следим с волнением, не будучи до конца уверены, справятся ли они с дьявольскими кознями и исполнят ли свое предназначение. Но никаких сомнений в победе Галахада у нас не возникает.

По мере того как акцент повествования смещается — и на смену светским приходят духовные ценности, Грааль перестает казаться всего лишь реликвией, материальным объектом с каким-то таинственным смыслом, — он становится символом духовной власти. По определению блаженного Августина, Грааль — некий знак, «который являет себя нашим внешним чувствам и оказывается не постижимым ничем, кроме духа». Какой же смысл заключен в этом знаке? Эктор, брат Ланселота, удостоился видения, во время которого ему представилось, что Ланселот пытается напиться «из источника, красивее которого не видано на свете», но родник на глазах исчезает. От отшельника Эктор узнает, что Ланселот — грешник, поэтому ему невозможно пить из ключа, хотя «воды этого источника никогда не могут истощиться, но черпает из него воду разве лишь он один — Святой Грааль, таково произволение Святого Духа». Грааль, таким образом, возносится на самую вершину иерархии духовных ценностей. Но, как уже отмечалось, Грааль наделен символическим значением, затмевающим тот простой факт, что он «нематериален, вездесущ и окружен небожителями, ибо он всесилен и обладает чудесной благодатью — быть символом Бога».

Содержимое Грааля

Пытаясь понять, как выглядит Грааль, мы вместе с тем уяснили, что, как о том свидетельствуют большинство наших авторов, изначально в Грааль была собрана кровь Христова. Но что находится в нем сейчас? Кретьен сообщает нам, что в Граале содержится одна-единственная гостия, или облатка, но она пребывает там не материально, а духовно. Грааль — врата в духовный мир, физический центр метафизического. В «Парлесво», когда процессия Грааля двигалась по зале, пред Гавейном предстала вереница образов. Пристально вглядываясь в них, он «мыслил, что созерцает потир, который в те времена казался редким зрелищем». Он лицезрел несущих подсвечники ангелов, их было два, а стало три; когда же Грааль возвратился, Гавейн думал, что видит в нем младенца. Вот в третий раз Грааль проследовал перед Гавейном, и «ему открылось, что Грааль пребывает высоко в воздухе, а над Граалем он видел, или думал, что видит, венценосного Царя, пригвожденного ко Кресту, с копьем, пронзившим Его ребро». Эти образы весьма характерны для мессы и иконографии Распятия. Однако чудесные процессии совершались отнюдь не в часовне, но в зале во время рыцарских застолий. Впоследствии в «Перлесво» Артуру явится сам Грааль, который претерпит чреду изменений, то есть предстанет по очереди в «пяти образах», причастных тайнам и таинствам, «и, наконец, станет потиром». Похожие мотивы звучат в финале «Поисков», когда Христос явил себя двенадцати рыцарям Грааля: «Затем собравшиеся возвели очи горе и узрели фигуру человека, вышедшего из Святого Сосуда, без облачений, Его руки, ступни и бок продолжали кровоточить…»

Таковы свидетельства очевидцев и сторонних наблюдателей. В некотором смысле слова явления Грааля, в коих он предстает движущимся самостоятельно и без всякой поддержки, — что становится его постоянным атрибутом, — тоже следует расценивать как откровения. В цикле «Ланселот-Грааля» мистик-визионер тоже удостаивается ночных явлений, сопровождающихся предстательством ангелов и чудесной иерархии сил небесных, но даже эти видения раскрывают лишь внешние тайны Грааля. Ланселот подошел к Граалю слишком близко и был извергнут вон, пострадав за самонадеянность. Хотя впоследствии он постарается описать увиденное как «неземное, но духовное видение», — о чем романы не преминут нам сообщить, — но все увиденное было лишь обрядом, а не таинством в честь Грааля.

Искомым предметом и заветной мечтой рыцарей является сам Грааль, который должен предстать пред взорами без покровов. Ибо изначально Грааль окутан тайной и полотном, — таким он впервые появляется в «Повести о Граале». Впрочем, в тексте романа специально оговаривается, что Персеваль лицезрел Грааль «лишенным всяких покровов», — это наводит на мысль о том, что Граалю было присуще скрываться от глаз людских. В «Истории Грааля» возможность непосредственно созерцать Грааль знаменует собой ниспослание благословения. Дело в том, что Грааль предстал пред рыцарями короля Артура в Троицын день, пребывая под покровом, — и это событие стало знамением для поисков Грааля, а Гавейн обещал: «Пока я открыто не взгляну на тайну, которая мимолетно явилась пред нами сегодня, не вернусь ко двору короля Артура». Но грешникам, таким, как Ланселот из «Поисков Святого Грааля» и Наскьен с Мордреном из «Истории Святого Грааля», запрещено созерцать Пресвятой Грааль без покровов. В большинстве версий этой истории в самом конце подчеркивается мысль о том, что Грааль изъят из нашего мира. «Так что ни один человек более не посмеет утверждать, что он видел Святой Грааль», — так сказано в «Поисках Святого Грааля» и в почти тех же словах повторено во многих других романах.

11. Христос (в облачении епископа) причащает в Корбенике сэра Галахада, таинство совершается в конце поисков Грааля.　Миниатюра из северофранцузского манускрипта «Поиски Святого Грааля», созданного ок. 1290 г. Библиотека Бейнеке редких книг и рукописей, Йельский университет.

В «Истории Святого Грааля» предсказывается последнее видение Грааля: Мордрен, обращенный из язычества в христианство, отчаянно стремится увидеть, что пребывает внутри Грааля, и подступает все ближе и ближе, невзирая даже на то, что некий голос предупреждает его об опасности приближения. «Он уже подошел так близко, что никакой язык не смог бы имя дать тому, что он увидел, и сердце смертного не в силах было постичь оного». Разбитый за безрассудство параличом, Мордрен стал возносить горячие мольбы и был услышан, обещанье получив, что жизнь к нему вернется, когда «достойный рыцарь — тот, коему дано узреть таинства Святого Грааля», приблизится к нему. Когда же Галахад, «достойный рыцарь», действительно приблизился и исцелил Мордрена, то целый год затем он, Галахад, процарствовал в духовном дворце земли Саррас. Когда же год истек, то Галахад со своей свитой отправился к Граалю — туда, где некий человек в облачениях епископа служит мессу в честь Пресвятой Девы. А человек сей, как доподлинно известно, Иосифом зовется, ибо он сын Иосифа Арима-фейского. В кульминационный момент мессы Иосиф призывает Галахада пройти вперед, и раскрывает Грааль-потир, и говорит:

«— Приблизься, слуга Иисуса Христа, и взгляни на то, что ты так жадно желал увидеть.

Галахад робко приблизился и заглянул в Святую Чашу. Он совсем было заглянул в нее, но тут, на пороге духовной тайны, его бренную плоть обуяла сильнейшая дрожь.

Слова замирают на языке, не в силах сорваться с уст: «Господи, славлю и благодарю Тебя за то, что Ты исполнил мое желание, ибо теперь я познал то, о чем мой язык не смел молвить и сердце мечтать не дерзало. Здесь, предо мною, — чистейший источник жизни, Глава спасения нашего; здесь я воистину зрел чудо, затмевающее все остальные!» Галахад пребывает распростертым перед Граалем и умирает; а сам Грааль исчезает в небесной выси. Сие откровение преступает пределы дольнего мира и само являет его предел».

Мы достигли пес plus ultra своих исследований, так что пора возвращаться к анализу материальных атрибутов Грааля. Но прежде постараемся обобщить все сказанное: имея форму блюда или потира, он обозначается преимущественно такими словами, как «graal» (грааль), «vaissel» (сосуд), «calice» (потир) или их эквивалентами. Его называют «богатым», реже — «святым». Он бывал украшен драгоценными камнями и заливал алмазным сияньем. Его несла юная дева или он двигался по собственной воле. В романе Кретьена в нем пребывала одна-единственная гостия, или облатка. Следовательно, с ним обходились как с сосудом, содержавшим кровь Христа, как с реликвией, причастной Его Распятию. Он появлялся в окружении иных предметов, таких, как широкое блюдо или кровоточащее копье. В некоторых случаях он становится чудесным источником яств. Во имя его отправляются в путь, полный приключений. Причем приключения могли вписываться в традицию типичного рыцарского романа, а могли нести на себе отсвет особой религиозной символики.

Мы можем описать Грааль, но что мы знаем о его истории? Парадоксально, но романы о Граале вовсе не являются религиозными трудами, они пропитаны чисто светским духом рыцарства. Они не претендуют на особую религиозную глубину. Западный агностицизм XXI в. едва ли может представить мир, в котором так легко переплетаются светские и религиозные мотивы. Но если мы хотим постичь истоки Грааля, то нам необходимо исследовать именно мир Средневековья.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ТЕМНЫЕ ИСТОРИИ,

СОМНИТЕЛЬНЫЕ РЕЛИКВИИ

Связь с библейской традицией:

Иосиф Аримафейский и Лонгин

Для средневекового читателя образы Грааля и копья оказывались генетически связанными с библейским преданием. Подобные представления были весьма устойчивы и отразились во всех романах, за единственным исключением, которое составляет роман самого Кретьена. Грааль и копье обычно описываются как реликвии, связанные со страшными Страстями Господними. И нет оснований сомневаться в том, что отсутствие библейских реминисценций у самого Кретьена является результатом незавершенности его романа, и только.

В прологе к роману «Перлесво» дается краткий и точный отчет об основных событиях, связанных с Граалем и копьем, и рассказывается о той роли, какую они сыграли во время Распятия.

«Иосиф… в продолжение семи лет был воином при Пилате и не просил за свою службу ничего, кроме разрешения снять тело Спаса нашего со Креста… Пилат разрешил Иосифу взять тело Спасителя, полагая, что, сняв со Креста, Иосиф с позором протащит Его тело чрез весь град Иерусалим и бросит где-нибудь на гноище за чертой города. Но намерения доброго воина были не таковы: напротив, он воздал телу всевозможные почести и с миром упокоил его в священном гробе; он же хранил копье, пронзившее ребра Христа, и Святой Сосуд, в который верующие в Него, исполненные страха Божия, собрали кровь, что истекла из ран Его, когда Он был пригвожден ко Кресту».

Благодаря «Персевалю в прозе», а также «Первому» и «Третьему» продолжениям мы знаем, что это копье имел при себе воин по имени Лонгин. Хотя в большинстве случаев этот герой остается безымянным, нетрудно убедиться, что в описании копья отразились конкретные черты и бытовые подробности предания о Лонгине.

Что касается Распятия и Страстей Господних, то романы далеко отходят от библейской версии событий. Если мы обратимся непосредственно к тексту Евангелий, то обнаружим, сколь скромную роль играет в них Иосиф Аримафейский. Он кратко упоминается в трех Евангелиях, свидетельства которых о крестной смерти Христа практически совпадают, — то есть в так называемых синоптических Евангелиях, в которых Иосиф предстает как «знаменитый член совета» (Мк. 15,43) или «богатый человек из Аримафеи» (Мф. 27,57). При этом евангелист Матфей сообщает, что «Иосиф… также учился у Иисуса» (Мф. 27,57). Евангелист Иоанн, чей рассказ отличен от свидетельств синоптиков, уточняет, что совершить над телом Иисуса традиционные для иудеев погребальные обряды Иосифу помогал Никодим (Ин. 19,39–40). И это все, что нам сообщается. Копье фигурирует на страницах Евангелия от Иоанна: «Но один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода. И видевший засвидетельствовал, и истинно свидетельство его…» (Ин. 19, 34–35).

Христиане последующих веков не удовольствовались столь кратким рассказом, поэтому получили распространение «доработанные» апокрифические версии Евангелий. Новозаветный канон, как всем известно, формировался в течение некоего периода времени, причем на определенном этапе становления канона из него были исключены даже Евангелие от Иоанна и Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис). С другой стороны, в наиболее древних дошедших до нас списках Библии встречаются книги, которые ныне преданы почти полному забвению, например послание апостола Варнавы[119], «Климентины»[120] (послания Климента, папы римского) и «Дидахе»[121] («Учение двенадцати апостолов»). Почти не пользуются авторитетом пространные повествования о Страстях Господних, такие, как старинное Евангелие от Петра[122] (ок. 150 г. по Рождестве Христове), «Деяния Пилата», называемое также Никодимовым Евангелием[123], написанное на исходе IV в.[124]. Некогда эта книга пользовалась чрезвычайной популярностью и была переведена на все европейские языки с латинского оригинала, который сам являлся переводом, выполненным в V в. Один из европейских переводов был включен в состав романа из Артуровского цикла, известного как «Книга об Артуре». Существует свыше четырехсот изводов латинского протографа, в основу которых положены три главные версии текста. Чаще всего переводы были свободными, впитавшими в себя и новые образы, порожденные воображением, и традиционные детали, заимствованные из Евангелий. Возникшая в результате подобной компиляции книга вызывала глубочайшее уважение и воспринималась, как это ни странно, как аутентичная: в Библии, составленной для Ричарда II, Никодимово Евангелие помещено между Евангелием от Иоанна и «Деяниями апостолов». Именно в Никодимовом Евангелии с чрезвычайной полнотой рассказывается о событиях, произошедших после Страстей Господних.

Итак, эта книга сообщает нам следующее: евреи схватили шедшего им навстречу Иосифа Аримафейского сразу же после того, как он упокоил тело Христово во гробе, и решили предать оного смерти. Иосифа бросили в темницу, без окон, с опечатанными дверьми. Но когда на следующий день евреи взломали печати, намереваясь убить Иосифа, то его и след простыл. Никодим (который характеризуется как один из лидеров еврейских, бывший в то же время тайным учеником Христа) настоял на том, чтобы на поиски Иосифа и Христа были разосланы гонцы, поскольку ходили слухи, якобы Христа видели в Галилее. Иосифа нашли, Христа — нет. Когда Иосиф вернулся в Иерусалим, он поведал, как Христос явился ему в темнице и освободил его. Никодимово Евангелие заканчивается допросом трех раввинов, которые засвидетельствовали, что Христос вознесся на небеса. Следствие вели Анна и Каиафа, первосвященник, взявший под свою защиту тех, кто видел Христа.

«распятым на лобном месте, или Голгофе, с двумя разбойниками; когда Ему дали уксус, смешанный с желчью[125], а воин по имени Лонгин пронзил Его ребра копьем. Почтенный же отец Иосиф испросил Его тело…»

Впервые имя Лонгина упоминается именно в этом тексте. Популярность Никодимова Евангелия способствовала распространению этого сказания. В IX в. эти свидетельства стали частью церковного предания и отразились в трудах Беды Достопочтенного[126], блаженного Рабана Мавра[127] и блаженного Ноткера Сант-Галленского или Немецкого (Губастого). Более того, цитаты из этого Евангелия встречаются у поэтов, творивших в жанре chanson de geste и создавших полуисторические поэмы, воспевающие славные воинские подвиги былых времен и нынешних, то есть пришедшихся на эпоху написания рыцарских романов — на середину XII в. В этих поэмах шесть раз встречается деталь, находящая себе прямое соответствие в описании процессии Грааля в романе Кретьена де Труа: это кровь, истекающая из острия копья и струящаяся вниз, прямо на руку копьеносца, который может оказаться самим Лонгином или юным слугой. Эта деталь заимствована из версии легенды о Лонгине, в которой он слеп: иудейский надзиратель дает Лонгину копье и направляет его руку прямо в ребра Спасителя. Когда кровь начинает сбегать вниз по копью на руку Лонгина, он подносит ее к своим глазам и исцеляется от слепоты и только теперь осознает весь ужас содеянного. Этот мотив заимствуется религиозной пьесой XII в. «Resurrection du Sauveur» («Воскресение Спаса»), написанной, видимо, в Англии или Нормандии. Трудно отрешиться от мысли, что сознательно или бессознательно Кретьен имел в виду эту легенду о Святом Граале.

Робер де Борон значительную часть сведений об Иосифе Аримафейском почерпнул из Никодимова Евангелия. Впрочем, этот же текст или группа текстов послужили источником многих других сюжетов. Так, Робер де Борон посвящает нас в историю Веспасиана, сына императора Тита, исцелившегося при взгляде на нерукотворный образ Христа, принадлежавший бедной женщине по имени Вероника, которую Пилат отослал в Рим. Этот сюжет часто встречается в продолжении Никодимова Евангелия, бытовавшем под названием «Исцеление Тиберия». Вероника встретила Христа, шедшего к месту Крестных Страданий, и протянула Ему плат, чтобы он мог вытереть Свой лик Когда же она пришла домой, то обнаружила, что на плате появился чудотворный образ Христа. Эта история имеет лишь косвенное отношение к Иосифу Аримафейскому и повести о Граале, однако она раскрывает причины, по которым Веспасиан напал на иудеев и понудил Иосифа Аримафейского со своими последователями покинуть Иерусалим[128]. Важность этого сюжета объясняется тем, что он связан с историей еще одной реликвии, причастной Крестным Страданиям Христа. В результате мы видим, что «История Грааля» на две трети состоит из мотивов, звучащих в легендах, которые сложились вокруг двух величайших реликвий, несущих на себе отсвет Крестных Страданий[129].

В «Перлесво» в действии принимают участие еще две священные реликвии. Во-первых, это терновый венец, заключенный внутрь золотого кольца, в честь которого совершаются богослужения в замке, носящем его имя. Когда Ланселот вопрошает: «Что это за златое кольцо?» — ему отвечают, что это «терновый венец… который язвил главу Спасителя мира, когда Он пребывал пригвожденным ко Кресту. Королева здешнего замка убрала его в золото и усыпала драгоценными камнями…» Этот венец будет носить рыцарь, который первым удостоится лицезреть Грааль, то есть Перлесво. Во-вторых, на Погибельном Кладбище сестра Перлесво обретает частицу Плащаницы Христа, без которой Перлесво не сможет вторично проникнуть в замок Грааля.

12. Иосиф Аримафейский собирает кровь Христа во время Снятия со Креста. Миниатюра из манускрипта Арнульфа де Кая, завершенного 27 августа 1286 г. в Амьене; Бонн, Университетская библиотека Боннского университета.

Ключевое различие между версиями истории Иосифа Аримафейского, изложенными в Никодимовом Евангелии и в романе Робера де Борона, заключается в том, что последний не только упоминает Грааль в связи с погребением Иисуса, которое взял на себя Иосиф Аримафейский, но и описывает Грааль в виде сосуда, в который была собрана кровь Христа. Насколько нам известно, до романа Робера де Борона (содержащийся в романе Кретьена де Труа вопрос о гостии, находящейся в Граале, оставим пока в стороне) ни один из письменных источников не называет Грааль сосудом, причастным святыне. Но, может быть, существуют промежуточные версии истории о погребении Христа, в которых тема собирания святой крови звучит в отрыве от особо уважительного описания сосуда, в котором она пребывала? Письменных свидетельств, подтверждающих эту гипотезу нет, но если мы всмотрится в духовные изображения той эпохи, то, по всей видимости, мы придем к выводу, что подобная традиция существовала.

Иконографические типы Распятия

Вплоть до конца Средневековья наиболее каноничным считался образ Распятия, представляющий Христа на Кресте, рядом с которым склонились в скорби Богородица и св. Иоанн[130]. По мере распространения апокрифов композиция усложняется и становится многофигурной. Особое значение получает копье, поразившее бок Спасителя. Фигура Лонгина с копьем, коим он пронзает ребра Христа, композиционно уравновешивается изображением воина, стремящегося облегчить предсмертные муки Спасителя и подносящего к Его устам трость с напитанной уксусом губкой на иссопе. Появляются и другие добавления к традиционному сюжету.

Ориген, написавший в IV в. комментарии к Евангелию от Матфея, полагал, что удар Лонгина можно с равной степенью признать милостью, призванной положить конец страданиям Иисуса, и причиной смерти Христа, ибо удар копьем ознаменовал момент Его смерти. Этот иконографический сюжет, восходящий к V в., воспроизводит целая серия пластин, выполненных в технике резьбы по кости. Преобладавшая в искусстве Ирландии и распространившаяся под ее влиянием по всей Европе, подобная иконография становится популярной при Каролингах. Именно ее мы встречаем на старинных миниатюрах — она становится одним из канонических типов Распятия. Иногда на иконе, изображающей Распятие, мы, как того и следовало ожидать, видим только три фигуры, но вместо Богородицы и св. Иоанна здесь появляются Лонгин и другой воин, известный в апокрифах под именем Стефан.

Это вплотную подводит нас к новой теме, имеющей для нашего исследования первостепенное значение, — к теме потира, в который собирают кровь и который характерен для некоторых иконографических типов Распятия. Прежде всего обратим внимание на те изображения, на которых потир стоит на земле возле подножия Креста у ступней Самого Христа. При этом трудно с уверенностью сказать, является ли этот сосуд чашей Тайной Вечери, ибо, возможно, он служит для хранения желчи, которую поднесли Спасителю испить перед Распятием, или уксуса, предложенного Ему позже. А вот живописец изображает, как кровь Христа стекает непосредственно в сосуд, который либо парит в воздухе, либо стоит на земле, — в подобном случае мы можем быть уверены, что имеется в виду Евхаристическая Чаша. Кроме того, «богослужебный потир» мы обнаруживаем на иллюстрации к 115-му псалму из Утрехтской Псалтири (середина IX в., Реймс), где неизвестный (возможно, царь Давид) в одной руке держит потир, а в другой — покров от потира или дискоса[131].

В истории иконографии есть еще один интересный этап, отмеченный появлением символической фигуры, часто поясняющейся надписью «Экклесия» (то есть Церковь), стоящей рядом с Лонгином или же в одиночестве и подносящей к самым ранам Христовым чашу, в которую стекает Его честная кровь. Образ Церкви получил широкое распространение и проник в искусство конца эпохи Каролингов (XI в.), видимо, из Византии. Судя по дошедшим до нас памятникам, этот образ был неотъемлемой частью иконографии Распятия.

13. Распятие с маленькой фигуркой неизвестной, стоящей у ног Спасителя возле основания Креста, держащей чашу, в которую стекает кровь Христа, — характерный, хотя довольно поздний, пример преломления этой темы в духовной живописи. Миниатюра из служебника середины XIII в. из Вестфалии. Кембридж, Фицвильямовский музей.

Одна из миниатюр поражает своей необычностью: на ней предстает перед нами не Экклесия и даже не Лонгин, а маленькая женская фигурка с нимбом, стоящая у ног Спасителя около основания Креста и держащая чашу, в которую стекает честная кровь Христова. Соотнести эту крохотную фигуру с каким-либо из известных персонажей из повествовательных или иконографических описаний Распятия представляется весьма трудным. Самая близкая к этому образу параллель встречается, видимо, в искусстве позднего Средневековья, разрабатывавшего исполненный символического смысла мотив Распятия Христова добродетелями. Кроме того, этот женский образ перекликается с двумя «Продолжениями», в которых Иосиф собирает кровь, которая струится со стоп Христа, распятого на Кресте.

14. Одна из самых ранних среди известных в наши дни иллюстраций, воссоздающих собирание крови Христовой во время Распятия. Миниатюра из Утрехтской Псалтири (середина IX в., Утрехт, Университетская библиотека): мы видим фигуру неизвестного, протягивающего потир, в который стекает кровь.

На заключительном этапе развития иконография Распятия возвращается к простой трехфигурной схеме. Однако вместо Девы Марии и евангелиста Иоанна перед нами предстают Экклесия[132], стоящая слева от Креста с чашей в руках, и Синагога, являющаяся аллегорией иудаизма и уходящая в ослеплении (ибо повязка на глазах символизирует духовную слепоту) влево от Креста. У Перлесво было что поведать об этих двух фигурах, олицетворяющих Новый и Ветхий Заветы. В последний раз этот образ подвергся метаморфозе в росписях Каталонской церкви, являющейся памятником романского искусства: Экклесия и Дева Мария предстают как одно лицо, и уже Сама Богородица поднимает и держит мистическую чашу.

Важность подобных образов заключается для нас в том, что собирающими кровь Господню — в чашу или блюдо — предстают именно женщины, рядом с которыми мы видим Лонгина. Обе фигуры вызывают у нас однозначную ассоциацию с процессией Грааля. Этот факт, впрочем, еще не позволяет нам утверждать простое тождество образа девы, несущей Грааль, с фигурой Эюслесии при Кресте. Подобные изображения могли послужить лишь отправной точкой для творческого воображения таких писателей, как Кретьен де Труа, создавших на их основе свою собственную систему образов. Итак, духовная живопись содержит свидетельства бытования альтернативного предания о Граале, уходящего корнями в пролог к роману «Перлесво», где кровь Христова собирается не Иосифом Аримафейским и не во время Снятия со Креста, но руками анонимного персонажа во время Распятия.

15. Более совершенный иконографический тип Распятия и Святой Крови, с аллегорическими фигурами вместо привычной группы апостолов и Богородицы. Экклесия, аллегория Церкви, в одной руке держит стяг, а в другой — потир. В то время как Синагога, аллегория закона и Ветхого Завета, изображена с завязанными глазами, справа от зрителя. Миниатюра на эмалевой пластине, созданная в Гильдесгейме ок. 1170 г. Париж, музей Клюни.

В религиозных христианских манускриптах нет ни одной миниатюры Распятия, на которой был бы изображен Иосиф Аримафейский. Среди всех известных иллюстраторов манускриптов о Граале лишь один-единственный художник изобразил его на миниатюрах Распятия и Снятия со Креста, что приблизило эти иллюстрации к полноценным иконам. На миниатюрах Распятия, выполненных этим иллюстратором, в качестве сосуда, в который Иосиф Аримафейский собирает со стоп Христа кровь, трижды предстает потир, а во всех прочих случаях этим сосудом оказывается чаша Тайной Вечери, напоминающая по форме дискос (илл. 12–16).

Однако до наших дней дошел один манускрипт, который, на наш взгляд, достаточно хорошо отражает легенду об Иосифе из Никодимова Евангелия. В основу этой древней рукописи, созданной в Вейнгартенском аббатстве поблизости от озера Констанция на юге Германии, положено роскошное Евангелие из Англии, которое вскоре после 1100 г. Юдифь (Джудит) Фландрская отказала в своем завещании этому аббатству. Великолепные миниатюры, украшавшие Евангелие из Англии, вдохновили монахов аббатства на создание манускриптов, выдержанных в том же стиле. Одно из рукописных Евангелий, выполненное спустя примерно четверть века после знаменательного дара Юдифи, украшено миниатюрой Снятия со Креста, которая впервые зафиксировала бытование в Западной Европе предания о том, что кровь Христова была собрана в момент Снятия. На этой миниатюре мы видим (илл. 16) двух мужчин, снимающих тело Христа со Креста, а справа фигуру человека, собирающего честную кровь Христову в потир. Возможно, это св. Иоанн; в подобном случае миниатюра является иллюстрацией к стиху из Евангелия от Иоанна, в котором евангелист сообщает, что он сам видел, как из ребер Спасителя истекли кровь и вода. Однако, судя по атрибутам, эта фигура может принадлежать как св. Иоанну, так и Лонгину. Но это ни в коем случае не Иосиф Аримафейский, ибо совершенно очевидно, что он вместе с Никодимом предстает перед нами в центре композиции поддерживающим Спасителя и извлекающим из Его тела гвозди.

16. На миниатюре из Евангелия, переписанного в Вейнгартенском аббатстве на юге Германии в самом начале XII в., изображено Снятие со Креста. Справа фигура неизвестного, собирающего кровь Христа в потир. Перед нами первое свидетельство бытования предания о собирании крови Спасителя именно во время Снятия со Креста. Миниатюра, что примерно на век старше романа Робера де Борона, создана в аббатстве, в котором особым почитанием пользовалась Святая Кровь, получившая статус одной из величайших реликвий.

Таким образом, мы вплотную подошли к образу чаши, связующему Никодимово Евангелие с Граалем и многократно описанному в романах в виде сосуда, в который во время Снятия со Креста была собрана кровь Спасителя. Судя по дате создания миниатюры, этот образ возник независимо от романов о Граале, что указывает на древность бытования предания о чаше в Европе. Грааль, как мы видим, всегда сохраняет самую тесную связь с Распятием и связанными с ним реликвиями. Но наиболее бесспорным художественным воплощением Грааля является реликвия, предстающая перед нами на миниатюре из Вейнгартенского Евангелия и принимающая в себя Святую Кровь. Что касается крови Христа, то преклонение пред ней процветало в средневековой Европе. Святая Кровь сама стала культовой реликвией, к рассказу о почитании которой мы теперь и переходим.

Реликвии, бывшие свидетелями Распятия

Сегодня нам трудно себе представить ту власть, которой обладали христианские реликвии. Они хранились в пыльных тайниках церковных сокровищниц. Почти невидимые фрагменты той или иной святыни выставлялись напоказ в реликвариях и раках удивительно тонкой работы. В наши дни большинство реликвий, почитаемых лишь горсткой верующих, стали частью канувшего в небытие прошлого. Но в Средние века реликвии обладали неограниченной властью, за них платили в буквальном смысле по-царски. В раннехристианской Церкви реликвиями становились материальные объекты, запечатлевшие подвиг святых и мучеников, но особым почитанием среди первохристиан пользовались мощи первомучеников, служившие напоминанием об их страдании за веру. По мнению верующих, мощи и другие реликвии источали великую благодать — именно поэтому так страстно желали обрести их впоследствии. До нас дошел текст, составленный, по преданию, группой мучеников, которые перед смертью молили, чтобы их прах не был развеян по всей земле.

От преклонения перед реликвиями как перед источником благодати оставался один шаг до возникновения почитания их целительной силы, которая была и остается важнейшим стимулом паломничеств: когда не на что и не на кого более уповать, люди чают чудесного исцеления у раки святого. Иногда мощи становились центрами местных языческих культов, преследуемых христианством: святые подавали благодатную помощь, выполняя функции, которые некогда приписывались языческим божествам: исцеляли от болезней, являли молящимся заступничество пред Богом, наказывали сомневающихся в их власти.

Духовенство, монашество и светская знать жаждали обрести реликвии, причем не только и не столько ради самих реликвий, сколько ради изливаемой ими благодати, как выразились бы паломники, или ради престижа[133].

Когда примерно в 1135 г. выдающийся историк Уильям Малмсберийский составлял летопись Гластонберийского аббатства, он включил в него не только повесть о его основании и историческом прошлом, но и перечень великого множества реликвий, которыми владело аббатство. Перечислив примерно тридцать святынь, он обобщает сказанное:

«Во времена датчан, развязавших здесь войну, из королевства Нортумбрия было вывезено множество реликвий. Другие были похищены из Уэльса, подвергавшегося постоянным нападениям, и доставлены в Гластонбери, подобный сокровищнице святынь».

Весьма показательна история приобретения Тернового Венца, который король Людовик IX Святой (1226–1270) вывез из Константинополя примерно в 1239 г., заплатив за оный византийскому императору всю сумму его долга венецианцам. Для этой святыни король построил церковь Сен-Шапель в Париже, вошедшую в состав королевского дворца и прославленную ныне как шедевр архитектуры ранней готики или как каменный ларец для бесценного трофея.

Культ реликвий начал складываться еще в III в. Первые паломники в Палестину, коим указывали места, где происходили евангельские и ветхозаветные события, вскоре вернулись на родину, принеся с собой реликвии, связанные с евангельскими повествованиями и особенно со Страстями Господними. Приблизительно в 326 г. мать императора Константина, Елена, отправилась в Палестину на поиски Честного Креста Господня, — и, как говорится об этом в житии, действительно нашла его. Эта величайшая из христианских святынь во времена создания романов о Граале часто выставлялась на всеобщее обозрение. Как это ни ужасно, но часть Креста Господня, принадлежавшая иерусалимским королям, была отвоевана у них в 1178 г. во время чудовищного разгрома христиан сарацинами на Хаттинском холме[134]. Цари и короли придерживались традиции выносить на поле сражения Крест Господень. Крест принес победу в битве при Рамла (Рампах) 1103 г., то есть не более чем через два года после основания в Иерусалиме Христианского королевства, возникшего в результате Первого Крестового похода. В последующие десятилетия почти все серьезные боевые действия христианских армий происходили в присутствии Креста, благословляющего и изливающего благодать. Но когда Саладину удалось собрать войско, значительно превосходящее численностью ряды крестоносцев, собравшихся под Хаттином, Крест, или Честное Древо Господне, попал в руки сарацин. Стремясь вдохновить народ на новый поход на Восток — то есть на новый Крестовый поход (1189–1190 гг.), проповедники чаще всего напоминали о необходимости отвоевать Крест Господень.

В истории похода франков на Восток копье Лонгина сыграло еще более поразительную роль. Оно было обнаружено в самый критический момент осады Антиохи, 14 июня 1098 г., — когда удача отвернулась от участников Первого Крестового похода: св. Андрей явился в видении одному бедному крестоносцу, провансальцу Пьеру Бартоломи, и указал ему тайник в храме св. Петра. Рассказ Бартоломи вызвал сомнения, но в конце концов ему поверили, тем более что видения продолжали повторяться. Стали копать — и вот, когда отчаялись что-либо найти, Бартоломи извлек из земли и торжественно показал всем копье. Крестоносцы, осаждаемые с разных сторон турецкими полчищами и защитниками цитадели, воспрянули духом и совершенно неожиданно одержали над турками победу.

Но были и трезвые умы, не принявшие рассказ о подобных событиях за чистую монету. Знаменательно, что среди скептиков оказался и глава похода — Адемар Монтейский, епископ Пюи. Вероятно, он видел Святое Копье среди реликвий, принадлежавших императору Византии, который был абсолютно уверен в подлинности своей святыни. Копье это хранилось в императорском дворце, в домовой церкви в честь Фаросской иконы Божией Матери, наряду с другими реликвиями — свидетелями Страстей, такими, как обнаруженный св. Еленой Честной Животворящий Крест Господень; фиал Святой Крови; Терновый Венец, приобретенный впоследствии королем Людовиком IX Святым и вывезенный им в Париж Византийский император Константин VII Порфирогенет (Багрянородный) (913–959), написавший трактат о придворном церемониале середины X в., сообщает нам, что в Страстную пятницу копье выносилось для всеобщего поклонения. Греки назвали это копье словом пика, в то время как оружие, найденное в Антиохии, они назвали — дротик, который мог использоваться как для метания, так и для нанесения ударов.

Распря по поводу копья возникла между Раймундом Тулузским, покровителем Бартоломи, и Боэмундом, ставшим правителем Антиохии, на сторону коего встали и другие рыцари, припоминавшие, что они видели копье в Византии, — для Пьера Бартоломи этот спор возымел самые печальные последствия. Когда подлинность копья была поставлена под сомнение, он ответствовал, что готов подвергнуться Божьему суду, то есть испытанию огнем. Итак, взяв в руки копье, он отважился пройти сквозь пламя по горящим поленьям, выложенным в виде узкой дорожки, но сильно обгорел и скончался от полученных ожогов. Вера большинства в это копье как в священную реликвию была окончательно развеяна. Исключение составляли лишь Раймунд Тулузский и некоторые восточные писатели, которые пытались разрешить дилемму, предположив, что найденный предмет все-таки был подлинной реликвией, возможно, одним из уцелевших после Распятия гвоздей, но, конечно же, не копьем. Вернувшись в Византию, Раймунд, возможно, преподнес второе копье в дар императору, который, видимо, вернул его. Таким образом, оно бесследно исчезло в Никее в 1101 г., когда войско Раймунда было полностью уничтожено турками. Если же оно не пропало, то, возможно, именно его в 1492 г. султан Баязид II преподнес в дар папе Иннокентию VIII[135], в подобном случае оно и поныне пребывает в Риме. Однако по иронии судьбы антиохийское копье было официально признано благочестивой подделкой XI в. Цель этого заявления заключалась, видимо, в том, чтобы прояснить статус римской реликвии, которая, возможно, как раз и является копьем из Антиохии.

Если учитывать, какое множество святых сопровождали Первый Крестовый поход и являлись разным его участникам, то станет очевидно, что случай с копьем свидетельствует лишь о горячем стремлении крестоносцев верить в подлинность реликвий. Поступая таким образом, они словно забывали о том, что подлинное копье хранится в Византии, а среди регалий Священной Римской империи находится еще одно Святое Копье, которое в 926 г. император Генрих II приобрел у Рудольфа Бургундского. Эта реликвия была окружена таким почетом, что великий лорд, один из придворных императора, был назначен ее охранником. Впрочем, точно так же поступил и Константин Великий с гвоздем от Креста. Следуя далее на Восток, мы окажемся в Армении, где недалеко от Еревана у подножия горы Арарат — в Эчмиадзине — тоже пребывает святое копье, письменные свидетельства о котором появляются, однако, не ранее XIII в.

С Распятием тесно связана такая реликвия, как Туринская Плащаница, которая, видимо, была создана в Константинополе. Мы не будем вдаваться в подробности запутанной истории Плата Вероники, в честь нерукотворного образа на коем установлен церковный праздник, и вторгаться в еще более трудную для понимания область — в науку о Плащанице. В романах о Граале нерукотворный образ с Плата Вероники является неотъемлемой частью истории о Пилате, охватывающей события, происходившие после Крестной Смерти Христа. В романах Плат Вероники предваряет явление еще одной связанной с Распятием реликвии.

Культ Святой Крови

Грааль предстает в романах самой благодатной изо всех реликвий, освященных Распятием. Робер де Борон описывает его то в образе блюда Тайной Вечери, то в виде сосуда, служившего Иосифу Аримафейскому для собирания крови Христовой во время Снятия со Креста. Примечательно, что, сохранив те же представления, продолжатели Кретьена изображают Грааль только как блюдо, в которое во время Распятия была собрана кровь Господня. Впрочем, в «Первом продолжении» и «Перлесво» в роли Грааля предстают сложенные в виде чаши руки неизвестного персонажа или самого Иосифа. Однако все согласны с тем, что эта реликвия в конце концов попала к Иосифу.

В цикле «Ланселот-Грааля», несмотря даже на то, что «История о Святом Граале» предлагает нам полную версию событий, Грааль предстает исключительно как блюдо Тайной Вечери. Лишь в единственном эпизоде упоминается его роль хранителя крови Христовой. В «Поисках», где духовная идея выражается с небывалым пафосом, Грааль все более и более утрачивает черты материального объекта. И лишь в кульминационной сцене в Корбенике мы узнаем от Самого Христа, что Грааль не что иное, как «блюдо, из коего Иисус Христос с апостолами вкушали пасхального агнца».

Словом, Грааль устойчиво ассоциируется либо с чашей, освященной Кровью Христовой, либо с сосудом, служившим Христу на Тайной Вечере, либо с обеими реликвиями вместе. На романы о Граале самое значительное влияние оказал культ Святой Крови, и именно на нем мы теперь сосредоточим наше внимание[136].

В Мантуе находится одно из самых ранних письменных упоминаний о Святой Крови, появившееся здесь в 804 г. Достоверно известно, что запись была сделана в императорской хронике той поры, но знание о самой реликвии, видимо, вскоре стерлось из памяти людей, и в 1048 г. реликвию обнаружили вновь. Сообщение о том, как она оказалась в Мантуе, относится примерно к 1200 г. В нем говорится, что в сей град ее принес сам Лонгин. После второго обретения часть реликвии была подарена императору Генриху III, который, в свою очередь, преподнес ее в дар Балдуину V Фландрскому. Эту реликвию унаследовала его дочь, Юдифь Фландрская, завещавшая ее в начале XII в. аббатству Вейнгартенскому. В соответствии со сложившейся традицией Юдифь Фландрская не оставила в своем завещании особых указаний относительно принадлежавших ей реликвий, хотя она, как мы знаем, была распорядительницей четырех «святынь», и в том числе великолепного списка Евангелия, о котором мы уже упоминали[137]. Итак, древнейшая миниатюра, изображающая, как во время Снятия со Креста в Чашу собирают Святую Кровь, была создана в аббатстве, владевшем также и самой реликвией, известной как Святая Кровь.

Недалеко от аббатства, в Рейхенау, что на озере Констанция, хранилась еще одна часть Святой Крови, которую Азан, правитель Иерусалима, послал Карлу Великому. Эта реликвия дошла до нас с надписью на греческом языке: «Боже, милостив буди ми, Илариону Циритону, дьякону и настоятелю монастыря Твоего». Фамилия Циритон упоминается среди аристократических родов в памятниках византийской письменности IX в. Однако ко времени правления Оттона I Великого (912–973), вступившего на престол в 936 г., эта реликвия уже находилась в Рейхенау, ибо известно, что император пожертвовал светильники и лампады, желая, чтобы столь великая святыня хранилась с особым благоговением. Хотя к реликвии из Рейхенау относились с глубоким почтением, вокруг нее в Средние века не сложилось сколько-нибудь значительных легенд.

Напротив, пребывание Святой Крови в Фекане (Нормандия) породило множество противоречивых сказаний. Они представляют для нас огромный интерес, ибо уверенно датируются периодом, предшествующим эпохе создания романов о Граале. Примерно в начале XII в. монахи сочинили «Liber de revelation» («Книгу Откровений»), в которой требовали освобождения от налогов в пользу архиепископа Руанского; в этом документе утверждалось, что аббатство основано прежде утверждения архиепископской кафедры, и поэтому вправе пользоваться особыми правами и привилегиями. В «Liber de revelation» описываются чудеса, произошедшие от Святой Крови, например, то, как священник соседней приходской церкви Исаак видел, что во время совершаемого им освящения Даров вино пресуществилось в самую настоящую кровь, которая и поныне хранится в Фекане.

Бодри де Бургойль, епископ города Доль в Бретани, в последующие времена, но не ранее 1120 г., посетил это аббатство и засвидетельствовал пребывание здесь великой святыни: «Custodia sanguinis Domini Iesu, humati a Nicodemo, ut testatur B. Ioannes, de membris recollecti» («Страж Крови, собранной из членов Господа нашего Иисуса Христа, положенного во гроб Никодимом, как о том свидетельствует блаженный Иоанн…»). Перед нами еще одно веское свидетельство бытования предания, сложившегося раньше романов о Граале, но уже связывающего собирание крови Иисуса — со Снятием со Креста и Положением во Гроб. По столь краткому упоминанию трудно судить о том, испытывал ли Будри сугубо благочестивые чувства, когда писал эти строки о Святой Крови, или же его пиетет перед этой святыней был поколеблен знакомством с различными версиями легенды о ней.

В следующие десятилетия этого же века получила распространение одна весьма примечательная легенда. В ней говорилось, что, помогая Иосифу Аримафейскому положить тело Иисуса Христа во гроб, Никодим собрал и всю жизнь бережно хранил запекшуюся кровь, вытекшую из ран Спасителя. Умирая, Никодим завещал хранить ее своему племяннику Исааку, которому был глас с неба, повелевавший запечатать сосуд со Святой Кровью свинцом, спрятать его внутри ствола фигового дерева и бросить оное в море. Фиговое дерево прибило к берегам Нормандии, с тех пор это место стало называться Ficus campus (Финиковое поле), или Фекан (Fecamp). Как раз в том месте, где пристало фиговое дерево, было основано аббатство. Однако лишь Ричард I, герцог Нормандии, обнаружил забытые реликвии и сокрыл их внутри круглой колонны возле алтаря, на который возлагаются Святые Дары.

Эта легенда, видимо, сложилась после 1171 г., ибо было бы странным, если бы герцог вместо того, чтобы выставить столь великие реликвии для всеобщего поклонения, утаил бы их. В 1171 г. феканский аббат Анри Саллийский объявил о втором обретении реликвий, представших вскоре перед взором всего народа. Поэтому было бы логичным предположить, что эта легенда сложилась сразу же после второго обретения реликвий, то есть между 1187 и 1200 гг.[138].

Аналогичные события, свидетельствующие о поразительных контактах, совершались и по ту сторону пролива Ла-Манш. После завоевания Англии норманнами в 1066 г. Гластонберийское аббатство было вынуждено платить дань нормандскому аббату, который пытался заменить традиционный Григорианский распев новым, сочиненным Гильомом Феканским, и спровоцировал тем самым восстание, во время которого были убиты несколько монахов. В 1126 г. гластонберийским аббатом стал Анри Блуаский, известный также тем, что именно ему Уильям Малмесберийский посвятил историю Гластонбери, написанную им с целью доказать, сколь древен Гластонбери, который, следовательно, не может зависеть от городов, например от Кентербери, основанных в более поздние времена. Цель книги и духовная атмосфера, в которой она написана, понуждают нас вспомнить феканских монахов, сочинивших точно такой же трактат за тридцать лет до описываемых событий. Не менее интересно и то, что Анри Саллийский, феканский аббат, объявивший о втором обретении реликвий, приходился племянником Анри Блуаскому. И еще одно совпадение: в 1191 г., когда Анри Саллийский был епископом в Гластонбери, в аббатстве были открыты останки короля Артура и Гвиневры. Мы видим, сколь сходные события волновали насельников этих аббатств, — и, возможно, эти совпадения обусловлены личными контактами.

Хотя ни легенда, сложившаяся в Фекане, ни вейнгартенская миниатюра не свидетельствуют о том, что кровь Христа собрал Иосиф Аримафейский, тем не менее они вносят в апокрифическое Евангелие весьма важную поправку, указывая, что кровь была собрана во время Снятия со Креста, — и именно так эти события описаны в романе Робера де Борона.

Святая Кровь, которая в научных кругах часто, хотя не слишком обоснованно, связывается с историей Грааля, является самой почитаемой в Брюгге реликвией. Считается, что Святую Кровь доставил из Святой земли отец Филиппа Фландрского — Тьерри Эльзасский[139]. На его надгробии в Уоттене в эпоху позднего Средневековья была сделана надпись, гласящая, что Тьерри «четырехкратно посещал Святую землю, а вернувшись, привез с собой Святую Кровь Господа нашего Иисуса Христа…». Хроники позднего Средневековья указывают даже точную дату этого происшествия: 1148 или 1150 г. Однако первые свидетельства пребывания в Брюгге столь великой святыни появляются не ранее 1256 г. И хотя древнейшие хроники часовни св. Василия, в которой хранится эта святыня, утрачены, совершенно очевидно, что предание о том, как Тьерри привез реликвию, довольно позднего происхождения. Мы вправе были бы ожидать, что приобретение столь важной святыни было бы отражено во фламандских летописях, между тем история этой святыни нам совершенно неизвестна. И все же, если информацию о происхождении Святой Крови в Вейнгартене можно признать достоверной, то эта реликвия изначально принадлежала Балдуину V Фландрскому, затем ее хранителем стал Балдуин VI, а Юдифь Фландрская унаследовала лишь часть святыни, которую и завещала Вейнгартенскому аббатству. Все это кажется правдоподобным, но, поскольку невозможно доказать, что вейнгартенская реликвия является вкладом Юдифи, мы вынуждены блуждать в области догадок и гипотез, тем более что святыня из Брюгге ни в одном из письменных источников до 1256 г. ни разу не упоминается. Доказав правомочность вейнгартенской легенды, мы смогли бы сделать вывод о том, что и Филипп Фландрский, покровитель Кретьена де Труа, всерьез интересовался темой, которая впоследствии станет центральной для всех романов о Граале, а далее мы смогли бы объяснить, почему «Продолжения» также написаны для представителей рода фландрских герцогов.

Однако более вероятно, Святая Кровь, хранящаяся в Брюгге, является одной из множества подобных реликвий, оказавшихся на Западе в результате разгрома Византии участниками Четвертого Крестового похода. В первое десятилетие XIII в., когда крестоносцы усиленно вывозили награбленное, на Запад хлынуло великое множество реликвий. В числе мародеров находились даже цистерцианские аббаты — их было не менее шести! Не исключено, что главным побудительным мотивом, заставившим крестоносцев двинуться на Византию, послужила надежда заполучить святыни и драгоценные сокровища, хранившиеся в раках и реликвариях.

В современных исторических экскурсах, описывающих столицу Восточной империи, подчеркивается, что, как только христианство стало официальной религией Римской империи, византийские императоры завладели Палестиной и вывезли из нее все наиболее ценное, что только могли найти: так уникальные реликвии проторили путь в Византию. История Святой Крови, хранившейся в Византии, темна и загадочна. Скорее всего один из императоров приобрел ее где-нибудь между 1099 и 1150 годами, однако, как и откуда она попала в Византию, остается неизвестным. Эта реликвия пребывала в домовой церкви императора в честь Фаросской иконы Божией Матери, и придворные широко распространяли славу о ней. Итак, Святая Кровь и Святое Копье хранились одно время в одной и той же церкви. Еще Робер де Клари был глубоко удивлен изобилием найденных в ней реликвий — о чем мы узнаем из его описания разгрома Византии в 1204 г. Разграбив столицу империи, крестоносцы захватили массу экземпляров реликвии, именуемой Святой Кровью: дож Венеции Энрико Дандоло почти сразу же отправил эту святыню на родину, другие реликвии постепенно оседали в Суассоне, Пери (Эльзас), Хальберштадте, Сен-Обене в Намюре, в главном монастыре цистерцианской конгрегации в Клерво. В последующие годы Святую Кровь доставили во все уголки Фландрии, северо-восточной Франции и в сам Париж.

Культ Иосифа Аримафейского в Гластонбери

Гластонбери, самое известное место из тех, что ассоциировались в Средние века с именем короля Артура, оставался непритязательным скромным уголком Англии до тех пор, пока в него не привезли мощи предполагаемого основателя города — св. Иосифа Аримафейского. Даже в хрониках Уильяма Малмсберийского, создававшихся в начале XII в., еще нет легенд, связывающих историю гластонберийского аббатства с именем этого святого. Они сложились лишь к XIII в., тогда же возникает новая версия сказания об основании аббатства, а труд Уильяма Малмсберийского появляется в обновленной редакции, в которой на первую роль выступает Иосиф Аримафейский. В середине XIV в. историю гластонберийского аббатства пишет Джон (Иоанн) Гластонберийский, активно черпавший материал из романов о Граале.

Мы не знаем, что сложилось раньше, романы о Граале или новое предание об основании гластонберийского аббатства. Однако в двух романах, опосредованно связанных с Гластонбери, содержатся в зародыше те образы и мотивы, которые впоследствии были развиты монахами аббатства.

Один из двух упомянутых романов — это «История Грааля». Ближе к концу этого стихотворного романа Иосиф Аримафейский, готовый передать Грааль на хранение Брону, «Богатому Королю-Рыбаку», предсказывает, что другой его избранник, Петрус, отправится в «vaus d’Avaron» (франц. «в долину Аварон»), чтобы известить о том, что Грааль вручен новому стражу. А несколькими строками ниже Петрус сам говорит: «Я отправляюсь в земли, что на западе, дикие и суровые, — в «vaus d’Avaron». Итак, долина Аварон упоминается в поэме лишь дважды, и мы не уверены в том, что речь идет именно о Гластонбери. Надо сказать, что сами монахи именовали Гластонбери — «insula Avallonia», что с латыни переводится как «остров Авалон», — такая надпись сохранилась на Кресте, который, видимо, был найден в 1191 г. вместе с останками короля Артура[140]. Однако словосочетание «долина Авалон» не встречается в других письменных источниках, созданных в Гластонбери. К тому же Авалон Бургундский, расположенный недалеко от родных мест Робера де Борона и Готье де Монбельяра и стоящий на гранитном пике над двумя ущельями, возможно, более подходит на роль дола или долины Аварон. Если вклад Робера де Борона в развитие сюжета «Истории Грааля» трудно установить и оценить, то в «Перлесво», несомненно, есть не встречавшиеся ранее сюжетные ходы. Итак, второй интересующий нас роман — это «Перлесво», в завершении которого довольно напыщенным слогом сообщается: «Латинский текст, с которого эта история была переложена на родной язык, доставлен с острова Авалон, из святой монашеской кельи, стоящей на границе Земли Приключений; здесь почиет король Артур и его королева, как свидетельствуют о том достойные и благочестивые люди, живущие в этих местах и доподлинно знающие всю историю, от самого начала до конца». Начальный эпизод латинского сказания, положенного в основу «Перлесво», дошел до нас под названием «Часовня Блаженного Августина». В нем повествуется о весьма необычных событиях, случившихся с оруженосцем, которому привиделось, что он грабит церковь во сне, очнувшись от которого, с кинжалом в боку, оруженосец почувствовал, что умирает, и поведал, что во сне его ранил рыцарь, охранявший церковные сокровища. История этого рыцаря была обнаружена в составе компилятивной хроники Джона Гластонберийского, созданной им в середине XIV в. и включавшей в себя сей рассказ на правах самостоятельного вставного эпизода. Подобно тому, как фрагменты древнего списка «Перлесво» найдены в составе конволюта, собравшего под единым переплетом книги разных лет и обретенного в окрестностях одного из кафедральных соборов, так — как это ни странно — и в библиотеке гластонберийского аббатства, похоже, имелся список этого романа. Более того, автор другого романа, Фаук Фитц Уорин, работавший в Шропшире в конце XIII в., также заимствует эту историю, признаваясь, что она взята им из книги о Граале.

Похоже, все эти факты свидетельствуют о том, что в начале XIII в. повесть о Граале ассоциировалась с Гластонбери, так что в тексте романа «Перлесво», в двух важных эпизодах, упоминается именно гластонберийское аббатство. Именно здесь захоронена голова убитого сына Артура, и сюда приходил Ланселот за леди Шапель, а в более поздних романах — искать Гвиневру, не ведая, что она умерла и покоится рядом со своим сыном. Навещает эти могилы и король Артур, сетуя, что несть уж места на земле, что было бы ему дороже. Возможно, эта деталь указывает на происшествие 1191 г., то есть на открытие могилы Артура, ибо еще Ланселоту было сказано, что другая могила в часовне приуготована для Артура.

В отличие от всех прочих романов о Граале в центре повествования «Перлесво» оказывается скорее не сам король Артур, а его двор и войны, которые он ведет, а также полная приключений жизнь Перлесво. Действительно, вторая часть романа главным образом посвящена войне против Бриана Островного и является, видимо, переработкой романа Робера де Борона, который объединил тему Грааля с историей короля Артура, хотя неточность датировок романов не позволяет нам полностью убедиться в верности этой гипотезы. И все же если дело обстоит именно так, то Иосиф Аримафейский появляется в начале «Перлесво» именно под влиянием романа Робера де Борона, который, сам не желая того и не считая, что Иосиф Аримафейский бывал в Британии, дал основание для формирования устойчивой ассоциативной связи между св. Иосифом и Гластонбери. Однако нет ни одного факта, способного подтвердить, что подобная ассоциация, впоследствии украсившая собой предание об основании гластонберийского аббатства, могла возникнуть прежде написания романа «Перлесво». Уильям Малмсберийский соотносит основание аббатства с упомянутой в «Англосаксонских хрониках»[141] миссией, которую еще во II в. н. э. папа Элевтерий[142] отправил к легендарному королю Луцию[143]. На основании этого предания сложилось сказание о том, что когда миссионеры Паган и Дерувиан прибыли в Гластонбери, то нашли там церковь, основанную еще святыми апостолами Филиппом и Иаковом в 63 г. н. э. Наконец, последним в историю основания гластонберийского аббатства было добавлено имя Иосифа Аримафейского — и произошло это примерно в 1250 г.

Как бы то ни было, но монахи не придавали особого значения пребыванию здесь мощей Иосифа. Лишь в самом конце XV в. аббат Ричард Бер упрочил почитание св. Иосифа и сообразно с этим изменил герб аббатства. До этого времени полагали, что Иосиф был погребен в старой церкви, которая сгорела в 1184 г., а также что он принес[144] в аббатство две чаши как с кровью, так и с потом Господа Нашего, которые и поныне спрятаны здесь. Это предание приписывалось одному забытому писателю — Мелкину, предсказывавшему, что, когда будут обретены мощи св. Иосифа, «они окажутся целыми и нетленными — что и будет явлено всему миру». Это пророчество впервые упоминается в хронике Джона Гластонберийского. Несмотря на огромный политический потенциал пророчества — если Иосиф действительно является основоположником Гластонбери, — аббатство никогда не могло сравниться славой с Римом, Церковь в котором была основана апостолами. Мечта явить себя миру так и осталась для Гластонбери мечтой. В 1180-е гг. английские власти подвигли монахов усердно искать останки короля Артура, а в последующие столетия по инициативе короля в аббатстве дважды начинались поиски могилы св. Иосифа Аримафейского. О первой попытке обрести честные останки св. Иосифа нам известно лишь то, что она была предпринята при Эдуарде III, который в 1345 г. приказал одному тайновидцу отыскать могилу святого. В 1419 г., желая подчеркнуть независимость Английской церкви от Рима, Генрих V повелел монахам провести раскопки и найти могилу Иосифа Аримафейского. Аббат послал королю отчет, каждое слово которого было выбрано с такой осторожностью, что король вполне мог заключить, что мощи св. Иосифа наконец обретены, но аббат не говорил об этом прямо, и послание было ему возвращено. Затем, видимо, Генрих V умер, а по окончании церковного Констанцского собора, на котором было провозглашено, что Английскую церковь основал Иосиф Аримафейский, легенда об основании гластонберийского аббатства утратила свою актуальность. Насельники аббатства научились обходить сугубым молчанием историю о великой святыне, которая могла прославить их места на весь христианский мир, и Гластонбери никогда более не заявлял об обладании Чашей Грааля. Такое могло случиться лишь в протестантской Англии: местом обретения реликвии, являвшейся, по мнению многих, Граалем, был признан неприметный Гластонбери[145].

Мы отметили существование определенных связей между местами, где хранятся такие реликвии, как Святая Кровь и Грааль. При этом мы старались не упускать из виду массу параллелей, которые можно провести между процессом формирования легенд, складывавшихся вокруг этих реликвий, и созданием романов о Граале. Учитывая, что тексты произведений на духовные темы дошли до нас во множестве изводов, значительно отличающихся друг от друга, аналогии, которые хотелось бы провести между этими произведениями и прозаическими романами о Граале, оказываются чрезвычайно расплывчатыми, так что кажется, что эти две традиции незаметно сливаются в одну. Начнем с Нового Завета, текст которого представляется наиболее авторитетным и устойчивым, но даже его границы под влиянием апокрифов размылись и стали нечеткими. Между тем великое множество забытых ныне апокрифических преданий о земной жизни Христа оказали существенное влияние на формирование романов о Граале. Более того, апокрифы, бытовавшие в XII–XIII вв., переводились на языки народов Европы, записывались и переписывались. Находясь на периферии церковного предания, они распространялись и завоевывали сердца все новых и новых людей, а при необходимости добиться большего успеха облекались в новые литературные формы. Однако сердце романов о Граале бьется в такт одному из важнейших для конца XII в. теологических споров — и именно к его рассмотрению мы теперь приступим.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ЕВХАРИСТИЯ И ГРААЛЬ

Грааль из романов бесполезно искать в сокровищницах кафедральных соборов или среди имущества крупных монастырей. Эта святыня слишком высока для нашего грешного мира: в конце романа «Перлесво» главный герой, Перлесво, узнает, что «Святой Грааль не явится здесь больше, но скоро вы узнаете, где он». Вскоре после этого Перлесво поднялся на борт некоего волшебного корабля, и более его уже не видела ни одна живая душа на земле. В заключение «Поисков Святого Грааля» после смерти сэра Галахада с неба простирается неведомая рука: «она протягивается прямо к Святой Чаше, и забирает ее вместе с Копьем, и возносит на небеса, так что с тех пор никто не дерзал говорить, что он видел Святой Грааль».

Однако в других своих ипостасях Грааль продолжает присутствовать в жизни средневековой Европы. Робер де Борон, а также авторы «Перлесво» и «Поисков Святого Грааля» прямо утверждают, что Грааль — это предшественник евхаристического потира. Связь Грааля с евхаристией, как и связь народного почитания с богословскими диспутами в эпоху раннего Средневековья, дают нам важнейшие ключи к осмыслению романов и, более того, к образу Грааля, сложившемуся в умах читателей той эпохи. Евхаристия — это центральный момент мессы, которая, в свою очередь, являлась центральным и важнейшим церемониалом средневековой Церкви, унаследованным с самых первых дней существования христианства. К началу XIII в. евхаристия несла на себе основную тяжесть многовековой традиции и в то же время допускала удивительную степень новизны и свободы дискуссий.

Чтобы осмыслить этот парадокс, нам придется хотя бы кратко проследить историю евхаристии. В раннехристианской Церкви евхаристия являла собой акт воспоминания о Тайной Вечере, совершенной Иисусом Христом для Его учеников. Святой апостол Павел в послании к коринфянам сообщает своим слушателям, что Иисус заповедал Своим ученикам преломлять хлеб и пить вино «в Мое воспоминание» (1 Кор. 11, 25)[146] — Это преломление хлеба, видимо, является древнейшим ритуалом вновь основанной религии, совместной трапезой, собиравшей всех членов немногочисленных тогда христианских общин. Однако, возникнув из ритуального благодарения, евхаристия быстро обрела более глубокий, мистический смысл. Начиная с первой четверти IV в., когда христианство вышло из мрака жестоких гонений, евхаристия перестала быть церемонией, которая просто укрепляла своих участников в решимости противостоять злобе мира сего, превратившись в символ соединения каждого отдельного христианина с воскресшим Спасителем. Таким образом, акцент был перенесен с празднования и демонстрации солидарности на поклонение и прославление; со слов апостола Павла на знаменитые слова Евангелия от Матфея:

«Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Мое. И взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все: ибо сие есть Кровь Моя нового завета, за многих изливаемая во оставление грехов» (Мф. 26, 26–28).

Духовное присутствие Христа среди Своих последователей и стало тем вероисповедным постулатом, вокруг которого сосредоточена евхаристия. Постепенно сложилось учение о том, что это — не просто некий духовный, умозрительный феномен, а реальный, вполне материальный факт. Хлеб и вино, которые поначалу были символами Христа, трансформировались для верующих в реальные тело и кровь Христа. Это учение, распространявшееся поначалу в среде богословов Восточной церкви, попало на запад в IV в. благодаря писаниям св. Амвросия Медиоланского[147]. Первоначальный мистический импульс в последующие века сделался темой ожесточенных богословских дебатов, несмотря на то что сама формальная сторона мессы по-прежнему продолжала собирать общины верующих вокруг объекта поклонения.

Первое официальное изложение учения Церкви об этом аспекте евхаристии относится ко временам Карла Лысого, внука Карла Великого[148]. Именно тогда двое монахов бенедиктинского[149] аббатства в Корби, неподалеку от Амьена в северо-восточной Франции, написали рассуждения-трактаты о евхаристии. Одним из них был сам аббат, Пасхазий Ратберт[150], который решительно отстаивал тезис о реальном присутствии Христа в Святых Дарах. Один из монахов того же аббатства, Ратрамн[151], придерживался принципиально иной точки зрения, не проводя никаких параллелей между хлебом и вином, употребляемыми во время церемонии, и телом и кровью Христа. Столь различные воззрения вполне можно считать взаимоисключающими, но тогда, в IX в., это не являлось предметом напряженных богословских споров. Обе эти точки зрения считались допустимыми в русле тогдашнего учения Церкви, и это можно считать явным недосмотром, поскольку нам хорошо известно, как богословы последующих веков развили аргументы, впервые сформулированные в этих трактатах.

Однако многообразие мнений способно привести к ереси, и Пасхазий сам говорит о еретиках, несогласных с его воззрениями. Светские властители были не меньше самих церковников озабочены сохранением единообразия, и то, что совсем недавно было темой для дискуссии в научных кругах, очень скоро сделалось своего рода испытанием на ортодоксальность и правоту веры — ту самую ортодоксальность, упрочить которую всемерно стремились и Церковь, и государственная власть. В том же IX в. выдающийся философ и богослов Иоанн Скот Эригена[152] был обвинен архиепископом Реймсским в распространении воззрений, противоречащих учению Церкви, в частности — о том, что Святые Дары, возлагаемые на алтарь, — это всего лишь воспоминание об истинном теле и крови Христа, тогда как более радикально настроенный монах по имени Готшальк[153] доказывал, что, если бы физическое присутствие Христа в Святых Дарах действительно имело место, Его почитатели совершали бы ритуал, граничащий с каннибализмом.

Этот вопрос мог бы так и остаться темным богословским аспектом, если бы он не затрагивал притязаний Церкви совершать евхаристию в знак утверждения своей власти. Тогда в лоне Церкви назревала тенденция к созданию нового властного института во главе с папой римским, укреплявшегося за счет принижения роли местных общин. Месса более не являлась простым собранием верующих в единой молитве; она превратилась в ритуал, священнодействие, совершать которое был полномочен только священник, рукоположенный епископом, который, в свою очередь, принимал посвящение от самого папы. Посвящение представляло собой акт передачи священной власти, дарованной апостолу Петру Самим Христом, и было исключительной прерогативой иерархов Церкви. Только они имели право проявлять эту власть, и верующим оставалось лишь надеяться заслужить прощение и спасение путем исполнения обрядов и таинств, одобренных Церковью и совершаемых священнослужителями.

Этот процесс замены местных обрядов и местных же богословских воззрений централизованным и унифицированным вероучением и практикой был осуществлен при Карле Великом параллельно с политической унификацией Европы.

Правители франков рассматривали содействие единению Церкви как важный элемент создания государства имперского типа; по словам одного исследователя, «литургия явилась одним из наиболее важных компонентов формирования франкского общества». Папство в X–XI вв. провело собственную реформацию и реорганизацию, в результате чего его статус заметно повысился. Папы стали выдвигать притязания на универсальную, «вселенскую» юрисдикцию. Наиболее радикальные сторонники универсализма прав папы настаивали, что папа является верховным повелителем (сюзереном) всех светских монархов и правителей. Это даже на локальном уровне повлекло за собой радикальные изменения: церкви, бывшие прежде фактически собственностью местных феодалов, основавших их, теперь стали приходскими церквями, то есть составной частью христианского миропорядка, предусматривавшего создание централизованной административной системы, охватывавшей весь западный христианский мир.

Евхаристия как драма

Священство и клирики, как и папа римский, в результате всех этих преобразований ощутили реальное повышение собственного статуса, будучи отделены от мирской юрисдикции и подпадая под управление собственных законов. Чтобы продемонстрировать свою власть, отражающую возросшее влияние Церкви в целом, клерикальные круги существенно трансформировали мессу. Это таинство в большей степени стало плодом религиозного воображения; оно было задумано как особое театрализованное действо, в котором особый акцент был сделан на роскоши, великолепии и световых эффектах, богатстве свечей и одеяний клира, что было неотъемлемой частью окружающей обстановки, а также на атмосфере таинственности, едва различимых для молящихся священнодействиях священства перед алтарем, в самом дальнем конце апсиды. В церквях романского стиля освещение создавали практически только свечи; новые возможности освещения, создаваемые готической архитектурой, еще только начинали рассеивать мрак, в котором раньше совершалось большинство церковных обрядов. Разного рода церемониальные действия, такие, как вознесение гостии после ее освящения священником, впервые упоминаемое только в текстах конца XII в., и колокольный звон, подчеркивающий важнейшие моменты богослужения, были тогда сравнительно новой практикой. В романе «Перлесво», в рассказе о том, как король Артур присутствует на мессе в честь Грааля, он наблюдает не освященную многовековой традицией церемонию, действенность которой заключается в неизменном повторении-воспроизведении знакомых, но вызывающих благоговейный трепет таинств, а видит новое, выстроенное по законам драмы действо и поражается его новизне: его внимание привлекают колокольный звон и потир, которые являются неотъемлемыми элементами нового ритуала. В этом описании анонимный автор отражает мнение своих современников, которые видели в мессе динамичное и порой противоречивое богослужение.

Более того, в XII в. акт вознесения гостии во время мессы для того, чтобы все молящиеся могли видеть святыню и поклониться ей, обычно имел место перед освящением. Но поскольку неосвященные дары (хлеб и вино) недостойны поклонения сами по себе, епископ Парижский Оде де Сюлли ввел особый канон, предписывающий священникам его диоцеза[154] не возносить гостию до тех пор, пока она не освящена, а возносить только освященную. В таком случае молящиеся будут поклоняться не неосвященному хлебу, а телу Христову, что удовлетворит их жажду лицезрения святыни[155]. Для Жербера де Монтрейля, автора последнего из «Продолжений «Повести о Граале», месса была

«самым славным из таинств и самым драгоценным из оных. Во время нее вы можете лицезреть тело Иисуса Христа, когда священнослужитель освящает причастие и держит его в руках… Если вы воистину веруете и слушаете мессу со всем желанием, я от души уверяю вас, что вы сможете… постичь все тайны копья и Грааля».

Упоминания об этом присутствуют даже в заурядных рыцарских романах: в них нередко встречаются упоминания об обычае слушать мессу как одной из обязанностей истинного рыцаря или обязательном обряде перед испытанием мужества и доблести. Однако в «Повести о Граале» число упоминаний о присутствии на мессе резко возрастает, и это относится и ко всем романам о Граале.

Присутствие на мессе и исповедь становятся важнейшими критериями оценки истинности веры: признание официального церковного учения о евхаристии и авторитета священников и клира — это грань, отделяющая ортодоксов от еретиков. Ключевым моментом обособления многих еретических сект было именно отрицание авторитета священства и связанное с этим отрицание действенности мессы. Таким образом, оценка истинной природы евхаристии приобретала решающее значение в борьбе с соперничающими учениями, провозглашенными катарами[156] и вальденсами[157], а также множеством более мелких ересей. Вследствие этого в XII в. с новой силой возник интерес к определению природы Святых Даров и причастия и к материальной сущности элементов центрального ритуала (таинства) мессы. По одну сторону стояли приверженцы идеи о том, что реальное присутствие Христа в гостии и вине ведет к материальному соединению верующего со Спасителем и что единственное условие того, чтобы это материальное чудо совершилось, заключается в том, что принимающий причастие должен находиться в особом благодатном состоянии. Их оппонентами выступали сторонники идеи о том, что евхаристия — это в первую очередь воспоминание о Тайной Вечере. Они утверждали, что, хотя Христос реально присутствует в алтаре, любое соединение с Ним является только духовным, а не материально-физическим. Кроме этих двух богословских тонкостей, разрабатывавшихся философами разных школ в Париже в XII в., был выдвинут и третий постулат: хотя Господь Иисус Христос и присутствует в Святых Дарах, спасение никак не связано с материальным контактом: решающее значение имеет твердая убежденность верующего в том, что во время причастия он соединяется со Христом.

Впрочем, все это может показаться схоластическим и далеким от жизни, мало чем отличающимся от знаменитого вопроса о том, сколько ангелов могут уместиться на кончике иглы, — вопроса, который в последующие века служил предлогом для насмешек над средневековыми философами. Однако здесь темой обсуждения служила церемония, очевидцами и участниками которой как минимум однажды, а по официальной версии — трижды в год становилось подавляющее большинство населения Западной Европы. Это обряд одновременно и знакомый, и таинственный, вызывающий и веру, и жадное любопытство. Это в известном смысле было самое яркое театрализованное действо той эпохи, очевидцами которого были простые люди, причем — как мужчины, так и женщины; действо это вызывало жажду поклонения святыне. Созерцать освященную гостию надлежало с трепетом и удивлением; и когда папа Иннокентий III[158] на Четвертом Латеранском соборе в 1215 г. попытался найти наиболее действенное орудие, способное остановить распространение ереси катаров, он нашел его в том, что подтвердил догмат о реальном материальном присутствии Христа в Святых Дарах в кульминационный момент мессы, использовав слово «transsubstantiatio» («пресуществление») для описания процесса превращения хлеба и вина в тело и кровь. Этому слову, впервые прозвучавшему в середине XII в., суждено было стать фокусом и средоточием всех противоречий, когда, уже в эпоху Реформации, эти идеи вновь выдвинулись на передний план и вызвали жаркие споры.

Иосиф Аримафейский и евхаристия

В центре церковного учения о мессе стоит загадочная фигура Иосифа Аримафейского. Когда в 850 г. Амаларий из Меца написал один из первых латинских комментариев к мессе, используя аллегорические образы, он сравнил с Иосифом диакона, помогающего священнику возносить потир во время освящения Святых Даров. Эта тема была подхвачена позднейшими авторами и нашла наиболее полное воплощение в «Жемчужине души» Гонория[159], созданной в первой половине XII в.:

«Диакон, поставляющий на алтарь накрытый покровом потир, знаменует собой Иосифа Аримафейского, который снял со Креста тело Христово, закрыл Его лик платом, положил Его тело в новом гробе и закрыл вход в гроб камнем. Покров потира знаменует собой sindonem mundam [чистый льняной плат], в который Иосиф завернул тело Христа; потир суть гроб, а дискос — камень[160], закрывающий гроб. Прислужник, держащий дискос, прообразует Никодима».

Этот мотив официально поддерживали церковные иерархи: этот образ использовал папа Иннокентий III, написавший трактат на ту же тему. А учитель Амалария, Алкуин[161], писал в конце VIII в., что «потир, с которым католический священник совершает мессу, суть не что иное как Чаша, каковую Господь наш подал апостолам», ибо не только хлеб и вино претворяются в тело и кровь Христа, но и потир — это та же самая Чаша, которую употребил Христос. Для верующего время и пространство при совершении таинства исчезают, и обнаруживается реальное присутствие Спасителя. Образы Иосифа и Грааля — это всего лишь одна из версий подобного взгляда; именно оно положено в основу поэмы Робера де Борона. Ибо в «Романе об истории Грааля» поэт посвящает две довольно длинные части объяснению символики евхаристии и описанию тех даров благодати, которые она приносит истинно верующему. Когда Христос у Робера подает Чашу Иосифу Аримафейскому, Он объясняет таинство мессы в выражениях, весьма близких к стилистике «Жемчужины души». Алтарь символизирует Гроб Господень, ткань, которой накрываются освященные хлеб и вино, — это покровы, коими Иосиф обернул тело Христа, а камень, отваленный от входа в гроб, — это дискос, на который кладется гостия. Робер де Борон с самого начала помещает евхаристию в центр своего повествования.

Несколько позже Иосиф проповедует веру своим последователям, исполняя заповедь Христа; избранным позволено видеть службу в честь Грааля, которая являет собой особую форму евхаристии. Когда же менее удачливая братия спрашивает избранников, что они получили, те пытаются объяснить это, описывая милости, дарованные Граалем, и блаженства, превосходящие всякое воображение и посылаемые Самим Христом через посредство Чаши Тайной Вечери. Когда грешник Моисей, обманув Иосифа, проникает в общество избранных, под ним разверзается земля и проглатывает его.

Евхаристия как источник пищи

Та одна-единственная гостия, которая, согласно Кретьену, служит единственным источником пищи для отца Короля-Рыбака, являет собой параллель той пище, которую Грааль доставляет Иосифу Аримафейскому в темнице, как об этом рассказывается в «Романе об истории Грааля». Оба эти эпизода восходят к традиции совершения чудес, связанных с евхаристией, которая часто изображается как средство поддержания жизни in extremis[162]. В кругах интеллектуалов Северной Франции и Фландрии, в которых, собственно, возникли романы о Граале, мы можем указать две современные повести этого рода, записанные Жаком де Витри, одним из наиболее колоритных проповедников того времени. В одной из них рассказывается, что в Верноне, на границе Франции и Нормандии, жила девушка, по слухам, на протяжении сорока лет не вкушавшая ничего, кроме облатки, которую по пятницам ей приносила ее верная голубка, а по воскресеньям — священник в церкви. Такое же чудо записано в ряде хроник; в нем говорится о женщине из Кюдо, возле Сена, которая прожила тридцать лет, питаясь одной гостией, получаемой во время причастия. Эта история была известна и в Англии, где бытовала аналогичная повесть о некой затворнице из Лейстера, которую св. Гуго Линкольнский[163] на две недели поместил под строгий присмотр и убедился, что она действительно не получала никакой другой пищи, кроме причастия. Можно привести немало подобных примеров и из других регионов. Таким образом, это поверье — один из составных элементов широко распространенной веры в жизненную силу евхаристии, возникшей в то самое время, когда создавались романы о Граале.

В Библии есть свидетельства более древней традиции веры в чудодейственную силу пищи. Наиболее известный пример такого рода — пресловутая манна небесная, целых сорок лет питавшая в пустыне Моисея и народ израильский. Апокрифическая ветхозаветная книга Премудрости Соломона описывает манну как «пищу ангелов», «хлеб, приготовленный без трудов, способный насытить и прийтись по вкусу всем», то есть, другими словами, дающий каждому человеку именно такую пищу, какую он хотел бы отведать. В «Поисках Святого Грааля» отождествление пищи Грааля с манной носит вполне конкретный характер: Ворсу говорят, что «пища Святого Грааля» — это «сладчайшая пища, каковой Он [Христос] питает их и каковой Он столь долго окормлял народ Израилев в пустыне». В контексте Нового Завета эта пища трансформируется в partis angelicas, «хлеб ангельский»; в тех же выражениях в начале XII в. описывается евхаристия в трактате Петра Преподобного[164]: «хлеб и жизнь человеков… который вовеки пребудет хлебом блаженных и пищей ангелов». Необходимо отметить, что, когда Грааль в «Продолжениях» оделяет избранных своей чудесной пищей, он прежде всего предлагает им хлеб и вино, и в этом отчетливо слышатся евхаристические тона. В других описаниях пиров, фигурирующих во французских романах XII в. так называемого Артуровского цикла, нет никаких упоминаний о том, что хлеб и вино подавались в этом особом качестве перед трапезой.

17. Тайная Вечеря. Миниатюра из манускрипта начала XII в., переписанного для монастыря Сен-Мор-де-Фоссе неподалеку от Парижа. На ней среди блюд на столе изображена рыба. Такие изображения, видимо, были известны Роберу де Борону, который первым упомянул рыбу как часть ритуальной трапезы Грааля.　Париж, Национальная библиотека.

Между Граалем и Тайной Вечерей существует и другая связь, представляющая для нас особый интерес. В «Иосифе Аримафейском» рассказывается, что Господь повелел Иосифу воссоздать Тайную Вечерю, когда Он благословил стол Грааля; тем самым устанавливается связь между столом Тайной Вечери и Круглым Столом. Однако здесь присутствует один странный элемент: согласно преданию, Брон, муж сестры Иосифа, отправляется на рыбалку и приносит первую пойманную им рыбу. Это весьма странно и на первый взгляд выглядит неуклюжей попыткой найти объяснение позднейшему прозвищу Брона — «Богатый Рыбак», что связывает его с Королем-Рыбаком в «Повести о Граале». Но, как и в случае с Граалем и Распятием, визуальный образ служит ключом к происходящему: изображение рыбы фигурирует на целом ряде иллюстраций Тайной Вечери, относящихся к той эпохе[165]. Между тем Тайная Вечеря — это, естественно, Пасхальная трапеза, и по иудейской традиции в этот праздник рыбу вкушали лишь представители касты священников, тогда как Пасхой для простых людей служил ягненок (агнец). Более того, в христианской иконографии рыба[166] служила символом Иисуса Христа; именно рыба символизировала Его во всем раннехристианском искусстве. Отсюда легко понять присутствие рыбы на Тайной Вечери; начиная с поздневизантийского периода художники помещают рыбу на столе Тайной Вечери. Пример — мозаики в Равенне. В XII в. эта традиция была обычным явлением, примером чего являются изображения, созданные в Северной Франции и Гильдесгейме (илл. 17). Изображения Тайной Вечери не слишком часты, но это представляет собой образец стандартной иконографии. А в одном из религиозных драматических действ того времени, посвященных Пассиям (Страстям Христовым), Иуда Искариот, улучив момент, когда за ним никто не следит, крадет рыбу со стола Тайной Вечери.

Таким образом, появление рыбы на столе Тайной Вечери легко объяснимо. Кроме того, этот эпизод — средство объединения титула «Богатый Рыбак», который получает Брон, со словами Христа, назвавшего Петра «ловцом человеков».

Еще более любопытен, но носит столь же гипотетический характер вопрос о том, почему Кретьен решительно отрицает возможность нахождения в Граале какой бы то ни было рыбы, тогда как на канонических изображениях Тайной Вечери хорошо видно, что на одном из блюд лежит рыба. Возможно, это случайность; не исключено, что это место в поэме Кретьена навело Робера де Борона на мысль связать — пускай даже в воображении — Грааль с Тайной Вечерей. Однако при этом возникает интригующая возможность того, что Кретьен, говоря о Граале, имел в виду блюдо Тайной Вечери, на котором должна была лежать рыба, но на самом деле лежала гостия.

Грааль как духовное утешение

Созерцание Грааля как акт духовного утешения — постоянная тема многих романов, достигающая своей кульминации в эпизоде романа «Поиски Святого Грааля», когда Ланселот, сознавая, что греховная любовь к Гвиневре лишает его возможности в полной мере присутствовать на службе в честь Грааля, удостаивается видения Священной Чаши и чувствует себя и вознагражденным этим видением, и наказанным за дерзкое безрассудство. Аналогичным образом Гильом Оксерский в своем трактате «Summa Аигеа», написанном ок. 1215–1220 гг., разбирает вопрос о том, достойны ли грешники созерцать гостию, и приходит к выводу, что, хотя грешник не должен прикасаться к гостии под страхом жестокого наказания, ему все же позволено видеть ее, ибо вследствие этого у него может возникнуть желание лицезреть Самого Бога, которое вынудит его исправить свою жизнь. Именно это и происходит с Ланселотом: он получает сильнейший удар и лишается чувств, когда пытается приблизиться к Граалю. Придя в себя, он надевает власяницу в знак покаяния и раскаивается в том, что потратил многие годы на удовлетворение своих греховных вожделений.

Это — далеко не воинствующее христианство в романе «Перлесво», силой обращающее в свою веру, а деликатное изложение богословских тем, имеющее ключевое значение для христианского вероучения. Хотя сама мысль о том, что запутанные богословские диспуты могли послужить источником вдохновения для вполне светской литературы, представляется нам странной и нелепой, нам для начала необходимо рассмотреть границы между мирянами и клириками, сложившиеся в конце XII в. Многие видные фигуры светской администрации были членами различных религиозных орденов, и, хотя власть оставалась в руках крупнейших и могущественных феодальных властителей, в эпоху быстрого распространения образованности им необходимы были грамотные секретари-помощники. Кстати сказать, слово «клерк» происходит от латинского «клирик» и имеет общий корень со словом «клир», то есть духовенство, люди Церкви. Так, знаменитый Томас Бекет[167], любитель роскоши и удовольствий, стоявший во главе светской администрации Генриха И и впоследствии ставший аскетом и архиепископом Кентерберийским, представляет собой один из наиболее ярких примеров различий между обоими мирами. Такие люди чувствовали себя как дома и в том, и в другом «мире». Не будучи знатоками богословских тонкостей, они придерживались широких религиозных взглядов, что делало их восприимчивыми к новым идеям и побуждало вступать в спор с Церковью. В этом смысле не имеет особого значения, как звучал титул Робера де Борона: по-светски — «мессир» или по-церковному — «мэтр». Эти люди легко переходили из одного мира в другой, подобно тому как повести и истории о Граале трансформировались из романов в богословские трактаты, а у читателей не возникло чувства противоречивости.

Грааль и ересь

Доказать силу и действенность евхаристии означало поднять знамя борьбы с ересями; в этой связи повести о Граале можно прочесть как своего рода призыв к оружию, обращенный к рыцарству Европы, — призыв сплотиться против сил, угрожающих единству Церкви. Филипп Фландрский прославился своими преследованиями еретиков, и произведения Кретьена можно читать как своего рода roman-a-clef (роман-ключ), в центре которого находились кампании Филиппа против ересей[168]. Однако было бы преувеличением называть Персеваля образцовым средневековым христианином, борцом с ересью катаров и защитником веры: то, что нам известно из «Повести о Граале», представляет собой описание эволюции героя от почти агностического состояния духа до доблестного рыцаря — убежденного христианина, обыкновенного верующего, но не изувера-фанатика. Кстати, говоря о ереси, надо отметить важную деталь романов о Граале: все они являются своего рода квинтэссенцией ортодоксальности в отношении изложения христианской веры. Робера де Борона принято изображать вольнодумцем, симпатизировавшим еретикам, однако описание Св. Троицы в его романах и его взгляды на брак — который, кстати сказать, катары решительно отвергали — находятся в полном соответствии с учением Церкви.

Романы о Граале не заключают в себе никакой тайны: напротив, они раскрывают и выражают воззрения той эпохи. Философы и богословы дебатировали вопрос о природе евхаристии по тем же самым мотивам, по которым были написаны и эти романы. Начиная с X в. в обществе проявлялся все более заметный интерес к евхаристии. В IX в. церковный собор, собравшийся в Челси, признал физические элементы евхаристии, в частности — гостию, своего рода неосвященной реликвией, к которой следует относиться как к прочим святыням и которую не возбраняется полагать в фундамент вновь возводимых церквей или в основание алтаря[169]. Богословские дебаты о реальности присутствия Христа в Св. Дарах не только коренным образом изменили эти взгляды, но и сместили главный акцент литургии с воспоминания о Христе и святых к восприятию Христа как главной действующей силы в повседневной жизни каждого члена Церкви. В этом смысле евхаристия являла собой Самого Христа; этим и объясняется настойчивое желание всех собравшихся в храме видеть гостию, когда она только что освящена. По словам одного исследователя, к XIII в. евхаристия стала пользоваться всеобщим почитанием в качестве уникального, единственного в своем роде таинства.

Жаркие споры о «технической» стороне евхаристии, кипевшие прежде среди богословов, начали волновать умы и сердца простых верующих, которые собирались послушать проповеди и мессу в изложении приходских священников, своды богословских аргументов для которых готовили епископы, такие, как Роберт Гросстест Линкольнский, бывавший в Париже и Оксфорде и в 1220-е годы написавший свой трактат «Templum Dei» («Храм Божий»), Этот весьма ученый труд, в котором образ Храма используется как синоним христианской веры, перекликается с дюжинами аналогичных текстов, написанных иерархами Церкви в доказательство того, что священники в силу своего сана имеют право и возможность совершать Божественные таинства. Подобные тексты начали появляться в начале XIII в.; они представляют собой неотъемлемую часть попыток сделать содержание церковных служб и таинств более доступным для понимания мирян. Были написаны целые поэмы, посвященные изложению мессы, в частности, поэма Гонзало де Берсео «El sacrificio de la misa» («Жертва мессы»), созданная в начале XIII в. в Испании. Эти произведения были адресованы аудитории, которая не слишком хорошо владела латынью, но состояла из неплохо образованных благочестивых мужчин и женщин. В этой поэме присутствует сложная символика потира и дискоса как реликвий, замещающих собой гроб, в который Иосиф Аримафейский положил тело Христа, и камень, прикрывающий вход в этот гроб; это свидетельствует о том, что богословские аналогии и уподобления уже вошли в сознание достаточно широкой аудитории.

В несколько иной манере, но также предназначенной для использования проповедниками, выдержано собрание чудес, составленное Цезарием Гейстербахским[170] — цистерцианским монахом, писавшим в 1220-е годы. Его книга явно адресована новоначальным — монахам, только-только вступившим в монастырь; однако собранные в ней истории суть отражение народной культуры той эпохи. Целую главу своего труда — а это двенадцатая часть книги — Цезарий посвящает историям и чудесам, связанным с евхаристией. Чудесные истории подобного рода имеют давнюю и устоявшуюся традицию, восходящую к Григорию Турскому[171], писавшему в VI в., и уже упоминавшемуся нами трактату Пасхазия Радберта о евхаристии (IX в.). Рассказы о чудесах служат аргументом в пользу его утверждения о материальной реальности евхаристии. Во многих случаях эти истории весьма и весьма близки по манере к сценкам из романов о Граале, таким, как видение младенца-Христа в потире, что является общей темой для широкого круга произведений — от «Перлесво» до «Ланселот-Грааля»[172]. Эта история фигурирует и в более ранних источниках, но особую популярность она приобрела в XIII в. Мэттью Пэрис в своей биографии Эдуарда Исповедника[173] рассказывает, что такое чудо имело место, когда архиепископ Вульфстан[174] совершал мессу перед королем. Рассказывают, что подобное видение было явлено и Элеоноре, сестре английского короля Генриха III.

Традиция, представленная в труде Цезария, говорит немало важного об атмосфере романов о Граале. Это и истории о целительной силе евхаристии, перекликающиеся с эпизодами в романе «Ланселот», где Борс, Эктор, Персеваль и Ланселот исцеляются одним только появлением Грааля. А в пятой книге «Диалога о чудесах», озаглавленной «О демонах», приводится описание дьявола в различных обличьях, находящее отклик в приключениях Персеваля и Борса, описанных в романе «Поиски Святого Грааля», особенно — в изображении видений. Труд Цезария интересен прежде всего тем, что он находится как бы на границе религиозного текста и светского сочинения. Хотя он и предназначен для новичков его собственного монастыря, он включает в себя именно тот тип историй, который использовали цистерцианские проповедники для оживления своих проповедей и привлечения внимания паствы. Цезарий рассказывает об одном священнике, который не верил в Бога и для собственной защиты всегда носил меч. Однажды он ехал на мессу по пустынной дороге:

«…когда он подъехал к небольшому лесу, его объял столь превеликий страх и ужас, что у него, как говорится, волосы встали дыбом и все члены его покрылись холодным потом. Причина этого страха не замедлила заявить о себе, ибо, как только он поглядел в сторону леса, он заметил человека таинственной наружности, стоявшего под высоким деревом. И едва он взглянул на него, как человек тот вдруг начал быстро расти и вскоре сравнялся с деревом, и вокруг него все деревья шатались и скрипели и бушевали порывы ветра…»

Подобному эпизоду просто не могло найтись места в романах Артуровского цикла, а это показывает, как воображение, являющееся, по нашему мнению, главным фактором для подобного рода историй, прокладывает себе дорогу сквозь куда более широкий массив материала.

Влияние избранных мирян испытали на себе даже главные праздники Церкви и основы ее вероучения. Один из наиболее ярких примеров — праздник Corpus Christi[175], посвященный евхаристии. Он был установлен во многом благодаря усердию Юлианы Корнильонской, принадлежавшей к религиозной общине Льежа и жившей в первой трети XIII в. Видение, легшее в основу праздника, было явлено, по-видимому, в 1208 г., то есть, другими словами, практически одновременно с созданием романов о Граале. Община Юлианы, бегинки[176], была наиболее крупной и влиятельной среди подобных общин, члены которых стремились жить по евангельским заветам, не покидая, однако, мира и идя via media, то есть срединным путем, корни которого берут начало в раннехристианской практике. Таким образом, это еще один вариант темы Грааля: вместо избранников, принадлежащих к рыцарской элите Северо-Западной Европы, мы имеем дело с представителями бюргерских общин в городах того же самого региона.

Хотя Грааль многим обязан особой популярности евхаристии и спорам и дебатам вокруг нее, бушевавшим в ту эпоху, тем не менее Грааль и евхаристия — это отнюдь не одно и то же. Грааль — это одновременно и нечто большее, и меньшее, чем ключевой образ мессы, возникший как таинственное вместилище гостии и ставший впоследствии трансцендентным «транспортным средством» для видений высшего плана. Богословское восприятие Грааля и те «тайны», которые часто упоминаются в романах о Граале, необходимо проанализировать и дополнить элементами, недостающими в нашей панораме Грааля.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

СВЯТОЙ ГРААЛЬ

Когда в «Повести о Граале» отшельник рассказывает Персевалю о том, что же такое Грааль, он, в сущности, мало что сообщает о реликвии, за исключением того, что Грааль — это «особая святая вещь». Его внимание сосредоточено не на неодушевленной святыне, а на грешнике, пришедшем к нему. Проповедь отшельника обращена к Персевалю: он преподает ему несложный урок христианских манер и христианского благочестия — наподобие того, с каким западноевропейский пастырь XII в. мог выступить на проповеди перед светской аудиторией. Отшельник особо подчеркивает важность покаяния и неукоснительного посещения мессы, причем последнее является для него центральной темой: благодаря регулярному посещению мессы, «стой, покуда священник не прочитает и не воспоет все положенное, — настаивает он, — ты получишь прощение своих прегрешений и обретешь честь перед Богом и место в раю небесном». Все это и благочестиво, и очень просто; дело в том, что Персеваль никогда прежде не получал истинных наставлений в христианской вере, и, преподав ему поучение, отшельник помогает ему продвинуться далее по пути духовного совершенства, которое, как мы убедились, представляет собой движущую силу сюжета этой повести. Лишь на какой-то миг появляется намек на нечто менее знакомое: это происходит, когда отшельник поучает Персеваля, как подобает молиться. «В этой молитве звучали многие из имен Господа Нашего, в том числе и самые величайшие и грозные, которые язык человеческий не должен произносить, за исключением страха смерти». Мы еще вернемся к этому странному замечанию, но во всем остальном эта сцена понятна и не несет в себе особых сложностей.

Продолжения «Истории о Граале» дают очень немного для развития богословских идей. Рассказ о копье и Иосифе Аримафейском подан как обычное повествование, почти без комментариев, и отождествление Грааля с реликвией Страстей Христовых опирается на фактологическую основу; никаких попыток заглянуть глубже нет и в помине. Грааль и копье просто представлены как бесценные реликвии: мы смотрим на них с точки зрения мирянина, со всем надлежащим почтением, но не слишком углубляясь в их сущность.

Обратившись к поэмам Робера де Борона, мы оказываемся на совершенно иной территории. С самого начала «Иосифа Аримафейского» становится очевидным, что богословие — один из основных интересов автора и едва ли не главная причина написания поэмы. Во вступлении дано своего рода резюме широкого спектра путей спасения рода человеческого Христом, точнее — «Отцом и Сыном и Святым Духом, ибо сии Три суть Единый Бог… О сем можно сказать весьма многое, ибо источник Его благости неиссякаем. Но здесь я вынужден оставить эту тему и обратиться к своему труду, свершая каковой, молю Всевышнего, чтоб Он Своею милостью направил мой ум и мысль по верному пути».

Основная задача «Иосифа Аримафейского» как в стихотворной, так и в прозаической его версиях — поведать о миссионерских подвигах последователей Иосифа, о том, как они рассеялись по свету и как, где бы они ни оказались, они «возвещали всем повесть о смерти Иисуса Христа». Грааль здесь служит залогом и доказательством истинности их миссии, и одновременно — испытанием правоты веры и добродетельности жизни. В начале повествования описана история Грааля и сказано, что первое чудо, совершенное им, — это окормление Иосифа в темнице. Иосиф, храня истинную веру, благодаря Граалю выживает в узах духовно и телесно. Так, могущество реликвии проявляется даже в сцене, когда Иосиф устанавливает стол для Грааля. Сам стол также является элементом структуры поэмы и ее продолжений. В конце концов, Грааль восходит к столу Тайной Вечери, и стол Грааля сделан «во имя его», а сам Грааль появляется на Круглом Столе. Последний был сделан во времена Утера Пендрагона в память о более ранних столах и в качестве символа Пресвятой Троицы.

Когда Христос наставляет Иосифа, как именно надлежит установить стол Грааля, это объясняется тем, что некоторые из последователей Иосифа согрешили и, следовательно, плоды их трудов пропали даром. Христос возвещает Иосифу: «Ты должен явить своим людям великое знамение, испытав силу плоти и крови Моей на грешниках». Остальные последователи Иосифа приглашаются «узреть причину своих бедствий», и те, «кто возымел истинную веру в Троицу: Отца и Сына и Святого Духа», призываются занять места на сиденьях за столом. Те из них, кто прошел вперед, ощущают «сладость и полноту бытия в сердцах своих», и спрашивают тех, кто остался стоять: чувствуют ли те нечто подобное? Когда-же другие отвечают, что они ничего не чувствуют, они объявляются повинными в грехах, и именно в этом — причина их бед. Братство Грааля изображается как элита избранных, а сам Грааль наделен силой отвергать грешников. Это расхожая тема всех мираклей[177] о евхаристии, в которых те, кто пытается получить причастие, не очистившись от грехов, подвергаются самым разным наказаниям.

Робер де Борон проводит также прямую аналогию между совершением мессы и действиями Иосифа Аримафейского, описанными у Амалария из Меца: Христос наставляет Иосифа, что «таинство никогда не следует совершать без того, чтобы о вашем добром деянье воспомнили те, кто признает его». Далее он проводит такие же аналогии, что и Амаларий: чаша, «в которую ты вольешь кровь Мою, собранную с Моего тела», должна именоваться потиром и олицетворять собой гроб; дискос же или крышка на нем — это камень, прикрывающий вход, в гроб, а корпорал, или ткань, на которую ставится потир, олицетворяет погребальные пелены.

Робер де Борон уверенно чувствует себя в мире идей величайшего цистерцианского учителя и автора той эпохи — Бернара Клервоского[178], а также в богословских аспектах евхаристии, о чем мы уже говорили. В «Романе об истории Грааля» присутствуют две центральные темы: идея искупления и концепция веры как необходимого условия спасения. Мы уже отмечали, что Робер придает особое значение исповеданию веры в Святую Троицу: он постоянно настаивает на обязательности этого учения — одного из краеугольных камней средневекового богословия, и предает анафеме многие еретические секты того времени. Более того, он затрагивает более сложные аспекты в только что рассмотренной нами сцене, в которой некоторые из последователей Иосифа допущены на церемонию явления Грааля, а другие — нет; другими словами, здесь имеется в виду вопрос об избранности или предопределении и о милости. Спор о том, является ли Бог абсолютно всемогущим и, таким образом, полностью предопределяет нашу судьбу или же род человеческий по Божьему произволению обладает свободой воли и сам несет ответственность за свою судьбу, столь же важен, как и вера в пресуществление.

Действительно, именно эти два вопроса лежали в основе протестантского раскола в эпоху Реформации. Богословские установки Робера опять-таки представляются вполне ортодоксальными, ибо когда последователи Иосифа просят его допустить лицемерного Моисея к святой трапезе, ответ Иосифа вполне соответствует учению Церкви, выраженному бл. Августином[179]: «Бог наш дарует ее [благодать] любому, кому Он пожелает». При этом совершенно ясно, как действует эта Божественная благодать: благодать исходит «от Бога Отца, Иисуса Христа и вместе Святого Духа», и приобщиться к ней можно благодаря присутствию Грааля. Однако Робер не обходит молчанием и трудный вопрос о грехе и его отношении к благодати. Считаются ли те, кто не был допущен к столу Грааля, проклятыми и обреченными на грех по причине недостатка благодати? Если же их грехи препятствуют им приобщиться к благодати, это явно противоречит утверждению, что «Бог наш дарует ее [благодать] любому, кому Он пожелает», не предполагающему подобной возможности. И хотя «Иосиф Аримафейский» с готовностью обращается к рассмотрению самых серьезных богословских проблем, более глубокие аспекты и тонкости аргументации лежат за рамками возможностей автора, и поэтому эти темы излагаются в форме прямого повествования, а не дебатов.

Автор романа «Перлесво» пишет в совсем иной манере. Если приключения героев выглядят дикими и странными, воззрения, кроющиеся за ними, также представляются в высшей степени необычными и с трудом вписываются в ясный религиозный контекст. Вводные сентенции звучат еще более определенно, чем в прологе романа Робера де Борона:

«Слушайте историю о священной чаше, названной Граалем, в каковую была собрана драгоценнейшая кровь Спасителя в тот самый день, когда Он был распят во искупление грехов рода человеческого и спасение оного от ада. Кровь ту собрал Иосиф [Аримафейский] по велению ангела, и благодаря его писаниям и свидетельствам нам учинилось известно, как рыцари и достойные мужи воспылали желанием пострадать и принять муки, чтобы установить на земле Закон Иисуса Христа, каковой Он пожелал возобновить Своей смертью и Распятием».

Далее автор говорит о Троице и приводит краткий рассказ об истории Иосифа Аримафейского, прежде чем поведать о том, как рыцари из рода Перлесво и двора короля Артура своими подвигами и деяниями «дополнили Закон Иисуса Христа».

Этим деяниям и посвящена повесть. Если, говоря обобщенно, в центре интриги находится конфликт Ветхого и Нового Заветов, то автор скорее озабочен изображением драматических событий и описанием волнующих рыцарских подвигов, продиктованных верой во всепокоряющую справедливость Нового Завета, чем изложением ортодоксальных вероисповедных постулатов. Созданные им образы живописны и убедительны и свидетельствуют о могучей силе воображения: в частности, он обращается к книге Откровения (Апокалипсису), и такие фигуры, как Черный Отшельник, которого Перлесво побеждает в конце книги, достойны апокалипсических видений св. Иоанна Богослова. Некоторые из приключений имеют особый промыслительный смысл, о чем Гавейн узнает, лишь оказавшись в Замке Угроз. Взаимосвязь событий, очевидцем которых он оказался, с историей грехопадения и искупления рода человеческого здесь совершенно очевидна. «Господин мой, — говорит священник, — добрый отшельник объяснил нам значение этих вещей в согласии с Новым Заветом, с которым большинство людей плохо знакомы, и потому он пожелал нам напомнить его, связав его события с примерами из жизни». Ключевое слово здесь, по-видимому, «напомнить»; это — не буквальные аналогии, и «Перлесво» — это не roman-a-clef, даже несмотря на то, что увлекательная череда таинственных эпизодов так и соблазняет нас отправиться на поиски разгадки многих тайн. Автору удается увлекательно совмещать религиозные и бесхитростно-житейские мотивы: в одной и той же сцене Гавейн узнает, что обнаженная дева, правящая повозкой, в которой лежат головы рыцарей, обложенные золотом, серебром и свинцом, символизирует Фортуну, чье колесо правит миром; Артуру предстает видение колеса Фортуны как раз перед его решающей битвой с Мордредом, описанной в поздних романах; и все это — хорошо знакомая концепция, упоминаемая в сочинениях Боэция[180], языческого философа V–VI вв. Но все это сразу же ассоциируется со щитом с красным крестом на нем; это означает «святой щит с крестом, за который никто, кроме Господа Бога, не дерзал уплачивать цену». Череда светских сцен и религиозных тем прерывается столь же шокирующим образом, завершаясь жутким эпизодом, который в известной мере являет собой параллель св. евхаристии:

«Господин мой, — сказал сэр Гавейн, — я хотел бы спросить вас о том короле, каковой, как я видел, взял своего почившего сына, повелел сварить и приготовить его, а затем дал его в пищу всем людям страны своей». — «Сэр, — отвечал священник, — он отдал свое сердце Спасителю и хотел принести в жертву Господу нашему кровь и плоть своего сына и потому дал его тело в пищу всем своим подданным, желая, чтобы они разделили с ним его веру. И таким образом он сумел очистить страну свою от всех ложных религий, так что их более там не осталось».

Обратите внимание, что здесь нам не предлагается напрашивающейся интерпретации, согласно которой король — это Бог Отец, а мертвый сын, тело коего вкусили его подданные, символизирует Иисуса Христа в Св. Дарах мессы. Это весьма смелая и фантастическая переработка идеи искупления через жертвоприношение со столь же продуктивными результатами. Здесь автор использует практику, обычную для средневековых авторов комментариев на Ветхий Завет, согласно которым события, происшедшие до рождения Иисуса Христа, рассматривались как прообразование и пророчества о новозаветной истории — события будущего как бы отбрасывали свою тень на минувшее. Так, рассматривая поединок Перлесво с Черным Отшельником, можно сказать, что здесь имеется в виду Сошествие Христа во ад, во время которого Христос освобождает души праведников, томящиеся там только потому, что они умерли до Его рождения. По словам одного исследователя,

«это — прообразование этого события, которое, так сказать, еще раз напоминает людям о принесенной Христом вести о надежде, спасении или погибели, но — не изображает и не являет ее… Это — архетипическое освобождение и избавление, проявляющееся с тех пор во всех актах освобождения…».

«Перлесво» более всех прочих романов о Граале представляет собой обращение к активному действию, к осуществлению дела искупления и спасения, начатого Христом путем установления Нового Завета. В конце мы видим, что Артур погрузился в летаргический сон, оказавшись не в силах удержать рыцарей своего двора и будучи призванным к этой высокой цели видением, явленным в часовне бл. Августина. Именно Артуру явилось видение Грааля как потира, и именно он, мирянин, а не священник впервые ввел в употребление в своем королевстве потир, ранее неизвестный в Британии. Таким образом, предполагается, что Новый Завет должен распространяться посредством подвигов рыцарей, и даже — деяний Ланселота, который, будучи закоренелым грешником, недостоин чести видеть Святой Грааль. Для рыцарей же, которые достойны созерцать Грааль, он служит и наградой, и источником нового благочестивого рвения. Когда Артур отправляется в паломничество к Граалю, ему возвещается, что, «когда он возвратится, его вера укрепится вдвое против прежнего».

В то время как в других романах миссия искателей Грааля заключается либо в исцелении Короля-Рыбака, либо в совершении личных духовных подвигов, в данном случае автор вводит темную антитезу замка Грааля, замок Мортель (Погибельный замок), король которого приходится Королю-Рыбаку братом и заклятым врагом. Так появляется конкретный, реально существующий враг, коего необходимо победить; королю Погибельного замка удается захватить замок Грааля, но доблестный Перлесво отвоевывает его, после чего король Погибельного замка совершает самоубийство — самый страшный из всех грехов, нанеся себе смертельную рану мечом и бросившись с бастиона. Дух романа во многом сродни духу Крестовых походов: сила оружия может стать орудием в деле искупления и спасения мира, средством физического уничтожения зла, а также покорения и обращения язычников.

Автор «Поисков Святого Грааля» берет за основу историю Грааля в том виде, как она описана у Робера де Борона, и трансформирует ее в духовную историю — историю одновременно и Грааля, и трех рыцарей, которые достигли цели своих поисков. Поступая так, автор актуализирует одну из основных тем Кретьена: моральное и духовное совершенствование рыцаря. Более того, он вводит нового героя, Галаха-да, потомка не только рода Давида и стражей Грааля, но и Ланселота, рыцаря-мирянина. Новый герой носит имя Ланселота в св. крещении — Галахад. Любопытно, что имя Галахад (Галаад) фигурирует в ветхозаветной книге Песнь Песней (там упоминается «гора. Галаад»)[181], и в одном цистерцианском комментарии к этому месту сказано: «Гора эта — глава Церкви». Таким образом, мы оказывается в мире, в котором захватывающие коллизии и увлекательные приключения ранних романов заменены тщательно подобранными символами религиозного плана. Там, где «Перлесво» излагает типажи и уподобления, «Поиски Святого Грааля» приводят систему символов, носящих куда более непосредственный и систематический характер. Там, где позицию автора «Перлесво» определить довольно трудно, нетрудно доказать, что автору «Поисков» весьма близки жесткие цистерцианские взгляды. Учитывая некоторые обстоятельства, маловероятно, что он был цистерцианским монахом; однако мы знаем, что цистерцианцы со временем отошли от строгих идеалов своего основателя, св. Бернара, и опустились даже до «рифмоплетства». Даже если какой-нибудь религиозный писатель в силу вышесказанного мог переработать роман в символическом ключе, есть все основания утверждать, что этот автор был цистерцианцем или, во всяком случае, писателем, которому была близка идеология ордена. На поверхностном уровне одним из прототипов братства в романе мог послужить сам цистерцианский орден, члены которого носили белые одежды. Поскольку рыцари разыскивали Грааль и наведывались в разные аббатства, те из аббатств, которые действительно принадлежали конкретному ордену, всегда именовались обителями белых монахов.

Еще более важен подчеркнуто цистерцианский элемент в богословском фоне «Поисков». Этьен Джильсон проанализировал идеи, изложенные в романе, и показал, что в терминах, используемых цистерцианскими богословами той эпохи, четко прослеживается важнейшее учение о благодати. В его словах «мы охотно признаем, что «Поиски» — это абстрактный и систематический труд, в том смысле что мы не беремся обещать найти хотя бы десять строк подряд, написанных просто ради удовольствия рассказчика». В нем нет бескорыстных рыцарских приключений, встречающихся в других романах, — приключений, первым из которых можно считать появление Грааля в романе Кретьена. Каждая сцена в «Поисках» являет собой некий символ, а весь роман буквально кишит отшельниками и пустынниками, главная функция которых — объяснить протагонисту и читателю духовное содержание событий, разворачивающихся перед ними.

В романе Кретьена Персеваль эволюционирует от необразованной простоты к некоему уровню самопознания и зрелости в конце повествования. В романе «Поиски Святого Грааля», напротив, любая одиссея носит чисто духовный характер, и хотя Галахад не прогрессирует от первобытной невинности до состояния благодатности, он как бы открывает путь для двух своих соратников, Персеваля и Ворса — двух других ведущих персонажей этой истории. Галахад совершенен с самого начала и обладает духовными качествами, ставящими его выше всех прочих и позволяющими ему руководить другими. Приключения в рамках поисков Грааля несут на себе уже знакомую нам печать идеализации: герой здесь совершенен, он воистину являет собой подобие Иисуса Христа. Однако это не означает, что на его примере нечему поучиться. Джилсон утверждает, что роман «Поиски Святого Грааля» посвящен теме приближения к Богу через посредство чувств (сантиментов), а не рационалистически интеллектуального познания и что все приключения происходят как бы под знаком благодати и ее действия в душе.

Мы уже касались вопроса о концепции Грааля как символа благодати в «Поисках Святого Грааля» и отмечали, что там прямо сказано, что «Святой Грааль… суть благодать Святого Духа».

Цистерцианское учение о благодати создает в романе драматическое напряжение, поскольку, согласно воззрениям Бернара Клервоского, свободная воля может сосуществовать с благодатью. Дело в том, что, хотя Галахаду, Персевалю и Борсу с момента рождения было суждено обрести Грааль и в тексте встречаются знамения и символы, напоминающие нам об этом, каждый из героев действует самостоятельно, согласно свободной воле. Как говорит Борсу другой отшельник, уподобивший человеческое сердце кормилу корабля, «у руля… должен стоять искусный мореход, способный удерживать его и править им… поворачивая, где это необходимо, так же и сердце человеческое. Ибо добрые дела человека происходят от благодати и водительства Духа Святого, а злые — от козней врага».

Таким образом, эти приключения можно рассматривать как череду испытаний, в которых рыцарям Грааля надлежит испытать на себе действие благодати, если они хотят добиться успеха, и проверить, правильно ли поступает данный герой. Это хорошо согласуется с традиционными приключенческими эпизодами рыцарских романов, но подменяет собой моральный выбор, часто являющийся ключевым в светских версиях подобных эпизодов.

Однако было бы явным преувеличением представлять «Поиски Святого Грааля» этаким непрерывным служением. Автор ни в коей мере не настаивает на уникальности своего метода: так, богослов наверняка усмотрел бы действие Святого духа в эпизоде избавления Персеваля от искусительницы. Когда он ложится в постель с некой дамой,

«случилось так, что он увидел меч, каковой слуги положили на землю, обнажив его. Когда он встал, чтобы положить меч на место рядом с ложем, взгляд его упал на красный крест, наложенный поверх рукояти. Увидев его, он как бы пришел в чувство. Он тотчас же перекрестил свое чело, и шатер над его головой тотчас исчез, а он оказался окутан облаком слепящего едкого дыма, и все вокруг заполнил столь омерзительный смрад, что он уж подумал, что оказался в аду».

Точно так же можно говорить и о непосредственном вмешательстве Провидения, когда Бог удерживает Борса от поединка с его собственным братом Лионелем. О том, что Галахад изображен героем, уподобляющимся Христу, мы уже говорили. С другой стороны, мы видим различные степени грехопадения — от отказа Гавейна покаяться в прегрешениях и неистовой озлобленности Лионеля на своего собственного брата до попыток Ланселота избавиться от Гвиневры.

Автор «Поисков» не просто использует рамки романа для изложения своих религиозных воззрений. В основе его взглядов — цистерцианское богословие; к нему странным образом восходят самые слабые и наиболее сильные пассажи книги. Одна крайность — это порой утомительное описание внутреннего смысла рыцарских подвигов, другая — таинственное видение сцен в Саррасе, где был обретен Грааль. Методы автора вполне оригинальны, несмотря на то что они коренятся в давней традиции схоластических комментариев к Библии. Он часто создает образы, которые являют собой многослойное эхо библейских и аллегорических сюжетов. Это многообразие смыслов в существенной мере обогащает повествование. Мы можем читать эту историю как роман, принимая буквальную интерпретацию рыцарских эпизодов, предлагаемую отшельниками, однако мы можем заглянуть глубже, под поверхностный уровень, и обнаружить новые слои трансформации. Как и в «Перлесво», видение Грааля Артуру претерпевает целый ряд изменений (нюансов), которые видоизменяют его, так что события, описанные в «Поисках», вновь оказываются в фокусе внимания, когда начинается их расшифровка, но — лишь для того, чтобы раствориться в новой лавине образов, особенно если приглядеться к ним повнимательнее.

В романе «Перлесво» существо дела заключается в том, что эти нюансы представляют собой материальные формы с духовными обертонами, венцом которых является потир. В «Поисках Святого Грааля» облик Грааля остается постоянным, а составляющие духовного образа претерпевают изменения: его невозможно полностью отождествить с каким-то одним аспектом или атрибутом, и потому пытаться «идентифицировать» его значит превратно понимать его природу. Это уже не вопрос о том, что именно представляет собой Грааль: Чашу Тайной Вечери, евхаристию, символ благодати или Самого Бога; он — это одновременно все они вместе и ни одно по отдельности. Это не попытка уклониться от темы, отгородившись от схоластических построений. Стиль автора «Поисков» реализуется во всей полноте этих многообразных и, однако, конкретных путей, и многослойность ситуаций, смыслов и символических образов, которую можно найти даже в мелких эпизодах, в равной мере относится и к самому стержню и центру содержания повести[182].

Рыцари, отправившиеся на поиски Грааля, разыскивают некий материальный объект. Но когда сэр Гавейн, который при всех своих грехах является инициатором поисков, заявляет, что его цель — увидеть заветную реликвию «воочию», он не желает знать, как конкретно выглядит святыня. «Мы все были настолько ослеплены и очарованы, — говорит он, — что не могли как подобает разглядеть ее; увы, ее истинный вид (vraie semblance) остался скрытым от нас». Таким образом, по сути, рыцари отправляются на поиски скорее некой метафизической сущности, нежели реального материального объекта; мы еще вернемся к этой теме, когда будем в деталях рассматривать «тайны Грааля». Однако материальные объекты, окружающие Грааль, еще более подчеркивают его уникальную, сакральную природу. В их числе — стол, на который помещают святыню и который напоминает стол Ковчега Завета; подсвечник, сопровождающий Грааль в видениях Ланселота и Гавейна, — это священный шестирогий светильник, стоящий на столе. Кроме того, Галахад, став королем Сарраса, приказывает сделать Ковчег, в который предполагается поместить Грааль. Далее, ароматы и благоухания, сопровождающие появление Грааля в Камелоте и прочих местах, являют собой эхо лексики Песни Песней. Образность и язык «Поисков Святого Грааля» глубоко переплетаются с письменной традицией, которая используется не только в искусственном и дидактическом плане, но и как совершенно естественный стиль повествования, без ретардаций (задержек), нередких в светских романах. Это придает «Поискам» дополнительное измерение.

Богословская концепция «Поисков», учитывая особенности повествования и тот факт, что это — плод воображения, не отличается особой определенностью, и, поскольку чрезмерно упрощенный подход к выявлению смысла и символики был бы небезопасен, идентификация конкретной богословской системы представляет немалые трудности. Мы имеем дело с отзвуками, а не конкретными формулировками, и автор использует богословскую концепцию как одно из орудий арсенала своих художественных средств. Мы можем заметить черты особого внимания к идее Святой Троицы, но это — расхожее место для многих сочинений XIII в., и ее отсутствие выглядело бы более странным. В то же время эта идея не сформулирована так жестко, как на первых страницах труда Робера де Борона. Напротив, последняя месса в Саррасе именуется «мессой Всехвальной Матери Божьей», хотя вплоть до этого момента в романе незаметно следов особого почитания Девы Марии.

Заключительное видение Галахада сознательно отнесено к сфере, выходящей за рамки воображения и описания. Природа этого видения восходит к идеям св. Бернара и возможности лицезрения Самого Бога «лицом к лицу», то есть так называемого Божественного видения. В основе его лежит знаменитое высказывание апостола Павла: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу» (1 Кор. 13, 12). Латинское per speculum in aenigmate относится не к ослаблению света и тусклости, как переведено это место в Библии короля Якова[183], а к тайнам и загадкам, aenigmate somniorum (загадочные грезы или видения) латинского текста. В переводе Уильяма Тиндела[184](1534 г.) говорится о «темной линзе». Ясность видения — это не просто вопрос яркости света, а вопрос откровения, явления тайн. Таким образом, слово, определяющее желаемое видение Грааля, — это не «ясно», а «открыто», apertement. Рыцари, удостоившиеся чести видеть Грааль, так и не поняли, что же, собственно, они видели, вплоть до заключительных сцен в замке Корбеник и в Саррасе — до тех пор пока в Корбенике не появился Сам Христос и не объяснил суть Грааля и одно из его символических истолкований — в качестве средоточия ритуала евхаристии[185].

Однако тайна Грааля — это нечто большее, чем таинство Реального Присутствия Христа в Св. Дарах; Галахад чувствует это, и в Саррасе он один удостаивается видения той самой реликвии, которую он искал. Божественное видение представляет собой кульминацию другого средневекового шедевра, трактующего о материях Божественного плана в рамках светского текста — «Божественной комедии» Данте. Согласно богословам, истинного Божественного видения, то есть откровения и лицезрения Лица Божьего, можно удостоиться только в ином, загробном мире. И хотя язык и контекст подразумевают возможность Божественного видения в этом мире, что было излюбленной темой цистерцианских мистиков той эпохи и очень часто разбиралось ими, то, что созерцает Галахад, могло быть ясным для него, но для нас, ничтожных смертных, остается aenigmata, сиречь загадкой и тайной:

«Ибо теперь я видел совершенно открыто то, что язык не в силах описать и сердце не способно постичь. Я зрил начало и исток великой отваги, первопричину доблести и чести; я видел чудо превыше всех прочих чудес».

Галахад описывает это удивительное видение не в манере мистиков, а в стиле рыцарских романов: «отвага» (bardemertz) и «доблесть» (proeces): ведь «Поиски» — это прославление идеального рыцарства, ибо высшего видения удостоились не монахи и даже не короли, а именно рыцари. Создается впечатление, что «Грааль — это реликвия, каковую Сам Христос предназначил для рыцарства, фьеф[186], который Он даровал им [рыцарям]». Мы можем прочесть эту повесть многоразличными путями, но в конце концов это светский роман, а не проповедь или морально-этический трактат. Именно поэтому «Поиски» и являются таким поистине удивительным произведением: при его чтении создается впечатление, что все иерархии духовного мира поставлены на службу светским идеалам.

«Поиски Святого Грааля» встроены в структуру цикла романов, но, как верно почувствовал сэр Томас Мэлори[187], приступив к переводу этого романа, это не противоречит породившей его проблематике, в частности — в том, что касается Ланселота. Рождение Галахада не обошлось без магии; он — незаконнорожденный, и в заключение «Поисков» Ланселот возвращается к своим старым грехам. Это придает «Поискам» сходство с путешествием в совершенно другой мир, и проблема соотношения этого подчеркнуто религиозного и символичного текста с остальными частями цикла еще не стала объектом адекватного анализа. Идейные аспекты «Поисков» отражают тесную связь романа с духовным миром цистерцианцев и его связь со светской аристократией и в то же время совмещают акт созерцания Грааля с моментом, который бесспорно является кульминацией всех произведений Артуровского цикла.

«История Святого Грааля» представляет собой как бы «пролог» к «Поискам»; она почти наверняка написана другим, более поздним автором. В то время как повествование в «Поисках» вполне укладывается в рамки обычного романа, «История» читается скорее как попытка некоего религиозно ориентированного автора, по всей видимости — цистерцианского монаха, использовать светскую форму в своих собственных целях. В некоторой степени она излагает предысторию позднейших приключений, занимающих центральное место в поисках Грааля, в частности, появления корабля Соломона, который увозит героев-избранников в дальние края — в Саррас, замок Грааля, где они оказываются в самом конце странствий; а также колдовские чары и заклинания, снять которые способны только рыцари, достигшие Грааля. Однако ее функция заключается и в том, чтобы стать своего рода Ветхим Заветом для Нового Завета, роль коего выполняют «Поиски» — в том смысле, что ее рассказ предваряет события, описанные в «Поисках», точно так же, как средневековые богословы видели в Ветхом Завете прообраз событий, описанных в Новом Завете. «История Святого Грааля» — это история неких уникальных реликвий. Что касается преобразований, то мы видим в ней Иосифа, раненного в бедро, подобно Королю-Рыбаку. Наскьен подвергается практически такому же искушению со стороны дьявола в женском обличье, как и Персеваль; кроме того, здесь присутствует и духовный вариант истории любви Ланселота и Гвиневры.

Концепция прообразования — это общее место в средневековых богословских сочинениях; однако в романе есть и иные богословские факторы. Большое место уделено вопросу о приснодевстве Марии, и опровергается учение Лукиана[188], языческого философа, отвергавшего возможность девственного рождения. Это подчеркнутое выделение исключительной роли Девы Марии в наставлении Иосифа и ею последователей, когда они пытаются обратить в христианство язычников, вполне может быть обусловлено влиянием цистерцианской идеологии. Главными апологетами культа Девы Марии были Бернар Клервоский и другие писатели его ордена. Видение Иосифа, представшее ему, когда он открыл Ковчег с Граалем[189], также может свидетельствовать об идеологической позиции автора: она весьма близка к мистической и апокалипсической традиции, и высказывалось предположение, что она связана с трудами Иоахима дель Фьоре — цистерцианского визионера конца XII в.[190]. В «Истории» приводится также рассказ о первой евхаристии, совершенной Иосифом Аримафейским, и описание богослужения, включающее такие детали, которые предполагают наличие немалых богословских познаний.

Однако появление «Истории» в некотором смысле многим обязано стереотипам жанра романа. Так, книгу, содержащую рассказ об истории Грааля, приносит и показывает отшельнику ангел. Затем книга почти сразу же исчезает, и отшельник, как заправский рыцарь, отправляется на поиски таинственной книги. Путь ему указывает странное существо — помесь овцы с собакой и лисицей, с длинным львиным хвостом. Приключения отшельника типичны для похождений странствующих рыцарей. Точно так же, когда Иосиф становится первым епископом, текст истории весьма напоминает речь Девы Озера о рыцарстве, произнесенную ею при посвящении Ланселота в рыцари, а также наставления Мерлина, данные им Артуру при короновании.

В «Истории» и «Поисках» условности рыцарских романов трансформируются в нечто столь же странное, как и загадочное существо из приключений отшельника. Нам остается лишь гадать: читаем ли мы творение монаха, наделенного живой мирской фантазией, или же сочинение благочестивого мирянина, стремящегося приспособить свое излюбленное чтение к более высокой цели. Вторая версия, пожалуй, ближе к истине; мистическая традиция, вдохновившая автора на создание заключительных страниц, излагающих кульминацию поисков Грааля, — это плод трудов мирянина, который, как и описание поисков Грааля, весьма далеко отклоняется от официального учения Церкви. Кроме того, цистерцианцы были монашеским орденом, в котором важное место занимали рыцари-миряне; и независимо от того, считаем ли мы автором монаха или мирянина, он, вероятнее всего, принадлежал именно к этой среде — одновременно и рыцарско-мирской, и монашеско-религиозной. Пожалуй, наиболее правильное прочтение «Поисков» — это не вмешательство богословия в литературу, а предельное расширение круга тем истории короля Артура. Видимо, нам уместнее рассматривать «Поиски» как творение рыцаря-энтузиаста, достаточно смелого, чтобы привнести в свое создание духовное измерение, беспрецедентное для любого другого романа той эпохи.

Грааль и его герой

Это осмысление духовного и рыцарского наследия означает, что герой Грааля должен выражать идеалы земного и небесного воинства; ситуация еще более усугубляется вопросом о том, суждено ли ему обрести Грааль. В версии Кретьена Грааль — это один из эпизодов приключений исключительно Персеваля, подобно тому как копье — это прерогатива исключительно Гавейна. Всякие поиски — это своего рода особая задача, исполнить которую по силам только одному конкретному рыцарю. Персевалю не удается исполнить ее с первого раза, ибо он не догадывается задать роковой вопрос во время первого приезда в замок, а Гавейну — потому что он должен оправдаться в обвинении в убийстве своего спутника-рыцаря. В статусе Персеваля как искателя приключений нет ничего особенного; то же самое относится и к герою «Перлесво». Как мы уже говорили ранее в этой главе, идею предопределения первым выдвинул Робер де Борон, создатель богословского романа. Следствием этого явился образ Галахада, героя, предопределенного судьбой, который с самого начала избран обрести Грааль. Это часть его роли как отображения Христа, избранного принести искупление роду человеческому.

Христос в образной системе Средневековья изображался как рыцарь, сражающийся за искупление мира. Рыцарь Грааля является и остается квинтэссенцией рыцаря; он может обрести путь к Граалю благодаря своей рыцарской доблести. Поистине доблесть Галахада в большей мере проявляется в противостоянии соблазнам и искушениям, нежели в реальных поединках. Концепция борьбы за обретение Грааля возвращает нас к «Парцифалк» Вольфрама фон Эшенбаха, где затрагивается идея предопределения, осложненная, можно сказать, наследственными притязаниями Парцифаля на Грааль. Все эти элементы присутствуют и во французских повестях, в которых очень и очень многое объясняется происхождением Галахада от Иосифа Аримафейского. Однако у Вольфрама Парцифаль является не потомком. библейского персонажа, а наследником первого хранителя Грааля, рыцаря, избранного за чистоту своей жизни. Таким образом, мы имеем противоречивые указания на то, каким образом можно обрести Грааль: «всякий, кто призван обрести Грааль, должен добыть славу своим мечом»; «поистине, никто не сможет обрести Грааль, за исключением того, кому волей Неба предназначено найти его»; «по Божьей милости я унаследовал Грааль». Два из этих факторов — главные движущие силы феодального общества: воинская доблесть и наследственный статус; третий — Богоизбранность, которая отличает рыцарей Грааля от всех прочих героев романов.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ТАЙНЫ ГРААЛЯ

Робер де Борон в своем романе говорит о «тайнах Грааля», и это навело многих современных исследователей на мысль о том, что в старину существовал некий утраченный источник или тайное предание, связанное с Граалем. Упоминания о нем можно проследить вплоть до самого начала возникновения истории о Граале, но если проанализировать сохранившиеся свидетельства более внимательно, то эти ссылки на древние книги и тайны окажутся совсем не тем, чем они представляются на первый взгляд. Даже в «Повести о Граале» Кретьен дважды упоминает о некой книге, полученной им, и в первый раз, в прологе своей повести, он вполне определенно называет свой источник «Сие — история и повесть о Граале, рассказ о коем в книге он обрел»[191]. Второе упоминание фигурирует в описании таинственного вестника, который явился, чтобы упрекнуть Персеваля за то, что тот не осмелился задать вопрос о Граале. Здесь Кретьен ссылается на источник, к авторитету которого апеллирует: если «правдивы словеса старинной книги» (devise). В других местах он использует оборот: «как гласит история (estoire)». Слово estoire часто использовалось историками, пишущими по-французски, и помимо своего первоначального смысла, означающего «повесть» или «повествование», приобрело более конкретное значение — «повесть об истинных событиях», и в этом значении оно употребляется в разного рода исторических сочинениях. Так, слово estoire присутствует в конце описания рыцаря, которого победил Персеваль и которого сам Кретьен называет «прекраснейшим рыцарем на свете». Встречается оно и в описании замка Грааля, в том месте, где в залу вносят стол из резной кости, и там, где Персеваль признается, что утратил память, и там, где описывается приезд сэра Гавейна в прекрасный замок[192]. Во всех этих случаях обращение к источнику имеет место в ситуации, когда происходит нечто особенное и невероятное. Термин estoire — фиктивный прием, используемый с целью преодолеть наше недоверие путем обращения к более авторитетным источникам.

Писатели XII в. особенно остро чувствовали ответственность за сочинение историй, на которые они не имели «права». Так, философ Аделяр Батский сетовал, что, если ему хотелось сказать что-то новое, свое, он был «вынужден в угоду господствующему консерватизму века сего скрывать это под псевдонимом и приписывать автору, считающемуся непререкаемым авторитетом». Если мы обратимся к другим романам Кретьена, мы в каждом подобном случае найдем заявление, что нижеследующий текст заимствован из некоего письменного источника. Правда, в «Ланселоте» возникают сомнения относительно того, книга ли это: дело в том, что Кретьен заявляет, что сюжет и его надлежащая трактовка принадлежат графине Марии Шампанской. В «Клижесе», бесспорном плоде его собственного воображения, ибо и персонажи, и коллизии этой поэмы неизвестны по другим источникам, он весьма вольно обращается с идеей об авторитетном источнике: его повесть заимствована из книги, хранящейся в библиотеке церкви Сен-Пьер в Бьювэ.

Мы не в состоянии достоверно установить источники ни одной из книг Кретьена[193], и то, как он поступает с сюжетами и излагает их в своих повестях, стремясь то возбудить любопытство, то преодолеть недоверие, позволяет утверждать, что все это — литературный прием. Все эти книги, именуемые повестями-историями, — плод богатого творческого воображения Кретьена. Да, конечно, в старину могли существовать записанные истории, вдохновившие его на создание собственных творений и подсказавшие некоторые детали, тогда как другими он обязан собственной начитанности и эрудиции, но ни в одной из этих не было ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало один из его романов. Нет никаких конкретных данных и относительно возникновения Грааля, но мне лично кажется, что идея о существовании некой древней книги Грааля — это химера, псевдоисточник, придуманный автором. Однако плоду фантазии Кретьена было суждено поистине невероятное будущее.

Мы уже подробно разбирали вопрос о том, что романы о Граале при всем своем многообразии и неоднозначности носят ортодоксальный характер и не имеют ничего общего с эзотерической или еретической традицией. Однако существует одна проблема, которую необходимо учитывать при принятии такой трактовки: это постоянные упоминания о «тайнах Грааля». У Кретьена «тайн Грааля», собственно говоря, нет, за исключением воображаемой книги. Но поскольку его роман остался неоконченным, узнать, что же это за «тайна», судьба предоставила Персевалю, равно как и задать роковой вопрос. Если присмотреться повнимательнее, можно заметить, что эта информация тоже восходит к Кретьену: Персеваль сперва узнает от своей кузины, в чем должен заключаться этот вопрос, а затем уже у своего дядюшки-отшельника выпытывает, каким должен быть ответ. Таким образом, тайны Грааля полностью раскрываются, и Персевалю остается лишь вновь отыскать замок Грааля и выполнить предначертанную ему задачу. Ближе всего к сути тайны мы приближаемся в сцене, когда отшельник рассказывает Персевалю о Граале. Ряд комментаторов объясняют это место так: отшельник наставляет Персеваля, как творить молитву, в которой упоминаются имена Господа Бога и которую нельзя произносить, за исключением случаев крайней опасности. Но это — отнюдь не центральная тема, и Грааль Кретьена — это далеко не тайна.

Идея о тайнах Грааля впервые появляется в «Первом продолжении», в эпизоде, когда Гавейн ночью подъезжает к замку Грааля, где его настигает ужасная буря. В расширенной версии этой части сказано, что ночные чудеса столь грандиозны, «что о них нельзя поведать никому; тот же, кто дерзнет сделать это, будет жестоко наказан, ибо они принадлежат к числу таинств Грааля, и тех, кто осмелится сказать о них более, чем дозволено, ждет кара за безмерную гордыню». Несколько позже Гавейну возвещается, что он может спросить о копье, но Король-Рыбак заявляет, что теперь он не может открыть ему ничего, потому что Гавейн не сумел починить сломанный меч: «все прочее суть тайна, которую я вам открыть не смею». Так Грааль становится тайной: не для читателя, которому уже известно о нем от дядюшки Персеваля, а для Гавейна, поскольку он недостоин узнать ее. То же самое правило секретности и тайны применяется во «Втором продолжении» в отношении Персеваля, когда он разыскивает замок Грааля и видит в лесу волшебное дерево, осиянное дивным светом. Дева на белом муле объясняет ему, что этот свет — огни спутников Короля-Рыбака, несущих Грааль. Он упрашивает деву рассказать ему об этом поподробнее, но та отказывается, говоря: «сие — весьма таинственная вещь». Никто не вправе говорить о нем, Граале, за исключением священника святого ордена или мужа, ведущего святую жизнь. Только таким людям позволено говорить о Граале и возвещать о чудесах, «о коих ни одна душа не может слышать без трепета и дрожи, не изменившись в лице и не побледнев от страха».

Ближе к концу «Второго продолжения» в четырех из десяти сохранившихся его манускриптов говорится о «драгоценном Граале, о коем никто из людей да не дерзнет говорить, даже если ему посулят за то все сокровища мира». Мысль о том, что тайны Грааля могут быть открыты лишь тому рыцарю, который сумеет соединить сломанный меч, вновь напоминает о себе в начале «Продолжения» Жербера де Монтрейля, когда Персевалю возвещается, что если он сумеет соединить сломанный меч безукоризненно — ибо на лезвии еще осталась выбоина, — «тогда воистину вы можете быть уверены, что вам будут открыты все тайны и Божественные таинства». Наконец, пролог «Разъяснение», представляющий собой упражнение в искусстве затемнять смысл, делает акцент на тайне: «Сей [роман] рассказывает о Граале, тайн коего никто не должен произносить и раскрывать, ибо, если поведать обо всем в полной мере, это принесет беду многим людям, которые без того ничуть не пострадали бы. Мудрецы обходят его [Грааль] стороной и продвигаются дальше, ибо магистр Блез не солгал, говоря, что сей секрет не следует открывать никому». И все же в контексте поэмы-повести Кретьена, с которой неразрывно связаны и «Продолжения», и пролог «Разъяснение», никаких тайн Грааля, по сути, нет, за исключением тех, что получают разъяснение в рамках сюжета и сводятся к тому, что главные персонажи сами не сознают смысла своих приключений.

Робер де Борон, напротив, настаивает, что Грааль окружен некой тайной, что порождает многочисленные попытки определить и понять — что же это за тайна и с чем она может быть связана. Важнейший пассаж в этом отношении следует сразу же после того, как Иисус является Иосифу Аримафейскому в темнице и дает ему наставления о том, как подобает совершать мессу, объясняя ее символику. В заключение речи Христа Робер прямо обращается к своей аудитории, стремясь уверить ее, что его рассказ восходит к надежному источнику и делает это до того, как Христос передает Иосифу Грааль. Он говорит:

«Я не смею поведать сию историю, не могу, даже если б хотел, ибо нет у меня той великой книги, в коей записаны все эти истории, продиктованные и возвещенные высокими иерархами. В ней записаны великие тайны, называемые Граалем».

Главное, на что здесь надо обратить внимание, — это контекст. Христос раскрывает Иосифу смысл главного таинства Церкви — мессы. Молитва при освящении евхаристии в раннем Средневековье именовалась «secreta» («секрета», церковнославянский аналог — тайносовершительная молитва)[194]. Более всего тайн заключает в себе месса, в частности — символическая интерпретация священных сосудов, используемых при этом. Это соответствует писаниям Амалария из Меца и восходящим к нему текстам. Можно утверждать, что «великая книга», о которой упоминает Робер, — это один из таких текстов, например, «Жемчужина души» Гонория. «Тайны» Робера, а также утверждения Кретьена, что он будто бы использовал некий тайный текст, и, наконец, «История о Святом Граале», в которой говорится, что таинственная книга якобы была написана Самим Христом, — это не более чем средства придать истории большую достоверность и уверить читателя в истинности того, о чем ему рассказывается.

Подобное прочтение подтверждается ссылками на этот эпизод, фигурирующими в «Романе об истории Грааля» и прозаических версиях. Ближе к концу поэмы Иосиф назначает Брона, Богатого Рыбака, своим преемником. Ему является ангел и повелевает открыть Брону «святые словеса, сладостные и драгоценные, благодатные и преисполненные благочестия, истинный смысл коих и надлежит назвать тайнами Грааля». Иосиф так и поступил, а также записал эти слова. Затем он «весьма прикровенно» продемонстрировал эти тайны Брону.

Тот факт, что Иосиф именно «продемонстрировал» тайны, означает, что самое ядро таинства представляло собой некий ритуал или священнодействие. Это подтверждает, что Робер имел в виду именно мессу. Что касается «святых словес», то они — те же самые, которые Робер уже упоминал в своем описании «великой и благородной книги»: никакого более глубокого уровня смысла здесь нет. Прозаическая версия поддерживает эту точку зрения, переходя от «тайн» к «освящению». В двух вариантах «secre» (тайный) превращается в «sacre» (святой), и в «Персевале в прозе» Брон открывает Персевалю «святые словеса», кои поведал ему сам Иосиф. Правда, в другом манускрипте «Персеваля в прозе» «святые словеса» вновь становятся «тайными»[195], но эти два определения носят взаимозаменяемый характер. В романе «Перлесво» идея о тайнах Грааля появляется вновь, в эпизоде, когда Артур отправляется в паломничество к Граалю. Грааль появляется при освящении гостии во время мессы в пяти ипостасях, «но их не подобает называть, ибо тайны таинства нельзя возвещать никому, кроме того, кому Бог даровал Свою милость».

В романе «Ланселот-Грааль» мы находим сочетание обоих этих аспектов тайн Грааля. В «Ланселоте» в сценах, в которых фигурирует Грааль, познанием сути Грааля не обладают ни рыцари, ни Ланселот и Гавейн, ибо они недостойны, ни Борс, ибо он еще не начал поиски святыни. Читатель между тем знает, что Грааль — это Чаша Тайной Вечери, задолго до того, как Христос открывает это избранным рыцарям, собравшимся в замке Корбеник в конце истории. Однако пожилой муж, видом напоминающий святого и призывающий Артура отравиться на поиски святыни в начале романа «Поиски Святого Грааля», переносит ожидания читателей в иную плоскость:

«Ибо это не поиски земных вещей, но взыскание Тайн и сокровенных услад Господа нашего, и Божественных тайн, каковые Всевышний Владыка откроет блаженному рыцарю, коего Сам Он избрал Своим служителем из всех чинов и разрядов рыцарства, ибо он — тот, кому Вседержитель явит чудеса Святого Грааля, о которых язык человеческий молвить не смел и сердце мечтать не дерзало».

Чудеса чудесами, но собственно тайны Грааля, упомянутые у Робера де Борона, исчезают бесследно, как только мы обратимся к началу «Истории Святого Грааля», к сцене, в которой Христос раскрывает Иосифу таинства мессы накануне его освобождения из темницы. Совсем другой рассказ об установлении таинства мессы приводится в сцене после того, как сын Иосифа, Иосиф Младший, посвящается во епископа и становится первым епископом христианской церкви. Это возвращает нас к тем чудесам евхаристии, о которых мы уже говорили; этот рассказ восходит к историям о превращении гостии в реальные кровь и тело, а затем — в маленького ребенка, что являет собой драматический визуальный образ богословской концепции пресуществления. И здесь опять-таки нет тайн; по сути, все обстоит как раз наоборот, ибо Св. Дары надлежит почитать и показывать, «чтобы все люди Мои ясно видели их». В этом самом несветском и клерикальном из всех романов о Граале нас не должно удивлять, когда мы обнаружим в нем отзвук идей, занимавших центральное место в дебатах о совершении мессы и смысле и символике ее главного таинства.

Если это — некое сокровенное предание, то оно, надо признать, скрыто не слишком глубоко. Автор «Истории о Святом Граале» просто-напросто возвращается к тем богословским источникам, которые Робер де Борон использовал в своем рассказе об установлении таинства мессы, и использует их совсем иначе. Другими словами, автор «Истории о Святом Граале» вспоминает предание, из которого Робер де Борон черпал свое вдохновение, и возвращается к нему в поисках нового подхода к той же теме. Подобным же образом автор «Книги об Артуре» обращается к Евангелию от Никодима, еще одному источнику, которым пользовался Робер, за дополнительными деталями истории Иосифа Аримафейского.

Неожиданное сочетание этих двух книг — апокрифического Евангелия и произведения, возводящего от него свои аллегории, — и составляет творение Робера де Борона о «тайнах Грааля». Писатели, заимствовавшие эту историю и излагавшие ее на свой лад, прекрасно знали о происхождении этой книги. Реальные и мнимые «тайны» Грааля — это сокровенные смыслы таинства мессы, которые Христос поведал Иосифу и которые связаны с символической интерпретацией содержания таинства. В этих произведениях, вполне ортодоксальных по своим богословским концепциям, главное таинство Церкви, вызывавшее в ту эпоху жаркие дискуссии и горячий интерес как клириков, так и мирян, оказывается в фокусе внимания рыцарского мира, и мирской по своей сути орден рыцарства становится реальным средством достижения высшего уровня религиозно-мистического опыта, заключенного в рамках этого таинства. Не вполне ортодоксальным в этой истории является то, как соотносятся друг с другом эти уровни и миры. Но не надо забывать, что это — романы, то есть плоды воображения, от которых вполне естественно ожидать выхода за границы простого пересказа изложения собственной истории, предлагаемого Церковью. Явный акцент на примате Иосифа Аримафейского в деле проповеди евангельского учения и на личности Иосифа Младшего как первого епископа может свидетельствовать об атмосфере и окружении, которые малопривлекательны для притязаний Рима на роль первоверховного авторитета в христианском мире, но это уже вопрос церковно-экклесиологической политики, а не ереси и ортодоксии с точки зрения веры[196].

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГРААЛЬ ЗА РАМКАМИ РОМАНОВ

Начиная с XIII в. романы об Артуре пользовались огромной популярностью среди образованных мирян. Мы знаем, что многие аристократические фамилии владели поистине драгоценными манускриптами этих произведений, и благодаря этому все перипетии вокруг Грааля были хорошо известны. Романы в один голос определяли Грааль как Чашу или Блюдо Тайной Вечери, и, таким образом, он ассоциировался с реликвиями Распятия. В Средние века существовало как минимум три реликвии, претендовавшие на роль Чаши, использовавшейся Христом во время Тайной Вечери[197]. Самые ранние упоминания об этих реликвиях фигурируют в рассказе Аркульфа, паломника, который еще в VII в. совершил длительное путешествие с Британских островов в Палестину и оставил подробное описание виденного им в Святой земле. По его словам,

«между Голгофской базиликой[198] и Мартириумом находится часовня, в коей пребывает чаша Господа нашего, каковую он Сам благословил Своей рукой и подал ее апостолам, разделив с ними трапезу Вечером накануне того самого дня, в который Он принял страдание. Чаша та серебряная, мерой в галльскую пинту, и имеет две ручки по обеим сторонам… После Своего Воскресения Господь пил из той самой чаши, ужиная вместе с апостолами. Святой Аркульф видел ее и сквозь отверстие в ажурной крышке реликвария, в коем она хранится, прикоснулся к оной своею рукой, которую затем поцеловал. Все люди того града [Иерусалима] относились к оной чаше с величайшим почтением. Кроме чаши, Аркульф видел также копье воина, коим тот пронзил под ребро тело Господа, когда Он висел на Кресте. Копье то хранится в портике базилики Константина…»

Это свидетельство — единственное упоминание о пребывании Чаши на Святой земле и единственный источник, в коем она названа серебряным сосудом. После VII в. о ней долгое время ничего не было слышно; упоминание о существовании копии реликвии в Византии относится к концу XIII в. Это упоминание фигурирует в «Младшем Титуреле» Альбрехта[199], где сказано:

«Вторая драгоценная чаша, благородная и изысканная по виду, была сделана в точности как первая. В святости она не имела ни малейшего порока. Жители Константинополя проверили и опробовали ее и, [найдя], что она богаче и лучше украшена, признали ее истинным граалем».

Эта Чаша (блюдо) Тайной Вечери, по преданию, была похищена из церкви Буколенон во время Четвертого Крестового похода. В 1204 г. Гарнье де Тренель послал ее из Византии в Труа епископу Труа. Судя по документам, реликвия находилась там вплоть до 1610 г., а впоследствии, в годы Великой Французской революции, исчезла.

Две чаши, претендующие на роль Чаши Тайной Вечери, сохранились до наших дней. Одна из них находится в Генуе, в Италии, в городском кафедральном соборе, а другая — в Валенсии, в Испании, также в кафедральном соборе. Чаша, хранящаяся в Генуе, известна как il sacro cattno, то есть святой сосуд или чаша, который по традиции вырезали из изумруда[200]. На самом же деле реликвия представляет собой шестигранную чашу из зеленого египетского стекла, ее размер в поперечнике составляет около 18 дюймов (примерно 50 см). Она была доставлена в Париж после захвата Италии Наполеоном и разбилась при возвращении ее в Геную после окончательного разгрома узурпатора. На расколах видно, что это именно стекло, а не изумруд. Происхождение реликвии остается не вполне ясным; по свидетельству Уильяма Тирского, датируемому 1170 г., святая чаша является трофеем Первого Крестового похода и была найдена в одной мечети в Кесарии в 1101 г.:

«В той же самой часовне была найдена ваза превосходного зеленого цвета, сделанная в виде чаши. Генуэзцы, полагавшие, что она сделана из изумруда, выложили за нее огромную сумму денег и получили благодаря этому прекрасное украшение для своей церкви. Они до сих пор показывают эту чашу как одно из чудес знатным гостям, приезжающим в их город, и убеждают их, что она воистину сделана из изумруда, ибо о том говорит ее зеленый цвет».

Другая история, изложенная в старинной испанской хронике, утверждает, что чаша эта была найдена в Альмерии, что на юге Испании, когда король Альфонсо VII при активной помощи генуэзцев в 1147 г. отбил этот город у мавров, и что среди трофеев находилась …ип uaso de piedra esmeralda que era tamanno сото una escudiella, то есть «резная ваза из изумруда, сделанная в виде большой чаши». Генуэзцы заявили, что это — единственная вещь из всей добычи, которую они хотели бы получить, и что она будет достаточной платой за помощь испанцам. Отождествил sacro catino с Граалем скорее всего Джакопо да Вараджине[201] (автор известной «Золотой легенды») в своей генуэзской хронике, написанной им в конце XIII в. Он описывает реликвию, говоря, что Иисус с учениками на Тайной Вечере ели с золотого блюда и пили из изумрудной чаши. Согласно некоторым старинным английским источникам, Никодим воспользовался неким изумрудным сосудом, в который он собрал кровь Христа при снятии со Креста; там же сказано, что «сосуд сей вышепоименованные англичане в своих книгах называют «Санграаль».

Возможность поставить знак равенства между sacro catino и Граалем основана на голословном утверждении, что это — блюдо, использовавшееся во время Тайной Вечери. Если реальное «опознание» действительно проводилось, это могло быть сделано не ранее времени Робера де Борона; весьма маловероятно, что оно могло иметь место значительно позже середины XIII в., когда, как мы уже знаем, Грааль повсеместно стали именовать Чашей или потиром. Эта sacro catino, по всей вероятности, считалась драгоценной реликвией более из-за громадной ценности самого материала, представлявшего собой, как считалось, огромную глыбу изумруда. Не сохранилось никаких свидетельств существования какого-либо местного культа, связанного с реликвией, имеющей столь уникальную историю, как блюдо Тайной Вечери.

Куда более широким общественным почитанием был окружен santo caliz, хранящийся в кафедральном соборе в Валенсии. Он, по всей видимости, представляет собой подлинный артефакт греко-римского периода, происходящий откуда-то с Ближнего Востока, хотя сегодня чрезвычайно трудно точно установить время создания этой простой резной агатовой чаши, которую-представляет собой santo caliz. Оправа восходит к эпохе Средневековья. Опора представляет собой перевернутую чашу меньшего размера из халцедона, сделанную, вероятно, в XII–XIV вв.; впрочем, датировка и здесь представляет огромные трудности. На чаше сохранилась арабская надпись, точный смысл которой вызывает споры. Оправа выполнена в стиле испанского ювелирного искусства XIV в.

Проследить историю валенсийского потира крайне трудно. Он явно происходит из некоего монастыря в Каталонии, в Сан-Хуан де ла Пенья. Однако ссылка на то, что потир якобы находился в нем в 1134 г., — это практически наверняка позднейшая вставка, ибо документ от 1135 г., в котором упоминается некий потир, который городок Сан-Хуан де ла Пенья обменял на жалованную грамоту короля, просто-напросто представляет собой обыкновенный контракт о сделке того периода, в котором не обязательно упоминается именно валенсийский потир. Самое раннее сохранившееся упоминание о santo caliz относится к 1399 г., когда реликвия была передана монастырем Сан-Хуан де ла Пенья королю Мартину I Арагонскому в обмен на золотую чашу. В конце того же зека возникла благочестивая легенда о валенсийском потире, согласно которой реликвию привез в Рим не кто иной, как сам апостол Петр. Около 256[202] г. папа римский Сикст II[203] передал ее св. Лаврентию[204], который увез ее в свой родной город Уэска. В легенде — ни слова об Иосифе Аримафейском, никаких ассоциаций со Святой Кровью; это совершенно иная традиция. Во всех этих документах потир именуется просто caliz, хотя в испаноязычных и каталаноязычных регионах чаще встречается слово grial.

Сохранились косвенные свидетельства, что короли Арагона проявляли особый интерес к потиру Тайной Вечери. Так, Хайме II Арагонский в письме к султану Египта, датированном 1322 г., просит последнего прислать ему потир, которым пользовался Христос во время Тайной Вечери и который находился в числе сокровищ, коими владел султан. Однако из этой затеи ничего не вышло. Сохранился другой документ, свидетельствующий, что век спустя король Альфонсо V Арагонский прямо отождествлял валенсийский потир с Граалем. На рисунке Писанелло изображен рыцарский шлем, созданный специально для Альфонсо. Шлем имел изящный гребень, изображающий Погибельное Сиденье — то самое, на котором сидел сэр Галахад в начале поисков Грааля. Есть данные, что такое же изображение украшало и его панцирь. И когда он в 1437 г. решил внести этот потир в кафедральный собор в Валенсии в качестве уплаты части своих непомерных военных расходов, клирики собора включили реликвию в опись, охарактеризовав ее так; «потир, в котором Господь Иисус освятил вино в кровь на Вечере в [Великий] четверг».

Таким образом, вопреки описанию Робера де Борона, назвавшего Чашу Грааля в числе важнейших реликвий, связанных с Распятием, и вопреки появлению именно в тот период в Западной христианской церкви множества аналогичных святынь — Крови Господней, Тернового венца, Святого копья — не сохранилось никаких сведений о том, что кто-либо в начале XIII в. владел Чашей Грааля. Спустя некоторое время, уже в начале XIV в., короли Арагона заявили, что являются обладателями потира Тайной Вечери, не называя при этом ее Граалем. И лишь в XV в. появились глухие свидетельства того, что король хотел бы отождествить валенсийский потир с Граалем.

Если владельцы блюда или Чаши Тайной Вечери не горели желанием отождествить свою реликвию с Граалем, они всего лишь следовали официальной линии Церкви в отношении историй о Граале, сводившейся к игнорированию и замалчиванию их. И все же в двух случаях видные иерархи Церкви показали, что им знакомы романы о Граале или, по крайней мере, повести весьма близкой тематики.

В свете возможных ассоциаций, проведенных Альфонсо V между валенсийским потиром и Граалем, надо отметить весьма любопытное совпадение, а возможно, и нечто большее: единственный текст священного плана, в котором упоминается Грааль, — это каталанская Libre de Gamaliel («Книга Гамалиила»), написанная патером Паскуалем, епископом Хаэна, который в 1300 г. принял мученическую смерть от мусульман прямо во время вознесения молитв при совершении мессы. В «Книге Гамалиила» связь Грааля с Евангелием Никодима приводит к смещению акцентов и преодолению границ между светскими романами и священными текстами. Так обстояло дело в раннем апокрифическом Евангелии Гамалиила, повествование в котором ведется от первого лица, соотносится с историями о Пилате (самая ранняя из них датируется началом V в.), от которых сохранились только фрагменты. Источником Паскуаля был один из вариантов Евангелия от Никодима, написанный на окситанском — языке южной Франции. Его анонимный автор создал новое апокрифическое предание, приписываемое Никодиму, Иосифу Аримафейскому и Гамалиилу. Последний из них — учитель св. апостола Павла. Этот текст включает в себя версию истории Лонгина-сотника, в которой Лонгин предстает слепым и кровь Господа, стекающая по его копью, приносит ему исцеление. Однако Паскуаль в этой связи замечает;

«Тогда Иосиф Аримафейский взял gresal, в который он собрал кровь Иисуса Христа, а также захватил копье [коим воспользовался Лонгин], и они все возвратились в город, за исключением родственников матери Иисуса Христа и иных, находившихся при ней: св. Иоанна Евангелиста и Иосифа Аримафейского».

Это единственный случай употребления слова gresal автором, принадлежащим к церковным кругам. Еще один автор, известный богослов Роберт Гросстет[205], также был знаком с вариантом Евангелия Никодима, в котором Иосиф Аримафейский играет примерно ту же роль, что и в романе Робера де Борона. Когда Генрих III в 1247 г. приобрел в Иерусалиме реликвию Святой Крови для Вестминстерского аббатства, Роберт Гросстет написал специальный трактат, посвященный прославлению и возвеличиванию святыни. В нем он подробно описывал, как Иосиф омыл тело Христа после снятия Его со Креста. Смешанную с кровью воду, которой он омыл тело, Иосиф сохранил в «самом чистейшем сосуде. Чистую же кровь, истекшую из ран в руках и ногах Господа, он с великим почтением и честью поместил в ином благородном сосуде… как сокровище, не имеющее цены, каковое он хранил для себя и своих потомков». Это перекликается с описанием у Робера де Борона, однако само слово Грааль здесь не названо.

Другие писатели, по всей видимости — не принадлежавшие к церковным кругам, также сознавали связь между Евангелием Никодима и романами. Свидетельство тому — французская версия так называемой «Livre d’Artus» («Книги об Артуре»), представляющей собой часть более обширного варианта романа «Ланселот-Грааль». Совсем иного подхода придерживался Якоб Ван Мерлант, который в 1260–1265 гг. перевел произведение Робера де Борона на голландский. Вместо того чтобы рассматривать Евангелие Никодима как расширенный вариант текста романов, он использовал его для корректировки того, что он считал ошибками и отклонениями в оригинале, с которым он работал. Поскольку он имел дело с французским текстом, он снабдил его критическими замечаниями относительно подлинности той повести, которую он сам же рассказывал, и потому свел историю о Пилате, давшем чашу Иосифу, и о том, как последний собрал в нее кровь Христову, к двум коротким фрагментам.

Спустя два десятилетия он написал совсем другой труд — историю, основанную на латинской энциклопедии Винсента де Бьювэ, которая, как и оригинал, носила название «Зеркало истории» (Spiegel Historiael). Возникает ощущение, что Грааль волновал его, ибо хотя в произведении Винсента ему не нашлось места, тем не менее автор трижды делает критические замечания о романах о Граале. Так, в прологе он заявляет:

«Всякий, кому не доставляют удовольствия бредни о Граале, выдумки о Персевале и множество других выдуманных историй, должен предпочесть им это Spiegel Historiael… ибо здесь он найдет истинную правду и множество чудес, мудрости и превосходных наставлений…»

Он противопоставляет пустым развлечениям, которые приносят романы, свой серьезный труд — изложение реальной истории — по большей части той же аудитории. Но при этом весьма странно выбирать в качестве примера Грааль, отсутствующий в основном тексте «Зеркала», и приписывать только достаточно раннему выявлению им различий между романом и религиозным текстом. Он добавляет другое замечание, рассказывая об участии Иосифа Аримафейского в Распятии и снятии со Креста:

«Об Иосифе Аримафейском лжецы Грааля сочинили свои бессмысленные истории, каковые я почитаю полным ничтожеством».

Мерлант — это историк, которому довелось избрать для своего первого труда предмет, для описания коего он абсолютно не подходил по складу характера и сожалел о своей причастности к заведомому вымыслу. За его нападками на Грааль стояла не некая идеологическая программа, а всего лишь чистые и не испорченные тенденциозностью воззрения на историческую истину. Но даже в этом случае Мерлант, вообще говоря, был далеко не одинок в своей враждебности к Граалю. Церковь с глубоким подозрением относилась к миру романов; нападки священнослужителей на всякие фантазии и басни давно стали расхожим местом. И тем не менее Мерлант — единственный автор, который отважился прямо критиковать романы о Граале. В официальных церковных кругах царило глубокое презрительное молчание. Граалю было суждено оставаться вне круга интересов Церкви и быть объектом воспевания для поэтов, которые создали его, и восторженных читателей их творений.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

«СУЩЕСТВУЕТ НЕКАЯ ВЕЩЬ,

КОТОРАЯ ЗОВЕТСЯ ГРААЛЬ»

В нашем анализе концепции и богословских постулатов, окружающих Грааль, мало уделено внимания еще одному имени — это Вольфрам фон Эшенбах. Его воззрения настолько радикально отличаются от всех прочих, что трудно найти хотя бы одну общую позицию, а проблемы, которые затрагивает его поэма, настолько трудноразрешимы, что единственный возможный подход здесь — оставить его в относительной изоляции.

Определение Грааля у Вольфрама

Приводимое у Вольфрама описание процессии Грааля, которую видит Парцифаль во время своего первого приезда в замок Мунсальвеш, является наиболее сложным и обстоятельным среди всех прочих версий этой истории. Кретьен создал простой, живой и вместе загадочный образ, который сам собой навсегда запечатлелся в воображении молодого Персеваля. Вольфрам же предлагает нам пышное церемониальное действо: процессия не просто шествует через зал замка Короля-Рыбака, но использует этот зал как своего рода сцену для развернутого хореографического действа, описанного автором в своем обычном пышном стиле. Если же убрать слои колоритной образности Вольфрама и приглядеться повнимательнее к персонажам и аксессуарам процессии, перед нами возникают следующие персонажи:

кровоточащее копье, которое несет паж, вбегающий в зал и выбегающий из него; он предваряет процессию Грааля и не является ее частью;

две девы, несущие лампады;

две дамы, несущие козлы для столиков из слоновой кости; две дамы, несущие свечи;

две дамы, несущие столешницу, которая сделана из резного гиацинта тонкой работы и кладется на козлы из слоновой кости;

две дамы с серебряными ножами; четыре дамы с факелами; шесть дам с бальзамовыми факелами; принцесса с Граалем.

Вольфрам собрал целую свиту из двадцати пяти человек, которые преподносят Грааль Королю-Рыбаку; завершает первую часть сцены эпизод, когда принцесса, окруженная прислужницами, устанавливает Грааль на столик. Прислуживающие или, лучше сказать, сослужащие ей чинно стоят по двенадцать по обеим сторонам от принцессы, тогда как рыцари сидят за столом, и им прислуживают дворецкие и пажи. Во второй части сцены Грааль дарует вволю всевозможных яств и питий для всей собравшейся компании. Когда же пиршество завершается, служители Грааля являются вновь, и процессия проходит в обратном порядке, унося с собой Грааль и сопутствующие ему реликвии. Вольфрам приводит описание процессии только один раз; после того как Парцифаль возвращается в замок, чтобы задать спасительный вопрос, Грааль приносят вновь, и вся церемония повторяется сначала. Однако теперь в центре описания процессии — образ Репанс де Шой, носительницы Грааля, в которую влюблен Фейрефиз, единокровный брат Парцифаля, и остальная часть ритуала более не упоминается.

На поверхностном уровне — если более конкретно, на поверхности сверкающей мишуры словесных украшательств — надо отметить, что сцена, в которой Грааль впервые появляется у Вольфрама, очень существенно отличается от сцены, созданной Кретьеном. Но если приглядеться более внимательно, она узнаваема, особенно если вспомнить описание пира Грааля в «Первом продолжении», которое присутствует во многих старинных манускриптах «Повести о Граале». Эти два пассажа, по сути, содержат весь основной материал, использованный в версии Вольфрама; единственным — за исключением числа участников процессии — существенным отличием является наличие загадочных серебряных ножей, о которых Вольфрам больше не упоминает. Яркие лампады, Копье и сам Грааль явно восходят к процессии из оригинальной повести Кретьена. Что касается второй части сцены, то она соответствует посещению Гавейном замка Грааля в расширенной версии «Первого продолжения», где изложены весьма сходные подробности того, как Грааль напитал и употчевал всю собравшуюся компанию. Таким образом, два романа, «Парцифаль» и «Первое продолжение «Повести о Граале», бесспорно, повествуют об одних и тех же событиях.

А как же сам Грааль? Ни Кретьен, ни анонимный автор «Первого продолжения», по сути, никак не описывают его. Аудитория Кретьена и без того знает (если, разумеется, нас не ввели в заблуждение), что Грааль — это своего рода блюдо и что его сущность выражена в самом его названии; поэтому никаких дальнейших описаний не требуется. Вольфрам поначалу также не дает описаний Грааля. При первом появлении он описывает его в великолепных образах, но мы, однако, так и не узнаем, что же это может быть.

«На зеленой парче она несла все совершенство рая: и корни, ветви. Это была вещь, каковая зовется Грааль, превосходящая всякое земное совершенство».

Эта скрытность представляется еще более поразительной, если вспомнить, что вся остальная сцена описана с величайшей точностью и обстоятельностью. И лишь впоследствии, когда Парцифаль оказывается возле обители отшельника в Страстную пятницу и, как и у Кретьена, встречает там своего дядюшку Тревривицента, и он сам, и мы, читатели, узнаем немало нового. Формула Кретьена sainte chose, то есть «святая вещь», «святыня», по-прежнему используется для описания Грааля у Вольфрама. При этом необходимо заметить, что в более ранней сцене Вольфрам называет Грааль еще более странно — «некая вещь». Однако контекст здесь совершенно иной: Вольфрам заявляет, что Парцифалю «предстоит узнать о Граале нечто, что было встарь окружено покровом тайны», и в качестве извинения за промедление в раскрытии этих секретов приводит утверждение, что таких вопросов лучше не касаться, «пока история не подойдет к тому моменту, когда сказать об этом будет нужно». Однако то, что возвещает нам Вольфрам, мягко говоря, не совсем ясно; по сути, это скорее намеренное стремление завуалировать истину. Мэтр Киот (Кийо), на которого он ссылается как на источник информации, находит эту повесть «в некой языческой книге», однако «она помогла ему принять крещение и сделаться христианином, ибо иначе доселе никто бы не слыхивал о той истории. Никакие языческие уловки не помогут нам познать истинную природу Грааля и узнать, как были открыты его тайны». Именно язычник Флегетанис, «тот, кто писал о чудесах Грааля»,

«исчислял все превратности человеческой природы. Флегетанис-язычник созерцал это все своими глазами, сиречь — как он скромно признавался в этом — оккультные таинства созвездий. Он говорил, что существует некая вещь, которая зовется Грааль, имя коей он немедленно прочел по созвездиям, и которая была названа так потому, что: «творец ее покинул над землей, и ввысь она взлетела превыше звезд высоких. Невинность ли ее была тому причиной? С тех пор блаженный плод крещенья научил нас общаться с ней с такою строгою учтивостью, какая подобает избранным, достойным находиться рядом с ней, как требует от них и сам Грааль.

О ней писал язычник Флегетанис».

Собственный вклад Киота заключался в том, что он «принялся искать следы сей истории в латинских книгах, стремясь отыскать людей, отвечающих требованиям Грааля и обладающих подобной чистотой». Все, что он узнает, позволяет ему поведать историю о династии Грааля, роде самого Парцифаля и о том, что его предки были хранителями Грааля.

Является ли все это плодом воображения Вольфрама или же Киот-Кийо существовал в действительности?[206] Если мы ответим на этот вопрос утвердительно, мы тем самым признаем существование утраченной традиции Грааля, имеющей огромную важность. Если же мы отвергнем реальность существования Киота, нам придется доказывать, что Вольфрам попросту нафантазировал своего «Парцифаля» на основе сложившейся к тому времени французской романической традиции. Средневековые авторы обычно стремились всячески завуалировать источники, которыми они пользовались. Вольфрам же сообщает нам куда больше подробностей о Киоте, чем это было принято в отношении источников подобного рода. Он говорит, что мудрец Киот пришел из Прованса, писал по-французски, а ранее жил в Толедо и умел читать по-латыни и по-арабски. Упоминание Толедо, этого крупнейшего центра интеллектуальных контактов между христианским и исламским миром, прямо связано с живым интересом Вольфрама к астрономии и естественной истории, а не с сутью той истории о Парцифале, которую формально излагает Вольфрам[207]. Впервые Вольфрам упоминает имя Киота достаточно неожиданно, в восьмой книге, уверяя, что он назвал имя этого второстепенного персонажа правильно. По его словам, Киот отыскал описание приключений Парцифаля в одной языческой книге и перевел их на французский. Он упоминает об этом в конце восьмой книги своего романа, но это — тот самый рассказ о Граале, который мы только что процитировали. Из этого следует, что он переводил труд Флегетаниса, но счел его неполным и неудовлетворительным, а потому продолжил поиски истории династии хранителей Грааля. Вольфрам кратко упоминает о нем еще раз как об авторитетном источнике, завершая свою повесть, но в конце он заявляет, что Кретьен пересказал эту повесть неверно и что версия Киота более правильная:

«Коль мэтр Кретьен, почтенный де Труа, в своем рассказе допустил неточности, Киот, приславший нам правдивые писания, имел причину устранить ошибки. Поистине почтенный провансалец без всяких вымыслов поведал нам, как Герцилойды сын обрел Грааль, что было предначертано ему, когда Амфортаса постигла кара. В Германию из дальнего Прованса прислали нам правдивые писанья. На этом приключения кончаются».

Это единственный случай, когда Вольфрам называет имя Кретьена, показывая тем самым, что ему знакомо творение французского автора. Однако он тотчас обращается к авторитету Киота, чтобы отвергнуть самую мысль о том, что он, Вольфрам, может зависеть от знаменитого мэтра артуровских романов — Кретьена. Подобная взаимосвязь между франкоязычным оригиналом и немецкой переработкой была общепринятой нормой для немецких романов об Артуре той эпохи: Гартман фон Ауэ и Готфрид Страсбургский также использовали англо-норманнские материалы и тематику, а Гартман прямо признавал, что многим обязан Кретьену. С Вольфрамом же дело обстоит иначе: он сам отыскал оригинал, стоящий за французской повестью, и потому ему лучше известна суть повести и незачем рабски следовать франкоязычному тексту[208]. Более того, окончание его истории невозможно найти в романах, с которыми он мог быть знаком, и поэтому ему необходима ссылка на более «авторитетный» источник, чтобы придать больше аутентичности своей истории, несмотря на то что в позднейших своих книгах он все чаще называет себя творцом и автором.

Этот сценарий объясняет появление пратекста, на который ссылается Вольфрам. Однако мы можем доказать его вполне конкретную зависимость от французских поэм, подчеркнув несоответствия в его описании Киота-Кийо: прованский автор той эпохи писал бы по-окситански, а не по-французски. Этот факт, возможно, является ключевым: зная особую любовь Вольфрама к игре и каламбурам с именами, он взял имя досточтимого Гийо Провенсского, реально существующего современного ему автора, и превратил его, уроженца Провенса, находящегося к юго-востоку от Парижа, в провансальца[209]. Таким образом, реального человека по имени Киот не существовало; Киот в поэме Вольфрама — это всего лишь один из его персонажей, и именно в этом качестве он обладает своей собственной историей. Его роль хорошо известна, и подобно тому, как многие средневековые предания о Трое приписывались вымышленным лицам — Диктису Критянину[210], излагавшему историю как бы с точки зрения греков, и Даресу Фригийцу[211], стороннику троянцев, так и Киот — вымышленный «авторитет», служащий ширмой для вольфрамовской переделки повести Кретьена.

В романе Вольфрама есть весьма обширные куски, не имеющие аналогов ни у Кретьена, ни у его продолжателей; особенно это касается первых двух книг, повествующих о Гамурете, отце Парцифаля. Источником для Вольфрама вполне мог послужить какой-то роман, аналогичный англонорманнским героико-династическим поэмам, таким, как «Бивис Гэмптонский»[212] или «Гай Варвикский»[213]. В частности, Бивис, герой первой из них, отправляется на Восток в поисках приключений, по своему тону напоминающих приключения Гамурета. Подобная история не имеют никакой связи с Граалем, однако ее вводная часть, служащая как бы вступлением в истории о Парцифале, представляет собой неотъемлемое звено общего замысла Вольфрама. Вольфрам меняет ключ, в котором выдержана вся история, обращаясь к типично кретьеновской теме рыцарских подвигов и эволюции героя. Духовный элемент здесь — всего лишь составляющая целостного образа рыцаря, но предназначение Парцифаля заключается в том, чтобы охранять Грааль; в этом — его судьба. Так религиозно-благочестивое семейство Иосифа у Робера де Борона уступает место светской династии; однако династические вопросы присутствуют в поэмах не только Робера, но и Вольфрама. Общим для них является концепция семьи (рода), предназначение которого — в том, чтобы хранить Грааль.

Существуют и другие моменты, указывающие, что Вольфрам был знаком с творением Робера. Правда, у Вольфрама куда меньше богословских рассуждений, но когда Треврицент поучает Парцифаля любить Бога, многие из упоминаемых им тем представляют собой отзвук эпизода франкоязычной версии «Иосифа Аримафейского», в котором Иосиф дает наставления императору Веспасиану.

Вольфрам, как и Робер, настаивает на существовании тайн Грааля, даже несмотря на то, что он радикальным образом переосмысливает их, вписывая в контекст языческого учения, которое неким мистическим образом может правильно изложить только христианин. Робер создавал свои поэмы в строго ортодоксальном христианском контексте;

Вольфрам творил в свете активного интереса к тем научным знаниям и учениям, которые начали распространяться в XII в. из Испании. Это учение позволило вернуть на Запад достижения мыслителей и философов Древней Греции, а также открыло доступ к плодам трудов самих арабских ученых. В этой области образы Флегетаниса, мудреца-язычника, и Киота, его христианского истолкователя, имели немало прямых и косвенных параллелей, но для того, чтобы обоснованно приписать интерес к подобной проблематике Вольфраму, а не некоему неизвестному источнику, мы вынуждены не поверить заявлению самого Вольфрама о том, что он — человек не слишком образованный. Есть немало оснований полагать, что это заявление — один из примеров иронических розыгрышей Вольфрама, ибо он, несомненно, обладал познаниями в астрономии и свойствах драгоценных камней, а также не боялся заглядывать в самые темные уголки богословия[214]. Но сам Грааль не восходит к этим познаниям и не отражает какую-либо сокровенную традицию в некромантии. Вольфрам использует свои познания в области арканов (Таро), чтобы придать Граалю большую таинственность, не раскрывая при этом его сущности. Более того, сама идея о «die verholnen таете umben gral», то есть «тайных историях о Граале» представляется еще одним примером того, как Вольфрам заимствует фразу или идею из своего очередного источника, в данном случае — фразу Робера де Борона «ligrant secre escrit qu’en numme le Grad», to есть «великие записанные тайны Грааля», и использует алхимию своего воображения для превращения (трансмутации) ее в нечто совершенно иное, для чего эта исходная фраза — всего лишь отправная точка.

Как и во всем, что касается этого необыкновенного писателя, аргументация о происхождении и смысле его текста продолжает вызывать споры; здесь не место для рассмотрения комплексной аргументации по этому вопросу, но необходимо иметь в виду, что мы имеем дело с выдающимся интеллектом и воображением, человеком весьма начитанным, но крайне эклектичным. Здесь имеет смысл вернуться к описанию Вольфрама у Готфрида Страсбургского, который называл его «приятелем зайца». Подобно тому как заяц, за которым гонятся охотники, описывает круги и петли в отличие от лисицы или оленя, которые, спасаясь от преследования, бегут по прямой, Вольфрам тоже избегает прямолинейности, и поэтому логика его мыслей часто оказывается совершенно неожиданной. Он заимствует какое-нибудь имя из более ранней поэмы и слегка видоизменяет его, или же, напротив, производит радикальные изменения: так Бланшефлер превращается у него в Кондвирамур, «приносящую любовь» (conduire amors), а Гордый Король Опустошенной земли, Orgueilleus de la Lande, трансформируется в прямо противоположном направлении: гордость превращается в имя собственное — Орилус. Присущая Вольфраму игра в имена не раз становилась объектом изучения. Проблема заключается в том, что мы не можем понять, в какой мере эти изменения связаны с устным, фонетическим недопониманием, или зрительным ошибочным чтением, или же изощренной фантазией. По сравнению с другими поэтами его творение насыщено множеством имен, общее число которых в «Парцифале» и «Титуреле» насчитывает свыше шестисот. Имена — это явное средство расширения его поэтического лексикона, еще более подчеркивающие такие качества, как богатство и таинственность, характерные черты его стиля. Вольфрам обожает длинные перечни имен, появляющиеся, например, когда Парцифаль и Фейрефиз описывают свои подвиги, перечисляя при этом своих сторонников Артуру, когда Фейрефиз впервые появляется при дворе Артура или же в описании экзотических камней, украшающих ложе болезни Амфортаса. Первый и последний списки занимают ровно одну строфу в тридцать строк каждый, словно это подчеркивает их особую важность для поэмы. Такие перечни не являются чем-то новым в эпической поэзии; их диапазон весьма широк — от перечисления названий кораблей в «Илиаде» Гомера до современника Вольфрама, Гартмана фон Ауэ, который в своей поэме «Эрек» приводит перечень имен рыцарей короля Артура. При этом имена, указанные в перечне Гартмана, хорошо известны по другим текстам, тогда как перечисления имен у Вольфрама — его собственное изобретение.

Однако ничто из всего этого не подготавливает нас к вольфрамовской концепции Грааля, когда она, наконец, раскрывается перед читателем. Когда Треврицент несколько утихомиривает гнев и бунт Парцифаля против Господа Бога, Парцифаль просит рассказать ему поподробнее о Граале. В свою очередь, Треврицент уклоняется от прямого ответа, ибо он начинает описывать замок Мунсальвеш и его воинов, которые постоянно отправляются на поиски приключений, и, в частности, говорит: «Я поведаю тебе, как они питаются». Оказывается, источником пищи для них служит «камень, чья природа чистотой превосходит все прочие», называемый «lapsit exillis»[215], благодаря которому феникс обладает способностью умирать и возрождаться вновь. Камень этот имеет силу продлевать молодость и отдалять смерть. Показательно, что в самом конце своего рассказа Треврицент добавляет: «Этот камень именуется также Грааль». Продолжая свой рассказ, он замечает: «Сегодня на нем [Граале] будет явлена новая весть, ибо в этом и заключается его величайшая сила»: каждый год в Страстную пятницу голубь приносит с небес маленькую белую облатку и возлагает ее на этот камень; ибо «благодаря сему камень обретает все те блага, что явлены бывают на земле посредством пищи и питий благоуханных, как будто это — совершенства рая». Затем отшельник раскрывает и принцип выбора членов рыцарского братства в замке Мунсальвеш: на Граале сама собой появляется надпись с указанием избранного чада и его рода, ибо все члены братства Грааля вступают в него еще детьми, отроками и быть названным (а следовательно, и призванным) самим Граалем — величайшая честь. Наконец, Треврицент ассоциирует Грааль с теми «нейтральными» ангелами[216], которые не встали ни на ту, ни на другую сторону в споре Бога с Люцифером[217] и после падения последнего и его свержения с небес в преисподнюю были вынуждены спуститься с неба, чтобы принести на землю Грааль. После этого Грааль постоянно хранили представители той династии, которой он был вверен. Святыня хранилась в неком храме[218], поэтому его хранители именовались templeise[219]. Это слово обычно переводилось как храмовники (тамплиеры), и высказывалось предположение, что Вольфрам имел в виду именно рыцарей Храма[220]. Однако он просто использовал это редкое слово, не встречающееся практически более нигде, не дав при этом никаких объяснений. Есть весьма убедительные доводы относительно того, почему версия о тамплиерах не срабатывает, особенно в свете информации о том, что в позднем Средневековье немецкие аристократы не считали, что templeisen и тамплиеры — это одно и то же. Тамплиеры в Германии при жизни Вольфрама фон Эшенбаха держались очень незаметно, не привлекая к себе внимания, и первый их магистр в Германии, коему подчинялась лишь горстка немецких семейств, был назначен лишь в 1227 г., то есть век спустя после основания ордена. А полтора века спустя австрийский герцог Отто фон Габсбург основал рыцарское общество под названием «Templaist» или «Templois», представлявшим собой явный отзвук templeisen Вольфрама. Это общество, естественно, не имело никакого отношения к тамплиерам и скорее свидетельствовало о том, что эти названия отражали совсем разные понятия. Общество это, созданное спустя три десятилетия после расправы над тамплиерами, лишь внесло путаницу в политические термины.

Условия, определявшие выбор хранителей Грааля, в гораздо большей степени обусловлены фантазией Вольфрама, нежели уставом какого-либо рыцарского ордена. Наиболее серьезным возражением против отождествления их с реальными тамплиерами является присутствие среди них женщин, которые служили Граалю и которые, по всей видимости, были наиболее влиятельными фигурами в Мунсальвеше, естественно, после короля[221]. Затем следует вопрос о браках[222] рыцарей Грааля; хотя эти браки и не совершались в самом замке Грааля, они тем не менее были достаточно частым явлением, когда рыцари пребывали в миру. Использование слова «утопия» было бы здесь явным анахронизмом[223], но воображаемое устройство общества Грааля — это, мягко говоря, весьма смелый жест. Общество, описанное Вольфрамом, имеет жесткую структуру и иерархию, во главе которых стоял сам Грааль. Титурель сообщает своему сыну, что, «когда я получил Грааль благодаря вести, каковую послал мне ангел, существо небесного плана, я нашел на нем [Граале. — Пер.] описание всего моего ордена. Сей дар до меня еще не был послан ни одной человеческой душе». Однако это была не монашеская община как таковая, поскольку в описании нет упоминаний о священнике, и цель ее была двоякой: религиозной — если служба в честь Грааля вообще может считаться церковным служением — и секулярной, светской. Поскольку члены братства Грааля избираются им и находятся под его управлением, братство Грааля — это союз[224], посредством которого Бог может непосредственно вмешиваться в дела человеческие.

Все вышесказанное выдвигает целый ряд трудноразрешимых вопросов. Мы сможем хоть немного разобраться в воззрениях Вольфрама на природу Грааля лишь в том случае, если будем читать его поэму неспешно и внимательно, ибо Вольфрам, по словам одного критика, «пишет символами». Прежде всего Грааль — это однозначно камень; во всяком случае, немецкий текст не оставляет в этом никаких сомнений. Он обладает магической силой и способен даровать достойным пищу и питье, но все эти свойства дарованы ему Божественным Провидением. Символом рыцарей Грааля служит горлица (голубка), а это — общепризнанный символ Святого Духа, заимствованный из новозаветного повествования о крещении Христа: «И, крестившись, Иисус тотчас вышел из воды — и се, отверзлись Ему небеса, и увидел Иоанн Духа Божия, Который сходил, как голубь, и ниспускался на Него»[225]. Собственная сила Грааля происходит исключительно от Святого Духа, Который каждый год в Страстную пятницу нисходит на Грааль в виде голубя, и белая облатка, которую он приносит, отождествляется с гостией мессы. Таким образом, это среда, через посредство которой в годовщину Распятия Христа действует евхаристия.

Однако главная забота Вольфрама связана не с богословским статусом Грааля; функция Грааля в его поэме сводится к тому, что он служит отражением сокровенной, сверхъестественной силы, право охранять которую — наивысшая из земных почестей. Хранение Грааля — это предназначение героя «Парцифаля», и битвы и приключения ради исполнения этого предназначения занимают в поэме центральное место. Таким образом, в задачу Вольфрама не входит подробное объяснение сущности и природы Грааля, и этот факт мы должны рассматривать в качестве ключа к пониманию поэмы. Дело в том, что творение Вольфрама получило известность под названием «Парцифаль», между тем как Грааль никогда не был хотя бы составной частью ее заглавия, в отличие от французских романов. С этим же связаны и споры об альтернативном имени Грааля: дело в том, что «lapsit exillis» — это, возможно, вид особо крупной красной сельди, которую особенно любил Вольфрам. По поводу истинного значения этих слов было пролито чернил едва ли не больше, чем по поводу любых двух слов во всем круге артуровских романов. Для начала надо заметить, что «lapsit» — слово не латинское, хотя многие ученые игнорируют это и читают это слово как «lapsavit», то есть «упавший». Первые переписчики, снимавшие копии с рукописи поэмы Вольфрама, по-видимому, не поняли смысла этих слов, ибо в других списках встречаются и «lapis exillis», и «iaspis exillis». Любая гипотеза, выстраиваемая вокруг прочтения этих двух версий, зиждется на весьма шатком основании. В особенности это относится к Альбрехту фон Шарфенбергу, который в конце XIII в. завершил «Титурель» Вольфрама и интерпретировал Грааль как «jaspis», то есть «яшма». Альбрехт писал в том же веке, когда был создан оригинал; предложенное им чтение «jaspis» (яшма), которое большинство современных ученых отвергают, очень хорошо согласуется с интересом самого Вольфрама к драгоценным камням, их свойствам и преданиям, связанным с ними. Интерпретация фразы всегда сопряжена с внесением коррективов в текст и предложением «более точного» варианта чтения. Почти все ученые, принимавшие такую трактовку, выступали за чтение «lapis», то есть камень, a «exillis» считали испорченным прилагательным: так мы получаем «камень с неба» (ex celis), «камень-эликсир» алхимиков и философов-герметистов[226], «камень изгнания» («отвергнутый камень») (exilif) или даже «камень-асбест» (textilis)[227]. По моему мнению, вполне возможно, что здесь мы имеем дело с одним из типичных для Больфрама каламбуров на основе французских слов: «grail», прилагательного, которое по-французски означает «хрупкий, скудный» и латинским эквивалентом которого является exilis. Правда, филологи могут возразить, что французские слова «graal» и «grail» никак не связаны друг с другом, однако страсть Вольфрама к созвучиям и каламбурам — достаточно серьезное обоснование потенциального сходства.

Но каким же образом и с какой стати Грааль мог быть камнем? Перечень предположений относительно версии о том, что Грааль — это камень, чрезвычайно велик Высказывалось предположение, что это мог быть небольшой переносной алтарь типа тех, какие нередко встречались в Европе в эпоху Каролингов и представляли собой резную плиту из полудрагоценного или поделочного камня в металлической оправе. Это — вполне достойное хранилище для облатки мессы, облатки, которую каждый год в Страстную пятницу приносил голубь. Другие авторы выдвигали гипотезу о том, что Грааль представлял собой алтарь, используемый в ритуале Эфиопской церкви, или даже особую реликвию, заимствованную из ислама. Некоторые исследователи проводили параллель с Каабой, священным черным камнем[228] метеоритного происхождения, хранящимся в Мекке. Ближе к истине, по-видимому, версии о магических и чудодейственных камнях, упоминания о которых можно встретить в Ветхом Завете и книгах по алхимии. Существуют параллели и в Новом Завете, в частности, в четвертой главе Откровения, где, по свидетельству св. Иоанна Богослова, «…на престоле был Сидящий; И Сей Сидящий видом подобен был камню яспису и сардису, и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду» (Иоан. 4, 2–3). Евангелист пишет, что вокруг Сидящего находились двадцать четыре старца (Иоан. 4, 4). Вольфрам, как и большинство средневековых авторов, весьма хорошо знаком с библейскими текстами, однако эти упоминания не настолько точны, чтобы выглядеть намеренными цитатами; они скорее представляют собой отзвук тех идей, которые были расхожим местом в ту эпоху. Они относятся к более широкому культурному фону, а не являют собой использование Апокалипсиса в качестве прообраза Грааля и связанного с ним церемониала.

Можно указать целый ряд других возможных параллелей с тем или иным аспектом Грааля, особенно если обратиться к распространенной на Востоке эзотерической трактовке драгоценных камней — от историй еврейских авторов-мистиков, собранных в Каббале, до древнеиранских преданий. Это и ветхозаветные урим и туммим[229], и Шехина[230], и Хварена, и Горал, и прочие аналогии и прецеденты. Однако их вклад в символику поэмы Вольфрама — не более чем слабое, отдаленное эхо. Наконец, мы возвращаемся к курьезному обращению Вольфрама с французскими текстами, к которым восходит его повествование. У Кретьена Грааль «был сделан из прекраснейшего злата, украшен драгоценными камнями, ценнейшими и лучшими из всех, какие только есть в земле и в море: те камни, что блистали на Граале, все прочие, бесспорно, затмевали». Для Вольфрама это — всего лишь отправная точка, но как решить: действительно ли он не понял источники или же они пробудили в нем вдохновение и способствовали полету его фантазии? Проблема здесь та же, что и с именами у Вольфрама; мы уже разбирали его склонность к интеллектуальным играм. Его воображение «включается» вновь; Вольфрам увлечен идеей о том, что Грааль затмевает все прочие сокровища, и совмещает в одном камне свойства множества драгоценных минералов. Возможность ошибочного понимания еще более усиливается тем фактом, что два серебряных ножа, которые упоминаются в процессии Грааля, но в дальнейшем не выполняют никакой функции, на самом деле представляют собой ошибочное прочтение кретьеновского talleoir d'argent, то есть серебряная тарелка или блюдо, на котором разрезают пищу. Видимо, Вольфрам имел перед собой текст типа прозаической версии «Иосифа Аримафейского», в которой мы узнаём, что «сосуд [т. е. Грааль] знаменует собой камень», и не просто камень, а камень, закрывавший вход в гроб Иисуса[231]. Эта неопределенность в связи с природой Грааля может служить объяснением того факта, что Вольфрам ни разу не приводит описания Грааля как материального объекта. Впрочем, столь же вероятно, что отсутствие такого описания могло быть продиктовано желанием сохранить в тайне истинное происхождение Грааля.

Здесь мы вынуждены вновь вернуться к «lapsit exillis»: что бы ни значили эти два слова для Вольфрама, мы можем быть уверены, что это — не пароль, открывающий доступ в тайный мир, — пароль, который, если истолковать его правильно, укажет прямой путь к Граалю. Эта фраза — составная часть не вполне конкретной и потому интригующей природы воззрения Вольфрама на Грааль: магия, кроющаяся в тайне.

Благодаря этим своим свойствам Грааль в ряде мест описан как «wunsch», что буквально означает «совершенство»[232] в этом мире и в раю небесном, но почему и каким образом возникло это совершенство — остается тайной, возможно, преднамеренной. Другие атрибуты вольфрамовского Грааля в большинстве своем относятся к миру естественных чудес, запечатленных в бестиариях[233], гербариях и сборниках изречений той эпохи. Так, легенду о фениксе он заимствовал из бестиария, но при этом трудно понять, каким образом сила камня может сжечь феникса и превратить его в пепел, как о том сказано у Вольфрама[234]. По-видимому, феникс изображен ради того, чтобы показать могущество и уникальность природы Грааля: феникс — редчайшая и роскошнейшая из птиц, подобно тому как Грааль — самый редкостный, диковинный и дорогой драгоценный камень на свете. Помимо этой версии, трудно выстроить другую символическую аргументацию, ибо феникс описан в бестиарии как прообраз воскресения мертвых, которое не имеет прямого отношения к основной функции Грааля. Следующая тема, способность отодвигать смерть, представляет собой общее место многих легенд о чудесах евхаристии и, таким образом, легко соотносима с евхаристической природой Грааля, выражением которой служат голубь и облатка для мессы. Другим атрибутам найти место несколько труднее: идея о том, что Грааль способен продлевать молодость — это в большей мере загадка; она встречается только в «Перлесво», романе, которого Вольфрам, по-видимому, не знал. Кроме того, Грааль обладает качествами, которые относятся к области свойств магических камней: переносить его позволено только избранной деве, для которой он кажется легким, почти невесомым. Зато для грешника он непосильно и неподъемно тяжел. Когда единокровный брат Парцифаля, Фейрефиз, приближается к Граалю, будучи еще язычником, святыня оказывается невидимой для него; и лишь после крещения он обретает способность видеть ее.

В первой же сцене, в которой появляется Грааль, после иератической церемонии, сопровождающей его явление в зале, мы узнаем, что присутствие Грааля оделяет всех собравшихся яствами и питьем:

«стоило им только протянуть руку, как они получали всего в изобилии — если я солгал в этом хоть единой живой душе, вы можете ославить меня и оболгать как угодно! — горячие яства и холодные, свежие блюда и вчерашние, домашнее мясо и дичь. «Да, никто никогда не видал ничего подобного!» — мог бы сказать всякий, но ему пришлось бы проглотить собственные слова, ибо Грааль являл столь блаженный плод, будучи таким средоточием всей земной сладости, что почти перевешивал все, что говорится о Царствии Небесном».

Да, это — Вольфрам и присущая ему шутливо-ироническая манера; во-первых, он излагает волшебную, совершенно неправдоподобную историю, а затем, как бы услышав реакцию на нее своей аудитории, повторяет свой рассказ в несколько ином ключе. Главное здесь — стремление донести до слушателей информацию о том, что Грааль — неиссякаемый источник пищи: деталь, заимствованная им в одном из ранних продолжений «Истории о Граале». Он развивает ее, превращая в описание роскошного пира. Кроме того, она служит для того, чтобы подчеркнуть необъяснимую сдержанность Парцифаля, его нежелание задать естественный вопрос по поводу столь невероятной сцены.

Описание Грааля как источника питания повторяется в диалоге Треврицента с Парцифалем, и его способность питать братство, служащее ему и охраняющее его, приписывается той самой облатке, которую каждый год приносит голубь. Здесь Вольфрам повторяет идею о том, что причастие само по себе достаточно для поддержания жизни, но увязывает ее со своим же более ранним описанием пира Грааля. У Кретьена Грааль питает отца Короля-Рыбака; здесь же он дарует яства и питье целой компании рыцарей Грааля, а затем из источника роскошных пиров превращается в источник существования, хотя и появляется крайне редко.

Вольфрам продолжает повествование, рассказывая, как Грааль выбирал членов этого, братства; главный акцент сделан на идее избранного общества, быть членом которого — величайшая честь и источник радости: «Здесь собраны пришельцы из многих стран. Они навеки защищены от всяких грехов и соблазнов, и их воздаяние на Небесах будет поистине огромно. Едва лишь оборвется жизнь их тут, они в раю блаженство обретут». Функция этого рыцарского братства заключается не только в том, чтобы охранять Грааль, но и в том, чтобы поддерживать порядок в тех странах, где престолонаследие вызывает споры, поскольку там нет наследника мужского пола. Грааль тайно посылает в те страны рыцарей, чтобы они женились на наследницах тех стран и восстановили мир и порядок. Девы, призванные для служения Граалю, всегда имеют возможность выйти замуж; вот и Герцилойда, мать Парцифаля, до брака со своим первым мужем была одной из служительниц Грааля. Братство Грааля выступает в качестве стабилизирующей силы в этом неустойчивом и бурном мире. Сам Вольфрам слишком хорошо понимал те трудности, которые могут возникнуть в результате слабого правления: ему довелось прожить более десяти лет в атмосфере гражданской войны, сотрясавшей Священную Римскую империю, когда император Оттон IV и Филипп Швабский боролись друг с другом за императорскую корону. «Парцифаль», по-видимому, был написан как раз во время смуты, бушевавшей с 1198 по 1208 гг. Как и сэр Томас Мэлори, создававший свой Артуровский эпос в годы Войны Алой и Белой розы, Вольфрам использовал своего «Парцифаля» как звучащий из бездны страданий призыв к воплощению образа идеального общества.

Прежде чем перейти от темы Грааля к повести об Амфортасе, короле Грааля, Вольфраму нужно было пересказать еще один, самый странный компонент своей истории: он рассказывает нам, что, когда Люцифер взбунтовался против Бога и был низвергнут Им с неба, «тем, кто не встал ни на ту, ни на другую сторону в споре Люцифера и Пресвятой Троицы (я имею в виду ангелов, достойных и благородных по самой своей природе), пришлось спуститься на Землю, прямо к этому камню, который вовеки не подвержен порче. Не знаю, простит ли им Бог или же проклянет их на вечные времена. Если Он их оправдает, то возвратит их обратно». История падших ангелов описана у Робера де Борона; у него сказано, что треть ангелов была низвергнута в ад, треть была послана на землю, треть осталась на небесах. Вполне возможно, что этот пассаж — искаженное изложение рассказа Робера. Он мог вызвать враждебные замечания при первом чтении поэмы: поэма Вольфрама, вероятно, распространялась в списках еще до завершения. Дело в том, что когда Треврицент вновь встречает Парцифаля перед тем, как тому удалось стать королем Грааля, он говорит ему, что раньше «солгал ему, чтобы отвлечь его от Грааля», и что все, что он рассказал ему о «нейтральных» ангелах — неправда: они тоже прокляты, ибо не встали на сторону Бога, когда Люцифер взбунтовался против него. Один из аргументов мог сводиться к тому, что Вольфрам переусердствовал с таинственностью, после чего неодобрение Церкви стало неизбежным, но нам кажется более вероятным другое объяснение, сводящееся к тому, что все это было частью сознательной мистификации Грааля, созданной Вольфрамом. Даже Треврицент, которому, видимо, известно о Граале больше, чем кому-либо другому, колеблется, говоря о происхождении и секретах святыни.

Ученые проявляют пристальный интерес к этому пассажу, стремясь отыскать в поэме Вольфрама скрытые еретические мотивы и пытаясь представить его мистиком, симпатизировавшим ересям катаров и вальденсов. Да, действительно, у Вольфрама в отличие от французских романов о Граале нет прямых ссылок на Церковь и ее ритуалы, но это объясняется скорее экзальтацией вполне светского рыцарства, нежели выражением некоего еретического кредо. Вольфрам слишком индивидуален и своеобычен, чтобы следовать какой бы то ни было заданной «программе», и если это и было подобие ереси, то оно было его собственным изобретением, скорее случайным, нежели сознательным.

Его обращение к теме «нейтральных» ангелов читается как некий мотив, имеющий целью скорректировать проблему, порожденную несдержанностью его собственного воображения, а не выражением его собственных сокровенных взглядов.

Грааль у Вольфрама носит куда более светский характер, чем во французских романах; показательно, что в «Парци-фале» с ним не ассоциируется Копье. Это уже не особая священная реликвия, а просто копье, которым ранен король Амфортас, и поэтому оно не фигурирует среди регалий в процессии Грааля. При первом приезде Парцифаля в замок в зал вбегает паж с копьем, наконечник которого кровоточит, как и у Кретьена. Паж проносит копье по залу и исчезает вновь: «сей ритуал долженствует возбудить скорбь», и поэтому собравшиеся в зале разражаются рыданьями, вспоминая о беде, постигшей их короля. Во время его второго появления в замке копье не фигурирует, поскольку Амфортас уже исцелен и печали нет места. Однако функция копья, несмотря на краткость его появления, является исключительно важной в вольфрамовском продолжении повести Кретьена. У Кретьена Гавейн, отправившийся на поиски Копья, узнает, что

«написано, что настанет время, когда все королевство Логрия, бывшее некогда страной великанов-людоедов, будет уничтожено копьем».

В остальной части своей поэмы Кретьен более не касается этой темы, и это как бы освобождает поле деятельности для Вольфрама. Он отождествляет Копье с «дротиком», которым был ранен Король-Рыбак, и это оружие становится тем самым отравленным копьем, которое явилось источником незаживающей раны у Амфортаса. Более того, оно становится знаком обретения Парцифалем статуса короля. В «Повести о Граале» вопрос Персеваля «кто тот достойный, коему Грааль сам служит?» представляет собой нечто вроде загадки-перевертыша, который он сможет задать, когда сам войдет в число избранных. Мы не знаем, какие детали и нюансы добавил бы в свою поэму Кретьен, если бы закончил ее, но Вольфрам выбирает достаточно смелое продолжение: вопрос, заданный у него Парцифалем, показывает, что теперь Парцифаль достоин Грааля, ибо стал сострадательным к бедам других, и одним своим вопросом «Дядюшка, что с вами?» он излечивает Амфортаса и восстанавливает порядок в королевстве Грааля. Дело в том, что Грааль можно обрести не одной только физической силой, не путем рыцарских подвигов, а только в результате духовных борений и совершенствования. Вольфрам здесь употребляет слово «streiten», которое означает и состязание в силе, и споры или борения. Последнее точнее передает суть действий, благодаря коим Парцифаль достиг своей цели, ибо, хотя он участвует в трех серьезных поединках (с Гавейном, Грамофланцем и Фейрефизом), главная цель его борений — отчаяние или даже в наиболее тяжелые моменты — Сам Бог. В этом смысле сцена с Треврицентом носит критически важный характер, ибо, прежде чем раскрыть ему тайны Грааля, Треврицент указывает ему на ошибочность его пути. Парцифаль не сможет достичь своей цели до тех пор, пока не прекратит борений с Богом и обратит всю свою энергию на то, чтобы стать достойным лицезрения Грааля. Треврицент повторяет это в заключительной сцене: он возвещает Парцифалю, что «досель еще такого не бывало; никто не властен силой взять Грааль. Я был бы счастлив, если бы сумел отвлечь тебя от этой тщетной цели»[235].

Таким образом, Вольфрам как бы завершает и сводит воедино, как в музыкальном финале, темы, только намеченные Кретьеном. Однако он обращается с ними весьма вольно, создавая совсем иной мир, в коем фигурируют и другой Грааль, и более высокая система ценностей. Ибо главная забота и задача Вольфрама — не просто духовность, но место духовности в мире рыцарских идеалов, ее роль в качестве маяка, указывающего путь к вершинам рыцарского духа. Грааль выполняет роль связующего звена между духовным и материальным мирами, ибо через него Бог возвещает Свою волю всему братству Грааля и обретает возможность непосредственно вмешиваться в дела человеческие. Это наиболее смелая концепция рыцарского служения из всего, что было создано прежде. Даже двор Артура, ближайший аналог братства Грааля, фигурирующий во французских романах, служит всего лишь фоном для подвигов отдельных рыцарей, а Кретьен и его продолжатели озабочены в основном личной судьбой Персеваля, а не его миссией как частью Божественного порядка вещей. Робер де Борон и автор романа «Ланселот-Грааль» отходят еще дальше от мира рыцарских доблестей, подчеркивая, что этос[236] Грааля и этика рыцарей, занятых его поиском, противостоят друг другу и итоговый конфликт между ними трудноразрешим. Вольфрам же, напротив, дает образ духовной эволюции личности в обществе: бунт Парцифаля против Бога — это одновременно и мятеж против своего предназначения стать королем Грааля, и предательство того общества, к которому принадлежат он сам и его род. Однако Вольфрам глубоко сознает важность династического преемства и наследия: Парцифаль у него может найти себя только благодаря осознанию и достижению той задачи, которая возложена на него с самого рождения. Если он сможет осознать свою истинную природу и примириться с Богом путем исповеди и покаяния, он сумеет обрести Грааль и найти Кондвирамур, после чего земля и небо вновь окажутся в гармонии друг с другом. Это — роскошное, живописное повествование, изложенное в вычурном и эклектичном стиле и, пожалуй, величайшее из всех поэтических произведений о Граале.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГРААЛЯ:

ПОЗДНИЕ НЕМЕЦКИЕ РОМАНЫ

Генрих фон дем Тюрлин: анти-«Парцифаль»

«Парцифаль» Вольфрама сразу же нашел пусть и противоречивый, но успех. Манускриптов «Парцифаля» сохранилось гораздо больше, чем любого другого средневекового немецкого романа. Его популярность вызвала своего рода ответную реакцию и породила альтернативную точку зрения, изложенную Генрихом фон дем Тюрлином[237] в его поэме, озаглавленной «Венец». Само название указывает, что это произведение претендовало на роль лучшего из всех романов Артуровского цикла, однако оно читается как своего рода анти-«Парцифаль». Его концепция достаточно смела: внимание в нем сосредоточено на внешних эпизодах повествования, а не на его внутреннем содержании. Герой романа — своего рода светский соперник Галахада; автор сознательно убирает все религиозные аспекты Грааля. «Венец» датируется примерно 1240 г. — временем, когда создание основного корпуса французских романов о Граале было завершено. Это произведение стоит особняком, не имея ни предшественников, ни продолжений. Оно посвящено приключениям и авантюрам — приключениям особого рода, включающим в себя в почти равных пропорциях магию, рыцарские подвиги и комические эпизоды. Генрих был весьма начитан в произведениях Артуровского цикла; и в то время как эрудиция Вольфрама носила эзотерический, а то эксцентрический характер, Генрих подходил к артуровским легендам как своего рода исследователь, столь же хорошо, как и Мэлори, знакомый с ранними романами. Однако ему недостает писательского мастерства, свойственного Мэлори; его повествование буквально утопает в надоедающей фантазии, несмотря на все старания автора оживить его блестками юмора. Перечень известных Генриху текстов весьма внушителен; в этом смысле он интересен для нас как свидетельство того, что практически все истории о Граале распространялись быстро и достаточно широко. Однако Генрих выбирает совсем иной путь, чем авторы подавляющего большинства произведений, и движется в противоположном направлении, сделав главным героем своего романа сэра Гавейна и изображая остальных авторов Круглого Стола как второстепенных по отношению к нему персонажей. Парцифаль у Генриха предстает антигероем, по сути — шутом, в принципе неспособным обрести Грааль.

В романе «Венец» поиски Грааля носят совсем иной характер: Гавейн должен найти реликвию, чтобы умиротворить Ангараса. По ходу действия Гавейн случайно убивает брата Ангараса, а затем попадает в руки к последнему. Анга-рас заставляет его «дать клятву открыть многие чудеса таинственного Грааля». Этот эпизод — отзвук поисков Гавейном Копья, описанных в «Повести о Граале» Кретьена, поисков, которые герой предпринимает, чтобы умиротворить Гвиамбрезиля, господина которого он убил. Генрих изображает поиски Грааля как последний и самый выдающийся из подвигов Гавейна; описание этого эпизода занимает более 2000 строк в самом конце поэмы, насчитывающей более 30 000 строк. Этот эпизод не имеет аналогов ни в одной другой версии этой истории, представляя собой создание новой линии, а не пересказ уже известных. Вкратце он сводится к следующему: Гавейн отправляется на поиски, но его постоянно отвлекают от цели другие подвиги и приключения. Так, он оказывается в замке, где встречает сестру некоего волшебника, которая ранее помогла ему. Она рассказывает ему, как найти предмет его поисков. Путь, ведущий к Граалю, окружен фантастическими и порой жуткими тайнами: так, он встречает свирепого человека, который ударами хлыста гонит перед собой толпу прелестных обнаженных женщин. Увидев мужчину (Гавейна), он бросается к его ногам и начинает лобызать их, а женские фигуры внезапно погружаются в землю. Затем Гавейн видит рыцаря и юную деву, пытающихся спастись от старой колдуньи: та наводит увеличительное стекло на сухое дерево. Окружающий лес тотчас вспыхивает, весь охвачен пламенем, и рыцарь с девой сгорают в нем заживо. Затем герою предстает некое чудовище, к коему золотой цепью прикован престарелый рыцарь; он держит в руках ларец с благоуханным бальзамом, волшебный аромат которого подбадривает Гавейна и придает ему новые силы. Затем Гавейн направляется в замок — роскошный, богато украшенный, в котором идет пир, но глаза героя не видят ни единой живой души. Гавейн наедается досыта, но, покончив с трапезой, видит, что стол перед ним вновь полон явств. Герой проводит в замке ночь, так никого и не увидев. Затем он встречает Ланселота и Калогренанта, и они вместе отправляются в замок Грааля, где их приглашают присоединиться к трапезе Грааля. Оба спутника Гавейна пьют предложенное им вино и тотчас засыпают, а сам Гавейн, помня о предупреждении сестры волшебника, воздерживается и не пьет и — становится очевидцем процессии Грааля. Вначале появляются две девы, несущие подсвечники, потом два оруженосца, несущие «богато украшенное копье», и две другие девы, держащие золотую чашу, украшенную драгоценными камнями.

«За ними, ступая легко и невесомо, шла самая прекрасная дама из всех, каковых Господь создал с сотворения мира: ее стан и одеянья были само совершенство. На золототканом шелке она несла нечто похожее на небольшую решетку из червонного золота, на коей покоилась некая вещь, самая прелестная из всех, когда-либо сделанных человеком. Вещь та была сделана из цельного драгоценного камня и чистейшего золота, напоминая реликварий[238], возлежащий на алтаре. На голове у дамы сиял золотой венец. Последней, замыкая процессию, вошла прелестнейшая дева, негромко плача и стеная; все прочие же хранили молчание. Окружив старого властелина замка, они поклонились ему с величайшей учтивостью.

Нет, глаза не обманывали Гавейна: он узнал эту даму. Это она, и никто другой, поведала ему о Граале и предупредила, чтобы он был готов задать вопрос, как только увидит вновь ее и ее свиту. И вот теперь, когда названное ею время настало, он горел нетерпением задать подобающий вопрос. Но в тот самый миг, как он вспомнил об этом, четверо бывших при копье — двое оруженосцев и две девы — вместе возложили копье на стол и поставили чашу под его наконечник: таково было желание старого властелина. И прямо на глазах у Гавейна произошло чудо: силой Божьей с наконечника копья прямо в чашу капнули три капли крови. Старый властелин проглотил их.

После сего оруженосцы и девы отступили назад, и вперед вышла изысканная дама с плачущей девой. Она сняла крышку с реликвария и положила ее на стол. Гавейн, наблюдавший все это, заметил, что в реликварии находится маленький кусочек хлеба. И когда хозяин замка отделил третью часть этого хлеба и вкусил ее, рыцарь незамедлительно задал свой вопрос.

— Господин мой, ради Бога и величия славы Его, откройте мне, в чем суть этого благородного собрания и дивного чуда сего?! — воскликнул он. И как только он это произнес, все рыцари, дамы и девы вскочили из-за столов с ликующими возгласами радости…»

Властелин отвечал, что это — Грааль, но не прибавил более ни слова о нем, за исключением признания, что все они надеялись и рассчитывали, что Парцифаль сумеет разгадать эту тайну, «но он удалился, как трус, вопроса задать не посмев… Причина его робости заключается в том, что дядя Парцифаля убил своего собственного брата, чтоб захватить его земли. За это предательское убийство Бог обратил гнев Свой против Парцифаля и всего его рода, так что все они погибли». Более того, сам властелин и все окружающие — не живые люди, а мертвецы, и только долгожданный вопрос Гавейна избавил их от чар, которыми они были скованы. После этого Грааль исчезнет, и никто его более не увидит. При этих словах властелин замка и все его окружение исчезли.

Хотя Генрих заимствует некоторые подробности приезда Гавейна в замок Грааля из «Первого продолжения», в контексте его повествования они звучат совершенно иначе. Поиски Гавейна — это всего лишь очередная тайна, еще одно приключение. Здесь преобладает сверхъестественное начало, и все братство Грааля превращается в живых мертвецов из фольклорных легенд. Церемония Грааля содержит трансформированные обряды чинопоследования мессы, однако при этом она начисто лишена религиозного элемента. В более ранней части своего романа Генрих аналогичным образом заимствует и перерабатывает описание второго приезда Гавейна в замок Грааля из «Первого продолжения», полностью убрав из него тему Грааля, тогда как Копье появляется в часовне замка. Генрих более озабочен воспроизведением романического антуража, нежели смысловым содержанием истории. Поэтому Гавейн с самого начала предстает совершенным рыцарем, этаким светским Галахадом. В то время как судьба, предначертанная Галахаду, содержит выраженный религиозный аспект в том смысле, что он относится к типу Мессии, избранника Божьего, трансформация этой роли в секулярном, светском варианте влечет за собой изменение направленности приключений. Это более не испытания характера, а простая демонстрация своего высокого статуса рыцаря. В этом контексте упоминание Грааля лишается смысла, превращаясь в название без конкретной функции. И на прощанье у нас возникает ощущение, что Генрих фон дем Тюрлин включил в свою повесть упоминание о Граале только ради того, что Грааль пользовался особой славой как определяющий элемент сверхъестественного аспекта романов Артуровского цикла.

Немецкие авторы XV в. и Грааль

Такой же интерес к рыцарским подвигам и приключениям — отличительная черта творений Ульриха Фюрстера, баварского поэта конца XV в. Его первым произведением явился перевод «Ланселота», впоследствии переложенный им в стихи; правда, это явно сокращенный вариант, придающий выраженную компактность истории о Граале, полностью опуская заключительное видение Галахада и отбрасывая развернутые описания религиозного ритуала в ранних сценах с Граалем. Но хотя последовательность событий и многие детали сюжета изменены, идеологическое содержание остается прежним: изменения, привнесенные Фюрстером, имеют целью сделать повествование более логичным и реалистичным. Так, например, кровоточащее Копье появляется только в конце церемонии явления Грааля, а кровь, капающая с его наконечника, немедленно используется для врачевания страждущего короля. После исцеления короля Грааль не переносится таинственным образом на борт корабля Соломона, а доставляется к берегу «самой величественной процессией».

Второе обращение Фюрстера к теме Грааля можно найти в «Книге приключений», которая включает в себя не только широкий круг традиционно артуровских материалов, но и отдельные части истории Троянской войны. Фюрстер отличался редкой начитанностью; он умело комбинировал детали из различных версий повести о Персевале. Его покровитель, Альбрехт IV Баварский, был энтузиастом рыцарства, в особенности — рыцарских турниров, и произведение Фюрстера отражает это его увлечение. Фюрстер использует именно немецкие, а не французские версии текста, конкретно — «Парцифаль» и «Титурель», искусно комбинируя сцены с Граалем, заимствованные из того и другого источника, и в то же время придавая им несколько иную форму, так что в итоге исцеление Амфортаса превращается в пространный диалог между Парцифалем и его дядюшкой, в процессе которого последний описывает все совершенства и добродетели Грааля. Сам Грааль при этом назван «ain masse», то есть буквально «грудой металла», которая «именуется благородным, щедрым Граалем». Эта деталь, по-видимому, восходит к одной из рукописных копий «Парцифаля», содержавшей словосочетание «lapis exillis», которое оказалось для Фюрстера столь же непонятным, как и для нас. Дева, несущая Грааль, ставит его на четыре подставки, каждая из которых украшена драгоценными камнями и золотом. Это отголосок стола Грааля, фигурирующего во французских романах.

Под пером менее одаренных поэтов и в фольклорных мотивах Грааль претерпевает в Германии достаточно странные трансформации. Так, в ходе вымышленного поэтического диспута между Вольфрамом фон Эшенбахом и Клингзором (еще одним поэтом той эпохи, имя которого Вагнер дал волшебнику в своей опере), относящегося к концу XIII в., мы узнаем, что Грааль некогда был драгоценным камнем, украшавшим корону Люцифера. Но после того, как Люцифер взбунтовался против Бога, архангел Михаил сорвал с его головы корону и разбил ее надвое. Грааль выпал из обломка короны и упал на землю, где и нашел его Титурель. А в позднейших легендах о Лоэнгрине, сыне Парцифаля, королевство Грааля отождествляется с владениями Артура: в частности, возникает мотив о том, как Артур посылает Лоэнгрина спасти Эльзу Брабантскую, так что рыцари Круглого Стола и братство Грааля оказываются одним и тем же. Подобная странная контаминация происходит в романе о Лоренгеле, где мы видим Парцифаля сражающимся с… Аттилой, предводителем гуннов, известным в немецких преданиях и сагах под именем «konig Etzel», «царь Этцель». Этцель покоряет большую часть Европы, и лишь после того, как Парцифаль «с — Граалем в руках приводит войско на помощь им [т. е. европейцам]», Этцеля удается разбить. Грааль в этом смысле возвращается к своему источнику: Парцифаль пользуется им для той же цели, что и другая реликвия Господня, Истинный Крест Господень, который латинские короли Иерусалима использовали в битвах с мусульманами[239].

Вероятно, такой же смешанный вариант братства Грааля в истории о Лоэнгрине послужил основой другой странной аватары Грааля, на сей раз — в качестве точки пересечения между Земным Раем и лимбом, в котором рыцари пребывают живыми в ожидании Страшного суда, вкушая некоторые чувственные услады. Легенды, в которых великий правитель не умирает, но остается живым в некой уединенной пещере в горах в ожидании часа, когда настанет срок возвращения в прежнее измерение, рассказывали и о Карле Великом, и о Фридрихе Барбароссе, персонажах исторических, и, естественно, об Артуре. В позднейших вариантах истории о Лоэнгрине Артур высылает Лоэнгрина «из Грааля»; таким образом, получается, что Лоэнгрин покидает сокровенное место обитания Артура, и Грааль становится синонимом тайной пещеры Артура. Один немецкий автор в 1410 г. помещает Грааль в уединенной пустынной местности возле Поццуоли, где также находились три знаменитых объекта классической античности: Флегрейские поля[240], гробница Вергилия[241] и пещера Кумской сивиллы[242]:

«…в четырех милях от Поццуоли находится гора Санта-Барбара, круглый холм, вздымающийся над плоской равниной, который многие лживые германцы называют на своем языке Граалем, утверждая, что в нем якобы сокрыто множество живых людей, каковые пребудут в живых вплоть до дня Страшного суда, а пока что предаются танцам и прочим усладам и всем прочим видам дьявольских наслаждений».

Грааль обрел двойника в другой знаменитой средневековой немецкой легенде; это — Венусберг, или гора Венеры. Рассказ о ней занимает центральное место в истории о Тангейзере, который раскаялся в своих грехах и отправился в качестве паломника в Рим. Но папа отказался простить его, заявив, что за его нахождение при дворе Венеры он проклят и отлучен от Церкви до тех пор, пока не расцветет его паломнический посох. Происходит чудо: посох распускается, и Тангейзер спасен. Действительно, в немецком переводе Рабле, выпущенном в 1575 г., гора в окрестностях Поццуоли именуется «Грааль, или Венусберг».

Эта призрачная жизнь в недрах Венериной горы Грааль является отзвуком другого значения слова gral, которое на северонемецком означает «шум, грохот»; таким образом, это слово ассоциировалось с рыцарскими потехами, сочетая в себе на семантическом уровне буйство турнирных поединков и прочие атрибуты рыцарских подвигов. Наиболее известным примером подобного рода развлечений стал «Грааль», устроенный Бруно фон Шонебеком в Магдебурге в 1280 г. По свидетельству городского хрониста Магдебурга, Бруно фон Шонебек, один из коннетаблей города («он был весьма ученый муж»), устроил потешную забаву. Он «устроил Грааль» и разослал учтивые письма в Гослар, Гильдесгейм, Брауншвейг и другие места, приглашая в Магдебург всех, кто желал испытать свои силы и доблесть в рыцарских поединках Он и его друзья-коннетабли отыскали одну женщину замечательной красоты, но сомнительной нравственности, которую они назвали «фрау Фея» и которая должна была стать наградой для победителя состязаний. Это вызвало подъем энтузиазма в окрестных городках, и в Магдебург прибыли многочисленные участники турнира, каждый — в одеждах цвета своих гербов. «Грааль» проходил на болотистой низине за городскими стенами, и двое коннетаблей разбили там свой стан и поставили шатер. У шатра стояло дерево, на которое коннетабли повесили свои щиты. Всякий, кто осмеливался бросить вызов коннетаблям, подъезжал к дереву и прикасался копьем к одному из щитов, после чего владелец этого щита выходил, садился на коня и вступал в поединок со смельчаком. Однако завершились эти состязания вопреки всем ожиданиям: согласно той же хронике, победителем турнира стал «один пожилой купец из Гослара», получивший в награду руку «фрау Феи», женившийся на ней и убедивший ее оставить свое постыдное ремесло. Далее хронист сообщает, что «об этом была написана целая книга на немецком» и что сам Бруно фон Шонебек написал целый ряд произведений, в том числе — религиозных трактатов, и много замечательных стихотворений. Трудно сказать, была ли эта книга слабым литературным опытом, возможно даже — сатирой на этот запоздалый взрыв рыцарского пафоса среди молодежи близлежащих городков. Если бы она сохранилась, мы имели бы возможность выяснить, что в действительности стоит за этим странным эпизодом, а так нам остается только гадать и недоумевать. Между тем в довершение всех сложностей можно вспомнить, что существовала популярная традиция, рассматривавшая Грааль в качестве священного места: молитвы на немецком языке, записанные в Бремене и Любеке, говорят о «Марии в небесном Граале» и о «Граале райском».

Альбрехт: «Младший Титурель»

Генрих фон дем Тюрлин рассматривал Грааль в таинственном, порой грозном и насыщенном сверхъестественным контексте, лишенном всякой религиозной окраски. Когда некий поэт, о котором нам известно только то, что его звали Альбрехт, воспользовался в качестве отправной точки своих писаний фрагментами «Титуреля» Вольфрама фон Эшенбаха, в фокусе его поэмы оказался противоположный полюс воображения: любовное, изобилующее множеством деталей воссоздание подлинного храма фантазии. «Младший Титурель», как обычно называют это произведение Альбрехта, вписывает в сложившиеся сюжетные рамки роман о Сигуне и Шионатуландере. Этот сюжет включает в себя описание Грааля, его ранней истории и его перенесения в Индию, где Титурель умирает; все эти пассажи по сути своей — отражение структуры повествования, реализованной в «Истории Святого Грааля» и «Поисках Святого Грааля» из французской версии цикла «Ланселот-Грааль». Начало этой истории отнесено ко временам раннего христианства, а в заключение Грааль исчезает из виду христиан Запада, современных автору. Титурель наделен таким же долголетием, как и библейские патриархи: он отрекается от королевского сана, когда ему исполняется 450 лет, а умирает в возрасте 500 лет. Когда ему исполняется 50 лет, ангел вверяет ему попечение о Граале, и он тотчас основывает королевство Грааля на горе Мунт Сальвач, в стране, именуемой Сальватерра; в этих названиях легко угадываются Мунсальвеш и Тер де Сальвеш «Парцифаля». Альбрехт описывает Мунт Сальвач как гору, окруженную непроходимыми лесными дебрями (лес Сальваш) и обрамленную горными хребтами шириной добрых тридцать миль. Таким образом, никто не может попасть туда, если ангелы не пожелают этого; да и сам замок прекрасно укреплен со всех сторон.

Вводная часть романа, как и в «Парцифале», посвящена предкам героя. Титурель — потомок троянцев и императора Веспасиана, а его дед Париллус обращается в христианство. После смерти Париллуса у сына Париллуса, Титуризона, и его жены Элизабели (в имени которой угадывается библейская Елизавель) рождается сын — Титурель. Воспитание и образование Титуреля сводились к обучению грамоте и всему необходимому для рыцаря. Его мать всеми силами стремилась оградить его от постижения тайн любви, а затем наставник сумел объяснить ему разницу между земной и Божественной любовью. И Титурель хранил целомудрие.

Ангел возвещает, что целомудренный Титурель призван стать королем Грааля. Он покидает своих родителей, проливающих горькие слезы, и под водительством ангела направляется в страну Сальватерру, в лес Сальваш, в самом сердце которого пребывает Грааль. Там Титурель решает воздвигнуть храм для Грааля. Далее в романе следует подробное описание этого храма. Его убранство и предполагаемая отделка столь великолепны, что к его сооружению было бы бессмысленно приступать, если бы сам Грааль «не прислал королю письменных наставлений. Все необходимое для постройки, все, чего только не пожелали строители, нашлось возле самого Грааля».

Как и Вольфрам, Альбрехт упивается великолепием образов: длинные перечни драгоценных камней, описания превосходных росписей и изысканных музыкальных автоматов представляют собой неотъемлемую часть его рассказа об этом здании — рассказа настолько подробного, что он был положен в основу множества работ и исследований, авторы которых стремились реконструировать его внешний облик и убранство или даже идентифицировать его с сохранившимися средневековыми сооружениями. Некоторые из этих работ, как мы увидим ниже, принадлежат к самым невообразимым образчикам схоластической учености, но это неудивительно в свете стилистики самого оригинала. Представленный ниже фрагмент описания храма Грааля, принадлежащий перу Альбрехта, дает представление о его эклектической манере, а его язык изобилует словами, не встречающимися более нигде:

«Там, где хоры поворачивают вовне, был алтарь, так что священник мог обратить лицо свое точно на восток, когда желал во время мессы восславить Бога от лица всех христиан.

Большая из капелл указывала на восток В ту же сторону были устремлены и две галереи, посвященные Духу Святому, во всей изысканности своего убранства, исполненного за счет некоего благочестивого мужа, каковой был попечителем всего храма.

Следующая капелла была посвящена Пречистой Деве, Матери Того Младенца, во власти Коего присно пребывали небеса и земля со всеми их обитателями. Имя тому, в честь кого была освящена третья капелла, было Иоанн[243]. Поблизости помещались [капеллы] двенадцати учеников Господа.

Внутреннее убранство храма блистало богатым и искусным художеством, исполненным с любовью к Господу и Граалю и равно совершенным всюду, за исключением разве что того, что на хорах не было столь великолепного декорума, как во всем остальном храме. Все работы были завершены за тридцать лет.

В храме том был всего лишь один освященный алтарь; часовни вокруг него были пусты. Он являл собой истинное чудо и сокровище. Перед алтарной сенью стоял богатый киворий с изображениями святых. Каждая резная [картина] на нем изображала особую историю.

Сей великолепный храм был посвящен Граалю, так что его можно было хранить в нем всякий день, и тогда, когда он возносился высоко над головами и внизу была видна сияющая ризница…

Высоко над вратами, величественно указующими на восток, находился орган, приятный видом и издававший сладостные созвучия, слушать кои было упоительным наслаждением; в праздничные дни его звуки сопровождали службу, как это и сегодня принято во всем христианском мире.

Там же стояло дерево, сделанное из червонного золота и покрытое, согласно натуре, надлежащими листьями, сучьями и веточками, на которых сидели птицы всевозможных пород, голоса коих звучали приятно и сладостно. Из сильфона налетал ветер, и каждая из тех птиц пела на свой лад.

Одна — высоким голоском, другая — немного пониже, в зависимости от манипуляций ключа. Звуки каждого голоса искусным образом подводились внутрь того дерева. И когда мастер желал, чтобы та или иная птица запела, он, отлично знакомый с голосом каждой, включал соответствующий ей ключ. На концах ветвей дерева восседали четыре ангела в невесомых позах, и каждый из них держал в руке золотую трубу, в каковую он дул с великим усердием, а свободной рукой помавал в воздухе, словно бы говоря: «Мертвые, восстаньте из гробов!»

Это был Страшный суд, литой и чеканный, а не написанный красками. Строгая простота его фигур долженствовала подчеркнуть напоминание о том, что за наслаждением всегда следует горечь и что, даже когда человек счастлив, он должен помышлять о горечи и скорби.

В каждую из капелл вели две изящно сделанные двери. Между ними находился алтарь, на котором возвышались престолы, опиравшиеся на два витых столба; каждый из них образовывал окружность примерно в шесть футов, а пространство между ними было заполнено особо изысканным декором.

Пространство перед капеллами имело ограду из чистого золота, так что люди в храме могли слышать и видеть все совершающееся со всех сторон. Стены возле капелл также имели богатые ограждения, усыпанные драгоценными камнями».

Несмотря на всю вычурность колоритного языка, кроющиеся за ними намерения поэта совершенно ясны: создать в воображении читателя образ здания, не имеющего себе равных, которого не удостаивался видеть никто из читателей и слушателей. Описанный Альбрехтом храм возвышается над главным чудом и святыней — Граалем. Для Альбрехта Грааль — это средоточие упорядоченного, гармонично устроенного государства, и его храм символизирует не только этот порядок и гармонию, но и религиозную функцию Грааля как средства и орудия спасения. Поскольку это — здание символическое, наподобие «Дома Славы»[244] Чосера или «Храма из стекла» Лидгейта[245] (ограничимся упоминанием всего двух примеров из обширной и давней средневековой традиции описания таких аллегорических зданий), если мы попытаемся определить его план, нам придется столкнуться с причудами фантазии автора. Да и сам текст вводит в заблуждение: мы не можем быть уверены в том, сколько именно капелл хотел разместить в своем храме Альбрехт — двадцать семь или семьдесят две[246]. Гораздо более вероятным нам представляется утверждение, что если описанное Альбрехтом здание и имело рациональный план, то основан он был не на архитектурных принципах[247]. Да Альбрехт и сам заявляет далее в своей поэме:

«Я начертал сей изысканный храм ради наставления добрых христиан, чтобы они, водимы описанием храма, смогли возыметь желание смиренно воззреть на Бога».

Грааль, для которого возведено это невиданное сооружение, также являет собой весьма оригинальную концепцию. Альбрехт согласен с Вольфрамом, что Грааль — это камень, принесенный на землю неким гостем с неба (вероятнее всего, — ангелами). Камень этот именуется «яшма (яспис) и кремень» (jasper et silix) (анаграмма все той же формулы lapis exillis. — Пер.), и феникс возрождается из пепла благодаря чудодейственной силе камня. Однако далее он, по-видимому, следуя за Робером де Вороном, послужившим для него источником сюжета, говорит, что «люди пожелали сделать из него чашу» — ту самую чашу, которую впоследствии использовал Иисус Христос, «совершив евхаристию, которую с Ним разделили Его ученики». Эту чашу затем хранил Иосиф Аримафейский, а потом ангел принес ее Титурелю, повелев хранить ее в королевстве Грааля[248]. Когда Грааль впервые явился ему, он перемещался сам и во все время строительства не позволял переносить себя никому из смертных; он висел в воздухе в центральной ризнице. Мы узнаем, что Грааль сам назвал имя своей носительницы: Чосиана (Шойсиана[249] у Вольфрама); это имя само появилось на Граале. Дальнейшие намерения Альбрехта остаются тайной: «Никто не в силах описать Грааль и смысл его поведать языком».

Окончание истории Грааля повествует о священном сосуде, но вместо того, чтобы исчезнуть где-то на Западе, на окраине страны Саррас, он оказывается на Востоке. Сальватерра, страна Грааля, окружена враждебными владениями и силами, и, чтобы избежать беды, которая может случиться, если Грааль попадет в нечестивые руки, Парцифаль и Титурель увозят Грааль, чтобы отыскать для него новое прибежище. Они уезжают в дальние края и оказываются в Марселе; Грааль охраняет их в странствиях. В Марселе они садятся на корабль и отплывают в Индию, где правит легендарный пресвитер Иоанн. Иоанн одновременно и священник, и царь; его держава, простирающаяся на всю Азию, — подходящее место для священной реликвии. Его дворец находится неподалеку от Земного Рая и еще более богат и роскошен, чем храм Грааля. Большая часть этих преданий восходит к рассказам путешественников и легендам о пресвитере Иоанне, христианском императоре, правителе всего Востока, который готов примкнуть к западным крестоносцам и помочь им вырвать Иерусалим из рук неверных. Отыскав пресвитера Иоанна, Титурель рассказывает ему историю Грааля. Закончив ее, он умоляет хранить ее в тайне, ибо он может умереть. Так и происходит; он умирает, и его хоронят в роскошной гробнице. С тех пор Грааль более не дает пищи, и имена, которые появляются на нем, — это имена грешников, которых ожидает кара.

Поэма Альбрехта некогда считалась творением самого Вольфрама, и Альбрехт до конца стремился сохранить эту иллюзию. Но когда ученые разоблачили этот обман, поэма была предана забвению как не представляющая особой ценности. Тем не менее она обладает собственной идиосинкразической силой, являясь важным свидетельством того, как образованный читатель воспринимал поэму Вольфрама спустя шестьдесят или семьдесят лет после его смерти и какие восторги она вызывала на протяжении двух последующих веков. В 1491 г. граф Герхард фон Зайн рекомендовал ее своим сыновьям как «самый благочестивый урок, который можно почерпнуть в немецких книгах, ибо в ней есть все те добродетели и достоинства, каковыми должны обладать принцы и повелители и посредством коих они должны править».

В подлинной поэме самого Вольфрама есть намеки на восприятие королевства Грааля как идеального земного государства и средства, с помощью которого Бог воплощает Свою волю на земле. Один из примеров этого — практика посылать рыцарей Грааля в разные королевства, чтобы они возглавили их, как в легенде о Лоэнгрине. Альбрехт пересказывает эту историю, но, что куда более важно, развивает мысль о королевстве Грааля как о некой утопии. У него миссия Грааля заключается в том, чтобы уберечь братство Грааля от греха и помочь им достичь спасения. Через них будет спасено и все остальное человечество. Ключ к пониманию этого — «Tugend», то есть «добродетель». «Добродетели» Грааля должна соответствовать добродетель тех, кто служит ему. Эта тема особо подчеркнута в описании храма Грааля. Титурель получает право наследовать владения Грааля за свои «многочисленные добродетели». Вместо подчеркнуто индивидуалистического и неортодоксального мировоззрения Вольфрама Альбрехт предлагает нам вполне ортодоксальное прочтение идеи спасения через посредство духовной добродетели: его поэма содержит религиозные элементы и открывается длинной вводной молитвой, обращенной к Богу. В некоторых старинных списках поэмы храм Грааля фигурирует как символ особого почитания Пресвятой Девы. За исключением длинной центральной части, описывающей любовь Шионатуландена и Сигуны, общая тональность поэмы носит куда более религиозный характер, выраженный, впрочем, совсем по-иному, чем в «Поисках Святого Грааля». В манере Альбрехта описанию рыцарских подвигов уделено весьма скромное место; его символы и моралистические сентенции обращены к христианам-мирянам вообще. Поэтому неудивительно, что для большинства средневековых немецких читателей классическим вариантом истории Грааля был и остался «Парцифаль» Вольфрама.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

I. Персиваль прибывает в замок Грааля и видит процессию Грааля. Грааль изображен в виде сосуда сложной формы, увенчанного крестом. Миниатюра из манускрипта «Повесть о Граале», созданного во Франции ок. 1330–1340 гг. Париж, Национальная библиотека.

II. Пир Грааля в честь брака Парцифаля и Кондвирамур и крещения Фейрефиза. Миниатюра из манускрипта «Парцифаль», созданного в Страсбурге ок. 1250–1275 гг.

III. Видение Грааля и Креста Ланселоту. Грааль изображен в виде чаши с короной, которую держат ангелы. Миниатюра из манускрипта «Ланселот», созданного во Франции в середине XV в. Париж, Национальная библиотека.

IV. Появление Грааля при дворе короля Артура в день Пятидесятницы. Образ Грааля приобрел стандартный вид: это чаша с крышкой, которую, как и на ил. III, держат ангелы. Миниатюра из манускрипта «Цикл Ланселот — Грааль», переписанного в Турне священником Мишелем Гантеле и завершенного 3 июля 1470 г. Париж, Национальная библиотека.

V. «Как Грааль напитал сэра Галахада, сэра Борса и сэра Персиваля, но сестра сэра Персиваля при этом умерла». Здесь Грааль изображен в виде потира для причастия. Рисунок Данте Габриэля Россетти, 1864 г., акварель. Лондон, Галерея Тейт.

VI. «Смерть Артура». Картина Джеймса Арчера, 1861 г., холст, масло. Бирмингем, Художественная галерея. Эта версия смерти Артура включает в себя традиционные образы феи Морганы и трех королев; кроме того, на заднем плане появляется Мерлин, а справа за деревом парит ангел, рука которого держит Грааль.

VII. «Обретение Грааля». Работа сэра Эдуарда Берн-Джонса, 1891–1894 гг., гобелен. Бирмингем, Художественная галерея. Сюжет основан на «Поисках Святого Грааля». В центре изображен Галахад, слева — Борс и Персиваль. Перед Граалем преклонили колени ангелы, но в отличие от романа среди них нет ни Иосифа Младшего, ни Христа.

VIII. «Грааль». Работа Антона Зедера, 1899. Баварский национальный музей. Произведение создано тля Всемирной выставки в Париже 1900 г. Этот шедевр ювелирного искусства вплоть до мелочей воспроизводит творения средневековых ювелиров, оставаясь в то же время творением своей эпохи.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГРААЛЯ:

ПРОЩАЛЬНАЯ ЦВЕТУЩАЯ СЛОЖНОСТЬ

В комнате читает дама. Манускрипт, лежащий перед ней на небольшом резном пюпитре из слоновой кости и дерева, по обеим сторонам которого горят свечи, богато украшен заставками и миниатюрами и вполне достоин находиться в библиотеке герцога Жана де Берри, принца Франции[250]. Его библиотека не имела равных во всей Западной Европе по объему и великолепию хранящихся в ней фолиантов. Книга, красующаяся на пюпитре, ее превосходные миниатюры, так и сияющие нежно-синими и алыми тонами, отливая сусальным золотом, изысканные инициалы в начале каждой главки — все выполнено в столь же изящном стиле, приличествующем одной из прекраснейших историй о любви — повести о Тристане и Изольде. В ней описания их приключений переплетаются со стихами, выражающими их любовные чувства, что в сочетании с музыкой, сопровождающей эти куртуазные строфы, позволяет певцу-менестрелю воссоздавать перед слушателями эпизоды, в коих Тристан играет на арфе[251] и поет свои знаменитые песни.

Читатель книги может сделать паузу и полюбоваться миниатюрами, запечатлевшими то, как художник видит те или иные сцены[252]. Столь экзотический эксперимент в области «мультимедийной презентации» возможен только в самом роскошном интерьере и окружении, и роскошные гобелены[253] и мебель в комнате свидетельствуют о светской атмосфере и любви к всевозможным усладам и удовольствиям.

Между тем в фолианте, покоящемся на пюпитре, рассказывается о приключениях Грааля, составляющих неотъемлемую часть огромного романа, известного как «Тристан в прозе». Чтобы лучше представить себе, как в одной книге могут уживаться друг с другом столь противоположные крайности, как религиозные добродетели рыцарства и перипетии романтической любви, нам придется вернуться к истокам возникновения прозаических историй и материалов, к которым они восходят, и рассмотреть реакцию аудитории на эти относительно новые новеллы[254]. Здесь опять-таки поражает быстрота развития и распространения этих романов, ибо «Тристан в прозе» был создан всего лишь каких-то полвека спустя после появления самых первых романов Артуровского цикла.

Тристан и Круглый Стол

Сюжеты самых первых романов были сосредоточены на образе главного героя; так, повести Кретьена чаще всего известны по имени их протагониста. Когда же в романе «Ланселот-Грааль» отдельные сюжеты вплетались в основную канву истории о королевстве Артура, сразу же возникало внутреннее напряжение между различными аспектами повествования: артуровская легенда рассказывала о королевстве и покорении врагов, повесть о Ланселоте — о любви и рыцарских подвигах, роман о Галахаде — о духовных исканиях. То, что доставляло удовольствие одной аудитории и кругу читателей, могло вызвать раздражение у другой, и когда новые авторы брались за перо, уже известные темы побед и героических свершений, с одной стороны, и мотивы религиозного благочестия, с другой, отступали перед поистине ненасытным интересом читателей к всевозможным приключениям. Аудитория хотела и требовала все новых и новых историй и чудес, а не отвлеченных идеалов, и сложные аллегорические метафоры «Поисков Святого Грааля» уступили место чудесам и тайнам, а новые вариации на тему турниров и рыцарских подвигов, заполнившие светские повести, сделались всеобщим повальным увлечением. Под пером неискусных или не знающих меры писателей это могло привести к творческой катастрофе, когда повествование рассыпалось на не связанные друг с другом эпизоды, но в умелых руках эта схема работала достаточно эффективно. В самом деле, лучшие из позднейших авторов не только сдерживали себя, соблюдая меру, но и старались свести концы многих сюжетных линий, оставленных авторами ранних романов, заботясь о том, чтобы эпизоды, не имеющие логического завершения в прежних версиях, обрели благополучную и эффектную развязку.

Помимо всего прочего, аудитория желала слушать истории о подвигах своих любимых героев в куда более широком контексте сюжетов о рыцарях Круглого Стола. Так в кругу героев Артуровского цикла появился Тристан; действительно, «Тристан в прозе» — это отражение пожеланий читателей. В этом романе мы узнаем, что сам Карл Великий считал Тристана непревзойденным среди рыцарей, предпочитая его Галахаду. Эта история носит апокрифический характер, ибо Карл Великий просто не мог знать ни того, ни другого героя, однако она выразительно показывает ту лояльность, с которой публика относилась к мнению своих любимых персонажей.

Роман о Тристане первоначально был самостоятельной повестью; в отличие от историй о Граале он имел чисто кельтское происхождение и возник, по-видимому, в Корнуолле, где и сегодня можно увидеть вертикально стоящий камень (менгир), воздвигнутый, по преданию, на месте погребения Тристана.

Первоначально эта легенда не имела никакого отношения к Артуру, но, как и целый ряд других, менее значительных повестей, оказалась втянутой в орбиту Артуровского цикла после резкого всплеска интереса к нему в XII в. Но и после этого легенда о Тристане вплоть до середины XIII в. пребывала несколько поодаль от основного круга сюжетов, ибо сам дух ее существенно расходился с общепринятыми идеалами рыцарской куртуазной любви, согласно которым отношения между рыцарем и его дамой несли в себе элемент самоотрицания и противоречия. Эти идеалы восходили к поэзии трубадуров Южной Франции, и в первую очередь — Прованса. Тристан и Изольда питают глубокую любовь друг к другу вопреки сложившимся устоям, и в частности — вопреки лояльности Тристана по отношению к своему дяде, королю Марку, являющемуся в то же время супругом Изольды. Несмотря на то что Тристан имел преимущественное право на ответное чувство Изольды, он увез ее из Ирландии по приказу Марка и полюбил ее на обратном пути домой, не вполне ясно — под влиянием магических чар или пылкой страсти. Так возник треугольник предательства долга и родственных уз, лежащий в основе этой истории. Отношения между Ланселотом, Гвиневрой и Артуром, описанные в романах, представляют собой смягченный и психологически более сложный отзвук этой архаической валлийской истории.

Как и повесть о Граале, когда эта трагическая история любви и верности долгу, разделяющих влюбленных, была переложена из стихов в прозу, по всей вероятности — в первой четверти XIII в., она оказалась как бы наложенной на воинские приключения и подвиги странствующих рыцарей. Автор «Романа о Тристане в прозе» (уже известный нам «Тристан в прозе») воспринял эту повесть, которую он, по его утверждению, заимствовал из «достославной латинской книги, открыто возвещающей повесть о Святом Граале», — как кульминацию рыцарских историй, а Тристана как образец рыцарской любви. Он перенес значительную часть действия ко двору короля Артура и сделал подвиги Тристана одной из главных причин его славы: Тристан становится одним из рыцарей Круглого Стола, и мы узнаём, что

«он был самым прославленным [soveriens] рыцарем, когда-либо жившим во владениях Великобритании как до короля Артура, так и после него, за исключением только превосходнейшего рыцаря Ланселота дю Лака. Даже латинская книга об истории Святого Грааля открыто говорит о том, что во времена короля Артура было только трое рыцарей, преуспевших в рыцарских доблестях: Галахад, Ланселот и Тристан».

По той же причине автор включил в рамки своего романа большую часть истории королевства Артура. В результате получилось, что повесть о духовных свершениях рыцарства и поисках Грааля оказалась вплетенной в страстный, чувственный мир Тристана и Изольды. Тристан, этот величайший герой-любовник своего времени, оказывается одновременно и выдающимся рыцарем и даже удостаивается вместе с Ланселотом и Галахадом великой чести, ибо он оказывается потомком семейства Иосифа Аримафейского[255]. И когда он вступает в спор с Ланселотом и Галахадом за первенствующее положение, их поединки завершаются безрезультатным исходом.

Хотя большая часть текста является оригинальной и авторской, в него включены крупные обрывки из «Ланселота», входящего в цикл «Ланселот-Грааль», особенно — в заключительной части, где описаны поиски Грааля. В результате Тристан на протяжении многих страниц исчезает со сцены действия романа. Но как только дело касается поисков Грааля, автор вновь возвращает своего героя, радикально изменяя тональность и содержание по сравнению с «Ланселот-Граалем».

В самом начале поисков Грааля он появляется при дворе после того, как сэр Галахад садится на Погибельное Сиденье, предназначенное судьбой ему одному. Помимо всего прочего, это появление Тристана означает, что все рыцари Круглого Стола в первый и единственный раз собрались вместе. В ходе последующих приключений подвиги самого Тристана переплетаются с куда более значительными деяниями рыцарей Грааля. То, чему свидетелями мы оказываемся, более уже не является целенаправленным стремлением к идеалу, становясь длинной чередой рыцарских подвигов, которые лишь изредка прерываются напоминанием о более возвышенной цели — поисках Грааля. Тристан имеет мало отношения к этим поискам; он поглощен думами об Изольде и собственным соперничеством с Паламедом — рыцарем-сарацином, также влюбленным в нее. Паламед — это новый персонаж[256], язычник, который упорно отказывается креститься, предпочитая служение любви, но во всех прочих качествах не уступает рыцарям-христианам. Галахад время от времени появляется в романе, но — всего лишь как рыцарь — искатель приключений, странствующий в обществе некоторых других рыцарей Круглого Стола. Это резко контрастирует с его ролью в «Поисках Святого Грааля», где он предстает одинокой фигурой, одержимой стремлением отыскать Грааль. Его очень редко видят другие рыцари, тратящие немало времени на его поиски.

Но в кульминационный момент повести тема поисков Грааля наконец-то переплетается с судьбами Тристана и Изольды. Поскольку рыцари Артура покинули его двор, король Марк вторгается в Логрию, намереваясь захватить все королевство. Ему удается схватить Изольду и увезти ее обратно в Корнуэлл, но затем он терпит поражение в сражении, в котором против него выступают Галахад и Тристан, причем последний успевает как раз вовремя на помощь Артуру. Тристан, тяжело раненный, возвращается после битвы в Корнуэлл, но Марк предательски наносит ему смертельную рану отравленным копьем. Изольда умирает от горя, а Марк, наконец-то раскаявшись и сердечно сокрушаясь о содеянном, воздвигает в память о них богатый алтарь — настоящий храм любви.

Теперь Паламед являет собой важнейшее связующее звено между миром Тристана и миром Грааля. До сих пор мы видели его только в контексте соперничества с Тристаном; но теперь он по настоянию Артура принимает крещение и присоединяется к поискам Грааля. Он — один из двенадцати рыцарей, которые прибывают в замок Корбеник. И в этом месте история совершает неожиданный поворот. Галахад отправляется в замок один, в сопровождении двух рыцарей, присланных Увечным Королем:

«Двое рыцарей привели Галахада прямо к дверям покоя, в коем лежал Увечный Король, и велели ему войти. Тот вошел в покой и узрел самое дивное ложе, на котором возлежал Увечный Король, приходившийся ему дедом. «Бог да благословит вас, сир!» — проговорил Галахад при виде его. Король отвечал: «Добро пожаловать. Хвала Всевышнему, Который привел тебя сюда». После сего он добавил: «Галахад, сын мой, ступай в Святой Покой, возьми Копье, которое ты найдешь в нем, и принеси его мне». «Так и сделаю», — отвечал Галахад. Он направился в указанный покой, и ему показалось, будто все на свете ароматы и благоухания собраны в нем. Там он увидел Копье, коим Господь наш был ранен в бок, под ребра, когда был распят на Святом Кресте. Взяв Копье, Галахад покинул покой и возвратился к Увечному Королю. Увидев его, Король произнес: «Галахад, сын мой, возьми кровь, сочащуюся с кончика Копья, и потри ею мои голени и бедра». И Галахад почтительно и благоговейно снял кровь с Копья и натер ею голени и бедра Короля. И Король тотчас получил исцеление.

После сего Король сказал: «Сын мой, пойдем в Святой Покой; возьми Копье». Тотчас появился изможденный и бледный муж, скорее мертвец, чем живой, и проговорил: «Ах, господин мой Галахад! Ради Господа Бога избавьте меня от мучений, которые я терплю так долго!» С его шеи свешивались две змеи, жалившие его в грудь и в спину. Галахад тотчас схватил змей и сбросил их прочь; и тот мгновенно исцелился. Но после сего он прожил всего лишь месяц. И тогда двенадцать дев, облаченных в нищенские лохмотья, рыдая и проливая горючие слезы, явились к Галахаду, говоря: «Ах, господин наш! Ради Господа Бога избавьте нас от мучений, которые мы терпим так долго!» — «Чего вы хотите от меня?» — отозвался он. «О господин, уведите нас из сего покоя». Галахад согласился на это, взял их за руки и тотчас вывел из покоя. «О господин, теперь мы спасены!» Галахад же в ответ повелел им возблагодарить Бога, что они и сделали. После сего Король сказал: «Галахад, сын мой, тебе предстоит выдержать одно волшебное испытание». Сказав сие, Король повел его в другой покой и показал ему сломанный меч, который сломался в тот самый миг, когда ранил в бедро Иосифа Аримафейского. Галахад взял в руки две половинки меча, сложил и соединил их, и меч вновь стал целым, даже лучше прежнего, а впоследствии совершил множество чудес.

«Галахад, сын мой, давай возвратимся в Святой Покой!» — призвал его Король. Они тотчас услышали несколько голосов, поющих сладостные напевы, коим согласно подыгрывали все инструменты, кои только можно себе представить: то были арфа, флейта, скрипка, колокола и шум прибоя. С красотой тех напевов не могут сравниться и самые мелодичные инструменты на свете. А голоса меж тем пропели: «Благословен тот час, в который родился Иисус Христос! Добро пожаловать, о Галахад, служитель Иисуса Христа, рыцарь без страха и упрека! Знай, что сейчас тебя ожидают самые возвышенные приключения, каковые Господь уготовал тебе, и Борсу, и Персевалю». После сего Король сказал: «Ты слышал этот голос?» — «Отлично слышал, сир». — «Тогда давай войдем в сей покой». — «Входите первым, ради Бога» — ответил Галахад. Они вошли в иной покой и увидели в нем самый яркий свет, какой только можно вообразить себе; и Галахаду показалось, что он очутился в раю. Даже если бы собрать вместе все ароматы и благовония на свете, они не пошли бы ни в какое сравнение с благоуханием, наполнявшим покой. Там обретали воплощение все высшие блаженства души. Галахад произнес: «Ах, господин мой, умоляю вас не лишать меня этого блаженства!» Но голос отвечал: «Знай, Галахад, что на это нет воли Господа Бога; ты и твои спутники избраны, чтобы нести Грааль в духовный дворец. Там ты и получишь все то, что просил у Бога, ибо ты честно и славно служил Ему». — «Если такова воля моего Господа, — отозвался Галахад, — я преклоняюсь перед ней». Затем он сказал Королю, своему деду: «Сир, умоляю вас, скажите, что есть Святой Грааль и Копье, из наконечника которого вытекли три капли крови, исцелившие вас!» — «Что ж, сын мой, я скажу тебе. Я знаю, что ты уже знаешь это, но все-таки поведаю тебе сию историю, ибо никто не знает ее в совершенстве.

Когда евреи распяли Господа Иисуса Христа — а это истинная правда, — один еврей приблизился ко Кресту с Копьем в руке и вонзил его в тело Иисуса Христа. Из раны хлынула кровь, и на Копье остались только три капли, как ты сам это видел. Кровь еще текла из тела Господа Иисуса, когда к Нему подошла некая жена; она была слепая и несла в руках сосуд в виде потира. Она приблизилась ко Кресту настолько близко, что капли Святой Крови Создателя упали прямо ей на очи, и она тотчас же исцелилась и прозрела. Затем она поставила потир прямо под Крест, чтобы собрать в нее кровь Распятого. И когда сосуд наполнился до краев, она унесла его в дом свой. Я не стану пересказывать историю о Воскресении истинного Бога, ибо святые евангелисты уже поведали ее в Страстях Господних, но открою тебе всю правду о Святом Граале».

После этих слов Король сообщает Галахаду историю о Иосифе Аримафейском и о том, как Грааль появился на Британских островах, а также рассказывает о муже со змеями на шее и девах, облаченных в нищенские лохмотья. Среди последователей Иосифа было трое мужчин и двенадцать дев, которые насмехались над служением Граалю и были за то осуждены на вечное проклятие. И только мольбы Иосифа позволили смягчить наказание: из них двое мужчин, Моисей и Симон, были осуждены гореть в огне до тех пор, пока в замок не явится Галахад, а все остальные должны были ожидать его прибытия во Дворце Приключений. Автор «Тристана в прозе» раскрывает таким путем тайну, которая в «Поисках святого Грааля» осталась неразгаданной: это тайна загадочного арфиста, которого Борс встречает во время ночной поездки в замок Корбеник[257]. Перед отъездом Галахад отправляется повидаться со своей матерью: они радостно приветствуют друг друга, но он не позволяет ей обнять себя, ибо не хочет, чтобы к нему прикасалась женщина накануне столь ответственного деяния — доставки Грааля в Саррас. Он присоединяется к своим спутникам, и вместе с Ворсом и Персевалем переносит Грааль на особый серебряный столик на корабле, стоящем в ожидании попутного ветра.

Перед заключительными сценами в Саррасе мы узнаем о кончине Паламеда, которого подло убил Гавейн после того, как первый был серьезно ранен в поединке с Ланселотом. Это весьма странная сцена, происходящая в странный момент сюжета; создается впечатление, что автору хочется поскорее закончить свое повествование обо всех прочих персонажах, причастных к истории Тристана и Изольды. Это впечатление становится еще более пугающим после самоубийства отца Паламеда, Эсклабора, который кончает с собой, узнав о гибели сына. Это можно воспринимать как оборотную сторону обретения Грааля — напоминание о том, что приключения в поисках Грааля всегда сопряжены с невзгодами и что эти поиски приносят не только благо, но и зло. Когда об этих трагических событиях узнает король Артур, он приказывает, чтобы Гавейн никогда более не смел показываться в Камелоте.

Эпизод прибытия Грааля в Саррас в значительно сокращенном варианте опять-таки заимствован из «Ланселот-Грааля», однако сцена всеобщего ликования идет вразрез со всем предшествующим содержанием романа и последующим развитием сюжета. Борс возвращается ко двору Артура и сообщает королю Артуру о завершении поисков; однако Гавейн также возвращается ко двору, и Артур обвиняет его в убийстве многих из числа пятидесяти четырех рыцарей, погибших во время поисков Грааля. Гавейн уверяет, что он убил только тридцать два из них, но относит это на счет malheur, несчастного стечения обстоятельств. На этом роман неожиданно обрывается:

«Так завершается рассказ о приключениях Грааля, ибо они подошли к концу, и всякий, кто захочет прибавить к ним хоть что-то — суть лжец. На этом кончается история о Тристане и Святом Граале, история настолько полная, что к ней невозможно прибавить ни слова».

«Парцифаль в прозе» являет собой новое уклонение от основной канвы романов о Граале в том смысле, что он стремится включить в одно связное повествование всех важнейших героев Артуровского цикла, и в этом, по-видимому, заключается главная причина появления Грааля, который, несмотря на то что он как бы обрамляет повествование в начале и в конце, является по сути малосущественным элементом сюжета. В нем главное место занимают приключения, и основное внимание в рассказе сфокусировано на сражениях и поединках между рыцарями, носящих порой скоре словесный, нежели вооруженный характер. В числе таких словесных поединков — постоянные дебаты о рыцарских доблестях, в отношении которых спутники Тристана, Динадан[258] и Паламед, придерживаются противоположных взглядов. Динадан — насмешник и циник, а Паламед — язычник, который тем не менее придерживается высоких рыцарских идеалов. (Очень заманчиво усматривать в Паламеде отзвук образа Фейрефиза в «Парцифале», однако фигура благородного сарацина нередко встречается во французских романах той эпохи.) Грааль также можно считать выражением духовной составляющей идеалов рыцарства, но его образ особого энтузиазма не вызывает, несмотря на заявление автора, что он «много раз читал и перечитывал ее [историю о Граале]». Тема злосчастий и невзгод, сопровождающих поиски Грааля, занимает куда более видное место, чем религиозные мотивации для рыцарей, разыскивающих его.

Новая версия романа «Ланселот-Грааль»

Сюжет, в котором доминируют приключения, получает дальнейшее развитие в так называемом «Романе о Граале»[259]. Как и в более ранних романах, здесь весьма трудно определить приоритет одного текста по сравнению с другим, и некоторые считали, что источником материала для «Романа о Граале» следует считать «Тристан в прозе». Хотя существуют убедительные аргументы в пользу того, что «Тристан в прозе» действительно является оригинальным произведением, эти два произведения в целом ряде аспектов развивались бок о бок Сохранилось немало полных или почти полных экземпляров «Тристана», но с «Романом о Граале» дело обстоит иначе. Это — весьма спорное произведение, поскольку мы не располагаем ни одним списком, хотя бы приблизительно воспроизводящим полный текст. Последний приходится реконструировать по отдельным фрагментам франкоязычного оригинала, а также по вариантам, сохранившимся на испанском и на португальском языках. Мы вправе сказать, что он был достаточно широко распространен, поскольку некоторые французские фрагменты найдены в библиотеках Северной Италии. Большую часть текста можно реконструировать с высокой степенью вероятности, и в результате складывается произведение, сочетающее в себе множество противоречивых элементов, которые разные авторы добавили к оригинальному тексту «Ланселот-Грааля». «Роман о Граале» иногда называют также циклом «псевдо-Робера де Борона», поскольку неизвестные редактор и переписчик приписали свой труд именно Роберу, которого считали крупнейшим авторитетом по артуровской тематике и воспользовались таким же названием для всего труда — «История Грааля»[260]. Иногда мы замечаем следы этого в «Ланселот-Граале», где окончание раздела, посвященного Ланселоту, по всей видимости, бывшее ранее самостоятельным романом со своим собственным окончанием, было переработано, чтобы сюжет согласовывался с поисками Грааля. В этой новой версии подобные стыковые места сглажены, и весь цикл объединяется в сводный эпос об Артуре — истории возвышения и падения «roiaume aventureus» (короля — искателя приключений).

В некотором смысле это произведение куда более целостное, чем его предшественник; вместо изложения истории Грааля здесь в центре сюжета находится трагическая судьба королевства Логрии и его рыцарей, впавших в два великих греха и подвергшихся каре в виде malbeur и mescheance, то есть несчастья и неудачи. Одна из важных тем — уже знакомая тема инцеста (кровосмесительной связи) Артура со своей сводной сестрой[261], от которой рождается Мордред, будущий убийца Артура; другая тема относительно нова для Артуровского цикла.

Опустошенная земля и Плачевный Удар

Опустошенная земля, благодаря тому, что этим образом воспользовался Т. С. Элиот, в наши дни сделалась одной из самых частых ассоциаций с Граалем. Между тем в самых ранних историях о Граале опустошение земли не носит магического характера. Это — всего лишь последствие болезни короля Грааля, который более не в состоянии повести своих воинов в битву и тем самым защитить свое королевство. Кретьен описывает последствия этой болезни не через природные бедствия, а через ее воздействие на людей. Давайте вспомним, что же говорит Персевалю таинственная вестница:

«Известно ли вам, что случится, если король окажется не в состоянии править своей землей и исцелиться от ран? Дамы потеряют своих мужей, земли и нивы будут лежать в запустении[262], девы станут беззащитными сиротами[263], множество рыцарей неизбежно погибнет, и все эти беды произойдут из-за вас!»[264]

Это достаточно типичная картина последствий потери вождя (короля), особенно остро ощущаемых в феодальном обществе, существовавшем во времена Кретьена. Если наше прочтение текста верно, то все проблемы, о которых идет речь, изложены в типично феодальных терминах: земли и нивы лежат в запустении, поскольку они лишатся своих законных владельцев, ставших изгнанниками, женщины становятся наследницами по причине гибели всех мужчин рода на войне, так что не остается никого, кто мог бы защищать их. Точно так же не происходит никаких магических превращений и с землями короля Грааля, когда Персеваль покидает замок утром после пира, на котором он так и не сумел задать вопроса. Никаких изменений пейзажа нет и в помине. В «Первом продолжении», когда король Грааля по-называет Гавейну сломанный меч, он говорит о несчастьях, вызванных полученным им ударом, почти в тех же выражениях, что и Кретьен.

В романе «Перлесво» слабость короля вызвана именно неспособностью героя (Перлесво) задать жизненно важный вопрос, но до этого он отнюдь не инвалид. Однако последствия этого точно такие же, ибо «все земли объяты войной; стоит только рыцарю встретить в лесу или в поле другого рыцаря, как они тотчас вступают в поединок без всяких на то причин». Далее следует немало ссылок на бедственное положение королевства Логрии, однако в этой заброшенности нет никакой магии, ибо это — естественное следствие постоянных войн. Нам остается лишь вспомнить приведенное в «Англосаксонской хронике»[265] описание анархии, царившей в Англии в правление короля Стефана: «Вы можете проехать целый день, не увидев ни единой души в деревне, ни клочка возделанной земли», — и сразу становится ясно, что автор «Перлесво» изображает страну, опустошенную гражданской войной.

Однако у Кретьена есть и другое замечание, которое могло привести к возникновению образа Опустошенной земли. Гавейн в ходе своих поисков Копья однажды узнает: «написано, что настанет время, когда все королевство Логрия, бывшее некогда страной великанов-людоедов, будет уничтожено Копьем». Но, поскольку роман остался неоконченным, это утверждение, как и окончание поисков Персеваля, остается не проясненным до конца. Такое опустошение ассоциируется с Копьем в «Первом продолжении» и в прологе «Разъяснение». Начинается ужасная буря, сквозь которую Гавейн пробирается к замку Грааля; и когда он отчасти достигает цели, задав вопрос о Копье, земля возрождается и оживает. Однако при этом не вполне ясно, касается ли это возрождение разрушительных последствий бури или же оно относится к более ранним опустошениям. После забавного каламбура, гласящего, что на самом деле реки не текут вспять, а лишь возвращаются в свои прежние русла, словно буря была настолько грозной, что разрушила берега, и замечания, что деревья вновь облачились в зеленую листву, после того как ветер сорвал ее с них, есть все основания читать это место просто как описание возвращения к нормальной жизни после бури. Таким образом, Опустошенная земля — это периферийный мотив «Продолжений», ассоциируемый с Копьем, а не Граалем[266].

В «Романе о Граале» автор, наделенный богатым воображением, вновь проявил внимание к деталям и переработал стержень истории, используя свое мастерство для придания новых перспектив признанному варианту истории. Ключевое место принадлежит эпизоду, в котором Балин, рыцарь, справедливо питавший вражду к Гарлону, брату короля Пел-лехана, прибывает ко двору последнего, где хранится Грааль. Там он узнает, что Гарлон обладает способностью делаться невидимым, когда он вооружен. Балин понимает, что ему следует действовать быстро, на пиру, на который он приглашен, чтобы обнаружить своего врага, когда тот еще не в доспехах. Под предлогом, что Гарлон якобы нанес ему оскорбление, он обнажает меч и убивает его. Пеллехан, стремясь отомстить за смерть брата, немедленно нападает на Балина, у которого ломается меч. Обезоруженный Балин, пытаясь спастись, бежит по залам и покоям замка, пока не оказывается в богато убранной комнате, у дверей которой незримый голос предостерегает его не входить в нее. Но он, несмотря на это, врывается в комнату.

«В одной части комнаты стоял серебряный стол, широкий и высокий, поддерживаемый тремя серебряными ножками. На столе, в самой его середине, стоял некий сосуд из серебра и золота, а в том сосуде стояло Копье, обращенное наконечником вверх, а древком вниз. Всякий, кто долго смотрел на то Копье, удивлялся, как оно только стоит, ибо его ничто не поддерживало ни с одной стороны.

Рыцарь о Двух Мечах взглянул на Копье, но не узнал его. Он продолжил свой путь и услышал другой голос, громко взывавший к нему: «Не прикасайся к Копью! Согрешишь!»

Вопреки предупреждению, он схватил копье обеими руками и поразил им короля Пеллехана, стоявшего позади него, поразил настолько сильно, что пронзил ему оба бедра. Король рухнул на землю, тяжко раненный. Рыцарь же вырвал Копье из раны и поставил его обратно в сосуд, из которого взял его. Оказавшись в сосуде, копье встало в нем так же прямо, как и прежде. Покончив с этим, рыцарь вернулся обратно во дворец, ибо посчитал, что достаточно отомстил за себя. Но не успел он войти туда, как дворец весь затрясся со всеми своими покоями, а стены задрожали, словно собрались вот-вот рухнуть и рассыпаться в прах. Все находившиеся во дворце были так поражены этим чудом, что среди них не нашлось ни единого, кто бы устоял на ногах… они подумали было, что настал конец света и их ожидает гибель.

Но затем среди них раздался голос, громкий, словно голос безумца, который отчетливо произнес: «Сейчас начинаются чудеса и приключения Королевства Приключений, каковые не прекратятся дотоле, пока за них не будет заплачена высокая цена…»

Главная цель поисков Грааля — избавление Логрии, Королевства Приключений, от последствий Плачевного Удара, а также обретение самого Грааля. Некогда бывший духовной кульминацией трагедии короля Артура, Грааль, как и в «Тристане в прозе», становится всего лишь еще одним поводом для рыцарей противостать тайнам и опасностям враждебного мира, простирающегося за стенами замка. Приключения — основная движущая сила романа, несмотря на то что автор придерживается весьма критических воззрений на прочие рыцарские ценности. «Fin’ amors», утонченной любви рыцаря к своей даме, в особенности — любви Ланселота к Гвиневре, отпущен краткий срок; и действительно, множество приключений и подвигов Ланселота опущены по причине того, что они сделали бы книгу неоправданно растянутой. Их заменили многочисленные индивидуальные «подвиги и чудеса»; зато сокращены даже описания крупнейших турниров. Общий тон устанавливается с самого начала, с первого эпизода при дворе короля Артура, когда в залу, где он пирует со своими приближенными, вбегает оруженосец: он приносит тело своего господина, который только что погиб. Мерлин говорит:

«Это — первое приключение, случившееся при вашем дворе, и мне очень прискорбно, что они начались таким образом, ибо сие — дурной и зловещий знак Запишите на хартии его и другие после него, которые произойдут в королевстве Логрии. И знайте: прежде чем вы покинете сей мир, случится еще много подобных приключений, так что описания их сложатся в огромную книгу».

Приключения эти связаны и с самим Граалем, и с королевством Артура вообще. Гавейн ненароком убивает девушку, когда та бросается между ним и его соперником, который оказывается ее возлюбленным. За это Гавейн осужден вернуться ко двору, положив пред собой на седло ее труп, а ее отрубленная голова висит у него на шее. Мерлин заявляет собравшимся рыцарям: «Знайте, что вы вправе считать это одним из приключений Святого Грааля, и отныне вы будете часто видеть подобное, и даже еще более жестокие и дикие вещи, чем это». После этих слов он произносит длинную тираду, в которой раскрывает смысл и цель подобных приключений, заявляя, что сам Артур

«был зачат во время приключения, и таковому же случаю вы [он обращается к Артуру. — Пер.] обязаны вашей короной, ибо такова была Божья воля. Знайте же, что множество подобных же приключений никогда не случаются просто так, без причины, и уже есть знаки того, что они начинаются при вашем дворе и во многих иных местах, каковые находятся в ваших владениях. Посему я и говорю, что вас следует именовать Королем Приключений, а владения ваши — Королевством Приключений. Знайте, что подобно тому, как корону вам принес случай, он же и отберет ее у вас… Многие захотят подвергнуться испытаниям и будут искать рыцарских приключений, итоги коих окажутся плачевными, и им много раз придется претерпеть немилости, грубость, жестокость, каковые придется преодолевать силой оружия».

Эти же мысли Артур выразил в последних словах, обращенных к Гирфлету[267], когда готовился отплыть на таинственном корабле: «Если у тебя спросят новости обо мне, отвечай им, что бедный король Артур стал королем в итоге случая, дарованного Богом, и по воле случая он ушел, ибо единый из всех был Королем Приключений».

В структуре романа доминирует череда приключений; один эпизод следует за другим, и, хотя автор стремится переплетать нити сюжетных линий так, чтобы не оставалось несвязанных концов, и действительно преуспевает в завершении линий, оставленных его предшественниками, возвышенные идеалы более ранних произведений Артуровского эпоса оказываются буквально погребенными под грудой бесчисленных приключений и чудес, неузнанных персонажей и неожиданных событий. Как и в «Тристане в прозе», роль Грааля сводится к очередному чуду в этом обширном компендиуме чудес. Например, то, как Ланселот исцеляется от своего безумия — это типичный пример того, как он сделался всего лишь очередной реликвией, а не пес plus ultra[268]духовной сферы. Безумие Ланселота отнесено на счет дьявола, которым он одержим, и когда он является в замок короля Пеллеса, где хранится Грааль, перед ним появляется дева, несущая Грааль. «Когда Ланселот увидел ее, он не смог вынести подобного зрелища, ибо демон, вселившийся в его тело и державший его в постоянном трепете, не мог стерпеть, когда к нему приближалась такая святыня, как Святой Грааль». Ланселот бросается прочь, но затем возвращается, когда Грааль уносят. Однако Пеллес узнает его и приказывает связать по рукам и ногам, и его вносят во Дворец Приключений. Когда Грааль появляется вновь, Ланселот не в силах двинуться с места, и демон покидает его тело, не в состоянии выдержать соседства Грааля. Таким образом Ланселот избавляется от беса. Эта легенда рассказывает и о многих средневековых святых и капеллах, устроенных в их честь. Однако более простая версия в оригинале «Ланселот-Грааля» производит куда более мощное впечатление. Это никоим образом не означает преуменьшения или отрицания святости Грааля: когда случается несчастье, именуемое Погибельным Ударом, Мерлин не осмеливается в одиночку войти в покой Грааля, а разыскивает священника и просит его надеть облачение — «доспехи Иисуса Христа», прежде чем тот сможет войти в покой и спасти Пеллехана. Однако духовная информация, заключенная в этой святыне, бесследно растворяется в контексте приключений и чудес, в котором оказывается Грааль.

Этот подчеркнутый акцент на приключениях и случаях — отражение того пути и контекста, в котором развивалась вся рыцарская культура. Самые древние корни рыцарства — это обучение воинскому искусству, совместные тренировки, ставшие прообразом турниров в их наиболее раннем виде, когда отряды воинов в доспехах атаковали друг друга с почти боевой свирепостью. Постепенно такие групповые стычки трансформировались в испытания личной доблести и мужества, привели к изобретению сложных турнирных доспехов, помогающих проявить индивидуальные качества, и со временем переросли в новый тип турнира, состоящий в первую очередь из поединков. Главное внимание в этих поздних романах было сосредоточено на образе рыцаря, добивающегося славы и чести. Круглый Стол приобрел значение почетного символа, но его мифический статус, как и статус Грааля, заметно снизился. В романе «Ланселот-Грааль» кульминацией бытия Круглого Стола становится тот момент, когда Галахад садится на Погибельное Сиденье, проглатывающее любого рыцаря, недостойного занимать его. В цикле «Пост-Вульгаты» происходят в принципе те же события, что и в «Тристане в прозе»; единственное отличие состоит в том, что в момент прибытия Тристана за Круглым Столом в первый и единственный раз собираются все его рыцари, и собравшимся является сам Святой Грааль.

В центре сюжета — отдельные герои, яркие индивидуальности, и их отношения друг с другом. Повествование основано на длинной череде мотивов и коллизий; здесь автор версии «Пост-Вульгаты» умело организует и направляет последовательность событий: если в «Ланселот-Граале» отсутствует мотивация или нет какого-либо важного эпизода, он вводит недостающий элемент и использует его для пущей стройности повествования. Однако в конкретном случае Грааля новый мотив Плачевного Удара нарушает целостность структуры поисков, и притом большая часть его духовного содержания отсутствует. Там, где «Ланселот-Грааль» описывает символические приключения, истинный смысл которых раскрывает отшельник, обитающий в диком лесу, «Пост-Вульгата» излагает их в своих начальных главах, продолжая описывать приключения, причины и последствия которых показаны весьма тщательно и которые не имеют особой внутренней важности. Те разделы «Ланселот-Грааля», которые использует «Пост-Вульгата», перегружены всевозможными приключениями, в которых преобладают темные и мрачные эпизоды — mescheance, то есть неудачи, и malheur, то бишь несчастья, преследующие Гавейна и других рыцарей в «Тристане в прозе». Рыцари случайно убивают ни в чем не повинных дев, лучшие друзья, не узнав друг друга, сражаются насмерть, а поспешно данное обещание приводит к трагедии: рыцарь отрубает голову своей собственной сестре.

Эта атмосфера имеет куда меньше общего с духовным искуплением, чем с избавлением от кары, наложенным Haute Mestre, Всевышним Владыкой, который предстает ветхозаветным Богом-ревнителем, жаждущим мщения. Как говорят Гирфлет и Кай Ивейну, раненному в одном из эпизодов, «чудеса сей земли, даже те, что творит Святой Грааль, никогда не случатся ни с вами и ни с кем из рыцарей до тех пор, пока Господу нашему не будет угодно, чтобы это случилось. Ибо Господь наш месть Свою обращает на правых и неправых по Воле Своей». А месть бывает самой что ни на есть настоящей: в новой версии «Поисков Святого Грааля» упоминаются несколько самоубийств в дополнение к тем несчастьям, которые уже описаны ранее, а также случаи гибели от невидимого меча. Злодеяния Гавейна в «Ланселот-Граале» становятся каталогом преступлений: в самом начале поисков некая дева предсказывает ему, что он убьет «восемнадцать своих соратников, каковые — рыцари более славные и совершенные», чем он.

Таковы события, находящиеся на переднем плане: хотя многие эпизоды заимствованы из версии «Ланселот-Грааля», на протяжении большей части романа мы плохо представляем себе, что же происходит с Галахадом и Персевалем, отправившимися на поиски Грааля. И когда они, наконец, прибывают в замок Корбеник, их появление обусловлено в такой же мере стремлением исцелить короля Пеллехана и устранить последствия Плачевного Удара, как и желанием обрести Грааль. По-видимому, в связи со своим недавним и неожиданным обращением в христианство Паламед заменяет Борса в качестве спутника в поисках Грааля. Однако после того, как Паламед гибнет от руки Гавейна вскоре после поездки в Корбеник, не кто иной, как Борс, фигурирует в заключительной сцене в Саррасе, согласно версии «Ланселот-Грааля». Во время совершения мессы в Корбенике имя священника никогда не называется, так что Иосиф Аримафейский превращается во вполне анонимную фигуру; его лицо «излучало такое сияние, что очи смертных не могли взирать на него и скромно потуплялись; посему ничей взор не мог видеть это небесное чудо». Видение реального присутствия тела и крови Христовых в евхаристии, в таком экстатическом тоне описанное в «Ланселот-Граале», сведено здесь к куда более сниженному уровню: «Знай, что каждый из них верует, что кладет себе в рот [плоть] живого человека». Видение вечного измерения здесь отсутствует, уступив место темному видению искушения и проявления Божьего гнева.

Основные версии романов Артуровского цикла продолжали переписывать и читать на протяжении следующих двух веков, хотя гораздо большей популярностью пользовался «Тристан в прозе». Эти романы переводились, адаптировались и входили составной частью в новые истории, такие, как «Персефорест», излагающий языческий вариант предыстории королевства Артура. Некоторые из идей, ассоциируемых с Граалем и фигурирующих на страницах этого романа, выглядят весьма странно. Так, в одном из эпизодов весь двор Короля-Рыбака отправляется теплым весенним днем на пикник в лес, и, когда настает время обеда, Грааль пунктуально является своим избранникам и оделяет каждого из них его любимыми яствами, совсем как во время пиров в замке Корбеник. То же самое мы видим и в «Пророчествах Мерлина» — когда избранники по ошибке наловили рыбы в волшебной реке, Грааль предотвращает дальнейшие несчастья: «со стороны дворца доносились столь преужасный шум и крики, что это было воистину одним из невиданных чудес света. Все разом обратили взор в ту сторону: оттуда, словно гром, явился Грааль с рыбами, каковые были изжарены под ним. Все они тотчас попрыгали в воду, и Грааль возвратился на сушу». Странные фрагменты старинных повестей изложены здесь в новом порядке: огни в лесу, замеченные Персевалем, когда Грааль во «Втором продолжении» сопровождает Короля-Рыбака, вполне могли возникнуть под влиянием первой сцены, а рыбы, которых, как подчеркнуто в «Повести о Граале», не было в Граале, могли стать источником комического второго эпизода.

Аналогичная путаница с не вполне понятными аспектами повести о Граале стала причиной появления странного эпизода в «Sone de Nausay», романе конца XIII в., не имеющем прямых перекличек с Артуровским циклом. Герой романа, Сон, прибывает в Норвегию во время своих странствий в поисках врагов-язычников и останавливается в монастыре, в котором хранится Грааль; реликвию доставил туда из Сирии сам Иосиф Аримафейский, которого Бог покарал раной за его грех: тот женился на языческой царевне и захватил царство. В дальнейшем он известен под именем Короля-Рыбака. С того дня, как он был ранен, бесплодной сделалась Логрия, а не Норвегия, как этого естественно было ожидать. Грааль употреблялся во время служб в аббатстве; он представлял собой «сосуд из кости, на коем вырезаны сценки из многих историй». Здесь же хранилось и Копье Лонгина, и с его наконечника свисала капля крови. Здесь же погребены сам Иосиф Аримафейский и его сыновья Адам и Иосиф Младший. Не раз высказывались утверждения, что эта путаница отражает некие ранние предания, но куда более вероятно, что перед нами — искаженный вариант некоторых деталей текста из цикла «Ланселот-Грааль», а также — отзвук «Повести о Граале».

Со временем возник спрос на более краткие и компактные версии этих повестей, поскольку появилось множество противоречащих друг другу текстов. В середине XV в. было создано несколько существенно сокращенных версий «Тристана в прозе»; в одной из них, ставшей основным источником текста для ранних печатных изданий, присутствуют следы вполне антикварного любопытства по поводу того, какой могла быть первоначальная история. Писатель, по-видимому, имел доступ к рукописной копии «Персеваля в прозе» и заимствовал из этого романа сцену, в которой Персеваль безуспешно пытается занять Погибельное Сиденье. Персевалю удается спастись, и некий голос предсказывает, что Увечный Король может быть исцелен только тем рыцарем Круглого Стола, который сумеет задать ему (королю) вопрос о Копье и Граале и который «вкушает из Грааля». Как только вопрос задан, приключения Грааля оканчиваются. Сама формулировка этого вопроса почти в точности совпадает с вопросом у Кретьена, приводимым и в самой «Повести о Граале», и в ее Продолжениях.

То же самое желание узнать истинную историю короля Артура послужило, по крайней мере — отчасти, источником вдохновения для крупнейшего свода повестей о короле Артуре, принадлежащего перу сэра Томаса Мэлори. Это издание обычно именуется «Смерть Артура» («Morte dArthur)» и было завершено в 1470 г.[269] Его первым обращением к Артуровскому материалу, вероятно, была версия английской поэмы аналогичного названия («Morte Arthure») («Смерть Артура»), язык и стиль которой были весьма архаичны, и их пришлось несколько осовременить в прозе. Одно можно сказать с уверенностью: Мэлори был весьма начитан в литературе об Артуре и его рыцарях, как французской, так и английской, и хорошо знал множество вариантов основного сюжета. К моменту завершения своего труда он стал настоящим специалистом в этой области, способным воплотить материалы своих историко-антикварных изысканий в истории о «rex quondam rexque Juturus», то есть «короле бывшем и будущем». Мэлори приводит эти слова как эпитафию на предполагаемой гробнице Артура в Гластонбери.

В результате Мэлори свободно переходит от одного источника информации к другому, пересказывая в своем неподражаемом стиле давно знакомые приключенческие и философские франкоязычные тексты. В процессе работы он неизбежно сокращает их, от чего они обычно выигрывают, но иногда при этом теряется нить повествования, и автору не всегда удается плавно объединить различные версии, которые он использует в своей компиляции. Так, порой рыцари появляются у него спустя много страниц после рассказа об их смерти, и вскользь затрагиваются многие темы, которым так и не суждено обрести завершение. Мерлин изрекает пророчество о том, что волшебные свечи над гробницами двенадцати королей, убитых Артуром, перестанут загораться «после начала приключений Сангкреаля, который явится меж вас и будет обретен»[270]. А чуть позже Мэлори упоминает о другом приключении, которое обрело свое завершение «в Сангкреале». Мэлори либо не знал историю об Иосифе Аримафейском, изложенную в романе «История о Святом Граале», либо счел ее не соответствующей сюжету и стилю своей книги. В итоге первый же эпизод, в котором упоминается Грааль, представляет собой историю о Плачевном Ударе, фигурирующую в начале «Пост-Вульгаты», еще до рассказа о женитьбе Артура на Гвиневре и учреждении Круглого Стола. Создается впечатление, что Мэлори использует тот же самый мотив святотатства и Божьего отмщения, являющийся движущей силой действия в «Романе о Граале». Он описывает события, приведшие к удару, в кратком, но выразительном повествовании. Балин убивает брата Пеллама, который был волшебником, и Пеллам стремится отомстить убийце; любопытно, что в их поединке меч Валина ломается при первом же ударе. Далее следует история о Копье, изложенная в «Пост-Вульгате»[271], но Мэлори добавляет от себя три важные фразы:

«И король Пеллам пролежал много лет, будучи ранен, и не мог обрести исцеления, пока высокородный принц Галахад не излечил его во время поисков Сангкреаля. Ибо там находилась частица крови Господа нашего Иисуса Христа, которую Иосиф Аримафейский привез в эту страну. Он [король] возлежал на богатом ложе. А Копье было то самое, коим Лонгин пронзил тело Господа нашего вплоть до самого сердца».

Это — наше первое знакомство с собственным взглядом Мэлори на роль Грааля и Копья. Ибо Грааль прежде никогда не ассоциировался в романах со святыней крови Господа нашего Иисуса Христа, хотя всегда считался сосудом, в который была собрана Его кровь. Главное, что дают нам эти фразы, — это мирское представление о Граале и связанных с ним ассоциациях: у Мэлори контекст недвусмысленно показывает, что сцена Распятия соотносится с Евангелием Никодима. Он даже не называет Грааль реликварием (хранилищем) Святой Крови, а всего лишь сообщает, что такая реликвия действительно хранится в палате. Параллелью с более ранними романами служит король Мордрен, который живет очень долго, чтобы увидеть своего потомка Галахада накануне того дня, когда тот обретет Грааль. По всей видимости, Мэлори написал этот фрагмент еще до того, как перевел с французского свою версию поисков Грааля, и это представляется весьма интригующим взглядом на его оригинальное восприятие этой истории[272]. Для Мэлори, как мы уже знаем, священный сосуд — это неотъемлемый и сокровенный атрибут таинства Распятия, связанный с евхаристией. Здесь мы вновь возвращаемся в XII в., к самым истокам истории о Граале.

Более того, Мэлори характеризует Грааль как материальный объект куда более определенно, чем французский оригинал. В «Поисках Грааля» целью рыцарей, отправившихся на поиски святыни, было узнать о ней как можно больше. При этом читатель также остается в неведении о ее внешнем виде и природе. У Мэлори же рыцари могут пребывать в неведении о Граале, но читатель отлично знает, что представляет собой и как выглядит реликвия, которую они разыскивают.

В конце первой части своего цикла Мэлори отходит от версии истории Артура, изложенной в «Пост-Вульгате», и более не возвращается к ней. Тема Плачевного Удара забыта раз и навсегда, и лишь краткое упоминание о мече Балина фигурирует в начале «Повести о Сангкреале»[273]. Вместо этого он использует краткие выдержки из «Ланселота», а далее заимствует большую часть своего текста из «Тристана в прозе». Это произведение, в свою очередь, использует обширные отрывки «Ланселота», когда речь идет о приключениях, представляющих собой нечто вроде прелюдии к поискам Грааля, и, таким образом, рассказ Мэлори о странствиях Галахада — это свидетельство из вторых рук, заимствованное из романа «Ланселот-Грааль». При этом Мэлори, по-видимому, знал и сам «Ланселот-Грааль», ибо вместо того, чтобы следовать за необычной версией поисков Грааля, изложенной в «Тристане в прозе», он твердо заявляет, что «здесь нет никаких перепевов третьей книги», и — преспокойно продолжает налагать «благородную историю о Сангкреале, как именуется священный сосуд, и значении благословенной крови Господа нашего Иисуса Христа, которые привез в эту страну Иосиф Аримафейский». Это собственные слова самого Мэлори, и, что особенно важно для нас, он подчеркивает связь Грааля со Святой Кровью и Иосифом Аримафейским.

В том же контексте надо обратить внимание на то, как Мэлори называет Грааль; дело в том, что он крайне редко называет реликвию привычно — «Грааль»[274], но почти всегда — «Сангкреаль» и другие производные от этого слова. По-видимому, это название является традиционным для Англии: в ирландском переводе «Поисков», представляющем собой вполне точное изложение французского текста, реликвия постоянно именуется «Святой сосуд», Soidheach Naombtha, в то время как валлийская версия упоминает «Святой Греаль», seint greal. Генри Лавлич, который перевел на английский в стихах версию «Истории о Святом Граале» и «Мерлина» из цикла «Ланселот-Грааль» в том же десятилетии, что и Мэлори, говорит, что «люди называют сей сосуд «Санк Риаль» или «Сейнт Грааль»», что сохраняет фонетический контур французского названия, предлагая его новое осмысление: «королевская[275] кровь» или «Святой Грааль». Та же самая тема крови-реликвии вновь появляется во французском романе «Иосиф Аримафейский», представляющем собой гораздо более ранний стихотворный перевод «Истории о Святом Граале», в котором автор вводит в описание представшего Иосифу Младшему видения Ковчега Грааля: «алтарь, покрытый весьма богатыми покровами; на одном его краю возлежали копье и гвозди, а на другом — блюдо (чаша) с кровью; меж ними стоял золотой сосуд». В оригинале упоминаются «три гвоздя, обагренных кровью, и окровавленный наконечник копья», но о наличии крови в сосуде не сказано ни слова.

В «Morte d'Arthur» Персеваль и Эктор[276] исцеляются благодаря Граалю; при этом определение Грааля, которое дает Эктор, выглядит совершенно иначе: во французской версии это «блюдо, с которого Господь наш со своими учениками вкушал агнца в день Пасхи», но затем это превращается в «Святой сосуд, который выносят чистые девы и в котором хранится часть крови Господа нашего Иисуса Христа». Персеваль, который чист телом и помыслами («совершенный девственник»), вероятно, достоин чести переносить Грааль вместе с девами, а Эктор — нет, несмотря на то что он знает и может сказать, что это такое. Способность Грааля концентрировать и излучать духовную мощь подтверждается при появлении реликвии при дворе Артура: Мэлори вводит дополнительные детали о том, что рыцари «созерцали друг друга еще более прекрасными, чем прежде», ибо все они преобразились благодаря Граалю.

Однако когда Мэлори начинает излагать историю поисков Святого Грааля, он достаточно бережно обращается с французским оригиналом, и поэтому особый акцент на Святой Крови у него уходит. Мэлори приводит близкое изложение событий, фигурирующих во французской книге, хотя при этом значительно сокращает его[277]. Оригинал «Поисков» никак не назовешь самым длинным романом, однако Мэлори сокращает его примерно на треть. Это вполне вписывается в общую тенденцию авторов по всей Европе, писавших на артуровские темы в XV в.: они стремились создавать существенно сокращенные варианты историй. Но в то время как другие авторы просто уплотняют текст, сохраняя те же стилевые особенности, Мэлори трансформирует его в новой манере, конкретной и более выразительной. Он — замечательный мастер повествования и диалога, с большим искусством использующий выразительную живость и предметность английского языка. В то время как французский оригинал тяготеет к научному языку, стиль, выбранный Мэлори, гораздо ближе к разговорной речи. Его перевод — это не создание точной копии на другом языке; он перерабатывает и переосмысляет материал в процессе работы над ним. Он отдает предпочтение ярким, блестящим образам по сравнению с косвенными описаниями, присущими оригиналу. Наиболее выразительный пример этого — эпизод из описания мессы Грааля в замке Корбеник. После того как Иосиф Аримафейский совершает евхаристию, французская книга, как называет ее сам Мэлори, рассказывает буквально следующее: «Тогда спутники, возведя очи свои ввысь, узрели человека, явившегося из Святой Чаши; Он был обнажен, и руки его и ноги обильно источали кровь…» Мэлори вводит в эту эллиптическую конструкцию недостающие элементы, и в итоге у него получается: «Тогда они воззрели ввысь и увидели Человека, выходящего из Святой Чаши; Он имел [на теле] стигматы Страстей Иисуса Христа; и все они обильно кровоточили…»

Эффект манеры Мэлори заключается в том, что он описывает приключения Грааля, совпадающие в общих чертах с позднейшими французскими вариантами, и одновременно возвращается к архаической простоте оригинала. Мэлори предлагает нам историю Грааля практически в том же виде, в каком она рассказывалась двести пятьдесят лет назад. Отказавшись от идеи о том, что Грааль — это реликварий для Святой Крови, он ставит на ее место четко сформулированную концепцию Грааля как евхаристической чаши, которая после освящения содержит в себе кровь Христову, но — как акт живой веры, а не реликвию. Связь с освященным вином, которое становится кровью, еще более подчеркивается, когда Борсу предстает видение пеликана — птицы, которая, согласно текстам средневековых бестиариев, кормит своих птенцов собственным мясом и кровью, разрывая себе грудь. Этот образ стал символом Корпус Кристи — Тела и Крови Христовых[278], и там, где французский автор просто повествует о том, что кровь Христова была собрана во время Распятия Спасителя, Мэлори добавляет, что «сие — образ и подобие и Сангкреаля, явившегося перед вами». Далее, когда Ланселот засыпает при явлении Грааля больному рыцарю, рыцарь этот молится так: «Сладчайший Господь, пребывающий в сем святом сосуде…», что прямо указывает, что в этом сосуде находится кровь Христова. Когда Ланселот отправляется на поиски приключений, он оплакивает тот факт, что он «не властен был промолвить ни слова, когда Святая Кровь явилась предо мной; содержимое Грааля не в пример ценнее, чем сам сей сосуд…»[279].

Здесь имеет место весьма интригующая связь с самой священной реликвией Святой Крови в Англии, находящейся в Хэйлском аббатстве в Глостершире. Оно располагалось всего в нескольких милях от имения Мэлори в Ньюболд-Рэвел и на протяжении всего XV в. было крупным центром паломничества. Там побывала Марджери Кемп[280], известный восточноанглийский мистик, а Джон Мирк, чьи «Наставления приходскому священнику» были самым популярным справочником такого рода, упоминает о Хэйлской реликвии и ее чудесной способности излечивать больных.

В начале XVI в. Ричард Пинсон напечатал антипаломнический памфлет о разного рода чудесах, свидетельствующий, что в тот период еще сохранялся интерес и приток паломников к этой реликвии. Поэма, написанная одним из современников Мэлори, повествует о том, что Святая Кровь, хранящаяся в Хэйлсе, была собрана Иосифом Аримафейским в особый сосуд и чудесным образом питала его в темнице; последнее — явный отголосок легенды о Граале. Таким образом, мы видели, как анонимный автор аллитерационной поэмы «Иосиф Аримафейский» также делает главный акцент на содержимом Грааля, а не на самой реликвии. Единственный сохранившийся экземпляр поэмы был создан на Вест-Мидленде, неподалеку от Хэйлса. Автор этого текста вообще избегает называть Грааль, упоминая только о «крови» или «чаше с кровью».

18. Ланселот спит, пока больному рыцарю является Грааль.　Североитальянская миниатюра из манускрипта «Поиски Святого Грааля», ок. 1380–1440 гг. Париж, Национальная библиотека.

Хэйлс и хранившаяся там реликвия — это, по-видимому, наиболее вероятный источник утверждений Мэлори о связи Грааля со Святой Кровью. Возможно, это была важная составная часть его собственного религиозного опыта, и, учитывая его предпочтение конкретным образам, она могла послужить образцом для создания образа Грааля. Это вполне согласуется с общим подходом Мэлори к теме Грааля — типичным подходом мирянина, озабоченного прежде всего внешними, видимыми проявлениями религиозности, а не ее внутренней глубиной.

Однако Мэлори узнал из своего французского источника и то, что Грааль — это не Ковчег-хранитель для Святой Крови; он — прообраз всех будущих потиров, в которых совершается чудо пресуществления вина в кровь. Это — Чаша Тайной Вечери, и именно поэтому он является объектом поисков рыцарей. Именно поэтому он — самая драгоценная из всех реликвий, зримое свидетельство жертвы, принесенной Христом ради спасения рода человеческого.

Стремление Мэлори сфокусировать внимание на заключительных сценах поисков прямотой своего стиля подчеркивает поспешность французской повести. Его стиль не слишком отличается от манеры современных ему английских мистиков, таких, как Ричард Ролл[281] и Николас Лав[282], использовавших язык, который ценит непосредственные, живые диалоги куда выше, чем эзотерические и богословские абстракции. Его воззрения достаточно типичны для того, что мы знаем о религиозных убеждениях и культовой практике английского светского общества середины XV в.[283].

Совершение мессы было поводом для восхищения, а не участия в ней, и удаленность и недоступность Грааля являет собой параллель недоступности евхаристии для обыкновенного верующего, который принимал св. причастие всего лишь один раз в год. Потир мессы содержал освященное вино, которое во времена Мэлори было совершенно недоступно для простых членов общины, несмотря на все папские эдикты. Принимая святое причастие, мирянин или мирянка получали его только в виде гостии (облатки); в результате потир сделался предметом почти суеверного почитания. Почитание евхаристии как особого материального объекта получило характерное выражение в культе Тела Христова (Корпус Кристи) с его пышными церемониальными шествиями, которые бесчисленные братства и ордена устраивали в его честь. Более того, это было весьма благочестивое, верующее общество: судя по сохранившимся манускриптам той эпохи, существовали, и притом в огромном количестве, тексты, содержавшие разного рода наставления для мирян. Сами миряне устанавливали контакты с целым рядом писателей-мистиков того времени, такими, как Ричард Ролл, который, хотя и вел жизнь отшельника в Йоркшире, тем не менее прославился своими наставлениями и поучениями мирянам и писал в первую очередь для них, а не для своих собратьев-монахов и клириков.

В чем Мэлори действительно отличается от своих предшественников — это в перечне тех качеств, посредством которых его рыцари добиваются успеха или терпят неудачу в поисках Грааля. Автор «Поисков Святого Грааля» настаивает, что судьбу рыцарей определяют исключительно их религиозные добродетели; земные качества здесь роли не играют и в счет не идут. По мнению же Мэлори, земная слава — это тоже не пустой звук, и в один момент Борс у него даже говорит о поисках, что земные достоинства помогают достичь успеха в них. Отшельник, с которым он беседует, отзывается об этом так; «Это — сущая правда, безо всякой лжи, ибо он [рыцарь, который сможет добиться успеха. — Пер.] должен быть лучшим на свете рыцарем и самым верным другом». Мэлори несколько изменяет направление французского диалога, который говорит о «столь великой чести, которую не в силах вместить сердце смертного», и о «самом верном и преданном служителе среди всех, отправившихся на поиски», сознательно игнорируя религиозные обертоны и подчеркивая ценность «земной славы» и необходимость быть «лучшим на свете рыцарем». Приключения Грааля — это одно из чудес света во времена короля Артура, даже если они не приводят к чисто духовным результатам. И когда Ланселот пытается обрести Грааль, Мэлори подчеркивает скорее его относительный успех, нежели итоговую неудачу в решающий момент. Когда же Ланселот приходит в себя после тяжелой комы, которую он получил за свою дерзкую попытку проникнуть в святой покой, обитатели замка сообщают ему, что его участию в поисках пришел конец и что он более не сможет увидеть Грааль ближе, чем видел его накануне, когда святыню пронесли перед ним. Во французской же версии они добавляют: «Быть может, Бог пошлет нам других, которые удостоятся увидеть больше этого». Однако Мэлори опускает эту реплику, и Ланселот у него говорит: «Благодарю Бога за великую Его милость и за все, что мне было позволено узреть, ибо этого для меня достаточно. Смею думать, никто на свете не совершил большего, чем я, чтобы достичь того, чего я достиг».

Однако подобное смещение акцентов отнюдь не преследует цель преуменьшить значение самого Грааля. В сценах, в которых появляется Грааль, Мэлори достаточно близко придерживается французского оригинала. В каждой из церемоний Грааля, начиная с видения Ланселота и его служения, закончившегося такой неудачей, Мэлори почти слово в слово следует французскому оригиналу, слегка сокращая его, но никоим образом не касаясь его богословской концепции:

(Мэлори) «Тогда он заглянул в середину покоя и увидел там серебряный стол, на котором стояла Святая Чаша, покрытая красной парчой; вокруг нее было множество ангелов, один из коих держал зажженную свечу из чистого воска, а другие — Крест и разные священные предметы, полагаемые на алтарь. А пред Святой Чашей он узрел блаженного мужа в одеянии священника, который, казалось, совершал освящение даров для мессы. И сэру Ланселоту привиделось, что над руками священника витают Трое, Двое из коих подали в руки священнику некоего младенца, какового он вознес высоко над головой, дабы, как казалось, явить его всем собравшимся».

(Французская версия «Поисков») «Тогда он обвел взором комнату и узрел Святую Чашу, накрытую ярко-красной парчой и стоявшую на серебряном столе. А вокруг нее прислуживали ангелы, некоторые из коих помавали кадилами, другие держали зажженные свечи, кресты и иные алтарные принадлежности, каковые употребляются при совершении службы. Перед Святой Чашей предстоял престарелый муж в священническом облачении, который, судя по всему, совершал освящение даров для мессы. И когда он вознес гостию, Ланселоту представилось, что он видит над воздетыми дланями мужа некую Троицу, Двое из коих вложили юнейшего прямо в руки священника, каковой вознес Его высоко, как бы намереваясь показать его людям».

(Мэлори) «И тогда епископ совершил священнодействия, как бы начиная освящение мессы, а затем взял гостию, каковая по виду имела подобие хлеба. И когда он подъял ее, внезапно явилось подобие младенца, обликом алого и светлого, словно пламя; младенец тот вошел в хлеб, и все они [присутствовавшие. — Пер.] узрели, что хлеб гостии был сотворен из плоти человеческой. И тогда он [епископ. — Пер.] положил его в Святую Чашу и совершил все то, что надлежит совершать священнику, освящающему мессу».

(Французская версия «Поисков») «Следом за тем Иосиф [Младший] проделал подобающее, как бы приступая к освящению мессы. Помедлив мгновенье, он взял из Чаши гостию, сделанную по подобию хлеба. Когда же он вознес ее, сверху спустился некий образ, видом похожий на младенца, весь облик коего блистал и светился, как огонь; младенец тот вошел в хлеб, каковой явным образом принял вид человека прямо на глазах всех собравшихся там. Иосиф постоял несколько времени, держа на виду у всех благое бремя, а затем возложил его в Святую Чашу».

Мэлори сокращает описание ритуала только в заключительной сцене; вероятно, он делает это сознательно, стремясь придать большую таинственность видению Галахада, возможно — в связи с тем, что это было опасной темой. Дело в том, что в ту эпоху природа евхаристии вызывала жаркие споры, особенно — в Англии, где реформаторское движение лоллардов[284] в очередной раз выступило против ортодоксального учения Церкви. Несогласных сжигали на кострах за их еретические суждения о центральном акте мессы[285]. Все, что написал Мэлори, отличается впечатляющей ортодоксальностью, однако в заключительной сцене перед ним возникла проблема. Во французской версии говорится, что когда Галахад заглядывает в Святую Чашу спустя мгновение после освящения, то, что он видит, можно считать интерпретацией самой сущности Грааля. Во французском тексте Грааль и евхаристия вплоть до заключительной церемонии — это связанные друг с другом, но разные понятия. Но, поскольку Мэлори предпочитает практически отождествлять Грааль с евхаристией, если бы он строго следовал за французским оригиналом, видение в последней сцене можно было бы воспринимать как интерпретацию евхаристии. А это — почва, на которой не мог себя уверенно чувствовать никто, и менее всего — мирянин. Во французской версии не возникает никаких вопросов, и видение Галахада оказывается внутри Грааля:

«Когда миновал год и наступил тот же день, в который Галахад был увенчан короной, трое спутников поднялись с первыми лучами рассвета и направились ко дворцу, где мужи обретают духовность. Взглянув на Святую Чашу, они узрели мужа благородной наружности в епископском облачении, который, преклонив колени перед столом, читал исповедальные молитвы. Спустя много времени он поднялся с колен и начал мессу в честь всехвальной Матери Божьей. Дойдя до непроизносимой части мессы, он снял дискос со Святой Чаши, окликнул Галахада и произнес:

— Приблизься, слуга Иисуса Христа, и взгляни на то, что ты так жадно желал увидеть.

Галахад робко приблизился и заглянул в Святую Чашу. Он совсем было заглянул в нее, но тут, на пороге духовной тайны, его бренную плоть обуяла сильнейшая дрожь. Затем, воздев руки к небесам, он произнес:

— Господи, славлю и благодарю Тебя за то, что Ты исполнил мое желание, ибо теперь я познал то, о чем мой язык не смел молвить и сердце мечтать не дерзало. Здесь, предо мною, — чистейший источник жизни, глава спасения нашего; здесь я воистину зрел чудо, затмевающее все остальные! И поскольку, Сладчайший Господь, Ты исполнил мое желание узреть то, чего я так жаждал, молю Тебя: позволь мне теперь же, в этой радости, перейти от сей временной жизни в жизнь вечную».

У Мэлори таинства не связаны непосредственно с самим Граалем; Галахад не описывает существа этих таинств, а всего лишь говорит, что его желания исполнились. При этом автор сознательно опускает все фразы, говорящие о том, где именно Галахаду явилось это видение. Это важная деталь для писателя, воображение которого носит в первую очередь визуальный характер; кажется, Мэлори сознает, что настал миг, когда слова и земные образы бессильны:

«Когда год подошел к концу и настал тот же самый день, в который Галахад был удостоен золотой короны, он со спутниками своими поднялся рано на рассвете, и направились они ко дворцу, и узрели Святую Чашу и мужа, преклонившего колени и видом похожего на епископа, вокруг коего теснилось множество ангелов, сослуживших ему, словно то был Сам Иисус Христос. Наконец, он поднялся и начал мессу в честь Владычицы нашей. Так он дошел до чина освящения, и когда он покончил с этим, он подозвал сэра Галахада и проговорил:

— Приблизься, слуга Иисуса Христа: ты увидишь то, что так сильно желал увидеть.

И тогда он [Галахад. — Пер.] затрепетал, как и всегда, когда бренная плоть начинает прикасаться к вещам духовным. Затем он воздел руки к небу и сказал:

— Господи, благодарю Тебя за то, что Ты исполнил мое давнее желание. Теперь, мой Благой Господь, я более не хочу жить в сем падшем мире, если сие будет Тебе угодно».

И хотя это видение весьма туманно и окутано покровом тайны, спустя мгновение мы узнаем, что Галахад действительно видел «чудеса Сангкреаля».

Таким образом, для Мэлори Святой Грааль и евхаристия были связаны очень тесно, и он понимал смысл обоих образов: и явления Троицы, и пресуществления. Поэтому нас не должно удивлять, что ему, как мирянину, было нечего добавить к этим сценам; но в отличие от других писателей, которые тоже переводили или перерабатывали на свой лад повесть, изложенную во французском оригинале «Поисков Святого Грааля», он сохранил особый, сакральный характер «повести о Сангкреале… которая являет собой повесть, изложенную в хронике ради того, что она — одна из самых истинных и священных историй на свете». Благодаря яркости своего языка и стиля и искусству рассказчика Мэлори создал самый совершенный образец средневековых интерпретаций темы Грааля.

ЭПИЛОГ КО ВТОРОЙ ЧАСТИ

Для писателей, произведения которых мы рассмотрели, Грааль действительно был Святым Граалем, и лишь очень немногие позволяли себе шепотом выражать сомнения на сей счет. Святой Грааль существует как бы на пограничной полосе между ортодоксальным учением Церкви и мирскими культами, отражая религиозный пафос в отношении почитания священных реликвий вообще, и евхаристия как живая святыня тела Христова сделалась предметом напряженно-восторженного внимания и поклонения. То, что созерцает Галахад в своем заключительном видении, мы, простые смертные, удостаиваемся видеть лишь «сквозь темное стекло», ибо сам предмет созерцания выходит за рамки возможностей человеческого языка; тем не менее не может быть никакого сомнения в том, что образ, который постоянно имели в виду авторы, занимал центральное место в таинстве мессы.

Под пером одного из самых вдохновенных поэтов артуровской тематики, Вольфрама фон Эшенбаха, Грааль интерпретируется как особый объект, через посредство которого Бог проявляет Свою волю на земле. И хотя Вольфрам превращает Грааль в некую таинственную данность, подчеркивая устремленность Парцифаля к полному раскрытию человеческого начала, а не к созерцанию Божества, тем не менее Грааль обязан всем своим могуществом облатке мессы, которую посланник Божий возлагает в него каждый год в Страстную пятницу. У читателей и толкователей поэмы Эшенбаха, по-видимому, не возникало никаких сомнений в сакральной природе реликвии. Но эта сакральная природа, первоначально вдохновленная евхаристией и получившая полное признание лишь два с половиной века спустя после своего первого появления, была переработана и переосмыслена в воображении светских авторов, и фактором, придавшим Граалю его невероятное могущество и притягательность, явился конфликт между великими поэтами той эпохи и их официальным кредо — символом их веры. Мы никогда не узнаем, как закончил бы свою повесть Кретьен де Труа; но возьмите заключительные страницы «Перлесво», «Поисков Святого Грааля», творений Вольфрама и Мэлори: они совершенны во всех отношениях. Это касается и духовной ауры покинутого замка в «Перлесво», и апофеоза Грааля в «Поисках», и достижений Парцифаля на пути духовной и эмоциональной зрелости, и напряженного индивидуального переживания таинства евхаристии в романах Мэлори.

Однако религиозным воззрениям, лежащим в основе повестей о Граале, в начале XVI в. был брошен дерзкий вызов. Вера в реальное присутствие Христа при совершении мессы, с которой всегда ассоциировался Грааль, была резко отвергнута фанатичными христианами, стремившимися возродить истинную веру, свободную от всего, в чем они усматривали идолопоклонство и суеверие. В ответ на это реформаторы внутри самой Церкви, отстаивая незыблемость своих доктрин, предпочитали делать объектом своей критики другие темы и с неодобрением взирали на религиозный энтузиазм широких масс. Начало Реформации явилось тем моментом, когда Грааль исчез из поля поэтического вдохновения; как сказано в одном романе, «и с тех пор никто не дерзал говорить, что он видел Святой Грааль».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

НОВЫЙ ГРААЛЬ НА МЕСТЕ СТАРОГО

Светские фантазии и образы Грааля

ИНТЕРЛЮДИЯ

Средневековый Грааль по природе своей был явлением глубоко религиозным, несмотря на то что он никогда не являлся составной частью официального вероучения Церкви. Сторонники протестантской Реформации XVI в. относились к народным верованиям и неофициальным культам с крайней неприязнью, и Грааль с его сложной фантастической историей вряд ли имел шанс прийтись по вкусу суровым пуританам. Последние не удосужились отделить повести о Граале от общего проклятия, которое они обрушили на все без исключения артуровские романы. Пуританский проповедник Натаниэль Бэкстер, сожалея о недавнем переиздании труда Мэлори, сетовал, что эта книга, помимо прочих аморальных вещей, содержит «простонародную и зловонную повесть о Сангкреале». Точно также и католическая Контрреформация при всех ее попытках возвратиться к строгой канонической вере не имела ни малейшей склонности терпеть подобные маргинальные фантазии.

Даже еще до Реформации существовали авторы, которые воспринимали Грааль как более или менее светскую данность или критиковали книги о нем. Джон Хардинг[286], известный современник Мэлори, начинает свой рассказ о Граале аналогичным образом, повествуя о явлении Священной Чаши на Круглом Столе, что послужило сигналом к началу поисков. Галахад находит «sank roiall» («санк ройал») в Уэльсе после четырех лет поисков. Хардинг, как и Генри Лавлич примерно в то же время, использует ошибочное прочтение — «sang real» вместо «san greal», в результате чего Грааль превратился в «царскую кровь»[287]. Затем Хардинг превращает окончание поисков Грааля в рассказ о Крестовом походе. После обретения реликвии Галахад спешно отправляется в Палестину «по воле Бога и святого Провидения» и становится королем Сарраса, где находит орден «sank roiall», двенадцать членов которого являются аналогом числа апостолов. В этом ордене существует рыцарская присяга, мало чем отличающаяся от присяг светских рыцарских того периода. Однако Хардинга более всего интересует щит Галахада, тот самый щит с красным крестом, некогда принадлежавший Иосифу Аримафейскому. В этом щите автор видит прототип креста св. Георгия и герба Англии. Это тот самый щит, который Персеваль приносит назад после смерти Галахада и вывешивает в Гластонбери над тем самым местом, где похоронено сердце Галахада. Все это имеет куда меньше общего с духовными исканиями рыцарства, чем с прославлением Англии в эпоху упадка, и более конкретно — с защитой репутации Артура от нападок на его имя со стороны шотландских историков, таких, как Джон Фордунский. Шотландцы с особой враждебностью относились к историям об Артуре, которые английский король Эдуард I использовал в качестве обоснования своих притязаний на трон Шотландии. Хардинг горел желанием восстановить репутацию Артура, и его повесть о Крестовом походе Галахада — это попытка переработать историю о Роберте Брюсе, сердце которого тоже было привезено на родину из Палестины. Это странный, не вполне понятный эпизод в истории Грааля, а также свидетельство того, что не все писатели XV в. трактовали эту тему в негативном аспекте.

Хотя большая часть нашей дискуссии о восприятии Грааля в Средневековье была сосредоточена на историческом фоне, Грааль представлял собой прежде всего литературный феномен, и его судьбы были связаны в первую очередь с изменениями моды и колебаниями литературных вкусов. Для публики эпохи Возрождения устаревшие средневековые романы были глубоко неинтересны и оставались таковыми как минимум еще два с лишним века. Правда, эти истории пережили кратковременный всплеск интереса, обусловленный изобретением книгопечатания, и обрели новую читательскую аудиторию.

Самым первым печатным романом Артуровского цикла стал «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха, опубликованный в 1477 г., но он, увы, был написан в стихах, что давно уже вышло из моды, и, видимо, не нашел широкого читателя. Во Франции спустя 11 лет были напечатаны «Поиски Святого Грааля» из цикла «Ланселот-Грааль», составлявшего трилогию, в которую входили «Ланселот», «Поиски Святого Грааля» и «Смерть Артура». Это издание, представлявшее собой два красивых тома инфолио, явно имело коммерческий успех, и за период с 1494 по 1533 г. выдержало шесть переизданий, как правило — в виде трех отдельных томов, что означает, что оно было весьма дорогим. Первым английским печатным изданием романов о Граале явилась «Смерть Артура» в издании Кэкстона[288], вышедшая в 1485 г. и вскоре перепечатанная Уинкином де Вордом[289] в 1495 г., а затем — в 1529 г. Этот роман пользовался спросом дольше, чем любое другое печатное издание, и последнее его переиздание выпустил Роберт Стэнсби в 1634 г. Повесть о Граале находилась также в составе «Тристана в прозе», изданного в 1489 г. и выдержавшего затем семь переизданий, последнее из которых увидело свет в 1533 г. «История о Святом Граале», заключительная часть версии «Ланселот-Грааля», ожидала часа своего издания до 1514–1516 гг., причем второй том из этого двухтомника занимал адаптированный вариант «Перлесво», поскольку издатель, очевидно, не пожелал продублировать текст о Граале в «Ланселоте», а захотел завершить историю. Наконец, в 1530 г. вышел из печати «Персеваль» Кретьена де Труа, причем в этом же томе были напечатаны три «Продолжения» и варианты обоих прологов. Однако после 1530 г. классические артуровские романы XIII в. впали в немилость у читателей и издателей. Во Франции после 1533 г. было перепечатано только издание «Ланселот-Грааля» 1488 г.; его сокращенный вариант вышел в свет в 1591 г.

Вместо описаний рыцарских подвигов необычайную популярность приобрели романы, героями коих выступали пастухи и пастушки и прочие пасторальные персонажи. Начиная с 1509 г. и вплоть до конца века такие новомодные опусы выходили в количестве не менее 1 названия в год. Читатели же рыцарских романов требовали все более и более насыщенных фантастикой историй, в ряду которых стояли и «Амадис Галльский»[290], и «Тирант ло Бланк», которые читал Дон Кихот, а отнюдь не повестей о Граале. Даже Франсуа Рабле[291], этот архивысмеиватель всего устаревшего и средневекового, ограничился лишь скромным намеком на пародию на Грааль, упомянув, что Пантагрюэль был занят поисками la dive bouteille, священной бутылки. Тема Грааля на целых два века была обречена на полное забвение и пренебрежение.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

УЧЕНЫЕ И ГРААЛЬ

«J'au seul la clefde cette parade, cette parade sauvage»[292].

Артюр Рембо

«Я совершенно игнорирую мнимые проблемы, созданные прочтениями, которые рассматривают символы как своего рода головоломку или охоту, в которой предмет необходимо преследовать, догнать, подстрелить и притащить домой, чтобы возбудить в охотнике чувство удовлетворения».

Розамунда Тьюв.

«Аллегорическая образность»

В небольшой комнате человек, по внешнему виду — ученый, переписывает рукопись. Взгляд буквально разбегается между драматическими видениями на барочных потолках и причудливыми орнаментами наборных паркетов, карнизами и витыми столбиками книжных стеллажей; здесь все сверкает новизной в роскошном стиле старейшего и богатейшего швейцарского аббатства — Сен-Галль[293]. Ученый этот — Христоф Генрих Мюллер, много лет учившийся у покойного профессора истории Гельвеции[294] И. И. Бодмера; он копирует старинный текст. Текст этот — стихотворный, он находится в составе старинного манускрипта, достаточно скромного, с красно-синими инициалами, кое-где тронутыми золотом. Как это часто случается со старинными книгами, первый лист вырван, но весь основной текст, переписанный тремя разными переписчиками, понятен достаточно хорошо. Большинство посетителей библиотеки приходят взглянуть на редкие старые книги по истории и иллюминированные манускрипты. Но на этот раз дело обстоит иначе; перед Мюллером — ни то, ни другое, а, говоря современным языком, произведение в жанре фикшн: «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха, один из давно забытых романов о Граале. Плод долгих трудов Мюллера в библиотеке Сен-Галль был издан в 1784 г. — это было первое печатное издание выверенного текста средневекового артуровского романа. Дело в том, что сами манускрипты пролежали нетронутыми, в полном забвении, с начала XVI в.

Но почему ученые впервые и совершенно неожиданно обратили внимание на средневековые литературные памятники как на предмет изучения? Почему в том веке, веке поклонения разуму, они сделались охотниками за старинными фантастическими историями? Чтобы понять это, нам придется бросить краткий взгляд на историю европейской учености в предшествующие десятилетия. Как писал один исследователь,

«XVII в. или, точнее говоря, период с 1630 по 1730 г., был Золотым веком учености и образованности. Великие и всепоглощающие богословские конфликты эпох Реформации, в которые так или иначе были втянуты все крупнейшие умы того времени, были исчерпаны и отошли в прошлое, и наступил период относительно мирной жизни. По всей Европе появилось поколение высокообразованных, цивилизованных людей, преисполненных любопытства и уважения к истории и писаниям далекого прошлого; эти люди хотели провести переоценку ценностей — как изданных, так и неопубликованных, — заново открытых ими в крупнейших библиотеках и книжных собраниях Европы. Пытливый дух эпохи, ознаменовавшийся многими триумфами в сфере математики и первыми открытиями в области естественных наук, проявил себя и в гуманитарных дисциплинах, а также оказал заметное влияние на критику и аналитику».

Историки обратились от бесплодных экклезиологических противоречий к изучению национальной истории.

Старый мир книжной учености, в рамках которого универсальным языком была латынь, и книги, написанные, к примеру, в Стокгольме, с легкостью читались в Севилье или Сиене, приближался к своему концу, ибо новые авторы стремились творить на своих родных языках. Новое направление в учености всюду воспринималось с энтузиазмом и энергией.

Литература, которая длительное время находилась вне сферы интересов ученых и эрудитов, внезапно оказалась в центре научных дискуссий, возникших в общем русле интереса к национальной истории. Литературные произведения часто являли собой самые ранние свидетельства национального самосознания, и творения средневековых поэтов использовались в качестве аргументов в тогдашней политике. В конкретном случае Бодмера этот интерес к старонемецкой литературе был средством преодоления влияния французского классицизма на немецкую литературу того времени. Дело в том, что французский был языком образованных слоев немецкого общества[295], и французская культура была для него устоявшейся нормой. Иоганн Христоф Готтшед, профессор Лейпцигского университета, утверждал, что немецким писателям в своем творчестве надлежит последовать примеру французской Академии и соблюдать три основных элемента древнегреческой классики — единство действия, единство места и единство времени, которые, как считалось, непременно присутствовали в шедеврах античной драматургии[296]. Формальная стройность и дисциплина ценились куда выше, чем воображение и красочная живописность. Бодмер же вразрез с этими принципами отстаивал свободу творческой фантазии, например, в труде «О чудесном в поэзии» (1740); да и какое другое название лучше подходит для труда о «Парцифале» с его полетом фантазии и колоритными описаниями? В 1753 г. Бодмер создал сокращенный вариант поэмы, основанный на печатном издании 1477 г., которое само являлось переработанной версией поэмы. При этом Бодмер, что еще более важно, поощрял труд Мюллера по воссозданию адекватного списка оригинала поэмы.

Поначалу «Парцифаль» привлекал немецких читателей не самим своим сюжетом, а тем, как этот сюжет подан и трактован. Братья Шлегели[297], наиболее влиятельные критики романтического направления конца XVIII в., восхищались поэмой Вольфрама, правда — с некоторыми оговорками. А. В. Шлегель, прославившийся своими трудами (совместно с Людвигом Тиком) по переводу драм Шекспира, называл «Парцифаля» «причудливым, но великим и роскошным сочинением» и резко критиковал единственную доступную тогда версию французских романов о Граале, опубликованную во «Всеобщей библиотеке романов» графа де ля Вернье де Трессана, как «ничтожные выдержки», безвкусные и легковесные. Вряд ли можно было сказать что-либо более несправедливое: граф как раз и стремился вернуть эти истории в поле зрения публики XVIII в., используя в качестве источников текста ранние печатные издания. Изданные им тома иллюстрированы любопытными гравюрами, на которых герои артуровских романов предстают галантными кавалерами XVIII в., а дамы выглядят не менее курьезно.

Таким образом, для немецких ученых поэма о Граале Вольфрама являла собой мощный потенциал вдохновения для национального немецкого духа, не скованный искусственными рамками — своего рода прелюдию к «священному немецкому искусству», воспетому Вагнером в опере «Нюрнбергские мейстерзингеры»[298]. «Парцифаль» был подготовлен к печати и издан Карлом Лахманом в 1833 г. (этот текст, выдержавший еще семь изданий, даже сегодня остается без изменений). И когда Вагнер в 1840-е гг. приступил к чтению артуровских романов, он имел под рукой широкий круг материалов, о чем свидетельствует сохранившаяся часть его библиотеки в Дрездене. В их числе — экземпляры изданий и переводов, выполненных Лахманом, Симроком и «Сан Марте» (Альбертом Шульцем).

Во Франции, наоборот, старинные романы либо подвергались тривиальной переделке, либо забывались. Дотошным читателям, в числе коих был и известный немецкий писатель Лессинг, в середине XVHI в. оставалось лишь обратиться к печатному изданию 1516 г. «Истории о Святом Граале», являющему собой курьезную смесь сразу нескольких романов. В 1841 г. в Бордо были приватным образом напечатаны поэмы, приписываемые Роберу де Борону; что же касается творений Кретьена де Труа и его продолжателей, то они появились в печати лишь в 1865 г. в громадном, но весьма ненадежном издании Чарльза Потвина. То же самое относится и к переводам: первый современный франкоязычный перевод «Ланселот-Грааля», принадлежащий перу Полин Пари и выполненный в 1868–1877 гг., исполнен в свободной, подчас живой манере, но при этом не отличается особой близостью к оригиналу. Хотя «Повесть о Граале» Кретьена была составной частью издания Потвина 1865 г., первый более или менее адекватный ее перевод был напечатан лишь в 1932 г.

Это пренебрежительное отношение к романам во Франции было связано с тем явным предпочтением, которое французские медиевисты XIX в. отдавали chansons de geste, созданным примерно в то же время, что и первые романы, и изображавшим двор и окружение Карла Великого, а не мир короля Артура, в котором куртуазные ценности играли крайне незначительную роль. Феодальные отношения, связывавшие господина и его вассала, — центральный мотив chansons de geste; в них вместо поединков и турниров описываются настоящие крупномасштабные сражения. Они считались подлинными шедеврами французской литературы того периода. Леон Готье подчеркивал — именно так, заглавными буквами, — что «LA CHANSON DE ROLAND VAUT L’ILIADE»[299], а артуровские романы считались туманными и декадентскими, не идущими ни в какое сравнение с брызжущими энергией историями о Роланде и его сподвижниках, о Гильоме Оранском и его феодальных баронах. Подобно тому как «Парцифаль» использовался немецкими романтиками для пробуждения немецкого национального самосознания в литературе, противостоящей французскому влиянию, так и французские средневековые эпические песни — при том что французский критик-классик Амори Дюваль в своей «Истории литературы Франции», изданной в 1838 г., игнорирует само слово «эпический» — послужили образцом для патриотически настроенных французских писателей.

Но, несмотря на то что была провозглашена эта новая ортодоксия, раздавались голоса несогласных. Эдгар Кине в своих эссе, опубликованных в «Revue de deux mondes» в 1837 г., разделяет энтузиазм Бодмера в отношении роли воображения в литературе, заявляя, что эпические песни эпохи Каролингов принадлежат к материалистической германской традиции и что «Артур, не имевший ничего общего с воителями германского происхождения, — это король из грез покоренного народа». В центре интересов Кине — не источники и перепевы старинных историй; для него романы представляли естественное развитие новой литературной формы, обязанной единственно воображению поэтов.

Как ученый Кине стоит как бы на перепутье карьеры образованного человека и профессионального ученого-академика. Он начинал как эссеист и быстро продвигался по лестнице карьеры, став профессором южноевропейских литератур в Коллеж де Франс, но в 1846 г. из-за своих политических взглядов лишился кафедры и отправился в эмиграцию, где и написал известную новеллу о Граале[300]. Его интересы, как и интересы историка Жюля Мишле, были одним из путей формирования французского национального гения; для него «Повесть о Граале» была неотъемлемой частью величественного века поэзии Франции — XII века, когда поэзия процветала, будучи полукельтским, полуфранцузским искусством, что само по себе было шагом вперед для французских авторов той эпохи. Мишле, напротив, считал куртуазную любовь неудовлетворительной и духовно недостаточной в качестве идеала и рассматривал цикл о Граале в качестве клерикальной альтернативы романам с их торжеством светской любви.

Поиски источников

Итак, мы познакомились с учеными, занимавшимися изучением старинных романов. А теперь давайте обратим внимание на вопрос, занимающий многих исследователей Грааля в наши дни, — вопрос об источниках. Вполне естественно, что, пока дискуссии о литературных текстах были сосредоточены на самих текстах, как это имело место в средневековых комментариях к «Божественной комедии» Данте, поиски источников не вызывали особого интереса. И лишь после возникновения истории литературы как самостоятельной научной дисциплины проблема источников, благодаря которым у автора впервые возник замысел произведения, приобрела особо важное значение. Именно это и произошло, когда литература вышла на арену национальной истории. Начиная с эпохи романтизма французские авторы стали лидерами среди прочих региональных культур с точки зрения реального влияния на литературу и образование своей страны. Именно в этом контексте впервые был затронут вопрос об источниках, когда Клод Форьель, первый во Франции профессор иностранной литературы, занявший эту кафедру в 1830 г., заявил, что артуровские легенды возникли в Провансе, ибо только высокоразвитая литературная культура, подобная поэзии провансальских трубадуров[301], могла привести к созданию столь сложных произведений. Однако эти общие рассуждения быстро уступили место изучению кельтских параллелей французских романов.

До сих пор слишком мало внимания уделялось изучению исторического, политического и даже культурологического контекста деятельности этих ученых. С одной стороны, здесь нужно больше таких книг, как магистерская диссертация Эрика Стэнли «Образы англо-саксонского прошлого», убедительно показывающая, как политическая ситуация влияла на формирование образа борьбы, которой никогда не существовало в действительности, — борьбы языческого барда против монаха-христианина, ибо именно такие коллизии привлекали интерес к средневековым текстам с самого начала обращения к изучению таких текстов в начале XVIII в. За энтузиазмом в изучении «Парцифаля», присущим Бодмеру, утверждениями Форьеля о приоритете Прованса и отрицанием Готье всякой ценности романов стоит общий пафос поддержки национальной литературы, все равно — французской или немецкой. С другой стороны, нам необходимо четкое понимание того, с какими именно материалами работали ученые, ибо здесь легко упустить из виду, что многие из ранних исследователей, высказывавших свои соображения по поводу Грааля, просто-напросто вообще не имели перед собой — никаких старинных текстов. За исключением первого издания поэмы Вольфрама фон Эшенбаха, выпущенного довольно поздно — в 1784 г., литературоведение стало солидной и уважаемой научной дисциплиной лишь в начале XVIII в., и тогда же стали всерьез издавать старинные тексты. В 1816 г. появилось первое с 1634 г. переиздание труда сэра Томаса Мэлори, но споры о происхождении образа Грааля были бездоказательны до тех пор, пока самый важный из всех текстов о нем, «Повесть о Граале» Кретьена де Труа, не был опубликован в 1868 г. Точно так же роман «Ланселот-Грааль», выпущенный ограниченным тиражом в Англии в 1864 г.[302], был практически недоступен вплоть до 1890-х годов.

Публикация «Мабиногиона»[303]

Это означает, что переизданные тексты, по мнению издателей, должны были вызвать непропорционально большой интерес. Сочетание доступности материала и возбужденной националистической атмосферы особенно наглядно прослеживается в публикациях памятников средневековой валлийской литературы. Поворотным моментом в изучении этих текстов явилось издание в 1801–1807 гг. «Средневековой археологии Уэльса», выпущенной Оуэном Джонсом, Иоло Уильямсом и Уильямом Оуэном Пафом. Это обширное собрание преследовало цель издать все неопубликованное наследие валлийской поэзии вплоть до 1370 г., а также многие исторические тексты и документы, а также литературные материалы, относящиеся к этому периоду. В числе прочих публикаций издателей «Средневековой археологии», как это ни удивительно, был альманах «Y Greal» («Грааль»), первый номер которого вышел в 1805 г. в Лондоне при содействии двух ученых сообществ, занимавшихся изучением валлийской старины. Причины выбора названия для альманаха неясны; в рекламном проспекте об этом нет ни слова, но это могло быть обусловлено тем, что Грааль в средневековой валлийской литературе пользовался репутацией раритета, уникума[304]. Уильям Оуэн Паф в «Словаре валлийского языка» (1803) определяет слово «Greal» («Греаль») следующим образом:

«Так звучало название одной из знаменитых книг в истории Уэльса, увы, давно утраченной и упоминаемой разными авторами: «Голад и Греаль», что означало мир стихий или мир духов».

Этот альманах просуществовал недолго, как и другое издание, выпускавшееся баптистами в Уэльсе: «Greal у Bedyddwyr» («Греаль и Бедиддвир»), но это свидетельствует лишь о том, что идея о Граале была в большом ходу в Уэльсе, но как она возникла — не вполне понятно.

Элджерном Герберт в 1836 г. рассматривал артуровский материал как часть наследия бардовской поэзии, справедливо указывая на валлийское происхождение многих сюжетов и текстов. Но его взгляд на Грааль, мягко говоря, был не вполне ортодоксальным:

«Величайшим произведением и, смею сказать, Алькораном артуровских романов была Книга о Святом Граале. По правде сказать, это не роман, а кощунственный опус, куда более экстравагантный и дерзкий, чем какой-либо другой письменный памятник, в котором прямо утверждается, что он [Грааль] использовался в таинствах бардов в качестве источника для нисхождения Святого Духа».

Подлинное возрождение интереса к валлийской прозаической литературе эпохи раннего Средневековья произошло во многом благодаря усилиям леди Шарлотты Гест. Ее крупнейший труд — «Мабиногион из «Красной Гергестской книги»[305] и других старинных валлийских манускриптов» — выходил отдельными выпусками с 1838 по 1849 г. и включал в себя перевод на английский. Это издание открыло для читателей сокровища старинной валлийской литературы и привлекло к ним внимание ученых во всей Европе. Оно было опубликовано как раз в период возрождения интереса к религии кельтов и было воспринято как новая струя воды на мельницу разгадки тайн языческого прошлого Уэльса.

Для читателей «Мабиногиона» было очевидно, что между валлийскими повестями и романами Артуровского цикла существует реальная связь. Однако из-за отсутствия достоверных текстов французских романов, с которыми предположительно ассоциировались кельтские повести и предания, было трудно осуществить сколько-нибудь масштабный анализ, и гипотеза о том, что французские книги имели кельтские корни, была принята на веру, без серьезной опоры на текстуальный анализ. Его время пришло позже, и хотя он позволил установить, что многие эпизоды и персонажи, а также сама атмосфера повествования «Мабиногиона» действительно присутствуют в позднейших пересказах, из этого не следует, что кельтские повести являются основным источником артуровских сюжетов. Однако амбициозные заявления валлийских ученых серьезно осложнили доказательство того, что это влияние было не более чем частью широкого культурного контекста и что другие его элементы являются куда более важными.

«Передур»

Проблема станет особенно острой, если мы обратимся к валлийскому прозаическому роману «Передур, сын Эфраука»[306]. Наиболее ранний полный экземпляр текста датируется концом XIII в., однако один валлийский ученый утверждал, что «внимательное изучение орфографии рукописи свидетельствует о существовании более ранней письменной версии текста, восходящей к началу XII в. и, таким образом, являющейся более ранней, чем «Персеваль». Сегодня для простых смертных уже не по силам доказать это, полагаясь на знание архаичных средневековых форм валлийского — одного из самых трудных индоевропейских языков. Далее тот же автор утверждает, что «мощная устная традиция в кельтской культуре и сам характер материала в романах свидетельствуют о том, что они существовали еще в доримские времена…». Но здесь мы явно оказываемся в области бездоказательных домыслов, и потому нам лучше обратиться к самому роману.

Передур — младший из семи братьев; все его братья и отец погибли на турнирах и войнах, и поэтому мать увезла его в глухой лес, чтобы он ни в коем случае не ступил на стезю рыцарства, которое принесло столько горя их семье. И все же однажды Передур встретил троих рыцарей, и у него сразу же возникло желание тоже сделаться рыцарем. Несмотря на мольбы матери, он тотчас отправляется в путь и после целого ряда неудач, обусловленных тем, что он поначалу не слушался материнских советов, прибывает ко двору Артура. В этот момент ко двору приезжает некий странный рыцарь, который оскорбляет королеву и похищает ее кубок Передур бросается вдогонку за ним и, настигнув, убивает его ударом дротика. Затем он надевает доспехи убитого[307], и его рыцарские подвиги начинаются.

Передур оказывается возле замка, у которого на берегу озера сидит некий пожилой муж, наблюдая, как молодежь ловит рыбу. Затем Передур отправляется в замок, но пожилой муж уже находится там, восседая на мягком ложе. Он представляется юному рыцарю, называя себя его дядей, и наставляет его в том, как подобает держать себя рыцарю. На следующее утро Передур продолжает путь и подъезжает к другому замку; перед тем как сесть за трапезу, Передур получает меч и приказание разрубить им пополам железный прут. Он дважды перерубает его, ломая меч, и дважды меч и прут сами собой срастаются вновь. В третий раз они так и остаются переломленными, а хозяин замка заявляет, что он — еще один дядя Передура:

«После сего он [Передур] увидел двух юношей, которые вошли в залу, а затем прошли в палату; они внесли копье преизрядно большой длины, и он узрел три струйки крови, стекавшие на пол с наконечника копья. И как только они [собравшиеся в зале] увидели юношей, все принялись рыдать и стенать, так что сие было весьма трудно выдержать. Однако сам хозяин не прервал своей беседы с Передуром. Но он не поведал Передуру, что это было, и тот не осмелился спросить. После непродолжительного молчания в залу вошли две девы, внеся огромный поднос, на коем лежала человеческая голова, а вокруг головы в изобилии растекалась кровь. Увидев сие, все принялись вопиять и плакать, так что стало тяжко долгое время находиться в том замке. Наконец все успокоились, и уселись кто как хотел, и стали вкушать от яств и питий».

Следующее приключение Передура привело его к замку, стоявшему на вершине горы; то был замок ведьм — Каэр[308] — Лойу. Он побеждает одну из ведьм, и та обучает его искусству владения оружием. Затем герой приходит в келью отшельника; там он видит две капли крови на снегу, на том самом месте, где ястреб убил утку, а также замечает ворона, который напомнил ему «власы женщины, которую он любил больше всех на свете и которые были черны, как ночь, а плоть ее белизной походила на снег, а алые пятна крови на белом снегу напоминали румянец на ее щечках».

Вскоре он вернулся, чтобы жениться на своей возлюбленной, и правил вместе с ней целых четырнадцать лет[309]. После этого Передур по непонятной причине возвращается ко двору Артура, где безобразный вестник (оказавшийся девицей) упрекает Передура за то, что тот не сумел спросить о копье и прочих чудесах, в результате чего королевство его дядюшки так и осталось в плачевном виде. Передур отправляется в длительные странствия и встречает некоего священника, который упрекает его за то, что он взял в руки оружие в Страстную пятницу, но затем указывает ему, как отыскать Замок Чудес. Он остается в замке, где его заключают в темницу по подозрению в том, что он якобы соблазнил дочь хозяина замка, но той удается убедить отца отпустить героя и позволить ему сразиться с врагами. Передур побеждает их и обретает свободу, но отказывается от руки дочери хозяина и просит вновь впустить его в Замок Чудес. В замке он находит волшебную шахматную доску, которая сама начинает партию с Передуром и обыгрывает его. После этого Передур в гневе бросает ее в озеро. Затем вновь появляется таинственная вестница и сообщает герою, что это была шахматная доска самой императрицы, и для того, чтобы спастись от ее гнева, он должен сразиться в соседнем замке с черным незнакомцем, которого Передур убивает. Затем он убивает волшебного оленя, преспокойно лежавшего в соседнем лесу. Перед ним тотчас возникает некая таинственная дама и сообщает герою, что он только что убил ее любимое существо, прекраснейшее сокровище в ее владениях. Чтобы вернуть ее расположение, Передур швыряет каменный валун о соседнюю гору, и перед ним тотчас возникает черный человек в тяжелых ржавых латах на костлявом коне-одре и вступает в поединок с героем. Всякий раз, когда Передур выбивает его из седла, тот вновь вспрыгивает в седло и продолжает бой. Так продолжается до тех пор, пока Передур не спешивается и выхватывает меч, после чего черный человек исчезает, а вместе с ним и конь Передура. Герой долго бродит по горам и наконец приходит к Замку Чудес, где с удивлением находит своего коня. Его дядюшка радостно встречает его, а некий светловолосый юноша бросается на колени перед ним.

«Господин мой, — проговорил юноша, — я прибыл ко двору Артура в обличье черноликой девы, и когда ты сразил черного мужа… и когда ты убил оленя, и когда ты сражался с черным человеком, возникшим из камня, — все это был я. Я приносил в зал на подносе окровавленную голову; я же входил в него, держа в руке копье, по коему от наконечника до хвата струилась живая кровь. Голова на подносе была головой твоего кузена: знай, что его убили ведьмы Каэр-Лойу. Они же ранили твоего дядюшку. А твой кузен — это я; есть пророчество, что ты отомстишь им за эти злодейства».

Передур обращается к Артуру, и они вместе нападают на ведьм, коих Передур убивает. «Так гласит предание о Замке Чудес». Эта повесть явно вписывается в контекст средневековых романов о Граале, о которых мы уже говорили, но при этом не является романом о Граале. Некоторые ее аспекты хорошо знакомы, другие же совершенно неожиданны. Есть два важных момента, на которые необходимо обратить внимание. Прежде всего приключения Передура в определяющей степени зависят от концепции рыцарства как особой элитной касты; это касается как общего характера повествования, так и его отдельных деталей. Во-вторых, трудно представить себе версию текста с претензиями на литературные достоинства, действие которой разворачивалось бы за рамками ограничений, налагаемых рыцарским миром. Поэтому существование подлинной, относящейся к XII в. версии, подробно излагающей детали рыцарского мира, представляется крайне маловероятным; это означало бы, что авторами самых первых рыцарских романов были валлийцы, культура которых была практически не затронута рыцарскими веяниями и идеями. С точки зрения самого содержания истории куда более вероятно, что мы имеем дело с валлийским пересказом поздней версии «Повести о Граале» Кретьена — пересказом, в котором использованы и материалы «Продолжений». В той же мере, в какой привлекательность мифологических кельтских историй для французских авторов была обусловлена тем миром фантазии, который они могли свободно сочетать с миром рыцарских подвигов, валлийский писатель, перерабатывая повесть Кретьена, действовал с такой же свободой в контексте чудес и тайн своей собственной традиционной культуры[310]. Почему гостия, хранящаяся в Граале, вдруг превратилась в окровавленную голову, непонятно и труднообъяснимо; простейшее объяснение сводится к тому, что ни о какой связи нет и речи и что здесь одна история просто наложена на другую, повествующую о Граале. Эта новая история явно связана с языческим кельтским культом головы, который восходит еще к доримским временам, но вполне может представлять собой и сложно преломленный отголосок истории об усекновении главы Иоанна Крестителя. Основная тема новой повести также совсем иная, ибо это — всего лишь история о мести за убийство кузена Передура, в которую хорошо вписывается мотив головы. Окончание истории с описанием избиения ведьм, типичное для стиля других валлийских романов, в которых основное действие происходит в ином измерении, на заключительных страницах вновь возвращается в реальный план. Это резко контрастирует с классическими романами о Граале, в которых не бывает ни таких развязок, ни снятия магических чар.

Претензии на приоритет «Передура» по отношению к «Повести о Граале» Кретьена — это, по сути, вопрос национальной гордости. В лучшем случае можно предположить, что некая несохранившаяся история о Передуре-Персевале могла послужить Кретьену источником отдельных аспектов содержания, в частности, идеи о том, что герой появляется на сцене в обличье шута. Но в том, что касается Грааля (того самого, который сам, а отнюдь не образ Персеваля является предметом нашего исследования), то окровавленную голову на подносе никак нельзя считать предшественницей Чаши в таинственной процессии у Кретьена. Для реконструкции возможной трансформации этого образа необходимо множество натяжек и допущений.

Кельтские источники Грааля

Интересно, что наиболее ранние попытки доказать, что источником темы Грааля являются кельтские мифы, вообще не упоминают о «Передуре». Так, Теодор де ля Вильемарк в своем труде «Contes poptdaires bretons» («Бретонские народные предания»), изданном в 1842 г., писал:

«Наиболее архаические из этих преданий [т. е. преданий валлийских бардов. — Авт.] говорят о сосуде, имеющем функции и основные черты Грааля. Барды VI в. используют слово per, которое в словаре валлийского языка 882 г. переведено как чаша или миска и о котором в более позднем словаре сказано, что оно означает «домашнюю посуду, в которой готовят и подают кушанья всякого рода». Сегодня установлено, что именно таково значение слова graal… Талиесин помещает эту бардовскую чашу в храм богини, которую называет небесной покровительницей бардов. «Сей сосуд, — говорит он, — вдохновляет поэтический гений; он приносит мудрость, дарует поклоняющимся ему знание о будущем, о тайнах мира, о сокровищах человеческого разума…» Грааль также обладает рядом этих качеств. Что же до самой чаши, то ее ободок украшен, как и у Грааля, рядом жемчужин и алмазов».

Именно бретонские поэты через посредство Прованса послужили источником вдохновения для авторов французских романов:

«Авторы французских поэм, составляющих ядро Артуровского цикла, по всей видимости, нашли в кельтской литературе свои прототипы и образцы.

Бретонский цикл об Артуре породил провансальский цикл о рыцарях Круглого Стола, современный французским романам. Движение, аналогичное западному, возникло одновременно с ним на юге Европы, и героев Круглого Стола с равным пафосом воспевали труверы и трубадуры… Эпическое движение, порожденное бретонскими историями о персонажах Артуровского цикла, не ограничилось одной только французской или провансальской литературой, но втянуло в свою орбиту литературы Англии, Германии и даже Скандинавских стран».

Ля Вильемарк с пафосом отстаивал приоритет бретонской литературы, и его критики заявляли, что его труд о бретонских народных преданиях — это скорее порождение творческого воображения, чем науки, и что он выдумал и сочинил куда больше, чем реально нашел. В этом он действительно не слишком отличался от шотландского поэта Макферсона[311], чье собрание гэльских песен, приписанных барду Оссиану[312], буквально очаровало предыдущее поколение литераторов, питавших живейший интерес к старинному фольклору. Спрос на бретонские и гэльские фольклорные материалы, и в особенности на «оригиналы» тем и сюжетов, приписываемых ранним французским поэтам, явно превосходил предложение. По сути, существовало крайне мало свидетельств приоритетной роли бретонских поэтов в распространении артуровских преданий и сюжетов, и тем не менее кельтские оригиналы артуровских романов скоро получили всеобщее признание, и подобная точка зрения стала преобладающей. Влиятельный критик Эрнест Ренан[313] в эссе «La poesie des races celtiques» («Поэзия кельтских народов») рассматривал «Передура» в качестве менее цивилизованного предшественника Персеваля Кретьена, но считал Грааль версией котла[314] Брана Благословенного[315], а сдержанность Персеваля, так и не задавшего спасительный вопрос, отнес на счет таинств ритуала посвящения в барды: «Грааль в своем примитивном, первоначальном виде является своего рода паролем архаического аналога масонства, который сохранялся в Уэльсе спустя много веков после проповеди Евангелия». Однако он сознавал, что французские писатели наверняка должны были отвергнуть бардовское и языческое начала, ибо они воспринимали Грааль совершенно иначе, как особую форму евхаристии, и поэтому

«Персеваль стал образцом духовного рыцаря. Это стало последней метаморфозой, которую его вынудило претерпеть всемогущее волшебство, именуемое человеческим воображением, и поистине замечательно, что, преодолев столько всевозможных опасностей, он находит отдохновение от своих приключений в монастырском укладе».

Видимо, в связи с тем, что до Мэлори на английском не существовало текстов основных версий историй о Граале, английские ученые интересовались романами о Граале гораздо меньше, чем их коллеги на континенте. Даже несмотря на то, что в одной средневековой английской поэме, озаглавленной «Сэр Персеваль», Грааль вообще не упоминается, Д. О. Хэллиуэл[316] в своем издании 1844 г. утверждает, что она восходит к поэме Кретьена и его продолжателей, и доказывает, что «Передур» восходит к тому же самому источнику. Однако другие авторы были менее скованны в выработке своих собственных гипотез. Переводу «Парцифаля» Вольфрама фон Эшенбаха, выполненному Сан Марте и опубликованному в 1842 г., было предпослано обширное эссе о возникновении этой легенды, в котором переводчик отводит «Передуру» почетное место оригинала и источника истории о Персевале. В то же время он считал его идущим вразрез с традицией Грааля. По мнению Сан Марте, который принимал всерьез уверения Вольфрама о том, что для него самого источником послужил Киот, история о Граале сформировалась в Провансе и была тесно связана с возвышением Грааля. Эта тема была частью «подвигов рыцарей Круглого Стола», и поэтому «мы не ошибемся, если скажем, что Артур и Санграаль впервые встретились около 1150 г. во Франции, на полпути между Севером и Югом».

Однако подобные спекулятивные истории быстро забывались. Следующий же переводчик «Парцифаля», Симрок, отрицал, что «Киот» Вольфрама был историческим лицом, и вместо этого помещал Грааль в центре культа св. Иоанна Крестителя, утверждая, что в XI в. священная реликвия — голова Иоанна Крестителя — использовалась в качестве средства, спасавшего одного из византийских императоров от смерти, ибо в тот день, когда человек видел голову Иоанна Предтечи (как и Грааль), он не мог умереть. Симрок утверждал, что Грааль — это порождение архетипических мифов об умирающем и воскресающем боге, и усматривал эхо этих историй в германских фольклорных преданиях. Даже обычно мрачный Д. Ф. Кэмпбелл в «Народных легендах Западного Хайленда» (1860) уверял, что ключом к этим легендам служит гэльское народное предание. В эссе о «Лэ о великом шуте» он пишет:

«Я склонен… считать «Лэ» как один из эпизодов в приключениях кельтского героя, который в XII в. стал Персевалем le chercheur du basin (искателем чаши). Он тоже был беден, был сыном вдовы и почти голодал; его мать относилась к нему с пренебрежением… в конце концов он становится одержим Священной Чашей ле Сент-Грааль и святым Копьем, которые, хотя и считаются в рамках повести христианскими реликвиями, на самом деле представляют собой то же самое, что гэльские [шотландские. — Пер.] талисманы, которые так часто фигурируют в гэльских легендах и которые имеют реминисценции в фольклоре многих стран: это — сверкающее оружие, которое убивает, и священная медицинская чаша, которая приносит исцеление».

В 1896 г. Альфред Натт, некогда — ученик ДФ. Кэмбелла, развил этот тезис и наметил ориентиры для многочисленных ученых XX в., последовавших по этому пути. Несмотря на тщательный анализ литературных источников, включавший теперь «Повесть о Граале» Кретьена, которую он считал самой ранней из поэм о Граале, он действовал исходя из допущения о том, что литература романов лишь незначительно апеллирует к воображению и в основном зиждется на утраченных ныне старинных фольклорных преданиях. По мнению Натта, в старину существовала общая устная традиция, охватывавшая обширные территории от Бретани до Северной Шотландии и от Ирландии до восточных границ Уэльса. Носителями этой традиции были двуязычные поэты, которые донесли ее до читателей и слушателей англонорманнской Британии и Северной Франции. Там она была облечена в литературную форму в романах Кретьена. При изучении взаимосвязи литературы с устной традицией нет необходимости придавать особое значение дате первой письменной фиксации той или иной повести или сюжета или времени написания манускрипта, содержащего их: известно, что источник устного предания всегда предшествует любой письменной фиксации памятника. Лучшее из известных мне предупреждений против подобных допущений принадлежит перу Томаса Гарди[317] и находится в его заметках о переиздании в 1919 г. его сборника «Уэссекские повести»:

«Опыт автора в отношении истории, озаглавленной «Предание тысяча восемьсот четвертого года», достаточно курьезен, чтобы упоминать о нем здесь. Эпизод с ночным появлением Наполеона на побережье Англии, имевшего в виду выбрать удобное место для высадки своей армии при вторжении, был чистым вымыслом автора, в отношении которого он испытывал сомнения, сознавая всю невероятность этого. Велико же было его изумление, когда спустя много лет он узнал, что это — подлинное предание».

Это классический пример литературного вымысла, ставшего фольклорным преданием. Подобные явления, видимо, случаются куда чаще, чем это принято считать[318]. Я не собираюсь утверждать, что следует совершенно сбросить со счетов устное распространение подобных историй. Отнюдь. Просто к нему надо подходить с особой осторожностью. Параллельно с мнением о превалировании и приоритете устной литературы существует идея — кстати сказать, весьма любимая учеными-филологами начала XX в., занимавшимися изысканиями в этой области, — о том, что любой эпизод в позднейшем романе представляет собой элемент мозаики-загадки, которая, если ее правильно составить, приведет к открытию гипотетического «оригинала», по отношению к которому все последующие варианты являются всего лишь «искаженными» версиями.

История романов о Граале

Столь же тревожными могут оказаться и выводы тех, кто пытался найти реальных исторических авторов и выявить реально документированные контакты между ними. Так, Хачер, первым выпустивший печатное издание прозаических версий предыстории Грааля — «Истории о Святом Граале» и «Иосиф Аримафейский», поместил во введении к своей книге замечательную биографию Робера де Борона. Эта биография основана на паре-другой документов и массе конъюнктур. По словам Хачера, в 1150-е гг. де Борон был владельцем обширного поместья в окрестностях Фонтенбло и около 1169 г. совершил путешествие в Англию, где Уолтер Maп[319] поведал ему тайны Грааля. По возвращении во Францию он написал прозаические романы «Иосиф Аримафейский» и «Мерлин» специально для Готье де Монбельяра накануне отъезда в Англию, где вместе с Уолтером Малом создал «Поиски Святого Грааля» и цикл «Ланселот-Грааль». По мнению Хачера, Кретьен де Труа был лишь подражателем этих двух литературных гигантов.

Первый действительно научный обзор литературы о Граале осуществил А Бирч-Хиршфельд в своем труде «Сказание о Граале». Он пришел к выводу, что версия Кретьена зависит от текста Робера де Борона, а «Передур» имеет гораздо более позднее происхождение. Кроме того, исследователь выяснил, что Уолтер Maп вряд ли мог написать крупные куски «Ланселот-Грааля». Этот вывод, основанный на эффектной смеси литературоведческих находок и исторической критике, долгое время выдерживал проверку временем, за исключением разве что нелепого основного тезиса о том, что Робер де Борон был предшественником Кретьена, и утверждения, что таинственного «Киота», книгу коего Вольфрам сам объявил источником своего труда, никогда не существовало в действительности. Работа Бирч-Хиршфельда — образец ортодоксальной литературоведческой критики, скрупулезно следующей за текстами, собирая крупицы исторических фактов об авторах и их окружении. Бирч-Хиршфельд не обращается к позднейшему фольклору или иным параллельным легендам; все это и стало тем оружием, которое его оппоненты обратили против него, утверждая, что необходимо анализировать исторический фон кельтской культуры, а не только сами тексты и их авторов.

Антропология, сравнительная мифология и Грааль

В этом критики концепции Бирч-Хиршфельда следовали другому выдающемуся достижению научной мысли конца XIX в.: анализу антропологии и трудам таких писателей, как сэр Д. Д Фрэзер[320], объемистый труд которого «Золотая ветвь» надолго задал тон в этой области и породил целую школу последователей. Его аналогии порой имеют такую же весомость и убедительность, как и текстуальные доказательства, благодаря чему резко расширяются возможности гипотетических решений и выводов. Более того, базовая установка антропологической школы толкований сводится к тому, что легенды типа легенды о Граале априорно имеют дохристианские корни; по словам Альфреда Натта, теория, утверждающая, что «этот обширный корпус романов возник на основе простой, но возвышенной духовной концепции», и «постулирующая развитие легенды, полностью противоположной нормальной». Я выделил слово нормальный, поскольку оно выдает заведомо предвзятый подход к анализу романов: нормальным в нем признается языческое прошлое, а христианство рассматривается как искажение.

Таким образом, любой анализ, основанный на этом допущении, должен реконструировать языческое прошлое; здесь-то и начинаются проблемы. Все, что мы знаем о кельтской мифологии, весьма трудно доказуемо, как и все, связанное с устной традицией. Как пишет Проинсиас Мак Кана, «остается… довольно значительный объем остаточных или, как их еще называют, вторичных свидетельств, и современный студент оказывается в неудобном положении, работая в сфере, простирающейся от двусмысленно-сомнительного до неизвестного». Если соблюдать осторожность, на основе этого материала можно вывести весьма многое; но в конкретном случае Грааля путь здесь, вполне естественно, ведет от двусмысленной сомнительности к чистому вымыслу. Проблема для ученых, изучающих кельтские корни Грааля, заключается в том, что все рассмотренные нами выше свидетельства того, что Грааль в момент своего первого появления в романах — это чаша или блюдо. В кельтских легендах трудно найти что-либо подобное ему по внешнему виду, и речь обычно может идти разве что о разного рода волшебных котлах, часто фигурирующих в различных историях. Но подобный переход — это явно плод не логики, а воображения. И тот, и другой сосуды могут вмещать пищу, однако их форма и функции совершенно различны, ибо один служит для подачи кушаний на стол, а другой — для их приготовления. Однако предположения о том, что прототипом Грааля послужил сосуд или, точнее сказать — котел Брана Благословенного, упоминаемый в «Мабиноги»[321] о «Бранвен[322], дочери Лира[323]», благополучно дожили до наших дней и стали частью современной научной мысли; превращение языческого сосуда в христианский священный сосуд объясняются в выражениях типа «если прототип этого сосуда… принадлежал кельтским морским богам, таким, как Мананнан[324]и Бран, нетрудно понять, почему его неизменно окружает атмосфера святости». Эта логика развития аргументов ведет к конфиденциальным заключениям типа выводов Гленис Гетинк, для которой «происхождение Грааля является совершенно ясным». Она поясняет, что это

«один из талисманов, найденных в обиталище бога иного мира; он имел исключительную важность в ритуале признания героем верховной власти над собой по прибытии его в иной мир. Грааль в своем первоначальном виде представлял собой сосуд, приносимый героем в дар Верховному Владыке, и служил зримым символом суверенитета. Таким образом, поиски Грааля изначально являли собой поиски героем суверенитета».

Подлинным энтузиастом кельтских архетипов среди ученых XX в. был Р. С. Лумис, человек большого ума и эрудиции, анализировавший параллели, проведенные ранее другими исследователями. Но в конце концов взяло верх его ревностное стремление доказать кельтское происхождение материалов, над которыми он работал; его аргументация зиждились на целом ряде допущений, явных натяжек и аналогий, которые редко соответствовали действительности. Его начитанность во французских романах носила весьма избирательный характер; в анализе Грааля он подчеркивал его функцию блюда и атрибут как источника пищи, что действительно является весьма важными характеристиками, но, как мы уже знаем, отражает всего один из аспектов Грааля: его роль в качестве чаши и священного сосуда при этом отходит на задний план. В то же время тему Опустошенной земли, занимающую мало-мальски заметное место лишь в наиболее поздних романах, он считает неотъемлемой частью сюжета о Граале. На заключительных страницах своего исследования Грааля он выдвигает вполне типичную гипотезу для решения проблемы, порожденной его собственным утверждением о кельтских истоках этой тематики:

«Мы имеем веские основания полагать, что одно из часто повторяемых ошибочных толкований имело самые серьезные последствия для легенды о Граале. Слова «cors beneiz» или «benoiz», означающие «освященный рог» и относящиеся к рогу [валлийского героя] Брана, раздававшему всем яства и питье, по всей видимости, часто фигурировали по ассоциации с формулой sains gratis, определявшей священное блюдо того же Брана… Далее, существительное cors в именительном падеже может иметь несколько значений помимо значения «рог», тогда как французы не слишком знакомы со священными рогами для питья. С другой стороны, они постоянно слышали и рассуждали о чудесах, связанных с телом Христовым, явленным в виде освященной гостии. Поскольку слово cors означает также и «тело», вряд ли стоит удивляться, что в подобной ситуации словосочетания cors benoiz и beneiz могли быть интерпретированы как Святое Тело Господа Иисуса Христа».

Подобная логика рассуждений порождает немало проблем, не последняя из которых связана с тем, что переводы повести о подвигах Брана на французский попросту неизвестны, а англо-норманны были как минимум не меньше валлийцев знакомы со священными и прочими рогами для питья. Таким образом, это в лучшем случае — образец применения творческой фантазии в работе с использованием кельтских преданий, хотя и не столь мощной, как у Кретьена де Труа.

Грааль с Востока

Сторонники кельтских корней Грааля в качестве основного аргумента ссылаются на Кретьена. Однако существуют не менее горячие сторонники Ориентального Грааля, для которых главным текстом служит «Парцифаль» Вольфрама. Они приводят убедительные ссылки на слова восточного происхождения в «Парцифале» и на пышную роскошь, ассоциировавшуюся в начале XIII в. с Востоком. Пример подобных экзотических слов — таинственный ахмарди, на котором Репанс де Шой носит Грааль. «Арабская парча», в которую она облачена, — отзвук несметных богатств Востока. Существуют и другие аналогии Грааля в различных легендах, в частности — еврейский камень шамир[325], камень Соломона. Оба эти камня происходят из рая, оба дают власть над царствами, оба могут попасть в руки лишь к тем, кому это предназначено судьбой, оба излучают свет, на обоих начертаны имена. Другие ученые говорят о камне, называемом Хваренах и упоминаемом в иранском мифе, и о «жемчужине», которую искали александрийские адепты-гностики IV в. в русле христианской культуры.

Причины поисков корней Грааля в Иране были очень подробно обоснованы в монографии, изданной в 1951 г. Королевской академией в Стокгольме. Автор монографии Ларс-Ивар Рингбом определил, что родина Грааля — Шиз, родина пророка Зороастра и национальное святилище великой державы Сасанидов, просуществовавшей со II по VI вв. н. э. Его постройки, по утверждению Рингбома, соответствуют описанию замка Мунсальвеш и храма Грааля в «Младшем Титуреле». Главная проблема здесь сводится к тому, что, даже несмотря на то, что Вольфрам фактически ничего не сообщает нам о внешнем облике Мунсальвеша, а описание храма Грааля в «Младшем Титуреле» намеренно запутано и почти не поддается интерпретации, автор [Вольфрам] описывает готическое здание. Более того, оно описано достаточно подробно, что убеждает нас, что по имеющемуся тексту можно реконструировать план и облик здания. Однако более тщательное изучение текста показывает, что автор более озабочен изображением величия и пышности, нежели описанием цели и назначения этого таинственного сооружения. В частности, автор сообщает нам, что оно имеет круглую форму, и впечатление, возникающее при чтении, весьма похоже на фантастически увеличенное изображение сокровищницы, воздвигнутой для хранения драгоценной реликвии. Между тем точно так же выглядели сокровищницы готических соборов. Это своего рода гигантский каменный готический реликварий. Рингбом допускает, что этот храм — возможно, порождение поэтической фантазии, но при этом продолжает поиски реальных источников.

Что же касается самого Грааля, то Рингбом связывает его с Гохаром — жемчужиной, хранящейся в потире. Это своего рода ирл-Грааль, ибо Гохар хранится в священном сосуде, «подобно жемчужине гостии в потире с кровью или земному шару в Мировом океане», что напрямую связано с жизненной силой зороастрийских[326] верований. Помимо откровенно неортодоксальной в литургическом смысле идеи о потире, вмещающем гостию, возникает вопрос: каким образом это могло попасть в поле внимания Вольфрама? Как обычно, наиболее удобным вариантом ответа на все подобные загадки служит «Киот».

Еще более радикальными представляются аргументы двух американских ученых, К. Скотта Литтлтона и Энн К Томас, которые считают, что легенды кавказского народа осетин, проживающего на территории Грузии[327], представляют собой «эпическую традицию, которая практически наверняка восходит к дохристианскому периоду». Эти предания были собраны и записаны в конце XIX — начале XX в., после чего их подверг анализу французский исследователь мифологии Жорж Дюмезиль. В осетинских легендах он обнаружил параллели со смертью Артура и возвращением им своего меча Эскалибура в озеро перед кончиной, что само по себе поразительно. Есть среди этих преданий и легенды о священной чаше, именуемой Амонга и дающей основание для еще более впечатляющих параллелей с Граалем. Все это привело к предположению, что сам король Артур по происхождению был из племени сарматов, предшественников осетин; сарматы были угнаны римлянами в рабство на земли Британии. Эти-то воины, по мнению исследователей, и были непосредственными авторами текстов, которые впоследствии сформировали основное ядро артуровских преданий и легенд о Святом Граале. Но, увы, эти аргументы представляются весьма шаткими и, по всей видимости, с равным успехом и надежностью аналогий можно было бы доказать и обратное: что артуровские легенды проникли на Кавказ в позднем Средневековье и явились источником героических преданий осетинского народа.

Если говорить на более серьезном уровне, мы сталкиваемся здесь с необъяснимой загадкой, которая не дает покоя студентам, изучающим фольклор: почему аналогичные истории и предания встречаются в культурах, контакты между которыми в прошлом были крайне маловероятны? Широко известный пример подобного рода — иммрам[328] кельтских святых, морское путешествие на лодке без весел и паруса, исключительно по воле и помощи Божьей. Этот эпизод очень похож на аналогичные плавания буддийских монахов Японии. В обеих культурах работает один и тот же прием; стремясь наглядно показать полную преданность Божьей воле, две культуры, находящиеся на диаметрально противоположных оконечностях евразийского континента, пришли к практически одинаковым результатам. У них не было никакого общего праисточника, и объединяла их лишь общность географического положения — на самой границе неведомого и пугающего океана. То же самое произошло и с Граалем: эти далеко разнесенные в пространстве аватары чаши и камня объединяет не какой-то общий текст или фольклорное предание, а единый принцип творческой фантазии.

Аргументы, представленные в этой книге и в известном смысле противоречащие взглядам школ кельтских и восточных искателей источников, сводятся к тому, что источники Грааля следует искать в христианстве. Но, хотя ученые выдвигали гипотезу о некой тайной традиции в христианстве (к этой теме мы еще вернемся), сути дела это не меняет: Грааль вообще не имеет «источников» как таковых. Он представляет собой продукт конкретного времени и конкретного места, и наиболее убедительный аргумент в пользу этого — сам характер создания романов, которые были написаны за удивительно короткий промежуток времени. «Источник» этого образа куда менее важен, чем осмысление контекста, в котором он возник По этому вопросу также существует множество научных исследований. Помимо аргументов о богословских тонкостях и различиях в акцентах, эта точка зрения по крайней мере допускает, что подобного рода истории могут возникать органичным, естественным путем, несмотря на средневековый взгляд, согласно которому все достойное внимания должно восходить к «авторитетному» мнению или источнику — концепция, в самом определении которой присутствует слово автор[329]. Главным источником вдохновения может быть христианская образность, но это не значит, что итоговый результат должен непременно носить христианский характер. Приведем лишь один пример. Идея о том, что Грааль способен поддерживать жизнь людей благодаря своим уникальным духовным свойствам, вдохновила Вольфрама и других авторов на простой ход: они наделили Грааль чисто светской, материальной способностью подавать гостям на пиру мясо и всевозможные напитки, как это имело место в истории об Иосифе Аримафейском, заключенном в темницу, а впоследствии — в повести о его учениках в пустыне. Так на основе христианского оригинала возникает вполне светский, секулярный образ.

Поиски «ключа»

Проблема, с которой сталкиваются многие фольклористские подходы к определению образа Грааля, заключается в том, что они обычно ищут решение, охватывающее сразу все аспекты Грааля. В итоге начинаются поиски пра-Грааля, которые объясняются многообразием его ипостасей и стремлением свести их воедино. Как говорит Джесси Уэстон,

«никакая гипотеза о происхождении этой истории не может считаться раз и навсегда удовлетворительной, если она не дает объяснения истории в целом и различных форм, в которых предстает Грааль. Как он в один момент может быть объектом неопределенной формы, раздающим яства и питье, в другой — неким Блюдом; то предстать чашей, в которую собрана Кровь с кровоточащего Копья, то — Чашей Тайной Вечери? «Нет, здесь что-то не так с самим материалом, субстанцией этого таинственного объекта; он — Камень, везде и всюду обладающий одной и той же значимостью; в любом обличье и форме он неизменно именуется Граалем».

Ответ Джесси Уэстон на этот вопрос можно найти в ее знаменитой книге «От ритуала к роману», где эта загадка вполне в духе «Золотой ветви» объявлена остатком архаических ритуалов плодородия. Уэстон особо подчеркивает роль Опустошенной земли, которая, как мы знаем, представляет собой второстепенную тему, фигурирующую лишь в поздних романах, да и в них она обретает относительное значение только потому, что автора обуревало желание связать концы с концами в сюжетных линиях, намеченных его предшественниками. Уэстон воспринимает это как решающее доказательство того, что прототипом Грааля послужил древний ритуал смерти и возрождения, посредством которого земля каждый год возрождалась к новой жизни. В результате этого описание процессии Грааля интерпретировалось как символическое изображение ритуала плодородия, в котором Чаша и Копье служили символами женской и мужской сексуальной энергии. Это — одна из трактовок, которыми изобилует литература XX в., и притом до такой степени, что это искажает их роль в первоисточнике. В итоге другая сторона труда Уэстон, ее обширное и доскональное знание текста и признание ею того факта, что окончательная версия легенды о Граале обязана христианству в той же мере, если не более, чем языческому прошлому, оказалась заслоненной мощными образами, которые автор сама ввела в научный оборот.

Другие ученые высказывали мнение, что вереница образов, которые у Кретьена предстают в виде копья, а затем — собственно Грааля, и проходят по залу замка Короля-Рыбака, — это отражение некоего ритуала, но расходились в оценке того, что это за ритуал. Так, Ричард Гейнцель в 1892 г. высказал предположение, что здесь можно говорить о связи с ритуалом чинопоследования в православной церкви. Позднейшие ученые установили, что структура процессии восходит к византийской литургии, конкретно — к чину Великого входа в рамках литургии св. Иоанна Златоуста[330], при совершении которого выносятся и используются священные предметы, напоминающие те, что упомянуты в процессии Грааля. Но, хотя византийское влияние в некоторых аспектах этой истории, как мы только что убедились, действительно представляется возможным, конкретные детали этого ритуала не находят прямых соответствий в западных романах.

Более радикален вывод Ойгена Вайнтрауба, который в книге «Еврейский Грааль Кретьена» утверждает, что в повес-, ти есть прямые параллели с трапезой седер, совершаемой на праздник Пасхи, во время которого выносятся различные символические предметы и самый младший из присутствующих задает вопросы о назначении этих предметов. В ответах на эти вопросы раскрывается смысл и история возникновения праздника иудейской Пасхи[331]. Здесь можно усмотреть аналогию с девой, вносящей Грааль, ибо в современной иудейской практике право задать первый вопрос при снятии со стола блюда с седером перед началом основной трапезы принадлежит самой младшей девушке, достигшей брачного возраста. Подсвечники[332] же — знакомый атрибут еврейской ритуальной практики. Но логика появления еврейских образов в романе, где Грааль называется «некой священной вещью» с очевидными христианскими контотациями (в ней хранится одна-единственная гостия), остается необъяснимой. Куда более неожиданным выглядит попытка увидеть в Персевале еврейского Мессию и обосновать «центральное место еврейства в первоначальной истории Грааля», когда все рассуждения о еврейской генеалогии героя Грааля сводятся к тому, что он, как и Христос, — муж «из дома Давидова». Но это — явно христианская параллель, не имеющая никакого отношения к гипотетическим еврейским корням.

Еще более драматический характер носит гипотеза, выдвинутая Леоном Ольшским, для которого церемония Грааля — это отзвук таинственных церемоний еретиков, которым явно покровительствовал Филипп Фландрский, патрон Кретьена. Неосвященная гостия и светский состав участников процессии, по мнению Олынского, представляют собой рудименты тех ритуалов, которые проводились без участия священников, что являлось характерной чертой антиклерикальных движений в Нидерландах и катаров в Южной Франции. Кретьен, по его мнению, «хотел вывести на арену, прикровенно, но совершенно недвусмысленно, те религиозные аберрации, которые угрожали спокойствию и ортодоксальным взглядам придворного общества». Здесь опять возникает та же проблема: такое прочтение плохо согласуется с самим романом. Церемония Грааля изображена в позитивных тонах, а не в негативных, как того требует подобный подход. Даже если не принимать во внимание опасность интерпретации Кретьена в свете пути, по которому развивается сюжет его повести, все равно совершенно очевидно, что церемония или, лучше сказать, процессия Грааля — это своего рода испытание, ведущее Персеваля к духовному пробуждению, и пытаться превратить эту реликвию в нечто такое, что он впоследствии отверг бы, означало бы создать в тексте чрезмерное и совершенно неуместное сюжетное напряжение. Взгляды Мишеля Рокэбера, изложенные в книге «Les Cathares et le Graal» («Катары и Грааль»), выглядят более убедительно: он рассматривает произведение Кретьена как ключевой антикатаровский текст, воспевающий могущество евхаристии, отвергаемой катарами.

Джозеф Кэмпбелл в своем широкомасштабном исследовании мифологии в книге «Маски богов», отдавая должное «смелому и глубоко научному» исследованию Джесси Уэстон, пытается соотнести Грааль с как можно большим числом мифологических систем. Его лейтмотив сводится к тому, что «каждый человек — это творец и средоточие своей собственной мифологии», и это, пожалуй, лучший способ осмысления его труда. Эти взгляды, отражающие эрудицию и широту Кэмпбелла, — выражение его личного кредо; такова уж индивидуальная природа Грааля, апеллирующая к подобному образу мыслей. Вы просто обязаны поверить в правоту его методов, даже когда фигура Орфея[333] в образе рыбака, изображенная на римском сосуде IV в., использовавшемся в ритуалах орфиков[334], заставляет его сделать следующий комментарий: «здесь сразу же вспоминается Король-Рыбак из легенды о Граале». Сам факт того, что один образ порождает другой, достаточен, чтобы показать наличие связи между ними. Посредством длинных ассоциативных связей Кэмпбелл приходит к подчеркнуто обостренной трактовке образа.

Кэмпбелл весьма детально применяет теории К. Г. Юнга[335]к мифологии, исходя из идеи Юнга о том, что за мифологией, а возможно — и за большей частью человеческих представлений и идеалов кроется мир архетипов. Сам Юнг считал, что Грааль — это совершенно нехристианский образ, но, по-видимому, не занимался внимательным изучением его истоков. Однако он разработал систему интерпретации символов, которая содержит немало справедливого в отношении Грааля:

«Чтобы быть действенным, символ по природе своей должен быть неопровержимым. Он должен быть наилучшим выражением превалирующего мировоззрения, непревзойденным вместилищем смысла; он также должен быть недоступным и противостоять всем попыткам критического разума взломать его; и, наконец, его форма должна быть достаточно эстетичной и настолько убедительной для наших чувств, что никакой аргумент не сможет опровергнуть его. Символ Грааля на какое-то время отвечал всем этим требованиям, и именно этим объясняется его длительная жизнеспособность…»

Хотя сам Юнг коснулся темы Грааля лишь вскользь, существует сложившаяся юнговская интерпретация этого мифа, разработанная Эммой Юнг, женой КГ. Юнга, и Марией-Луизой фон Франц, ведущим юнговским аналитиком, и изложенная в их совместной книге «Легенда о Граале». Традиционные научные аргументы здесь не имеют никакого значения; и если юнговский принцип анализа можно признать справедливым, то эта книга обладает несомненной ценностью. Я, со своей стороны, признаю, что этот подход проливает во многом новый свет на восприятие читателями Грааля, а также на его символическое и психологическое истолкование. Однако я не спешил бы с восторженными отзывами там, где приверженцы юнговского анализа стремятся подкрепить общий тезис конкретными деталями. Чтобы быть кратким, ограничусь всего двумя примерами. В заключение «Легенды о Граале» авторы высказывают в качестве ключевой версии идею о том, что Мерлин — это «дух камня-Грааля» и что esplumoir (эсплюмуар), куда он ретируется в конце «Персеваля в прозе», — это камень, «камень алхимиков, и именно он является истинной целью поисков Персеваля [курсив автора — Пер.] Эту историю можно найти только в одном тексте, версии Дидо романа «Персеваль в прозе», излагающей весьма нетрадиционную концовку, и придавать столь важное значение этому единственному варианту вряд ли оправданно.

Точно так же Кэмпбеллу пришлось намеренно исказить прочтение абсолютно ортодоксальных религиозных воззрений Вольфрама, чтобы заставить свою аргументацию работать. Он считает пилигримов, которые в своем банальном, но глубоко искреннем благочестии напоминают Парцифалю о том, что сегодня — Страстная пятница, пародией — этим обычным средством, помогающим обойти молчанием наиболее сложные места в тексте. Кэмпбелл трактует крещение Фейрефиза как мистический и некатолический акт, поскольку Грааль, дарующий в королевстве Грааля всё и вся, наполняет водой и крещальную купель. Исследователь с готовностью делает из мухи слона: павлиньи перья на шляпах Грамофланца и короля Грааля становятся у него свидетельством того, что они — оппоненты: один из них — владыка духовного мира, а другой — властелин царства природы. Однако, если взглянуть на немецкие миниатюры того времени, можно заметить, что такие перья — заурядная деталь рыцарских шлемов, бывших важной частью парадных рыцарских доспехов.

Грааль и алхимия

Юнг проявлял глубокий интерес к алхимии, а алхимики, естественно, находили в легендах о Граале богатый материал. Неоднократно предпринимались попытки соотнести Грааль с алхимией; по большей части они основывались на анализе «Парцифаля» Вольфрама. Это объясняется поистине энциклопедическими познаниями Вольфрама в области свойств всевозможных драгоценных камней, и поэтому Грааль в его версии этой истории предстает камнем. Здесь мы вновь оказываемся посреди неизведанного моря: дело в том, что алхимия, даже на внешнем, «научном» уровне, — это предмет для посвященных, и я могу судить о ней разве что на правах любителя. Однако проникнуть в глубинное алхимическое содержание историй о Граале гораздо проще, чем того хотелось бы приверженцам алхимических таинств, и постулаты типа тех, что высказаны Паулеттой Дюваль в работе «La pensee alchimique et le Conte du Graal» («Алхимическая мысль и повесть о Граале»), находят опору в аргументах о структуре алхимической философии, которая весьма далека от того, что отражено в тексте романа.

Аргументы в пользу алхимического смысла текстов Вольфрама не слишком отличаются от раскрытия герметических[336] или эзотерических элементов «Парцифаля»; и те, и другие доводы основаны на утверждении, что Кретьен исказил реальную историю, и замечания Вольфрама о нем самом следует принимать буквально. Поэтому Киот становится ключевой фигурой в создании истории, и ее истоки переносятся в мусульманско-арабскую Испанию, точнее, в мусульманские школы в Толедо. Однако все это — не более чем предположения; Вольфрам здесь выступает в роли «чудотворца», и невероятная щедрость его стиля и воображения дает обильную пищу для домыслов. Но это позволяет разделить средневековую повесть о Граале на две половины, одна из которых — философский пра-Грааль и его эзотерическая традиция, а другая — основанная на ней изощренная христианская аллегория. В историях о Граале присутствует материал, который можно прочесть как изложение тайной традиции, аналогичной учению герметиков; это, в частности, комментарии в книгах Робера де Борона и продолжателей Кретьена, декларирующие непознаваемость истинного смысла истории о Граале и ее сакральных корней, а также обещание кар за раскрытие ее тайн перед недостойной аудиторией. Это легло в основу весьма любопытных интерпретаций, в частности — изложенных в книге «Кратер и Грааль» Анри и Рене Кахане. Авторы считают Киота (Гийо) вполне реальной личностью по имени Гильом (Гийо) Тудельский, автором «Песни об Альбигойском крестовом походе», установивший контакт с еврейской общиной в г. Тудела, которая выступила в роли посредника в деле передачи герметического наследия, воспринятого от древнегреческих источников и арабских философов. Герметическая традиция, естественно, носила языческий характер, и в фокусе ее учения находилась легендарная личность — Гермес Трисмегист. К ее учению восходит множество религиозных и философских систем, которые она стремилась гармонизировать, а также неоднократно рассмотренная языческая версия гностицизма. Кратер — это сосуд, вмещающий в себя все знания, ниспосланные с неба Богом; сосуд, в котором принимали крещение посвященные. Однако когда влиянию герметизма на книги Вольфрама приписывают чрезмерно большое значение, опять возникают трудности; так, нам предлагают «ключ Вольфрама» качестве единственного источника, раскрывающего истинное содержание «Парцифаля».

В подходе к теме Грааля целого ряда ученых — и не только ученых — присутствует важный аспект: предположение, что существует некий ключ, который, если его удастся найти, непременно объяснит все. Это относится не только к «тайным знаниям» теоретиков, но и к целому ряду других подходов, как исторических, так и археологических. Хороший пример — труд Андре де Мандаха, изложенный в двух версиях его книги об «оригинале» романа о Граале. Автор прослеживает следы повести о Граале вплоть до Испании, используя во многом ту же аргументацию, что и Кахане, но приходит к совершенно другим выводам. Поиски приводят его в монастырь в Сан-Хуан де ла Пенья в провинции Арагон и к изучению родословной арагонского королевского дома, представителей которого он (при весьма шатких основаниях) отождествляет с персонажами романа Вольфрама. Альфонсо I у него превращается в Анфортиуса или Амфортаса, Рамон Беренгер IV — в Гийо, а племянница Альфонсо I, Пероньелла, непонятным образом оказывается Шойсианой, теткой Парцифаля. Затем из монастыря Сан-Хуан де ла Пенья путь поисков приводит нас к загадочной реликвии, хранящейся в кафедральном соборе в Валенсии, являющемся центром местного культа, приверженцы которого убеждены, что эта реликвия — Чаша Тайной Вечери. Мандах уверяет нас, что эта Чаша и есть истинный Грааль, а надпись арабскими[337] буквами, сделанная на ней, — это те самые письмена, которые, как сообщает Вольфрам, появились на ней в качестве вести, обращенной к рыцарям Грааля.

Те же поиски roman-a-clef наводят автора на мысль о том, что романы о Граале — не что иное, как комментарий к тогдашней политической обстановке. Пожалуй, самым курьезным в такого рода трактовке является то, что Себестьян Эванс, первый переводчик «Перлесво» на английский язык, прочитал этот роман как своего рода хронику событий периода правления короля Иоанна; он использовал эту идею в прологе «Разъяснение», в котором король Амангонс символизирует короля Иоанна, а отсутствие священников и клириков представляет собой аллюзию на запрет на церковные службы, наложенный папой римским после того, как король Иоанн отказался принять и признать вновь назначенного архиепископа Кентерберийского.

Проблема с любым подходом, рассматривающим эти романы подобным образом, заключается в том, что он интерпретирует повести о Граале как явление, уникальное во всей средневековой литературе: никакой другой роман якобы не содержит аналогичного исторического ключа. Между тем существовала заслуживающая уважения традиция создания поэм, затрагивающих эту тему косвенно, таких, как «Книга герцогини»[338] Чосера. Эта поэма была написана в память герцогини Бланш Ланкастерской, однако ее имя ни разу не упоминается в тексте поэмы. «Ключом» к поэме, несомненно, являются эпизоды и обстоятельства жизни самого Чосера. Итак, эти романы весьма разнообразны по жанру. Если мы попытаемся интерпретировать «Повесть о Граале» как политическую диатрибу (резкую обличительную речь) и увязать ее с крестоносными устремлениями графа Филиппа Фландрского, покровителя Кретьена, или же связать «Парцифаля» Вольфрама с неудачными попытками Оттона Брауншвейгского, тогдашнего императора Священной Римской империи, отправиться на завоевание Святой земли, нас ожидают огромные трудности. В то же время прототипами некоторых персонажей действительно являются реальные исторические личности; в частности, увечного владыку замка Грааля можно отождествить с королем Иерусалимским Балдуином IV, страдавшим проказой и умершим в 1185 г. Однако, несмотря на обоснованность подобных параллелей, мы не получаем ответа на главный вопрос: как конкретно та или иная поэма соотносится с людьми, предположительно изображенными в ней? Является ли она поэтическим призывом отправиться в Крестовый поход? Можно ли считать подобную поэму критикой провала такого похода? Понятно, что ни одна из этих идей не находит позитивного ответа, и аргументы в их пользу оказываются несостоятельными. В самих текстах крайне трудно отыскать призывы подобного рода, за исключением утверждения, что Персевалю/Парцифалю судьбой предопределено обрести Грааль. Тексты просто не дают оснований для такого прочтения. И если в них и фигурируют ссылки на Крестовые походы, то это лишь потому, что эти походы в те времена были у всех на устах, и некоторые реальные или предполагаемые патроны, которым посвящены романы, действительно были крестоносцами. Именно это, а не какие-либо тщательно завуалированные мотивы, является наиболее вероятным основанием для параллелей с реальными историческими персонажами. Остается последний вопрос: если допустить, что авторы романов исторически точны, что же тогда послужило прототипом Грааля? Ученые, выдвигающие подобные аргументы, за единственным исключением уклоняются от ответа на этот вопрос, и Грааль не фигурирует в их построениях. И лишь Хелен Адольф выдвигает версию точной идентификации Грааля; по ее мнению, это — Святой Гроб, или Гроб Господень, который хотя бы отдаленно сопоставим с Граалем романов в том смысле, что и он, и Грааль имеют прямое отношение к истории Распятия. Но стоит нам только продолжить сопоставление дальше, как теоретически стройная концепция рассыпается. В самом деле, каким образом символом Гроба Господня может быть Блюдо или Чаша, особенно — Чаша, имеющая вполне конкретную историческую функцию? Аллегории подобного рода неизвестны; в последнем случае романы просто не допускают таких исторических параллелей.

В начале этой главы мы привели две цитаты. Ученым, поддерживающим объяснение истории в целом, предложенное Джесси Уэстон, противостоят «охотники за источниками», взгляды которых так убедительно опровергла Розамунда Тьюв. Есть все основания утверждать, что Грааль — это не какая-то одна концепция или идея, смысл которой утрачен, а особый литературный символ, претерпевший длительную эволюцию. Существует реальная опасность того, что ученые придают слишком большое значение источникам текста. Для тех, кто следует этим путем, каждый этап эволюции необходимо подтверждать документальными свидетельствами; должны существовать источники и аналогии: ничто не возникает ex nihilo (из ничего). Но все это, на мой взгляд, не более чем ересь в области литературной критики, и здесь возникает другая опасность — отрицание воображения, фантазии. Это именно то, что пытаются интерпретировать и осветить ученые. Мы имеем дело с литературой фантастического плана, и здесь мои изыскания, описав полный круг, возвращаются к Бодмеру и его труду «О чудесном в поэзии», а это означает, что мы должны позволить воображению занять достойное место. Поэты и писатели — творцы; и Грааль — это их творение, а не плод мистики, языческой религии или даже христианского предания, не порождение ученых-эрудитов, а создание поэтического воображения, творчески претворяющего подобные материалы.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ВОЗРОЖДЕНИЕ ГРААЛЯ

В комнате больной ребенок обращается к матери с вопросом: «А где эта большая книжка? Я хочу посмотреть в ней картинки». — «Какая книжка?» — «Та, в переплете с золотым тиснением, с большими золотыми щитами. В ней — картинки, такие яркие и красочные, изображающие подвиги Парсифаля. Ты часто рассказывала мне о нем. Он мне очень понравился». Книгу так и не удается найти, и ребенок сам не знает, не снится ли ему это. Мать уговаривает его попытаться вспомнить или хотя бы вообразить, что он в ней видел и что это были за картинки. Сначала ребенок видит приезд Парсифаля в огромный замок, где его встречает хозяин, а слуги облачают его в богатые одежды. Затем Парсифаль затевает ссору с оруженосцем, и в следующей сцене он уже находится в богато убранной зале, где идет пир. Однако, несмотря на яркий свет, отражающийся в отделанных мрамором стенах, и нежные мелодии арф, собравшиеся весьма печальны. На следующей странице — картинка, изображающая оруженосца, который вбегает в залу с кровоточащим Копьем в руке, один вид которого повергает присутствующих в скорбь. Наконец, ребенок говорит: «Вот, я видел другую прекрасную картинку; на ней изображена королева, очень красивая, в богатых одеждах. Ее глаза улыбаются, но она объята печалью и даже плачет. В руках она держит какой-то сосуд, излучающий свет и сверкающий, словно тысяча драгоценных камней. Нет, он подобен небесному огню, который ярко светит, но никого не обжигает…» Королева ставит сосуд перед господином, который, по всему видно, очень доволен этим. Парсифаль видит все это, но не произносит ни слова… Ребенок сердится на Парсифаля за то, что тот молчит, но затем быстро засыпает, так что матери остается только надеяться, что когда-нибудь впоследствии он научится спрашивать «не слишком много и не слишком мало».

Так пересказывает повесть о Граале один из первых писателей, изложивших ее в современной форме, выделяя ключевую сцену первого приезда Парсифаля в замок Грааля. Идея изложить эту сцену как одну из картинок иллюстрированной книжки или плод детского воображения сама по себе выглядит интригующе. Она выражает самую суть сцены средневекового оригинала, будь то «Парцифаль» Вольфрама или «Повесть о Граале» Кретьена: это зримый, живописный эпизод, в котором все в равной мере важно. Когда была написана современная версия этой повести, уже появилась многокрасочная печать, в частности — литография, и подобные иллюстрации в книге производили сильное впечатление. Да и сама тема представляла интерес новизны, правда, в другом плане, и чтобы выяснить, что кроется на этим, мы должны сперва вернуться к филологам и их исследованиям артуровских текстов.

Когда ученые в XVIII в. начали изучать и разбирать уцелевшие остатки средневековых библиотек Европы, поэты и прозаики быстро отошли от господствовавших классических образцов, бывших тогда в моде, и проявили невиданный интерес к «готической» литературе, первозданную «дикость» и естественность которой стали противопоставлять формальным условностям греко-римской классики. Рыцарство и мир воинских подвигов вновь стали привлекательным материалом для беллетристов, но большая часть этой литературы носила скорее фантастический характер, нежели была исторической реконструкцией эпохи Средних веков. Даже такой маститый писатель, как сэр Вальтер Скотт[339], издавший средневековую английскую версию легенды о Тристане, не пытался пересказывать старинные романы, а изобрел вместо этого новый жанр — жанр исторического романа. В Германии, а затем и во Франции восторженный интерес к драмам Шекспира вызвал целую лавину исторических пьес, и начиная с середины XVIII в. залы Английской королевской академии были заполнены огромными холстами, запечатлевшими важнейшие моменты исторического прошлого.

Все это были фантазии, но — на темы истории. И лишь кропотливый труд ученых позволил возвратить читателю памятники средневековой литературы, а авторам предоставил сюжеты средневековых романов как основу для создания по-настоящему оригинальных произведений. Нужны были осовремененные версии и переводы средневековых текстов, а также их переиздания, прежде чем смогли появиться новые интерпретации артуровских тем. Для английских авторов не составляло особого труда чтение произведений Мэлори в оригинале, и в 1816 и 1817 гг. одно за другим появились два издания. Но чтение текстов Вольфрама в подлиннике было сопряжено с серьезными трудностями, а французские романы были доступны лишь в старопечатных изданиях начала XVI в. с трудно читаемым готическим шрифтом. Первое современное издание появилось лишь в 1841 г. Заметное возрождение интереса к легендам об Артуре датируется самым началом XIX в., но первые серьезные работы о Граале появились лишь в 1830-е годы.

Но многие проблемы остались. Сцена, воспроизведенная в начале этой главы, взята из новеллы, представляющей первую серьезную попытку создать современный вариант повести о Граале, основанный на «Парцифале» Вольфрама. Автором этой новеллы был Фридрих де Ла Мотт-Фуке, который, несмотря на типично французское имя, был прусским аристократом. Его роман на средневековый сюжет «Ундина» и другие новеллы с названиями подобного типа, опубликованные в период с 1803 по 1813 г., пользовались огромным успехом. Но по окончании наполеоновских войн вкусы публики резко изменились, и звезда Фуке закатилась, когда новое поколение авторов — тех самых, которых он поощрял и поддерживал, — начало разрабатывать темы и сюжеты, которые мы сегодня называем романтическим направлением. Фуке, по словам поэта Генриха Гейне, «еще глубже погрузился в свои книжки о рыцарстве». В 1815 г. у него возникла идея создания «эпической поэмы о Святом Граале», и в декабре того же года в письме к другу он писал, что «это произведение станет вершиной всей моей поэтической карьеры». Однако этот «эпос» был отложен вплоть до 1831 г. Фуке завершил своего «Парсифаля» лишь в апреле 1832 г., когда подобного рода сочинения давным-давно вышли из моды. Более того, выбранная им форма представляла собой пьесу в стихах или, лучше сказать, драматическую поэму, предназначенную для чтения, а не для сценического представления. Нельзя сказать, что публика вообще утратила интерес к оригинальной литературе: издание «Парцифаля», выпущенное в свет Карлом Лахманном, вышло в свет в следующем, 1833 г., а переводы Карла Симрока и «Сан Марте» появились в следующем десятилетии. Однако поэма Фуке так и осталась в рукописи. Она не была издана при жизни автора и впервые была напечатана лишь в наши дни — в 1997 г.

«Парсифаль» весьма далек от ортодоксального пересказа оригинального текста. С формальной точки зрения поэма очень интересна: Фуке «играет» с разными рассказчиками и ракурсами подачи текста. Сам он фигурирует под именем «магистра Фридриха», а авторский комментарий, сопровождающий поэму, написан в виде диалога с «магистром Вольфрамом», то есть, естественно, Вольфрамом фон Эшенбахом. Эти два «магистра» временами образуют подобие греческого хора к действию по мере того, как историю Парсифаля читает, рассказывает или видит в воображении целая группа персонажей, образующих и его аудиторию. Это был весьма смелый композиционный прием даже по меркам немецких писателей-романтиков, для которых повесть в повести и рассказ в рассказе были обычным делом, и вполне возможно, что именно поэтому издатели отвергли поэму, сочтя ее слишком трудной, даже авангардистской, а вовсе не устаревшей «рыцарской книжкой», как отзывался о ней Гейне. Для современного читателя это произведение — образец впечатляющей виртуозности и колоритной индивидуальности.

Концепция Грааля у Фуке изложена с нарочитой замедленностью. Сначала он предстает как «сосуд, излучающий свет», в сцене, которую мы приводили в начале главы. Объяснение Грааля, данное Треврицентом в «Парцифале» Вольфрама, опущено, и в итоге получилась совсем иная история. В средневековых сочинениях по естественной истории рассказывалось о фениксе, который, чувствуя близость смерти, разжигал костер и сгорал в нем, а затем из его пепла возрождался новый феникс. Вольфрам использовал этот миф в своей версии истории о Граале, и Фуке превратил этот случайный эпизод в центральный момент своего Грааля. Магический камень, название которого волшебным путем будет открыто тому, кто дерзнет записать его, представляет собой нечто вроде линзы, с помощью которой феникс[340] зажигает свой погребальный костер, и «из таких-то камней и сделан Грааль». Охранять Грааль может только особый «христианский орден», ибо святыня исчезает без следа, как только попадает в руки язычников. Поэт Гийо[341], узнавший о Граале в Толедо, не удовлетворяется этими знаниями и отправляется на поиски «света Грааля». Во Франции об этом хранят молчание; в Англии же некоторые, по-видимому, знают о реликвии, но если их спросить об этом, они уклоняются от ответа. В Ирландии об этом поется в старинных песнях, но стоит певцу запеть одну из таких песен, как его тотчас прерывают сердитыми криками. Мы так и не узнаем о результатах поисков Гийо, за исключением того, что о его скитаниях сложена волшебная песня. Так Грааль становится предметом поэтических и рыцарских исканий.

Несколько больше мы узнаем о Граале в сцене, в которой Анфортас умоляет о смерти: как и у Вольфрама, созерцание Грааля не позволяет ему умереть. Здесь основное внимание сосредоточено на уникальном качестве Грааля как источника света («он сиял Божественным светом») и на его чудесной способности поддерживать жизнь. В заключительной сцене Парсифаль задает спасительный вопрос; при этом рыцари замечают, что «письменами звезд, пламенеющими на Граале, начертано: «Парсифаль, хранитель Грааля».

Мастерство Фуке проявляется в изложении и колорите истории, богатстве языка и образного строя. Он предлагает читателю повествование, очень похожее на ту книжку, которую вспоминает больной ребенок, — книжку с яркими картинками. Тон повествования складывается в диалоге между магистром Фридрихом и магистром Вольфрамом: «Все на свете, люди, их деяния и судьбы, — все, что бы ни появилось в вашем воображении или в моей фантазии, все равно — величественное и серьезное или милое и по-детски очаровательное, — пусть все это будет правдой… А если что-то внешне кажется неприбранным и нескладным — пусть люди с почтенными званиями и официальные чиновники от литературы возьмут на себя труд привести все в порядок». Главное, что стремится показать Фуке, — это дух прошлого, а не его литературную историю, и для этой цели он использует колоритные образы, разнообразие тем и анекдоты, а не последовательное повествование. И все же, несмотря на всю его изобретательность, в центре его поэмы нет никаких новых идей, и под его пером в новом веке так и не появляется новая аватара Грааля. Да, действительно Фуке изложил историю о Граале в литературном отношении более совершенно, чем Вольфрам, убрав при этом некоторые специфически христианские образы и заменив их смесью магии и мишурной вычурности. Но при этом возникает впечатление, что он так и не решился прямо затронуть те проблемы, источником которых может стать Грааль.

Карл Иммерманн, друг и протеже Фуке, также был заинтригован артуровскими легендами. Он оказался более удачливым, и его произведение вышло из печати в то самое время, когда Фуке еще только завершал «Парсифаля». Хотя поэма Иммерманна была озаглавлена «Мерлин. Миф», ее центральная часть носит название «Грааль»; миф о Граале переплетается с мифом о Мерлине, почерпнутом не из глубокого знания оригинального сюжета Робера де Борона, а из собственной богатой фантазии, с помощью которой автор воссоздает историю, композицией и образностью коей он в значительной мере обязан «Фаусту» Гете и, пожалуй, поэмам Мильтона. Мерлин у Иммерманна — фигура амбивалентная; он признает, что является сыном сатаны, но парадоксальным образом отвергает его и жаждет спасти мир. В начале поэмы он рассказывает Плалидусу, отцу своей матери, о Граале: в нем хранилась кровь Христа, «sanguis realis», которая, как гласит фольклорное предание, была собрана Иосифом Аримафейским при Распятии в Чашу, использовавшуюся на Тайной Вечере. Грааль питал Иосифа, когда тот находился в темнице; однако он так и не был освобожден. Более того, когда император Тит взял штурмом Иерусалим, башня, в которой томился Иосиф, обрушилась и похоронила его под своими обломками. Когда он умер, Грааль воспарил над ним, «словно роза, едва касающаяся девичьих кудрей», и, поднявшись в небо, исчез, «возвратившись туда, откуда явился». Однако Мерлин знал, что реликвия еще спустится на землю: он заявил, что Грааль пока находится в замке Монтсальвач, будучи вверен попечению «глупого Титуреля». Мерлин, утверждая, что он — избранник Божий, вознамерился предложить Граалю достойного стража — себя самого.

Артур также знал о предстоящем возвращении Грааля, и это весьма тревожило его; когда менестрель однажды запел о том, что четыре ангела принесли Грааль Титурелю, искавшему его с юности, король повелел ему замолчать. Гавейн заметил, что в его песне скрыта «тайная магия», и в присутствии Артура рыцари более никогда не заводили речь о Граале. Артур мечтал привести рыцарей Круглого Стола к Граалю, однако надпись на храме, в котором хранился Грааль, гласила, что обрести его реликвию смогут только те, кого изберет она сама, а те, кто ищет Грааль, никогда не увидят его. Мерлин предложил провозгласить Артура королем Грааля и заявил, что он сам проведет его к святыне, ибо он, Мерлин, — Святой Дух. Но Грааль обличил его, назвав Антихристом, и поведал Титурелю, что он и его спутники должны сопровождать святыню.

Иммерманн, несомненно, читал «Парцифаля» Вольфрама, но его знания других романов Артуровского цикла явно получены через вторые руки, вероятно — заимствованы из французской версии «Мерлина», опубликованной в 1804 г. Доротеей Каролиной Шлегель, женой Фридриха Шлегеля. В период с 181 по 1820 г. в Германии появились и другие компилятивные обзоры романов, в частности — несколько осовремененное собрание текстов «старинных немецких поэтов времен Круглого Стола». В одной из этих книг Им-мерманн заимствовал версию истории о Граале, присутствующую в поэме Робера де Борона; в ней фигурировала мысль о том, что Мерлин был зачат силами зла, точнее — Антихристом. У Робера де Борона Мерлин наследовал черты своей матери и был спасен; Иммерманн же изменяет эту деталь и превращает Мерлина в злобного, зловещего персонажа, вопрос о спасении которого, несмотря на все его благие побуждения, остается неясным. Иммерманн использует многие идеи и ходы оригинальных романов, но поворачивает истории о Мерлине и Граале в совсем ином направлении. Его «Мерлин. Миф» — увлекательное, мастерски написанное произведение, осознанно перекликающееся с шедеврами Мильтона и Гете. Его достижения значительны, но не так велики, как его амбиции.

Мерлин оказался в высшей степени привлекательным персонажем для писателей XIX в., сочетая в себе образ «свободного духа» с такими аспектами, как роль мага, обладающего грозной силой и даром пророчества. В эпоху великих естественнонаучных открытий и подлинного культа индивидуальности Мерлин стал персонажем, с которым стоит считаться. Пример этого нового восприятия Мерлина можно найти во французской литературе. Это — произведение Эдгара Кине, которого мы знаем как исследователя артуровской тематики. Его «Мерлин-чародей» (I860) — обширная новелла, барочный гибрид романа и политической аллегории. Автор весьма свободно обращается с легендами, и его в первую очередь интересует связь между Артуром как символом идеального правителя и народом. Мерлин учреждает Круглый Стол не только для героических персонажей эпосов разных народов — Зигфрид[342], Антар и Рустам[343] занимают за ним места рядом с Персевалем и Ланселотом — но и для всех народов мира. На пиру в честь открытия Стола Мерлин создает Грааль, к величайшему изумлению героев и простолюдинов, и всех тех, кто разыскивали его. Архиепископ Турпин[344] возвещает всем присутствующим о том, как Грааль «был слеплен пастухами и царями», которые и «вручили его Богочеловеку, когда Он плакал на соломе в Вифлеемском вертепе». Из того же Грааля Христос утолил жажду, томившую Его на Кресте, и Иосиф Аримафейский подобрал Грааль в Гробе Господнем. После этого Грааль обнесли и показали всем собравшимся, и «священное дружество вселилось в сердца даже самых жестоких мужей». Стол становится все больше и больше по мере того, как за ним появляются все нации, и, наконец, к Столу подходит человек, от которого все с ужасом отворачиваются: это Агасфер, или Вечный жид, проклятый и обреченный вечно скитаться по свету за то, что он глумился над Христом, когда тот шел по Крестному пути[345]. Агасфер спрашивает, не принесет ли ему Грааль смерть, но ему отвечают, что если он отопьет из Грааля, то станет бессмертным. «Так заберите этот ненавистный дар», — восклицает Агасфер. Мерлин спрашивает, не оставить ли Стол навсегда, чтобы он, вечно пополняясь сам собой, как скатерть-самобранка, кормил голодных со всего света. Но, как восклицает Кине: «люди, что же вы сделали с Круглым Столом?!» Все, что осталось от него, — это несколько жалких обломков, ибо народы разломали его и разбили чашу Грааля.

Грааль Кине непохож на все прочие его версии: он относится скорее к политической картине Золотого века, восстановить который уже невозможно. По словам вдовы Кине, это — символ «братства народов, цивилизаторской и все-примиряющей миссии Франции, которая питает все народы мира, томимые голодом, и все нации, жаждущие справедливости». Здесь за концепцией Грааля кроется явный идеализм, но — в совершенно новом обличье. Эта новелла представляет собой двойную аллегорию, ибо она, по сути, — резкий выпад против Луи-Наполеона, который, приняв титул Наполеона III, пытался изобразить Вторую империю как возрождение духа эпохи рыцарства. Круглый Стол и Грааль у Кине предстают как напоминание о моральных ценностях республики, которые попрал Наполеон III. Особый интерес «Мерлину-чародею» придает тот факт, что Кине выбрал ар-туровский материал для создания развернутого комментария к современной политической обстановке во Франции, а это означает, что публика была хорошо знакома с подобными материалами.

Подобный же идиосинкразический подход присутствует и в «La Tour d’Ivoire» («Башня из слоновой кости») Виктора де Лапрада, второстепенном создании второстепенного поэта. Это произведение уникально в том отношении, что поиски Святого Грааля приводят героя в башню из слоновой кости, где поселилась последняя волшебница страны фей. Рыцарь, стремящийся найти Грааль, отождествляет ее с поисками волшебного мира, недоступного для простого человечества, которое, по утверждению отшельника, давно вымерло. Однако средневековому рыцарю все же удается выжить; он находит башню из слоновой кости и влюбляется в прекрасную даму, а затем возвращается в мир смертных, будучи наделен силой устанавливать справедливость и защищать слабых. В данном случае за такой неожиданной трактовкой сюжета кроется политический мотив, поскольку Лапрад, как и Кине, предпринимает аллегорический выпад против Второй империи. Грааль в этом контексте становится — по крайней мере у этих двух французских авторов — своего рода абстрактным идеалом политически совершенной силы, которая имеет весьма мало отношения к своим средневековым истокам.

Грааль в викторианскую[346] эпоху

Для англоязычных читателей публикация трех изданий «Morte d’ Arthur» в 1816 и 1817 гг. вновь распахнула врата в мир артуровских легенд. Два из этих изданий были основаны на издании 1634 г., изобиловавшем ошибками; третье же, подготовленное поэтом Робертом Саути[347], воспроизводило первое издание Кэкстона, но представляло собой роскошные книги, выпущенные тиражом всего 300 экземпляров. Тем не менее книга была доступна и поступила в свободную продажу; ее весьма охотно приобретали читатели, которым интерес к подобной тематике привили многочисленные издания Вальтера Скотта. В первые десятилетия XIX в. к старинным романам проявляли интерес поэты и художники, искавшие материалы для своих творений. Однако они понимали, что широкая публика не слишком хорошо знакома с этими памятниками. В 1852 г. вышла поэма Мэтью Арнольда[348] о Тристане; когда потребовалось второе издание, автор поместил в книге предисловие, в коем он поместил краткое изложение сюжета старинной легенды для удобства читателей, которые, как он выяснил, имели о ней весьма смутное представление. Изложения легенды о Тристане выходили в трех обзорах английской литературы за период с 1774 по 1814 г., и в «Библиотеке Бона» — серии дешевых изданий, пользовавшихся широким спросом, были изданы «Образцы ранних английских романов в стихах» Джорджа Эллиса[349].

Это возрождение интереса к артуровским легендам привлекало внимание не только поэтов, но и художников, и средневековые истории очень скоро оказались в центре внимания британского национального самосознания, став необходимым дополнением к героическому прошлому самонадеянной и преуспевающей эпохи. В вышедшем в 1842 г. сборнике «Стихотворения» Альфреда Теннисона[350] были опубликованы четыре стихотворения на артуровские сюжеты, и среди них — «Сэр Галахад». Это стихотворение было создано в начале 1834 г. и представляет собой нарочито простую, даже упрощенную трактовку характера Галахада. Начальная часть перекликается с поэмами Вальтера Скотта, а общая атмосфера напоминает дух «Камня чести, или Правил для английского джентльмена» Кенельма Дигби[351] — произведения, которое было опубликовано в Лондоне в 1822 г. и пользовалось огромным успехом. Оно воскрешало идеальный век рыцарства и являло собой одну из попыток возрождения рыцарских турниров, кульминацией которых стал трагический турнир, состоявшийся в 1839 г. в Эглинтоне, Шотландия. Мысль о том, что рыцарский дух имел определяющее значение для морали и нравов джентльмена викторианской эпохи, очень важна для понимания причин невиданного успеха и притягательности поэзии Теннисона. В «Сэре Галахаде» Теннисон переносит акцент на доблесть Галахада и в первую очередь — на его целомудрие. Это имеет крайне важное значение для оценки Теннисоном образа Галахада; в 1833 г. он заметил в беседе с другом, что собирается написать «Балладу о сэре Ланселоте» (так и оставшуюся ненаписанной), в которой хочет покончить с Ланселотом, мчащимся вместе с Гвиневрой в свой замок Веселая Стража[352]. Ланселот встречает Галахада: «его собственный сын [образец целомудрия] проезжает мимо; он узнаёт отца, но не заговаривает с ним, а, потупившись, продолжает свой путы. Галахад хранит свое сердце в чистоте «посредством веры и молитвы» и вознагражден за это видением «некой таинственной часовни», где незримые руки совершают таинство мессы. Грааль также фигурирует в этом видении, но — в другом контексте:

На горном озере порой

Я зрел волшебный челн,

Спешил к нему в тиши ночной

И плыл по воле волн.

Чудесный звук, небесный свет!

Три ангела Грааль Святой

Несут; одежд их белый цвет

И крылья реют над землей.

О, дивный образ! Божья Кровь!

Мой дух мятется, плоть поправ,

И сквозь года летит туда,

Где звездный свет небесных слав.

Но все это — всего лишь мечты: Галахад ищет реальный Грааль, и заключительные строки прямо переносят его поиски в контекст материального мира:

Миную замки и дворы,

Мосты и брод, лесную даль,

С Копьем в руке мчусь налегке,

Покуда не найду Грааль.

Грааль символизирует стремление к духовному миру: «Дышать я жажду воздухом небес», однако он подчеркнуто дистанцируется от религиозных обрядов, с которыми он ассоциируется у Мэлори. Возникает впечатление, что поэт, поняв, что здесь он ступил на опасный путь, возвращается к безопасному образу мужественного христианства.

19. «Сэр Галахад». — Рисунок Артура Хьюджеса, 1870 г. Ливерпуль, художественная галерея Уолкер.

Аналогичную проблему Грааль представлял десятилетие спустя для известного американского поэта. Джеймс Рассел Лоуэлл[353] в своей поэме «Сэр Лаунфал», соперничавшей по популярности с творениями Теннисона, перерабатывает и сюжет, и материал оригинала. Это не было попыткой сознательного игнорирования оригинала; наоборот, Лоуэлл, как и Эдгар Кине, был критиком и эссеистом, а впоследствии занял профессорскую кафедру. Он проявлял постоянный интерес к старинным романам; его восхищение по их поводу было столь бурным, что он даже собирался изменить свое имя на Персеваль. Он был хорошо знаком с «Парцифалем» Вольфрама и французскими романами. Однако его отношение к романам как материалу для современной ему поэзии было достаточно амбивалентным: когда ему пришлось писать о Граале, Лоуэлл отверг практически все привычные сюжетные ходы. Он поместил свою поэму в некий условно средневековый контекст, настаивая при этом, что он изобразил именно «период, следующий за правлением короля Артура». Первоначально предметом поисков является Святой Грааль. Лаунфалу, владельцу замка, предстоит отправиться на поиски Грааля на следующий день, и в центре сюжета поэмы — сон, приснившийся Лаунфалу в ночь накануне отъезда. Мы уже никогда не узнаем, какую именно цель он преследовал в своих поисках Грааля, и только само это название говорит о том, что в его путешествии предполагался некий духовный аспект. Ему приснилось, что при выезде из замка он бросил монетку прокаженному, просившему милостыню у ворот замка. Прошло много лет; его поиски оказались напрасными, и в конце концов он возвращается к тем самым воротам, за которыми его считают давно погибшим, и в его замке распоряжается новый хозяин. Лаунфал пытается найти хоть какой-то приют, вновь является прокаженный и просит подать ему на пропитание. Лаунфал, не задумываясь, отдает ему последнюю корку хлеба и приносит чашу воды. И тогда прокаженный оказывается Христом и говорит Лаунфалу, что чаша, из которой Он только что напился, и есть истинный Святой Грааль. Мораль поэмы выражена в следующих стихах, передающих слова Христа:

Поистине, Тайная Вечеря — в том,

Чтоб поделиться с ближним последним куском.

Благ не тот, кто дает, а тот, кто разделяет,

Ибо дар без дарителя не спасает.

Кто делится так — питает, заповедь возлюбя,

Сразу троих: Меня, ближнего и себя.

Поэму Лоуэлла трудно назвать шедевром; в наши дни она читается как заурядное сочинение своего времени как в отношении пассажей, связанных с воспеванием природы, так и в отношении сюжета. И тем не менее она представляет собой своеобразную переработку сюжета, отражающую духовное совершенствование Персеваля, который учится понимать и сочувствовать другим. Она явно задела читателя за живое, и хотя современные критики порицают ее за низкие поэтические достоинства, поэма показывает, как воспринимали Грааль несколько поколений американских читателей: с момента ее первой публикации в 1848 г. и до конца XIX в. она выдержала более пятидесяти переизданий.

Когда здание парламента Великобритании перестраивалось после опустошительного пожара 1834 г., художник Уильям Дайс получил заказ на исполнение целой серии настенных росписей на артуровские сюжеты для Туалетного зала королевы в Палате лордов. В процессе работы возникло замешательство: Дайс заявил принцу Альберту[354], что подходящей темой для предполагаемых росписей являются эпизоды из «Смерти Артура» Мэлори, и Альберт с энтузиазмом отнесся к подобной идее. Однако, предложив сюжеты для росписей, Дайс долго уклонялся от написания самих фресок, и только благодаря настоянию принца Альберта, бывшего председателем комиссии изящных искусств, он, наконец, согласился. Дайс приступил к изучению истории и легенд Артуровского цикла и создал эскизы семи фресок, но вскоре убедился, что его идея далеко не столь удачна, как он полагал прежде, и что, по верному замечанию Роджера Эшема[355], воспитателя королевы Елизаветы I[356], Мэлори описывал «откровенные убийства и жестокую отвагу», а также высокие рыцарские идеалы, причем и то и другое у него трудно разграничить. Большинство его персонажей подвержено тем или иным недостаткам в морально-религиозном плане. Это особенно справедливо в отношении Святого Грааля. Каждая из росписей символизирует ту или иную добродетель: «Щедрость», «Набожность», «Милосердие» и т. д., но изображения влюбленных вызвали возражения, поскольку образы таких пар, как Гвиневра и Ланселот, Тристан и Изольда, ассоциировались с адюльтером. Поэтому историю Грааля символизировала фреска «Религия», однако само появление Грааля могло вызвать весьма противоречивые отклики. Дело в том, что римо-католикам в Англии лишь совсем недавно, актом от 1829 г., было позволено свободно исповедовать свои убеждения, участвовать в выборах и занимать официальные государственные посты. Назначение папой римским кардинала Уайзмэна на пост первого римско-католического архиепископа в Англии со времен Реформации вызвало в 1850 г. широкие общественные волнения. Поэтому Дайс был совершенно прав, когда в письме к Чарльзу Истлейку, президенту Королевской академии и члену комиссии, заметил: «мне кажется разумным не давать изображений приключений Святого Грааля, которые… как мне представляется, привносят разного рода религиозные и антикварные противоречия, каковых лучше избегать».

Главную трудность здесь представляли присутствующие у Мэлори явные ассоциации Грааля с учением о пресуществлении, представлявшие серьезную проблему, особенно в связи с тем, что сам Дайс был англо-католиком, и в 1847 г. возникли слухи, что он будто бы перешел в римо-католичество. Он испытывал симпатии к истории Грааля, но сознавал, что не вправе проявлять свое восхищение ею в то время, когда большинство населения и многие представители Церкви Великобритании рассматривали англо-католиков как своего рода пятую колонну внутри Англиканской церкви. Поначалу Дайс попытался избежать акцентирования образа Грааля, изобразив рыцарей, отправляющихся на его поиски, но, к сожалению, центральная сцена этого сюжета, в которой Ланселот, прощаясь, целует руку Гвиневры, напоминала об адюльтере, что было совершенно недопустимым. В конце концов Дайс сумел решить эту проблему, изобразив сцену, на которой Галахаду, Ворсу и Персевалю (а также сестре Персеваля) в конце мессы предстает видение Самого Христа и четырех евангелистов. Видение означает, что они — избранные рыцари, которым предстоит продолжать поиски. Стиль Дайса был таков, что персонажи были вырваны из средневекового контекста и перенесены в эпоху Возрождения, что было обычным для того времени[357]. Поэтому Грааль был предусмотрительно убран; чаша, которую держит в руке священник, изображенный слева, — это обыкновенный потир, и поэтому мысли королевы, являющейся официальной главой Англиканской церкви, не могли быть потревожены ни малейшим намеком на ересь в тот момент, когда она облачалась в парадное одеяние для участия в наиболее торжественных церемониях.

История о Граале могла вызывать затруднения у художников, имевших официальный статус, но ее с энтузиазмом подняли на щит члены Прерафаэлитского братства[358], посвятившие свое творчество возрождению средневековых идеалов в искусстве. Уильям Моррис[359] опубликовал свои артуровские стихотворения в 1858 г., вскоре после того, как Данте Габриэль Россетти[360] и его друзья приступили к создания росписей на артуровские сюжеты в Оксфорд-Юнион[361], в работе над которыми участвовал и Моррис. Именно Моррис привлек внимание всей группы к темам и эпизодам из «Смерти Артура» Мэлори. Хотя Россетти прочел книгу Мэлори еще до встречи с Моррисом, именно энтузиазм последнего и его друга Эдуарда Берн-Джонса побудил Россетти выбрать это произведение в качестве материала для росписей в Оксфорде, которые были заказаны ему Джоном Рескином[362]. В то же время поэма Морриса о Граале, «Сэр Галахад: рождественская сказка», перекликается с творениями Теннисона и Мэлори, а Россетти работал над иллюстрациями для нового издания поэм Теннисона, предпринятого известным издателем Уильямом Моксоном[363]. Здесь искусство питало литературу, а литература питала искусство. В частности, Моксон рассматривал себя не просто как живописца и поэта, но и как художника-универсала, способного справиться с любой творческой задачей.

В «Сэре Галахаде» Морриса, как и в поэме Теннисона, герой хранит свое целомудрие. Но, в то время как у Теннисона Галахад тверд в своей решимости и чужд всяких желаний и страстей, в изображении Морриса Галахад нередко помышляет о тех усладах и удовольствиях, которые дарует любовь и которые являют резкий контраст с холодом и одиночеством бесконечных поисков. Да, он утешен представшим ему видением Христа, хотя первое чувство, которое он испытал при этом, — страх и трепет, и через миг, «дрожа всем телом, пал на землю ниц». Ангелы и святые, обступив его, убеждают героя продолжить поиски, и он поднимается на борт корабля Соломона. В этот момент у читателя возникает чувство, что окончание истории будет таким же, как у Мэлори, где к Галахаду присоединяются Борс и Персеваль. Однако у Морриса финал более мрачен и трагичен: рыцари, отправляющиеся на поиски, гибнут или получают тяжкие раны, а те, кто остается в живых,

…везде и всюду

Ведут герои поиски: все тщетно;

Напрасна доблесть их и битвы ради

Недостижимо-дивного виденья.

Это — едва ли не самое автобиографичное видение Грааля, отражающее внутреннюю борьбу самого Морриса, который буквально разрывался между амбициями стать священником и крайне негативным отношением к церковной дисциплине, отдавая предпочтение карьере художника. Можно подумать, что этим мрачным видением в финале поэмы он пытался убедить себя самого в правильности своего выбора, признавая привлекательность духовных устремлений.

Живописным эквивалентом поэмы Морриса являются работы Данте Габриэля Россетти. Образы Грааля, созданные им, напоминают нерешительность Гавейна в замке Корбеник (сцена, описанная в романе «Ланселот-Грааль»), очарованного красотой девы, несущей Грааль, и потому забывшего о материальных и духовных дарах самого Грааля. «Дева Святого Грааля», написанная в один год с росписями в Оксфорд-Юнион, — это, с одной стороны, портрет красавицы, созданный группой художников для воплощения своего идеала красоты. Но Россетти проник в тему Грааля гораздо глубже. Его первая иллюстрация, касающаяся темы Грааля, предназначалась для «Сэра Галахада» Теннисона и изображала рыцаря в таинственно пустой церкви, где совершалась месса. В Оксфорд-Юнион он предпочел взять тему видения Грааля Ланселоту, ибо именно это видение особенно впечатлило его. «Видение Грааля Ланселоту» — это в высшей степени оригинальная композиция, воплощающая сцены, которые Мэлори едва затронул или попросту отверг. Справа лежит Ланселот, забывшись сном, а некая женщина, стоящая справа, держит Грааль. Между ними — величественная фигура Гвиневры, доминирующая во всей композиции. Позади нее — яблоня и змей, нависающий над Ланселотом как напоминание о библейском рассказе о грехопадении человека. Страж Грааля с жалостью смотрит на Ланселота, а Гвиневра взирает на него с тревогой и растерянностью, опасаясь, что он проснется и предпочтет Грааль ей.

Дева Грааля появляется на акварели Россетти, созданной в 1865 г. (цветная вклейка V) и представляющей собой эскиз для предполагаемой фрески в Оксфорд-Юнион. Дева протягивает потир Галахаду, который приближается к ней вместе с Ворсом и Персевалем. Они держатся за руки, словно исполняя церемонный придворный танец, и на них взирают краснокрылые херувимы. Над девой парит Дух Святой в виде голубя, а у ее ног распускается белая лилия — символ девственной чистоты. На заднем плане — сестра Персеваля. Общий дух картины — иератический и ритуальный: рыцари движутся как во сне; их глаза закрыты, головы преклонены перед Граалем. Никакого чувства откровения или величия: это картина обретения, достигнутого с таким трудом, образ усталости и завершенности поисков.

20. «Дева Святого Грааля». — Рисунок Данте Габриэля Россетти, 1857 г., акварель. Голубь над головой девы — символ Святого Духа; помимо Грааля, дева держит в руке хлебы для причастия.

В последний раз Россетти обратился к теме Грааля в литературе: в живописи он уже отошел от изображения артуровских сюжетов, но в письме к Суинберну[364], написанном в 1870 г., признавался: «Если я еще что-нибудь создам… то это будет «Божий Грааль», поэма о Ланселоте». Вскоре он пояснил, что это будет рассказ об «утрате Сангкреаля Ланселотом — тема, цель которой — подчеркнуть превосходство Гвиневры над самим Богом». Здесь, как отзвук поэмы, ряд херувимов сочетается с мотивами фресок в Оксфорд-Юнион: это — спящий Ланселот и яблоня. Замысел Россетти оригинален: он хочет рассказать историю с точки зрения Ланселота, и нетрудно представить, что, если бы автор завершил картину, она напоминала бы мрачный финал истории поисков Грааля у Морриса.

Программа фресок для Оксфорд-Юнион, составленная Россетти, не нашла всеобщего понимания. Карикатура Макса Бирбома на Бенджамина Джоуэтта, известного своими либеральными религиозными взглядами, решительно отвергающими мистицизм, задает вопрос: «И что же вы намерены делать с Граалем, когда найдете его, мистер Россетти?» Это — выражение той подозрительности, с которой многие относились к склонности прерафаэлитов к мистике. Дело в том, что Грааль лежит одновременно на границе нескольких миров, в которых большинство писателей Викторианской эпохи чувствовали себя не вполне уютно. Если чистота Галахада подвергается серьезному испытанию при столкновении с эротизмом, только укрепляющим его целомудрие, а обретение Грааля оказывается непосильной задачей для Ланселота и подавляющего большинства рыцарей, то Грааль в качестве евхаристии в средневековом ее понимании также выходил за рамки тем, допустимых в поэзии. Только Теннисон в своих «Королевских идиллиях» с явной неохотой упомянул о Святом Граале. В 1859 г. он писал герцогу Аргилльскому, побуждавшему его продолжить работу над этой темой, предложенной историком Маколеем[365]:

21. «Единственное замечание, которое сделал бы Бенджамин Джоуэт о фресках в Оксфорд Юнион». Карикатура Макса Бирбома из книги «Россетти и его окружение»: «И что же вы намерены делать с Граалем, когда найдете его?»

«Что же до предложения Маколея о Сангкреале, я очень сомневаюсь, что подобными вещами можно заниматься сегодня, не рискуя навлечь на себя всеобщее негодование. Было бы слишком играть священными вещами. Старинные писатели верили в Сангкреаль. Много лет назад я написал «Ланселот и поиски Грааля» самыми лучшими стихами, которые я когда-либо писал, или нет, я их не написал, а создал в голове, и теперь они ускользнули из памяти».

Когда примерно десять лет спустя поэма была создана, Эмили Теннисон[366] записала в дневнике:

«Сомневаюсь, что «Святой Грааль» можно было написать только для того, чтобы доставить удовольствие мне, а также чтобы исполнить пожелание королевы и кронпринцессы. Возблагодарим Бога за это. Он [Геннисон. — Пер.] задумал эту тему много лет назад, когда еще только начинал писать об Артуре и его рыцарях».

Медлительность Теннисона при создании этой поэмы нашла отражение в его пессимистическом взгляде на поиски реликвии, хотя финал его поэмы не столь мрачен и драматичен, как у Уильяма Морриса. Воззрения Теннисона проистекают не из его личных сомнений или раздумий, а из страха, что порядок и идеальная система управления, сложившиеся во владениях Артура, не смогут сохраниться долго. Старинные романы воспринимались громадным большинством аудитории как аллегория триумфов и побед викторианской Британии.

Эти строки из речи Артура представляют собой — в духовом смысле — ключевые и центральные стихи во всех «Королевских идиллиях»:

Средь вас есть те, кто думает, что, если

Король узрит знамение, виденье,

Он должен тотчас принести обет.

О, долг его нелегок ведь Король

Обязан защищать всех тех, кем правит;

Он суть батрак, работник подневольный,

Которому надел земельный вверен,

И поле покидать не вправе он,

Покуда не закончит труд. А после

Пускай видения ночные и дневные

Являются, когда угодно им,

Приходят и уходят много раз,

Пока земля, по коей он ступает,

Ему землей казаться перестанет,

Пока он не сочтет и не поверит,

Что свет, что бьет в зрачки его, — не свет,

И воздух, коим дышит он, — не воздух,

А лишь виденье — как и его члены —

Он чувствует в мгновения такие,

Что смерти нет, что это — не виденья:

Ни Бог-Отец, ни Тот, Который умер

И вновь воскрес. Он видит все как есть.

Тема служения и честного труда, являющаяся оценкой Артура своей задачи в качестве короля и рыцарей Круглого Стола, возникает в самом начале поэмы: после завершения поисков Персеваль удаляется в монастырь, где один из монашеской братии, Амброзий, расспрашивает его о его рыцарском прошлом. Продолжая рассказ, Теннисон описывает собственный жизненный опыт Амброзия, являющий собой противоположность возвышенным приключениям Персеваля: это — простая жизнь монаха и его бесхитростные радости при встрече с простыми деревенскими жителями, к которым он заходит в гости, словом, он живет как «ничтожный человек в мирке ничтожном». Первой реакцией на упоминание Персевалем Святого Грааля становится реплика, что это — «Чаша-призрак, // Которая является и тает». Персеваль настаивает, что чаша вполне реальна, и рассказывает, как Христос пользовался ею во время Тайной Вечери, а затем Иосиф Аримафейский привез ее в Гластонбери. При этом кровь Христова прямо не упоминается, а сама легенда имеет явно английские корни, хотя никогда не высказывалось утверждений, что Грааль находится в Гластонбери: это — особый Грааль, Грааль Английской церкви, что позволяет избежать противоречий вероучительного плана.

Грааль здесь становится символом аскетической религии — религии в том ее аспекте, который чужд всему земному. Первой его видит сестра Персеваля, ставшая монахиней: она вызывает это видение молитвой и постом во искупление грехов двора Артура, слухи о которых достигли даже ее уединенной кельи. Ее духовник говорит ей о Граале:

…когда же учредил король Артур

Свой Круглый Стол, сердца его придворных

Вновь чистоту познали, ибо он

Помыслил, что теперь Святой Грааль

Благоволит явиться к ним опять.

Она спросила его, способна ли она достичь этого (то есть вызвать Грааль) молитвой и постом. Он не знал, что ответить, и вот однажды ночью ей явилось желанное видение: в лунном свете, который

По келии моей струился хладным

Серебряным и золотым лучом,

В конце ж луча возник Святой Грааль:

Пульсирующий, розовый, живой,

Он изливал нежнейший, дивный свет,

Пока все стены белые в моей

Печальной келье не порозовели…

Но вскоре звуки дивные умолкли,

Грааль исчез, луч замер — и на стенах

Румянец розовый сменила ночь.

Она рассказала Персевалю о своем видении, и ему вскоре довелось пережить тот же опыт. Когда ко двору Артура явился Галахад, сестра Персеваля подала ему странную перевязь для меча, свитую из ее волос, и обратилась к нему со словами, выдержанными в мистико-эротических обертонах: «любовь моя, небесный рыцарь мой». Он поверил в ее предвидение; и как только он сел на Погибельное Сиденье, появился Грааль и явил себя всему двору, за исключением самого Артура, который отсутствовал, исправляя промахи своих подданных. Когда же Артур возвратился, рыцари в один голос поведали ему о видении, и поскольку Грааль «был облаком светящимся объят», они тут же поклялись отправиться на его поиски, чтобы увидеть его воочию.

Ответ Артура носит скептический характер, напоминая слова Христа, обращенные к тем, что ходили в пустыню, чтобы собственными глазами увидеть Иоанна Крестителя[367]:

Вы видели лишь облако, не так ли?

Так что ж узреть спешите вы в пустыне?

Он сообщает рыцарям, что видение адресовано и доступно лишь немногим и что они ведут себя как несмышленое стадо, слепо следующее за вожаком: «один увидит, все слепцы — за ним». Затем он предсказывает, что в их отсутствие останутся несовершенными многие возвышенные и благородные деяния, «пока, сродни блуждающим огням, // Вы будете бродить во мгле кромешной».

Рыцари отправляются на поиски после большого прощального турнира, и предсказания Артура начинают сбываться. Хотя Грааль и не является «Чашей-призраком», он увлекает рыцарей в страну призраков, и рассказ Персеваля о пережитых им приключениях побуждает Амброзия порадоваться реальности своего «ничтожного мирка». Он спрашивает Персеваля: «Нашли ль вы в поисках своих хоть что-то помимо призраков?» Галахад первым увидел Грааль, который после этого никогда не покидает его:

…он следует за мною днем и ночью,

Едва заметен днем, а ночью светит,

Кроваво-красный, в сумрачном болоте,

Кроваво-красный на вершине горной,

Кроваво-красный в озере в долине,

Кроваво-красный…

Благодаря могуществу Грааля Галахад покоряет языческие королевства, но после встречи с Персевалем настает время его коронования в духовном граде. И когда корабль уносит его прочь, Персеваль видит Грааль, зависший в воздухе над удаляющимся Галахадом, ибо «завеса тайны сброшена». Борс также видит Грааль, томясь в темнице в плену у язычников, которые задают ему вопрос о его вере и заявляют, что он следует за «блуждающим огнем». Когда же Персеваль и Борс возвращаются в Камелот, все, что они находят — это разоренный город и жалкую кучу рыцарей Артура. Ланселот рассказывает, как он нашел Грааль в замке Карбонек, но был отброшен прочь жестоким ударом, как только посмел открыть дверь в чертог Грааля, и потому лишь мельком видел Святой Сосуд и ангелов, сослужащих перед ним. И тогда неутомимый и непреклонный Гавейн с горечью подвел итог поисков:

…о добрый друг мой Персеваль,

Ты и твоя монахиня святая

Нас до безумья довели, и первый среди нас

Безумствует сильнее, чем последний.

Теннисон заканчивает свою поэму эпизодом, в котором Артур оправдывает свое решение не принимать участия в поисках и произносит речь, определяя свой духовный путь, корни которого лежат в его секулярном долге. Грааль в викторианской Англии по-прежнему пробуждал мрачные воспоминания, служа своего рода отзвуком трений между Римско-католической церковью и Англиканской церковью. Теннисон, несмотря на то что Грааль, по его мнению, всего лишь потир для совершения причастия, в видении Персевалю настаивает, что он — «кроваво-красный», воскрешая тем самым призрак средневековых ассоциаций между Граалем и Святой Кровью, которые присутствуют в романе Мэлори. Он сам говорит в поэме, что «вера пришла в упадок, религия для многих превратилась из практической благотворительности в поиски сверхъестественных, чудесных и сказочных религиозных переживаний эгоистическою характера. Очень мало тех, для кого искания являются источником духовной силы». Однако Теннисон не предает анафеме тех, кто продолжает такие искания, говоря, что поэма выражает «мою глубокую убежденность в Реальности существования Незримого», и, по словам его сына, «он настаивал на мистической трактовке всех составляющих своего сюжета и говорил, что ключ к нему следует искать во внимательном прочтении видения сэра Персеваля».

Таким образом, «Святой Грааль» — это произведение о роли религии в жизни отдельного человека и его взаимосвязи с общественным порядком, воплощением которого служит Артур. Рассматривать это творение Теннисона как комментарий к краху Британской империи или реакцию на мятежи и беспорядки в Индии и последовавший за ними пересмотр идеалов империализма — значит навязывать ему взгляды XX в. Что действительно имело место после публикации «Святого Грааля» — это тот факт, что Персеваль и Галахад стали синонимами идеализма и практичности, а их имена постоянно упоминались другими авторами, также стремившимися осветить эту проблему.

Говоря о поэме, интерпретирующей поиски Грааля как миссию самого Артура, мы должны сказать о знакомстве Теннисона с Р. С. Хокером[368], эксцентричным викарием небольшого сельского прихода в Уэльсе, пользовавшимся репутацией поэта и фольклориста. В 1863 г. он опубликовал свою незаконченную поэму «Поиски Чаши Святого Грааля», во многом оказавшуюся в тени стихов Теннисона, хотя «Святой Грааль» самого Теннисона был опубликован лишь спустя шесть лет. Он испытывал сомнения относительно того, как будет воспринято его творение в мире прагматичного материализма: «Боюсь, что у многих возникнет желание осудить эту тему, а те, кому понравится сам предмет, предпочли бы, чтобы я коснулся в первую очередь вопроса о цене этого сосуда, а его поиски описал как успешное финансовое предприятие сэра Галахада». Он описывает историю о Граале во многом в духе Теннисона; однако рассказ ведется от лица Артура, который рассказывает рыцарям о Граале и направляет их на поиски реликвии. Именно Артуру суждено объявить о начале поисков, но конкретная их цель остается неизвестной, за исключением того, что им необходимо добыть «Святой Грааль из сумрачной пещеры». Грааль самим фактом своего отсутствия в мире Артура указывает, что это — страна, «забытая Богом»:

…Воистину, позор и стыд —

Надменно рваться в бой за честь оружья

В родном краю и на чужой земле,

Читать по звездам откровенья неба,

Раскрашенные руны[369] разбирать

И обретать таинственное знание,

Как демоны, — как будто мы вовек

Не знали Бога. Нет, наш долг — отвергнуть

И миф, и суть загадочной сей чаши…

Хокер живописует величественную картину мира, «где люди-великаны восстают, похожие обличьем на богов»; благодаря грозному оружию они способны «смерть злую насылать издалека, из темных недр пещеры», и поэтому от них «прочь мчатся тени мрачные Грааля». В этих стихах Хокер как бы предваряет негативное отношение к Граалю, которое мы часто видим у писателей XX в. Но в конце концов у него пафос затмевает свежую мысль и поэтический дар; банальный зачин «Ого, Святой Грааль, исчезнувший сосуд небесный!» задает общий тон поэмы — напыщенный, но туманный и часто невразумительный.

Хокер слегка адаптирует традиционную историю, чтобы выделить роль Артура, но шотландский художник Джеймс Арчер предложил более радикальное новшество. На всем протяжении своей творческой жизни он был одержим темой смерти Артура и трактовал ее в манере, очень близкой к прерафаэлитам, хотя имел с этой группой лишь косвенные контакты. Его самый ранний вариант «Смерти Артура» датируется 1861 г. (цветная вклейка VI), а последний — 1897 г. В раннем варианте Артур взирает на темную фигуру ангела, несущего потир и едва различимого на заднем плане; к нему склонились три королевы и Дева Озера[370]. На варианте 1897 г. Дева Озера отсутствует, зато ангел с Граалем занимает добрую треть полотна; он изображен практически в человеческий рост и держит в руках светящийся, богато украшенный сосуд. Между тем ни в одном из литературных описаний смерти Артура Грааля нет, и поэтому Арчер предоставил для каталога выставки, организованной Королевской Шотландской академией, в котором была помещена репродукция этой работы, текст, по стилю напоминающий Мэлори, но на деле являющийся его собственным сочинением. Он перефразирует Мэлори, но вводит дополнительную информацию:

«В то самое время явился священный сосуд Санкгреаль, но они не были готовы узреть и понять, кто принес сей священный сосуд».

Картины Арчера излагают весьма необычную версию легенды о Граале, необычную в том смысле, что Грааль в состоянии увидеть не только те, кто достиг высокой ступени духовного развития, но и выдающиеся рыцари и законоведы, которым святыня предстает в виде целительного сосуда. Название утраченного варианта 1863 г. развивает ту же тему: «Святой Грааль: король Артур, исцеленный от мучительной раны на острове Авалон наложением содержимого Святой Чаши, принесенной девой и содержащей Святую Кровь Господа нашего». В изобразительной трактовке Грааля эта работа, по-видимому, представляла собой отзвук «видения» Артура, изложенного в заключительных строках «Святого Грааля» Теннисона — пассажа, который поэт называл духовным центром «Королевских идиллий».

Чтобы познакомиться с более близкой живописной интерпретацией теннисоновской трактовки темы Грааля в «Королевских идиллиях», нам придется обратиться к работе Эдуарда Берн-Джонса, младшего из ключевых фигур в кругу прерафаэлитов. В 1890 г. один частный меценат заказал серию гобеленов на темы поисков Святого Грааля (цветная вклейка VII), и Берн-Джонс составил описание сюжетов шести гобеленов. В его описании история изложена простым и конкретным языком и, будучи прочтением темы Грааля художником конца XIX в., на протяжении всей своей жизни проявлявшим интерес к этому сюжету, представляет собой весьма интригующий документ:

«Первая сцена — утро Пятидесятницы, Круглый Стол; появление девы, несущей Святой Грааль, воодушевляет всех рыцарей на поиски приключений. Взгляд переходит на пустующее кресло — Погибельное Сиденье, установленное Артуром, — на которое не вправе садиться никто, кроме того, кому суждено успешно завершить поиски. Ланселот сидит на кресле напротив и указывает рукой на самого себя, словно отвечая на вопрос, достоин ли он сидеть здесь. Тут же изображены Гавейн и Ламорак, Персеваль и Борс. На второй сцене рыцари отправляются в путь и прощаются друг с другом. Гвиневра обнимает Ланселота. Третья и четвертая сцены изображают падение рыцарей. Гавейну и Ивейну не позволяется войти [в замок Грааля], ибо они поглощены миром; они — красивые воины, прельщенные славой мира сего. Затем (на четвертой сцене) настает черед Ланселота быть прельщенным, но не воинской славой, а совсем иными чарами. Он погружается в сон и видит себя идущим к часовне; подойдя, он видит, что часовня отнюдь не великолепна, как он полагал, а разрушена и заброшена. Однако он не может войти в нее, ибо из нее выходит некто и преграждает ему путь. Затем появляется корабль, что означает, что действие переносится в иные края, и мы, покинув Британию, оказываемся в королевстве Саррас, стране души, и узнаем, что из ста пятидесяти рыцарей[371], отправившихся на поиски Грааля, на берег Сарраса ступили лишь трое — Борс, Персеваль и Галахад. Из них Борс и Персеваль достойны видеть Грааль лишь издали; им преграждают путь три огромных ангела-стража, один из которых держит в руке Копье, которое кровоточит, ибо это — то самое Копье, которое пронзило тело Христа на Кресте, и потому оно всегда источает кровь. По его появлению можно догадаться, что Грааль совсем близок И, наконец, входит Галахад, которому одному позволено увидеть святыню — и умереть, ибо это равнозначно лицезрению Лика Божьего».

Берн-Джонс делает тот же акцент на неудачах, как и Россетти и Моррис до него, но неудачи — это личный крах рыцарей, и никакой другой символики здесь нет. На гобеленах эта тема представлена как крайняя усталость, чувство бренности и тщеты всех земных страстей. Но здесь более интересна, так сказать, оборотная сторона монеты: автор избегает говорить об обретении Грааля в возвышенных и драматичных богословских терминах. Он характеризует видение того, что находится в Граале, как «видение Божественного», созерцание Лика Божьего живым смертным человеком, напоминающее кульминацию «Божественной комедии» Данте, к переживанию которой так стремились средневековые мистики. Показательно, что у Берн-Джонса она названа прямо, тогда как его источники говорят лишь о сокровенной тайне. На гобелене изображен и Святой Дух в виде огненного облака, заполнившего часовню, когда Галахад преклонил в ней колени. Капли крови, падающие в потир с Копья, изображают реальный миг пресуществления. В юности Берн-Джонс был англо-католиком и впоследствии сохранил симпатии к их позиции. Римо-католичеству, как и средневековым авторам, подобная свобода в рассуждениях о главном таинстве веры была чужда. Берн-Джонс выходит за рамки прежних дефиниций природы Грааля и на пороге нового века, который увидит Грааль перенесенным из христианских таинств в языческие мифы, предлагает нам сфокусированный христианский образ реликвии.

Рихард Вагнер и Грааль

Восторженный интерес ко всему средневековому, захлестнувший Англию после переиздания «Смерти Артура» Мэлори, привел к появлению поэм Теннисона и полотен прерафаэлитов. В Германии же, напротив, после первого всплеска романтических интересов к Средним векам великие шедевры немецкой «артуровской» литературы вдохновили не живописцев и поэтов, а композитора — Рихарда Вагнера[372].

Противоречия, окружавшие этого незаурядного, высокоодаренного и в то время глубоко порочного человека, порой вопиющи и труднообъяснимы. Пожалуй, фраза «необходимо различать человека и его создания» нигде так не уместна, как в отношении Вагнера. Проштудировав большой объем литературы о Вагнере, мы чувствуем, что узнали о нем слишком много, чтобы прийти к какому-то одному выводу, но само обилие документов позволяет нам проследить ход его раздумий вплоть до мельчайших деталей. Это в особенности относится к его последней опере, «Парсифалю», главной темой которой является Грааль: мы в состоянии проследить эволюцию ее замысла и вправе сказать, что именно тема Грааля была главным предметом его размышлений на протяжении почти всей жизни.

Вагнер с ранних лет жадно прочитывал средневековые тексты. С артуровскими легендами — как в популярных пересказах, так и в школьном изложении — он познакомился в начале 1840-х гг., если не раньше. «Парцифаля» Вольфрама фон Эшенбаха он впервые прочел в 1845 г., и с тех пор этот образ уже не выходил у него из головы. Спустя десять лет он познакомился с другой ключевой историей Артуровского цикла — легендой о Тристане. «Тристан» Готфрида Страсбургского и поэма Вольфрама — два выдающихся шедевра средневековой немецкой литературы; если прибавить к этому историю о сыне Парцифаля, Лоэнгрине, а также повесть о поэте Тангейзере и раннесредневековую героическую поэму «Песнь о Нибелунгах»[373], эрудиция Вагнера в области средневековой поэзии становится совершенно очевидной. Грааль появляется еще в опере «Лоэнгрин», законченной в 1848 г.:

«В далеком краю, попасть в который можно только неведомыми вам путями, стоит замок, называемый Монсальват; посреди него высится дивный храм, великолепием затмевающий все прочие на земле. В нем хранится сосуд, обладающий чудесной силой, который берегут как священную реликвию; его принес с неба ангел, заповедав хранить его чистейшим и лучшим сынам рода человеческого. Каждый год с неба прилетает голубь, чтобы обновить его чудодейственную силу; сосуд этот называется Грааль, и через него рыцарям посылается самая чистая вера…» (Вагнер)

Версия этой истории в основном заимствована у Вольфрама, однако камень, описанный в «Парцифале», превращается в «сосуд». Грааль постоянно присутствует в его размышлениях; работая над «Тристаном», Вагнер имел в виду показать, как Парсифаль, оказавшийся в замке Грааля, в третьем акте оперы встречает Тристана, лежащего на одре болезни, чтобы подчеркнуть сходство между раненым Тристаном и раненым Амфортасом. Так обстояло дело в 1855 г., а десятилетие спустя, работая над оперой «Нюрнбергские мейстерзингеры», он посвятил четыре дня составлению подробного плана «Парсифаля». Однако когда Вагнер в 1877 г. вернулся к работе над «Парсифалем», основные составляющие этого плана были полностью переработаны.

Вагнер выбрал такой подход к трактовке истории Парсифаля, который одновременно и гармонирует с поэмой Вольфрама, и во многом отличается от нее. Недалекий шутливый юноша, изображенный в начале оперы, он быстро обретает зрелость благодаря сочувствию (нем. Mitleid) страданиям Амфортаса. Детали и окружение существенно изменены: исцелить Амфортаса способно только Копье, а не Грааль. У Вольфрама Копье появляется лишь как краткое видение, когда оруженосец пробегает по залу, держа в руке Копье, с конца которого капают капли крови, и все присутствующие, увидев это, разражаются громкими рыданиями. После этого Копье исчезает и более не упоминается в поэме. Однако у Вагнера Копье в прошлом принадлежало сотнику Лонгину, и поэтому оно ассоциируется с историей Погибельного Удара. При этом Копье не наносило ран нечестивому королю; оно становится орудием Божественного возмездия за нецеломудрие Амфортаса, и целью поисков Парсифаля является обретение Копья и использование его для исцеления ран короля. Мы слышим о Копье раньше, чем узнаем о Граале, и вагнеровский Грааль выполняет совершенно иную функцию. Он — не предмет поисков, а духовное средоточие королевства Грааля, символ веры, которая служит основным движущим мотивом для рыцарей. Соединение того и другого происходит в самом начале действия, когда Гурнеманц будит двух молодых рыцарей Грааля и они возносят молитвы, услышав звуки тромбонов, доносящиеся из замка Грааля. Эти звуки развивают и тему Грааля, и тему веры.

Мотив Грааля основан на так называемом «Дрезденском амен», созданном композитором И. Г. Науманом в конце XVIII в. для королевской капеллы в Дрездене, где Вагнер в 1840-е годы занимал пост капельмейстера. «Амен», звучащее в конце молитвы, — это констатация истинности веры: Вагнер вновь подчеркивает взаимосвязь между Граалем и верой. Гурнеманц рассказывает о том, как Титурелю был вверен Грааль, «когда лукавство и могущество врагов спасения угрожали королевству чистой веры… благословенные посланники Спасителя склонились перед ним [Граалем. — Пер.] в ту священную ночь. Священный Сосуд, святая и благословенная Чаша, из коей Он пил на Тайной Вечере и в которую была собрана Его Божественная кровь, стекавшая с креста, и Копье, пролившее ее, — все это символы самого чудесного из сокровищ, вверенного попечению нашего короля». Братство Грааля «укрепила чудесная сила Грааля, чтобы они были в состоянии свершить главное дело спасения». Таким образом, Грааль — это средоточие мистических потенций королевства, которым правит Амфортас; Грааль — источник воодушевления и силы для своих рыцарей. Между тем Парсифаль никогда не занимался поисками самого Грааля. Когда вид тягостной агонии Амфортаса пробуждает в нем сострадание, он отправляется на поиски Копья, которое должно исцелить рану короля. И лишь раздобыв Копье, он отправляется на поиски замка Грааля; но и в этом случае целью его устремлений является не сам Грааль, а король Амфортас. Грааль для Вагнера по-прежнему остается духовным центром, средоточием королевства веры: в этом смысле Парсифаль утратил силу веры в результате поцелуя Кундри в тот самый момент, когда он вновь получил Копье. И лишь когда Гурнеманц упрекает его за то, что он носит доспехи и оружие в столь священный день, как Страстная пятница, Парсифаль обретает и веру, и Грааль.

В самой церемонии Грааля хор мальчиков и юношей вначале поет об искуплении: жертва Его крови, крови, пролитой Искупителем, должна быть «уравновешена» рыцарями Грааля, которые в ответ приносят в жертву свою кровь. Откуда-то с высоты звучит голос отрока, возвещающий: «Вера жива; парит голубь, чистый вестник Спасителя; это вино возлито для вас: пейте его и вкушайте хлеб жизни». Таким образом, вера является средоточием ритуала Грааля. Когда настает момент явления Грааля, отчаявшийся Амфортас видит луч света, падающий с неба, и «Божественное содержимое Священного Сосуда», Кровь Спасителя, сияет, излучая силу и мощь. Это яркий зрительный образ, во многом близкий сияющему Граалю у Теннисона, нисходящему в лунном свете в келью сестры Персеваля. Когда все рыцари получают свою частицу хлеба и вина, их общий возглас в кульминационный момент церемонии вновь повторяет тему веры:

Благословенна вера,

Благословенна вера и любовь.

И мальчики и юноши подхватывают:

Блаженна ты, любовь,

Благословенна вера,

и когда церемония завершается, голоса невидимых певцов вновь поют: «Благословенна вера».

Гурнеманц пристально наблюдал за Парсифалем на всем протяжении церемонии и не увидел в его поведении никаких признаков того, что он понимает суть происходящего. И вот теперь он сердито отворачивается от него, полагая, что он глуп и простоват. Но кротость Парсифаля связана с глубиной обуревающих его чувств, которые он испытывает при виде страданий Амфортаса: вся сцена возбуждает в нем живейшее сострадание к королю. Парсифаль преисполнен решимости найти Копье и принести его в замок, чтобы исцелить увечного короля Грааля. Целью его поисков становится Копье, а не сам Грааль. Действительно, Грааль не фигурирует во втором акте, в котором Парсифаль противостоит искушениям со стороны Кундри, которую волшебник Клингзор превращает в прекрасную женщину. Клингзор достиг чистоты насильственным путем, оскопив самого себя, и надеется со временем стать владыкой Грааля, уничтожив всех рыцарей-соперников. Однако он оказывается бессильным против Парсифаля, отвергающего сексуальную составляющую любви; и когда Клингзор пытается поразить Парсифаля Копьем, оно зависает в воздухе. Парсифаль перехватывает Копье и совершает крестное знамение, после чего замок Клингзора исчезает.

Если в опере и присутствует тема поисков Грааля, то это происходит в третьем акте, где показаны скитания и сомнения Парсифаля перед тем, как он находит обратный путь в леса в королевстве Грааля. Здесь Вагнер возвращается к поэме Вольфрама, но при этом выражает образы духовного пробуждения Парсифаля в Страстную пятницу в одной из самых прекрасных и экстатических музыкальных тем. Эта долгая сцена, в ходе которой Гурнеманц узнает странника и Копье, которое тот держит в руке, и провозглашает его новым владыкой Грааля, завершается относительно коротким финалом в замке Грааля. Амфортас отказывается вновь взглянуть на Грааль и участвовать в церемонии Грааля, ссылаясь на боль от раны, которая может еще больше усилиться при виде Грааля. Он просит о смерти, а не о продлении жизни, которое непременно принесет Грааль. В этот момент Парсифаль входит с Копьем в руке; Амфортас получает исцеление, и Парсифаль открывает жертвенник Грааля. Он забирает реликвию из жертвенника и преклоняет перед ней колени, а хор мальчиков и юношей поет загадочные финальные стихи:

Чудо высшего спасения!

Спасение для Спасителя!

Для первых зрителей «Парсифаль» оказался загадкой и вызовом; он и сегодня остается глубоко противоречивым произведением. Его музыка вызывает восторг даже у тех слушателей, которым вообще не нравится музыкальный стиль Вагнера; эта музыка восходит к другому миру, чем мелодика его ранних опер. Что же касается текста либретто и общего содержания оперы, то они вызвали противоречивые оценки. Является ли эта опера христианской, как полагали многие из первых ее слушателей? В 1894 г. один шотландский священник после просмотра представления в Байрейте писал: «Непосредственность выражения христианской истины в «Парсифале» еще более усиливается самим выбором сюжета драмы». Другие называли оперу кощунством, изображающим на сцене то, что казалось им травестированием таинства причастия в театре, ибо театр как род искусства всегда вызывал у верующих глубокие моральные подозрения.

Фридрих Ницше, который был близким другом Вагнера, был глубоко шокирован увиденным и счел это духовной капитуляцией Вагнера перед ортодоксальными христианскими взглядами и в ответ выступил с резким нападками на Вагнера, с возмущением говоря о том, что «Рихард Вагнер, который теперь выглядит триумфатором, на самом деле представляет собой отчаявшегося и безнадежного декадента, который тонет, всеми покинутый и беспомощный, перед христианским крестом». В последующие годы оценка Парсифаля как «der reine Тоr», то есть «чистейшего глупца», в сочетании с пассажами о Святой Крови Искупителя и греховной крови Амфортаса, прочитывалась как предшественница идеалов расовой чистоты, проповедовавшихся нацистами. Это привело к совершенно абсурдной ситуации: «Парсифаль» был объявлен нацистами «идеологически неприемлемым», и начиная с 1939 г. и вплоть до конца войны в Байрейте не было дано ни одного представления «Парсифаля». Столь же неправомочными были и попытки придать характеристике Кундри антисемитскую направленность[374]; нет никаких указаний на то, что Вагнер видел в ней еврейку, даже несмотря на то, что он ссылается на легенду о Вечном жиде Агасфере в качестве мотивации бесконечных скитаний Кундри по свету. Так, она заявляет, что посмеялась над Ним, увидев Его мучительную агонию, и за это была проклята и осуждена на вечные скитания. Показательно, что Вагнер здесь, как обычно, не называет имени Христа, ограничиваясь косвенными намеками и иносказаниями.

22. Эскиз декораций к опере Рихарда Вагнера. Христиан Янк, 1879 г. Этот эскиз был создан специально для Людвига II Баварского за четыре года до премьеры оперы.

На протяжении многих лет «Парсифаль» был единственной оперой, которая, согласно пожеланию композитора, ставилась в Байрейте; даже пиратские американские постановки (они не имели официальной лицензии и авторских прав) воспроизводили постановку Байрейта. Даже после Первой мировой войны байрейтовская постановка пользовалась всеобщим признанием, и новая сценическая версия появилась лишь в 1951 г.; ее осуществил Виланд Вагнер, причем — опять-таки в Байрейте. Натуралистические декорации уступили место открытым пространствам и символическому минимуму аксессуаров, но ядро постановки осталось традиционным. Другие оперные театры последовали его примеру; так продолжалось до второй половины XX в., когда усиление роли директора, ставшего художественным руководителем, а не просто посредником и помощником композитора в его работе, привело к появлению целой лавины новых инсценировок и экранизаций. Первой и наиболее шокирующей из них стал фильм Ханса-Юргена Зиберберга, появившийся в 1978 г.; он опирался на самые разные историко-культурные источники, а также радикальное переосмысление образа героя. В нем нетрудно заметить случайные детали и выразительные символы: огромную посмертную маску Вагнера, заполняющую весь экран, нацистский флаг, появляющийся на какое-то мгновение, и рыцарей Грааля с гербами Тевтонского ордена. Но все эти детали вписаны в более широкий контекст; так, средневековый английский штандарт развевается рядом с нацистским флагом, а посмертная маска — элемент позднего викторианского искусства, которое доминирует в том числе и в хоре мальчиков и юношей в сценах с Граалем. Они превращаются в женщин, разглядывающих некую огромную книгу: сцена в стиле декоративных гравюр той же эпохи. Рана Амфортаса обретает статус самостоятельной данности (?) и покоится на кушетке, а сам Парсифаль разделяется на мужскую и женскую половины, воссоединение которых в конце выглядит кульминацией фильма. И все-таки, несмотря на все эти модернистские ходы, творческая мощь оригинала сослужила хорошую службу трактовке Зиберберга и его подчеркнутой театральности. В частности, фильм, как неоднократно подчеркивал сам Зиберберг, идеально передавал концепцию Вагнера благодаря продуманным жестам и движениям, а также крупным планам. На этом фоне Грааль пребывает в шкатулке Викторианской эпохи, из которой он появляется в виде светящегося сосуда, мало чем отличающегося от других своих кинематографических интерпретаций и воплощений. Неудивительно, что он не слишком интересует Зиберберга.

Существовали и еще более радикальные сценические версии; так, в 1982 г. во Франкфурте Рут Бергхауз показала братство Грааля на грани распада, некое иерархическое мужское общество наподобие тайной школы, в которую проникает чужак Парсифаль, привнося новую жизнь и одновременно детское чувство игры. В других постановках Копье интерпретировалось в качестве ядерного оружия (Рольф Либерман в Женеве). Известна и выдержанная в жанре научной фантастики версия Гётца Фридриха, поставленная в том же Байрейте, в которой Грааль приносит освобождение от технократической перенасыщенности жизни современного человека. Но самой экстремистской явилась постановка Роберта Вильсона, в которой отсутствуют почти все обычные аксессуары, даже Копье; сохранился лишь Грааль, который представляет собой черный ящик, появляющийся из сверкающей ледяной пирамиды.

Подобное многообразие интерпретаций, по всей видимости, обусловлено современным стремлением к радикальной переработке, а не новым трактовкам классических опер. В то же время множество подходов отражает неослабевающую привлекательность версии самого Вагнера при всех ее искажениях и изъянах и уверенность, что избранная тема сохраняет интерес для современного зрителя.

А что же имел в виду сам Вагнер, работая над либретто и музыкальными темами оперы? Ответить на это не так-то легко. Врач, наблюдавший его в Венеции и составивший заключение о физических причинах его смерти, в конце сделал следующее замечание:

«Нет никаких сомнений, что бесчисленные случаи психического возбуждения, с которыми Вагнер сталкивался ежедневно, особенности его ментального состояния и резко выраженного интереса к целому ряду жгучих проблем в сфере искусства, науки и политики… немало способствовали его прискорбному финалу».

Широкий круг интересов Вагнера, его начитанность в области литературы и философии и бурный взрыв эссеистического творчества в поздний период жизни существенно затрудняют анализ его мышления, особенно если учесть, что его взгляды — это не некая незыблемая совокупность воззрений, а открытость, испытывавшая постоянное влияние новых идей и новейших веяний, которые привлекали его внимание. В этом ряду «Парсифаль» концептуально сформировался еще задолго до появления поздних эссе Вагнера, в которых достигли кульминации его неуравновешенность и антисемитские выпады. Когда в 1865 г. Вагнер писал план оперы, доминирующим литературным влиянием для него был интерес к памятникам средневековой литературы, а важнейшим философским авторитетом — Артур Шопенгауэр. Показательно, что Вагнер сохранил почтительное отношение к нему и тогда, когда его собственные взгляды во многом приобрели противоположную направленность. К этим двум источникам восходят практически все основные темы «Парсифаля».

Если рассмотреть две концепции, которые в творчестве Вагнера повлекли за собой гораздо больше проблем, чем любые другие, а именно темы крови и чистоты (Reinheit), нетрудно заметить, что обе они восходят к средневековым текстам, послужившим источниками для Вагнера. «Божественное содержимое Священного Сосуда» — это «Святая Кровь»: тема, знакомая нам по французским романам, которые Вагнер использовал в работе над своей концепцией Грааля. Все упоминания в его либретто о крови — которой, как сетовал Ницше, в «Парсифале» слишком много — находятся в общем русле восприятия Божественной крови как источника духовной и земной, материальной пищи. Амфортас подчеркнуто противопоставляет грешную кровь, струящуюся из раны в его боку, и Божественную кровь, которая вытекает из аналогичной раны, питая собой общину верных. (В данном случае ссылки на Распятие остаются глухими и косвенными.) Вагнер ограничивается этим, и резкий контраст между Божественной и грешной кровью возникает в результате параллелизма между двумя ранами, нанесенными одним и тем же Копьем. Одна из этих ран спасительна, другая является карой. Точно так же восходит к тому же средневековому французскому источнику и идея чистоты. Парсифаль во многом наделен качествами Галахада и становится носителем идеала чистоты, а не тем теплым и человечным персонажем, который присутствует у Вольфрама фон Эшенбаха. Здесь девственная чистота относится только к самому Парсифалю, помимо того, что она является непременным требованием для рыцарей Грааля, отражая идею, заимствованную из «Ланселот-Грааля»: Грааль благоволит питать лишь тех, кто подходит к нему с чистым сердцем: «если вы чисты, Грааль пошлет вам мясо и питье».

В «Парсифале» присутствует мощная струя христианской образности, и сам Вагнер в творчестве был куда ближе к ортодоксальному христианству, чем пытаются нас уверить многие из его комментариев. Однако в опере налицо намеренное уклонение от конкретных христианских символов: помимо отсутствия упоминаний имени Самого Христа, не упоминается и Его Воскресение, зато есть ссылки на Его искупительную крестную жертву. Распятый на Кресте именуется «Господь», «Искупитель», оставаясь при этом универсальным символом, а не исторической фигурой Самого Христа. Парсифаль упоминает имя Спасителя, бурно реагируя на поцелуй Кундри, но фигура этого Спасителя весьма загадочна, будучи мистическим владыкой Грааля, который, как кажется Парсифалю, умоляет его спасти Святую Чашу из грешных рук Амфортаса. Первоначальный план Вагнера со всей ясностью показывает, что Амфортас также чувствует себя виновным, а Парсифаль благодаря состраданию ему постигает духовные истины.

Однако подобно тому как средневековые романы о Граале выходили за рамки тогдашней официальной религии, так и Вагнер использует нетрадиционные религиозные воззрения, чтобы достичь нужного художественного эффекта. Он хорошо понимал, что по-своему воспроизводит ритуалы Церкви — скорее Лютеранской, чем Римско-католической — и прямо заявил Козиме, что «сцена Святого Причастия должна стать главной сценой, ядром всей работы»[375]. Однако это причастие выглядит весьма неортодоксально. В нем кровь и плоть Искупителя (само имя Христа, как обычно у Вагнера, не названо) становится хлебом и вином, цель которых — подкрепить рыцарей в их борьбе за веру, то есть представляет собой инверсию (обратный вариант) пресуществления. Мотив Грааля как источника пищи и питья для тех, кто чист сердцем, получает здесь самое что ни на есть буквальное выражение. Это не просто ритуал, а реальная и практическая потребность для существования братства Грааля.

«Парсифаль» — это не религиозное произведение в обычном смысле слова. Вагнер следует тем же путем, что и средневековые писатели, вписывавшие современную им концепцию рыцарства в религиозный контекст. Он отвергает ортодоксальные аспекты официальной веры в пользу синкретизма, который начинал входить в моду в середине XIX в. На его взгляд, христианство, буддизм и индуизм — это три истинные религии, которые в своем первозданном и «примитивном» виде делают акцент на сострадании ближнему, что является непреложной истиной для религиозного мироощущения. Такое сострадание (Mitleid) — центральная идея «Парсифаля», и ритуальные аспекты христианства представляют собой раму, в границах которой разворачивается драма. Ключом здесь служит духовное развитие Парсифаля от беззаботного юноши, который стреляет из лука по лебедям, чтобы испытать свое мастерство, в мужчину, который посвящает свои усилия делу исцеления другого, ибо чувствует сострадание к нему. В этом отношении и Кундри и ее смех являют собой противоположность Парсифалю: она — человек, начисто лишенный всех следов сострадания. Благодаря состраданию приходит осознание человеческих качеств героя.

Во всем этом виден типично буддийский элемент, и Вагнер на протяжении многих лет мечтал создать оперу, сюжет которой был бы основан на эпизоде из юности Будды. Он намеревался назвать ее «Покорители», поскольку ее герой и героиня побеждают свои земные желания. Однако увлекавшие его идеи в значительной мере были разработаны в операх «Тристан» и «Парсифаль», а давний замысел так и не получил сценического воплощения, поскольку Вагнер практически исчерпал тот философский источник, из которого он брал материалы для «Парсифаля».

Другой важный элемент в отношении Вагнера к религии заключался в том, что композитор отвергал наиболее проработанные формы религии как искажения первозданной ясности мышления ее основателей. В особенности ему не нравились внешние аспекты католицизма: «Я все больше и больше прихожу к заключению, что продолжающееся его [католицизма. — Пер.] существование носит скандальный характер». Аналогичным образом эссе «Религия и искусство», написанное вскоре после того, как Вагнер завершил работу над «Парсифалем», предваряет цитата из Фридриха Шиллера: «Я вижу в христианской религии внутреннюю склонность ко всему возвышенному и благородному, и различные проявления этого в повседневной жизни представляются мне слабыми и безвкусными именно потому, что они являются бледными копиями этого возвышенного оригинала». В одном из эссе Вагнер высказывает претензии на роль искусства в мире религии. В конце жизни он принимает учение Шопенгауэра как «провожатого в мире метафизических проблем рода человеческого» и заявляет, что он, то бишь человек, может спастись только путем подавления индивидуальной воли, утверждая, что самопознание «может быть достигнуто жалостью, порожденной состраданием, которое, отрицая Волю, выражает отрицание отрицания, а это, по всем законам логики, суть положительное доказательство». Чтобы достичь этого, Вагнер задает себе самому вопрос: «Не означает ли это, что прежде необходимо основать новую религию?» Однако он уже говорил, что это не есть задача и цель художника:

«Можно смело сказать, что там, где Религия приобретает искусственный характер, она предоставляет Искусству спасать дух религии, реконструируя фигуративную (изобразительно-образную) функцию мифических символов, а сама побуждает нас поверить в их буквальный смысл, и выражая свои глубокие и сокровенные истины через совокупность идеалов. В то время как священник сводит буквально все сущее к религиозным аллегориям, художнику вообще незачем беспокоиться о таких вещах, поскольку он открыто и свободно предлагает нам свой труд как свое собственное изобретение».

Таким образом, «Парсифаль» — это переработка как средневековых легенд, так и религиозных постулатов, лежащих в их основе. Это — не религиозное произведение, а опера о судьбе и роли религии, и если Вагнер вводит в нее свои самые сокровенные убеждения, он тем самым стремится создать новую веру или даже новый религиозный опыт. Грааль в этом смысле — идеальный символ его устремлений: он одновременно мифическая эмблема, созданная художниками прежних веков, и основной пример, в своей аватаре (воплощении) в виде потира мессы, причем религиозная аллегория выступает здесь как зримый символ.

Сострадание можно считать центральной темой «Парсифаля», но Вагнер активно разрабатывает и другие идеи, в частности — идею о спасении: человек «путем осознания тщетности всего сущего становится Спасителем мира». Заключительные слова оперы — загадочный отзвук этой идеи: все рыцари и юноши поют: «Спасение для Спасителя!» Я прочитываю это место в том смысле, что Парсифаль спас их и достиг собственного спасения, преодолев доминирование воли путем сострадания. Более загадочным представляется фигурирующее в первом акте выделение особой роли веры (Glauben). Как мы уже видели, музыкальные темы для Грааля и веры часто соседствуют рядом на листах партитуры. Если вера столь священна и важна, слова «Благословенна вера» представляют собой кульминацию церемонии Грааля — это явно идет вразрез со взглядами Вагнера на религию[376] как на нечто, что находится между человеком и Божественным началом. Вера — это аргумент, посредством которого удается отразить вмешательство разума. Однако Вагнер не утверждает, что религия сама по себе есть нечто порочное: вера и примитивные формы религии — вот что он проповедует. Он достаточно глубоко изучил историю ранней Церкви, отчасти — потому что убедился, что существуют писатели, разделяющие его собственные взгляды, а также интересующиеся забытыми легендами, которые привлекают его внимание, в особенности — писания гностиков. Вагнер восхищался Маркионом[377], раннехристианским богословом-еретиком, который добивался, чтобы христианство отреклось от Ветхого Завета и сконцентрировалось на Новом. Высказывалось предположение, что Вагнеру могла быть известна апокрифическая история о Сыне Божьем, посланном для спасения и искупления египетского мира духов, павшем жертвой многообразных соблазнов и ставшем Спасителем, ожидающим спасения.

Наконец, мы вновь возвращаемся к пассажу из работы «Религия и искусство»: эти религиозные сцены — не что иное, как «мифические символы», в которых искусство открывает «свою глубокую и сокровенную истину через посредство идеального выражения». Подход Вагнера здесь весьма близок к концепции Гете в финальной сцене «Фауста»; признавая трудность изображения полного спасения и апофеоза возлюбленной и жертвы Фауста — Гретхен, Гете писал:

«…сталкиваясь с такими вопросами, которые выходят за рамки сферы чувственного и которые вряд ли можно проследить, я легко мог бы сбиться с верного пути, если бы не придал своим поэтическим устремлениям четко обрисованную форму и определенность, воспользовавшись резко очерченными образами и персонажами, заимствованными из [вероучения] христианской церкви».

Вагнер озабочен тем, чтобы вычленить саму сущность христианства: идею греха и спасения, прощения и сострадания — из всех тех ограничений, которые порождены чисто историческими и закосневшими обрядами позднейших веков[378].

Влияние Вагнера было поистине огромным. Не касаясь темы его ошеломляющего влияния на музыкальный мир, надо признать, что он вдохновлял художников, пробуждая в них интерес к теме Грааля. Молодые поклонники Вагнера, включая композитора Гумпердинка и пианиста Иосифа Рубинштейна, создали объединение, названное «Рыцари Грааля»; оно сложилось еще до завершения работы над оперой, и его участники направили Вагнеру свой художественный манифест, который он одобрил, но не пожелал присоединиться к нему публично. Их вдохновителем был не кто иной, как покровитель Вагнера, король Баварии Людвиг II, призвавший художников создать живописные аналоги стиля Вагнера и интерьеры для своего роскошного и фантастического замка Нойшванштейн. Людвиг был горячим поклонником музыки Вагнера еще с первого представления оперы «Лоэнгрин» в 1861 г. и оказывал финансовую поддержку проектам композитора. Любовь короля к немецкой средневековой литературе была сравнима с любовью к ней самого Вагнера, и еще до завершения «Парсифаля» он буквально бредил образами поэмы Вольфрама, а также заказал серию картин на сюжеты из «Тристана и Изольды». В 1870-е годы в ходе строительства замка Нойшванштейн он заказал Эдварду Илле эскизы росписей храма Грааля, описанного в «Младшем Титуреле». Илле исполнил их не в духе готических сооружений, как то советовал ученый Сюльпис Буассере еще тридцать лет тому назад[379], а более в византийском стиле, вдохновленном знаменитым собором Святой Софии[380] в Константинополе, что послужило образцом для будущих полотен, включая и первый комплект декораций для оперы «Парсифаль». В 1877 г. Людвиг у себя на вилле в Линденхофе воссоздал натурную модель хижины отшельника, из которой Гурнеманц выходит на сцену в третьем акте «Парсифаля», и писал Вагнеру: «Там я слушаю, исполнен предчувствий, серебряные трубы, звучащие в замке Грааля».

23. «Храм Грааля». Эдвард фон Штейнле. Полотно создано в 1884 г., спустя два года после премьеры «Парсифаля». Контуры здания воспроизводят рисунок Сюльписа Буассере с изображением храма Грааля, помещенный в издании «Младшего Титуреля», и представляют собой центральную часть цикла алтарного типа из пяти картин на темы истории Парсифаля.

Когда стало ясно, что от плана возведения дворца в византийском стиле, для которого Илле подготовил эскизы, придется отказаться, он лег в основу оформления Тронного зала в замке Нойшванштейн. Заключительная версия более напоминает образец построек поздней византийской церковной архитектуры, нежели плод фантазии Илле, и на фресках Нойшванштейна тема Грааля получила необычную трактовку. Несмотря на все свое восхищение Вагнером, Людвиг сам отдавал распоряжения по проекту здания, сводящиеся к тому, что декоративное убранство замка должно основываться на «исторически достоверных» версиях сюжетов, а не на вагнеровских переработках средневековых романов. В Певческом зале, в котором предполагалось устраивать состязания певцов типа тех, что описаны в «Тангейзере», росписи изображают сцены из «Парцифаля» Вольфрама. Эти фрески были исполнены в 1883–1884 гг., вскоре после премьеры «Парсифаля». Людвиг был до такой степени увлечен созданием иллюстраций к романам, что настаивал, чтобы художник, пишущий сцену, в которой Парцифаль встречает пилигримов в Страстную пятницу, завершил росписи именно в этот день. К сожалению, фрески мало чем отличаются от формально-академических декораций, а весь замок в целом — это настоящий памятник одержимости баварского короля мотивами немецкого Средневековья и экстравагантным попыткам уловить его вечно меняющиеся замыслы и воплотить их в живописи.

Тот же экстравагантный энтузиазм нашел свое выражение и в невероятно роскошном столе, выполненном модным мюнхенским ювелиром. На нем изображен замок Грааля и Грааль внутри часовни-жертвенника. Изображение обрамляют многочисленные рыбы — символы Христа, ассоциировавшиеся с Граалем в ранних французских романах. Эта фантазия в сочетании с комплектом гобеленов на темы Грааля, выполненных Э. Берн-Джонсом из Великобритании, были одними из самых запоминающихся экспонатов на Всемирной выставке в Париже в 1900 г. (цветные вклейки VII–VIII). В начале XX в. Грааль неожиданно сделался символом светской роскоши, первым из множества тех вечно изменчивых и часто неадекватных форм, которые она принимала на протяжении XX в.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГРААЛЬ КАК ЗЕРКАЛО

Вплоть до конца XIX в. Грааль оставался символом, корни которого уходили глубоко в религию, не отдаляясь от своих средневековых источников. Поэты и художники, избиравшие концепцию Грааля, признавали, что она восходит к контексту средневековых романов и средневекового религиозного мышления. Даже Вагнер подходил к этой теме с подчеркнуто средневековых позиций, несмотря на все свои конфликты с ритуально-обрядовой стороной христианства и радикальными воззрениями на религиозные ценности. Однако XX в. предложил принципиально иное видение, предшественниками которого были такие авторы, как Кине и Иммерманн. Грааль превратился в своего рода зеркало, отражающее интересы тех или иных авторов и их интеллектуальный уровень. Грааль освободился от своих христианских атрибутов почти у всех, кроме горстки авторов; согласно общему консенсусу, старые символы подлежат переосмыслению и новой трактовке, будь то юнговское язычество или чисто философские категории. Ничто не стали принимать на веру; буквально все в старинных историях было взято под вопрос и трансформировано в соответствии с потребностями момента.

Тайные знания и оккультизм

Вагнер призывал вернуться к первоначальной чистоте раннего христианства. В сложном и неоднородном индустриальном обществе конца XIX в. это было не более чем благочестивым призывом. Однако неудовлетворенность безудержным ростом материализма и материальных интересов, господством капитализма и явным отходом официальных церквей от собственных принципов привели к возникновению более радикальных альтернатив. Концепция «оккультного» знания — одна из тем, всегда вызывавших глубокие подозрения, если не откровенную враждебность, — обрела или, лучше сказать, вернула себе весьма почтенный статус в западной философской мысли, который она имела на протяжении многих веков, и вспомнила о своих корнях — идеях, вдохновлявших еще почитателей Платона в эпоху заката греческой цивилизации, мыслителей, центром которых в IV в. служила Александрия Египетская. Сам термин «оккультизм» появился в Германии в 1533 г., в трудах Корнелиуса Агриппы[381], опубликовавшего три тома об искусстве магии, озаглавленных «Об оккультной философии». Он утверждал, что магия устанавливает и использует незримые связи между материей и духом и что духовные силы можно пробудить посредством их материальных аналогов, — разумеется, если знать ключи к таким связям. Именно на этом философском базисе зиждутся алхимия, астрология и искусство гадания, или предсказания будущего. Когда в XVII в. естественные науки выделились в самостоятельную дисциплину, в которой главенствующее положение занимали результаты опытов, прежние «оккультные» ответвления знания были подвергнуты анализу, и было признано, что с точки зрения достоверности они не являются наукой. Однако «ученых» той эпохи воодушевляли идеи Возрождения, времени, когда позднеантичная ученость александрийского периода и мира герметической философии, постулаты которой были изложены (или, наоборот, зашифрованы) в трудах Гермеса Трисмегиста, пользовалась огромным влиянием в интеллектуальном мире. Все то, что невозможно было объяснить естественнонаучными методами, стали относить к «оккультным», или тайным, знаниям, поскольку они не поддавались рациональному объяснению. Эти области знания часто граничили со сферой ортодоксальной религиозности и потому вызывали подозрения со стороны официальных церквей; а после того как рационалисты заняли доминирующее положение в науке, ученые также стали враждебно относиться к оккультизму.

Идея о тайных знаниях занимает важное место в формировании образа Грааля в XX в., и чтобы понять это, мы должны обратиться к тем обществам, которые создавались в атмосфере секретности, в частности — розенкрейцерам и масонам. Происхождение обоих этих движений окутано тайной: корни розенкрейцерства можно проследить до 1610 г., времени появления странного повествования о его загадочном основателе, некоем Христиане Розенкрейце, по преданию, умершем в 1484 г. и, вероятно, представлявшем собой вымышленную личность. Автором книги о Розенкрейце, известной в свое время «Славы братства», опубликованной в 1614 г., был скромный богослов Иоганн Валентин Андреа[382], который впоследствии заявил, что его памфлет был задуман как ludibrium, что в различных переводах с латыни звучит как «фарс» или «розыгрыш». Вполне возможно, что Андреа хотел создать нечто вроде поучительной аллегории, предназначенной для тогдашнего придворного театра масок, а не сатиру на современную ему моду на оккультизм. Поэтому он и изложил серьезные мысли, скрыв их под личиной забавы. Главной причиной появления этой публикации была попытка образумить одного протестантского правителя в Богемии[383], при дворе которого видную роль играл доктор Джон Ди[384], знаменитый адепт магии и астрологии времен королевы Елизаветы I. Протестанты, освободившиеся от всевозможных запретов и ограничений, налагавшихся Римско-католической церковью, устранили все границы между алхимией и естественной наукой, философией и мистицизмом. Манифесты розенкрейцеров опирались именно на эти материалы, а их авторы пытались создать некий протестантский аналог средневековых пророчеств, обещая установить новый, справедливый миропорядок, в котором болезни и нищета будут побеждены, тирании пап будет положен конец и человечество откроет новую страницу просвещения.

Несмотря на крах этого оккультно-протестантского возрождения в Богемии, идеи розенкрейцеров пережили полосу разочарований. Вполне возможно, что масонство развилось на основе розенкрейцерства, хотя, как пишет Френсис Йейтс[385], «истоки масонства — это один из наиболее часто обсуждаемых и спорных вопросов в области исторических изысканий». Масонство имело глубокие связи с алхимией, которая в середине XVII в. обрела почетный статус под маской химии, и формирование в 1660 г. в Лондоне Королевского общества можно напрямую связать и с розенкрейцерством, и с масонством. Приверженность масонства к таинственности и примитивным формам древних символических изображений привела к тому, что его корни кажутся еще более таинственными, чем они есть на самом деле. Именно масонство послужило образцом для позднейших тайных обществ, ставивших перед собой еще более экзотические цели.

Еще одна заметная составляющая в атмосфере мистических обществ середины XIX в. — последователи шведского химика Эммануила Сведенборга[386], который в 1745 г. имел видение, побудившее его покинуть естественные науки и погрузиться в мир религии и теософии («познания Бога», или, точнее, «богомудрия»), призывая все Церкви объединиться в новой, универсальной религии. Первое Теософское общество было основано в 1783 г. в Лондоне и ставило перед собой задачу изучения учения Сведенборга и содействия изучению восточного и западного мистицизма. В годы Великой Французской революции общество распалось, и второе Теософское общество, возникшее в 1875 г., имело лишь косвенную связь со взглядами Сведенборга, но имело гораздо больше общего с новой модой на спиритизм и древнеегипетскую религию. Это Теософское общество, возглавлявшееся госпожой Блаватской — русской визионеркой, объездившей многие страны Востока, ставило себе цель заменить туманную христианскую духовность спиритов настоящими оккультными практиками.

Этот краткий и невольно поверхностный обзор особой сферы западной мысли, которую часто воспринимают с недоверием, привел нас к той же теме Грааля. В то время как масонство, которое за ширмой туманных ритуалов исповедовало вполне рациональные и практические идеи Просвещения, было прерогативой политиков и коммерсантов, людей от мира сего, художники и писатели предпочитали розенкрейцеровский путь, предполагающий духовное просвещение и откровение тайн, а потому ведущий к изучению и освоению наследия средневековых оккультных практик Это относится и к окружению Уильяма Блейка, творившего в начале XIX в., и к французским поэтам-романтикам, жившим на полвека позже. Интерес к мистическим и спиритическим идеям розенкрейцеров, а также к магии присутствует в произведениях Виктора Гюго, а также поэтов-декаден-тов, таких, как Жерар де Нерваль, Шарль Бодлер и Артюр Рембо, и символист Стефан Малларме. В 1890-е годы этот круг расширился, и в него вошли художники и музыканты. Показательно, что статья критика Мориса Барреса, опубликованная в газете «Фигаро» 27 июня 1890 г. под заголовком «Маги», подробно рассказывает о новой моде на все оккультное. Орден розенкрейцеров, созданный Жозефином Пеладаном, известным под псевдонимом Сар Мерадок, и получивший название «Орден Розы и Креста, Храма и Грааля»[387], был задуман как структура, противостоящая первоначальным розенкрейцерам, которых Пеладан считал еретиками. Новый орден должен был стать католическим и, что особенно важно, иметь эстетическую направленность; и действительно, он занимал видное место в художественной жизни Парижа. Старший брат Пеладана также проявлял глубокий интерес к оккультизму и опубликовал немало работ по этой тематике. Сам Пеладан в 1883 г., за восемь лет до создания своего ордена, издал работу о Граале. Он был первым в ряду фанатиков этой темы, с которыми нам предстоит встретиться, и прежде чем отвергнуть его как эксцентрического безумца и сумасброда, необходимо признать, что попытки включить Грааль в круг оккультных тем являются важным элементом его образа в XX в., вызвавшим широкие отклики в искусстве. Несмотря на интерес Пеладана к драматическим эффектам, и прежде всего — условно «ассирийским» и средневековым, а также своеобразный шарм саморекламы, его деятельность привлекла внимание представителей художественного и литературного мира, включая таких известных композиторов, как Клод Дебюсси и Эрик Сати, но главными публичными выступлениями созданного Пеладаном ордена были ежегодные художественные выставки — «Салоны Розы и Креста», первая из которых, состоявшаяся в 1892 г., произвела настоящий фурор в художественных кругах Парижа. Посетителей выставки встречал духовой оркестр, исполнявший увертюру к опере Вагнера «Парсифаль», а полотна на темы оперы демонстрировались на целом ряде выставок. Известные гравюры Рогелио де Эгускиза на темы Грааля, вполне возможно, появились в результате встреч с Пеладаном во время посещения Байрейта. Постоянным участником этих выставок был и бельгийский художник Жан Дельвилль, и его «Парсифаль» — типичный плод восхищения Вагнером.

В области литературы заметным явлением стали публикации Поля Верлена в альманахе под громким названием «Святой Грааль», с которым сотрудничал Пеладан. Издателем альманаха, выходившего весьма неаккуратно, был Эм-манюэль Синьоре; всего в период 1892–1899 гг. вышло в свет двадцать номеров «Святого Грааля», причем последние были практически полностью написаны самим Синьоре. По случаю выхода первого номера, датированного 20 января 1892 г., Верлен прислал свои поздравления:

«Святой Грааль»… что за слова, что за название! Оно несет в себе двойной смысл: вершина современного искусства, пик вечной Истины. Святой Грааль, истинная Кровь, Кровь Самого Христа в сиянии золота. «Святой Грааль», «Лоэнгрин», «Парсифаль», триумфальная манифестация самой глубокой музыки, являющей собой, пожалуй, венец поэтических достижений нашего времени!»

Верлен был горячим поклонником Вагнера и уже включил в свой сборник «Любовь» стихи, посвященные «Парсифалю» и Граалю. Его «Парсифаль» — это изящный пересказ вагнеровской темы на пространстве сонета; а «Святой Грааль» — выражение подчеркнуто религиозных настроений поэта на склоне жизни, видение искупительной Крови Христа, потоком струящейся над Францией, «потоком Божьей любви, любви и сострадания», чтобы «принести спасение нашей земле, стать кровью, утоляющей жажду!».

Самому Пеладану было посвящено странное сочинение о Нарциссе и Граале, опубликованное в «Святом Граале». Кроме книги «Тайны Грааля» в 1892 г. он выпустил том стихотворений в прозе из цикла новелл «Латинский декаданс», озаглавив его «Поиски Грааля», хотя с Граалем его связывает только название. Наиболее значительным его вкладом в разработку темы Грааля является высказанное в одном памфлете 1906 г. утверждение о том, что Грааль имел прямое отношение к катарам. Эта публикация имела неожиданные последствия.

В середине XIX в. розенкрейцеры появились в Англии: так называемые «Societas Rosincruciana in Anglia» («Розенкрейцеровские общества в Англии») стали весьма уважаемыми филиалами масонских структур. Тем временем Теософское общество быстро теряло репутацию; было доказано, что его глава, госпожа Блаватская, прибегала к уловкам во время спиритических сеансов, и Общество психических исследований объявило ее обманщицей. Председатель этого общества Анна Кингсфорд в 1884 г. основала новую группу — так называемое Герметическое общество, цели которого совпадали с первоначальными установками теософов. Деятельность его членов была сосредоточена на мистицизме, а не на оккультизме; они отвергали обращение к паранормальным силам и заявляли, что «не зависят от водительства никаких махатм», что прозвучало как явный вызов принципам Блаватской, обожавшей восточных гуру сомнительного происхождения. И когда в 1888 г. был основан другой розенкрейцеровский орден, «Герметический орден Золотой Зари», он, помимо прочих, привлек внимание и бывших членов дискредитировавшего себя Теософского общества. Его основатель Уильям Весткотт утверждал, что действует по заданию тайного немецкого ордена того же названия, имевшего филиалы и во Франции. Впоследствии один из его знаменитых членов, У. Б. Йейтс[388], писал об основании ордена, что оно

«остается почти таким же туманным, как некоторые древние религии… люди, посвященные в его ритуалы, утверждают, не приводя никаких доказательств, что получили знания от немецких или австрийских розенкрейцеров. Я могу добавить, что от внутренних источников мне стало известно, что их обряды по сути своей являются древними… Очень немногое в них кажется мне смешным и мелодраматическим, и именно этим они, как меня уверяют, напоминают масонские ритуалы, но зато многое в них представляется мне весьма красивым и важным».

Цели ордена его глава, Макгрегор Матерс, описывал в одном из своих писем 1901 г. так:

«Это — общество по изучению археологических аспектов мистицизма, а также истоков и применения религиозного и оккультного символизма. Его воззрения строго моральны и исповедуют уважение к истинам всех религий».

В 1894 г. «храмы» ордена существовали в Эдинбурге и Париже, и помимо Йейтса в него вошли другие литераторы, такие, как Артур Мачен и Э. Уэйт. Однако в 1901 г. в ордене разразился скандал. Чета американских адептов ордена, Фрэнк и Эдита Джексон, использовали известные им обряды ордена Золотой Зари для учреждения ложного ордена, который стал прикрытием не только для мошенничества, но и для ограбления трех молодых женщин. Орден с трудом пережил этот скандал, и на его развалинах сформировался ряд групп. В ряды одной из таких группировок, так называемого Братства Розового Креста, которое возникло в 1915 г. и во главе которого стоял Э. Уэйт, вступил молодой поэт Чарльз Уильямс[389].

Круг интересов этих обществ и орденов был гораздо шире, чем скромное определение задач, данное Матерсом. Некоторые члены ордена, такие, как Уэйт и Мачен, проводили вполне реальные опыты в области ритуалов черной магии, обнаруженных ими в книгах старинных оккультистов типа Корнелиуса Агриппы, хотя эти действия находились вне сферы официальных целей ордена. Другие обратились к изучению теневой составляющей каббалы, эзотерического учения великих еврейских религиозных мыслителей, исследуя загадки тайн Таро или проводя алхимические опыты. Этот флирт с «черными искусствами» в известной мере уравновешивали настоящие исследования, анализировавшие предметы с научной и критической точек зрения. Две крайности в деятельности этих часто дезорганизованных и скандальных групп представляли Алистер Кроули[390], которого пресса называла «самым большим безумцем на свете» и который с изрядной долей фарса практиковал настоящие сатанинские ритуалы и сделал своим философским девизом ироническое изречение Франсуа Рабле «Делай что хочешь, ибо в этом — весь закон», и Чарльз Уильямс, поэт, романист и издатель, друг К. С. Льюиса[391], о котором Т. С. Элиот[392]сказал, что он «показался мне человеком, который более, чем кто-либо из известных мне людей, был близок к состоянию святости».

Неудивительно, что в мире символов, мистики и спиритизма Грааль был постоянной темой дискуссий. Э. Уэйт и Артур Мачен в 1903 г., по отзывам современника, со всем пылом спорили о Святом Граале и прочих предметах, занимавших их, и совместно написали стихотворную драму «Тайное причастие Святого Грааля». 19 января 1903 г. Уэйт записал в своем дневнике, что в этот день у него состоялась встреча с Йейтсом, с которым они обсуждали легенды о Граале. А Чарльз Уильямс, прочитав «Сокровенную церковь Святого Грааля» Уэйта, прислал ему свою первую книгу, опубликованную в 1909 г. Но было бы неверно относить Грааль к разного рода оккультным предметам, которые изучали члены таких орденов; Грааль оказался в одном ряду с ними благодаря интересу к нему Уэйта и одного-двух членов ордена, а не потому, что занимал центральное положение в каком-либо тайном ритуале или философской доктрине. Уэйт отказался от продолжения своих ранних опытов с магией в пользу «обретения даров Духа, а не сверхъестественных сил». Его поэтический цикл «Книга Святого Духа» вполне могут читать ортодоксальные христиане, не принося покаяния в этом, ибо эти стихи вписываются в русло поздневикторианской религиозной поэзии.

Работы Э. Уэйта часто производят впечатление здравых и серьезных; но порой он находит скрытые параллели и переклички смыслов там, где. их просто-напросто нет. Так, именно он заявил о связи между Граалем и картами Таро, которая явилась плодом его порой диких фантазий об «истинном» Граале, поскольку он отождествил четыре так называемых Святыни Грааля — «Чашу, Копье, Блюдо и Меч» — с четырьмя мастями Таро: чашами, жезлами, мечами и пентаклями. По его собственным меркам идентификация пентакля и блюда была явно натянутой, и он дополнил свою аргументацию намеками на оккультные ритуалы и символику карт Таро XIV в., иронизируя при этом над «выдумками гадателей», использовавших колоду Таро. Лучшее современное исследование истории карт Таро упоминает о том, что в первые три века своего существования фактически единственной формой использования карт Таро была карточная игра особого рода. Оккультное же использование колоды Таро началось благодаря шарлатанам XVIII в. и самозваным магам XIX в. Масти Таро представляют собой просто вариации широко известных червей, бубен, крестей (треф) и пик, символическая трактовка которых никогда не считалась заслуживающей серьезного исследования.

Однако вопрос о Таро и Граале — это мелочь по сравнению с главной темой Уэйта, который в своей работе «Сокровенная церковь Святого Грааля» проводит мысль о существовании некой тайной традиции в христианстве. В частности, он пишет, что

«Грааль лежит в основе легенды о реликварии. Эта легенда была сложена или заимствована, и ее связывали со слухами о некоем тайном учении о евхаристии и священстве. Она проникла в романы или, наоборот, вышла из них, включая в себя некоторые фольклорные элементы, адаптированные в соответствии с ее основной задачей; они-то и являются ее слабым местом… Тайное учение в литературном изложении трансформировалось в некую тайную школу; это и была школа христианской мистики, являющаяся неотъемлемой частью ядра учения Католической церкви».

Уэйтс проводит параллель между мессой Грааля и Блаженным видением, но рассматривает это не как озарение гениального творческого воображения, а как отражение реальной мистической практики, выходящей далеко за рамки учения Церкви. «За границами всех знаний о внешнем мире, основанных на вере и учении [Церкви], существует другое знание, которое коренится в сокровенных глубинах разума…» Уэйт благоразумно предпочел уклониться от раскрытия реальных свидетельств существования тайной Церкви; по прочтении его книги возникает впечатление, что это тайна, принадлежащая узкому кругу одинаково мыслящих личностей, которые инстинктивно «знают» секреты этих мистерий. Книги Уэйта пользовались широким успехом у читателей и содержали массу научных материалов, но выводы, к которым он приходит, — это нечто совсем иное:

«Все сакральные символы служат одной-единственной цели — они открывают двери и вечные врата мира зримых образов, и поэтому каждый из них можно назвать sanctum mirabile[393]. Что же касается Святого Сосуда, то он, на мой взгляд, представляет собой этакий «мастер-ключ» ко всем Святым Реликвиям. Ключ этот открывает путь в Зал Магистров, а впоследствии и во Внутреннюю Капеллу, в которой мир вечно воспевает Gloria in Excelsis Dei[394]».

Итак, мы вышли за рамки ортодоксальной методологии и опыта; Уэйн цитирует здесь Элиаса Эшмола[395], ученого XVII в., который изучил мир алхимических тайн и говорил о той сфере опыта, что знает ее достаточно, чтобы держать язык за зубами, и недостаточно, чтобы говорить о ней с непосвященными.

Грааль как реальная реликвия

Это утверждение об ограниченности рационального мышления и о ценности личного мистического опыта, не скованного рамками обряда и вероучительной доктрины, явилось одним из основных постулатов литературы о Граале в Англии в начале XX в. Эта мысль присутствует в работе Чарльза Уильямса[396]; она же лежит и в основе идеи об утраченном ритуале Грааля и в основе философии Нью Эйдж[397], которая отдает предпочтение индивидуальному опыту перед любыми вариантами формального или тайного знания. Между тем все они подчеркивают превосходство духовного и его отрешенность от материального мира и в то же время сознательно уклоняются от конкретизации материального воплощения Грааля, Грааля-реликвии. Идея о том, что настоящий Грааль, Чашу Тайной Вечери, можно реально найти, подтверждалась археологическими находками и невероятными открытиями конца XIX в. Если ученые смогли отыскать целые легендарные города древности, такие, как Троя, почему бы им не найти Грааль? Католические реликвии, претендовавшие на роль священного блюда или Чаши Тайной Вечери, попросту игнорировались, и вскоре появились новые кандидаты на роль святыни.

Первый из них был связан с оккультным движением, а ареной его появления стали развалины Гластонберийского аббатства, о косвенных связях которого со средневековым Граалем мы уже говорили. В конце XIX в. Гластонбери был небольшим городком со средневековыми руинами, представлявшими немалый интерес для археологов, который, однако, утратил свое уникальное место, которое он занимал в прошлом на карте Британии. Авторы исторических романов и художники вдохновлялись легендой о том, что именно здесь находится могила Артура. Подлинное средневековое монастырское предание, которое, надо признать, никогда не утверждало, что Грааль хранился именно в этом аббатстве, было предано забвению в пользу гипотез, основанных на романах. Так, в «Святом Граале» Теннисон вкладывает в уста короля Артура вопрос, обращенный к Персевалю:

…ты видел ту Святую Чашу,

Которую в старинный Гластонбери

Привез Иосиф?

Трудно назвать конкретный источник этого утверждения; вполне возможно, что оно — изобретение самого Теннисона, полусознательное напоминание о тех склянках с кровью и путом Христа, которые хранились монахами в качестве священных реликвий. И вскоре после того, как эта реликвия прочно вошла в фольклорную мифологему Гластонбери, она приняла конкретные формы.

История находки Грааля в «Невестином источнике» в Гластонбери в 1906 г. носит весьма странный характер, и некоторые ее элементы напоминают вымышленное предание[398]. Отец медика из Западной Англии, доктор Гудчайльд, в 1890-е гг. во время поездки в Бордиджеру (Италия) по случаю купил бутылочку из синего стекла с зеленым ободком, украшенную мелкими крестиками. Ему сказали, что реликвия была найдена в расселине в огромном камне и что отыскал ее местный крестьянин. Она выглядела очень старой. Сын Гудчайльда спустя несколько лет имел одно странное видение, в котором ему было приказано отвезти загадочную склянку в «женский квартал в аббатство Гластонбери». Он так и сделал, когда в 1898 г., после смерти отца, унаследовал реликвию и опустил ее в указанный ему источник. Единственным человеком, которому он рассказал об этом, был Уильям Шарп[399], известный как поэт под псевдонимом Фиона Маклеод, автор романтических стихов о Гебридских островах. После смерти Гудчайльда слухи о реликвии непонятным образом получили широкую огласку, и в 1906 г. загадочный сосуд был найден стараниями другой эксцентричной личности, Уэсли Тюдора Поула, которому также было явлено видение, в коем ему было велено послать вестника, «чистого в очах Божьих», на поиски источника в Гластонбери, который он также видел в этом видении. Поул послал свою дочь и друга, и они нашли указанный источник, отождествив его с Невестиным источником. В источнике была обнаружена стеклянная чаша, на несколько месяцев ставшая настоящей археологической сенсацией. Эйдан Гаскет, видный ученый-бенедиктинец[400], отвез чашу для исследования в Бирмингем; Э. Уэйт и Анни Безант[401], председатель Теософского общества, увидели реликвию в Лондоне. Уэйт был настроен весьма осторожно и скептически, но Уэсли Тюдор Поул к тому времени уже более тридцати лет был знаком с архидьяконом Уилберфорсом, каноником Вестминстерского аббатства. Уилберфорс считал, что Тюдор Поул всегда был одержим религиозной манией, но на этот раз он был удивлен переменой в его поведении и рассказом о сути дела. Именно Уилберфорс 20 июля 1907 г. публично представил реликвию в качестве Грааля. Она вызвала шумный интерес у представителей прессы, и новоявленный Грааль осмотрели знаменитые гости, в частности — Марк Твен. Для нас интересны и статья в «Дейли Экспресс» от 26 июля, и заметка Марка Твена[402]. Анонимный журналист, автор статьи, дал сдержанный отзыв:

«Миру неплохо лишний раз убедиться в том, что «Тайн на земле и в небе много больше, // Чем те, о коих грезит философия»[403]. Наука времен расцвета викторианской эпохи твердо верила в свой куцый материализм. Она лукаво посмеивалась над самой идеей о чудесах, иронизируя по поводу существования таинственного и незримого. Но мудрость не началась с учеников Дарвина и Гекели[404], и, хотелось бы надеяться, не кончится на них… Нет сомнения, что современный интерес к мистике привел к многим благоглупостям и сделал мошенничество куда более легким. Но, отдаляясь от чисто материалистического объяснения Вселенной, мы движемся в правильном направлении… У нас нет сложившегося мнения о том, чем может оказаться гластонберийская находка, но нам кажется небезынтересным и даже в известном смысле замечательным, что находка предполагаемой «святой реликвии» сумела привлечь к себе интерес широкого круга людей самых разных взглядов и культурной ориентации». («Дейли Экспресс», 26 июля 1907 г.)

Отзыв Марка Твена более колоритен; он отражает и энтузиазм по поводу виденного, и трезвую его оценку:

«Я очень рад, что дожил до этого момента, точнее — до этих полчаса. Эти полчаса стоят особняком во всем моем жизненном опыте. По мнению двух присутствующих персон, это был тот самый сосуд, который был взят ночью и тайно передан Никодиму почти девятнадцать веков тому назад, когда Творец Вселенной отдал Свою жизнь на Кресте ради спасения рода человеческого; та самая Чаша, которую несгибаемый сэр Галахад искал во время своих рыцарских странствий в дальних краях, в мире зла и подвигов во времена Артура, то есть четырнадцать веков тому назад; та самая чаша, в долгих и терпеливых поисках которой отдавали свои жизни знатнейшие рыцари последующих веков, уходя из жизни в полном разочаровании, — та самая, которую торговец зерном добыл не ценой крови и странствий и явно не ценой чистоты, превышающей средний уровень чистоплотности дилера — скупщика зерновых XX в., и для получения которой не потребовалось даже громкого имени — ни «сэр Галахад», ни «сэр Борс Ганский», ни «сэр Ланселот Озерный» — ничего, кроме «мистер Поул»[405].

Реликвия была возвращена в Западную Англию и хранилась в Клифтоне в особом помещении, называемом Часовня, которое отпирали по просьбе посетителей. Однако по причине отсутствия реальных доказательств происхождения реликвии интерес к ней постепенно угас, и Часовня была закрыта. Чаша хранилась в семействе Поула, а в наши дни является собственностью треста «Потировый источник». Она была показана членам Общества антиквариев во время их поездки в Уэльс в 1965 г., и по их общему мнению, чаша сохранилась слишком хорошо, чтобы быть подлинной древней реликвией.

У гластонберийской чаши, «открытой» Уэсли Тюдором Поулом, почти сразу же появилась соперница, также найденная в Уэльсе. Сообщение о ней сперва появилось в брошюре, опубликованной в Абериствите неким американским гостем по имени Этельвин Эмери, который держал в секрете место находки «реликвии» и имя ее владельца. Вскоре было установлено, что реликвия хранится в поместье Нантеос, принадлежащем Джорджу Поуэллу. Эмери подробно описывал, как чашу спасли семеро монахов, успевших бежать в самый последний момент, когда уже прибыли эмиссары Генриха VIII[406] с приказанием распустить монастырь. Они перебрались в аббатство Страта Флорида неподалеку от Абериствита, владельцы которого предоставили им приют, несмотря на то что аббатство перешло в частные руки. Когда скончался последний из монахов, чаша перешла во владение хозяев монастыря до тех пор, «пока Церковь не заявит о своих претензиях на реликвию». Впоследствии Страта Флорида посредством брачного контракта перешла к Пауэллам. Чаша не упоминается в документах вплоть до середины XIX в., и, по-видимому, в течение нескольких веков находилась в аббатстве. Она была впервые показана публике в 1878 г. как реликвия, обладающая чудесной целительной силой. Современный археологический анализ показал, что это — чаша-мейзер (кубок из дерева с серебряными украшениями), сделанный из древесины горного ильма в позднем Средневековье, предмет весьма ценный, но никоим образом не уникальный: в большинстве старинных монастырей сохранилось как минимум по нескольку таких реликвий.

Как же такая заурядная находка, как средневековый деревянный кубок, превратилась в новый Святой Грааль? Видимо, история спасения чаши из Гластонбери была придумана специально на основе описей антикварных вещей, изъятых при закрытии монастырей. Никаких исторических свидетельств подлинности этой истории нет; поэтому статус чаши необходимо было подкрепить. Тем не менее эти «придуманные» легенды оказались весьма стойкими и пережили резкую критику Джесси Уэстона вскоре после первой их публикации, а также враждебность сторонников подлинности гластонберийской чаши. Эти легенды принадлежат к новому жанру современного фольклора — «городским мифам». Свидетелей описанных в них событий — более чем достаточно, но их рассказы крайне расплывчаты. Такие истории отражают скорее настроения и взгляды общества, в котором они складываются, чем утраченные предания. И все же миф о Граале из Нантеоса живет и здравствует, как то показывают поиски в Интернете.

С Граалем связаны и два археологических открытия в Палестине, подлинность которых немногим выше чаши из Нантеоса. Обе носят название «антиохийская чаша»; первая из них была найдена в 1930-е гг. в пещере неподалеку от этого города и в 1935 г. демонстрировалась в Лондоне. Она представляет собой неповрежденную римскую чашу на ножке, хранившуюся в деревянном ларце позднего происхождения — замечательном образце своего рода. В публикации того времени она названа одной из «четырех Пасхальных чаш», а подпись под ее фотографией гласила, что чаша ассоциируется со Святым Граалем. Однако в заметке в «Таймс» со всей определенностью говорилось, что «Святой Грааль» будет выставлен в экспозиции «Палестина и библейские страны» в Лондоне. Это вызвало едкий отклик издателя «Antiquity» («Древность»), писавшего: «Мы были бы весьма рады узнать, каким образом репортер сумел выяснить, что «недавно найденная чаша» — это и есть Святой Грааль».

Вторая антиохийская чаша находится в Галерее музея Метрополитен в Нью-Йорке; она является частью антиохийского клада — собрания литургических предметов, найденного в 1910 г. в окрестностях Антиохии. Внешняя серебряная позолоченная оправа охватывает стеклянный сосуд, который считается Чашей Тайной Вечери, но имеет на это не больше оснований, чем чаша из Лондона. Вторая антиохийская чаша демонстрировалась и на Всемирной ярмарке в Чикаго в 1933 г., и ее тогдашние владельцы объявили ее Святым Граалем. Когда же чаша экспонировалась в 1937 г. на выставке в Гарварде, вокруг витрины с ней стояли вооруженные охранники, а посетителям не разрешалось приблизиться к реликвии ближе чем на метр. Музей Метрополитен приобрел чашу в 1950 г.; это действительно впечатляющая реликвия, но на вебсайтах самого музея осторожно сообщается, что, «согласно последним данным, чаша датируется временем не ранее VI в.». Идея о том, что Грааль непременно должен быть стеклянным потиром, восходит к лекции, прочитанной в Манчестере в 1927 г., на которой выступавший (Ренделл Харрис) заявил, что после изучения полудюжины экземпляров стеклянных чаш I в., найденных в окрестностях Палестины, он пришел к выводу, что «Святой Грааль был стеклянной чашей с греческой надписью на нем», причем надпись представляла собой слова, сказанные Иисусом Иуде в Евангелии от Матфея[407]. Вполне вероятно, что были и будут найдены и другие претенденты на роль Грааля.

В последние полвека артуровские легенды из архаико-антикварных курьезов и темы для дюжины поэтов и художников трансформировались в одну из самых актуальных областей масс-культуры нового типа. Артур способствовал развитию увлечения историческими тайнами и интереса к средневековой истории Британии. Попытки ученых отождествить Артура с каким-нибудь историческим персонажем, начало которым было положено еще в XIX в., превратились в широкий поток, свой вклад в который внесли сочинения маститых академиков и полных дилетантов, но, поскольку реальных материалов для исследования крайне мало, оставалось изобретать всевозможные гипотезы, которые порой трудно опровергнуть. Единственная проблема заключается в том, что в такой ситуации невозможно выйти за рамки чистого теоретизирования. Однако именно это вовсе не обескураживает публику, а скорее воодушевляет ее. В лучшем случае эта тема тесно связана с популярной археологией, которая всегда балансирует на грани находки решающих доказательств, которые позволят решить загадку раз и навсегда. Археология также связана с местной историей: находка места подвигов и погребения Артура — это не просто вопрос провинциальной гордости, но и средство привлечения туристов. Использование — чаще всего спекулятивно-ложное — истории в качестве рыночной рекламы целого круга товаров помимо туризма — это еще один способ удовлетворить ненасытный интерес публики к своему историческому прошлому.

Последние открытия в области поисков Грааля хорошо вписываются в этот контекст. В книге Грэхэма Филлипса «Поиски Грааля» приведена четкая локализация: предания о Граале возникли на границе между Англией и Уэльсом и основаны на призрачных, но любопытных связях между «Фуке Фитц Варин», романом о жизни приграничных лордов, «Перлесво» и Гластонберийским аббатством. Филлипс «нашел» ониксовую чашу, не поддающуюся датировке, которая может быть, а может и не быть Граалем и которая, по-видимому, некогда была установлена в 1850-е годы антикваром Томасом Райтом у подножья статуи орла св. Иоанна[408] в гроте Хоукстон-парка. Результат едва ли вознаградил автора за шумиху, окружавшую его книгу; возможно, Филиппсу повезло бы больше, если бы он понял, что среди публикаций Райта было первое издание текстов по колдовству и магии, которое имело отношение к картам Таро и прочим оккультным темам, рассмотренным им в ходе своих исследований[409].

Из этих пяти «открытий» истинного Грааля наиболее значительной представляется находка гластонберийской чаши, являющаяся частью создания образа Гластонбери как некоего центра древней духовной культуры. Развитие современных преданий, связанных с Гластонбери, не вполне ясно; название «Потировый источник», явно перекликающееся с Граалем, видимо, возникло в XVIII в., однако многие другие истории, которые теперь пытаются выдать за очень древние, по всей вероятности, являются результатом взрыва интереса к старине в начале XX в. Масштабы этого интереса наглядно показывает тот факт, что когда аббатство в 1907 г. было выставлено его тогдашними владельцами на продажу с аукциона, его едва не купила группа американских бизнесменов, намеревавшихся открыть в нем «школу рыцарства». Привлекало Гластонбери и оккультистов, таких, как писательница Дион Форчун (Виолетта Фирт). Она была одним из адептов первоначального ордена Золотой Зари, глубоко увлеченных теософией. Ее книга «Авалон[410] сердца» — типичный пример восторженного интереса, которым были окружены аббатство Гластонбери и его окрестности; в своей книге Фирт затрагивает не только темы его христианского прошлого, но и «древней веры бриттов, ее похищенных реликвий, ее легенд, приспособленных для нужд христианства… туманных и завуалированных». Идея о буквальном предшественнике Грааля, хранившемся в Гластонбери, время от времени напоминает о себе; пример тому — книга Флавии Андерсон «Древняя тайна» (1953), в которой Грааль предстает в виде некой кристаллической сферы-призмы, используемой для получения огня в культовом центре мистерий, совершавшихся в «британском Аиде», который представляет собой не что иное, как знаменитые пещеры Вуки Хоул.

Тайная традиция

Противоположной крайностью по отношению к поискам материального Грааля являются взгляды тех, кто видит в Граале тайную эмблему некой тайной традиции в русле Христианской церкви. Ядро «тайной» легенды о Граале — это, как мы уже видели, часть сюжета наиболее ранних романов о Граале. Однако здесь кроется важная богословская тайна — тайна мессы Католической церкви. По сути, эта тайна сводится к тому, что Церковь считала вероучительное обоснование мессы слишком тонким и трудным для восприятия простых людей. В то же время романы о Граале могут быть прочитаны как грандиозная, предпринятая в Средние века попытка противостоять господству Рима в истории распространения учения Церкви и выдвинуть другую авторитетную фигуру в качестве альтернативы апостолу Петру. Вопрос о том, насколько реальна эта попытка, остается открытым, но современные ученые доказали, что существование таких скрытых и еретических учений в связи с Граалем вполне реально.

Одна из гипотез рассматривает эти тенденции как возникшие внутри самой Церкви. Согласно ей, за внешними формами веры и почитания святынь, средоточием которых является евхаристия, существовал второй уровень посвящения и тайных знаний, в которых евхаристию представляет Грааль. Первый, внешний план представлен писаниями святых Петра и Павла, второй — писаниями св. Иоанна Богослова и Иосифа Аримафейского. В этой схеме Иосиф, предстающий в Евангелиях малозаметным персонажем второго плана, становится центральной фигурой скрытой традиции — традиции, которая просуществовала как минимум до конца XVII в. Иосиф, объявленный «тайным учеником» Иисуса Христа и хранителем Его тела, считается главой этой альтернативной традиции, сведения о которой преднамеренно отсутствуют в Евангелиях. В Евангелии от Иоанна говорится, что Иосиф скрывал свою приверженность учению Христа «из страха перед иудеями», однако это считается позднейшей вставкой, подчеркивающей особую важность этого: Иоанн как бы удостоверяет, что эта традиция, не имеющая письменных источников, действительно существовала. Грааль в этой традиции является замещением — причем более прямым, чем месса, — тела Христа. Проблема здесь заключается в том, что свидетельства о гипотетическом тайном культе восходят к двум источникам: самим романам о Граале, которые, как мы знаем, не являлись средствами распространения дискуссии о богословии (не говоря уже о тайной и потенциально весьма противоречивой доктрине), и выборочным фрагментам из множества трактатов по насущной теме пресуществления. На эту версию «тайной традиции», которая некогда была частью ортодоксальной веры, наложилась легендарная история об Иосифе Аримафейском.

Аналогичная схема для тайного учения о Граале использована и в «Парцифале» Вольфрама, где она дополнена целым рядом экзотических элементов. Мы имеем здесь «сложившееся учение», изложенное либо в книге (как это имеет место, например, у Робера де Борона), либо непосредственно учителем (таким, как Треврицент в «Парцифале»). По словам исследователя, «это учение касается Тайны, явленной на земле во всей полноте своего небесного могущества, доступ к которой можно получить только путем посвящения и под страхом смерти». Оно хранится в некоем сокровенном центре (замке Грааля) и имеет свою собственную особую литургию. Но присутствие этого учения можно объяснить только через посредство традиционных эзотерических учений, которые ориентируются на свои собственные критерии и потому не могут быть объектом нормальной научной критики. Однако было доказано, что изучение влияния исламской идеологии, выявленное у Вольфрама, указывает на источники его творения, которые восходят к иудейским эзотерическим преданиям. Чтобы обосновать эту аргументацию, нам придется признать реальность существования книги «Киота» в качестве источника поэмы Вольфрама. Кроме того, нам надо будет признать связь между Флегетанисом Киота, которого легендарный провансалец называет «fision», и орденом Рыцарей Храма (тамплиеров). Соломон в исламской традиции считается философом и знатоком космических наук, с которым, по-видимому, связан «fision» — Вольфрам высоко ценил этот термин, означающий одновременно и врача-терапевта, и философа — а тамплиеры именовались «воинами Соломонова Храма». Таким образом две традиции оказываются тесно связанными друг с другом. Однако доказать эти связи столь же легко, как и опровергнуть, и метод аргументации чаще всего сводится к раскрытию дополнительных элементов: так, Флегетанис оказывается не персонажем, а названием некой арабской книги, «Фелек Таит, что означает вторая сфера-, он ассоциируется с тельцом, символом евангелиста, и т. д. Любые противоречия в тексте Вольфрама сводятся к тому факту, что он охраняет «тайну передачи [этой истории], которую он возвещает вопреки ужасному непониманию простых людей». Это повлекло за собой неверные прочтения и ложные толкования: поединок между Фейрефизом и Парцифа-лем, по словам одного исследователя, — это символ «естественного единства христианства и ислама (а по умолчанию — и иудаизма)». А поскольку в Граале присутствуют и явные кельтские элементы, Грааль становится хранилищем (как духовным, так и вероучительным) первобытной языческой традиции.

Эта «первобытная традиция» уводит нас к времени оккультного возрождения 1890-х гг. и пресловутым теософам. Однако известный французский автор Рене Генон, относившийся к теософам с глубоким подозрением, рассмотрел эту мысль в связи с Граалем в своей книге «Le Roi du Monde» («Владыка мира», 1925). Генон утверждает, что фольклор может содержать искаженные и превратно интерпретированные фрагменты тем и книг, которые «далеки от обычных истоков и имеют сверхчеловеческое происхождение». Он рассматривает символы, общие для разных культур, как свидетельство существования единого корпуса дохристианских учений, основанных на ритуалах посвящения, которые по своему происхождению не являются ни кельтскими, ни восточными, ни языческими, а восходят к некой утраченной универсальной «первобытной традиции».

Эта традиция, в свою очередь, восходит к «универсальному откровению», полученному на заре существования рода человеческого и являющемуся тем ядром, из которого впоследствии развились все великие религии мира. Грааль, вырезанный из изумруда, который выпал из короны Люцифера, Адам хранил в Земном Раю. Но когда праотец был изгнан из Эдема, он не смог захватить Грааль с собой. Его потомку, Сету, удалось проникнуть в Земной Рай и забрать оттуда Грааль. Дальнейшая история реликвии оставалась неизвестной до тех пор, пока святыня не появилась в качестве Чаши на Тайной Вечере. Возможно, она хранилась у друидов[411], чем и объясняется обилие кельтских историй о ней. Хранившаяся в ней «кровь Христа» — это своего рода сома, магический напиток, который в индуистских и персидских мифах приносит бессмертие. Поиски Грааля в артуровских романах — метафора обретения и восстановления утраченной традиции. Сам Грааль хранится в особом месте, где он остается невидимым для всех, за исключением посвященных; у него есть особые стражи, главная роль которых — хранить и передавать архаическую традицию. Все это должно быть прочитано в символическом, а не буквальном плане; следы мифа, присутствующие у средневековых писателей, — отнюдь не доказательство того, что многие знают и понимают его и тем более посвящены в его ритуалы. Они были избраны для того, чтобы передавать другим истории и излагать намеки и фрагменты знания о Граале.

Точно так же мы не должны представлять себе формальную структуру этого в качестве совокупности общественных отношений и ритуалов; мир Грааля у Генона лежит в духовном, а не материально-физическом измерении. Генон постулирует, что «первобытная традиция» была устной и что даже в своих современных формах она весьма древняя.

Генон предлагает наиболее сложный вариант мифа как систему, получившую развитие в XX в. Если он косвенно и повлиял на других писателей, то это влияние весьма незначительно. Такие авторы, как Патрик Ривьер, отвергают этот вывод, утверждая, что «миф о Граале сам по себе является синтезом первобытных традиций», и предостерегают неискушенных против ложной трактовки трансцендентного образа[412]. Здесь необходимо упомянуть одного из сторонников этого направления: это Джулиус Эвола, чья книга «Тайна Грааля и гибеллинская традиция Империи» была опубликована в 1937 г. Эвола считает, что легенды о Граале имеют кельтское или, точнее, ирландско-арийское происхождение; он видит в них образ некоего сообщества героев, в котором элитарная группа достигает духовной трансцендентности и в то же время защищает материальный мир от угрожающих ему сил хаоса и тьмы. Он рассматривает христианскую версию мифа, которую считает распадом и искажением первоначальной идеи, но многие его взгляды обусловлены его интересом к буддизму. Он использует идеи Генона как своего рода универсалистский фон, но при этом развивает свою излюбленную тему о том, что не Церковь, а языческая империя является истинной наследницей духовной силы древности. В результате получается, что «владыка мира» — это не фигура духовного плана, а император средневековой Священной Римской империи, итальянские сторонники которого именовались гибеллинами. Эвола заглядывает вперед, предвидя возрождение этой империи в крайне правом ее варианте, хотя предпочитает не разделять идеи фашистов о создании новой империи. В эпилоге первого итальянского издания он приводит цитату из нашумевшей в свое время книги «Протоколы сионских мудрецов»[413](которую он перевел на итальянский). Независимо от того, подлинны ли эти протоколы или нет, они свидетельствуют, что такие идеи будоражили умы, хотя и в искаженной версии «всемирного иудейско-масонского заговора». Идеалы Грааля были преданы «интеллигенцией», которая направила свои усилия на создание намеренно искаженного образа реальности. По словам одного исследователя, «современная эпоха завершилась тем, что превратилась в свою противоположность… на другом уровне идея нордической традиции и арийской сверхрасы была воспринята некоторыми как зоологический материализм и политический миф»[414]. Император и герой Грааля, который восстанавливает империю, принадлежит не мертвому романтическому прошлому, а «той реальности, в которой мы сегодня живем». Эвола смешивает риторику, предрассудки, псевдонаучность и политические амбиции, создав странную версию настоящего и будущего, но в процессе работы он впервые сводит воедино интерес к эзотерике и теорию всемирного заговора, характерные для большинства произведений позднейшей литературы о Граале.

Тамплиеры и Грааль

Генон и Эвола провозглашали тамплиеров стражами и хранителями этой тайной традиции, и поэтому давайте обратимся к их попыткам реконструировать историческую, а не эзотерическую подоплеку Грааля тамплиеров или катаров и гипотетическую тайную традицию внутри христианства. Прежде всего связь тамплиеров с Граалем представляется крайне маловероятной. Тамплиеры, по сути дела, были военным орденом, духовность которых была обусловлена рыцарским статусом большинства их членов. Поэтому они были очень дисциплинированны, но не проявляли абсолютно никакого интереса к мистике или высоким уровням богословия. В средневековых источниках нет никакого упоминания о связях между тамплиерами и литературой о Граале. Наиболее раннее предположение на сей счет восходит к весьма неожиданному источнику — немецкому драматургу и критику Лессингу, писавшему в 1770-е гг. Лессинг, занимавший пост библиотекаря библиотеки саксонских герцогов в Вольфенбюттеле, наверняка был знаком с книгами о Граале[415], и именно у него Фридрих Шлегель заимствовал идею о возможной связи между Граалем и тамплиерами. В своей лекции в Вене, прочитанной в 1812 г., Шлегель заявил:

«Мы можем принять как данность… что в этих поэмах [имеются в виду романы в стихах о Граале. — Пер.] излагается не только идеал духовного рыцаря, сложившийся в сознании людей в ту самую эпоху, в которую возникали и процветали крупнейшие религиозные ордена, но и многие символические концепции и традиции, связанные с этими орденами, особенно — тамплиерами. Насколько мне известно, первым обратил внимание на это Лессинг, исследовавший этот вопрос…»

Лессинг пришел к изучению истории тамплиеров, пройдя через увлечение масонством и будучи весьма начитанным в этом вопросе. Он не только изучил целый ряд работ об ордене тамплиеров, изданных в Германии, но и знал, что тамплиеры воспринимались в XVIII в. масонами шотландского обряда как видные представители масонского прошлого. На связь между орденами крестоносцев и масонами впервые указал шотландский масон Эндрю Майкл Рамсей в своей речи, произнесенной 21 марта 1737 г. на собрании масонов в Париже, в которой он, в частности, заявил:

«Во времена Крестовых походов в Палестине многие принцы, лорды и горожане призывали и стремились к восстановлению главного Храма всех христиан в Святой земле и первым делом хотели принять участие в возрождении древних памятников архитектуры. Они использовали некоторые древние символы и символические слова, почерпнутые из источника религии, в качестве знака отличия, чтобы узнавать своих среди всевозможных язычников и сарацин…

Спустя некоторое время наш орден заключил тайный союз с рыцарями св. Иоанна Иерусалимского[416]. С тех пор наши ложи получили название лож св. Иоанна.

Таким образом, наш орден следует рассматривать не как возрождение вакханалий, пьяных оргий в честь Бахуса, а как орден, возникший в отдаленной древности и возрожденный в Святой земле нашими предками с целью сохранения знаний о наиболее сокровенных истинах среди всевозможных общественных удовольствий».

Это заявление есть в некоторой степени выражение других гипотез Рамсея: он был знаком с мифологией и рассматривал языческих богов как разные аспекты Единого Бога. Согласно этому взгляду, различные цивилизации имели некую общую тайную организацию, целью которой было сохранение «наиболее сокровенных истин». Этот текст был быстро адаптирован как часть официальной истории масонства и увидел свет в книге об ордене, опубликованной в 1742 г. во Франкфурте. С тех пор он часто перепечатывался в разных масонских книгах вплоть до конца XVIII в.

Главная тонкость здесь заключается в том, что Рамсей вообще не упоминает о тамплиерах, а связывает масонов с рыцарями-госпитальерами ордена св. Иоанна. Как это можно увязать с тамплиерами — не вполне ясно, но надо иметь в виду, что речь идет о Германии, где в 1760-е гг. существовало три версии о связях масонства с тамплиерами. Лессинг, несомненно, был знаком как минимум с одной из версий этого мифа и, кроме того, интересовался историей тамплиеров per se[417]. Он сделал тамплиера центральным персонажем своей пьесы «Натан мудрый», но при этом в ней нет никаких масонских коннотаций. Кроме того, он написал также своеобразное произведение «Эрнст и Фальк» — пять диалогов между масоном и юристом, который проявляет интерес к масонским орденам и собирается вступить в один из них. В этих диалогах Лессинг излагает популярные представления о масонах и, в частности, о масонстве шотландского обряда: среди членов этого братства «один хочет получать золото, другой — вызывать духов, третий — возродить орден тамплиеров». Однако, хотя комментарий Шлегеля представляется интересным, мне не удалось найти у Лессинга никакого обсуждения романов о Граале в связи с тамплиерами. Здесь, это нередко случается, мы имеем дело с загадкой. По-видимому, мы так и не сможем узнать, как Грааль впервые появился в контексте тайных знаний — тех самых тайных знаний, обладание которыми приписывается масонам. Однако их тайные знания сводятся скорее к условным словам и обрядам, нежели к какой-то реальной традиции, уходящей корнями в прошлое.

Впрочем, на прямую связь между тамплиерами и Граалем как материальным объектом вскоре после нашумевшей лекции Шлегеля указал австрийский специалист по ориенталистике Йозеф фон Хаммер-Пургшталль, опубликовавший огромный фолиант, изданный в 1818 г. в Вене как один из томов серии, посвященной восточным эзотерическим источникам. Хаммер-Пургшталль имел неглубокие, на уровне слухов и легенд, познания о масонах и, подобно многим людям консервативных взглядов, полагал, что масоны стоят в центре заговоров против Австро-Венгрии и других стран римско-католического вероисповедания. Он подозревал их в распространении «учения тамплиеров», якобы бывшего частью этого заговора. А поскольку тамплиеры были преданы анафеме за использование еретических практик, а их орден был распущен еще в 1307 г., подобные заговоры рассматривались как составная часть подрывной работы против католической церкви. Хаммер-Пургшталль вполне логично пришел к утверждению, что тамплиеры были осуждены справедливо; его мнение опиралось на найденные резные изображения, якобы доказывавшие, что у тамплиеров существовал культ Бафомета[418]. Пресловутое поклонение этому идолу было одним из главных обвинений, выдвинутых против тамплиеров на суде в 1307 г. Он считал, что этот культ был одной из версий учения офитов[419] — варианта гностицизма, в котором змей, соблазнивший Еву вкусить плод Древа познания, как о том повествует книга Бытия, почитался как учитель. Это была ересь, осужденная еще отцами Ранней Церкви. Хаммер-Пургшталль обнаружил двадцать четыре экземпляра головы Бафомета, а также вазы — типа двуручных греческих кратеров, — ассоциировавшиеся с этими. Описывая кратеры, он неожиданно, поскольку ничто в его предшествующей аргументации не указывало на это, заявил:

«После всего сказанного не может быть никаких сомнений в том, что это — знаменитейшая чаша Средних веков, известная под названием Святой Грааль, что означает символ тамплиеровской версии гностической мудрости».

Далее он ссылается на «Младшего Титуреля», приводя краткое описание храма в «Монсальваце», где хранился Грааль, и упоминая тот факт, что его охраняли Templeisen — название, которое он переводит как тамплиеры. Кроме того, он утверждает, что если Грааль — это символ гностической мудрости, то рыцари Круглого Стола суть двенадцать тамплиеров, которые, по его словам, стояли во главе ордена, хотя число рыцарей Круглого Стола никогда не определялось как двенадцать. Эти рыцари выполняли роль стражей Грааля. Далее Хаммер-Пургшталль упоминает другое воплощение «Грааля» — статую так называемого Бафомета, высказывая предположение, что ORAL — это акроним латинского гностического «Gnosis Regit Animas Liberas»[420] или «Gnosis Retribuit Animi Laborem…[421]. Вся эта чепуха дополняется псевдонаучной образованностью, ибо Хаммер-Пургшталль был весьма сведущ в этой области. Но здесь он оказался в неизведанных водах и кончил тем, что придумал свои собственные карты и лоции. Вывод его работы гласит: в Средние века языческая религия уживалась с католицизмом и даже в начале XIX в. под маской масонства оставалась угрозой для Церкви. Это была та самая информация, которую хотели услышать тогдашние политические лидеры. Кстати, Хаммер-Пургшталль служил дипломатом при Меттернихе, министре иностранных дел Австро-Венгрии, но за всем этим скрывалась романтическая страсть к примитивизму — первобытным мифам, которые существовали задолго до христианства.

Сценарий, предложенный Хаммер-Пургшталлем, оказался неопровержимо-убедительным для многих энтузиастов Грааля. Критически важным звеном стало использование Вольфрамом слова Templeisen в отношении стражей Грааля, под которым он наверняка имел в виду просто «храмовников», то есть храмовую стражу, а не орден рыцарей Храма (тамплиеров). Но это — всего лишь частное мнение, а не реальное доказательство, что открывает широкое поле для всевозможных домыслов. Сан Марте (Альвиш Шульц), который в 1842 г. перевел «Парцифаля», повторил некоторые из идей Хаммер-Пургшталля в своем исследовании артуровских легенд, опубликованном в 1841 г., указывая на параллель между головой на блюде в «Передуре» (которую он отождествлял с Граалем) и культом Бафомета у тамплиеров. Он утверждал, что тамплиеры верили в способность Бафомета заставлять цвести деревья и леса, что перекликается с растительными мифами, упоминаемыми в «Золотой ветви», и их параллелями с темой Опустошенной земли в романах о Граале. Джесси Уэстон также не устояла против соблазна порассуждать о Граале. Утверждая, что Грааль был связан с обрядами загадочной гностической секты III в., так называемых нассеев, она заявила, что тамплиеры поддерживали контакт с их преемниками, еще существовавшими в XII в., и что Грааль и его секреты носили столь опасный и еретический характер, что тамплиеров пришлось запретить и уничтожить. В поддержку этого она приводит тот факт, что создание романов о Граале прекратилось примерно в то же время, когда орден был запрещен и распущен.

Гипотеза исторического заговора и Грааль

Миф о Граале и тамплиерах не принимался всерьез вплоть до двух последних десятилетий XX в. Он лежит в основе наиболее претенциозного из всех псевдоисследований Грааля — книги «Святая Кровь и Святой Грааль», которая представляет собой классический пример гипотезы исторического заговора. Для «заговорщиков» история — это не трескучая болтовня, как называли ее люди типа Генри Форда, а в своем ортодоксальном варианте суть грандиозный обман, реализуемый теми, кто в состоянии скрывать истину. Исторические свидетельства, по их мнению, — вещь ненадежная и подверженная различным интерпретациям, и если даже обстоятельства убийства президента Кеннеди вызывают самые серьезные сомнения, легко понять, почему факты, изложенные в альтернативной версии, выглядят столь убедительными. Для того чтобы опровергнуть по всем пунктам «Святую Кровь и Святой Грааль», необходима книга, по объему как минимум не уступающая ей, а между тем это текст, основанный на измышлениях и инсинуациях, а не серьезных научных дебатах. Ключевым звеном в этой истории являются некий анонимный информатор и тот факт, что человек, названный им, много лет назад действительно познакомился в Париже с другим персонажем той же истории. Естественно, что вся аргументация здесь сводится к искусно подобранной серии предположений в сочетании с выгодной для авторов трактовкой скользких фактов. Тема книги выглядит весьма интересной. Она начинается с загадки: каким образом заурядному приходскому священнику в Кевенне неслыханно повезло стать обладателем несметных богатств, что позволило ему украсить свою церковь в Ренн-ле-Шато загадочными надписями и фресками? По сути, составляющие этой истории типичны для охоты за сокровищами, в которой «сокровища» вместо несметных финансовых ценностей представляют собой некую тайну, способную потрясти мир. Средоточием исследований оказались массы документов, хранящихся в Национальной библиотеке в Париже и представляющих собой брошюрки о той маленькой деревушке, в которой находится интересующая автора церковь. Брошюрки эти, если не считать самих описаний, представляют собой совершенно безобидные фантазии, которые время от времени (как это хорошо известно всякому издателю, имеющему отношение к публикации исторических материалов) предлагаются им восторженными дилетантами, убежденными, что они неожиданно обрели ключ к вопросам «жизни, Вселенной и всего-всего остального». Это жанр, который, не будь он таким скучным, с лихвой вознаградил бы исследователя как одно из явлений массовой культуры XX в. Хороший фольклорист сумел бы классифицировать его подобно тому, как классифицируются и изучаются «городские мифы». Обычный их источник — переработанная, что, впрочем, отнюдь не обязательно, версия наиболее экстремистских сочинений масонов XVIII в. или их приверженцев. Затем эти писания подкрепляются разного рода шифрами и измышлениями, о которых мы уже говорили, и обычное резюме выглядит примерно таю «За счет отступлений и подстрочных примечаний фрагменты информации увеличиваются в объеме и дополняют друг друга». Это авторская характеристика принципа описания материала, объективно отражающая их методы работы.

Но какое отношение все это имеет к Граалю? Авторы описывают «появление Грааля в наших исследованиях» и стремятся узнать, есть ли в разрозненных фактах нечто общее, связующее их. Далее следует целая серия заявлений, основанных на выдумках авторов XVIII и XIX вв. о Граале: в трех предложениях мы узнаем, что владельцами Грааля были катары, что его хранителями были тамплиеры и что голова, которой они поклонялись, — это и был Грааль. С другой стороны, они стремились прочесть символические сцены в таких романах, как «Перлесво», как темные намеки на преступления, в которых обвиняли тамплиеров[422].

Это объясняет быстрый рост интереса к историям о Граале, и нам сообщают, что «современные ученые приходят к выводу, что романы о Граале относятся к эпохе Меро-вингов», что может вызвать удивление у читателей этой книги. В этот момент авторы делают отступление о «необходимости синтеза», представляющее собой завуалированные нападки на «экспертов» и специализированную природу современных научных исследований:

«Необходим междисциплинарный подход к выбранному материалу — мобильный и гибкий подход, позволяющий свободно переходить от одной дисциплины к другой, переносясь из одной эпохи в другую. Необходимо научиться устанавливать связи между данными и персоналиями, событиями и явлениями, далеко отстоящими друг от друга. Надо научиться переноситься, если это диктуется необходимостью, из III в. в XII и из VII в XVIII в.».

Кроме того, «недостаточно ограничиваться одними лишь фактами». Исследование — это своего рода карт-бланш на установление воображаемой сети ранее «неизвестных» связей, и авторы именно этим и занимаются, создавая то, что они называют «наша гипотеза». Возникшая в XV в. ошибочная этимология Грааля как «Sang real» и секуляризация Грааля, предложенная Джоном Хардингом, провозглашаются как окончательные: ошибочное прочтение или прихоть английского автора, не слишком хорошо владеющего французским языком, становятся пресловутым «ключом к тайне». Если Святой Грааль — это не «sang real», то есть «королевская кровь», то вся построенная на этом аргументация рассыпается в прах, и мнимо великолепная ссылка на генеалогическую линию меровингских королей, якобы являющихся потомками Иисуса, Который — опять-таки якобы — не был распят, не имеет никакого отношения ни к Граалю, ни к чему-либо вообще в реальном мире. Здесь опять истинная функция Грааля служит путеводной звездой для всевозможным вымыслов, объявляемых историческими фактами, но на самом деле являющихся плодами фантазии.

В афере с Ренн-ле-Шато есть и другая составляющая. Основным источником для упомянутой книги послужил телевизионный документальный фильм. Привлекательность телевидения — это антитеза публичной арены, на которой может быть подвергнуто изучению все что угодно. При этом естественно и неизбежно, что сценарий получасовой телепрограммы распадается на 3000 слов диалогов, занимающих примерно семь страниц этой книги, причем аргументы сводятся к жестким формулировкам, и проблему того, как одна группа фактов соотносится с другой, необходимо игнорировать или изложить ее в одном-двух предложениях. Стиль подобных документов подразумевает, что главную роль здесь играет доверие к опыту и эрудиции автора гипотезы. Для детальных доказательств просто нет места. В результате «Святая Кровь и Святой Грааль» — это книга, написанная в стиле телевизионной программы. Но вместо того, чтобы основываться на реальных исследованиях, книга производит обратное впечатление: кажется, что сначала был написан сценарий, в котором были намечены и основные направления, и выводы, а доказательства и связи между ними были механически добавлены позже. Итак, человечество описало полный круг: мы начинали с процесса трансформации устной культуры в письменную, а теперь видим, что письменная культура сменяется устной совсем иного уровня.

Методология книги «Святая Кровь и Святой Грааль» приобрела широкую популярность. Два других автора проанализировали имеющиеся свидетельства и выдвинули другую дикую гипотезу, сводящуюся к тому, что «главным сокровищем является странный артефакт, непонятный источник энергии, либо созданный благодаря древней, давно забытой технологии, либо доставленный на Землю инопланетным кораблем…» и что необъяснимые возможности позволяли его обладателям аккумулировать громадные сокровища. Слава богу, авторам хватило ума признать, что «никаких доказательств этой гипотезы, разумеется, нет»; на самом деле перед нами — новый жанр, фикшн, то есть научная фантастика. Другой убедительный пример этого — работа Эндрю Синклера, посвященная выявлению связей между предполагаемой шотландской традицией тамплиеров и Граалем, — работа, в которой видное место занимают члены его собственного рода: Сен-Клеры. Путь поисков ведет от часовни Росслин, которой некогда владели Синклеры и которая, как принято считать, полна всевозможных тайных тамплиеровских и масонских символов, к гипотетическому отчету венецианцев об их плавании в Америку в 1400 г. и завершается в библиотеке масонской ложи в Киркуэлле, «тайные свитки» которой якобы являются ключом ко всем тайнам. Что касается Грааля, то он предположительно спрятан в тайной нише в часовне Росслин.

Этот жанр, пожалуй, можно охарактеризовать как «выборочная история». В ней тщательно отбираются исторические факты, говорящие в пользу гипотезы, а свидетельства, противоречащие ей, попросту игнорируются. Иной раз результаты на поверхностный взгляд выглядят убедительными и основательно документированными, ибо включают в себя подлинные исторические свидетельства. Хороший пример таких работ — попытка Ноэля Каррер-Бриггса связать между собой Туринскую плащаницу, Святой Грааль и тамплиеров, предпринятая в его книге «Плащаница и Грааль». В ней Грааль предстает этаким ларцом, в котором хранилась Туринская плащаница, запечатлевшая Лик Христа и пропитанная Его кровью и путами. Предание, которое тесно увязывает Грааль с идеей искупительной крови Христа, отвергается, поскольку сама мысль о возможности собрать кровь в качестве реликвии представляется возмутительной. Возможно, это справедливо для современного человека, но отнюдь не для жаждущих чудес средневековых верующих, горевших желанием установить непосредственный, материальный контакт со Спасителем.

Катары и Грааль

Другой сценарий охоты за сокровищами приводит нас к катарам. На поверхностный взгляд маловероятно, чтобы катары могли иметь такие же связи с Граалем, как тамплиеры. Дело в том, что Грааль отражает те самые аспекты Грааля, которые они отвергали: христоцентричность церковных обрядов и ритуалов. Для катаров Христос был не главным персонажем культового почитания, а всего лишь вестником, провозгласившим Новый Завет — Завет Любви. Распятие и Воскресение в их верования не вписывались. Поэтому и Грааль, связанный с этими основными постулатами, не имел для них никакой ценности. При анализе средневековых романов мы уже убедились, что такая связь маловероятна. Однако, как мы помним, мысль о том, что артуровская литература могла возникнуть на юге Франции, впервые высказал в начале XIX в. Клод Форьель. Он настаивал, что замок Мунсальвеш находился в Пиренеях, подчеркивая, что в романах он никогда не фигурирует под своим настоящим названием. Другой вариант этой идеи изложил в 1858 г. Э. Аруз в своей книге «Тайны рыцарства и платонической любви в Средние века». Он стремился показать, что рыцарская литература Средних веков, проникнутая культом куртуазной любви, была порождением альбигойцев (катаров) и служила одним из средств распространения их учения в изящно завуалированной форме. Куртуазная любовь внешне представлялась платонической любовью, но на самом деле она, по мнению автора, была выражением стремления альбигойцев следовать любви, а не формальностям религиозных обрядов. Именно для хранения и распространения этих идей было создано братство, которое Аруз называет «Lа Massenie du Saint-Graal» — тайное общество, члены которого ставили перед собой цель «хранить сосуд истины со светящимися буквами на нем, в котором была собрана Драгоценная Кровь Спасителя; другими словами — вернуть Христианскую церковь к чистоте апостольских времен, к правдивому восприятию Евангельского учения». В число рыцарей Круглого Стола входили только совершенные рыцари (аналог perfecti у альбигойцев). В круг избранных рыцарь допускался только после целого ряда испытаний: «некоторое представление о ритуале приема рыцарей, включавшем в себя меры предосторожности, мы можем получить благодаря практике современного масонства, являющегося развитием и продолжением massenie». Их оруженосцы были спутниками (socii), которые, согласно Арузу, сопровождали альбигойских perfecti (совершенных). Главным объектом поклонения была дама-церковь, все равно — приходская или епархиальная, ревнивым супругом которой (излюбленная тема поэзии трубадуров) представал официальный церковный клир, авторитет которого альбигойцы отвергали. По словам исследователя, «рыцарство, выдуманное и порожденное альбигойским протестантизмом, — это всего лишь символ».

Спустя полвека книга Аруза послужила источником вдохновения для куда более авторитетного труда. Это был труд нашего доброго знакомого — Сара Мерадока, Жозефина Пеладана, книга которого на эту тему вышла в свет в 1906 г. Старший брат Пеладана, по слухам, был лично знаком с Арузом в кругах розенкрейцеров. Книга озаглавлена «Тайна трубадуров: от «Персеваля» до «Дон Кихота» и представляет собой обширное исследование средневековой рыцарской литературы. Декларируемая в названии «тайна» оказалась не чем иным, как преемственной связью между средневековой литературой и эпохой Рабле и Сервантеса:

«Прежде чем заняться поисками пророчеств dive boutelle [у Рабле], наш наивный предок искал Святой Грааль. Потерпев неудачу, он был прозван Дон Кихотом: это и есть тайна трубадуров».

Далее автор проводит параллель между историческими тамплиерами и «орденом Грааля», которого на самом деле в средневековой литературе не существовало, а также между замками Монсальват и Монсегюр, утверждая, что «альбигойская душа, несмотря на неопределенность этого термина, — это душа Парсифаля, средневековое проявление эзотерики, из которого возникло и развилось Возрождение».

Автор, с некоторой натяжкой, связывает верования катаров с романами артуровского цикла, заявляя, что

«за Круглым Столом… и у подножья стола, на коем стоял Грааль, реликвия, переданная ангелами самым чистым из людей, вы без особого труда можете найти верование, которое еще задолго до Реформации угрожало католическому единству и которое имело важное значение для литературного и художественного творчества на Западе… в эпоху между 1000 г. и серединой XVI века».

Эта книга привлекла внимание молодого немецкого ученого Отто Рана, который собирался написать тезисную работу о связях между мистицизмом и поэзией XII в. и их влиянии на средневековый немецкий менталитет. В рамках этого проекта он предпринял исследование, посвященное катарам, и когда ему представилась возможность побывать в Пиренеях и посетить легендарный Монсегюр — его вдохновляла книга Мориса Магра «Маги и иллюминаты», — он связал индуистскую философию с катарами, которых он называл «буддистами Запада». По пути в Прованс Ран немало поработал в Национальной библиотеке в Париже, где и нашел книгу Пеладана. На юге Франции он встретил местного историка Антонина Гадаля, которого увлекали те же идеи и который подарил Рану свою книгу «По следам Святого Грааля», в которой говорилось, что последнее прибежище Грааля находится в Уссате. По-видимому, именно Морис Магр первым отождествил легендарное сокровище катаров со Святым Граалем. Это сокровище, по свидетельству катарского гарнизона того времени, было унесено из Монсепора, последнего оплота катаров против католических войск, перед самым падением твердыни в 1244 г.

Ран с энтузиазмом взялся за работу, и вскоре появилась его книга «Крестовый поход против Грааля» (1933) — труд, в котором тема катаров и Грааля была предложена вниманию публики. Его аргументация сводится к отождествлению «Киота», предполагаемого источника «Парцифаля» Вольфрама, с Гийо Прованским, и автор, опираясь на редкие описания местностей у Вольфрама, пытается найти их аналоги на родине катаров. Так, например, отождествление Мунсальвеша с Монсегюром базируется на одном стихе из «Парцифаля», который гласит: «Никогда еще крепость не была столь удобной для обороны, как Мунсальвеш», что предположительно означает «безопасная гора» и, как считается, служит переводом названия Монсегюр. Фраза Вольфрама — это просто средство воспеть неприступность Мунсальвеша, и объяснение этимологии названия Монсегюр в связи с ним представляется крайне сомнительным. Столь же сомнительной выглядит и этимология, превращающая имя Парцифаль в Тренкавель, прозвище одного из лидеров катаров, что создает прецедент для отождествления главных персонажей поэмы с предводителями катаров. Другим подтверждением того, что Монсегюр — это замок Грааля, служит мысль, возникшая еще в конце Средних веков и утверждающая, что Грааль — это Венусберг (Венерина гора), обиталище языческой богини любви. Таким образом, Монсегюр становится языческим капищем. Чем же на самом деле является Грааль, остается непонятным: он отождествляется с сокровищем катаров, упоминаемым в документах инквизиции в Каркасоне. В них сказано, что четырем катарам удалось спастись во время осады и бежать, захватив с собой «сокровище еретиков». Какая участь постигла «сокровище», неясно, и Ран благоразумно уклоняется от всякой конкретики, заявив, что четыре катара спасли «свою жажду рая, как называет это Вольфрам, символизируемую сверкающим камнем — Граалем!». Понятно, что в его книге нет никаких намеков, позволяющих думать, что он представлял себе Грааль материальным объектом, спрятанным в пещере, в которой последние катары встретили свою смерть: это — пещера в Сабартесе, и историю о катарах и Граале рассказали ему местные энтузиасты-краеведы.

Следующая книга Рана, «Придворные Люцифера» (1937), стала своего рода отчетом о поездке на земли катаров и далее, по всей Западной Европе, в поисках следов катаров и их философского учения, а также трубадуров, которые, по его мнению, как и по мнению Пеладана, были тесно связаны с катарами. В ходе своих странствий он выдвинул гипотезу, слишком хорошо знакомую благодаря нацистской пропаганде того периода. По его утверждению, катары были арийцами, поклонявшимися утренней звезде — Деннице, или Люциферу. Христианство же — это изобретение евреев, которые стремились заставить верующих поклоняться человеку — еврею по имени Иисус из Назарета. Грааль же был символом Люцифера и потому считался у катаров величайшим сокровищем. Церковь придумала легенду, согласно которой Грааль был Чашей Тайной Вечери, специально ради того, чтобы опорочить священную реликвию катаров, которая, как отлично знали церковники, и была истинным Граалем. Поскольку Ран был ревностным нацистом, начали распространяться слухи о том, будто нацисты организовали и финансировали поиски Грааля катаров. Предполагалось, что Ран ведет двойную игру и действует по приказу высших лидеров рейха. Ходили слухи, будто он послал ящик со своими «находками», сделанными в Монсегюре, самому Генриху Гиммлеру[423]; в числе этих «находок» был и артефакт, который Ран считал истинным Граалем.

Согласно другим источникам, члены крайне правой французской группировки проводили на землях катаров специальные раскопки в поисках «рунических табличек, которые, по слухам, лежали в основе текстов Вольфрама». Альфред Розенберг, книга которого «Миф о двадцатом веке» представляет собой один из основных документов нацистской доктрины, считался одним из основоположников языческой нацистской псевдорелигии. По слухам, именно для него была изготовлена золотая чаша, соответствующая описаниям Грааля. По некоторым данным, Розенберг был основателем нацистского языческого ордена, членом которого был и Гиммлер, причем любимым вечерним чтением последнего, по слухам, был «Парцифаль» Вольфрама. Когда местные жители собрались в Монсегюре, чтобы отметить 700-ю годовщину падения крепости, немецкий самолет, пролетев над руинами Монсегюра, выписал в небе кельтский крест[424]. Но никто из присутствующих, насколько нам известно, не оставил об этом никаких свидетельств; еще менее вероятным представляется утверждение, будто на борту самолета находился сам Розенберг. Поскольку Розенберг в своей книге «Миф о двадцатом веке» посвятил учению катаров четыре или пять строк, эта история мало чем отличается от описания паломничества на земли Грааля в 1944 г. Но все подобные истории — всего лишь домыслы, не имеющие под собой никаких твердых оснований[425]. Они принадлежат к якобы проводившимся нацистами поискам Грааля, показанным в фильме Стивена Спилберга «Индиана Джонс и последний Крестовый поход» (1989), и послужили основой для целого ряда новелл, включая «Монсальват» Пьера Бенуа (1957), пользовавшийся в свое время широким успехом, и «Катаровские новеллы Монсальвате» Марка Ожье (1969), опубликованные под псевдонимом Сен-Лу, в которых нашли отражение многие правоконсервативные мифы. Главная проблема здесь состоит в том, что в реальную историю вплетаются вымыслы, и многие вполне серьезные исторические книги и телепрограммы основаны на этой гремучей смеси, в которой, как это часто случается с темой Грааля, фантазии играют куда более важную роль, чем реальность.

Одно из подобных измышлений заслуживает краткого разбора. В нем всерьез утверждается, будто нацисты стремились отыскать Грааль для того, чтобы овладеть его грозной силой. По словам автора, этими поисками занималась тайная организация «Аненэрбе» (нем. «Наследие предков». — Пер.), известная по материалам Нюрнбергского процесса и, как было установлено, проводившая жестокие научные эксперименты над людьми, обусловленные расистскими взглядами. «Аненэрбе» действительно занималась исследованиями в области археологии и доисторического прошлого, но — с целью доказать, что арийская раса была предшественницей всех цивилизаций. Раскопки под эгидой «Аненэрбе» проводились на солидной научной основе, но интерпретация найденного материла фальсифицировалась в пропагандистских целях. Это не было охотой за сокровищами; напротив, одной из позитивных акций этой организации была охрана памятников доисторического прошлого на территории Германии от разрушения их в военных целях. Лидеры «Аненэрбе» проявляли куда больший интерес к возрождению пережитков гипотетической древнегерманской религии, чем к поискам Грааля, как о том свидетельствуют исследования сохранившихся документов.

Чтобы рассмотреть связь между образом Грааля и идеями нацистов, нам придется обратиться к анализу того культурно-исторического фона, на котором возник национал-социализм, — к трудам популярных философов и литераторов первых двух десятилетий XX в. В них мы находим множество упоминаний о Граале. Идеалистический национализм в Германии во многом восходит к образам Вагнера, провозглашая образование новой элиты. Не массы, а именно элита проявляла заботу о «Святом Граале, дивной драгоценности… далекой от будничных сплетен». Эти избранные призваны духом на поиски «безоблачной горы, на коей высится храм, где Божественный камень сверкает». Тот же самый ажиотаж чувствовался и в Австрии, где провинциальными католическими писателями был основан «Гральсбунд» («Союз Грааля») с целью противостояния утонченному эстетизму Вены. Среди писателей, некогда бывших поклонниками Вагнера и сплотившихся под знаменем Грааля, идея об особой германской религии была тесно увязана с идеалами Парсифаля и Грааля, например, в ордене «Темплейзен», основанном в годы Первой мировой войны бывшим монахом по имени Йорг-Ланц фон Либенфельз. Известно, что Гитлер прочел его книгу «Остара», и вполне возможно, что именно к этому источнику восходят упоминания о Граале в речах Гитлера. Так, Герман Раушнинг в 1940 г. записал, что Гитлер заговорил о «братстве тамплиеров, собравшемся вокруг Грааля, полного чистой крови».

Местный Грааль

Нормандия, по утверждению ряда местных авторов, также может считаться родиной Грааля. Однако аргументы об этом проистекают скорее от местного патриотизма, нежели подтверждаются реальными свидетельствами, и в значительной мере обусловлены этимологией и анализом первоначальных форм и значений топонимов. К сожалению, строгие правила, определяющие получение доказательств в научной работе, здесь практически полностью игнорировались ради общего сходства, и норманнский Грааль более выделяется энтузиазмом своих сторонников, которых возглавляет Рене Бансар, нежели солидной доказательной базой. Выразительный пример в этом смысле — книга Филиппа Лавеню «Z’esoterisme du Graal» («Эзотеризм Грааля», 1989), в которой дан обзор всех оккультных дисциплин: астрологии, карт Таро, положения созвездий (в данном случае — изучения позиции осей зодиакальных созвездий) с целью объявить гору Мон Сен-Мишель средоточием ареала возникновения романов о Граале и доказать, что в основе структуры артуровского романа лежит астрология. Это — весьма оригинальная книга, отражающая богатое воображение автора, но оригинальность и богатое воображение необязательно ведут к истине. Заявлять, будто Таро — это нечто большее, чем колода игральных карт, означает брать на себя слишком много. А влияние зодиакальных линий — это нечто новое даже для оккультной астрологии.

Здесь мы — разумеется, в духовном, а не в географическом плане — недалеки от мира фанатиков летающих тарелок и пришельцев из космоса. Несмотря на эффектное название книги Джона Мичелла «Видение летающей тарелки: возвращение Святого Грааля» (1967), автор затрагивает тему Грааля лишь в одном абзаце в самом конце, где отождествляет «центральный объект британской мифологии, котел или Грааль» с летающей тарелкой (НЛО) и продолжает:

«Он [Грааль] принадлежит к иному миру и иногда сам заменяет целое неземное государство: воодушевляет людей иномирной мудростью и открывает им величайшие тайны, возвышая их до статуса богов; он исцеляет раны, дарует бессмертие, дает всякому все, чего тот более всего хочет… Грааль был священным сосудом, некогда известным на Земле, но затем был перенесен в иной мир, из которого он может появляться на короткое время и представать перед очами людей до того дня, когда он вновь возвратится на Землю. Это был летательный аппарат, на котором людям доставлялось все необходимое, — летающий золотой диск».

Ниже приведено еще несколько примеров безумства, охватившего некоторых «искателей» Грааля.

Энтузиасты Грааля из Нью Эйдж

Упоминание о Таро невольно заставляет вспомнить усилия энтузиастов Грааля из движения Нью Эйдж, для которых была создана особая «артуровская» колода Таро. Так Грааль неожиданно оказался в фокусе разного рода практик и верований, возникших в русле Нью Эйдж, для адептов которых священно свое собственное «Я». Поиски аутентичного «я», то есть истинной природы себя самого, осуществляются путем привлечения широкого спектра духовных традиций. Теоретический синкретизм теософии и связанных с ней ложных культов уступил место попыткам свести воедино и, если возможно, объединить реальные мистические и духовные практики, заимствованные из многих религий и верований. Грааль в этом контексте воспринимается в основном как символ исканий внутренней, сокровенной истины, лишенной подчеркнуто христианских обертонов. Поэтому, принимая во внимание склонность приверженцев Нью Эйдж к возврату к первобытному состоянию под предлогом, что это якобы сделает нас ближе к миру природы и, следовательно, принесет нам гармонию с окружающей средой, неудивительно, что гипотетический кельтский Грааль фигурирует по большей части в их писаниях.

Один из самых горячих приверженцев поисков духовного Грааля — Джон Мэтьюз, книги которого посвящены исключительно этой теме. Некоторые его работы представляют собой более или менее ортодоксальное описание эволюции легенд о Граале с несколько своеобразной авторской точки зрения. Другие эссе также касаются рассмотренных нами тем, в частности, связей между розенкрейцерами и Граалем. Проблема здесь заключается в том, что часто весьма подробный анализ его постулатов никак не связан со средневековыми романами. Так, в новелле «Грааль и роза» Мэтьюз описывает храм Грааля вполне традиционно: это замок на вершине горы, окруженной непроходимыми лесами или глубокими озерами и рвами, пройти через которые можно только по жуткому узкому мосту. Более того, замок, где находится храм Грааля, может развернуться, чтобы воспрепятствовать проникновению непрошеных гостей. Как показывают тексты, процитированные в первой части нашей книги, ни одна из версий не является полностью достоверной; в частности, только что упомянутый поворачивающийся замок относится к совсем другому ответвлению романов. Это образ храма Грааля, каким его хочет видеть Мэтьюз, некое «глухое, удаленное место, где незримая строка указывает, что здесь присутствует Божество…»; многое из того, что хочет поведать Мэтьюз — это не что иное, как обработка материала в соответствии с его целями, которые носят не просто исследовательский или поучительный характер. Он рассматривает Грааль как путь достижения духовного самоисцеления и более высокого уровня духовного самосознания. Две его книги содержат целый ряд упражнений для расширения сознания. В книге «Элементы традиции Грааля» каждая глава завершается упражнениями, связанными с только что изложенным фрагментом (естественно, в пересказе) истории о Граале. Это — ряд предлагаемых медитаций на темы колоритных образов, заимствованных из романов, символических систем и астрономии, что, по мнению автора, должно помочь личностному «я» стать ключевой силой в космическом миропорядке. В качестве примера приведем абзац, в котором упоминается Копье Лонгина:

«…а теперь обернись лицом строго на север, где ты увидишь созвездие Piscis Australis [Рыбы. — Пер.], великую Космическую Рыбу, во рту которой светится яркая звезда Формахальт. Под очертаниями рыбы виден контур огромного Копья — оружия, которое в повести о Граале использовалось для нанесения раны, а теперь посылает тебе свой исцеляющий свет. Прими его всей глубиной сердца, пропусти через ноги в землю, в недрах коей кристальный Грааль — последняя из форм, которую он принял в мистерии Пяти Превращений, — ждет и жаждет принять его и отправить дальше, чтобы ты воспринял его как луч, прошедший сквозь землю…»

В «Исцелении Увечного Короля» этот луч простирается дальше, исцеляя умственные расстройства, «увечную душу», посредством медитации на образы из арсенала архетипов — практики, в которой Мэтьюз достиг немалых успехов. Здесь не место для скептических суждений, но возникает впечатление, что эта новая псевдорелигия также хочет иметь свои собственные чудеса.

Ибо это — во многих отношениях «новая вера*, основанная на стремлении к преодолению ценности своего «я», то есть личного начала. Это являет собой резкий контраст с восточной традицией, отрицающей личность, — традицией, у которой «новая вера» заимствует некоторые аспекты своих практик Свойственная Западу идеализация личности достигает здесь своей крайности, и Грааль, некогда бывший символом всеобщего искупления, представляет собой средство личного самосовершенствования. Именно эту романтическую одержимость личностным «я» разделяли и оккультисты-практики начала XX в., во многих отношениях бывшие, так сказать, теневыми предшественниками движения Нью Эйдж и его трактовки Грааля. Энтузиасты Нью Эйдж жадно штудируют их работы в поисках откровений. Грааль прочно занял свое место в «герметической традиции», и Мэтьюз прослеживает преемственность традиций на протяжении веков, упоминая в числе прочих друидов, катаров, Атлантиду и оккультные общества XIX в.

Грааль становится объектом поклонения и веры: красноречивый пассаж в книге «За столом Грааля» описывает те различные формы, которые может принимать Грааль («потир или камень, блюдо или лоно»), и продолжает:

«И хотя эти взгляды могут существенно отличаться, вера в Грааль является для них одним из ориентиров, наставников, помощников, вратами к вечной жизни, тем самым путешествием внутрь самого себя, которое мы все должны проделать до конца, будучи одержимы страхом и сомнением, ужасом и утратой веры. И если наша цель истинна и не несет в себе никакой примеси зла, Грааль остается всегда под рукой, как светоч во мраке безвестности.

На этих страницах вы можете узнать очень многое, но если вы не усвоите ничего и запомните только, что Грааль находится в вас самих, вы познаете истину, которая никогда не станет достойной вас и которая будет светить вам на пути к раскрытию своего «я».

Если мы в этом абзаце подставим имя Христа или Будды вместо слова «Грааль», текст сразу же обретет истинный смысл. По иронии судьбы символ несомненно христианского происхождения и контекста стал одним из средств бегства от официальной религии в мир, где все имеет особый смысл. Вместо христианства мы имеем «Западную христианскую традицию», которая изобрела новую мифологию, один из центральных образов которой — Грааль. Нью Эйдж создал свой собственный Грааль, на этот раз — культовый объект, обладающий самостоятельным сакральным статусом. Этот новый Грааль может включать в себя широкий спектр концепций, в том числе и тех, о которых мы уже упоминали, а также феминизм, шейкеры[426], учение даосов и тд. и т. п., и так — до тех пор, пока мы не почувствуем, что Грааль неким необъяснимым образом присутствует всюду и во всем.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГРААЛЬ В НАШИ ДНИ

Роман Марка Твена «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» изящно осмеивает и мир средневековых романов, и нравы американского общества второй половины XIX в., перенеся современного автору американца ко двору Артура посредством случайного путешествия во времени. Эта сатира выполнена на самом высоком общественном и культурном уровне, но как только дело касается духовной составляющей рыцарства, тотчас возникают сложности, и Марк Твен деликатно обходит тему Грааля:

«Парни взяли билет на экспресс на Святой Грааль туда и обратно. Это было путешествие длиной в несколько лет. Они заранее подготовились к долгому отсутствию и все хорошенько обдумали, хотя никто из них толком не представлял себе, где находится Святой Грааль, и мне кажется, что ни один из них не надеялся найти его и не знал, что ему делать с Граалем, если тот случайно встретится ему… Каждый год в святое Граальствование отправлялась экспедиция, а на следующий год ей на смену отбывала другая экспедиция. Славы это приносило хоть отбавляй, а денег — ни цента».

Автор превращает поиски Грааля в своего рода викторианское исследовательское путешествие, но благоразумно уклоняется от шуток по поводу Грааля.

Его воззрения на этот предмет можно считать ироническим конспектом того, что мы непременно встретим при обзоре посвященной Граалю литературы второй половины XX в. За немногими исключениями, заслуживающими уважения, создается впечатление, что в наше время на такие же поиски отправляется слишком много экспедиций, которые плохо представляют себе, что они, собственно, ищут, продираясь сквозь джунгли фантазии, исторических вымыслов и эзотерики. Несомненно одно: Грааль сегодня обладает всеми качествами хамелеона или же просто умножает и умножает число своих воплощений; так будет продолжаться до тех пор, пока нам не удастся найти общий знаменатель для всех его аватар.

Если бы нам предстояло составить карту маршрута такого путешествия, мы были бы вынуждены честно признать, что сегодня существует очень мало современных образцов литературы о Граале, в которых центральное место занимали бы христианские взгляды. Французские и немецкие авторы склонны рассматривать Грааль с индивидуалистической и философской точек зрения, тогда как доминирующим акцентом в произведениях английских и американских писателей обычно является, так сказать, разогретое неоязычество, многим обязанное схоластико-мистическим идеям, которые были в большом ходу в начале XX в. и интерпретировали Грааль как символ языческого прошлого. Другие писатели предпочитали разрабатывать конкретную средневековую версию своего стиля, создав дюжину-другую оригинальных и эклектичных произведений.

Заметная отправная точка в наших изысканиях — а мы можем нанести на воображаемую карту лишь дюжину книг о Граале, созданных в XX в., — новелла, в которой центральным мотивом становятся различные аспекты Грааля. Эта новелла — «К Погибельной часовне» Наоми Митчисон[427]. Митчисон, сама будучи журналисткой, сделала главными героями своей новеллы двух соперничающих репортеров и по примеру Марка Твена перенесла их в эпоху Средневековья, пронизанную остросовременными идеями. Так, в Камелоте, оказывается, существует собственная газетная индустрия, и мир журналистики накладывается на мир рыцарства. Ее герой и героиня сотрудничают в конкурирующих друг с другом газетах и сообщают о Граале с резко различных точек зрения, продиктованных издателями и газетными баронами. Новелла в некотором смысле представляет собой обличительную тираду против всевластия прессы. Когда же героев посылают для изучения вопроса о странных явлениях, происходящих в Погибельной часовне, они находят в ней не один Грааль, а целых пять, а возможно — и больше. Три главных рыцаря Грааля: Борс, Персеваль (именуемый здесь Передуром) и Галахад имеют при себе по одному Граалю. Даже Гавейн, обычно выступающий в роли антигероя поисков Грааля, получает свой собственный Грааль, совсем другой, чем Грааль его сына Галахада. Все Граали отличаются друг от друга и восходят либо к оригинальным романам, либо к схоластическим построениям. Каждый из них отражает определенный аспект Грааля. Несмотря на подобную тяжеловесность, прикосновение пера Митчисон деликатно и искусно: как говорит один из ее персонажей, «когда вас что-то беспокоит, относитесь к этому легко, если хотите преодолеть трудности». Автор с успехом следует этому совету. Так, сэр Гавейн привозит домой котел изобилия и устраивает языческую оргию. Грааль Ланселота — целительная реликвия, перекликающаяся с чудесным исцелением сэра Урри в «Смерти Артура» Мэлори. Передур хранит при себе сияющий камень, напоминающий реликвию в поэме Вольфрама, но камень этот является средоточием туманных кельтских ритуалов. Ворсу, выступающему во всех романах в роли добродетельного супруга, достался символ плодородия, ассоциируемый с ритуалами урожая и благополучием его семейства и владений, а духовный Грааль Галахада привлекает и сплачивает тех, кто являет собой чистых духов — мертвецов, собирающихся в церкви в ночь накануне дня Всех Душ[428]. Журналисты, естественно, задают вопрос: «Какой же Грааль настоящий?» Ответа на него они не получают, поскольку существуют только «различные образы, которые люди могут воспринять. Или же им помогут воспринять их, если они недостаточно умны и образованны. Каждый из образов раскрывает различные аспекты существа дела: различные пути обретения мудрости. Это самое большее, что я могу сказать. Более того, каждый образ враждебен ко всем остальным и вызывает ненависть у их сторонников, за исключением самых мудрых и толерантных людей». Вполне возможно, что Граалей и их образов существует еще больше, и они пока просто не открыты. Как говорит отшельник, следящий за Погибельной часовней, «после всех преданий было бы очень печально, если Грааль рано или поздно посчастливится найти всем».

Неудивительно, что одна из первых новелл о Граале принадлежала перу Артура Мачена — члена ордена Золотой Зари и близкого друга Э. Уэйта. Эта новелла, носящая название «Тайная слава» (1915), — странная смесь материальных и мистических элементов. Она описывает жестокую жизнь в общедоступной школе, увиденную глазами школьника, Амброуза Мейрика, которая резко контрастирует с воспоминаниями подростка о жизни в отцовском доме в Уэльсе. Однажды отец забрал его с собой в сельский домик, стоявший в глухой сельской местности. В домике жил старик, хранивший Грааль, «загадочную роскошную чашу»:

«Все краски мира светились на ней, все драгоценные камни разных стран сверкали на ней; ножка и основание были инкрустированы эмалью странных, магических цветов, которые сияли и переливались всеми оттенками, светившимися огненно-красным и бледно-палевым, с просинью высокого неба, дымчатой прозеленью сказочных морей и пылким сиянием Вечерней звезды».

Двое взрослых начали «на чистом валлийском» некий обряд, по окончании которого Амброузу предстало видение, в котором он узнал замок Корбеник В этом видении он стал очевидцем древнего ритуала Грааля и увидел «в нестерпимо-ярком свете Тайну Тайн, явленную ему». Дальнейшая жизнь Мейрика протекала то романтически ярко, то буднично тускло, словно Мачен хотел написать нечто среднее между новеллой и духовной фантазией. Финал в котором Мейрик увозит Грааль на Восток, чтобы передать его таинственному хранителю согласно секретным наставлениям и умирает мученической смертью как христианин, выглядит неестественным и плохо вяжется с основным текстом романа.

Мы уже говорили о том, как окрестности аббатства Гластонбери в начале XX в. стали центром притяжения для всевозможных оккультных движений. Иная версия, предполагавшая превратить город в художественный центр, лежала в основе выдвинутого в 1913 г. предложения создать в Гластонбери, по примеру Байрейта, Национальный театр фестивалей музыки и драмы. Это начинание предполагало широкое использование мистического материала. Основоположником фестивалей выступил композитор Рутленд Баутон, написавший цикл артуровских опер. Его поддержали тогдашние светила драмы и музыки, в числе которых были Голсуорси[429], Шоу[430], Бичем и Элгар[431]. Однако в действительности все вышло иначе: первый фестиваль в Гластонбери состоялся в августе 1914 г. Открытие его было омрачено началом Первой мировой войны и состояло из выступлений любительского хора под аккомпанемент пианино, а не профессиональных певцов и оркестра, как было обещано. Но сама акция имела успех и стала первой в ряду фестивалей, продолжавшихся вплоть до 1927 г. Эти фестивали включали представления артуровских опер Баутона по мере их написания. Однако к теме Грааля Баутон подошел лишь в 1943 г.; его Галахад связан скорее с его прокоммунистическими взглядами, чем с эфемерной спиритуальностью Гластонбери, и вместо того, чтобы обрести элитную реликвию — Грааль, он предстает вождем угнетенных.

Эта рассудочная смесь мистики, романтической ностальгии, либерализма и полнейшей эксцентричности и сегодня может показаться случайному посетителю главной чертой фестивалей в Гластонбери. На этой, поистине благодатной для фантазии почве возникло едва ли не самое объемистое творение о Граале в жанре фантастики. Это — «Гластонберийский роман» Джона Каупера Повиса[432], далеко превосходящий даже самые пухлые средневековые романы о Граале. Роман представляет собой громадную компиляцию самых разных идей и выводов, переходящую на пространстве каких-нибудь двух фраз от раблезианского буйства к лапидарности. В центре повествования —

«незапамятная Тайна Гластонбери. Христианам эта Сила была известна под одним именем, древним язычникам — под другим, совсем иным. Каждый, кто приходит на это место, испытывает к нему какое-то влечение, род магнетизма, слишком сильное, чтобы ему могли противостоять все, но когда к нему приближаются самые разные люди, они невольно изменяют его химический состав, а не сущность — изменяют своей собственной индивидуальностью, так что ни на кого из них оно не оказывает одинакового психического воздействия… Эта скрытая под многими именами Тайна, более древняя, чем христианство, Тайна, которая древнее друидов, древнее самых древних богов викингов и римлян, куда древнее богов человека эпохи неолита, — эта многоименная Тайна передавалась последующим поколениям по трем каналам психики: каналу общепризнанного знания, каналу вдохновенной поэзии и каналу индивидуального опыта».

«Традиционное название этой данности» — Святой Грааль, и цель Повиса заключается в том, чтобы нарисовать образ мира, в котором духовное и мистическое тесно переплетаются с реальным, материальным началом в повседневной жизни. На одном уровне это — реалистическая новелла в традициях Диккенса и Элиот[433], с тем же эпическим размахом и обилием персонажей; показательно, что эти персонажи используют религиозное и духовное начало как средство достижения конкретных практических целей. Некоторые персонажи напоминают энтузиастов Гластонбери, с которыми нам доводилось встречаться; эти люди воодушевлены идеей фестиваля или нового духовного измерения; другие — откровенные материалисты, владельцы фабрик и лидеры забастовок В их образах присутствуют автобиографические элементы, особенно в антикваре Оуэне Эвансе, самообличительный покаянный садизм которого напоминает одержимость самого Повиса той же идеей, или в другой фигуре — фигуре Матта Деккера, священника, каким был отец самого Повиса. Даже в образе главного героя, Джонни Гирда, проповедника в высшей степени неортодоксальных взглядов, наделенного лукавым языком, в известной степени угадывается его автопортрет. Он напоминает описание Повиса у Д. Б. Пристли[434], который называл его «исполинским полукомическим персонажем, клоуном… но — мудрым клоуном», а свойственный ему дар риторики Гирд явно разделяет со своим создателем. Помимо всего прочего, Гирд — «мистический реалист»: главная интрига романа закручена вокруг неожиданно полученного им наследства, которое он предполагает потратить на организацию Религиозной ярмарки. Целью ярмарки должно стать внеконфессиональное возрождение древних гластонберийских мистерий. Борьба, по одну сторону баррикад в которой стоит он и приверженцы Грааля, этого «магнита, влекущего к себе все религии, которые когда-либо существовали в окрестностях Гластонбери», а по другую — силы материализма, сошедшиеся «в грандиозной рукопашной схватке, в которой с одной стороны развевается знамя Грааля, а с другой — орифламма[435] Разума», того самого разума, который вдохновляет и предпринимателя Филиппа Кроу, содействовавшего развитию городского региона и его природных ресурсов, и анархиста Дэйва Спира и его сторонников, создавших оппозиционную коммуну.

Жители Гластонбери являются обладателями и орудием магической силы, которая якобы концентрируется там и которую Повис считает вполне реальной. Сравнивая Гластонбери с Иерусалимом, Римом, Меккой и Лхасой[436], он заявляет:

«О чем же, собственно, пытается поведать столь сумбурным и несвязным образом эта длинная книга?

Не более и не менее как о влиянии конкретной легенды, особого мифа, уникальной традиции, дошедшей до нас из самого отдаленного прошлого истории человечества, на особую точку на поверхности этой планеты… Главное, что коренным образом отличает предание о Граале от всех прочих христианских легенд и мифов, — это то, что оно так близко, так знакомо, так трепетно сродни тому, как мы едим и пьем, занимаемся любовью и даже извергаем экскременты. За свою долгую историю, пребывая в контакте с героической и жалкой жизнью человека, оно успело проявить себя и как реальность, проникнутая чудесным началом, и как чудо, основанное на реальности…

Между ним и преданиями, встречающимися нам как на Востоке, так и на Западе, существует глубокая взаимосвязь. Оно способно изменять форму. Оно нередко меняет сюжет. Оно использует иную атмосферу. Но глубинная его природа остается неизменной; даже эта природа — это всего лишь природа символа».

Чтобы описать и охватить эти не связанные друг с другом концепции, необходимо полотно эпического масштаба и обилия персонажей, и Повис использует этот прием для описания широкого спектра явлений Грааля — от откровенного неверия до видения потира, наполненного кровью, в котором плавает рыба — символ Христа. Это видение предстает Сэму Деккеру, сыну викария, чистому сердцем юноше, который любит все явления природы и полагает, что он узнал в рыбе линя, который, согласно фольклорным преданиям, обладает целительной силой, и спрашивает себя: «Не линь ли это?», выражая тем самым надежду, что рыба принесет ему духовное исцеление. Повис иронизирует над приверженцами идеи кельтского происхождения Грааля, и в его романе эту версию пересказывает по ночам своему другу девушка: «Ее эзотерический шепот звенел, а пылающие щечки и сверкающие глазки пылали и сверкали все ярче». Это не сводит Грааль к символу плодородия, но рассматривает его как один из аспектов всеобъемлющего принципа и силы добра. Когда кузен и кузина полюбили друг друга и томились неутоленным стремлением друг к другу, они «подошли к самому краю этого источника Жизни» и «приблизились к незримой грани этой тайны». Грааль — это совсем не то, что означает его имя:

«Имена — это магические силы. Имена способны творить чудеса. Но традиционное имя этой сущности — Святой Грааль — может легко ввести в заблуждение интеллигентного историка на нашей планете. Реальность — это одно, а имя со всеми его странными ассоциациями — не более чем внешняя оболочка такой реальности».

Эта реальность и стоящие за ней космические силы не подлежат сомнению: Грааль и сила, которую он представляет, постоянно проявляются во всех делах людей. Именно в этом, а не в глухом отзвуке стародавних историй, и состоит главный вклад Повиса в создание современного образа Грааля. Он считает это явлением столь же магическим, сколь и религиозным, средоточием таинственных сил, которые мы называем божественными. Ее истоки, как мы знаем, лежат далеко за рамками, христианства, в мире первобытных представлений о сотворении мира, и со временем она набирает все более и более самостоятельную силу, которая делает ее независимой от законов природы. Джонни Гирд, проповедник, которого обуревают «внутренние раздумья и сомнения», определяет ее для себя как магнит, притягивающий мысли, мысль, которая способна созидать и разрушать и существует независимо от самого мыслителя:

«На протяжении целого тысячелетия Грааль обладал самодовлеющей притягательностью, обусловленной магнетизмом Христовой крови. Ныне Грааль — органическое ядро созидания и разрушения. Кровь Христа днем и ночью вопиет из него. Да-да, верно, — мелькнула у него в голове неожиданная мысль, — «да, хоть изгадьте меня дочерна!» — такова была оригинальная клятва, которую очень любил мистер Баггер, — теперь я знаю, что такое Грааль. Это — жажда многих поколений слиться, словно вода, с кровью Христа и воспринять в себя частицу Сущности, которая пребывает за рамками Материи! Это — крохотная капля Вечности, неким образом капнувшая из окружающего космоса в особую точку на Земле!

Тут мистер Гирд вытянул шею, словно черепаха, и уставился вниз, в щель в полу, сквозь которую он слышал, как пожилая чета в комнате внизу отдает дань Природе».

Последнее предложение — пример характерного соединения раблезианства и мистики в книге Повиса, присущее ему смешение небесного и земного.

В заключительной апокалипсической сцене, когда Гластонбери захлестывают волны моря, перекатывающиеся через Сомерсет Левелз, Гирд ищет смерть в пучине. И когда он погружается в воду,

«тело Кровавого Джонни отплясывало свой собственный танец смерти, жестоко покинутое духом, который довел его до такого конца.

Он в последний раз вынырнул на поверхность. Его черные глаза открылись вновь, открылись настолько широко, что со стороны могло показаться, что глазницы вот-вот треснут и разорвутся. Он устремил безумный взгляд на Гластонбери Тор, но что он при этом подумал, навеки останется тайной.

Книги уверяют, что Артур видел Грааль в пяти различных обличьях и что пятое из них никогда не будет явлено. Но, быть может, это и было пятое обличье Грааля, обличье, при виде которого черные демонические глаза Джонни начали буквально вылезать из орбит».

А через страницу-другую мы узнаем, что он действительно видел «Грааль в его пятом обличье — на вершине холма Гвин-ап-Нуд[437].

В «Гластонберийском романе» Грааль, несмотря на то что христиане заимствовали его и превратили в символ своей веры, не принадлежит им в полной мере. Христианская мысль и представления еще более усилили его могущество, но Грааль существовал прежде всех религий и столь же благополучно переживет их все. Он — принадлежность Первопричины мира, творческой силы мироздания, которую Повис рассматривает в дуалистических терминах сил добра и зла, борьба которых — непременное условие бытия. Это — синкретизм в макромасштабе, выходящий далеко за рамки идей автора «Золотой ветви» и исследователей мифологии конца XIX в. Прямолинейный мистический энтузиазм романа Повиса излагает эти смутные идеалы без всякой связи с другими, по мере того как они приходят в голову автору. Этот роман встречает у читателей либо восторженный прием, либо скептическую антипатию. Но его космическая проекция Грааля оказалась весьма влиятельной, а его реалистические пассажи представляют собой, по сути дела, странную смесь коммерции и возвышенного идеализма, который как нельзя более характерен для новейшей истории Гластонбери.

Влияние книги «От ритуала к роману:

Бесплодная земля» и языческие обряды

Если «Гластонберийский роман» рассказывает о присутствии Грааля, то самая знаменитая из всех поэм XX в. о Граале, наоборот, повествует об его отсутствии. Это «Бесплодная земля» Т. С. Элиота, заимствовавшая центральный образ из произведения Джесси Уэстон. В книге «От ритуала к роману» она доказывает, что сам Грааль и связанные с ним ритуалы возникли на основе древних, давно забытых обрядов посвящения и что центральное место в этих обрядах и романах о Граале занимает повесть о «плачевном ударе», в результате которого земля сделалась бесплодной, «опустошенной». Мы уже видели, почему есть основания полагать, что эта идея — изобретение позднейшего поэта, пытавшегося свести концы с концами в сюжетных линиях, но восприятие греха и последующее его преодоление и искупление в ее версии представляются весьма впечатляющими. Т. С. Элиот по праву поэта, творившего после Первой мировой войны, говорит о грехе и возмездии, но не о спасении. «Бесплодная земля» войны, фигурирующая в названии, — это символ духовной пустыни, а не реальные бесплодные поля романа и обрядов, о которых говорит Джесси Уэстон. Реальные ссылки на легенды в поэме носят косвенный характер: Король-Рыбак упоминается дважды: в первый раз он удит рыбу «в глухом канале // Зимним Вечером прямо напротив погребка», а во второй — размышляет «на берегу // Удя рыбу: за мной — бесплодная равнина; // Смогу ли я навести порядок на своих землях?» Он — всего лишь один из множества персонажей из восточной и западной мифологии, населяющих поэму, которая являет собой обширный свод цитат и аллюзий из литературы самых разных жанров. Некоторые из этих аллюзий настолько тонки, что мы так и не сумели бы заметить их, если бы не авторские примечания Элиота в тексте. Так обстоит дело с Погибельной часовней, которую трудно узнать по ее описанию в соответствующих стихах. В поэме есть прямая ссылка на «Парсиваля», но это — строка из стихотворения Верлена, написанного под впечатлением от оперы:

«Et О ces voix d’enfants chantant dans la coupole!»[438]

Попытки отыскать в тексте поэмы другие аллюзии на образ Грааля обычно заканчивались неудачей. Элиота же интересует концепция Бесплодной земли, покинутой Граалем; он удивляется, почему никто не отправляется на его поиски. Оценивать важность в отсутствие персонажа всегда опасно, но представляется вполне понятным, почему в самом сердце поэмы о стерильном секуляризме послевоенного мира зияет пустота на месте, которое должен занимать абсолютный религиозный символ.

Этот негативный взгляд на Грааль разделяют и другие писатели XX в. Шесть лет спустя после выхода в свет поэмы Элиота писательница Мэри Баттс сделала Грааль центральной темой своей новеллы «Вооруженные безумием». Она писала в 1927 г.: «Т. С. Элиоту, единственному писателю, которого я ценю, наверное, не по нраву ни я, ни моя книга. Но интересно, что он в своей поэме разрабатывает негативную сторону Грааля — тему Бесплодной земли». Действие новеллы «Вооруженные безумием» происходит в уединенном доме с видом на Ла-Манш, в котором собирается группа художников нетрадиционных взглядов, так что гость из Америки чувствует себя в их компании не слишком уютно. Один из друзей, скульптор, похитил у своего отца, коллекционера редких и таинственных диковин, жадеитовую чашу; он спрятал ее в укромном месте, и поиски чаши и ее истинный смысл влекут за собой переоценку всей системы отношений между участниками группы. В новелле присутствует тема пустоты мира, в котором не нашлось места Граалю, однако Баттс интересует не покинутость и заброшенность, а духовное помешательство, безумие, вынесенное ею в название своей книги. Грааль для нее — «древнее, еще не исчерпанное явление, относящееся к самой тайной, страстной и правдивой природе духовной истории человека». Если говорить о его месте в реальной истории человечества, то он — особая часть Кельтской церкви, и его ритуал, возможно, представляет собой отражение реального, архаически примитивного обряда евхаристии, который давно забыт и существует только в духовном измерении. Это более чем прозрачный намек на Артура Мачена и книгу «Сокровенная церковь Святого Грааля» Э. Уэйта.

Впрочем, объект, находящийся в центре новеллы и всех поворотов и изгибов сюжетных линий, невозможно назвать Граалем. Это могла быть одна из старинных реликвий — от древней жадеитовой чаши, «раннеанглийского напрестольного сосуда, из коллекции Кристофера Трейси, эсквайра», как сказано об этом в романе, до восточных сосудов для обнаружения ядов (по преданию, жадеит реагирует на яд). Вполне возможно, что загадочный художник Пикус — единственный, кто называет ее Граалем. «Откуда он взял, что это — чаша Святого Грааля?» — спрашивает отец. Весьма интересно поведение разных персонажей вокруг реликвии. Старый викарий (священник), с которым герои решают посоветоваться о том, что же это за чаша, передает атмосферу этой странной книги в отрывистых предложениях, типичных для ее стиля:

«Эта повесть, на мой взгляд, указывает на Святой Грааль. Чаша вполне могла служить пепельницей в каком-нибудь клубе в Каире. Но мне кажется, что вы устроили из всего этого какой-то ритуал. Находка, ее освещение, сомнения, разные мнения и пр. Земля заколдована и расколдована со скоростью смены кинокадров. Приключения. Опасности, благоговейный страх и любовь».

Мэри Баттс сама по себе интересная и яркая личность, знакомая Элиота, Кокто и Чарльза Уильямса, занимавшаяся оккультизмом вместе с Алистером Кроули в его мрачном «Телемском аббатстве» в Кефалу на о. Сицилия и знавшая многих крупных британских художников своего времени. Она была писательницей, увлеченной образом Грааля, который она впервые упоминает в своей работе «Журналы» в 1918 г., после посещения Гластонбери, и проявляла активный интерес к его тайне примерно за год до своей кончины в 1937 г. Для Баттс Грааль реально присутствовал в мире. Так, однажды во время бури она записала: «Что за бурная ночь! Приди, Грааль. Соскользни по дождю и ветру в дом». Или, очарованная дикой красотой корнуолльского пейзажа, она видит его «туманным священным местом после иного — лесов, парящих на вершинах холмов. «Таинственная, чудная» страна Грааля». Баттс то и дело упоминает, что Грааль поддерживает ее, или размышляет о том, будто видела его в Корнуэлле прошлой зимой. Наконец, она инстинктивно возвращается к Граалю в поисках темы следующей после «Вооруженных безумием» книги, но — лишь для того, чтобы убедиться, что она не в силах продолжать писать в том же духе.

«Вооруженные безумием» — новелла, в которой жизнь ее главных героев изображена в негативном свете: поиски ни к чему не приводят, и в финале нет никакого вывода, а есть лишь обращение к прошлому. Персонажи убеждены, что жизнь — вещь «сложная, жестокая, непонятная». И все же в книге присутствует скрытый намек на позитивное начало, ибо Грааль «еще не иссяк» и возникает — правда, весьма смутное и далекое — ощущение, что еще может возникнуть новая духовная сила.

Идея обретения Грааля лежит в основе немого фильма «Свет веры» (1922) режиссера Лона Чейни-старшего. По всей видимости, фильм существовал в трех вариантах, из которых сохранился лишь один. Двое влюбленных, Элейн и Уорбертон, расстаются после размолвки: она поселяется в дешевых меблированных комнатах и безуспешно пытается найти работу, а он отправляется в Англию. Она заболевает от голода и сердечной недостаточности, и Тони, настоящее сокровище, проживающий в том же доме, старается вылечить ее. Тем временем, когда Уорбертон отправляется на охоту, его собака на развалинах старинного аббатства неожиданно находит Грааль, и страдающий Уорбертон решает возвратиться с ним в Америку. История этой поразительной находки привлекает внимание Элейн, и она рассказывает Тони историю о Граале и его целительной силе. Кстати, ее рассказ базируется на стихах Теннисона, и видение Грааля, спускающегося по лунному лучу в келью сестры Персеваля, воспроизведено в фильме в полном соответствии с описанием в поэме Теннисона. Тони похищает Грааль, чтобы исцелить Элейн; целительная сила реликвии, что называется, срабатывает, но бедолагу Тони арестовывает полиция. Влюбленные встречаются в суде; Уорбертон отрицает, что знает Тони, и того освобождают. Уорбертон и Элейн соединяются вновь. В общем — вполне банальная история, которую с интересом смотрели разного рода христианские группы по всей территории Соединенных Штатов. Появилась куда более мрачная версия фильма, «Свет во тьме», в которой Грааль похищает сама Элейн; выясняется, что Грааль — подделка, которая светит лишь в том случае, если заполнить ее специальной смесью. Создается впечатление, что этот ранний римейк нарочито непочтителен и неуважителен по отношению к символу, который по-прежнему оказывает сильное влияние на восприятие широкой публики.

Любопытно, что та же идея кражи Грааля для излечения человека, оказавшегося in extremis (лат. «в крайней ситуации». — Пер.), повторяется в фильме Терри Гиллиама «Король-Рыбак» (1991), в котором дана современная трактовка архетипических ситуаций, фигурирующих в средневековых романах. Оба главных персонажа фильма, Джек и Пэрри, переживают психологическую травму и проявляют сострадание друг к другу. Они являют собой нечто вроде пары Король-Рыбак — Персеваль. Джек, ведущий радиошоу, становится косвенным виновником перестрелки в ресторане, в которой гибнет жена Пэрри. Пэрри, находившийся при ней и все видевший, лишается рассудка. Джек теряет работу и становится мрачным отшельником-мизантропом, а Пэрри присоединяется к бездомным на улицах Нью-Йорка. Джек ищет подход к Пэрри, пытаясь загладить свою вину перед ним материальной помощью, но Пэрри нужна дружба, а не деньги, и между ними возникает и крепнет настоящая дружба. И лишь после того, как на Пэрри нападают неизвестные и жестоко избивают его, Джек осознает всю глубину сострадания, которое он испытывает к Пэрри. Помешательство Пэрри проявляется в виде фантазий на артуровские темы, основанных на странном феномене, который запомнился ему со школьных лет: оказывается, в минуты ужаса ему казалось, что его преследует огромный и страшный Красный Рыцарь, а Чаша, которую он видел в газете, — это Святой Грааль. Джек крадет загадочную Чашу из особняка миллионера в надежде, что она исцелит друга, поскольку Пэрри в минуты просветления рассказывал ему о ней и о трагедии Короля-Рыбака. Джек проецирует эту историю на свою собственную ситуацию, но не знает, как ему правильнее поступить. Когда к Пэрри возвращается рассудок, он обретает способность трезво оценивать сложившуюся трагическую ситуацию. Мы так и не узнаем, что исцелило его разум: миф или физическая травма, но в известном смысле миф действительно «работал» в пользу Джека.

Изложенная Пэрри версия истории Короля-Рыбака весьма необычна: Грааль в окружении пламени является юноше, которому судьбой предопределено стать королем Грааля, но он отвергает эту возможность, предпочтя роскоши и богатству Грааль, исцеляющий сердца людей. Юноша пытается завладеть Граалем, чтобы иметь возможность исцелять других, и получает сильные ожоги. С годами раны от ожогов становятся все больше и больше. Он становится королем и пытается найти исцеление. Однажды шут спрашивает его, что его мучает, и король отвечает, что его мучает жажда. Шут приносит ему простой воды, и король внезапно получает исцеление. Когда же король спрашивает шута, каким образом ему удалось найти ответ, хотя всем прочим это не удавалось, шут отвечает, что он всего лишь знал, что короля томит жажда. Фильм проходит по грани комического и трагического, но в наиболее удачные моменты Гиллиам находит эффектные переклички между литературой, мифом и современной жизнью: бесплодная земля улиц Нью-Йорка — это городской пейзаж, во многом напоминающий тот, что в свое время вдохновлял Т. С. Элиота.

Идея о бесплодной земле, высказанная Джесси Уэстон, оказала еще более сильное влияние на «Эскалибур» Джона Бурмэна (1981). Здесь Грааль, вместо того чтобы отвлекать братство Грааля от его главной задачи — поддержания покоя и безопасности в королевстве, в решающий момент становится средством спасения королевства. Артур сражен силой колдовских чар своей сестры, феи Морганы, мечтающей о том, чтобы ее сын Мордред стал наследником его трона. Когда Артур получает рану, страна страдает от чумы, неурожая и хаоса; на фоне сцен тяжких бедствий и нищеты рыцари мчатся в путь в поисках утраченной тайны Грааля, следуя повелению Грааля; «только Грааль может спасти нас», сказал король. Многие рыцари гибнут, пораженные магическими чарами Морганы. Персеваль противостоит ее соблазнам и удостаивается видения Грааля, будучи во всеоружии. Потир, как у Теннисона, спускается по лучу света, но он источает кровь; и когда невидимый голос спрашивает его: «В чем тайна Грааля?» — Персеваль в ужасе убегает. Он встречает Ланселота, который возглавляет мятежников, взбунтовавшихся против Артура и его рыцарей. Они избивают его и бросают в реку. Едва придя в себя и сбросив доспехи, чтобы спастись, он выплывает и оказывается в замке Грааля. Он попадает в него почти обнаженным и на этот раз дает ответ на вопрос незримого голоса, в котором узнает голос Артура. Когда же потир вновь спускается к нему, голос спрашивает, кого питает Грааль, и Персеваль отвечает: «Вас, господин мой!» Персеваль понимает: тайна Грааля заключается в том, что «земля и король едины». Персеваль привозит Грааль Артуру, который отпивает из него и сразу же восстает с одра болезни между жизнью и смертью и, вскочив в седло, мчится в свой последний, фатальный поединок — поединок с Мордредом.

Для Бурмэна Грааль — символ власти короля, приносящей процветание стране. Это целительная чаша; ее роль как символа плодородия подчеркивается прямой связью между благополучием короля и процветанием его королевства: христианские обертона отсутствуют. Грааль успешно освоился с новой ролью и вписался в новый контекст с несколько иными атрибутами: мы никогда не узнаем, как и откуда он появился; нам известны лишь его сила и функции. Это принципиально новая и свежая точка зрения, даже если с этого момента новелла Джесси Уэстон явно отходит от привычного сюжета.

Христианские реликвии и языческие сосуды

Такой сплав христианских реликвий и языческих сосудов весьма популярен и в фантастике. Наиболее амбициозным — и, пожалуй, самым популярным — из этих воссозданий религиозного прошлого является книга Мэрион Зиммер Брэдли «Туманы Авалона» (1982), в которой взгляды писателей движения Нью Эйдж переплетаются с кельтской мифологией и феминизмом. В основе повествования — «автобиография» феи Морганы, которая излагает историю жизни Артура сквозь призму борьбы между старой религией жрецов Авалона и новым христианским культом. Во всем этом Грааль играет небольшую, но жизненно важную роль. Авалон у Брэдли отождествляется с Гластонбери; именно туда Иосиф Аримафейский доставил кровь Христа, но она, согласно средневековому монастырскому преданию, хранилась в небольшом пузырьке, а Грааля Иосиф не привез. Вместо этого Грааль выполняет Другую функцию: это один из талисманов мистерий древней религии, хранимой жречеством Авалона, Святая Реликвия. Всего таких реликвий — четыре, и все они представляют собой предметы, которые появляются в процессии Грааля, описанной во многих средневековых романах. Они используются при службах в честь богов, «какими бы именами люди ни называли их»; но если эти реликвии используются религией, претендующей на свою особую исключительность, это влечет за собой профанацию и обесценивание религий. Христиане пришли в Гластонбери и провозгласили, что их вера — единственная истинная религия; и тогда «Мерлин» перенес реликвии в Камелот. Моргана, на правах жрицы Богини, прерывает церемонию, в которой Грааль использовался как чаша (потир) для христианской мессы, и поднимает чашу сама. И хотя христиане считают Грааль потиром с кровью Христа, прочие верующие узнают в нем «чашу Богини». Поступок Морганы подхлестывает поиски Грааля, которые влекут за собой окончательное разорение Камелота, и представляет собой месть Богини за попытку овладеть священными реликвиями.

Идеи Брэдли восходят к образу Великой Матери[439] в древних культах и к современным концепциям, рассматривающим колдовство как религию и сформулированным антропологом Маргарет Мюррей, а также к негативному отношению гуманистов XX в. к любой религии, претендующей на монополию в получении Божественного откровения. В этом контексте Грааль становится всем для всех, неисчерпаемым источником духовной — и вполне материальной — пищи. Результат — странная смесь феминизма, идей Нью Эйдж, современного колдовства и артуровских мифов, обеспечившая «Туманам Авалона» заметный успех.

Другие писатели видят в Граале некое изобретение, созданное по религиозным или политическим мотивам, все равно — с добрыми или злыми намерениями. Так, в новелле «Пендрагон» (1979) Кэтрин Кристиан король Пеллес создает новую религию, «которая, как он полагал, способна принести новый источник вдохновения Британии, а через Британию — всей страждущей и разгромленной Империи». В этой религии должны соединиться древние знания друидов и созерцательная практика отшельников-пустынников Восточного христианства. Пеллес был убежден, что ни один человек, «не обретший просветления в своей душе, не вправе повелевать другими». Символ этой новой веры выбрали Мерлин и Артур: это — Чаша, представляющая собой символ всех вер, объединившихся в единое братство… и пьющих из общей Чаши, равно священной для всех». Однако поиски, начало которым положил посланник Пеллеса, дочь Ланселота, и которые поддержал Передур, заканчиваются катастрофой: вместо того, чтобы обрести новую власть, страна оказывается беззащитной.

Философские интерпретации Грааля

Клод Дебюсси в своих «Proses liriques» писал: «Рыцари гибнут на пути к Граалю», и это негативное отношение к Граалю — по сути дела, общее место в литературе XX в. Под пером французских и немецких авторов Грааль становится отражением темных сторон человеческой природы. Даже Жан Кокто, чьи магические реконструкции древних мифов в кинематографе носят весьма оптимистический характер, в своей пьесе «Рыцари Круглого Стола» рисует достаточно мрачный образ Грааля (1937). В начале первого акта Артур и его придворные околдованы некой магической силой, а его замок погружен в непроницаемый туман. Ланселот чувствует, что «замок уснул, стоя на ногах, а мы все — его сны». Некоторые из рыцарей обвиняют в этом Грааль, «таинственное табу, реликвию Христа, которая околдовывает и расколдовывает Британию», как пишет Кокто в предисловии. Появление Галахада, законного сына Ланселота и феи Мелузины, влечет за собой снятие заклятия, но, как оказывается, магические чары не связаны с Граалем. Виновник всех колдовских проделок — Мерлин; он еще более запутал дело, превратив своего знакомого, духа Гинифера, в разных рыцарей Круглого Стола, и по ходу действия эти двойники то появляются, то исчезают. Чарам Мерлина способен противостоять лишь Галахад, и как только он появляется, мнимые рыцари-призраки исчезают. Так Галахад открывает истину, но перенести эту истину почти невозможно, и Ланселот с Гвиневрой совершают самоубийство. Но, несмотря ни на что, солнце возвращается на небо, туманы рассеиваются, и Грааль появляется вновь:

ГАЛАХАД Артур, вы видите его?

КОРОЛЬ (в восторге): Да, вижу.

ГАЛАХАД Какой же он формы?

КОРОЛЬ: Он не имеет формы… Я не могу описать его.

ГАЛАХАД Бландин, вы видите его?

БЛАНДИН (в восторге): Да, конечно.

ГАЛАХАД Какого же он цвета?

БЛАНДИН: Он вмещает все цвета… Я не могу изобразить его… Оо!

ГАЛАХАД Сеграмор, Гавейн, вы его видите?

ГАВЕЙН и СЕГРАМОР (хором): Да, я вижу.

ГАЛАХАД: Каков его запах? Где он?

ГАВЕЙН: Он благоухает бальзамом.

СЕГРАМОР: Он светится… он нигде и повсюду… он движется, куда и как пожелает.

Артур спрашивает Галахада, почему тот просит их описать Грааль, и Галахад отвечает, что он сам не видит святыню, но его присутствие позволяет увидеть ее другим. Галахад, открыв истину и развеяв покров тайны, называет себя поэтом, обреченным вечно искать приключения и продолжать путь. Он ищет Корбеник и Грааль из поэтического видения, а не участвует в той погоне за Граалем, которая начинается, как только он прибывает в замок короля Артура. Это было одно из чародейств Мерлина, попытка выманить Галахада и рыцарей Артура из замка с тем, чтобы Мерлин смог вновь захватить власть над ним.

Грааль у Кокто демонстрирует свои средневековые атрибуты в самом конце пьесы; это — сияющий, движущийся самостоятельно, благоуханный Грааль средневековых французских романов. Однако большую часть действия пьесы мы не знаем, Грааль ли является виновником внезапной летаргии, поразившей Артура и его двор. В финальной сцене Кокто трансформирует миф в новую форму, не слишком далекую от вагнеровских воззрений, согласно которым искусство должно заменить обветшалые религии. Здесь поэт замещает священника, совершающего мессу Грааля, и становится посредником между Граалем и рыцарским миром.

Спустя десять лет Жюльен Крак, поэтические новеллы которого затрагивают другую совокупность мифов, чем те, к которым апеллирует Кокто, также решил выбрать театральную форму для изложения своих воззрений на Грааль. Грааль как фоновая деталь фигурирует и в других его произведениях, но именно «Король-Рыбак» (1948) — центральная пьеса, в которой он разрабатывает историю о Граале. В то время как Кокто берет за основу средневековые французские романы, пьеса Крака базируется на образах из мира

Вольфрама и Вагнера, и автор прямо называет Вагнера одним из главных источников своего вдохновения. Мы оказываемся в Монсальваже и видим, как Персеваль/Парцифаль прибывает в замок, чтобы стать очевидцем церемонии Грааля, и — оказывается не в состоянии задать вопрос, который исцелил бы Амфортаса. Но природа Грааля и события, окружающие приезд героя в замок, совсем не таковы, как это можно было ожидать. Грааль — это «свет, музыка, пища», заявляет Амфортас. Но он и очень опасен, делая больным и бесплодным не земли, а самого Амфортаса, владыку Грааля. Крак видит в нем некую дохристианскую силу, символ стремления человека вырваться за рамки предначертанного бытия, с трудом скрывающегося за ширмой христианства. Отшельник Треврицент приказывает Персевалю оставить Грааль в покое: «Не верю я этой старинной кожаной бутыли, которая была наполнена новым вином. Я вижу в нем ловушку, плохо очищенный символ, соблазн, более древний, чем этот мир, искушение спасением». Для Клингзора Грааль не срабатывает как темный аналог христианства: Амфортас заявляет ему, что «Грааль рожден не вместе со Христом, и не Грааль отделит в тебе тень от света. Пути Грааля для тебя закрыты». Да и в замке Грааля все складывается не так, как того можно ожидать: Клингзор и Кундри уже в Монсальваже, и колдун в маске вместе с Кундри ухаживают за ее жертвой — Амфортасом. Клингзор искушает Амфортаса проявить свою силу владыки замка Грааля, изгнав Персеваля.

Когда Персеваль прибывает, Амфортас пытается помешать ему остаться, расписывая, как он сам вел те же поиски, что и Персеваль, и видел Грааль. Оказавшись в одиночестве, он стал любовником Кундри, и его болезнь — следствие их любовной связи. Эти поиски принесли ему лишь болезнь и несчастье. Персеваль поражен услышанным и пытается уехать, но Кундри зовет его вернуться, чтобы увидеть процессию Грааля, заявив ему, что «Монсальваж наполнен призраками», вернуть которых к жизни может только он, Персеваль. Церемония Грааля проходит за закрытыми дверями, и ее для Кундри описывает паж, наблюдающий за таинством через окошко высоко в стене.

По окончании церемонии Амфортас вновь сталкивается с Персевалем. Крак воспринимает Грааль как «соблазн обладания Божественным началом здесь, на земле», ибо попытка найти его — это нечто вроде смерти при жизни. Амфортас говорит Персевалю, что, если тот узрит столь желанное ему видение, он тем самым противопоставит себя всему человечеству и «погрузится в определенность», что положит конец его приключениям. После этого он навсегда останется одинок; даже чистые сердцем не смогут стать его друзьями, ибо они будут лишь почитать и обожествлять его, а Кундри просто не сможет жить в соседстве Грааля, отвергающего вся и все нечистое. В итоге дело заканчивается тем, что Амфортас убеждает не задавать спасительного вопроса и не занимать его, Амфортаса, место на троне короля Грааля, но делает это не из простой жажды власти. Персеваль пришел к нему, движим своим видением, а также по призыву Клингзора и Кундри; Амфортас обвиняет Кундри в том, что она «толкает его [Персеваля. — Пер.] к Граалю, слепо, словно славное животное к алтарю на заклание. Я же предпочитаю обращаться с ним как с человеком». Амфортас признает ценности человеческого существования со всеми его страхами и неопределенностями стерильному абсолютному бытию мистики. Это одновременно и бледный образ Грааля, и смелая демонстрация решимости человека противостоять бытию. В финале Амфортас усаживается в ожидании следующего «спасителя». «Глупцам Грааля пока что нет конца… придут и другие», — говорит он Кундри.

Для Крака Амфортас — центральный персонаж; его странные отношения с Граалем, который одновременно и придает ему силу, и делает уязвимым в случае прибытия «Пречистого», занимают главное место в сюжете. В конце мы не можем с полной уверенностью сказать, что Амфортас не раскаивается в том, что позволил Персевалю уйти. Однако Амфортас способен держать Грааль под контролем именно благодаря своей ране, поскольку он не может приблизиться к реликвии в своем теперешнем виде. Вместо этого он прячет Грааль, чтобы «род человеческий не сгорел, прикоснувшись к нему»; в результате Грааль становится «мечтой всего мира».

Крак использует повесть о Граале для изучения проблемы святыни в эпоху, когда христианство, представителем которого выступает Треврицент, и его двойник-оппонент оккультизм, представляемый Клингзором, суть «две изъеденные червями аллегории добра и зла», которые противостоят всем попыткам противоборствовать Божественному началу в его абсолютном виде. Автор блестяще изображает судьбу человека, который достаточно смел и решителен, чтобы встретиться лицом к лицу с Абсолютом и — начать искания. Награда для него — не земная роскошь, а уединенная пустыня духа. В таком расположении духа Амфортас поддается соблазну Кундри, но он не может принять помощь от руки Персеваля, ибо это означало бы смерть, и в конце ему остается лишь надежда.

В центре сюжета пьесы Кристофера Хейна «Рыцари Круглого Стола» (1989) — человеческие взаимоотношения, но — вписанные в совершенно иной контекст. Крак не удовлетворен тем моральным кодексом и верой, которые предлагает христианство; Хейн же разочарован провалом марксистского идеализма. Пьеса «Рыцари Круглого Стола», написанная в годы упадка и агонии Германской Демократической Республики, изображает Артура и его приближенных усталыми старыми стражами, которые, создав общество, которое они считают идеальным, более не знают, как управлять им. Мордрет, сын Артура, воплощает собой новый порядок, существенно отличающийся от устаревших воззрений, которые теперь воспринимаются как суеверия. Грааль предстает частью этих суеверий и в то же время элементом старого порядка, способным косвенно повлиять на будущее. Однако для рыцарей Артура он — напрасная трата сил; Гавейн отказывается от продолжения поисков, потому что он больше не верит в Грааль и покидает ряды рыцарей Круглого Стола ради того, чтобы развлекаться с девицами в замке Шастель Мервейль. Когда весть об этом достигает Круглого Стола, Мордрет заявляет, что Грааль никто никогда не видел, но ему противоречит другой рыцарь, Орилус: он заявляет, что Грааль видели многие, но их описания реликвии противоречат друг другу. Грааль — это и огромный сияющий драгоценный камень, и солнечный стол эфиопов, дающий всем магическую пищу, и место, где находится Земной Рай, и холм Венеры, и Сам Бог, и Дева Мария. Все сходятся во мнении, что люди некогда обладали Граалем, а теперь утратили его. Его жена заявляет, что это похоже на волшебную сказку, на что Орилус возражает: Грааль, по его словам, это долгий мир. Жена стоит на своем: если он не сказка, то что же? Артур упрекает их, говоря: «Грааль — это не пустая глупость. Без него могут обходиться только животные, потому что они не знают, что обречены на смерть. Сознание своей смертности делает нас неутомимыми, побуждая бороться и искать». Для него Грааль — неотъемлемая часть человеческой природы, «жажда надежды, которую мы должны попытаться обрести», и, «даже если Грааль окажется для нас недостижимым, мы должны попробовать найти новый, неизведанный путь, чтобы достичь Грааля».

Ланселот возвращается после долгих поисков, заявляя: если бы Грааль существовал на этой земле, он бы непременно нашел его. Может быть, Грааль рассыпался в прах; это единственное, что приходит Ланселоту в голову. Артур пытается утешиться, говоря, что, хотя рыцари и не нашли Грааля, благодаря поискам они приблизились к нему. Артур понимает, что весь остальной мир считает рыцарей Круглого Стола безумцами, но по-прежнему настаивает, что «если мы откажемся от Грааля, мы тем самым отречемся от себя самих, потому что без Грааля нет никакой надежды». В конце пьесы король признает, что Грааль остался в прошлом, но заявляет, что его поиски надо во что бы то ни стало продолжать, даже если это означает передать трон Мордрету, которому очень хочется разрушить и предать забвению все, что создал его отец. В разговоре с глазу на глаз с Артуром Мордрет отчасти соглашается с отцом, что поиски необходимо продолжать, но заявляет, что Круглый Стол он передаст в музей. Артур печально сетует, что Мордрет уничтожит многие из его начинаний, и тот признает это.

Хейн использует Круглый Стол и Грааль как символы в непростой дискуссии о возможном взаимодействии между идеологией (Круглый Стол) и идеалами (Грааль). Даже если идеология устаревает и подлежит замене, идеалы остаются неизменными, и тот факт, что они недостижимы, дает еще больше оснований лелеять их. Если идеология, обещавшая лучший мир, не в состоянии помочь установить его, это не значит, что у нас вообще нет никакой надежды на лучший мир. Помимо едкой сатиры на оторвавшийся от реальности автократический режим в Германской Демократической Республике, представители которого изображены как кучка сварливых престарелых идеалистов, не знающих, что делать и куда идти дальше и гордящихся «великими» достижениями прошлого, Хейн затрагивает куда более крупномасштабные темы, и его образ Грааля как некоего свода всевозможных утопических постулатов очень эффектен и убедителен. Он поднимает Грааль, как маленький символ надежды, над удручающим пессимизмом по поводу настоящего и потенциально пагубного будущего.

Если Кристофер Хейн допускает возможность смысла и надежды, то другие немецкие писатели используют истории о Граале для отражения почти безысходных воззрений на ситуацию, в которой оказалось человечество. Так, Танкред Дорст фокусирует внимание на Парцифале, коему предстоит задавать вопросы. Дорст пишет с поистине эпическим размахом: спектакль по его драме «Мерлин» продолжался бы не менее двенадцати часов. Зато пьеса «Парцифаль» (1990) представляет собой сокращенную версию, которую вполне можно ставить на сцене. Между тем вопрос, который задает Парцифаль у Дорста, очень прост. «Как жить, как действовать?» — и предполагает множество ответов. Парцифаль — это дитя в облике взрослого мужчины, существо одновременно и жестокое, и невинное; Грааль в его истории не играет практически никакой роли. Если в пьесе и есть искания, то это — только искания утраченной невинности, по-детски непосредственного единения с природой, той мистической связи, которая характерна для Золотого века. Но эта мысль звучит на втором плане и не является материальным объектом его поисков: герой стремится служить Богу, потому что ему сказано, что Бог — самый могущественный из всех владык, и спрашивает, где он может найти Его, каков Его адрес. При этом герой уничтожает и отвергает все, что не в состоянии понять; когда ему говорят, что Бог — повсюду, его реакция весьма неожиданна: он хочет уничтожить все, «пока не останется Один Бог», чтобы он смог увидеть Его и поступить к Нему на службу. Вместо этого Парцифаль встречает отшельника и некоторое время живет в мире и покое, пока не понимает, что его хозяин — обманщик Однако благодаря общению с отшельником он кое-что узнает: например, он должен попытаться во что бы то ни стало обратить мир к добру. Однажды он спасает рыбку от хищной цапли, и рыбка чудесным образом следует за ним всюду, куда бы он ни. направился. Парцифаль является к Тревриценту, который обращает жестокость на самого себя, предаваясь самобичеванию. Парцифаль испытывает жалость к нему и впервые обретает способность осознать свою собственную вину. Твердая убежденность в том, что Бог есть, препятствует ему покаяться в собственных грехах, ибо он должен занять более активную социальную позицию. Герой должен потерять Бога, чтобы обрести человечество и самого себя: «Я заглянул в пустые небеса глазами человечества». У него появляется надежда, но в финальной сцене мрак сгущается еще больше. Парцифаль и Бланшефлор стоят в снегу по одну сторону пропасти: по другую же стоит Галахад. Из предыдущих сцен мы знаем, что Галахад лишился рассудка; по мнению Дорста, у Галахад а нет личного «я» и потому все происходящее с ним его не затрагивает. Следование путем веры означает отказ от разума; поэтому герой должен либо прислушаться к голосу разума и навсегда потерять Грааль, либо последовать велению веры и погибнуть. Пьеса заканчивается буквально за мгновение до того, как он сделает выбор. Одна из более ранних сцен изображает, как Парцифаль и Бланшефлор пытаются вспомнить «тот миг, который нельзя вернуть», и хотя Бланшефлор полагает, будто ей известно, что произошло, Парцифаль упорно отвергает и опровергает все ее воспоминания, хотя и признает, что видел в ней волшебный свет и что Галахад растворился в этом свете. Он не может воскресить в памяти образ Грааля. Бланшефлор ободряет его, говоря, что они могли видеть тысячи изображений Грааля: его рисовали величайшие художники, и на улицах продаются дешевые копии их творений. Тем не менее Парцифаль идет своим путем, и без ответа остаются вопросы: что же такое Грааль, к которому так стремится дикий юноша из лесной глуши, и какова его судьба?

У Дорста есть выразительный образ Грааля:

«На высочайшей вершине пустынной горной гряды виден сверкающий Грааль: это нечто громадное. Высоко по склонам гор поднимаются люди; они на какой-то миг зависают над бездной. Вам кажется, что они движутся, но на самом деле они практически не продвигаются вперед».

«Парцифаль» Дорста — пример всецелой поглощенности главным персонажем, незаконченного произведения в процессе работы над ним, парадигма неопределенности; вопросы остаются без ответа, и ничего конкретного мы не узнаем.

Единственный современный англоязычный писатель, по творческой силе фантазии приближающийся к немецким интерпретациям легенды, — это Джим Хантер, автор куда более простой и короткой новеллы «Персиваль и присутствие Божье» (1978). Мы встречаем Персиваля, закаленного в битвах воина, который ищет двор Артура. Новелла начинается с всплеска жестокости, точнее — с описания кровавой битвы между двумя отрядами рыцарей, битвы, в которой Персиваль одерживает победу. Ему удается отстоять замок, хозяйка которого, Уайтфлауэр (букв. Белый Цветок), становится его возлюбленной. У него было два наставника: воин Мансел, убитый в одной из стычек в прошлом году, и старик аббат, который взывал к духовному началу юноши и пытался научить его терпению перед лицом неисцелимых и неизбежных страданий, с которой Персиваль уже успел познакомиться. Совет аббата был краток: «Жди, терпи, храни молчание». Именно этот завет помнит Персиваль, подъезжая ко двору Хенгеда, Короля-Рыбака. Там, среди пира, появляются два персонажа: девушка, несущая серебряную Чашу, и мальчик с Копьем. Хенгед сразу же испытывает приступ жестокой боли. Он держит Копье над Чашей, и из наконечника струится кровь. Персиваль хранит молчание; он глубоко огорчен и покидает зал. Хенгед кричит в отчаянии, понимая, что эту боль невозможно унять, даже если задать ритуальный вопрос. Чаша опрокидывается, и кровь капает на пол. На следующее утро замок оказывается пустынным. Персиваль продолжает поиски Артура, но ему удается лишь найти руины огромного замка, который, возможно, некогда принадлежал ему. Осмотрев замок, он понял, что заперт упавшим бревном в развалинах, похожих на часовню. Его выручают люди из соседнего замка, которые дают ему приют, пока он залечивает полученные раны. Испытав боль сам, Персиваль понимает, что мог бы положить конец страданиям Хенгеда, если бы задал спасительный вопрос, а не хранил молчание, но сознает и то, что он промолчал потому, что «даже теперь не знает, какой вопрос и в какой форме надо было задать». Новелла завершается тем, что он продолжает свои поиски; правда, теперь он ищет не двор Артура, а замок Короля-Рыбака, и обречен никогда не найти его.

Это спокойный, не блещущий событиями вариант истории, который, однако, таит в себе мощное подводное течение. Главная тема здесь — не сострадание, а причастность. Персиваль способен на сочувствие, но его сдерживают квиетистские воззрения аббата, которые являют собой не превратно понятую галантность повести Кретьена, а сознательное философское, почти религиозное, убеждение.

Обновление религиозного образа Грааля

Для знакомства с религиозной интерпретацией темы Грааля мы возвращаемся к Чарльзу Уильямсу, которого мы знаем как друга Э. Уэйта и исследователя оккультизма. Некоторые черты этой реальности нашли отражение в его первом экскурсе в мир Грааля — новелле «Война на небесах» (1930). Сегодня она читается как книга, во многом оставшаяся в своем времени, «триллер» в стиле Дороти Сойерс[440], но в нем заметно хорошее знакомство автора с легендами о Граале и магическими ритуалами типа тех, которые Уэйт изучал в своих научных исследованиях. И все же эта новелла — одна из первых в своем жанре, в которой отражено открытое столкновение сил добра и зла, и потому борьба между персонажами приобретает вселенское значение. Грааль появляется как древний потир неизвестного происхождения, обладающий громадной силой добра, который, однако, захвачен силами зла и используется ими в магических ритуалах, цель которых — уничтожить все, несущее потенциальную угрозу для них. В начале действия он хранится в небольшой приходской церкви; архидьякон, служащий в ней, обнаруживает его, случайно увидев неопровержимые доказательства его существования во время поездки в редакцию. Параграф, привлекший его внимание, следовало убрать по настоянию автора, поскольку он и его друг горят желанием заполучить Грааль и воспользоваться им в своих собственных целях.

Сэр Джайлс Тьюмулти, писатель, — фигура колоритная; он весьма образован, интересуется оккультизмом и жаждет принять участие в практических занятиях черной магией. В его образе отражено немало черт самого Уэйта. Грегори Персиммон, поддерживающий любые попытки завладеть Граалем, находится всецело во власти сил зла. Новелла открывается жуткой сценой: найдено тело человека, только что убитого им. Грааль в новелле действует в двух планах: в материальном он представляет собой одну из реликвий, а в ином измерении он — объект, который со временем сделался средоточием духовных сил благодаря почитанию, которое ему оказывали. Это — врата в незримый мир духов, который существует рядом с материальным миром, точка, в которой благодаря усилиям своих почитателей сконцентрированы силы добра и зла. Уильямс изображает всевозможные измышления зла, и его могущество столь же живо, как и другой мастер ужасов, М. Р. Джеймс. Ужасающая пустота и сила всеобщего отрицания показаны, пожалуй, даже более сильно, чем сам Грааль, который при всем своем «пугающем и золотом сиянии» и «трубных звуках» побеждает зло без всякой видимой причины, все равно — духовной или рациональной, одним фактом своего существования. А появление его хранителя, пресвитера Иоанна, мифического царя-священника откуда-то с Востока, персонажа средневековых легенд, происходит просто, без объяснений, как и последняя месса и исчезновение Грааля.

«Война на небесах» по-прежнему находит своих читателей, но ее реальный интерес заключается в том, что новелла раскрывает Грааль в новом контексте. Он — более не объект духовных исканий, но средоточие высших и лучших духовных устремлений. В одной сцене архидьякон и двое его приближенных созерцают Грааль, и под их «сосредоточенными взглядами сосуд казался сияющим и увеличивался в размерах». Для каждого из них он являл собой нечто совершенно иное. Для герцога Норт-Ридингса, отпрыска старинной католической фамилии, «с ним связана славная традиция его дома», в смысле — религия как наследственная собственность и непререкаемый долг. Для Кеннета Морнингтона, издателя, который случайно выдал секрет, основные свойства Грааля — символ и фокус воображения, вдохновение для будущего, порожденное литературой далекого прошлого. Он думает о героях рыцарских романов и об эпизодах появления Грааля в замке Корбеник, описанных у Мэлори, а также о «молодом прекрасном Боге, посылающем избранной компании мистический символ единства». Что касается архидьякона, то он представляет суть всякого религиозного опыта, которым обладают все существа на свете.

Это тот самый религиозный опыт, который вдохновлял поэтическое творчество Чарльза Уильямса. Если «Война на небесах» — книга небезынтересная, но несколько устаревшая, то стихи Уильямса отличает интеллектуальная мощь и трудность восприятия. В них автор рисует чисто христианский образ Грааля, пожалуй, самый вызывающий из всех современных версий мифа. Его труд коренится в глубоком знании артуровских легенд, и цель автора — возродить в своих творениях Грааль в его истинном, по его мнению, виде:

«Проблема достаточно проста: оказался ли король там ради Грааля или нет? Так считалось в Средние века, но с тех пор многое переменилось. Возможно, это и так, но — далеко не случайно. В этом смысле Теннисон был прав; он намеревался сделать Грааль эпизодом — и так и поступил. Он говорил, что оригинал доступен немногим — и соответствующим образом переработал легенду. Если бы он [Грааль. — Пер.] был чем-то большим, он должен был бы занять центральное место. В таком случае для Грааля была бы предназначена Логрия… Это была бы поистине главная тема Британской Темы».

Уильямс развивает эту идею в двух томах объединенных между собой поэм: «Талиесин в Логрии» и «Область летних звезд». Он предполагал написать и другие поэмы, чтобы изложить в них все важнейшие аспекты истории Грааля, и хотел обратиться к более длинным повествовательным поэмам. После его смерти было найдено несколько фрагментов и набросков. Незаконченные фрагменты — те ключевые элементы, которые он упоминает во вступлении к книге «Область летних звезд»:

«…обычный аргумент — ожидание возвращения Господа нашего при посредстве Грааля и установления королевства Логрии (или Британии), на этот раз — силами Империи и Броселианды. Логрия, однако, опозорила себя своими грехами, и актом нанесения раны королю Пеллесу лордом Балином Свирепым явился Плачевный Удар, который воспрепятствовал объединению Карбонека с Лог-рией и тем самым — явлению Грааля».

Однако чары Броселианды привели к рождению Галахада; и если Грааль не может появиться в Логрии, значит, лучшие из логрийцев, Галахад, Персеваль и Борс, должны отправиться в замок Грааля — Карбонек[441]. Уильямс не чувствовал себя готовым к тому, чтобы написать о Плачевном Ударе и подвигах в Саррасе, но сюжетная схема поэмы не пострадала от отсутствия этих элементов высокой драмы. Зрелым стихам Уильямса присущи мощь образного строя и языка, но он чувствует себя неуверенно в нарочито иератическом стиле, которого нелегко достичь. Более того, он предлагает нам широкий географический спектр светских и духовных сил, которые достаточно сложны и порой лишь отвлекают. Это проявилось еще в поэме «Талиесин в Логрии», в так называемом «видении Империи». Перед нами возникает образ грандиозной женской фигуры. «Камень-череп» — это скалистая внешняя окружность Британии/Логрии, в которой заключены душа и мозг Империи. Грэди — это Галлия, где парижские школы и университет, славившиеся в Средние века, дают жаждущим питательное млеко образования[442]. Сложенные руки покоятся на Риме: здесь папа служит мессу, «совершая руками особые жесты, от которых разрывается сердце». Иерусалим[443] — лоно, из которого некогда вышел падший человек — Адам. Кавказ — «срамное место» в нижней части фигуры. Наконец, Византия — это пуп, в котором возникают и перекликаются языки и наречия. Все это — члены Империи, связанные друг с другом точно так же, как члены тела.

У Империи существует и антипод, Пьолу, находящийся с противоположной стороны земного шара, где прогуливается безголовый император антиподов. Это — последствие грехопадения: вместо славы творения тела преисполнены срама, и «ноги творения» обратились в противоположную сторону. Именно там, в Пьолу, находятся ноги Империи; ноги эти — глиняные. Именно оттуда начался крах миссии Артура.

На другой стороне Земли, за Логрией, лежит лес Броселианды — морской лес, как называет его Уильямс; на окраине этого леса высится Карбонек — замок, в котором хранится Грааль. За ним, у самого моря, раскинулась страна Сар-рас — родина Грааля. Именно туда лежал путь миссии Артура; туда же обращены и духовные устремления поэмы, отражающие глубинные религиозные и мистические представления Уильямса.

Через Броселианду лежит путь с земли на небо, как о том свидетельствует наличие там города и замка Грааля. Но Уильямс настаивает, что последние занимают лишь небольшую ее часть. По его мнению, если зайти на эти земли достаточно далеко, то через них можно выйти к антиподам. К. С. Льюис объясняет это противоречие так:

«У писателя, чьи философские взгляды носят пантеистический характер, а поэзия проникнута романтизмом, этот удивительный лес… без сомнения, будет фигурировать в качестве Абсолюта… Все пути от края суши имеют одинаковую протяженность; это — путешествия во внешнюю бездну. Святой, чародей, лунатик и романтический влюбленный — все они одинаково стремятся в Броселианду, но Карбонек — это лишь часть ее. Он никоим образом не тождествен Абсолюту. Он — то же самое, что греки называли апейрон[444] — безграничное и бесформенное начало всех форм».

На этом фоне приступают к своей миссии Артур, Талиесин[445] и Мерлин. Божественное предназначение начинает действовать само по себе, но для него необходимо соучастие и сотрудничество человека. Нимью, владычица Броселианды, посылает своих детей, Мерлина и Брисена, на выполнение великой задачи — создание совершенного союза. На своем пути они встречают Талиесина, знаменитого валлийского языческого поэта, и продолжают путь к цели — созданию царства гармоничной человеческой природы, земного отражения святого королевства Карбонека, в котором встречаются и сочетаются Империя и Броселианда, физическое, интеллектуальное и духовное начала. Артур должен стать их орудием. После встречи Мерлин и Брисен направляются в Логрию, а Талиесин, принявший крещение, — в Византию.

Роль Талиесина в этой миссии не вполне ясна, однако мы узнаем, что после возвращения из Византии он обретает новое видение Империи, ратуя за порядок, который необходимо установить в Логрии, ввергнутой в хаос. Это необходимо сделать, прежде чем туда будет можно перенести Грааль. Он — особый тип поэта, который предопределен для осуществления своей индивидуальной задачи. Поэт, по мнению Уильямса, сам не может вдохновляться любовью, но вправе возбуждать любовь в других. Пример тому — «Песнь Талиесина о единороге», в которой поэт уподобляется легендарному единорогу, которого влечет к деве; она не может полюбить его, и отвергнутый ею влюбленный обречен скитаться и в гневе убивать встретившихся ему. Именно вокруг Талиесина, а не Артура собирается дружина, которой будет позволено отыскать Грааль. В поэме фигурирует и Круглый Стол, как некий туманный образ секулярного порядка, но цели Грааля реализуются лишь в окружении поэта.

Миссия Талиесина завершается успехом, и наступает Золотой век Логрии. Лирические стихи, описывающие его, отражают различные философские концепции, но сосредоточены они на природе любви. Последнее из них — «Появление Паламеда». Паламед, изучивший премудрости арабской науки, видит Изольду и восхищается «геометрической» правильностью ее черт и стана. Но в конце стихотворения, когда он грезит о первом роде любви, физическом совершенстве, Зверь Вопрошающий

..лукаво проникает сквозь зазор

Меж сущностью Царицы и царицей.

Он должен непременно получить ответ на взаимосвязь между плотью и духом, прежде чем познать чистую интеллектуальную любовь.

Но этот замысел обречен на провал: реальные действия, которые не позволили Логрии стать королевством Грааля, — это невольный инцест (кровосмесительная связь) Артура с Моргаузой (Морганой) и столь же случайное убийство Балином собственного брата и нанесение Плачевного Удара. Обе пары персонажей действуют слепо, и в совершаемых ими преступлениях нет их личной вины, за исключением проявления падшей, греховной природы человека, все поступки которой проявляются глубоко под поверхностным планом Логрии.

И тем не менее именно из этого краха вырастает критерий успеха. Грааль не может появиться во всей Логрии, но не поврежденные грехом люди Логрии вполне достойны появления Грааля. И здесь Талиесину предстоит новая задача — приготовить ему путь. Окружение великого барда — инструменты его воли; в основе их усилий лежит спасение, достигаемое через посредство поэзии и чувств, что является функцией самого Талиесина. Именно Талиесин на правах главы этого «Братства спасенных» приветствует первых из будущих служителей Грааля, прибывших ко двору, — Персиваля и его сестру Бланшефлор. В результате козней Мерлина и Брисена рождается Галахад, появившийся на свет ценою безумия его отца, Ланселота, — вина, которую Галахад впоследствии загладит и вернет отцу рассудок Галахад а вверяют заботам Бланшефлор, и весь период его юности отражен в одном-единственном стихотворении: «Паламед до принятия христианства». Паламед терпит крах в своих исканиях; интеллектуальная любовь — не для него. Но итогом его разочарований становится его крещение и обращение в христианство: вера как спасение от неверия.

Появление Галахада происходит вечером, накануне крещения Паламеда; о его прибытии в Камелот мы слышим от Талиесина, Гарета и раба, которые горячо обсуждают это событие. Их беседа настолько жива и поэтически усложнена, что даже КС. Льюис признавался, что в ней есть пассажи, которых он просто не понимает. Что касается нас, то мы уловили здесь важнейший образ: союз плоти и духа, которым должна была стать Логрия, достигнут в одном-единственном избраннике. Никому, за исключением трех достойных, не удалось попасть в замок Карбонек; все остальные рассеялись по Британии. Силы Броселианды отступили.

Паламед находит решение этой проблемы: все то, что он считал тупиками для себя — любовь, слава, ирония, — на самом деле пути к великой цели. Счастливый от сознания этого, Паламед умирает.

Итак, теперь достигнуты кульминация и одновременно антикульминация сюжета. Грааль обретен ценой гибели Круглого Стола. Так, с одной стороны, триумф, описанный в стихотворениях «Персиваль в Карбонеке» и «Последнее путешествие», уравновешивают несчастья в таких стихах, как «Созерцание Мордреда» и «Молитвы папы». Мордред видит, что идеализм в рушащемся королевстве сменяется эгоизмом, и заявляет: «Я сделаю свой выбор и буду восхваляем за него». Для него Грааль — бесполезный или даже мифический котел изобилия:

Отец мой вынашивал мысль о Граале — источнике счастья,

а я обойдусь без подобной волшебной механики.

Но коль он окажется вправду таков, как о нем говорят,

я дюжину рыцарей тотчас пошлю, чтоб забрать его.

Мой повар, ей-ей, будет рад, коль котел Керидвен[446]

появится вдруг на его очаге…

Но Мордред совершает ошибку и умирает; лучшие сыны Логрии приходят в Карбонек и обретают Грааль. Когда же Грааль переносится в Саррас, Логрия погружается в пучину хаоса, из которого некогда восстала. Талиесин распускает свое братство, и перед расставанием они собираются в последний раз, во плоти или в духе, на мессе, которую совершает Ланселот. Миссия исполнена до конца; все, что можно обрести и достичь, обретено и достигнуто. Возглас Ланселота «Ite, missa est»[447] служит сигналом к необратимому рассеянию братства, и «тот, кто прежде был Талиесином», медленно уезжает прочь.

Итак, эти поэмы глубоко символичны и нелегки для восприятия, но насыщены идеями. Поэт у Уильямса борется, порой безуспешно, с философом. Однако стихи сами по себе блистательны и чеканны, как заклинание; слова льются и звучат, как старинная музыка. Приведем лишь два резко контрастирующих примера. Так, Талиесин приходит на мессу Ланселота в самом конце поэмы «Талиесин в Логрии»:

Я пришел к алтарю, когда росою сверкала трава,

и он, не священник по сану, воспел священные мессы слова.

Алтарь был весьма древний камень, лежавший поверх камней

из стен Карбонека и Камелота и Ворсовых костей.

В броне и доспехах он предстоял пред земляной солеёй;

львы скалились на его одеянии, окропленном кровью живой,

глядя в разные стороны; у него — ни шлема и ни меча

и руки пусты, как у лютеран, что стоят, молитву шепча.

Строго продуманная простота лексики и места действия резко отличаются от следующего пассажа, являющего собой кульминацию миссии Талиесина: заклинаний Мерлина и Брисена в начале мессы. Великолепие всегда было одним из атрибутов Грааля, и в этом пассаже Уильямс раскрывает ее всеми доступными лексическими средствами в образах, которые, «будучи созданы однажды, становятся для нас одним из средств, посредством которых мы соприкасаемся с реальностью»:

Звезды исчезли, кончились; светящийся мрак

под действием чар сгустился до цвета порфиры —

цвета звезды Империи, пылкого лона женщины

и торжественного величия Императора. Внутри

светилась некая странная точка

глубоко в области Логрии;

казалось, она проглотила все звезды лета,

опустошив порфирную ночь от всего ее содержимого, —

она, совсем крошечная, темно-розовая, светящаяся,

словно яйцо светлячка или даже (за гранью плоти и духа,

если только искусство королевского барда

при дворе в Камелоте

после всех его странствий сумеет найти слова для духа и плоти)

точка смыкания триединства Нераздельной Троицы,

когда все венцы и все хоры исчезают

и все видимое и слышимое уже ничего не стоит.

Уильямс использовал артуровскую легенду в качестве образца для своей индивидуалистической и в то же время подчеркнуто христианской философии. И хотя сюжеты и коллизии старых повестей сохранены, характеры и ценности у него совершенно иные. И однако его произведение неким мистическим образом явилось одним из величайших творений во всей артуровской литературе, в нем, как верно заметил К. С. Льюис, поэт и лирический герой сливаются воедино:

«Это, с одной стороны, вполне модернистское произведение, но оно спонтанно вырастает из книг Мэлори, и если король, и Грааль, и все спутники Галахада до сих пор служат — и служат превосходно — раскрытию мыслей поэта XX века, то это потому, что он более глубоко проник в то, что полуосознанно имели в виду старинные писатели, и показал, что важность этих идей останется неизменной до тех пор, пока на свете не исчезнут попытки соединения христианства с цивилизацией».

Для Чарльза Уильямса Грааль — символ возможности совершенного союза между землей и небом; это не просто встреча отдельной души с Богом, как это имело место в средневековых романах, а величественное, посланное человечеству откровение, бросающее дерзкий вызов темным и противоречивым свидетельствам истории.

Пересказы

Чарльз Уильямс практически полностью переработал повести и легенды о Граале, создав свой собственный новый миф. Другие писатели предпочитали более близко следовать средневековым оригиналам, создавая свои собственные вариации на темы этих историй и вводя новые идеи, не меняющие основной линии оригинального повествования.

Адольф Мушг в своем «Красном рыцаре» (1993) предлагает нам целый ряд вариаций одной версии — «Парцифаля» Вольфрама. Он следует поэме Вольфрама не только в основном сюжете, но часто и в мелких деталях. Автор избирает ту же позицию рассказчика, что и сам Вольфрам в оригинале, комментируя происходящее и время от времени вводя в повествование очередного персонажа. Сам сюжет расширен и превращен в роман объемом почти в тысячу страниц, поданный в современном стиле. Артур ничтожен и смешон; Круглый Стол — место бесконечных формальностей и словопрений. Некоторые из эпизодов выдержаны в гораздо более мрачных тонах: например, экстатическое воссоединение Парцифаля и Кондвирамур превращается в ожесточенную ссору. Чуть позже Кондвирамур спрашивает, существует ли Кундри в действительности, а Парцифаль яростно отрицает это, заявляя, что он знать не знает создание, которое завело его «в ад» — бездну духовного отчаяния. Даже то, что Парцифалю удается отыскать Грааль, не приносит ему устойчивого счастья: королевство Грааля в реальности представляет собой тоталитарное государство, где рыцари Грааля откликаются не на имена, а на номера. Парцифаль замечает и темную сторону Грааля, эмблемой которого служит не голубь, а сорока. Правда, Парцифаля коронуют и делают королем Грааля, но на пиру после коронации Грааль вместо ожидаемого обилия яств угощает всех отвратительной жидкой похлебкой. Королевство Грааля исчезает; Фейрефиз и Репанс де Шой, захватив с собой Грааль, ведут рыцарей в восточные страны, в поход, напоминающий Крестовый поход. Парцифаль и его семейство прощаются с ними, но, возвратившись в замок Мунсальвеш, с изумлением видят, что он исчез. Во время последней поездки ко двору Артура выясняется, до какой степени Артур и его окружение, да и сами рыцари не понимают Парцифаля. Оставшиеся продолжают жить по-прежнему; лишь Парцифаль, Кондвирамур и их дети уезжают: их путь лежит на родину Парцифаля. А в самом конце выясняется, что сотая глава, в которой, как обещано в оглавлении, «главные персонажи этой книги раскрывают свои секреты, а глава завершает сотню глав», попросту отсутствует. В книге нет ни развязки, ни хеппи-энда, или, возможно, они есть, но о них не сказано ни слова.

Сам Грааль по большей части блистает отсутствием; Треврицент, вместо того чтобы объяснить причину этого Парцифалю, произносит напыщенную проповедь о его грехопадениях и рассуждает о семи смертных грехах, после чего обращается к своему заждавшемуся подопечному:

«О юный господин, Грааль не позволяет ни искать себя, ни тем более обрести. Вы либо будете допущены к Граалю, либо нет. Я не спрашивал вас, кто вы; но теперь я опасаюсь, что вы — глупец, а то и хуже того — полоумный, и мой прекрасный монолог прошел мимо ваших ушей. Я дам вам книгу, которую вы можете прочесть завтра; в ней вы узнаете все, что только можно узнать о Граале. Поверьте мне, о Граале куда полезнее читать, чем искать его.

Вы не умеете читать? Нет, вы шутите, молодой человек».

Ссылаясь на заявление Вольфрама о том, что «он не знает ни единой буквы», Мушг изобретает некий алфавит, с помощью которого Треврицент собирается научить Парцифаля читать:

«Вы не умеете читать и хотите искать Грааль?! Знайте же никто из тех, кто не умеет читать, никогда не узнает, будет ли он призван на служение Граалю. Грааль призывает к себе письменами, появляющимися на нем. Письмена эти — не что иное, как надпись, падающая с неба, подобно камню. И тот, юго охраняет ее, охраняет и самого себя, иначе камень падет ему на голову, а надпись, которую он не разумеет, падет на его душу и раздавит ее».

После этого автор приводит алфавит, изложенный в виде аллитерационных определений и показывающий Парцифалю, каковы должны быть его отношения с собственным семейством и со всем миром, в том числе — Граалем.

Разрыв между письменным словом и его прочтением лежит в основе стиля Мушга: он рассказывает некую абстрактную «повесть о Парцифале», а не какую-то конкретную ее версию. Она одновременно и шутливо-иронична, и предельно серьезна, представляя собой ряд вариаций и каденций на тему «Парцифаля». Мушг считает Грааль невероятно могущественным, контролирующим жизни людей куда более непосредственно, чем в поэме Вольфрама, или, лучше сказать, воображает некую культуру, в которой «камень» считается источником всех обычаев и обрядов, со временем возникших в ней. О самом Граале он говорит:

«Лорд Титурель унаследовал сей сосуд, в который Иосиф Аримафейский, владелец Святого Гроба, собрал кровь Господа нашего. Когда же гроб оказался пустым, он запечатал сосуд, полный крови, и тот из века в век тайно передавался верным людям. Он заключал в себе страшную тайну.

Сосуд этот преображал не только тех, кто пил из него, но и преображался сам. Это был камень, упавший с неба из короны Люцифера, когда тот пошел войной на Господа гостий. Выпавший камень подхватили ангелы, которые не сражались ни на той, ни на другой стороне. После Своей победы Бог сделал их стражами камня в знак вечной кары за проявленное ими безразличие. Место, где они пребывают, хранится в секрете и никогда не будет обитаемым и пригодным для жилья. Поэтому оно зовется Сокровенные Высоты».

Это текст Вольфрама, но — увиденный в зеркале, отражающем немало иных черт. Описание процессии Грааля также представляет собой косвенную переработку текста. Оно завершается не ироническими замечаниями Вольфрама по поводу яств, которые предлагает Грааль, а рогом изобилия, изливающим дары подобно потоку. Репанс де Шой вносит Грааль,

«…реликвию, предел желаний. Она подрагивает пред глазами гостей. Репанс ставит ее на стол, на собственные ножки. Так она стоит, едва сдерживаясь, и начинает изливаться.

Она изливается и, однако, остается на месте; она не имеет формы и играет всеми формами сразу. Это и черное пламя, пляшущее под веками ребенка, когда тот смотрит на солнце. Это — Книга Творения в руках Лиаз, локон в замке Кондвирамур. Это — птаха в беззвучном полете, готовая вот-вот исчезнуть.

Она льется и переливается. Она падает капля за каплей, как вода и вино, как гранатовый сок и малиновое вино. Она падает на стол, как перепелиная грудка и копченый угорь, седло барашка и лягушачьи лапки, телячья печенка и жареная утка. Она изливается всяким питьем и любыми фруктовыми соками».

Грааль здесь воспринимается глазами простых смертных, как магический источник пищи. У него множество имен; одно из них — «создание любви», но женщины, несущие его, называют его просто — «вещь»: «они должны были бы знать, что он представляет собой: котелок, сосуд или волшебный столик (скатерть-самобранка). Право, можно сказать, что они вряд ли видят его». Но «самое главное заключалось в том, что он действовал». Высказывается даже мысль, вскользь затронутая у Вольфрама, о том, что Грааль — движущая сила королевства, и притом настолько действенная, что она гарантирует сплоченность и безопасность братства Грааля.

Упрощенной переработкой «Парцифаля» Вольфрама можно считать новеллу Линдсея Кларка «Парцифаль и Камень с небес», которая напоминает поэму Вольфрама без всех ее темных мест и богатейшей лексики, изложенную на разговорном английском. Автор несколько смещает акценты, чтобы история могла отражать реалии современного мира, и в приложении обосновывает свою интерпретацию. Но художественная сила воздействия повести от этого несколько проигрывает: автор принижает, а не обогащает образ Грааля в заключительной сцене, когда Грааль предстает в виде человеческого сердца, женского лона, вмещающего близнецов, и, наконец, стеклянного сосуда, в котором Па-цифаль видит собственное отражение и отражение Бланшефлор/Кондвирамур. Это новое прочтение не обладает достаточной силой для того, чтобы придать большую весомость старому мифу. Проблема здесь заключается в особо уважительном отношении к оригиналу, которое не позволяет вносить существенных изменений в сюжет повести, чтобы попытаться придать ей более современный вид. Видимо, этим объясняется тот факт, что эта новая-старая версия сюжета не относится к числу крупнейших произведений литературы XX в. о Граале.

Одно из наиболее строгих и удачных переложений средневековых версий повести о Граале — фильм Эриха Рёмера «Персеваль Галльский» (1978), основанный на поэме Кретьена де Труа. Вереница несложных визуальных образов, воспроизводящих стиль средневековых миниатюр, вплоть до характерных шахматных орнаментов на заднем плане, иллюстрирует эту историю, рассказанную самим Персевалем. Главным героем выступает сам рассказчик, взирающий на свои прежние деяния с дистанции времени. Однако в конце он претерпевает драматическое преображение и становится как бы двойником Самого Христа. Рёмер, со скрупулезной точностью[448] воспроизводя сцены в замке Грааля, тщательно избегает добавлений и некорректных завершений неоконченной поэмы Кретьена. Вместо этого он фокусирует внимание на поучениях отшельника в последней сцене, в которой появляется Грааль, и на словах «Так Персеваль постиг, что Бог принял смерть и был распят в Пятницу», что представляет собой воспроизведение Распятия в форме средневековых мираклей о Страстях Христовых. При этом актер, исполнявший роль Персеваля, играет и роль Христа. Создав этот принципиально новый финал, Рёмер как бы подчеркивает глубоко религиозную природу оригинала и предлагает концовку, которая хорошо гармонирует с духом творения Кретьена, избегая при этом необходимости изобретать совершенно новый эпизод в стиле оригинала, чтобы придать тексту завершенность.

Грааль как объект насмешек

Небольшая кучка писателей решила, что в этом мире, вечно осмеивающем традиционные идеалы, прежнее уважение к Граалю более не является обязательным. Игра со старыми ценностями, травестирование их — особый культурный феномен, один из символов западной цивилизации. «Тесный мирок» Дэвида Лоджа (1984) — едкая сатира на академические круги и их одержимость всевозможными исканиями. Автор отправляет главных героев на поиски Грааля, принимающего самые разные обличья. Так, Перси Маккэрригл ищет неуловимую и очаровательную Анжелику, которая, как и он сам, изучает средневековые романы. Ранее в одной из бесед Перси говорит: «Мне кажется, каждый ищет свой собственный Грааль. Для Элиота это была религиозная вера, но для других это вполне может быть слава или любовь женщины» Лодж умело манипулирует всеми известными мотивами и персонажами: Король-Рыбак у него — Артур Рыбак-король, дряхлый престарелый ученый, чудесным образом восстанавливающий прежнюю энергию, а Погибельное Сиденье — просиженное университетское кресло. Так же обстоит дело и с другими романтическими персонажами: у Анжелики есть двойник-близнец — Лили, и именно с ней Перси в конце концов занимается любовью, подобно тому, как Ланселот стал любовником Элейн, думая, что это Гви-невра. Билет на американский экспресс становится своего рода волшебным оружием, «магической зелено-белой карточкой», которая позволяет Перси повсюду следовать за Анжеликой в ее скитаниях по академическим лекториям. Автор изящно высмеивает научный мир и его ведущих представителей, и в итоге получается эффектная пародия.

В другой работе, «Монти Питон и Святой Грааль», мишенью юмора становится практически всё, и воцаряется всеобщая анархия. Не остается в стороне даже кино: средства на коней в бюджете не предусмотрены, и герой вместо коня получает два кокосовых ореха, используемых при озвучивании кино для передачи цоканья копыт, и рыцарские подвиги Артура кончаются тем, что его арестовывает полиция. Грааль впервые упоминается (что несколько удивительно), когда карикатурный «Бог» посылает Артура и его рыцарей на поиски реликвии, а также когда Галахад проникает в замок Грааля. Девы Грааля случайно зажигают сигнальный огонь в виде Грааля, и Галахад тотчас замечает это. Но когда он оказывается в замке Грааля, его окружает стайка восторженных и соблазнительных красоток. После некоторого замешательства герой не прочь поддаться искушениям в волшебной атмосфере вседозволенности, но тут является Ланселот и «спасает» Галахада, к величайшему неудовольствию последнего. Все это весело и смешно, и легкий гедонизм 1970-х являет собой резкий контраст с угрюмой моралью пуристов, видящих во всем дьявольские искушения. «Спасенный» Ланселотом Галахад узнает от него, что он избежал ужасной погибели, но в ответ заявляет, что его долг — «изведать как можно больше зла и бед», и хочет вернуться к девам. Шутка построена на осмеянии рыцарских приключений; что же касается самого Грааля, то в похотливых девах Грааля можно усмотреть воплощение феминистского принципа, фантастическую глоссу и аллюзию на идеи Джесси Уэстон, изложенные в книге «От ритуала к роману». Но это, пожалуй, чересчур тяжеловесно для столь легкого фильма.

Сатира представляется недостаточным оружием для писателей, которые стоят уж совсем на иконоборческих[449] позициях. Первой мишенью становится Галахад, предстающий в некоторых средневековых романах как не вполне земной персонаж, если не дух «Галахад нечто из его жизни в объяснение его репутации» Джона Эрскина (1926) вплоть до последней страницы выводит Грааль за рамки истории. Эрскин намерен «поведать эту повесть о том, что случается в нашем мире с людьми, подобными нам, или, чуть лучше, — повесть, которая еще задолго до поэтов использовали как средство и язык для выражения магических идей. Единственный вплоть до самого конца предмет поисков Галахада — обыкновенный рыцарский подвиг: спасение дамы от двух злых рыцарей. Гвиневра пытается вселить в него идеализм — к великому неудовольствию Ланселота, стремящегося сделать из него рыцаря, не знающего физических желаний и вожделений. Она делает это во искупление своего греха с его отцом. Когда Галахад узнает об их интриге, он не может найти способа примирить свои идеалистические принципы с окружающим миром. Последнее, что мы слышим о нем, — это то, что он посвятил себя «поискам бесценнейшего сокровища на свете». Галахад становится изгнанником во искупление собственного греха — разрыв отношений с другими людьми, наделенными «добрым сердцем и благородными мыслями».

В новелле Годфри Тёртона «Император Артур» (1986) Грааль — это подделка, и притом подделка, сфабрикованная не кем иным, как монахами Гластонберийского аббатства при их аббате Иллтиде. Иллтид — старый соперник Артура, завидующий его новой славе. Объявив о святости Грааля и сделав Галахада своим сторонником, Иллтид и его монахи надеются свергнуть императора, а на его трон возвести Галахада. Однако церемония, в которой Галахада предполагалось провозгласить императором, заканчивается скандалом: рядом с Галахадом появляется леди Эттард, его госпожа, и звучит голос злой колдуньи Вивианы, объявляющий, что Эттард должна стать Августой, то есть императрицей. Галахад бежит, теряя при этом Грааль: монахи ославили его, заявив, что он отнюдь не является рыцарем-девственником, и разоблачили как самозванца. В отчаянии он совершает самоубийство. Таков мрачный образ Грааля, сложившийся после выступлений пуритан в XVI в.: это благочестивая подделка, используемая для политических целей.

Эклектичные образы Грааля

Итало Кальвино специализируется на создании историй, связанных с фольклорными преданиями, но отражающих очень своеобразную картину мира. Рыцари Грааля появляются у него в новелле «Несуществующие рыцари» (1959) как орден, «достигший полного согласия со всеми», но ведущий себя коварно и тиранически по отношению к крестьянам, которые кормят и содержат их. Грааль здесь представляет собой абстрактный идеал, которому преданы рыцари; их король «настолько проникся любовью к Граалю, что ему более незачем есть, двигаться, отправлять естественные надобности и даже дышать. Он ничего не чувствует и не видит…» И тем не менее этот абстрактный персонаж председательствует на военных парадах, «этих особых ритуалах Грааля». И когда рыцари набрасываются на крестьян, которые умоляют пощадить их и простить им недоимки из-за неурожая и голода, лукавые воины заявляют: «Это Грааль ведет нас! Отдадимся же его опаляющей любви». Рыцари действуют как странные автоматы, движущиеся в состоянии транса; они столь же нереальны, как и центральный персонаж истории, рыцарь, являющий собой одни пустые доспехи.

Кальвино обыгрывает образ Грааля и в другой истории, названной «Замок великих предназначений» (1969), которая представляет собой один из тех редких случаев, когда на поверхность всплывают ассоциации между Граалем и колодой карт Таро. Но все это сплошная фикция и выдумка на выдумке, поскольку развитие историй предопределено картами Таро, которые можно интерпретировать каким угодно образом в зависимости от того, какой персонаж имеется в виду в данный момент. В одном случае туз пик — который на некоторых рисунках действительно несколько напоминает позднесредневековые изображения Грааля, но на деле представляет собой роскошный кубок — становится воплощением аспектов Грааля. Например, алхимик и рыцарь наперебой рассказывают разные истории, имея в руках одни и те же карты:

«Если внимательно приглядеться, то и алхимику, и странствующему рыцарю лучше всего подходит туз пик — Чаша, которая, с одной стороны, заключает в себе флогистон, или философский камень, или эликсир долголетия, а с другой — талисман, хранимый Королем-Рыбаком, таинственный сосуд, объяснить назначение которого первый поэт не смог из-за нехватки времени или просто не пожелал объяснить нам. С тех пор из-за Грааля были пролиты целые реки чернил, и его объявляли атрибутом то римско-католической, то кельтской религии. Право, нет лучшего места, чтобы спрятать секрет, чем неоконченная новелла…»

Другой явно недооцениваемый писатель-эклектик — Петер Ванзиттарт, новелла «Парсифаль» (1988) которого — это виртуозная индивидуальная версия истории. В этой книге неизменный интерес Ванзиттара к мифам и истории находит свое выражение в создании героя, сочетающего в себе черты разных образов Парсифаля в различных культурах, а Грааль — это некая теневая данность, присутствующая на заднем плане. Передур — действие происходит в V в. — живет в кельтском мире, где существует практика ритуальных жертвоприношений[450], замещающих царя, которого символически «убивают» каждый год, и цель поисков Передура — «принцесса лета», которую необходимо найти среди зимы. Первая секция завершается кульминацией кельтских мистерий, в которой Передуру является видение — «огромная, голубая воздушная чаша, наклоняющаяся, проливая на землю росу». После этого видения Передур обретает новое имя — Персеваль и исцеляет раненого владыку. Затем действие переносится в XV в., в Бургундию, где Персеваль провозглашен королем Грааля; но королевство Грааля — это опасная территория, «преданная анафеме папой и объявленная вне закона Черными Братьями». Черные Братья предали проклятью повести о Граале как дикие фантазии и измышления; двор считает, что эти истории связаны с алхимией и оргиями, а сам «Персеваль замечает, что Грааль — слишком яркое явление, чтобы существовать в действительности». Когда Черные Братья устраивают Персевалю допрос, Герцог создает нечто вроде легенды-маски, в которой сведены воедино все предания о Граале. Персеваля спасает целое войско детей, которые всецело преданы ему, потому что он — вдохновенный рассказчик Далее колесо истории поворачивается к Тридцатилетней войне. Действие происходит в общине, простодушное христианство, исповедуемое в которой, скоро уступает место внешнему нажиму, а затем, когда Персеваль отправляется на поиски Кундри, мы переносимся в последние дни существования нацистского рейха, и рассказчик попадает на допрос к Гиммлеру, который расспрашивает его о Парсифале. На фоне всех этих событий Грааль — не более чем тень, «слабая надежда, средство возрождения утраченного бытия, лишенное грубо животных черт и имеющее неизменно совершенную форму».

Несмотря ни на что, Грааль привлекает романистов. Когда наша книга уже была сдана в производство, Умберто Эко в своей новелле «Баудолино» (2000) изложил новую версию поисков Грааля. Эко получил широкую известность после выхода его книги «Имя Розы», и в его новом произведении налицо та же смесь оригинальной фантазии и громадной эрудиции во всех областях жизни средневекового мира, приправленная иронической трактовкой современных критических теорий. Протагонист, то бишь главный герой, Баудолино — лжец и самозванец; что же говорить о его истории, в особенности когда она представляет собой рассудочную смесь истории и чудес Востока — чудес, в которых фигурируют волшебники и чудовища? В историю гибели Фридриха Барбароссы, таинственным образом утонувшего в 1189 г. во время Крестового похода, и захвата Константинополя крестоносцами в 1204 г. вплетается тема поисков Грааля. Читатели книги сразу же узнают двух из шести спутников — Борона и Киота. Они вместе с Баудолино отправляются на поиски «Грааля» в царство легендарного восточного повелителя — пресвитера Иоанна. Три других спутника имеют собственные желания и амбиции, выполнить которые может только Грааль. Поэт, стихи которого упоминает Баудолино, нарочно медлит, чтобы заполучить Грааль и самому встать во главе королевства пресвитера Иоанна. Кроме него, есть еще двое неверующих, придерживающихся разных идеалов. Один из них, Абдул, надеется отыскать далекую возлюбленную, которую он никогда не видел, подобно своему полуисторическому прототипу, трубадуру по имени Джауфре Рюдель, который, по преданию, заочно страстно полюбил графиню Триполитанскую, восхищенный слухами о ее поразительной красоте. Другой, равви Соломон, надеется отыскать утерянные десять колен Израилевых.

Во время странствий они находят простой деревянный сосуд, который, по их мнению, и есть Грааль, за обладание коим возникает фатальное противоборство между Поэтом и Баудолино, Киотом и Вороном. Баудолино убивает поэта; Борон уезжает, чтобы написать историю о Граале, а Киот, который не умеет писать, ищет человека, которому он мог бы поведать эту историю. Уходя, он приказывает Баудолино спрятать Грааль, и реликвию прячут внутри статуи в родном городе Баудолино. Это означает, что поиски Грааля необходимо продолжать, ибо он «имеет власть побуждать людей отправляться в странствия лишь до тех пор, пока он не найден, иначе все прочие прекратят его поиски… Это значит, что никто не должен отыскать его». Это говорит поэт, но в конце, когда историк, которому Баудолино рассказывает эту историю, раздумывает, включать ли ее в свою книгу, ему советуют отказаться от нее: «Вы что же, хотите заронить в головы ваших будущих читателей мысль о том, будто Грааль существует?.. Кто знает, сколько лунатиков и сумасбродов после этого начнут бродить по дорогам веков?»

Пытаться составить свод или классификацию воплощений Грааля в современной литературе — значит идти по следам «лунатиков» Эко. Единственное, что я пытаюсь сделать, — изложить основной принцип того, как современные авторы используют эту легенду, и выявить схемы, в которые вписываются их фантазии на тему Грааля, придерживаясь относительно строгих критериев того, что, собственно, представляет собой Грааль. Другие авторы придерживаются куда более широкой концепции. Эндрю Синклер, например, находит Грааль в Новом Свете благодаря неожиданной и сомнительной аналогии: «Подобно тому как в Европе существуют материальные воплощения Грааля в виде подвесных орнаментальных сосудов VI в…такие же сосуды были найдены и в Мексике и Перу, когда конкистадоры захватили эти американские империи». Робер Бодри, рассматривая литературные образы Грааля, считает, что в числе прочих воплощений мог быть «голубой цветок» немецкого романтика Новалиса, золотая чаша из произведений его соотечественника и современника Э. Т. А Гофмана, служащая ключом к посвящению в тайны Вселенной, и сосуд, вырезанный из целого кристалла изумруда в знаменитом шедевре Яна Потоцкого «Рукопись, найденная в Сарагосе», — сосуд, из которого рассказчик отпивает магический эликсир, который повергает его в экстаз и вводит в мрачную область черной магии. Его формы и атрибуты множатся и множатся, по мнению Бодри (который с энтузиазмом классифицирует их), до тех пор, пока вы «почти отовсюду не почувствуете возвышенное веяние Грааля (le souffle supreme du Graal)». Позволю себе не согласиться: начиная с XVIII в. авторы касались множества иных тем и идей, и небольшая кучка писателей, работы которых мы здесь рассмотрели и которые сознательно использовали тему Грааля в качестве источника вдохновения, представляет собой не слишком впечатляющее исключение.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

НАЙДЕН ЛИ ОТВЕТ НА ВОПРОС?

«…А в заключение — письмо, обещающее труд в восьми томах о Граале и Святом Сердце.

— И каков же главный тезис? Что Грааль — это аллегория Святого Сердца или, наоборот, Святое Сердце суть аллегория Грааля?

— Я думаю, ему хочется и того, и другого…»

(Умберто Эко. Маятник Фуко»)

Возможно, именно в этом кроется ключ к тайне Грааля…

На полу в небольшой комнате лежит человек Комната — обычная келья, которую можно увидеть в любом монастыре; однако она более похожа на отдельную хижину, чем на келью большого братского корпуса. Уединенное место для нее выбрано не случайно. В углу кельи — бутылка с водой и черствый ломоть хлеба. Кроме них, в келье нет ничего, она совершенно пуста, за исключением ложа, точнее — охапки соломы в середине кельи. Вокруг ложа на полу лежали кучки пепла, а прямо на пепле — какая-то записка, которая представляла собой ряд загадочных имен, разделенных знаком креста. Пепел полностью окружал ложе со всех сторон, как бы ограждая и защищая его. Человек на полу одет во все черное и низким голосом читает молитвы по маленькому рукописному молитвеннику. Некоторые из его слов узнаваемы:

Свят, свят, свят Господь Саваоф!

Вся земля полна славы Его![451]

но они тонут в звуках странных имен, звучащих как заклинание: «Оккинимус, Элиорем, Телой, Арчима». Движения молящегося слабы, медленны, словно он долгое время соблюдал строгий пост. Он переворачивает страницы нетерпеливо, но с большим трудом; наконец, дойдя до последних строк своего молитвословия, он с заметным волнением возвышает голос:

Воззри на меня и услышь молитвы мои и милостью Своей и силою Святого Имени Твоего благоволи спасти душу мою из темницы тела моего и скверны грехов моих, ибо в Тебе я кончаю жизнь мою.

О Бог мой, + Стоэксор + Аблай + Скиисталгаона + Фулларит + Ресфиомона + Ремиар + Баседа + Канона + Онлепот, Который сказал на Кресте:

«Совершилось!»[452]

С этими словами он закрывает книгу и готовится отойти ко сну. Сон приходит быстро, ибо он изнемогает от голода и предельной сосредоточенности на молитве и ритуале. Кто знает, что он видит? Какие великие тайны преисполняют тебя, Божественное Видение?

Так выглядел ритуал, кульминацией которого явилась только что описанная сцена. Он заимствован из одной крайне редкой книги по так называемой белой магии, дошедшей до нас из эпохи Средневековья, — книги, в которой магия становится продолжением христианской практики, а не темной силы, противоборствующей ей. Она известна под названием «Книга заклятий», и ее предполагаемый автор — Гонорий Фиванский. Ее главная цель — указать путь к Божественному началу без ограничений и запретов, налагаемых Церковью. Сила Церкви зависела от ее способности ограничить доступ к этим тайнам тех, кто верно следовал ее учению. С помощью «Книги заклятий» человек может установить прямой контакт с высшими тайнами создания. Он предлагает путь к этому в обход общепринятых дорог. Вместо долгих лет сосредоточенного личного благочестия или медленного продвижения по ступеням церковной иерархии обладатель «Книги заклятий» имеет возможность вызывать силы, которые принесут ему немедленное исполнение всех его желаний. Она достигает этого, призывая силы добра точно так же, как посредством черной магии можно вызвать силы зла.

Пророческий сон — это кульминация ритуала, на совершение которого требуется всего двадцать восемь[453] дней вместо трудов всей жизни. Однако ритуал придает огромное значение ортодоксальной церковной молитве и посту, а также телесному воздержанию тела. Кроме того, он требует присутствия на мессах, но — при посредстве священника, который знает, как прибавлять к обычным молитвам богослужения особые заклинания из «Книги заклятий». Это не просто какая-то одна молитва, а целая система различных заклинаний, прочитываемых во время мессы на протяжении двадцати дней. По окончании первых трех дней будет ясно, достигнут ли успех или провал, ибо ангел объявит, «услышана твоя просьба или нет». Если первое видение не материализуется, первоначальные ритуалы следует повторить с величайшей тщательностью. С другой стороны, если эти ритуалы окажутся успешными, на двадцать первый день следует начать новую серию заклинаний, большинство из которых упоминают различные имена Бога. Божьи имена — это ключ к «Книге заклятий»; они, «по-видимому, написаны за древнееврейском, арамейском или греческом языках», но детального исследования их до сих пор не проводилось. Эти имена не только фигурируют в молитвах, но и должны быть написаны пеплом на полу, прежде чем будут произнесены последние молитвы-заклинания. Вся эта совокупность обрядов имеет целью создать нарастающее чувство просветления сознания и возбуждения в результате произнесения всего списка Божьих имен, а также под влиянием поста.

Как отмечает Роберт Маттисен в своем эссе «Книга заклятий», этот ритуал, по-видимому, мог быть действенным независимо от богословских тонкостей и цвета источников его магии. В поддержку своего утверждения Маттисен ссылается на исследования нейробиологов, показывающие, как обыкновенные люди, совершая «системные повторяющиеся действия», способны манипулировать своим собственным телом, используя для этой стимуляции нормальные реакции нервной системы и достигая состояния «ритуального транса». Если это было возможно в Средние века, за рамками формальных обрядов и церковной иерархии, это могло иметь весьма важные последствия. Церковь могла понимать суть индивидуального мистицизма и симпатизировать ему, а иногда и глубоко уважать его носителей, способных достигать таких видений благодаря продолжительным молитвенным практикам. Однако «Книга заклятий» наносит удар по учению Церкви, которая всегда настаивала, что подобные видения и состояния — это награда за исключительную веру и святость. Книга предлагала средства достижения Божественного видения (видения райского блаженства или, точнее сказать, созерцания Божества), которое считалось уделом святых в посмертии и немногих избранных при жизни, всего через несколько месяцев особой аскетической практики.

Кажется, Церковь прекрасно понимала всю опасность этого: в 1398 и в 1402 гг. богословский факультет Парижского университета, традиционно считавшийся наиболее авторитетным и сведущим в вопросах ересей и борьбы с ними, предал анафеме идею о том, что «посредством неких магических искусств можно достичь видения Божественной Сущности Святого Духа». Однако мы знаем и то, что книги, подобные этой, не представляли особой редкости. Так, в одном каталоге библиотеки XIII в. значатся тридцать шесть «тайных книг», содержание которых составитель каталога даже не захотел описать, поскольку в них содержались глубокие тайны, и эти книги следовало хранить подальше от непосвященных. Таким образом, мы имеем дело с текстом [имеется в виду «Книга заклятий. — Пер.], который вовсе не был уникальным; наоборот, он представлял собой частицу тайной традиции, следы которой мы можем проследить. Эта традиция не связана с черной магией, а представляет собой параллельную магическую практику в рамках самой Церкви — практику, которую удалось либо успешно ограничить, либо полностью искоренить.

Но какое отношение все это имеет к Граалю? Весьма и весьма важное. Мы уже знаем, что Божественное видение, главный объект ритуала в «Книге заклятий», лежит в основе романов о Граале. Это — то самое видение, которого после суровой самодисциплины удостаивается рыцарь, чье главное качество — особая духовная чистота. Более нигде, за исключением «Книги заклятий», не сказано ни слова о том, что подобных видений может сподобиться мирянин. В наиболее ранних памятниках литературы о Граале присутствуют следы утраченного ритуала, связанного с Граалем, и другие, менее существенные детали. «Книга заклятий» относится к магической школе, провозглашающей одним из главных своих учителей царя Соломона. Не случайно рыцари приплывают к замку Грааля именно на корабле Соломона.

Но «Книга заклятий» также раскрывает одну из реальных тайн материала круга Грааля. В первом варианте истории Грааля, во время беседы отшельника с Персевалем в «Повести о Граале» Кретьена де Труа

«отшельник прошептал ему на ухо святую молитву, повторяя ее вновь и вновь, пока бедный юноша не выучил ее наизусть. В этой молитве звучали многие из имен Господа нашего, в том числе и самые величайшие и грозные, которые язык человеческий не должен произносить, за исключением страха смерти. И когда отшельник учил Персеваля молиться, он строго запретил ему упоминать эти имена, за исключением случаев крайней опасности».

«Тайные имена» Господа нашего — идея в высшей степени необычная, даже для конца XX в. На «Книгу заклятий» я наткнулся случайно, опрашивая эрудитов-богословов, а также филологов-литературоведов, известно ли им что-либо об этих тайных именах. Мне так и не удалось ничего найти по этой теме в рамках христианского контекста. Точнее сказать, нечто подобное мельком упоминалось в поздних латинских текстах, созданных после перевода на латынь древнееврейского мистического учения, известного под названием каббала, но это никак не было связано с Божественным видением в том виде, в каком это описано в «Книге заклятий».

Ясно, что эта гипотеза придает осмысленный характер различным элементам традиции Грааля, столь интересным для нас. Кроме того, она позволяет предположить, каким мог бы быть финал неоконченной поэмы Кретьена — финал, сохранившийся только в «Поисках Святого Грааля». Грааль — это некая совокупность тайных преданий в Церкви, традиции ритуальной магии, известной лишь избранным и представляющей собой некое не-апостольское предание. Кретьен, само имя которого означает «христианин» и, возможно, является nom de plume[454], сознавал, что эти знания могут быть вполне безопасно изложены в форме любовного романа, в котором их смогут понять лишь посвященные. Все прочие, не принадлежащие к кругу избранных, прочтут это как рыцарский роман с сильно выраженным моральным элементом. Книга, которую передал Кретьену Филипп Фландрский, по-видимому, представляла собой сочинение, аналогичное «Книге заклятий» и написанное в форме латинской аллегорической поэмы. Концовка этой поэмы могла подсказать Персевалю ответ на вопрос: «Кто вкушает из Грааля?» Ответ вполне естественный: «Те, кто знает его истинную природу». Пресловутые «тайны Грааля», которые так боялся раскрыть Робер де Борон и которые скрывались под маской ортодоксальной христианской мистики в романе «Поиски Святого Грааля», удалось сохранить.

В поддержку этого, а также «тайных преданий», обнаружить которые очень трудно, позднейшая история «Книги заклятий» протягивает едва заметную нить, пронизывающую мифы о розенкрейцерах и тамплиерах, сложившиеся в XVII и XVIII вв. До наших дней сохранилось шесть экземпляров «Книги заклятий». Все они хранятся в Британской библиотеке, причем пять из них ранее принадлежали ее основателю, сэру Хансу Слоуну. Среди них есть два средневековых списка, на одном из которых сохранилась четко различимая владельческая запись доктора Джона Ди, чьи исследования в области мистики и магии, как мы уже знаем, были важным источником учения розенкрейцерского движения. Впоследствии этот экземпляр принадлежал известному драматургу Бенджамину Джонсону[455], интерес которого к подобной тематике явился причиной создания им пьесы «Алхимик».

Еще один экземпляр также датируется XIV в., а остальные копии относятся к XVI и XVII вв. Это свидетельствует о том, что возрождение интереса к подобным вопросам — знак того, что Церковь более не имела абсолютной власти в вопросах цензуры. Второй экземпляр XIV в. был собственностью одного из членов семейства Джекиллов, имя которого Роберт Льюис Стивенсон[456] заимствовал (правда, в связи с магией иного рода) для героя одного из своих произведений — «Странной истории доктора Джекилла и мистера Хайда». Все, что нам известно о «Книге заклятий» до ее появления в библиотеке Джона Ди, — это то, что Томас Эргхоум, оставивший множество книг братьям-монахам в Йорке в конце XIV в., имел экземпляр этого текста в составе одного из семи томов по магии, находившихся в его собрании.

Говоря о розенкрейцерах, надо заметить, что название этого движения происходит от «розового» или «красного» креста, и хотя высказывались версии о связи с крестом св. Георгия, а также с «Рыцарем Красного Креста» из поэмы Спенсера[457] «Королева фей»[458], оба эти символа имеют подчеркнуто националистический английский характер и не обладают универсальными качествами. Однако если вписать Грааль в контекст круга интересов Джона Ди через посредство «Книги заклятий», то тайну «розового креста» можно раскрыть без особого труда. Если взглянуть на герб любого из рыцарей Артура, то первым же щитом окажется щит Галахада, на гербе которого помещен алый крест на белом поле. Более того, алый крест имеет свою собственную историю. В одной из битв на кресте возникла фигура распятого, а впоследствии, в результате другого чуда, щит стал белым, и страж Грааля окрасил его в алый цвет своей собственной кровью. Поэтому использование розенкрейцерами этого символа можно воспринимать как возрождение тайной традиции Церкви до эпохи Реформации.

Однако эта традиция была и остается тайной, и проследить ее крайне трудно. Даже Э. Уэйт, написавший подробный рассказ о ней в контексте масонской и розенкрейцеровской мысли, позаботился о том, чтобы не выдать информацию о связи между Граалем и ритуальной магией, хотя ранее писал и о том, и о другом. Он стал первым современным исследователем, который заговорил о «Книге заклятий». Вместо этого он предпочел описание тайн Грааля, приводимое Робером де Вороном, поместив его в заключение своей книги «Сокровенная церковь Святого Грааля». Язык книги отличается высокопарностью, контрастирующей с простотой Робера де Борона, но информация — та же самая:

«Итак, Тайная Традиция христианской эпохи — это слухи о Тайном Святилище; эту традицию излагают многие голоса. Голос духовной алхимии, превосходящий голос Грааля, — это голос той же литературы о Граале, но — в завуалированном виде, гласящий, что Он — здесь… Голос Храма, отраженный в позднейших попытках его возрождения, гласит, что Он восстал и ушел. Голос масонства утверждает, что старый Храм не был построен по истинному и верному плану. Голос Розового Креста[459] говорит, что в местах уединенных Он, будучи мертв, свидетельствует о жизни… Сокровенный Голос Христа звучит в Тайной Литературе, и поэтому я написал эту книгу — руководство по Великому Посвящению».

Не является ли «Книга заклятий» сокровенным текстом о Граале?

Создание гипотезы о Граале

Мы еще не говорили о «Маятнике Фуко» Умберто Эко, новелле, в которой рассказывается, как создается издательская фирма, цель которой — издание целой библиотеки оккультных книг, и главные герои глубоко, можно сказать, фатально увлечены своим делом, хотя мотивы их действий поначалу выглядят циничными и прагматичными. Подвергаясь постоянной бомбардировке эксцентричными теориями и откровенно безумными текстами со стороны самозваных авторов, издатели наконец попадают на удочку энтузиаста, полковника Арденти, сфальсифицировавшего фрагмент средневекового текста, который, по его утверждению, был найден в тайном подвале в небольшом провинциальном городке во Франции. Он предлагает издателям свою трактовку, которая включает в себя ряд реалий: здесь и тамплиеры, и раскрытие магических шифров, и Грааль, который, по словам Арденти, сперва показался ему огромной грудой сокровищ, а потом — радиоактивным материалом. Наконец, он убедился, что это — неисчерпаемый источник энергии такой мощности, что обладание им позволило бы тамплиерам повелевать всем миром. В круговорот идей быстро оказались втянутыми друиды и религия Тибета; за ними последовал Стоунхендж. Арденти уходит, и вскоре издатели узнают, что он исчез, вероятно, — убит. Эко устраивает нам увлекательный тур в область оккультизма и теории всемирно-исторического заговора — от бразильских оборотней до персонажей, утверждающих, что они живут на протяжении многих поколений, от ритуалов друидов до пародий сатанистов на католичество. В итоге мы неминуемо оказываемся на территории, которую он сам описывает уже более серьезным тоном:

«Средние века так называемого Предания, или оккультной философии… шаткий и эклектично-обветшалый строй, копошащиеся, как черви, тамплиеры, розенкрейцеры, алхимики, масонские посвященные, неокаббалисты, опьяненные каплями реакционного яда, вытекающего из Грааля, готовые восторженно приветствовать любую неофашистскую Волю к Власти, горящие желанием заполучить визуальный эрзац своих невероятных видений из области параферналии Средних веков [эпохи варварства], сваливая в одну кучу Рене Генона и Конана Варвара, Авалон и царство пресвитера Иоанна».

Эко, кажется, прочел все и вся и вплел все темы в ткань своей гротескной новеллы, тонкости и аллюзии которой может заметить лишь тот, кто прекрасно разбирается в этом паноптикуме эксцентрических воззрений и литературных произведений, которые пародирует автор. Трое издателей, скорее для собственного удовольствия, чем ради дохода, решают воспользоваться документом Арденти, чтобы составить План, сводящий воедино все эти разрозненные элементы. План должен указать искателям карту, которая вместе с колебанием маятника Фуко в критический момент времени позволит обнаружить некий колоссальный источник скрытой энергии, и этот источник обеспечит власть над миром. Далее рассказчик продолжает:

«— Задача не в том, чтобы попытаться найти оккультные связи между Дебюсси и тамплиерами. Это может сделать каждый. Проблема в том, чтобы выявить оккультные связи между каббалой и, к примеру, свечами зажигания в автомобиле.

Я говорил не оборачиваясь, через плечо, но подкинул Бельбо идею. Через несколько дней он, обратившись ко мне, сказал:

— Вы были правы. Любой факт обретает важность лишь тогда, когда он связан с другими. Такая связь меняет перспективу; она заставляет вас думать, что любая мелочь в этом мире, любой голос, любое написанное или произнесенное слово несут в себе нечто большее, чем их буквальный смысл, что они раскрывают нам Тайну. Правило здесь совсем простое: предполагать, только предполагать…»

В новелле «Вера в фальшивки» Эко идет несколько другим путем, рассказывая о распространенном сегодня надуманном представлении о Средних веках:

«Будучи по определению антинаучными, эти Средние века прошли под знаменем мистического слияния микрокосма и макрокосма, и в результате они убедили своих адептов, что все сущее везде и всюду одинаково и что весь мир сотворен для того, чтобы в любом из своих аспектов возвещать одну и ту же весть. К счастью, весть эта утрачена, что делает ее поиски захватывающе увлекательными…»

Если «Маятник Фуко» — это предлагаемая Умберто Эко наглядная демонстрация принципа создания мистической вести в этой «тесной, филологически устойчивой» Вселенной, то первая часть этой главы — это пример использования такого плана применительно к Граалю, то есть на более скромном уровне. Я поставил себе жесткие ограничения: вся используемая информация должна быть подлинной и проверяемой в отличие от многих книг, излагающих некие «тайные истории», реальные детали которых не поддаются проверке. Но общий принцип здесь тот же самый. Давайте назовем его «аргументация по ложной ассоциации»; если два признанных факта имеют в себе нечто общее, следовательно, они связаны друг с другом. Мы начали с того, что попытались связать между собой молитву в «Повести о Граале» Кретьена с «Книгой заклятий». Да, эта молитва — действительно один из самых таинственных элементов в текстах о Граале. Эта молитва содержит «многие из имен Господа нашего», а не Бога и не является ритуалом, в котором используются имена Бога. Да, здесь можно говорить об аналогии с «Книгой заклятий», но не о прямой связи. Куда более близкие параллели можно выявить в аналогичных молитвах, фигурирующих в манускриптах XIV в.[460]. В прологах таких молитв говорится, что «тот, кто называет их [имеются в виду имена Бога. — Пер.], не познает смерти в день смерти зла [male mort]». Это связано с суеверием в отношении святого причастия, бытовавшим в Средние века, и возвращает нас к куда более достоверному контексту мессы. Это относительно плохо изученная область, и не исключено, что исследователям удастся обнаружить и другие тексты, связанные с именами Бога.

Более того, вполне вероятно, что «Книга заклятий» имеет более позднее происхождение, чем поэма Кретьена: исследователи доказали, что в ней есть ссылка на труд, написанный в 1247 г. Другие ученые считают, что она появилась гораздо позже, в середине XIV в. Одной из бесспорных проблем здесь является тот факт, что еврейская каббала, из которой прямо заимствована часть этих имен, была неизвестна на Западе вплоть до конца XIII в., и хотя не исключено, что Кретьен и «Гонорий Фиванский» могли познакомиться с ней непосредственно по еврейским источникам, это является скорее исключением, и подобная датировка противоречит нашей аргументации.

Теперь нам остается предположить, что Кретьен де Труа и Робер де Борон знали, но не поведали нам, что история Грааля связана с Божественным видением. Сегодня мы не в состоянии это доказать, и гораздо более вероятно, что тема видения и явления Грааля восходит не к ритуальной магии, а к вполне ортодоксальным церковным кругам — цистерцианскому мистицизму. Визионерские элементы в «Перлесво» практически независимы от Божественного видения и наглядно показывают, что не существует никакой сложившейся традиции, касающейся природы Грааля. Между тем наша аргументация построена на том, что такая уникальная и самодостаточная традиция существует. Гораздо более вероятно, что связь между Граалем и Божественным видением — это эффектный плод воображения более позднего автора, развивающего тему Грааля как архетипа потира, используемого в мессе. К сожалению, мы вынуждены признать, что отождествление видения Галахада с Божественным видением вполне убедительно, но ни в коем случае не абсолютно.

Давайте на минуту предположим, что средневековые параллели между «Книгой заклятий» и Граалем — идея вполне логичная, и рассмотрим гипотетическую историю эволюции такой традиции. Сам факт того, что у Джона Ди был экземпляр «Книги заклятий», весьма интересен, но важным отсутствующим элементом в ней вплоть до XIX в. был сам Грааль. Магия Джона Ди не содержала в себе никаких элементов ритуальной католической практики, которые непременно присутствовали бы, если бы традиция «Книги заклятий» была частью его оккультного репертуара. По всей видимости, Ди собирал такие манускрипты как одно из проявлений своего общего интереса к магии. То же самое относится и к Бену Джонсону, который, в конце концов, в своем «Алхимике» едко высмеял практиков мистических искусств, что вряд ли позволяет видеть в нем ревностного приверженца мистической традиции. Точно так же предположение, будто красный щит Галахада является прототипом эмблемы розенкрейцеров, само по себе не лишено вероятия, но против нее говорит очень многое, в частности — крайне слабое знакомство со средневековыми романами в эпоху, когда создавались розенкрейцерские тексты. Куда более вероятным источником можно считать «Королеву фей» Спенсера, учитывая ее громадную популярность, в том числе и в окружении Джона Ди и в кругах английских интеллектуалов. Труд Э. Уэйта о Граале и «Книге заклятий», несмотря на оккультные интересы автора, в основном носит вполне научный характер, и только в заключение Уэйт обращается к спекулятивным и оккультным аспектам Грааля, и объектом его изысканий являются «книги, посвященные тайным речениям евхаристии или текстам тайного посвящения». Ни того, ни другого в «Книге заклятий» нет. Если ему уже был известен текст, который он искал (его работа о «Книге заклятий» появилась в 1898 г., а книга «Сокровенная церковь Святого Грааля» — в 1909 г.), то этот пассаж представляет собой завуалированную двойную игру. Короче говоря, наш короткий экскурс в мир «ответов» на вопросы о Граале имеет ничуть не большую ценность, чем любой из трудов-предшественников в том же жанре.

В одном из своих аспектов Грааль — это тайна, историческая и литературная загадка, и исследователям и читателям присущ поистине ненасытный аппетит к подобного рода тайнам и загадкам. Порой кажется, что мы, живя в весьма неопределенную эпоху, уже отчаялись раскрыть тайны минувшего и окончательно устранить окружающие их сомнения. Другой важный элемент — необходимость убедиться в том, что научные исследования действительно способны решать такие загадки и что можно найти ответ даже на самые сложные вопросы. Это возвращает нас к теории всемирно-исторического заговора, которая предлагает конкретные решения вместо бесконечного вращения калейдоскопа обрывочных фактов — единственного, что нам реально известно о прошлом.

Стремясь отыскать четкий ответ, книги, пытающиеся «раскрыть» тайны минувшего, и в частности тайну Грааля, используют научные практики и надежно документированные методы. Подобное утверждение — одна из наших фантазий. Какой-то одной «правдивой информации» о Граале нет и быть не может. Все, что мы в силах сделать, — это строить предположения о том, как этот образ мог возникнуть и что он мог означать, ибо, как я уже говорил, сила, породившая Грааль, — это не историческая конкретика, а воображение, созидательная сила мысли, которая развилась из неоконченной повести и создала Грааль. Все, что нам остается, — это создать возможно более подробное повествование об истории эволюции темы Грааля. Таких повествований существует немало, и не исключено, что наше — не самое полное и правдивое. Наконец, это всего лишь версия, гипотеза, представляющаяся мне верной. Итак, мы завершаем центральную тему этой книги — взаимосвязь между воображением и верой.

ЭПИЛОГ

Последняя и наиболее неожиданная метаморфоза Грааля наметилась по большей части в последние полвека. В литературе Грааль всегда считался легендарным сосудом из ар-туровских романов, но стоит вам сегодня открыть свежий номер газеты, более чем вероятно, что за неделю вам встретятся как минимум два-три упоминания о «святом граале». Это не просто «Святой Грааль», а «святой грааль того или иного…» направления коммерческой или научной деятельности, или искания, напоминающие особый вид спорта, или некий рыночный товар, то есть, другими словами, нечто вполне материальное. Представление о Граале как недостижимом предмете стремлений присутствует в средневековых романах: так, Вольфрам фон Эшенбах называет его «явлением земного совершенства». В начале XV в. валлийский поэт Дафидд ап Гвилим упоминает Грааль во вполне секулярном контексте: «Я странствовал, чтобы найти тебя, словно ты — Грааль»[461]. Но после полного забвения романов о Граале в XVI в. неудивительно, что Грааль исчезает из повседневной речи, и упоминание его у Гвилима — единичный предвестник будущего забвения.

Для людей XX в. «Святой Грааль» сделался символом и выражением абстрактного совершенства, идеи обретения совершенного решения или объекта. Этот образ Грааля зависит от его функции в литературе как цели долгих и трудных исканий. Самый ранний пример подобного рода, который мне удалось найти, — роман Стеда «Если бы Христос пришел в Чикаго» (1894), где присутствует образчик вполне материалистического использования этого образа: «Их Святой Грааль — погоня за Всемогущим долларом». В 1896 г. архитектор Эдвин Льютьенс, жалуясь своей будущей жене, Эмили Литтон, на упреки со стороны ее семейства, пишет: «Если бы я, подобно рыцарю старого времени, имел надежду — своего рода Грааль, о, как бы я поборолся», а когда она дарит ему надежду, он отвечает, что «увидел Святой Грааль». Этот образ всплывает в далеко не столь идеалистическом контексте у Ф. Скотта Фицджеральда[462] в романе «Великий Гэтсби»: Гэтсби, размышляя о своих отношениях с Дэйзи, которую он недавно соблазнил, сознает, что «все оказалось не так, как он себе представлял. Вероятно, он намеревался сделать все, что мог, и уйти, но теперь он понял, что обрек себя на погоню за Граалем…».

Во всем этом явно слышится литературный резонанс; лишь в последние десятилетия XX в. метафора «Святой Грааль» стала использоваться независимо от каких бы то ни было литературных аллюзий. Обзор трех французских журналов показывает, что в начале 1990-х гг. в кругах ученых отмечалась тенденция к использованию формулы «Святой Грааль» в теоретических и философских областях исследования, таких, как ядерная физика и происхождение Вселенной. Идея о «единой теории» в физике явилась тем, что исследователи назвали «Святым Граалем физики». Интересно, что во французском языке преобладает клише «Грааль» без прилагательного. И все же многие примеры этого периода до сих пор остаются отзвуком первоначального образа, либо сохраняя связь с легендой, либо потому, что они имеют дело со сферой, в которой наука вторгается на территорию, традиционно считавшуюся прерогативой религии, в частности — в вопрос о происхождении Вселенной. А в мире компьютеров существует как минимум пять языков и областей, названия которых выражаются аббревиатурой GRAIL (ГРААЛЬ), что получило широкий отклик во всем мире[463].

Но самое удивительное заключается в том, что в последние десять-пятнадцать лет «святой грааль» совершенно утратил прежние исторические ассоциации. Яркий пример тому — заголовок французской рекламы стирального порошка «Unilever», дающего замечательные результаты, но при этом разъедающего ткань: «Белье выстирано абсолютно чисто. Можно подумать, что «Unilever» открыл Святой Грааль». Эта трактовка Грааля, само название которого теперь пишут со строчной буквы, крайне популярна в современной прессе. Примеры подобного написания я начал собирать в 1997 г., приступая к работе над этой книгой. Поначалу они были немногочисленны и выглядели странно и экзотично. В числе самых запоминающихся — «Святой Грааль, то есть оригинальная небьющаяся чудо-бутылка Tupper; ее шипение [после открытия] в 1970-е годы перешло в шепот»; «нудистские» колготки чем-то напоминают Святой Грааль»; «целый Святой Грааль питательных веществ! Marmite содержит массу витаминов», и — естественно и неизбежно — «святой грааль современной мисс — громадный пенис». Конечно, рекламу чудо-бутылки Tupper вполне можно прочесть как ироническое травести первоначальной концепции Грааля как сосуда, однако при этом совершенно ясно, что «святой грааль» стал журналистским клише, характеризующим идеал совершенства, который всегда ускользает от нас. Исследования в архивных фондах, где хранятся газеты, показали резкий взлет частоты употребления термина «Грааль» в середине 1990-х годов (см. Приложение 4); при этом процентный показатель ссылок на исходную легенду или связанные с ней работы, такие, как неоднократно цитировавшаяся книга «Монти Питон и Святой Грааль», составляет около 10 % от общего числа упоминаний Грааля. Хотя отобранные нами образцы трудно оценивать, поскольку не существует ни надежных средств поиска, ни серьезных принципов отбора для архивирования, общая тенденция представляется вполне ясной. Начиная со сравнительно редких случаев использования этого словосочетания в 1980-х — начале 1990-х гг., «Святой Грааль» после 1995 г. стал расхожей фразой, однако в последние годы частота ее употребления пошла на спад.

Так образ Грааля претерпел новую трансформацию. Из мифической и романтической версий центрального таинства одной из крупнейших мировых религий он превратился в наши дни в некое подобие платоновского архетипа, идеальный прообраз любого рассматриваемого объекта или предмета устремлений. Он заставляет вспомнить строки Браунинга[464]:

Цель быть должна недостижимой,

А нет — на что нам небо?

Там, где наши средневековые предшественники стремились достичь духовного и нематериального, наш материалистический век пытается дотянуться до верхней полки в супермаркете.

Итак, у меня получилась далеко не та книга, которую я надеялся написать, начиная работу над ней. Я рассчитывал, что дело ограничится обзором языческих мифов и волшебных кельтских историй, на которых основано большинство артуровских романов, и что во мраке далекого прошлого можно различить смутные контуры прототипа Грааля. Вместо этого мне предстала совершенно иная картина, очень и очень многим обязанная средневековому богословию и мистицизму, о движущей силе которых я, будучи агностиком, могу судить лишь извне, стоя, словно Ланселот у дверей палаты Грааля. Да и современные трактовки образа Грааля в прозе и поэзии, научной и популярной исторической литературе оказались совсем не тем, что я ожидал, а именно — мифом, общим для авторов во всех концах Европы, но интерпретированным в соответствии с индивидуальными особенностями творческой манеры каждого из них. Грааль стал источником вдохновения для многих шедевров литературы и музыки — от первого примера сострадания в поэме Кретьена де Труа к фантазиям Вольфрама фон Эшенбаха о небесном воинстве и земном рыцарстве и пышному великолепию итогового свода историй о Граале у Мэлори. Даже если бы образ Грааля не был так активно трансформирован в XIX в., его средневековые формы могли бы стать достаточным основанием для написания этой книги. Но Грааль подарил нам и итоговый шедевр творчества Вагнера, и целый ряд современных трактовок, показывающих, сколь продуктивна и жизнеспособна эта концепция, сколь открыта она всевозможным творческим переосмыслениям. Признаться, бывали моменты откровенного засилья пустоты и банальности, и порой казалось, что в этой области невозможно найти ничего, кроме слабых теней, озаряемых только пламенем воображения, но если говорить в целом, путь наших исканий пролегал среди высочайших вершин человеческого духа.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Глава первая

Важнейшие романы о Граале

(1180–1250)

Названия, выделенные жирным шрифтом, используются в тексте книги.

Все даты носят приблизительный, гипотетический характер.

Глава вторая

Памятники изобразительного искусства,

связанные со средневековыми историями

о Граале

В нижеследующем перечне приведены произведения, созданные ранее самых ранних романов о Граале и, следовательно, являющиеся для них потенциальными источниками вдохновения.

В этот перечень включено также несколько произведений, современных самым первым романам.

I. Распятие

потир при распятии

Мужская фигура, держащая в одной руке чашу, а в другой — дискос, на котором лежит гостия.

Утрехтская Псалтирь, Утрехт, Университетская библиотека, MS 32, псалом 115, f.67r.

Небольшая фигурка в короне (Экклесия (церковь)?), держащая у подножья Креста потир, в который стекает кровь.

Кембридж, Фицвильямовский музей. Марлэй Бекест, № 21 (G.1).

Распятый Христос с символами добродетелей: отдельные фигуры держат Копье (Клятва) и потир (Вера).

Донауэшингенская Псалтирь. Фюрстенбергская придворная библиотека, MS 185, f.8.

Стоящая фигура Экклесии держит потир, в который стекает кровь.

Пластина из слоновой кости на переплете «Книги зачал»[465] Генриха II, Мец, ок. 860–870 гг. Мюнхен, Баварская государственная библиотека.

Пластина из pala d'oro, собор Сан-Марко в Венеции. Выполнена в 976 г. для дожа Орсеоло с использованием материала V в.; в 1102–1107 гг. реставрирована.

Служебник Дрого Мецского. Национальная библиотека, MS Lat. 9428, f.43v, иллюминированный инициал.

Рельеф мецской школы эпохи Каролингов, закрепленный на переплете манускрипта. Национальная библиотека, MS Lat. 9453.

Турнейский диптих из ризницы Турнейского кафедрального собора; конец IX в.

Пластина из слоновой кости, принадлежавшая епископу Адальберо; ок. 984—1005 гг.; ризница Турнейского кафедрального собора.

Книжный оклад аббатисы Феофано; 1039–1056 гг. Ризница монастырского собора в Эссене.

Пластина из слоновой кости французской работы. Музей Баргелло, Флоренция, собрание Карранда, 32; XI в.

Пластина из слоновой кости, ок. 1050 г. Брюссель, Королевский музей.

Ларец, ок. 950—1000 гг.; мецская школа. Брауншвейг, Музей герцога Антона-Ульриха, инв. МА 59.

Эмалевая пластина, ок 1160–1170 гг. Париж, Музей Клюни. Потир, церковь в Тремессене, Польша; предположительно — дар Анри Лионского; ок 1175 г.

Эмалевый переносной алтарь, мейсская школа, XII в. Аугсбург, Городское художественное собрание.

Hortus Deliciarum, Геррада фон Ландсберга, конец XII в. Настенные росписи в г. Сигена, Каталония; начало XIII в. Витраж с изображением Распятия; Бурже, XIII в.

Этот витраж был обнаружен в XV в.

Иллюстрации в рукописях романов о Граале

Париж, Национальная библиотека, MS Fr 120, f.520.

Амстердам, Библиотека Герметика Философика, MS.l, f.6d. Бонн, Университетская библиотека, MS 526, f.l.

Дева Мария, держащая потир

Образцы каталанского искусства в г. Тахулл, Энкамп (Андорра), Аньос и Гинестарре де Кардос.

Св. Иоанн (?) собирает кровь Христа во время Снятия со Креста Служебник, первая четверть XII в. — Фульда, MS Аа 35, fol.81r.

КОПЬЕ ЛОНГИНА

Иконография Лонгина рассмотрена во многих работах, в частности, в исследовании Burdach, К. «Der Gral: Forschungen uber seinem Ursprung und seinem Zusammenhang mit dem Longinuslegende» (Darmstadt, 1974) («Грааль: исследования его происхождения и взаимосвязи с легендой о Лонгине»). Приводимый Бурдахом перечень ни в коей мере не является исчерпывающим; так, например, существует замечательный образ Распятия на миниатюре в составе Винчестерской Псалтири (Winchester Psalter f.22, ок. 1140–1160 гг.) и аналогичная композиция на витраже восточного окна кафедрального собора в Пуатье, исполненного на средства Генриха И и Элеоноры Аквитанской, ок. 1180 г. Самым ранним образцом этого сюжета является палестинский ларец, созданный, вероятно, в VII или VIII в. и хранящийся в Ватиканской Апостольской библиотеке. Существуют образцы X в. из провинциальных районов Франции, в частности, резной рельеф в музее в Шиноне и фреска в церкви Сен-Пьер-лес-Эглизес в Пуату. Об ирландских вариациях этого сюжета см. Ann Dooley «The Gospel of Nicodemus in Ireland» в кн. Izydorcyzk, Josep, «The Gospel of Nicodemos in Medieval Catalan and Occitan Literature» (1997).

II. Тайная Вечеря

Изображения Тайной Вечери, на которых показана рыба на центральном блюде, встречаются в памятниках византийского искусства начиная с VIII в. (Вполне возможно, что миниатюра в «Августиновом Евангелии»[466] VI в. изображает рыбу в сцене Тайной Вечери, но образ прочитывается с трудом вследствие серьезных утрат.) В искусстве Запада сцена Тайной Вечери изображалась очень редко по сравнению со сценой Распятия; при этом на большинстве сохранившихся версий этой сцены вплоть до середины XIII в. изображается блюдо, как плоское, так и на ножке, на котором лежит рыба. На одном уникальном варианте рыба есть у каждого апостола (церковь Сен-Жюльен де Жонзи). Позволю себе привести список произведений, особенно привлекших мое внимание.

«Псалтирь», Византия, ок. 856–857 гг. Москва, Исторический музей, MS gr.l29,f.3.

Миниатюра в составе Штутгартской Псалтири, 820–830 гг. Франция. Штутгарт, библиотека федеральной земли Вюртемберг, MS. 23, f. 43r.

Дискос. Византия, конец IX — середина X вв. Частное собрание, Швейцария.

Миниатюра из «Книги зачал» Генриха II, 1007–1012 гг. Рейхе-нау (Южная Германия); Мюнхен, Баварская государственная библиотека, Cl m lat 4452, f. 105.

Рельеф из слоновой кости. Середина — конец XI в. Южная Италия. Салерно, Мусео дель Дуомо.

Ковчег-реликварий. Серебро, чернь, гравировка, медная эмаль; ок 1000 г. Северная Германия, Гильдесгеймский кафедральный собор.

Миниатюра в составе Вышеградского коронационного Евангелия; ок 1085–1086. Богемия, Прага, Университетская библиотека, MS XIV A 13,f.38v.

Фреска в Пантеон Реаль де С. Исидоро. Конец XI в.

Тимпан церкви Сен-Жюльен де Жонзи. Бургундия, середина XII в.

Барельеф в алтаре. Кафедральный собор в Вольтере, XII в.

Глава третья

Богословские термины,

используемые в тексте

Обсуждение многовековой эволюции идеи Святого Грааля неизбежно включает в себя использование некоторых технических деталей вероисповедания средневекового христианства, и хотя членам Римско-католической церкви они хорошо знакомы, для прочих читателей необходимы некоторые пояснения.

Чинопоследование и образная структура мессы связаны с событиями, окружавшими смерть и воскресение Господа Иисуса Христа в Новом Завете. Центральное место в богослужении занимает Его крестная смерть; Церковь рассматривает ее как бескровную жертву, которая спасла погрязший в грехах род человеческий. Его Распятие становится в этом контексте жертвоприношением Его тела и крови, и ассоциируется с Его словами, обращенными к ученикам во время их последней совместной трапезы (Тайная Вечеря), когда Он взял хлеб и вино и подал их Своим ученикам, заповедав им поступать так же в Его воспоминание. Это принятие хлеба и вина рассматривается римо-католиками как таинство, настолько глубоко связанное с жертвой тела и крови Иисуса, что во время мессы, совершаемой в память об этом событии, хлеб и вино, освященные священником, превращаются (претворяются) в реальные тело и кровь Христовы. Исходные субстанции превращаются в некую физически иную субстанцию; отсюда — термин пресуществление. Важнейшим моментом мессы является возношение гостии (Святых Даров), когда священник поднимает гостию и освященный потир, то есть особую чашу с вином, показывая их всем присутствующим для поклонения. В этот момент по традиции звучит колокольный звон. Во время мессы облатка, или гостия, обычно полагается на дискос (особую плоскую тарелку). Дискос и потир — это священные сосуды, употребляемые при совершении мессы. Когда собравшиеся вкушают освященные хлеб и вино, этот акт называется причастием.

Почитание таинства мессы в Средние века было настолько распространено, что в XIII в. в честь освященной гостии Церковью был установлен особый праздник — праздник Тела Христова, или Corpus Christi (Корпус Кристи). Другие термины, используемые для обозначения хлеба и вина во время совершения мессы, — это евхаристия и Святые Дары.

Другие используемые термины

АПОКРИФЫ, АПОКРИФИЧЕСКИЕ КНИГИ

Состав текстов христианской Библии оформился лишь во второй половине II в. К этому времени был создан широкий круг текстов, которые внешне обладали всеми качествами, необходимыми для включения их в канон Ветхого или Нового Завета, однако не вошли в него. После того как круг канонических текстов был установлен, эти книги приобрели статус так называемых девтероканонических (второканонических) текстов и не были объявлены отреченными. Некоторые сохранившиеся книги Ветхого Завета стали апокрифами, некоторые из которых присутствуют в корпусе английской Библии короля Якова. Что касается новозаветных[467] апокрифов, то они были решительно отвергнуты, однако продолжали широко циркулировать, и их активно переводили с латыни или греческого на французский, немецкий и другие языки. Именно эти апокрифические тексты и послужили источниками для многих романов о Граале; их соотношение с каноническими Евангелиями варьируется от сравнительно близкого пересказа истории об Иисусе до вариантов, носящих совершенно легендарный характер. Эти апокрифы широко публикуются и достаточно хорошо известны.

КАЗУЛЬ

Богато украшенное одеяние без рукавов, надеваемое священником во время совершения мессы. Казуль епископа именуется саккосом.

КИВОРИЙ (ДАРОХРАНИТЕЛЬНИЦА)

Особый сосуд или ларец, в который помещается освященная гостия, если ее не предполагается использовать непосредственно, например, она предназначается для причащения больного у него на дому.

СНЯТИЕ СО КРЕСТА

Снятие со Креста тела Христа после Его Распятия — важнейший момент евангельского повествования с точки зрения легенд о Граале, ибо именно в этом месте в Евангелиях упоминается имя Иосифа Аримафейского. По преданию, он умолил Пилата позволить ему предать погребению тело Христа, и на него было возложено снятие со креста.

ТРОИЦА

Согласно христианскому вероучению, Бог един в трех лицах: это — Бог Отец, Бог Ветхого Завета, Бог Сын, Бог Нового Завета, и Бог Дух Святой. Так называемый образ Троицы «Престол благодати» — лучшее выражение этой концепции: на нем изображен Бог Отец, держащий распятого Христа (Бога Сына); над ними витает Дух Святой в виде парящего голубя.

Глава четвертая

Использование термина «Святой Грааль»

в современной прессе

(1978–2002)

Примечания

1

А также — что куда более существенно — сам писчий материал. В Средние века понятие времени было сложной абстракцией, а писчий материал (пергамент) стоил очень дорого. Поля книг были достаточно большими, шрифты (по сравнению с современными) — довольно крупными, и для написания 1 экземпляра требовалась кожа нескольких десятков телят. Поэтому в целях экономии часто использовались палимпсесты — пергаменты, с которых был соскоблен или смыт более ранний текст. (Прим. пер.)

2

Это были Труа, Франция и Британия, истории об Энее, Карле Великом и Артуре. См. Wilson, R.M., The Lost Literature of Medieval England (London, 1952), 243.

3

Определения богословских терминов приведены в Приложении 3. (Прим. авт.)

4

Аватара (инд., фил.) — воплощение высших богов в духовном и материальном мире. Так, в индуизме аватарами бога Вишну (Абсолюта) считались такие имеющие свои собственные культы божества, как Шива и Кришна. (Здесь и далее прим. пер.)

5

Зачины этой и ряда других глав композиционно повторяют описание кабинета алхимика и архидьякона Клода Фролло в романе Виктора Пого «Собор Парижской Богоматери».

6

Чернильные орешки — яркие, величиной с вишню, округлые наросты на листьях дуба, из которых в Средние века делали чернила, добавляя в них окись железа (ржавчину) и мелко растертые порошки других металлов. Особо важные слова и инициалы выделялись киноварью, а документы исключительной важности (напр. знаменитая Золотая булла) и имена владык иногда писали жидко разведенным золотом. Подобная практика была заимствована западноевропейцами из Византии и стран исламского мира.

7

Действительно, в Византии писали не только богословские трактаты и назидательные проповеди, но и любовные романы и поэмы. В числе авторов подобных произведений — Никита Евгениан, Аристенет, Макремволит. Кстати, писания двух последних (надо отметить, что у обоих — не имена, а псевдонимы, так и оставшиеся нераскрытыми) отличались раскованностью и физиологической смелостью, несвойственной монастырскому пуризму Второго Рима.

8

Уильям Малмсберийский (ок. 1095–1143) — монах аббатства Гластонбери, автор хроники «Деяния королей Англии», написанной в 1125 г. Его «Деяния» появились несколько ранее официальной биографии Артура, помещенной в хронике Гальфрида Монмутского и, вероятно, независимо от нее.

9

Вопрос о соотношении между чтением про себя и публичным чтением вслух в XII в. вызывал и вызывает широкие дискуссии; обзор их представлен в Green D. H. The Beginnings of Medieval Romance: Fiction and Fact (2002), 35–54. Роберт Глостерский умер в 1147 г.

10

См. «Филомела и Прокна» в кн. Cormier, Raymond. Three Ovidian Tales of Love (New York and London, 1986), 232; проблема здесь заключается в том, был ли автором этой поэмы сам Кретьен де Труа или его тезка, что идет вразрез с буквальным смыслом слова gois.

11

Мария Шампанская — дочь Элеоноры Аквитанской и Людовика VII Французского. В 1160 г. создала в Труа литературно-художественный кружок, аналогичный кружку ее матери в Пуатье. Покровительствовала многим людям искусства, в числе коих был и Кретьен де Труа.

12

Генрих II — король Англии в 1154–1189 гг. В литературе его имя обычно упоминается в связи с его приказом убить архиепископа Бекета, похороненного в Кентерберийском аббатстве. У гроба Бекета происходило множество чудес, что и превратило Кентербери в центр паломничества.

13

Бурный расцвет интереса к античности в ту эпоху обусловлен не только появлением на Западе ранее неизвестных творений классических авторов, но и притоком интеллектуалов — в первую очередь греков — со всех концов ослабевшей Византийской империи. В университеты и коллегиумы Запада перебрались десятки тысяч риторов, живописцев, богословов и философов из Византии. Достаточно сказать, что именно греческий эрудит был учителем Петрарки.

14

Тристан и Изольда — герои известного цикла средневековых легенд, основанных на кельтских мифах. Тристан — племянник короля Марка Корнуолльского. Тристан сопровождал Изольду в Корнуолл, в замок своего дядюшки, короля Марка, с которым она была обручена. Тристан и Изольда выпили любовный напиток, думая, что это — ядовитое зелье; и хотя долг обязывал Изольду стать женой Марка, любовь в ней вспыхнула с такой силой, что она не в силах была скрывать это. Марк понял это и нанес Тристану смертельную рану. Верный слуга отнес Тристана в замок в Бретани, и там умирающему явилась Изольда. Увидев любимую, он затрепетал от радости и, собрав последние силы, умер на руках Изольды. Изольда, поняв, что теперь их любовь может продлиться только за гранью жизни, покончила с собой. Можно провести параллели между этой историей и легендами о Диармайде и Грайнне.

15

Гвиневра — супруга короля Артура, возлюбленная Ланселота Озерного. В «Деяниях королей Британии» Гальфрида Монмутского Гвиневра — дочь романизированных британских аристократов, на которой, узурпировав трон дяди, женился его племянник Мордред. В их образах нашли отражение боги кельтского пантеона. Английские хроники подчеркивают бесплодие Гвиневры, но в валлийской традиции фигурирует сын Артура и Гвиневры. Имя Гвиневры в валлийском варианте (Гвиневера) упоминается в поэме-триаде «Три неверные жены» как имя самой неверной жены. В другой триаде сказано, что у Артура было три жены, и всех троих звали Гвенвифар.

16

В мифологии и воззрениях древних кельтов козел считался символом плодородия. Козла часто изображали рядом с римско-кельтским богом Меркурием, причем козел в некоторых аспектах был взаимозаменяемым символом с бараном, также считавшимся олицетворением плодородия. Как и баран, козел неизменно ассоциировался с агрессивностью, в частности — сексуальной.

17

Артур — легендарный король Англии, живший в начале христианской эры, возможно — в IV–V вв. В его образе совмещены черты нескольких персонажей разного исторического и мифологического статуса. Один из них был бог Артур, почитание которого было распространено на землях кельтов, — тот самый Артур, которого надпись ex voto, обнаруженная в развалинах на юго-востоке Франции, именует Меркуриус Лртайус (Mercurius Artaius). Другой — земной Артур, вождь, носивший особый титул, который в эпоху римского владычества имел название Камее Британнаэ (Сотес Britannae). Этот «граф Британии» выполнял функции верховного военного вождя. В его подчинении находились два офицера, один из которых, Дуке Британниарум (Dux Britanniarum); то есть «герцог Британии», наблюдал за порядком в районе Адрианова вала, а другой, Камее Литторис Саксаники (Comes Littoris Saxonici), то есть «граф Саксонского берега», отвечал за оборону юго-восточного побережья Британии. После изгнания римлян бритты еще долго сохраняли структуру военно-административных органов, созданную их бывшими завоевателями, и резонно предположить, что этот пост военного лидера в ранней валлийской литературе соответствует титулу императора, который из всех знаменитых героев мифологии бриттов был прерогативой одного только Артура. Слава Артура-императора объединилась со славой Артура-бога, и общий синкретический образ получил широкое распространение и заложил основу для диспутов относительно местонахождения «Артуровых владений», а также таких городов, как легендарный Камелот, и локусов двенадцати знаменитых сражений Артура.

18

Полное название романа — «Ивейн, или Рыцарь со Львом».

19

Лодина — персонаж нескольких рыцарских романов. У Кретьена в романе «Ивейн, или Рыцарь со Львом» Лодина является госпожой источника и хозяйкой Эскалода. В валлийском романе, носящем ее имя, она — хозяйка фонтана. Наконец, в романе «Ивейн» Гартмана фон Ауэ Лодина — хозяйка Аскалона. Показательно, что во всех этих романах Ивейн добивается руки Лодины после того, как вступает в поединок с Рыцарем Источника — ее супругом и побеждает его.

20

Точнее сказать, впервые Персеваль упоминается в перечне рыцарей в более раннем романе Кретьена — «Эрек и Энида».

21

В данном случае имеются в виду рыцарские турниры. Кстати, в эпоху позднего Средневековья были очень распространены самые разные турниры — поэтов, острословов, проповедников, проводившиеся при дворах аристократов и монархов и служившие стартовой площадкой для карьеры победителей и прообразом современных конкурсов. Что касается рыцарских турниров, то они были своего рода адаптированной и христианизированной версией гладиаторских боев римской эпохи, в которых иногда принимали участие даже сами императоры, в частности, сын Марка Аврелия император Коммод.

22

Первый Крестовый поход (1097–1099) был провозглашен в 1095 г. папой Урбаном II на соборе в Клермоне. Он собрал под свои знамена ок. 100 000 участников, по большей части — французов, и завершился в 1099 г. взятием крестоносцами Святого Града — Иерусалима, который сделался столицей основанного ими латинского Иерусалимского королевства.

23

Андреас Капеллан (ум. ок. 1180 г.) — клирик, предполагаемый духовник Марии Шампанской. Его трактат «О природе благородной любви» считался руководством в делах куртуазной любви и состоял из трех разделов. В нем фигурирует и рассказ о судьбе влюбленного юноши при дворе короля Артура. После долгих перипетий юноша находит сокола со свитком на шее, в котором сказано, что любовь и брак несовместимы. Трактат Андреаса явно перекликается с произведениями Овидия, особенно — «Искусством любви».

24

«Le chevalier de la charette» — «Рыцарь повозки». (Прим. авт.)

25

Кэй-сенешаль — сенешаль двора короля Артура, рыцарь Круглого Стола, сын Эктора Уэльского, молочный брат короля Артура. В кельтской традиции он выступает как герой, обладающий мифологическими чертами, и носит имя Кэй Хир. Он упоминается во многих валлийских легендах, в частности — в «Мабиногионе», где ему приписываются злоязычие, хитрость и способность нагонять ужас на врагов и выпить больше, чем целая армия.

26

Сенешаль — высший придворный чиновник в раннесредневековой Франции, управляющий королевским дворцом, осуществлявший судебные и военные функции. В 1191 г. король Филипп-Август упразднил ранг сенешаля. С XIII в. сенешали стали главами особых судебно-административных округов с широкими полномочиями.

27

Имя Бланшефлёр означает «белый цветок» или «белая лилия».

28

1 лига = 3 милям = 4,83 км. Таким образом, 20 лиг составляют почти 97 км.

29

Бейрут — город в Палестине на берегу Средиземного моря, ныне — столица Ливана. В эпоху Крестовых походов был важным портом для кораблей паломников и крестоносцев. Упоминание Бейрута — свидетельство неплохого знакомства Кретьена с географией и топонимикой тогдашнего христианского мира.

30

В смысле «прислуживает за столом, подает кушанья».

31

Король-Рыбак — таинственный персонаж, владелец замка. Его имя неоднократно пытались этимологически связать со старофранцузским pescheor (рыбак) и pecheor (грешник), причем рана Короля считалась символом греховности человеческой природы. Титул «Рыбак» на основании христианской символики рыб позволял отождествить Короля с апостолами и даже Самим Христом (дополнительные аргументы — чаша Грааля и кровоточащее копье). Есть версия, что в Короле-Рыбаке следует видеть бриттского бога Ноденса (кельтск. Нуаду) или Дагду.

32

Имеется в виду св. причастие, которое в практике католической церкви миряне получают под одним видом — облаток или гостий, символизирующих тело Христово. Под двумя видами (тела и крови) в католичестве причащаются только духовенство, клир и монахи. В православной церкви, в полном соответствии с заповедями Христа, данными на Тайной Вечере, причащение под двумя видами едино для всех — и для мирян, и для духовенства, и для епископата.

33

Епитимья — особое церковное наказание, налагаемое духовным лицом, принимающим исповедь. Епитимья может представлять собой усиленные молитвы, поклоны, строгий пост и за особо тяжкие грехи отлучение от причастия и даже отлучение от церковного общения. В практике католической церкви епитимья часто заменялась щедрыми денежными пожертвованиями и дарами в виде земельных владений и пр.

34

Некоторые исследователи считают, что этим анонимом был Готье де Дулен.

35

Карадос, или Карадок — персонаж нескольких исторических романов, не исключено — реальный исторический персонаж. Это имя фигурирует в генеалогиях королей Северного Уэльса. В «Смерти Артура» король Карадос Уэльский назван одним из королей, выступавших против Артура.

36

Эта атрибуция является спорной; более подробно об этом см. Corley, Corin. Wauchier de Denain et la Deuxieme Continuation de Perceval, Romania, 105 (1984), 351–359, который доказывает, что пассаж, в котором автор называет себя, является подлинным.

37

Видный французский критик Гастон Пари утверждает, что автор здесь использовал наброски и план, оставленные Кретьеном, однако это вряд ли справедливо в отношении всей повести, которая завершается темой, на которую у Кретьена нет и намека. См. Gaston Paris, Histoire litteraire de France, 2nd edn (Paris, 1890) 98.

38

См. «Повесть о Граале»; «Продолжения о Персевале». Как обычно, хронология традиции Грааля здесь далека от точности; лишь в двух из двенадцати сохранившихся манускриптов «Первого продолжения» присутствуют слова «Святой Грааль», но и это, по-видимому, обусловлено влиянием других романов.

39

Этот эпизод — одно из свидетельств кельтского влияния на образ Грааля. Один из главных богов кельтского пантеона, Дагда, всегда носил при себе неиссякающий котел, способный накормить сколь угодно большую компанию.

40

В оригинале «Истории о Граале» Кретьена Персеваля признает своим племянником святой отшельник.

41

«Повесть о Блиокадране» — самостоятельный стихотворный пролог, написанный предположительно в начале XIII в., который в ряде манускриптов предшествует «Повести о Граале» Кретьена де Труа.

42

«Разъяснение» — условное название другого стихотворного пролога, содержащегося в некоторых манускриптах «Повести о Граале».

43

Авентюра (старофранц.) — приключение, яркий батальный эпизод в средневековых эпических песнях и романах.

44

Четвертый Крестовый поход был объявлен и организован в 1199 г. папой Иннокентием III и привел к захвату и разграблению французскими, английскими, немецкими и итальянскими рыцарскими отрядами христианских городов — Задара в Далмации (1202 г.) и Константинополя (1204 г.). На территории павшей Византии крестоносцы создали собственную Латинскую империю, просуществовавшую до конца XIII в.

45

Об этом см. ниже. (Прим. авт.)

46

Иосиф Аримафейский — согласно апокрифическому Евангелию от Никодима, член Синедриона, тайный ученик Иисуса Христа, испросивший после распятия Его тело у римлян и положивший его в своем новом гробе, собрав капли Его крови в особую чашу. Именно эта чаша с кровью Христа со временем получила название Святого Грааля. По преданию, после Вознесения Христа Иосиф Аримафейский уехал в Британию, где построил первую в мире церковь во имя Пречистой Девы Марии и, согласно гностическому преданию, сам же стал в ней первым священником. Есть данные, что Иосиф и ранее неоднократно ездил в Британию по торговым делам. Он же посадил в Гластонбери терновник, проросший из веточки (по другим данным — шипа) тернового венца Спасителя.

47

Более подробно о использовании термина «estoire» в значении «история» см. ниже. (Прим. авт.)

48

Мерлин — в мифологии валлийских кельтов Мерлин — волшебник, играющий важную роль в легендах Артуровского цикла. Валлийский вариант его имени звучит как Мирддин, и персонаж, носивший это имя, упоминался в валлийской мифологии задолго до появления на исторической сцене Артура и его рыцарей. Гальфрид Монмутский описывает Мерлина и его подвиги в своей книге «Libellus Merline» («Книга о Мерлине»), написанной ок. 1135 г. и входящей в состав его знаменитой «Historia».

49

Возможно, что всю книгу следует называть «Книгой о Граале»; см. Merlin (1884): «Et tes livres… si avra a non tous jours mais li livres du grail…»

50

Эта тема рассмотрена в кн. Gowans, Linda М. The Grail in the West: prose verse and geography in the Joseph of Robert de Boron. Nottingam French Studies 35:2 (1996), 1 — 17, но поскольку концепция автора противоречит практически универсальной практике, когда стихотворные романы предшествуют прозаическим версиям, подобное мнение представляется крайне малоубедительным без очень веских аргументов в его пользу.

51

Брон (Хеброн) — один из учеников Иосифа, муж его сестры Энигии. После освобождения Иосифа из темницы императором Веспасианом община Иосифа покидает Иудею и, забрав Грааль, отправляется в дальние края на Западе, где Брону (ставшему к тому времени Богатым Королем, или Королем-Рыбаком) надлежит ждать появления Третьего Хранителя. Имя Хеброн — библейское; оно заимствовано Робером в книге Чисел. В Чис. 3, 19 упоминается Хеброн (Хеврон) — один из четырех сыновей Каафа, бывших хранителями священных предметов скинии Завета. В тексте романа имя Хеброн употреблено лишь 13 раз, а в сокращенной форме (Брон) — более 30 раз. Возможно, это (как и сам выбор именно имени Хеброн) объясняется тем, что Робер, знакомый с кельтскими легендами, хотел — пользуясь фонетическим созвучием — сблизить имя Брон-Хеброн с Браном, обладателем волшебного Котла оживления.

52

Блез — писец, записывающий пророчества Мерлина. Впервые этот персонаж упоминается в «Деяниях королей Британии» Гальфрида Монмутского (1-я половина XII в.). В цикле романов Робера де Борона сказано, что Мерлин мог говорить с момента рождения и в отрочестве продиктовал Блезу, духовнику своей матери, историю Грааля.

53

В легендах Артуровского цикла Утер Пендрагон считается отцом Артура. Иногда он отождествлялся с Браном Благословенным. «Дракон» (dragon) — не часть его имени, а титул, означающий «предводитель, военачальник».

54

моя вина (лат.).

55

Авалон — в кельтской мифологии — райский остров в западных морях; его прототип — Инсула Авалонис. В артуровских легендах — место, куда переносится Артур, получив смертельную рану, и где он ожидает часа своего возвращения. Впервые упоминается в «Деяниях королей Британии» Гальфрида Монмутского. Однако Авалон восходит к гораздо более древней традиции. Это один из «островов блаженных», типичных для античной литературы. Согласно одной из версий, Авалон — это обитель душ умерших. В Позднем Средневековье монахи аббатства Гластонбери заявляли, что их аббатство и есть таинственный остров. Версию «Авалон = Гластонбери» разделяли Робер де Борон и аноним, автор романа «Перлесво».

56

Колофон — в старинных книгах: выходные данные, информация о создателе и заказчике, посвятительные записи и пр., иногда — герб.

57

Более подробно об этом см. ниже. (Прим. авт.)

58

Имеется в виду его незаконная любовь к королеве. (Прим. авт.)

59

Более раннее название, цикл «Вульгата», носит излишне технический характер; к тому же некоторые ученые называют его «Ланселот в прозе» или «Поствульгата». (Прим. авт.)

60

Пеллес — хозяин замка Корбеник, отец Элейны. В романах цикла «Вульгаты» Пеллес именуется также Увечным Королем и властителем Нездешней страны. В романе «Перлесво» Пеллес — отшельник, дядя Перлесво с материнской стороны.

61

Борс Ганский — рыцарь Круглого Стола, один из избранных, достигших замка Грааля. В романах цикла «Вульгаты» имя Борс носят два рыцаря — отец и сын.

62

Галахад — рыцарь Круглого Стола, избранник Грааля, коему суждено исцелить Увечного Короля и стать посвященным в мистерии Святой Чаши. Некоторые исследователи связывают его имя с персонажем валлийских легенд Гвальмахаи, а также рядом кельтских топонимов. Другие считают, что имя Галахад указывает на связь героя с Галисией (северная Испания) или Галатией (Малая Азия). Показательно, что и Галисия, и Галатия в древности находились в ареале расселения и влияния кельтов.

63

«Поиски Святого Грааля» — четвертый роман из прозаического цикла «Вульгаты».

64

Подобное утверждение — знак притязаний на царский и, более того, мессианский статус Галахада, ибо в библейской традиции формулы типа «сын Давидов» и муж «из дома Давидова» однозначно относились к Мессии.

65

Это символический образ Святой Троицы (Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой). (Прим. авт.)

66

Это очень напоминает ветхозаветный запрет прикасаться к Ковчегу Завета любому, кто не имеет на это права, то есть непосвященным. Бог строго предостерег Моисея, что никто не должен приближаться к Ковчегу, и дал точные указания относительно защитной одежды и даже обуви, которые должны надевать те, кому предписывалось перемещать Ковчег (это было прерогативой левитов). Однако, несмотря на подобные меры предосторожности, иногда возникали непредвиденные ситуации, как рассказывается в 6-й главе 2-й книги Царств. Однажды царь Давид вознамерился перевезти Ковчег Божий, а Оза, сын Аминадава, шел рядом с колесницей. Когда волы наклонили колесницу и возникла угроза, что Ковчег может упасть с нее, Оза взялся рукой за Ковчег, чтобы удержать его, и — пал мертвым.

67

В позднем Средневековье в католической церкви возникло учение о третьем измерении (лимбе) загробного мира — чистилище, куда попадают души людей, совершивших грехи достаточно серьезные и потому не властных войти в рай, но в то же время не настолько безнадежных, чтобы оказаться в аду. Считалось, что в чистилище (лат. пургаторий) такие души проходят очищение от грехов и будут прощены на Страшном Суде Божьем.

68

Логрия — владения короля Артура. В артуровских легендах Логрия — синоним Англии. Логрия — старинное кельтское название Центральной Англии. С V в. Логрией именовалась область к югу от р. Трент и к востоку от р. Северн. В романах «Вульгаты» и «Поствульгаты» Логрия отождествлялась с Опустошенной землей — условно-стилизованным пространством скитаний рыцарей.

69

Увечный Король — хозяин замка Грааля. Он страдает от некой раны, а с ним страждет и его земля, лишившаяся плодородия. Его не может исцелить даже Грааль, но, находясь в замке Грааля, король не может и умереть. Исцелить его и избавить землю от заклятия может только случайный рыцарь, задавший вопрос о смысле виденной им процессии и службы.

70

Иосиф Младший, сын Иосифа Аримафейского, появляется только в романах цикла «Вульгаты». Их имена звучали одинаково, отличаясь лишь написанием (Joseph — сам Иосиф Аримафейский, Josephus — его сын), в результате чего в списках романов возникала путаница, и персонажи менялись местами. Считается, что сам Иосиф привез Святую Чашу в Саррас, а затем исчез из повествования, уступив место хранителя Грааля своему сыну.

71

Любопытно, что слово «епископ» по-гречески буквально означает «надзиратель» и даже «надсмотрщик» (эпи — над, скопос — смотрящий). Оно возникло задолго до появления христианства и первоначально обозначало лицо, наблюдавшее за порядком, — нечто среднее между прокурором и старостой. Показательно, что в иерархии первоначальной и ранней Церкви епископом мог быть избран (а избирала его община) христианин любого возраста (в Византии известны епископы и даже двое патриархов Константинопольских моложе 20 лет), а вот в пресвитеры (аналог нынешнего священника) рукополагали людей не моложе 50, а впоследствии — 30 лет.

72

Рана в бедро или в пах и вообще мотив увечья короля как причины обнищания страны — это рудимент архаичного аграрного культа, предполагавшего прямую связь между плодородием земли и мужской силой короля. Дело в том, что раны в бедро и пах — это эвфемистическая метафора оскопления, широко использовавшаяся в Средние века.

73

Аллюзия на знаменитые слова из книги Екклезиаста: «псу живому лучше, нежели мертвому льву» (Еккл. 9, 4).

74

150 — это и число псалмов в книге Псалтири, авторство которой приписывается царю Давиду. Не исключено, что это число, учитывая легендарное происхождение Иосифа из дома Давидова, выбрано не случайно.

75

См. 1 Цар. 6, 19: «И поразил он жителей Вефсамиса за то, что они заглядывали в Ковчег Господа»; итак, жители Вефсамиса были наказаны Господом за то, что дерзнули заглянуть в Его Ковчег. См. также 2 Цар. 6, 6–7: «И… простер Оза руку свою к Ковчегу Божию [чтобы придержать его], и взялся за него, ибо волы наклонили его. Но Господь прогневался на Озу, и поразил его Бог там же за дерзновение, и умер он там у Ковчега Божия»; Оза был предан смерти за то, что прикоснулся к Ковчегу.»

76

Св. Стефан — архидиакон, первомученик христианской церкви, побитый камнями по решению храмовых первосвященников (Деян. 6); к его гибели, по собственному признанию, был причастен Савл (будущий апостол Павел). Имя Стефан означает «венок», что и послужило основанием для излюбленной метафоры «снискать мученический венец», т. е. пострадать за веру во Христа.

77

Алейн в романах «Вульгаты» — избранник, которому Иосиф на смертном одре передает священную реликвию и посвящает его в тайны Грааля, а затем, не познав телесной смерти, возносится на небеса. Кроме того, Алейн — это первый Король-Рыбак.

78

Гартман фон Ауэ — немецкий поэт-миннезингер рубежа XII–XIII вв. Сохранились его эпические и лирические произведения, а также баллады в жанре миннезанга. Романы Гартмана значительно дидактичнее их французских оригиналов.

79

Готфрид Страсбургский — автор классической версии повести о Тристане и Изольде, незаконченного эпического романа на средневерхненемецком, созданного в начале XIII в.

80

См. «Тристан» Готфрида Страсбургского, где Вольфрам прямо заявляет, что его образы настолько быстролетны, что проносятся перед «глупцами», словно быстроногий заяц.

81

Глоссы — заметки на полях, примечания, толкования, объяснения непонятных слов.

82

Вольфрам добавил к роману Кретьена еще две пространные книги, повествующие о жизни Гамурета, отца Парцифаля. В них Гамурет изображен воплощением идеала средневекового рыцаря.

83

В другой версии говорится, что Гамурет участвовал в битвах за Гроб Господень, что Герцилойда была «прекрасной посланницей Грааля», что письмо с просьбой о помощи ему прислал не Барук Багдадский, а султан Константинополя, а их сын, Парцифаль, родился уже после смерти Гамурета.

84

Мунсальвеш — один из замков Грааля, возведенный Титурелем и Братством Святого Грааля.

85

«Bvoy!» на средневековом французском означает «Смотрите же!» (Прим. авт.)

86

Это описание пира в замке Грааля, являющемся иным измерением бытия и прообразом рая на земле, весьма напоминает картины райского блаженства и услад праведников в мусульманском раю, приведенные в Коране и хадисах. Показательно, что и там, и там блаженство вкушают мужчины, а женщины (в замке Грааля — прелестные девы, в исламском раю — гурии) прислуживают им. Рай мыслится как средоточие плотских утешений, в первую очередь — роскошными кушаньями. В зрелом Средневековье и особенно в эпоху Крестовых походов взгляды и представления ислама о рае стали известны на Западе, в первую очередь — через арабско-персидскую поэзию, давшую мощный импульс развитию поэтики провансальских труверов, в творчестве которых сформировался основной комплекс идей о Граале.

87

Кундри — посланница Грааля; ее имя упоминается в романах цикла «Вульгаты», в романе «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха и в эпосе Альбрехта фон Шарфенберга. Кундри — существо двойственное; в ней присутствуют даже звериные черты. Возможно, сам мотив безобразной посланницы Грааля заимствован из кельтской мифологии Ирландии и Англии (образ старухи-воительницы Морригу).

88

Киот-провансалец — гипотетический автор рукописи, излагавшей историю Грааля в романе Вольфрама «Парцифаль». Это имя некоего посвященного или, не исключено, вымышленного персонажа. По другой версии, Киот — это анаграмма имени другого лица, назвать которое Вольфрам не решился и которое принадлежало к ереси катаров. Найденная Киотом рукопись якобы представляла собой манускрипт Флегетаниса, древнего языческого астронома, жившего, по преданию, во времена исхода из Египта или примерно за 1200 лет до Рождества Христова. Флегетанис, имя которого в переводе с персидского означает «знающий звезды», согласно тому же преданию, утверждал, будто он прочел «имя» Грааля по звездам и таким образом сумел постичь волю Судьбы. Он также утверждал, что его астральная судьба была связана с судьбой Христа и Его потомков. Киот (Кийо) дополнил эту легенду своими собственными латинскими изысканиями, свидетельствовавшими о том, что он сам был хронистом Сильвестра II или, во всяком случае, общался с одним из них.

89

Некромантия — одно из так называемых «черных» искусств: умение входить в контакт с душами умерших, получая от них откровения о прошлом и пророчества о будущем.

90

Имеется в виду культ священного быка Аписа, чрезвычайно популярный в Древнем Египте.

91

Относительно происхождения камня, упавшего с небес, бытовали различные версии. Согласно одной, он представлял собой камень, выпавший из короны Ангела, которому удалось уклониться от участия в битве с падшими ангелами (отсюда — знаменитая формула «над схваткой», то есть архаическое представление о том, что любая битва оскверняет). Согласно другой, Грааль — камень, выпавший из короны Денницы (Люцифера).

92

«Титурель» — два больших фрагмента, повествующих о любви Шионатуландера и Сигуны, персонажей «Парцифаля». Большинство исследователей считают Вольфрама автором только первого фрагмента. Авторство второго, именуемого «Младший Титурель» и представляющего собой эпическую поэму, начало и конец которой утрачены, приписывается Альбрехту фон Шарфенбергу.

93

Этот пассаж — рудимент древнеегипетской практики вступления фараонов во владение царством: сын умершего фараона считался наследником духовно-мистической ипостаси власти и мог стать полноправным правителем лишь в том случае, если вступал в брак со своей сестрой — наследницей царства и его земных функций.

94

Отзвук приведенного в «Персевале» пророчества о том, что меч Персеваля сломается в критический момент битвы («Повесть о Граале»).

95

Пример возможной, но во многом гипотетичной хронологии представлен в Приложении 1. (Прим. авт.)

96

святыня тетушки (фр.).

97

См. ниже главу 10. (Прим. авт.')

98

Существуют, как известно, четыре «Продолжения» «Персеваля», написанные соответственно Готье из Дулена, Манессье, Жербером де Монтрейлем и Вошье.

99

Изначально цистерцианский орден возник как ответвление бенедиктинского. В 1098 г. аббат Солемского монастыря Робер — строгий аскет, безуспешно стремившийся вернуться к строгому соблюдению бенедиктинского устава, — удалился в пустынное место Сито, где и организовал первый монастырь Cistercium, давший название новому монашескому ордену цистерцианцев. Однако вторым основателем этого ордена признан Бернар Клервоский (1091–1153), с деятельностью которого связан бурный рост числа монастырей и монашествующих. Вступив в суровый орден в 1113 г., он основал отделение ордена в Клерво и уже в 1115 г. стал его настоятелем. Проповеди Бернара Клервоского вдохновили в 1146 г. Западную Европу на Крестовый поход. Канонизирован католической церковью в 1174 г.

100

Вопрос о том, «кто был после кого», возникал и перед нами: дата «717 г.», возможно, восходит к «Истории Святого Грааля», а этимология самого Грааля — к поэмам Робера де Борона или роману «Ланселот-Грааль». В равной мере обе эти реалии могут восходить и к Элинану; в конце концов, его труд — это хроника, и точность дат для нее — естественное требование, а предлагаемое им объяснение происхождения слова типично для схоластических сочинений подобного рода.

101

Ключевыми пассажами здесь являются пролог к «Перлесво» (см. выше) и начало французской версии «Иосифа Аримафейского». «Первое продолжение» «Повести о Граале», «Продолжение Персеваля», «Продолжения» и аналогичные пассажи в «Третьем продолжении» и продолжении Манессье представляют собой версии этой повести. Альтернативный вариант концовки «Второго продолжения» также учитывает ее.

102

Во вступлении к роману «Перлесво» Иосиф Аримафейский не упоминается, но хозяин замка Грааля сообщает Перлесво, что Иосиф собрал в Грааль кровь Христа.

103

Кратер — сосуд для смешивания вина с водой, которое в отличие от варваров древние греки пили разбавленным. Кратер, с двумя ручками, широким горлом и вместительным туловом в форме чаши или колокола, делали из металла или обожженной глины. В качестве черпака использовали киаф, а пили из килика. Именно килик, а не кратер, представлял собой «неглубокую чашу с двумя ручками» на ножке. Как сосуд для вина кратер отдаленно напоминает потир и легендарный Грааль, а пиксида — дароносицу. Пиксида — тип круглой или овальной коробки. В архаические времена в пиксиде, изготовленной из дерева, слоновой кости, металла или глины, держали украшения, мази и пряности. У древних христиан появился обычай украшать ее изображениями на библейские темы и использовать для хранения запасных Святых Даров.

104

См. Spitzer, Leo. The Name of the Holy Grail American Journal of Philology, LXV (1944), 354–363; хотя филологические аргументы находятся вне моей компетенции, внезапный переход от «плетеной корзины» к «серебряной чаше», правомочность которого отстаивает Шпитцер, представляется совершенно неубедительным.

105

Карл и его вассал, Жерар Руссильонский, сватаются к дочерям византийского императора. Когда девушки прибывают ко двору, Карл предлагает Жерару поменяться невестами, обещая взамен графство Руссильон. Жерар отдает королю младшую сестру и женится на старшей. Однако Карл не выполняет своего обещания. Так начинается двадцатилетнее противостояние короля и его вассала: битва при Вальбетоне, ряд более мелких столкновений. Жерар сломлен и вынужден жить как отшельник с женой, Бертой, в Арденском лесу. Он работает углекопом и отмаливает грехи. Через 20 лет Берта просит сестру, жену Карла, вымолить прощение у короля. Но лишь вмешательство Папы Римского оказывается способным примирить гордых врагов. В честь примирения закладывается церковь. Жерар получает обещанное графство, в котором и поселяется с женой. Однако под конец жизни оба отправляются в основанный ими монастырь.

106

«Роман об Александре» бытовал в Византии и на Руси. Но здесь речь идет о французском комплекте текстов, написанных в XII–XIV вв. В них рассказывается о деяниях Александра Македонского. Посвящение Александра в рыцари описывается как событие вселенского масштаба, причем щит ему дарит царь Соломон, а шлем он наследует от короля Артура. Далее описываются фантастические походы Александра, и в первую очередь — на Восток. Некоторые эпизоды борьбы Александра с Дарием разворачиваются на Святой земле, за которую сражались крестоносцы, — не случайно первые романы появляются в эпоху Крестовых походов.

107

См. французский текст «Романа об Александре». Упоминание о «lanza grazaus» трубадуром Ригаутом (Риго) де Барбезьё, ранее предположительно относившееся к 1180-м гг. и, таким образом, якобы предваряющее Кретьена, сегодня датируется началом XIII в. (Lexikon des Mittelalters, Munich und Zurich 1977–1997, VII, col. 849).

108

См. «Продолжения Персеваля». В немецком переводе XIV в. использовано слово Teller (тарелка, блюдо). Оба манускрипта «Продолжений» относятся к концу XIII в., что свидетельствует о том, что с тех пор это слово утратило свое прежнее значение — «блюдо».

109

Глубокая чаша, кубок, бокал (лат.). К этому слову восходит английский «потир» — chalice.

110

Консекрация (лат.) букв, «освящение» — часть мессы, во время которой происходит пресуществление евхаристических хлеба и вина в Тело и Кровь Христа.

111

Саррас — вымышленная страна. Не столь известная, как Камелот, она появляется не ранее формирования цикла «Вульгата». В эту страну прибывает Иосиф Аримафейский с последователями и обращает тысячи саррасенов (исследователи идентифицируют их с сарацинами) в христианство, превращаясь под конец в «святой город», удостоившийся появления Грааля, привезенного сюда Галахадом из замка Корбеник. Город с этим названием существовал в Нубии, входившей в состав Эфиопского царства, в которое с противоположного берега Красного моря была занесена эзотерическая традиция Савской культуры.

112

Эктор Окраинный — рыцарь Круглого Стола и младший брат Ланселота. Фактически во всех романах он странствует в надежде найти брата, путешествующего в поисках приключений, или потерявшего рассудок, или томящегося в темнице. Ланселот, вынужденный после примирения Артура и Гвинсвры покинуть Британию, отдает Эктору родовое имение Беневик, сделав его тем самым фактическим главой рода. В некоторых романах Эктор после смерти брата отправляется отвоевывать у сарацин Святую землю.

113

См. «Продолжения Персеваля». Такое чтение присутствует в восьми из десяти сохранившихся манускриптов. Два других не связывают подачу вина с самим Граалем; вино разливают дворецкие, а хлеб разносят простые слуги. Однако смысл остальной части пассажа заключается в том, что Грааль подает яства на пиру. Эта сцена послужила источником описания пира Грааля в прологе «Разъяснение».

114

Как богослужение Византии послужило прототипом процессии Грааля, так и ее богословие породило идею сладостности благодатной пищи. «Поверь мне, брат, — я знаю человека такой меры; в течение недели раз, и два, и чаще восхищается он к духовной пище и от сладости ее забывает чувственную пищу, когда же приходит вкусить хлеба, то как бы пресыщенный не хочет вкушать его и, вкушая, осуждает себя, говоря: отчего я не всегда в таком состоянии? И желает преуспеть еще более», — читаем в подвижнических наставлениях Варсануфия и Иоанна.

115

В одном из манускриптов присутствует именно такая версия, плавно подводящая повесть к ожидаемому финалу. См. «Продолжения Персеваля».

116

Лэ — строфическая форма в средневековой французской поэзии, состоящая из трех трехстиший, рифмующихся по схеме: ааб-ааб-ааб, при этом каждая третья строка была короче двух первых. Как самостоятельный жанр лэ разрабатывались в куртуазной литературе Франции. В них излагались популярные предания или сказочные приключения. Эти краткие баллады особо прославили имя Марии Французской, творившей во второй половине XII в.

117

Столь частое в мировой литературе испытание загадкой прообразует суд над человеком, выявляющий степень его родства с Божественной Истиной, что архетипически соответствует обретению мудрого царя или царского сына. Ибо царь в мифе всегда первый родственник Божий. Способность увидеть за парадоксами истину присуща уже Эдипу, превзошедшему мудростью Сфинкса и оставшемуся жить благодаря разгаданной загадке. В трагедии «Царь Эдип» Софокл подчеркивает мудрость своего героя, когда обыгрывает имя Oidipous, буквально значащее «с проколотыми ногами», соотнося его с греческим словом «видеть — ведать» — oida. А загадки Сфинкса уводят нас к греческой архаике с ее почитанием Дельфийского оракула или Сивиллы. Языческая загадочность речи жива предчувствием того, что за туманной речью и парадоксальным поведением юродствующего святого будет некогда скрываться благодатная истина, а парадокс станет единственным вместилищем Истины Божьей. Загадка («энигма») в Средние века возрождается в контексте теории символа, возводящего христианина к апофатическому ведению Бога — к непостижимому разумом.

118

Имя Сегр для английского слуха звучит как сокращение от «сегрегированный», то есть «отдельный», «изолированный», — словом, отшельник.

119

Варнава — левит Иосия с острова Кипр, приехавший в Иерусалим и одним из первых принявший христианство. Входит в число мужей Апостольских и упоминается в «Деяниях апостолов» в качестве спутника апостола Петра, с которым он впоследствии расстался. Иосия прославился своим умением утешать и давать хорошие советы, поэтому христиане прозвали его Варнавой, что значит «сын пророчества и утешения». Под его именем известно одно послание. Скончался в 76 г. Его святые мощи изначально покоились на о. Кипр.

120

Святой Климент, сброшенный в море и принявший мученическую смерть, — поэтому его атрибутом стал якорь, к которому он был привязан, при жизни был, видимо, преемником апостола Петра на папском престоле. Святые учители словенские Кирилл и Мефодий считали, что в Черном море обрели именно его святые мощи. Наибольшей известностью пользовалось «Послание к Коринфской Церкви» (1-е послание Климента), в котором святой пытается примирить коринфян с их Церковью.

121

«Дидахе» (греч. «учение») — «Учение двенадцати апостолов» — представляет собой сделанную во II в. в Сирии или Египте компиляцию правил раннехристианских общин, в которой содержатся нравственные правила, учение о таинстве крещения, о посте, молитвах, причащении и др. В заключительной 16-й главе перечисляются признаки второго пришествия Христа.

122

В апокрифическом Евангелии от Петра, в отличие от канонических, свидетелями Воскресения Христа становятся римские солдаты и иудейская стража. Кроме того, в нем отражается отвергнутая Церковью и противоречащая идее искупления мысль, что тело Христово имело лишь видимость физического существования и страдания. Серапион, епископ Антиохийский (ок. 190 г.), полагал, что Евангелие создано внутри докетистской секты. Современные ученые считают, что его автор был сирийским гностиком.

123

Здесь рассказывается о том, что во время суда над Христом идолы преклонились пред ним, и о многих других чудесах, свидетельствующих о Его божественности. Сообщается, что Пилат был казнен кесарем за то, что допустил распятие Спасителя.

124

См. Izydorchyk, Josep. The Gospel of Nicodemos in «Medieval Catalan and Occitan Literature», in Izydorchyk (1997); в этой работе представлен обстоятельный анализ этого произведения и его влияния на культуру средневекового Запада.

125

Уксус подают смешанным с желчью (Мф. 27, 34) или в губке на иссопе (Ин. 19,29). В аналогичном месте евангелист Марк сообщает о вине со смирною (Мк. 15, 23).

126

Св. Беда Достопочтенный (673–735), прославившийся среди современников как педагог и знаток греческого и латыни, в наши дни известен как автор «Церковной истории англов», завершенной им в североанглийском монастыре в Ярроу в 731 г. Однако к этому времени Беда написал примерно 40 работ, посвященных преимущественно комментариям к Библии, о которых и идет речь. Я. Полонский переложил легенду о проповеди ослепшего Беды волнам, ответившим святому «аминь», ибо его ученик отвел его не к людям, а на берег морской.

127

Рабан Мавр (Рабан Магненций, ок. 780–856) — известный своей благотворительностью настоятель бенедиктинского монастыря (с 822 г.), архиепископ (с 847 г.). Во время голода 850 г. спас от смерти сотни жизней. Будучи директором (с 803 г.) монастырской школы в Фульде, он собирал рукописи и произведения искусства, превратив Фульду в выдающееся хранилище книг в Западной Европе. В 840 г., после свержения Лотаря I, политическим советником коего он был, и ухода с поста аббата, Рабан — вплоть до примирения с королем Людовиком и посвящения в архиепископы — удалился в изгнание и занялся литературными трудами. Им создана 22-томная энциклопедия «О природе», содержащая историю познания, труды «Об обучении духовных лиц», «Об искусстве грамматики». Кроме того, он откомментировал практически все книги Библии.

128

«Иосиф Аримафейский», «Мерлин и Грааль». Эта история восходит к апокрифу «Vita Pilati» («Жизнь Пилата»), самостоятельному произведению, не связанному с «Актами Пилата».

129

См. «Мерлин и Грааль». Автора «Перлесво» также занимает тема Распятия; оба эти манускрипта открываются миниатюрами с изображением Распятия (см. илл.12–13).

130

См. Приложение 2, в котором представлен художественный материал, позволяющий обсудить эту проблему. (Прим. авт.)

131

«Утрехтская псалтирь», псалом 115. В 4-м стихе этого псалма говорится о «чаше спасения». См. также Chazelle, Celia. The Crucified God in the Carolingian Era: Theology and Art of Christ's Passion (Cambridge and New York, 2001), 246–248.

132

Противопоставляя Церковь (в обоих смыслах этого слова) синагоге, нужно помнить, что синагога (греч. «место собраний») — это не храм. В синагоге звучат молитвы и книги Ветхого Завета, заключаются и расторгаются браки, при ней изучают Талмуд… Но в отличие от храма в ней не могут совершаться установленные Богом жертвоприношения. В наши дни от Храма (скинии в камне), возведенного сперва Соломоном, а через 52 года после разрушения — Зоровавелем и перестроенного при Ироде Великом, — осталась лишь подпорная стена, или Стена Плача.

133

Об отношении к святым реликвиям в эпоху Средневековья см. Geary, Patrick J. Furta Sacra: Thefts of Relics in the Central Middle Ages (Princeton, NJ, 1978), 20.

134

Битва при Хаттине произошла между 60-тысячным войском Саладина и 30-тысячным войском франков во главе с иерусалимским королем Ги де Лузиньяном, постоянно колебавшимся под влиянием противоречивых мнений советников: Раймунд III Триполийский предлагал укрепиться вокруг водного источника (ибо в июле стояла невыносимая жара), а Великий Магистр госпитальеров Жерар де Ридфор обвинял последнего в трусости и советовал немедленно отправиться на помощь Тивериаде — осажденной Саладином столице Галилеи. Жерар убедил Ги начать наступление. В результате христиане, страдавшие от жажды, встретили войска Саладина, не успев пробиться к Тивериадскому озеру, и по совету Раймунда III укрепились на Хаттинском холме. Патриарх Ираклий не присутствовал при развернувшейся здесь битве, уступив обязанность нести во время сражения Святой Крест приору Гроба Господня. В результате в плену оказались Крест, король и вся его армия (за исключением Раймунда III, Раймунда Антиохийского, Рено Сидонского и Бальана д’Ибелена, прорвавших со своими отрядами ряды мусульман). Так завершилась первая попытка создать Латино-Иерусалимское королевство.

135

Папа Иннокентий VIII (Джамбаттиста Чибо) правил в 1484–1492 гг. Умерший в год открытия Америки, папа в 1484 г. издал буллу, благословляющую на преследование ведьм, в результате которой охота на ведьм приобрела всеобщий характер и увлекла даже протестантские церкви.

136

Уже после написания этой главы вышла книга Vincent, Nicholas. The Holy Blood: King Henry III and Westminster Blood Relic (Cambridge, 2001), считающаяся сегодня эталонным описанием этого культа.

137

См. рассказ об этом выше.

138

См. Gouttebroze, Jean-Gui. Le precious sang de Fmecamp. Essais sur le Moyen Bge, (Paris, 2000), 79–82; наиболее ранняя возможная дата — 1171 г., но само событие в тексте отнесено ко времени пребывания на посту аббата Анри Суллийского, что означает, что произведение было написано после его кончины в 1187 г.

139

О том, что последовало далее, см. Huyghebaert, N. Iperius et la translation de la relique du Saint-Sang a Bruges, Handelingen… Societe d'Emulation de Brugge, 100 (1963), 110–187. Stiennon, Jacques. Bruges et le Graal (1984) и другие современные исследователи, по-видимому, проигнорировали выводы Гюйгеберта.

140

Ссылки на insula Avalloniae в истории Гластонберийского аббатства, написанной Уильямом Малмсберийским, были добавлены после этого открытия; см. Scott, John, ed. and tr. Early history of Glastonbury (Woodbridge and Totowa, NJ, 1981), 29.

141

Будучи древнейшей летописью Англии, «Англосаксонские хроники» охватывают период с римского завоевания до 1154 г. Их начали составлять примерно в 890 г. — т. е. при короле Альфреде Великом (848–899), ставшем в 871 г. королем Уссекса и переведшем на английский язык Орозия, Беду, Боэция. В основу хроник была положена «История» Беды, в которую включили сохранившиеся отрывки мерсийских и уэссекских хроник и устные предания. До наших дней дошли 9 рукописных «Англосаксонских хроник». Все они написаны на англосаксонском и частично латинском языках. Лапидарные вначале, хроники становятся подробнее при описании событий более позднего периода, в рассказе о которых они содержат значительные расхождения.

142

Св. Папа Элевтерий правил в 174–189 гг. О нем сохранилось предание, что, будучи уже епископом, он делал послабления еретикам.

143

Беда Достопочтенный в «Церковной истории народа англов» сообщает о легендарном короле Луции следующее: «В это время епископом в Риме был святой муж по имени Элевтерий, и Луций, король Британии, послал ему письмо, выражая желание с его благословения стать христианином. Его благочестивая просьба была удовлетворена, и так жители Британии крепко и нерушимо хранили дарованную им веру в мире и спокойствии до времен правления Диоклетиана».

144

Иосиф Аримафейский привез также часть Тернового Венца, который пустил в Гластонбери корни и ныне известен как Гластонберийский терновник, или боярышник, продолжающий цвести на Рождество и Пасху.

145

См. об этом ниже, в главе 19. (Прим. авт.)

146

«Также и чашу после Вечери, и сказал: «сия чаша есть новый завет в Моей Крови; сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание» (1 Кор. 11, 25).

147

Амвросий Медиоланский (ок. 339–397) — святой, учитель Церкви, епископ Милана, проповедник. Автор толкований на библейские тексты, создатель модели отношений между Церковью и государством (империей), провозглашавшей императора «исполнителем наказов Христа». Им написано множество латинских вероучительных сочинений, писем. Кстати, именно Амвросий крестил бл. Августина Иппонского. Он — автор ряда гимнов, положенных им на восточные распевы и до сих пор исполняемых в православной церкви. Пользовался громадным авторитетом в Церкви, оказывая влияние даже на императоров.

148

Карл Великий (Шарлемань) (742–814) — император, основатель династии Каролингов. Активно распространял христианство в Западной Европе и посылал огромные суммы денег на выкуп христиан, попавших в плен к сарацинам (мусульманам).

149

Бенедиктинский орден, носящий имя св. Бенедикта Нурсийского (480–547), представлял собой конгрегацию монастырей, руководствовавшихся уставом св. Бенедикта. Устав был создан ок. 535–540 гг. и распространился по всей Италии и Галлии. С VII в. устав действовал и в женских монастырях. Бенедиктинские монастыри были подлинными центрами культуры и образования в Западной Европе в эпоху Средневековья. С XII в. бенедиктинцы начали терять былое влияние, но реформа 1424 г. вдохнула в орден новую жизнь. В середине XIX в. начался новый расцвет бенедиктинцев, которые вернулись в Англию и открыли множество монастырей в Южной и Северной Америке.

150

Пасхазий Ратберт (ок 785–860) — католический святой, французский аббат, богослов, автор трактата «О теле и крови Христа», вызвавшего полемику и возражения богословов и клириков, но затем положенного в основу католического учения о евхаристии.

151

Ратрамн — монах, автор трактата «О теле и крови Бога», написанного в 850 г. в качестве ответа-возражения аббату Пасхазию.

152

Иоанн Скот Эригена (ок 810–877) — ирландец по происхождению, философ, наставник при дворе Карла Лысого. Основной принцип философии Эригены, изложенный в его труде «О разделении природы», — исходящее от Бога единство природы, посредством Божественной идеи сообщающееся с чувственно воспринимаемым миром. Эригена — один из основателей философии мистицизма в Средние века, предтеча западной схоластики. Он перевел на латынь (в 858 г.) корпус сочинений Дионисия Ареопагита и написал комментарий к трактату «О небесной иерархии».

153

Готшальк Обрезский (ок. 803–868) — немецкий монах, поэт, богослов. Сложил с себя сан, а затем вновь принял монашество. На синоде в Майнце (848 г.) был обвинен в ереси. Готшальк придерживался мнения, что спастись могут лишь избранные, а остальные обречены на погибель. Автор трактата «О предопределении».

154

Диоцез — в католической церкви: епархия, епископальный округ.

155

Более подробно о богословских аспектах возношения см. Dumoutet. Le desir de voir la hostie et les origins de la devotion au Saint-Sacrement (Paris, 1926).

156

Катары (от греч. «катарос» — «чистый») — еретическая христианская секта, процветавшая в XII–XIII вв. в Западной Европе. Катары исповедовали манихейский дуализм с сильной примесью раввинистического иудаизма; многие их обряды (и название, в котором слышится не только греческое «катар», но и ивритское «кошер») имели талмудические корни. Имели собственную иерархию и епископат; Иисуса Христа считали одним из ангелов, а его страдания — иллюзией. В 1220-е г. папа римский объявил Крестовый (так называемый Альбигойский) поход против катаров Тулузы и Прованса, завершившийся массовой резней еретиков, многие десятки тысяч которых погибли. Любопытно, что в некоторых книгах катаров фигурирует Святой Грааль, игравший особую роль в их учении, и поэтому репрессии против них иногда называют Крестовым походом против Грааля. В 1224 г. был захвачен оплот катаров — огромная крепость Монсегюр в Пиренеях. В начале XV в. катары прекратили существование.

157

Вальденсы — члены возникшего в XII в. во Франции движения, проповедовавшего бедность. Основателем движения считается Пьер Вальдес (Вальдо). Папа римский Лука III в 1184 г. своей буллой подверг вальденсов анафеме и отлучил их от Церкви. Вальденсы признавали причастие и сами причащались один раз в год, но отрицали почитание святых и молитвы об усопших. В результате гонений большинство вальденсов вернулось в лоно Римско-католической церкви.

158

Иннокентий III (Лотарио, граф Сеньи) занимал папский престол в 1198–1216 гг.

159

Гонорий именуется Augustodunensis (Августодуненсис), что прежде по традиции переводилось как «Аутунский», что указывает на его происхождение из Бургундии, однако в наши дни ученые соглашаются во мнении, что начало его карьеры прошло в Англии, а впоследствии судьба занесла его в Регенсбург. См. Масу (1984), 65.

160

В иудейской традиции вход в гроб (пещеру в скалах) закрывал большой округлый камень типа плиты; этот камень фиксировался небольшим булыжником, именовавшимся дофег. Поэтому, чтобы открыть гроб, нужно было убрать дофег и перекатить вбок основной камень. Именно на этой округлой форме камня основано его сравнение с дискосом — небольшой, обычно серебряной тарелкой.

161

Алкуин (латинизированная форма — Альбинус; 735–804) — богослов, писатель, сподвижник Карла Великого в осуществлении просветительских проектов «Каролингского возрождения». Автор сочинений по литургике, грамматике, агиографии, а также многочисленных латинских стихотворений. Ввел заглавные буквы в рукописном шрифте, которому обучали в его школе.

162

в экстремальных ситуациях (лат.).

163

Гуго Линкольнский (1140–1220) — святой, епископ Линкольнский. Француз по происхождению. Принял монашество в восьмилетием возрасте вместе с отцом. В сане епископа отстаивал церковные свободы и, пользуясь большим влиянием, способствовал заключению мира между Англией и Францией. Любопытно, что день его памяти и сегодня отмечается в англиканской церкви, не признающей культа святых.

164

Петр Преподобный (также — Петр Блаженный из Монбуасье, ок. 1092–1156) — выдающийся французский священнослужитель из аббатства Клюни, способствовавший своими реформами быстрому возвышению Клюни. Пытался опробовать ненасильственные методы во время Крестовых походов и первым предпринял латинский перевод Корана с целью опровержения божественности последнего. Автор богословских трактатов, гимнов и писем.

165

См. Schiller, Gertrud, Iconografie der christlichen Kunst: 2. Die Passion Jesu Christi (Gutersloch 1968), 2,41–46. Мне не удалось найти доказательства ее утверждения о вкушении рыбы за Пасхальной трапезой.

166

Использование в качестве символа Иисуса Христа именно рыбы объясняется тем, что по-гречески слово «рыба» представляет собой криптограмму, означающую в переводе «Иисус Христос Сын Божий Спаситель». Изображение рыбы в качестве символа христианства удержалось до первой трети IV в., когда уступило место кресту. Впоследствии на Вселенских Соборах использование любой зооморфной символики применительно к Христу было запрещено как хула на воплощение Второго Лица Св. Троицы, и поэтому появление ее на изображениях XII–XIV вв., созданных художниками-католиками (католическая церковь признает догматы и оросы первых Семи Вселенских Соборов), могут восприниматься как завуалированный вызов и дань эзотерике, осужденной Церковью.

167

Бекет, Томас (1118–1170) — канцлер Англии в 1155 г.; в 1162 г. против своей воли был назначен архиепископом Кентерберийским. В роли иерарха Церкви отстаивал ее интересы и в результате распрей с королем был выслан из Англии на семь лет, а затем после возвращения и примирения с королем убит по его приказу.

168

См. Roquebert, Michel. Les Cathares et le Graal (Touluse, 1994), 49–50. Труд Рокебера весьма основателен и интересен, и я не согласен с ним лишь в отношении прочтения этого места.

169

См. Geary, Patrick J. Furta Sacra: Thefts of Relics in the Central Middle Ages (Princeton, NJ, 1978), 39–40. Согласно «Хронике» Робера де Ториньи, реликвия Святой Крови в Фекаме после своего явления была помещена «в алтаре».

170

Цезарий Гсйстербахский (ок. 1170–1240) — немецкий проповедник, экклезиологические писания которого были популярны в XIII–XIV вв. Наиболее известен его «Диалог о чудесах» (1223), содержащий поучительные рассказы о жизни монахов-цистерцианцев. Известность Цезарию принесло и его стойкое противодействие рационализму в схоластической философии. Его главный труд — книга о жизни святого Энгельберта.

171

Григорий Турский (540–596) — епископ г. Тур во Франции, автор знаменитой «Истории франков», ставшей основным достоверным источником сведений о меровингском периоде истории Франции.

172

См. у Цезария Гейстербахского. Fanni Bogdanov «Perlesvaus» в кн. Le roman jusqu… a la fin du XIII-е siecle, in Frapper and Grimm (1984) утверждает, что «Перлесво» появился позже трудов Цезария, на том основании, что эти два свидетельства очень похожи, однако при этом столь же вероятно, что дело обстояло наоборот, и именно Цезарий заимствовал сведения из «Перлесво». Возможен и другой вариант: учитывая огромный интерес в ту эпоху к чудесам, связанным с евхаристией, не исключено, что оба текста восходят к одному и тому же источнику.

173

Эдуард Исповедник (1003–1066) — король Англии в 1042–1066 гг., канонизирован в 1161 г. Его тесные связи с Нормандией приготовили почву для завоевания Англии норманнами. После его кончины началась смута, и после битвы при Гастингсе на трон Англии взошел Вильгельм Завоеватель.

174

Вульфстан (ум. 1023) — епископ Ворчестера и Йорка с 1002 г. до своей кончины; автор проповедей и «Обращения к англичанам», вызвавшего резкие нападки на него. Несмотря на недовольство набегами датчан, составил своды законов для датских правителей Этельреда и Кнуда (Канута).

175

Т. е. Тела Христова. (Прим. авт.)

176

Бегинки — члены благочестивых женских общин. Происхождение названия этой структуры неясно. Бегинки не давали никаких обетов и не подчинялись орденским уставам, занимаясь делами благотворительности; они имели возможность в любое время покинуть общину и выйти замуж. В начале XIV в. из-за необычной свободы и даже «испорченности» нравов бегинки подверглись репрессиям инквизиции.

177

Миракль (от латинского слова, означающего чудо) — жанр средневековой житийной и поучительной литературы: короткий рассказ, в центре которого — описание чуда, совершенного носителями сакрального статуса или священной реликвией.

178

Бернар Клервоский (1090–1153 гг., канонизирован в 1174 г.) — монах-цистерцианец, мистик, основатель и аббат аббатства Клерво, один их авторитетнейших иерархов своей эпохи. Его труды по богословию изобилуют ссылками на Св. Писание и творения отцов Церкви. С одобрения папы Каликста II создал орден цистерцианцев, состоявший из девяти аббатств во главе с аббатством Клерво. Бернар по праву считается основателем особого почитания (фактически — культа в культе) Девы Марии. После основания военизированного ордена тамплиеров создал ряд проповедей, излагающих основные принципы духовной жизни. Пользуясь высоким авторитетом, Бернар выступал представителем пяти римских пап. Он решительно осуждал диалектическую схоластику за принижение роли Божьего Промысла. Важное место в формировании идеологии той эпохи имел труд Бернара «Проповеди на Песнь Песней».

179

Августин блаженный, Иппонский (354–430) — столп католической церкви, ритор, богослов. Примыкал к манихеям, но под влиянием проповеди св. Амвросия Медиоланского принял крещение. С 396 г. — епископ Иппонский. Вел богословские диспуты с манихеями, пелагианами, донатистами. Самые значительные его произведения — «Исповедь» (ок. 400), трактат «О граде Божием» (413–427). В основе учения бл. Августина — тезис о необходимости благодати. Его взгляды во многом определили богословские концепции Церкви в эпоху Средневековья.

180

Боэций, Аниций Манлий Северин (ок. 475–525) — римский консул, «последний римлянин», философ-язычник (хотя недавно выявлены данные, что Боэций был христианином), приближенный готского короля Теодориха Великого (христианина-арианина). Был клеветнически обвинен в заговоре и казнен. В тюрьме написал свой самый знаменитый трактат «Об утешении философией». Благодаря его переводам Аристотеля на латынь последний стал популярен в Западной Европе в эпоху Средневековья. Любопытно, что трактат Боэция в Англии переводили такие фигуры, как Джеффри Чосер и королева Елизавета I.

181

Гора Галаад упоминается в Песни Песней дважды (Песн. 4, 1 и Песн. 6,6). Однако это далеко не. первое упоминание Галаада в Ветхом Завете: впервые гора Галаад упомянута в Быт. 31, 21. В той же главе книги Бытия приводится и значение этого названия: «И сказал Лаван: сегодня этот холм между мною и тобою свидетель. Посему и наречено ему имя: Галаад» (Быт. 31, 48). Впоследствии слово «Галаад» стало означать не только гору, но и жителей прилегающей местности. Вообще же слово «Галаад» и производные от него встречаются в большинстве книг Ветхого Завета, где оно употреблено более 70 раз.

182

В качестве примера более узкого подхода см. Hamilton, W.E.M.C. L'interpretation mystique de La Queste del Saint GraiU (1942), 94—1106, где автор определяет его как евхаристию, в отличие от аргумента Этьена Джилсона о том, что Грааль — это благодать Божья. В дальнейшем я многим обязан книге Matarasso, Pauline. The Redemption of Chivalry: a study of Queste del Saint Graal (Geneva, 1979), 180–204.

183

Библия короля Якова — так называемый официальный вариант текста перевода Библии, опубликованный в 1611 г., после встречи короля Якова I с представителями Высокой и Низкой англиканской церквей, состоявшейся в 1604 г. Эта версия текста практически совпадала с переводом Тиндела.

184

Тиндел, Уильям (1495–1536) — переводчик Библии на английский. Замысел перевода Св. Писания на разговорный язык возник у него в 1522 г., но встретил в Англии отпор. После встречи с Лютером Тиндел в 1525 г. приступил к изданию своего перевода Нового Завета в Германии, переправляя готовые экземпляры в Англию. Собор епископов осудил перевод, а сам Тиндел был заключен в крепость, а затем повешен и сожжен на костре. Тиндел успел перевести Новый Завет, Пятикнижие и книгу пророка Ионы.

185

Хотя читатель понимал, о чем идет речь, сами рыцари не знали этого вплоть до заключительной сцены.

186

Фьеф — феодальное ленное владение.

187

Мэлори, Томас (ум. 1471) — автор знаменитого цикла «Смерть Артура». Редактор текста Винавер установил, что автор этой книги — сэр Томас Мэлори из Ньюболт-Рэвел, Уорвикшир, носивший титул рыцаря еще до 1442 г. Есть данные, что «Смерть Артура» была написана в тюрьме, куда Мэлори из Ньюболт-Рэвел попал после 1450 г., будучи осужден за воровство и насилие. Поскольку большая часть произведений Мэлори была переведена из французских книг, возникла гипотеза о том, что автор «Смерти Артура» был заложником, захваченным во время войн с французами.

188

Имеется в виду Лукиан из Самосаты (ок. 120–190), писатель-сатирик, философ. Считается автором ок. 80 произведений, из которых ему принадлежат далеко не все. В своих писаниях («Диалоги гетер», «Диалоги богов», «Диалоги в царстве мертвых») обличал упадок нравов и духовную пустоту. Резко критиковал философские школы и религии, особенно — раннее христианство, ставя его в один ряд с суевериями.

189

См. выше. (Прим. авт.)

190

См. «Ланселот-Грааль», «История Святого Грааля». Lot-Borodine, Myrrha. Autour du Graal: a propos des travaux recents, Romania, 56 (1930), 526–557, рассматривает аргументацию, приведенную в Eugnne Anichkof. Le Saint Graal et les rites eucharistiques. Romania, 55 (1929), и утверждает, что в «Истории» присутствуют элементы сочинений иоахимитов [Иоахимиты — сторонники учения Иоахима дель Фьоре о трех эпохах мировой истории и о третьем Завете — Завете Святого Духа.], но в целом этот опус выдержан в более или менее традиционном цистерцианском духе. Я не стал бы заходить так далеко, как поступает исследовательница, приписывая авторство «Истории» тамплиерам, поскольку сохранилось крайне мало свидетельств о литературной деятельности — в любом жанре вообще — членов религиозно-рыцарских орденов.

191

О возможности использования Кретьеном письменных источников более подробно см. работу Nitze. (1915–1917).

192

«Livre»: 11.67 (источник), 4617 (таинственный вестник); «estoire»: 11.2807 (совершеннейший рыцарь), 3262 (стол из слоновой кости), 6217 (потеря памяти), 7681 (описание замка). В «Повести о Граале» «estoire» переводится как «книга-источник».

193

О попытках (неудавшихся) похитить эту книгу из библиотеки церкви Сен-Пьер в Бьювэ см. Foerster, Wendelin. Kristian von Troyes Cligis, (Halle, 1921), XXVII–XXXIV.

194

См. например, у Амалария из Меца: «Она именуется secreta, потому что произносится тайно».

195

См. «Перлесво»-Дидо. В одном из манускриптов прибавлено замечание о «тайных словах», фигурирующее в предсказании о завершении поисков Грааля.

196

См. Zambon, Francesco. Robert de Boron e i segreti del Graal (Firenza, 1984). Я не согласен с его оценкой содержания учения Иосифа и описанием его учеников как своего рода оккультное общество, которое хранило учение, принятое непосредственно от Иисуса и превосходящее все прочие известные учения, — учение, о коем умалчивает Священное Писание.

197

Упоминания о двух других реликвиях, считавшихся Чашей (блюдом) Тайной Вечери, датируются XVII в. Святыни находились во Франции; одна — в аббатстве Лиль-Барб неподалеку от Лиона, а другая — в Брив-ла-Гальярд, что в Перигоре. См. Heinrich, GA. Le Parcival de Wolfram d'Eschenbach et la legende du Saint-Graal (Paris, 1855).

198

Имеется в виду Храм Гроба Господня, начало возведения которого относится к IV в.

199

Альбрехт из Шарфенберга — немецкий клирик, которому обычно приписывается создание романа «Младший Титурель». Роман был написан ок. 1270 г. и представляет собой гигантское повествование назидательно-дидактического характера, написанное строфикой Вольфрама фон Эшенбаха и излагающее судьбы второстепенных героев — Сигуны и Шионатуландера.

200

Существует гипотеза, согласно которой изумрудная Чаша Грааля и знаменитая Изумрудная скрижаль, на которой вырезан текст Гермеса Трисмегиста, — одна и та же реликвия. Косвенным подтверждением и напоминанием этого являются реальные или легендарные надписи, присутствующие на целом ряде «претендентов» на роль Грааля.

201

Джакопо да Вараджине (1228/30—1290) — архиепископ Генуи, автор «Legende Аигеа» — знаменитой «Золотой легенды», созданной на основе устных и письменных источников. Вошедшие в нее назидательные новеллы и жития святых пользовались огромной популярностью, особенно в Германии.

202

В 256 г. престол римского первосвященника занимал другой папа — св. Стефан (254–256).

203

Сикст II занимал папский престол в 257–258 гг. Канонизированный святой католической церкви.

204

Святой Лаврентий (ум. в 258) — один из самых почитаемых католической церковью мучеников. Один из семи диаконов, служивших папе св. Сиксту II. Казнен (изжарен на решетке) в Риме при императоре Валериане. После его смерти последовали многочисленные обращения римлян в христианство. Показательно, что имя св. Лаврентия упоминается в канонических католических мессах.

205

Гросстет, Роберт (1175–1253) — епископ Линкольнский, первый ректор Оксфордского университета. Автор переводов античных философов, крупнейшая фигура в развитии философской традиции бл. Августина, учитель Р. Бэкона.

206

Более подробно о вопросе, разбираемом в негативном аспекте, см. Lofmark, Carl J. Zur Interpretation der Kyotstellen in «Parzival… (1977), 33–70. Превосходный обзор публикаций на эту тему дан в работе Green D. H. The Beginnings of Medieval Romance: Fiction and Fact (2002), 78–82.

207

По вопросу о возможности отождествления Киота (Кийо) с кем-то из толедских алхимиков, знатоков каббалы и т. п. существует обширная литература; см., например, работу Ernst, Ulrich. Kyot und Flegetanis in Wolframs «Parzivah: Fictionaler Fundbericht und judisch-arabischer Kulturbintergrund. Wirkendes Wort, 35 (1985), 176–195; и Daniels, Johannes Cornelius. Wolframs Parzival, S. Jobannes der Evangelist und Abraham barCbija (Nijmegen, 1937).

208

По сравнению с Гартманом и Готфридом Вольфрам купа более увлечен своим материалом: он не скрывает явной симпатии к своим персонажам и часто принимается комментировать происходящее, как если бы он лично был участником описываемых событий. Более подробно об этом см. Schwietering, Julius. Wolframs Parzival в кн. Mystik and hofische Dichtung im Hochmittelalter (Munchen, 1960), 316.

209

Интересно, что Гийо действительно учился в Провансе, и его по праву можно было назвать «der Meister wohl bekannt», «хорошо известный мастер»; однако во всех прочих отношениях он не соответствует описанию Вольфрама.

210

Диктис Критянин — мнимый автор написанной на греческом книги — дневника Троянской войны, очевидцем которой он якобы был. От греческого оригинала уцелел папирусный экземпляр начала III в. н. э. С этого оригинала Л. Септимием в IV в. был выполнен латинский перевод «Т]роянской войны» («Bellum Trojanum») в 6 книгах, который и послужил источником средневековых сказаний о Tpoe.

211

Дарес Фригиец — троянский жрец Гефеста, упоминаемый в «Илиаде» Гомера. Ему приписывается авторство утраченного отзыва некоего догомеровского «очевидца» о Троянской войне. Переводом этого отзыва считается известное сочинение на латинском языке «Daretis Phrygii de Exidio Trojae Historiae», датируемое примерно V в. Оно широко использовалось в качестве одного из основных источников для средневековых романов о Трое. Это произведение оказало громадное влияние на представления латиноязычного Запада о Tрoe в период от падения Рима до Ренессанса, то есть в эпоху, когда творения Гомера были практически неизвестны.

212

«Бивис Гэмптонский» — народный роман в стихах, созданный в конце XIII — начале XIV в., насчитывающий 4620 строк. В его основу положена англо-норманнская героическая поэма XIII в. «Beuves de Hanstone».

213

«Гай Варвикский» — народный роман в стихах конца XIII в.; в основе его — англо-норманнский источник. Сохранился в четырех рукописях, количество строк в которых варьируется от 7000 до 12 000. Гай — сын Сиварда, управляющего поместьем графа Варвикского. В романе рассказывается о подвигах, которые совершает Гай, чтобы завоевать руку дочери графа — прекрасной Фенис.

214

Как заметил Arthur Groos в работе Romancing the Grail: Genre, Science and Quest in Wolfram's Parzival: «Независимо от того, кого нам хотелось бы видеть в Киоте и Флегетанисе, Вольфрам был хорошо знаком с массовым притоком научных знаний из арабского мира в культуру латинского Запада, имевших место в XII в.; действительно, его повествование представляет собой один из основных документов, свидетельствующих об их восприятии» (1995, 204). В конце XIII в. так называемая «Завулонова книга», это вымышленное описание дебатов между поэтами, встречающаяся в составе манускриптов-антологий средневековой немецкой лирической поэзии, изображает Вольфрама знатоком астрономии. Подробнее об этом см. Ragotzky, Hedda. Studien zur Wolfram Rezeption: die Entstehung und Verwandlung der Wolfram-Rolle in der deutschen Literatur des 13. Jahrhunderts (Stuttgart, 1971), 68, 70.

215

На условном «зеленом языке» — формула, имеющая в виду знаменитый «камень, который отвергли строители» (ср. Евангелие от Матфея), а также камень, упавший с небес и даже «lapsit elixir» — философский камень алхимиков. Обладал, как считалось, волшебной силой, включая способность исцелять, кормить алчущих и исполнять любые желания. «Парцифаль» сообщает важную информацию: оказывается, Лоэнгрин, или Лоран, Рыцарь-Лебедь, был прадедом Годфруа Бульонского. Таким образом, в «Парцифале» мотивы Первого Крестового похода и его алхимическая тайна описывают полный круг и возвращаются к своим истокам, превратившись в сюжет романа о Граале. Таинственный текст и загадочный артефакт, волшебный камень, «lapsit exillis», оказавшийся в руках фамильного клана рыцарей, распространивших свое влияние на Запад и на Восток и весьма напоминающих орден тамплиеров, содержит множество ссылок, понятных для посвященных, живших на рубеже XIII в. Любопытная деталь: одна из статуй в Шартрском соборе изображает Мелхиседека, легендарного царя Ура и Салима, который обратил самого Авраама в единобожие. В руке у Мелхиседека — чаша Грааля. Это символическое изваяние показывает, что глубинное понимание смысла Грааля сохранялось весьма долго.

216

В этой связи можно вспомнить апокрифическую ветхозаветную книгу Еноха, в которой есть рассказ о том, что Бог изгнал с неба множество ангелов, которые принесли людям знание ремесел, металлов, драгоценных камней и пр. См. например, книга Еноха, 7:8 и след.

217

Люцифер (лат. Светоносец) — одно из названий утренней звезды (Венеры). У древних греков Люцифер считался сыном Авроры. В христианской литературе так именуется падший ангел (Денница), и поэтому Люцифер — одно из имен дьявола.

218

См. «Парцифаль». Единственный случай, когда Вольфрам упоминает о храме, в котором хранится Грааль, — это описание бракосочетания Фейрефиза и Рипанс де Шойе перед Граалем.

219

Вольфрам спорадически использует слово «тамплиеры» (храмовники): templeis («тамплиер из Мунсальвеша»), templeis («много хорошо вооруженных конных тамплиеров»), templeis («тамплиер из Патригальта»), templeisen («мудрые тамплиеры»), templeis («некий тамплиер»).

220

Храмовники-тамплиеры по-немецки именовались Tempelherren.

221

Эротическая подоплека, присутствующая в процессии Грааля, достигает кульминации в страсти Фейрефиза к Рипанс де Шойе, что в известной мере может восприниматься как отзвук неспособности Гавейна «лицезреть» Грааль из-за ослепительной красоты несущей его девы — эпизод, описанный в «Первом продолжении». См. Pratelidis, Konstantin. Tafelrunde und Gral: Die Artuswelt und ifor Verhaltnis zur Gralswelt im «Parzival» Wolframs von Eschenbach (Wurzburg, 1994), 99—100.

222

Тамплиеры, имевшие монашеский статус, напротив, давали обет безбрачия, но на практике соблюдали его не слишком строго, ибо свидетельства современников очень часто упоминают не только о наложницах и конкубинах (сожительницах) рыцарей, но и о содомии между его членами, в особенности — в качестве акта инициации на высших ступенях посвящения.

223

Дело в том, что слово «утопия» создал и ввел в широкое употребление сэр Томас Мор спустя три с лишним века после этого.

224

В этом смысле братство Грааля явно выступает в качестве «народа избранного», «нового Израиля».

225

Мф. 3,16; см. также работу Huntley-Speare, Anne. The Symbolic Use of Turtledove for the Holy Spirit, в кн. Meister, Peter. Arthurian Literature and Christianity: Notes from the Twentieth Century (New York, 1999), 107–126.

226

В числе прочих эту алхимико-герметическую концепцию выдвигали Kahane, Н. and Kahane, R. The Krater and the Grail: the Hermetic Sources of the Parzival (Urbana and Chicago, 1965), а также Palgen, R. Der Stein der Weisen: Quellenstudien zu Parzival (Breslau, 1926). Вопрос о том, каким образом детальные сведения о герметических (т. е. алхимических) текстах могли попасть к Вольфраму, имеет наиважнейшее значение, и никто из авторов специальных исследований не дает удовлетворительного объяснения того, как эти сведения согласуются с тем, что нам известно о Вольфраме из его собственного творения.

227

Подробный обзор различных прочтений и их истолкований см. Nellmann, Eberhard. lapsit exillis? jaspis exillix? Die Lesarten der Handschriften Zeitschrift fur deutschen Philologie (2000), а также Delcourt-Angelique, Janine…Lapsit exillis»: le nom du Graal chez Wolfram von Eschenbach», Marche romane (1977), 55—126.

228

Кааба буквально означает «куб» и восходит к тому же корню. Как объект поклонения и паломничества Кааба гораздо старше ислама. Достаточно сказать, что сам Мухаммед неоднократно совершал паломничества к Каабе еще до начала своей проповеди ислама и вне всякой связи с ней. По преданию (по всей вероятности, достаточно позднему) Черный Камень Каабы — это осколок того самого камня, на котором праотец Ной принес благодарственную жертву Богу сразу же, как только ступил на сушу после того, как воды Потопа отступили. Согласно некоторым гипотезам, камень Каабы гораздо древнее эпохи Авраама, представляя собой наследие некоего мегалитического культа.

229

Урим и туммим — загадочные предметы, упоминаемые в книгах Ветхого Завета. См., например, Исх., 28:30 («возложи урим и туммим»), Лев., 8:8 («на наперсник положи урим и туммим»), Втор., 33:8 («О Левин сказал: туммим Твой и урим Твой»). По мнению некоторых исследователей, они представляли собой нечто вроде гадательных камней или жребия.

230

Шехина — в позднем иудаизме и каббалистике — женская ипостась Бога, отделившаяся от него сущность, с которой он в лице своего избранного народа постоянно ищет соединения.

231

Два манускрипта франкоязычной версии «Иосифа Аримафейского» содержат упоминания о Граале.

232

Точнее сказать, немецкое wunsch означает «желание», и как «совершенство» его можно перевести разве что в контексте фразы «предел желаний».

233

Бестиарии — сборники описаний диковинных и чаще всего фантастических животных, якобы обитающих на суше, в воздухе и в море, очень популярные в Средние века. Восходят к позднеантичным описаниям животного мира («Физиолог», «Беседы на Шестоднев» св. Василия Великого и др. авт.). В бестиариях рассматривались мистические, символические и — в христианских и гностических текстах — преобразовательные свойства реальных и сказочных животных.

234

Wolf, Werner. Der Vogel Phonix und der Gral в Studien zur deutsche Philologie (Heidelberg, 1950), 73–95, представил широкий обзор восточных, греческих и латинских источников; ни в одном из них камень не ассоциируется с возрождением Феникса, как это имеет место у Вольфрама.

235

См. «Парцифаль»; ср. Martin H. Jones.Parzival Fighting and his election to the Grail в Wolfram-Studien III: Schweinfurter Kolloquium (1975), 52–71, где представлен аргумент в пользу буквального, материального прочтения. На мой взгляд, это излагает довольно сомнительную аргументацию относительно способности Парцифаля изменять намерения Бога, проявляя воинскую доблесть.

236

Этос (филос.) — объективно-сущностный характер лица или явления.

237

Генрих фон дем Тюрлин жил в первой половине XIII в. Выходец из дворянской семьи в герцогстве Каринтия, получил прекрасное образование. Ему приписывают анонимный фрагмент «Плащ», а также роман «Венец» — обширный компилятивный свод тем и мотивов Артуровского цикла.

238

Реликварий — в эпоху Средневековья небольшой, обычно богато украшенный ларец или шкатулка, в котором хранились религиозно-культовые святыни: частицы мощей, священные реликвии и т. п.

239

См. выше.

240

Флегрейские поля — вулканическая местность со множеством кратеров к западу от Неаполя. Согласно мифам, там происходила битва между богами и гигантами. Ранее считалось, что Флегрейские поля — это Флегра на полуострове Паллене, самом западном из трех отрогов полуострова Халкидики.

241

Вергилий, Публий Вергилий Марон (70–19 до н. э.) — великий римский поэт-эпик. Автор «Буколик», «Эклог» и знаменитой эпической поэмы «Энеида». Одна из его эклог, IV, так называемая Мессианская, особенно ценилась христианами в эпоху Средневековья из-за знаменитого фрагмента, считающегося пророчеством о Христе.

242

Кумская сивилла — ясновидящая, прорицательница бога Аполлона, пророчествовавшая в т. н. Сивиллиной пещере в Кумах, греческой колонии в Италии. По преданию, Кумекая сивилла привела Энея в царство теней и продала этрусскому царю Тарквинию Древнему три книги своих пророчеств.

243

Имеется в виду св. Иоанн, пророк, Предтеча и Креститель Господень, изображение которого располагалось по одну сторону от Спаса-Вседержителя на престоле (по другую помещалось изображение Богоматери). Все три образа в совокупности составляли так наз. Деисус (греч. «моление»). Показательно, что при описании храма Грааля изображение Иисуса Христа (коему должно принадлежать центральное место) отсутствует, а если следовать принципу «свято место пусто не бывает», остается предположить, что молящиеся в храме Грааля обращались к некой иной сущности.

244

«Дом Славы» — незаконченная, насчитывающая 2158 строк, мистико-фантастическая поэма Д. Чосера, созданная между 1374 и 1385 гг. Герой поэмы во сне переносится в Храм из стекла и оказывается в Чертоге Славы, где видит крупнейших персонажей античной и библейской традиций.

245

Лидгейт, Джон (1370–1449) — один из наиболее плодовитых английских поэтов, почти всю жизнь проведший в монастыре в Бери. Автор множества поэм, в частности «Храма из стекла», созданного под влиянием чосеровского «Дома славы».

246

Почти наверняка — семьдесят две, ибо семьдесят два — сакральный числовой символ завершенной полноты целокупности мироздания. По древней традиции, сохраненной в раввинистическом иудаизме, именно таково (72) число народов и языков мира. Таково же число старейшин Израиля (по 6 от каждого из 12 колен, т. е. 72). В еврейской версии апокрифической книги Еноха упоминаются 72 ангела и 72 имени Бога. По преданию, греческий перевод Ветхого Завета (лат. Септуагинта, или Перевод семидесяти толковников) был выполнен 72 переводчиками («толковниками») за 72 дня. Новозаветным аналогом этого является и расширенный круг апостолов — 72 (или 70) учеников Христовых.

247

См. Zatloukal, Klaus. Salvaterre: Studien zu Sinn und Funktion des Gralsbereiches im «Juengeren TitureU, Wiener Arbeiten zur germanischen Altertumskunde und Philologie 12 (Wien, 1978), 195: «Если в основе сооружения Альбрехта и лежал некий общий план, он возник не вследствие применения архитектурных принципов».

248

Klaus Zatloukal в своей работе Salvaterre: Studien zu Sinn und Funktion des Gralsbereiches im «Juengeren Titure», Wiener Arbeiten zur germanischen Altertumskunde und Philologie 12 (Wien, 1978), 234–235, утверждает, что Альбрехт познакомился с творением Робера де Борона после того, как уже написал первую часть своей поэмы, но прежде чем создал стансы, в которых описан Грааль и его история.

249

Шойсиана действительно фигурирует у Вольфрама, но носительницей Грааля, разумеется, является не она; в этой роли выступает ее сестра, которую Вольфрам называет Репанс де Шой. У Вольфрама она является матерью Сигуны и умирает сразу же после родов последней. Почему Альбрехт решил изменить ее роль, остается загадкой.

250

Что касается стола, то см. рассказ герцога Беррийского; Жан Сим продал ему «palettes d’ivoire et de bois pour tenir chandelle a lire romanz»; cm. Koechlin, Raymond. Les ivories gotbiques fransias (Paris, 1924), 13.

251

Имеется в виду так называемая ирландская, или кельтская, арфа, часто фигурирующая в кельтских мифах и легендах. Сохранились ее многочисленные изображения на резных каменных рельефах, датируемые VIII–IX вв. В то же время от той ранней эпохи, в которую традиционная форма ирландской арфы достигла расцвета, до нас дошло четырнадцать целых инструментов и их фрагментов. Кельтские арфы были куда более громоздкими и тяжелыми, чем арфы, бытовавшие в других странах Европы. Начиная примерно с XII в. их струны стали делать из латуни. К XIV в. сложились два разных типа европейской арфы; одной из них и была громоздкая и тяжелая кельтская арфа, а другой — более легкий и компактный инструмент, обычно называемый готической, или романской, арфой. По легенде, однажды некая женщина заснула на берегу моря и слышала сквозь сон, как ветер гудит и звенит сухожилиями в скелете кита, лежавшем неподалеку от нее. Услышав этот рассказ, муж той женщины тотчас сделал деревянную раму и натянул на ней китовые жилы, создав первую арфу. Не столь романтический, но более достоверный источник говорит, что излюбленный инструмент кельтов был привезен в Ирландию из Греции.

252

Описываемый манускрипт находится в Австрийской национальной библиотеке в Вене; он принадлежал Жаку, герцогу Намюрскому, правнуку Жана, герцога Беррийского. По всей видимости, он был создан в Англии в 1450–1475 гг. Подробнее об этом см. Tatiana Fotitch and Ruth Steiner. Les lais du roman de Tristan en prose (Munchen, 1974) 14–15.

253

Гобелены — безворсовые ковры и драпировки с изображением всевозможных сюжетов. В Англии и Франции были популярны гобелены на сюжеты Артуровского цикла. Так, в описях имущества французского короля Карла VI упоминаются 150 гобеленов; большинство из них изображают «артуровские» эпизоды, среди которых — поиски Грааля и история Ивейна. Жене Карла, Изабелле Баварской, принадлежали громадные гобелены, изображающие историю Персеваля и Святого Грааля. Людовик Анжуйский владел 76 гобеленами со сценами истории о Тристане и Ланселоте. Герцог Бургундский Филипп Храбрый был обладателем артуровского гобелена столь громадного размера, что для хранения его пришлось разрезать на 4 части.

254

Термин «новелла», означающий «нечто новое», относился к новым сюжетам, созданным самим автором, тогда как в отношении текстов, представляющих собой вариации и переработки уже известных тем и мотивов, использовались такие жанровые определения, как повесть и история.

255

Через Садора, племянника Иосифа Аримафейского. Существует пролог, описывающий его приключения и потомков, подобно тому как «История Святого Грааля» излагает предысторию появления Грааля. См. «Роман о Тристане в прозе».

256

Хотя роман, носящий его имя, «Паламед», по времени создания мог предшествовать «Тристану в прозе», его содержание имеет весьма мало отношения к его подвигам. Современного издания «Паламеда» не существует, однако большая часть его текста была издана в начале XVI в. в виде двух отдельных романов: «Мелиад» и «Гирон куртуазный».

257

См. выше. (Прим. авт.)

258

Динадан — рыцарь Круглого Стола, друг Тристана. Впервые появляется во французских прозаических романах (напр., в «Тристане в прозе») ок. 1320 г.; его образ предваряет образ Санчо Пансы. Динадан не верит в идеалы куртуазной любви и придерживается еретических воззрений. В романах о Тристане упоминается ироническая песенка Динадана, оскорбительная для короля Марка. Динадан погибает во время поисков Грааля.

259

Ученые и исследователи обычно дают ему громоздкое название «Цикл Пост-Вульгата». Я же предпочитаю использовать название «Роман о Граале» во избежание путаницы с более ранними романами, известными под таким же названием.

260

См. «Ланселот-Грааль»; «Мерлин». Автор «Тристана в прозе» также использует это имя в названии книги, которая, по его утверждению, послужила для него источником.

261

Сводная сестра Артура, дочь герцога Корнуэлльского, мать Гавейна, Гахериса, Агравейна и Гарета (от Лота Лотианского) и Мордреда (от Артура), в большинстве романов либо не названа по имени, либо именуется Анной. И только у Мэлори в «Смерти Артура» названо ее имя — Моргауза (по-видимому, искажение или ошибочное прочтение имени Моргана).

262

Буквально escillies, то есть «изгнанники». (Прим. авт.)

263

Буквально desconseillies, то есть «без совета». (Прим. авт.)

264

См. «Персеваль». Это чтение подтверждается валлийским переводом в «Передуре»: «Отсюда распри и битвы, и гибель рыцарей славных, и жены, ставшие вдовами, и девы без покровительства, и все — из-за тебя» («Мабиногион»).

265

«Англосаксонская хроника» — ранняя английская летопись, охватывающая исторические события в Англии от начала новой эры до 1154 г. Сохранилась в семи списках. К ней восходят сюжеты многих исторических песен и романов.

266

О реконструкции эволюции темы Опустошенной земли, раскрывающей процесс литературного творчества, стоящий за этим, см. Vinaver, Е., The Rise of Romance (Cambridge and Tatowa, NJ, 1984), 53–67.

267

Гирфлет — оруженосец Артура, по прозвищу сын Божий; именно он по просьбе умирающего Артура бросил в озеро королевский меч. Его странное с христианской точки зрения прозвище объясняется ошибкой переписчика: поздние средневековые компиляторы, не поняв смысла (в оригинале, видимо, было имя кельтской богини Дон (Doon, Dorn) этого места, прочли его как сокращение от Dominus (Бог).

268

предел, венец (лат.).

269

В единственном сохранившемся манускрипте отсутствуют начальные листы, а титульный лист взят из печатного издания 1485 г. (Прим. авт.)

270

Здесь во французском оригинале, а не у Мэлори, Мерлин предсказывает Плачевный Удар и его последствия.

271

См. выше. (Прим. авт.)

272

Если он написал это после своего перевода версии «Поисков», входящей в состав «Ланселот-Грааля», весьма странно, что он излагает вариант, плохо согласующийся со сценами с Граалем, присутствующими в «Поисках». Впрочем, как мы знаем, забота о согласовании не принадлежит к числу его достоинств.

273

У Мэлори это — тот самый меч, который Галахад извлек из плавающего камня.

274

Grade или grayle встречается не более полдюжины раз, и по большей части — когда Грааль появляется при дворе Артура. (Четырежды это слово встречается у Мэлори и еще дважды — в отдельных, изолированных манускриптах.)

275

Точнее — монаршая, царская, ибо титул «король» явно не вписывается в каноническую керигму Христа: «царь Иудейский».

276

Эктор (имеется в виду Эктор Окраинный) — младший брат Ланселота Озерного, рыцарь Круглого Стола.

277

Ни один сохранившийся манускрипт не соответствует в точности тексту, которым пользовался Мэлори.

278

Это был хорошо знакомый образ в контексте современной средневековой религиозной поэзии и проповедей. Подробнее об этом см. Miri Rubin. Corpus Christi: the Eucharist in late medieval culture (Cambridge, 1991), 311–312.

279

Во французском оригинале говорится о чудесах, которые Бог явил через «сию Святую Чашу, которую я вижу здесь».

280

Кемп, Марджери (ок. 1373–1439) — английский мистик; совершала паломничества в Иерусалим, Компостеллу (Испания) и Вильснак (Польша). В конце жизни продиктовала писцу «Книгу Марджери Кемп», в которой описаны ее видения, искушения и размышления по поводу увиденного в дальних краях.

281

Ричард Ролл из Хэмпола (ок. 1300–1339) — один из крупнейших английских мистиков XIV в. Жил в уединении в Йоркшире, а затем в Хэмполе, возле женского монастыря. В числе его трудов — «Образ совершенного жития», «Размышления о страстях» и «Заповедь любви».

282

Лав, Николас — английский мистик конца XV в., автор книги «Зерцало блаженной жизни Иисуса Христа». Считается автором полного перевода «Созерцаний жизни Христа», приписываемых Бонавентуре.

283

О месте произведения Мэлори в контексте современной ему религиозной английской литературы см. Riddy, Felicity. Sir Thomas Malory (Leiden, 1987), 113, 123–125, 130–131.

284

Лолларды (от голландского lollaerd — «бормочущий») — сторонники еретического движения, отличавшегося строгой набожностью и стремлением к высшей добродетели; получило распространение с конца XIV в. В Англии так называли последователей Виклифа — виклифитов.

285

В качестве примера можно назвать Уильяма Соутри, ставшего в 1401 г. первой жертвой нового устава, приговаривавшего еретиков к сожжению на костре.

286

Хардинг, Джон (1378–1465) — автор стихотворной «Хроники Джона Хардинга», созданной в 1440–1457 гг.

287

Это чтение встречается во французском геральдическом справочнике, современном произведениям Гардинга и Мэлори; см. Jefferson, Lisa. Tournaments, Heraldrdy and the Knights of the Round Table». Arthurian Literature XV (1996), 145.

288

Кэкстон, Уильям (ок. 1422–1491) — первый английский типограф. Провел 30 лет в Голландии, а затем возглавлял гильдию английских купцов в Брюгге. Был секретарем Маргариты Бургундской и представил ей свое первое печатное издание — «Собрание историй о Трое», отпечатанное в 1473–1474 гг. Вскоре Кэкстон учредил издательство в Вестминстере и в 1477 г. издал первую датированную печатную книгу — «Изречения философов», в которой были помещены и его собственные переводы, повлиявшие на стилистику прозаического повествования рубежа XV–XVI вв. Кэкстон издал и переработанную версию книги Мэлори, которая до 1934 г. (находки винчестерской рукописи) считалась подлинным текстом Мэлори.

289

Уинкин де Ворд (ум. 1535) — лондонский типограф; главный помощник Кэкстона, после смерти которого возглавил его типографию. Сохранился каталог его изданий, в котором фигурирует множество названий, пользовавшихся широким спросом.

290

«Амадис Галльский» — поздний испанский или португальский рыцарский роман, написанный во второй половине XV в. и известный по печатному изданию, которое выпустил в начале XVI в. Гарсия-Ордоньес де Монтальво. На английский его перевел Мандэй в 1590 г.

291

Рабле, Франсуа (1494–1553) — французский врач, знаменитый писатель-гуманист; его знаменитый цикл о приключениях великанов — «Гаргантюа», «Пантагрюэль», а также «Третья книга», «Четвертая книга» и «Пятая книга», — написанный в 1532–1564 гг., оказал громадное влияние на европейскую литературу.

292

«Я один имею ключ к этой процессии, этой жестокой процессии».

293

Библиотека была перестроена в 1758 г. по проекту Питера Тама-старшего и Питера Тама-младшего. Манускрипт «Парцифаля» был приобретен спустя десять лет после этого из частной коллекции, собранной в Цюрихе в XVI в. Подробнее об этом см. Hobson, Anthony. Great Libraries of the World (London, 1970), 36.

294

Гельвеция — латинское название Швейцарии, происходящее от племени гельветов, обитавших в древности на этих землях.

295

Так, знаменитый прусский король Фридрих Великий возводил дворцы в подражание Версалю и писал стихи только по-французски, претендуя на роль видного французского поэта. Он переписывался с Вольтером и посылал ему на рецензию свои опусы.

296

Античные драмы представляли собой религиозно-мистические действа; представления проводились в амфитеатрах, в которых присутствовало большинство взрослого мужского населения полиса, и поэтому эти зрелища порой именовались литургией (греч. «совместное служение»), что после распространения христианства стало восприниматься как кощунственная пародия на богослужение.

297

Имеются в виду Август Вильгельм фон Шлегель (1767–1845), немецкий языковед, критик, автор перевода на немецкий пьес Шескпира, и Фридрих фон Шлегель (1772–1829), автор трудов по истории литературы, создатель теории «романтической иронии».

298

Мейстерзингеры (нем. букв, «мастера-певцы») — самоназвание, которое в XV в. приняли некоторые профессиональные немецкие поэты, обладавшие высоким мастерством и культурой и противопоставлявшие себя бродячим менестрелям. Мейстерзингеры по роду занятий часто были ремесленниками и принадлежали к среднему слою общества, являя собой следующий этап развития немецкой поэзии после миннезингеров («певцов любви»), в большинстве своем — дворян и аристократов.

299

«Песнь о Роланде» равна «Илиаде».

300

См. ниже. (Прим. авт.)

301

Трубадуры — поэты XII–XIII вв., слагавшие свои стихи на народном языке юга Франции — провансальском диалекте. Главная тема их творчества — куртуазная любовь. Первым трубадуром считается Гильом IX, граф Пуатье и герцог Аквитанскиий. Поэзия трубадуров, для которой были характерны разнообразие метрики и богатство строфических форм, процветала при королевских дворах Испании, Италии и Франции и оказала явное влияние на Кретьена де Труа.

302

Для членов Роксбургского клуба, общества библиофилов, которое в то время отпечатало 36 экземпляров для своих членов и около 100 экземпляров для продажи.

303

В литературе валлийских кельтов «Мабиногион» — один из наиболее важных источников текста. В теперешнем виде основан на двух более ранних манускриптах: «Белой Риддерхской книге» (1300–1325) и «Красной Гергестской книге» (1375–1425). Состоит из четырех преданий о Пвилле, Бранвен, Манавидане фаб Ллире и Мэте фаб Матонви. Позднейшие варианты этой книги включают в себя и легенду «Куллох и Олвен».

304

Выражаю признательность доктору Керидвен Ллойд-Морган за перевод этого места, а также за указание источников на средневековом валлийском.

305

Красная Гергестская книга — самая большая по объему из «Четырех древних валлийских книг». Она была написана в XIV–XV вв. Содержит переводы на валлийский язык различных британских хроник, немало триад — стихов, воспевающих выдающихся героев, королей или просто занимательные вещи и события, старинные поэмы, приписываемые перу Лливарх Хена, а также «Мабиноги», благодаря которым значительные фрагменты общего корпуса мифологии валлийских кельтов были переработаны и стали типичными средневековыми романами, наиболее ярким примером которых служит новелла «Куллох и Ольвен». Тремя другими древними валлийскими книгами являются «Книга Аневрина», «Кармартенская Книга» и «Книга Талиесина».

306

«Передур, сын Эфраука» — один из трех прозаических валлийских романов (два других — «Герайнт и Энид» и «Хозяйка фонтана»), созданный примерно в XIII в.

307

Любопытно, что в Японии, классической стране синтоистских «рыцарей»-самураев, самурай — даже самый бедный и располагающий только мечом — никогда и ни при каких обстоятельствах не надевал доспехи убитого им противника, ибо считалось, что это непременно принесет не только несчастье, но и бесчестье, которое в системе синтоизма (а служение самураев имело явную мистико-религиозную составляющую, как и подвиги рыцарей — героев средневековых романов) считалось не в пример хуже смерти.

308

Каэр, или Кэр (кельтск.) — замок; это слово сохранилось в качестве первой части ряда наиболее архаичных топонимов на Британских островах.

309

Любопытная деталь: в романе сказано, что эти четырнадцать лет он правил не где-нибудь, а в Константинополе, и притом — вместе с великой императрицей.

310

См. Roberts, Brynley F. Peredur Son of Efragw: A Text in Transition». Arthuriana (2000), 57–72. Дополнительную сложность создает наличие краткой версии повести, завершающейся легендарным правлением Передура в Константинополе и опускающей заключительный раздел, в результате чего она становится своего рода историей о поисках сокровищ, а всевозможные чудеса не получают в ней объяснения.

311

Макферсон, Джеймс (1736–1796) — поэт фольклорно-романтического направления, автор знаменитых песен Оссиана (вымышленного барда, которого Макферсон отнес к ранним векам шотландской истории) и «Фингала» (1762); последний должен был стать точным переводом эпоса Оссиана, сына Финна. Спустя год, в 1763 г., был опубликован второй эпос — «Темора». Вскоре после их публикации возникли сомнения в подлинности песен Оссиана, и Макферсону, у которого потребовали показать оригиналы шотландских текстов Оссиана и прочие источники, не оставалось ничего другого, как фальсифицировать их. Была создана комиссия, которая в 1805 г., уже после смерти Макферсона, установила, что Макферсон весьма вольно «отредактировал» и переработал гэльские стихотворения, добавив к ним собственные сочинения.

312

Оссиан, или Ойсин — в мифологии ирландских кельтов сын Финна Мак Кумалла и Садб, отец Оскара. Его мать была превращена неким друидом в лань, и когда отец нашел ее сына, он назвал его Ойсин, что означает «молодой олень». По легенде, Ойсин со временем стал великим воином и выдающимся поэтом. Согласно той же легенде, Ниамх воспылала к нему любовью и забрала его с собой в Потусторонний мир. Когда Ойсин посчитал, что пробыл с нею достаточно долго, он решил вернуться домой, но оказалось, что он провел у нее целых триста лет. Ниамх предостерегла Ойсина, чтобы он никогда не сходил с белого коня, которого она подарила ему на прощание, но Ойсин пренебрег ее предупреждением, остановившись, чтобы помочь каким-то крестьянам, пытавшимся сдвинуть с места тяжелый камень. Соскочив с седла, он из цветущего юноши, которого охраняли чары Ниамх и Потустороннего мира, тотчас превратился в дряхлого старика. По преданию, его разыскал св. Патрик, писцы которого записали его долгие рассказы, окончив которые он умер.

313

Ренан, Эрнест (1823–1892) — исследователь-библеист, сторонник т. н. критического направления в изучении библейских текстов, в молодые годы собиравшийся стать священником. Автор скандально известной книги «Жизнь Иисуса», в которой проводится мысль, что Иисус Христос был всего лишь совершенным человеком, и целого цикла книг о новозаветной истории, выдержанных в том же духе.

314

Имеется в виду принадлежавший Брану Котел оживления, приносивший исцеление и оживлявший мертвых. Вообще котел — излюбленная тема кельтской мифологии. Так, у Дагды был неисчерпаемый котел, от которого никто не уходил голодным. В археологических раскопках на многих землях, населенных в древности кельтами, были обнаружены котлы. У кельтов существовал обычай прятать котлы, бросая их в озеро или болото, что нередко являлось и жертвой богам, приносимой по обету. Один из таких котлов — знаменитый гундерструпский котел.

315

В мифологии валлийских кельтов Бран Благословенный был сыном Ллира, братом Бранвен и Манавидана и единокровным братом Эфнисиена и Нисиена. Наибольшую известность ему принес поход в Ирландию ради спасения своей сестры, Бранвен, из рук ее злобного мужа Матолвха, короля Ирландии.

316

Хэллиуэл, Джеймс Орчард (1820–1889) — английский филолог, шекспировед. Опубликовал такие труды, как «Жизнь Уильяма Шекспира», «Обзор фальсифицированных произведений Шекспира» и мн. др. Издал более 150 томов старинных авторов, в основном — XVII в.

317

Гарди, Томас (1840–1928) — английский писатель, автор многочисленных романов и сборников рассказов. Основная тема его творчества — борьба человека с бездушными силами, обрекающими его на страдания и неудачи в жизни.

318

Аналогичными примерами могут служить баллады эпохи Реставрации, которые впоследствии стали фольклорными песнями, и современные городские мифы, которые в ряде случаев имеют конкретный литературный источник.

319

Мап, Уолтер (1140–1209) — валлиец, архидьякон в Оксфорде, автор созданного между 1181 и 1192 гг. сборника «Придворные пустяки», текстом которого пользовался Чосер. Уолтеру приписываются сатирические «голиардские» стихи, а также давно утраченный латинский оригинал «Ланселота в прозе».

320

Фрэзер, Джеймс Джордж (1854–1941) — один из основателей современной антропологии, член совета Тринити-колледжа в Кембридже; возглавлял кафедру антропологии в Ливерпуле. Его труды «Золотая ветвь» (1890–1915) и «Второй урожай. Добавление» (1936) — широкий сравнительный анализ верований и религиозно-культовых институтов человечества. В числе других трудов Фрейзера — «Тотемизм и экзогамия» (1910) и «Фольклор в Ветхом Завете» (1918).

321

По-валлийски буквально — «Четыре Ветви Мабиногиона», более известного как «Мабиногион».

322

В мифологии валлийских кельтов Бранвен — сестра Брана Благословенного и жена Матолвха. Дурное обращение с нею со стороны Матолвха вынудило Брана вторгнуться в Ирландию, что повлекло за собой и его собственную гибель, и смерть большинства его сподвижников. Как и Бригитта (Бриджит), Бранвен рано была причислена к лику христианских святых.

323

В мифологии ирландских кельтов Лир — бог моря, аналог валлийского бога Лира. Он считался отцом Мананнана, который со временем также стал богом моря. Лир женился на Аобх, и их дети на целых девятьсот лет были превращены в лебедей второй женой Лира, Аоифе, которая ужасно ревновала мужа к детям.

324

Мананнан — имеется в виду Мананнан Мак Лир. В мифологии ирландских кельтов Мананнан Мак Лир — сын Лира. Как и его отец, Мананнан считался морским богом, ассоциировавшимся с морскими путешествиями в Потусторонний мир. По традиции считалось, что он живет на острове Мэн, первым королем которого он якобы был; впрочем, по другим версиям, он жил в Тир Таирнигириб, потусторонней Земле обетованной. Он отождествлялся с валлийским божеством Потустороннего мира Манавиданом фаб Лиром. Его женой считалась Фанд. Обычно Мананнан изображается в зеленом плаще, который способен изменять цвет, оказавшись на свету. Манавидан обладал способностью менять свой облик и, по-видимому, пользовался этим своим свойством для того, чтобы плодить смертных детей. Мананнан Мак Лир был весьма заметным персонажем пантеона, способным, в частности, устраивать бури на море и губить корабли незваных гостей. Кроме того, его образ ассоциировался с колдовством и чародейством; предполагается, что именно он послал Лугу волшебные дары, чтобы помочь ему и Нуаде одолеть войско фоморов.

325

Термин «шамир», по всей видимости, восходит к какому-то древнеегипетскому корню. В том же своде иудейской мудрости, «Талмуде», шамир определяется как «режущий червь» («Песахим» 54а), а в книге «Зогар» — как «червь, рассекающий металл» («Зогар» 74а, Ь). Хотя эти определения представляют собой вполне ясные описания, Библия в этом отношении идет еще дальше. В Книге Книг употреблено словосочетание «алмазное острие»: «Грех Иуды написан железным резцом, алмазным острием начертан на скрижали сердца их и на рогах жертвенников их» (Иер. 17, 1). Разумеется, этот «алмазный режущий червь», судя по всему, был не каким-то доступным всякому инструментом, а своего рода «божественным орудием», которое крайне редко оказывалось в руках простых смертных. Это — еще одно возможное объяснение того, почему драгоценные камни, согласно представлениям, бытовавшим в древности на Востоке, считались предметами из небесного мира, что в более поздние времена послужило основанием для культового применения драгоценных камней при создании изображений богов, сакральных предметов и сооружений. Кроме того, «шамир» в буквальном переводе означает «охраняемый». Шамир (в Библии — железный резец, алмазное острие) — сказочный червь, которым пользовался Соломон при возведении Храма, чтобы резать и рассекать камни, не нарушая при этом заповеди: «Если же будешь делать жертвенник из камней, то не сооружай его из тесаных. Ибо, как скоро наложишь на них тесло твое, то осквернишь его» (Исх. 20, 25).

326

Зороастризм — древняя доисламская религия Ирана, остатки которой еще сохранились на изолированных территориях, особенно в Индии, где ее исповедуют парсы. Основанный древнеиранским пророком и реформатором по имени Зороастр (Заратустра) в VI в. до н. э., зороастризм, возникший на основе политеистического пантеона, содержит монотеистические и дуалистические элементы. Его учение повлияло на другие религии — иудаизм, христианство, ислам. Древнейшая священная книга зороастрийцев — «Авеста», написанная на древнеиранском языке. Для учения зороастризма характерны космические масштабы противостояния добра и зла и постулат о слиянии времени с вечностью в конце времен

327

Точнее, древняя территория Осетии в начале 1920-х гг. была искусственно поделена на две половины, и в итоге Южная Осетия вошла на правах автономной республики в состав Грузинской ССР (ныне — Грузия), а Северная Осетия осталась в составе РСФСР (ныне — Российская Федерация).

328

Иммрам — название одного из двух главных жанров древнеирландской литературы; второй именовался эхтрай. Иммрам — это история, повествующая о каком-нибудь долгом странствии; обычно это — описание фантастического путешествия-плавания на некое островное королевство, населенное людьми или сверхъестественными существами. Классический пример такого путешествия — странствия Маэл Дуина. Эхтай же — история, описывающая путешествие героев в фантастическую страну, лежащую далеко за морями, или страну-невидимку, попасть в которую можно, только пройдя через сидх, или надмогильный курган.

329

Первичный смысл слова «автор» (лат. autor) — творец, создатель, то есть один из главных эпитетов-определений Бога. Понятно, что Творец мира является и изначальным Создателем (Автором) мировой истории и всех сюжетов и образов (богословских, литературных и пр.), раскрывающих ее проявления в материальном мире. Именно этого Автора имели в виду средневековые писатели, ссылаясь на «авторитетный» (т. е. Боговдохновенный, если говорить в христианских категориях) источник, явленный через писания святых отцов и благочестивых «авторов».

330

Иоанн Златоуст (Хризостом; между 344 и 354–407 гг.) — святой, один из величайших отцов Церкви, ранневизантийский церковный деятель, знаменитый проповедник и писатель, автор многочисленных проповедей, толкований и пр. В 398–403 гг. — патриарх (архиепископ) Константинопольский. В 403 г. был лишен сана, подвергнут опале и в 404 г. выслан в Кукуз (Армения), а затем в Питиунт (совр. Пицунда) и вскоре умер, не перенеся тягот пути.

331

Точнее — праздника Песах (ивр. «прехождение», «прохождение мимо»). Название праздника связано с библейским рассказом о том, что ангел смерти пощадил («прошел мимо») праведников, на дверях которых кровью агнца был нанесен символический знак. С этим связана традиция вкушения на Песах мяса ягненка — символа абсолютной чистоты и безвинной гибели. Отсюда и символика агнца в христианстве. В литургике православной церкви агнец — особый хлеб, от которого совершающий литургию особым предметом — копием — отделяет частицы, полагаемые в евхаристическую чашу (потир) и пресуществляющиеся после тайносовершительных молитв в Тело Христово.

332

Имеется в виду седмисвещник — менора, символизирующий священное число 7 (неделя, мистическая седмина и пр.). Менору положено зажигать в навечерие субботы, которая по лунному календарю начинается примерно в 6 часов вечера накануне. Любопытно, что по-гречески пятница называется параскеви (здесь можно вспомнить двойное имя христианской святой — Параскева-Пятница), что буквально означает «приготовление», «канун» (субботы или пасхи).

333

Орфей — мифический греческий певец, сын музы Каллионы и речного бога Эагра. Своим пением и игрой на арфе и кифаре Орфей зачаровывал животных и растения. Когда его жена Эвридика погибла от укуса змеи, Орфей спустился в подземное царство и убедил владыку Аида отпустить ее. Однако, выводя жену из Аида, Орфей оглянулся, нарушив запрет владыки Аида, и Эвридика должна была навсегда вернуться в подземное царство. Орфей стал ненавистником женщин и был растерзан вакханками. Он считается основателем учения орфиков.

334

Орфики — последователи учения Орфея, которое в VI в. до н. э. откололось от адептов фракийских дионисийских мистерий. Согласно учению орфиков, люди состоят из двух противоположных элементов (дионисийского и титанического). Цель духовных усилий — победить титаническое начало в человеке. (Кстати, в ритуалах одной из современных тоталитарных сект — так называемой «церкви» сайентологии — предусмотрен обряд изгнания титанов, нередко принимающий форму гомосексуального контакта). Орфики верили в блаженную загробную жизнь, представляя ее вечным пиршеством. Мисты (орфические посвященные) вели жизнь аскетов.

335

Юнг, Карл Густав (1875–1961) — швейцарский психотерапевт и исследователь эзотерических традиций Востока и Запада. В своих многочисленных работах пытался осуществить синтез мистических и гностических доктрин и учений всех времен и народов. Создатель аналитической психологии (эзотерического учения о человеке) и учения об архетипах и символах и их роли в коллективном бессознательном.

336

Герметизм, или алхимия, — философия, основанная на трудах «Асклепий» и «Герметический корпус», автором которых, по преданию, считается великий древнеегипетский маг Гермес Трисмегист. Первый из этих трудов был известен в Европе еще в Средние века, тогда как второй получил известность лишь после того, как его в середине XV в. заново открыл и перевел на латынь флорентинец Марсилио Фичино. Гермес Трисмегист (греч. «Трижды Величайший») — легендарный великий посвященный, отождествляемый с египетским богом Тотом и библейским Енохом.

337

Согласно данным арабских ученых, собственно арабский алфавит возник в начале VI в. в г. Хира, столице рабского Лахмидско-го княжества, получил дальнейшее развитие в середине VII в., при первой письменной кодификации текста Корана (651 г.). Таким образом, наличие на чаше арабской надписи (если, разумеется, она не была сделана много веков спустя) сразу же делает беспочвенными утверждения почитателей валенсийской реликвии, что это — Чаша Тайной Вечери.

338

«Книга герцогини» (ок. 1369) — ранняя фантастическая поэма Чосера, считающаяся скрытой элегией на смерть Бланш Ланкастерской, первой супруги Джона Гонта. Поэма рассказывает о покинутом влюбленном, который, читая старинную повесть, засыпает и во сне отправляется вслед за компанией охотников и вскоре встречает Черного рыцаря.

339

Скотт, Вальтер (традиционное русское написание; правильнее — Уолтер; 1771–1832) — знаменитый английский писатель, по происхождению — шотландец. Автор нескольких десятков исторических романов (выходивших анонимно; свое авторство он признал лишь в 1827 г.), в том числе — рыцарской тематики: «Айвенго», цикл «Рассказы крестоносцев», «Граф Роберт Парижский» и мн. др.

340

Камень феникса — это легендарный бен-бен, камень с неба, который, согласно Страбону и Геродоту, хранили древнеегипетские посвященные — Геру Шемсу. У св. Климента, папы римского, в I послании к коринфянам есть удивительная XXV глава, имеющая подзаголовок «Сказание о фениксе как образ воскресения». В нем рассказывается, что в восточных странах, около Аравии, живет птица Феникс. «Она рождается одна и живет до пятисот лет. Приближаясь к своему разрушению смертному, она из Ливана, смирны и других ароматов делает себе гнездо, в которое по исполнении своего времени входит и умирает. Из согнивающего же тела рождается червь, который, питаясь влагою умершего животного, оперяется; потом, пришедши в крепость, берет то гнездо, в котором лежат кости его предка, и с этою ношею совершает путь из Аравии в Египет, в город, называемый Илиополь [Гелиополь. — Пер.], и, прилетая днем, в виду всех кладет это на жертвенник солнца […] Жрецы, рассматривают летописи и находят, что эта птица являлась по исполнении пятисот лет». Любопытно, что мифологическое сказание о птице Феникс, весьма близкое к тексту Климента, есть у Геродота (II, 73). О том же фениксе упоминается и в книге Иова (Иов, 29, 18). В переводе с древнееврейского это место читается: «Я умру со своим гнездом и умножу дни, как феникс». В переводе LXX (Септуагинта) под фениксом, вероятно, понимается, финиковая пальма. Св. Климент первым из христианских авторов изображает феникса как прообраз будущего спасения. Ему последовал Тертуллиан, который слова Псалмопевца (91, 13) «праведник, как феникс, процветет» связывал с фантастической птицей.

341

Имеется в виду Гийо (Гюйо) Прованский, известный поэт-трубадур. Существует гипотеза, что Пойо Прованский принадлежал к кругу сеньоров ле Во, таинственного клана, обитавшего в Альпиллях, к северу от Арля, которые объявили себя потомками Валтасара — одного из трех волхвов, приходивших поклониться новорожденному Христу.

342

Зигфрид (нем.; = Сигурд (цел.) — герой германо-скандинавской мифологии. Его подвиги воспеты в песнях «Старшей Эдды»; упоминается в «Младшей Эдде» и ряде саг.

343

Рустам, или Рустем (перс, «богатырь») — герой персидского эпоса, упоминающийся в сасанидском цикле и отсутствующий в «Авесте». В «Шахнаме» Фирдоуси Рустам — чудесно родившийся сын богатыря Заля и дочери кабульского эмира. После многих приключений он становится невольным убийцей своего сына и друга и сам гибнет, попав в волчью яму, вырытую для него его собственным братом.

344

Турпин — персонаж из «Песни о Роланде».

345

Крестный путь — путь, который прошел Христос от дворца Пилата до Голгофы, неся Свой Крест. Сегодня число остановок (кальварий) на Крестном пути, установившееся в начале XVI в., составляет 14, однако, согласно многим источникам, в прошлом их было значительно меньше. В католической традиции существует цикл из 14 священных изображений, именуемый «Крестный путь».

346

Викторианская эпоха — период правления королевы Виктории (1819–1901 гг., королева Великобритании с 1837 г.), эпоха расцвета экономического и колониального могущества Англии, Золотой век ее культуры и науки.

347

Саути, Роберт (1774–1843) — английский поэт-романтик; поэт-лауреат, один из представителей так наз. Озерной школы, автор произведений исторической тематики, а также «Жизнеописаний британских адмиралов».

348

Арнольд, Мэтью (1822–1888) — английский поэт, эссеист, литературный критик.

349

Эллис, Джордж (1753–1815) — английский литератор; известен своими переводами средневековой английской поэзии. Выпустил сборники «Ранние английские поэты» (1801) и «Образцы ранних английских романов в стихах» (1805).

350

Теннисон, Альфред (1809–1892) — выдающийся английский поэт, автор многочисленных стихотворений и поэм на исторические сюжеты, в числе которых немало произведений артуровской и рыцарской тематики: «Смерть Артура», «Последний рыцарский турнир», сборник «Святой Грааль» и другие стихотворения». Любимый поэт королевы Виктории, считавшей его непревзойденным певцом любви и скорби. В 1880 г. удостоен титула пэра Англии. Похоронен в Вестминстерском аббатстве.

351

Дигби, Кенельм (1603–1665) — английский писатель и дипломат, капитан военно-морского флота. Написал ряд религиозно-философских работ, в том числе — «О бессмертии человеческой души».

352

Веселая Стража — замок, который Ланселот освободил от заклятия, после чего замок стал его собственностью.

353

Лоуэлл, Джеймс Рассел (1819–1891) — американский литератор и дипломат. Автор нескольких сборников стихов и циклов эссе.

354

Принц Альберт — принц-консорт, супруг королевы Виктории, рано умерший. Его имя носят многие архитектурные памятники Викторианской эпохи и территории во многих бывших владениях Британской империи, в частности, провинция Альберта в Канаде.

355

Эшем, Роджер (1515–1568) — эрудит, филолог, автор трактатов-диалогов об искусстве стрельбы из лука, «Искусный рыболов», «Школьный учитель» и др.; латинский секретарь при королеве Марии и своей воспитаннице — Елизавете I.

356

Елизавета I (1533–1603) — королева Англии с 1558 г., дочь Генриха VIII. Ее воспели Спенсер и Шекспир; она (в мифологизированной ипостаси королевы-девственницы) считается героиней множества пьес, романов и биографий. Сама писала стихи, высоко оценивавшиеся современниками.

357

Это была та самая живописная мода, против которой так горячо выступали прерафаэлиты.

358

Прерафаэлитское братство — объединение художников, поэтов и критиков, в которое входили Д. Миллее, Д. Г. Россетти, X. Хант, У. М. Россетти, T. Вулнер, Ф. Стефенс, Д. Коллинсон, Ф. Браун, У. Дайс, Г. Уоллис, Берн-Джонс. Идейным лидером прерафаэлитов стал Д. Рескин. Братство возникло в 1848 г. и распалось в середине 1850-х гг.; его члены черпали вдохновение в средневековом прошлом и религиозной тематике и тяготели к символической и мистической образности.

359

Моррис, Уильям (1834–1896) — английский поэт, художник, автор многочисленных поэтических сборников, в том числе «Защита Гвиневры», издатель, основавший несколько издательских фирм.

360

Россетти, Данте Габриэль (1828–1882) — знаменитый английский поэт, художник, основатель Прерафаэлитского братства, автор поэм, сонетов и сборников переводов с итальянского (по происхождению Россетти был сыном итальянского эмигранта).

361

Оксфорд Юнион — дискуссионный клуб Оксфордского университета.

362

Рескин, Джон (1819–1900) — сын богатейшего виноторговца, поэт, беллетрист, живописец, автор труда «Современные художники» и ряда работ по политической экономии и философии творчества. Профессор искусств в Оксфорде, основатель школы живописи, покровительствовавший художникам.

363

Так называемый «Моксон-Теннисон», богато иллюстрированное издание ранних стихов и поэм А. Теннисона. В этом проекте принимали участие не только художники-прерафаэлиты, но и живописцы Королевской Академии искусств.

364

Суинберн, Чарльз Алджернон (1837–1909) — поэт, критик, эссеист, автор стихотворений на исторические сюжеты.

365

Маколей, Томас Бабингтон (1800–1859) — английский политик и историк, сын известного филантропа и реформатора Закари Маколея. Авторы имеют в виду его «Эссе, или Критические и исторические очерки» (1834), принесшие Маколею широкую известность.

366

Эмили Теннисон (урожд. Селлвуд) — супруга Теннисона. Хотя они обручились значительно раньше, их брак был заключен только в декабре 1850 г.

367

Автор имеет в виду слова Христа в Евангелии от Матфея: «Что смотреть ходили вы в пустыню? Трость ли, ветром колеблемую?» (Мф., 11, 7). Этот же вопрос повторен и в Евангелии от Луки (Лк., 7, 24).

368

Хокер, Роберт Стивенс (1803–1875) — приходский священник в Морвенстоу, Корнуэлл (Уэльс). Автор нескольких томов стихотворений, темами для которых служили старинные предания, легенды о кораблекрушениях у берегов земель его прихода и описания живописных ландшафтов Уэльса.

369

Автор имеет в виду древний кельтский рунический алфавит угам, часто упоминаемый в мифологии кельтов. По легенде, его изобретателем был бог Огма.

370

Дева Озера — персонаж легенд об Артуре, коварное существо, обладающее сверхъестественными способностями. У Мэлори она дарит Артуру волшебный меч Эскалибур и просит отсечь голову Балину, за что тот сам отрубает ей голову. Она находится в свите трех королев, которые забирают Артура на свой корабль. В кельтском эпосе ее прототипом является фея Моргана, дева из озера.

371

Любопытно, что число рыцарей, отправившихся на поиски Грааля — 150, что равно числу псалмов в Псалтири. Согласно традиционной интерпретации, каждый псалом — это особый гимн Богу и отдельный путь приближения к Богу.

372

Вагнер, Рихард (1813–1883) — немецкий композитор, драматург и теоретик искусства; автор оперной тетралогии «Кольцо Нибелунга» (в которую входят «Золото Рейна», «Валькирии», «Зигфрид» и «Гибель богов»), а также опер «Тангейзер», «Лоэнгрин», «Нюрнбергские мейстерзингеры», «Парсифаль».

373

«Песнь о Нибелунгах» — немецкая эпическая поэма XIII в. на архаический сюжет, ядро которого присутствует в Старшей и Младшей Эддах. Главный герой, Зигфрид, овладев кладом Нибелунгов, отправляется свататься к бургундской принцессе Кримхильде. В пути его ждут многочисленные приключения, а финал истории язычески трагичен.

374

В 1850-е гг. Вагнер опубликовал книгу о мнимо зловещей роли еврейства в музыке, полную беспочвенных измышлений и резких антисемитских выпадов против композиторов и музыкантов еврейской национальности. Нацисты широко использовали этот опус в своей пропаганде.

375

Wagner, Cosima. Diaries (London, 1978–1980). В 1843 г. Вагнер написал музыку к оратории, озаглавленной «Причастие апостолов», в которой как минимум содержатся отзвуки темы Грааля в «Лоэнгрине» и голоса свыше в «Парсифале». Сам Вагнер считал это произведение своей неудачей, но кто поручится, что эта музыка не вошла в его подсознание?

376

Религия (от лат. religio — связываю) по своему первоначальному смыслу — совокупность обрядов, словесных формул и жертвоприношений, средство связи, соединения человека с Богом.

377

Маркион (середина II в. н. э.) — торговец из Малой Азии, основатель религиозной общины парахристианских гностиков, создатель учения, противостоявшего учению ортодоксальной Церкви. Считал, что в мире идет борьба между богом закона и добрым божеством, откровением которого является Новый Завет. Маркион объявил материальный мир воплощением греха, отрицал Ветхий Завет и утверждал, что иудеи будто бы намеренно исказили Евангелие от Луки и послания апостола Павла.

378

Несмотря на высокую оценку аналитического исследования Luci Beckett (Beckett, Luci. Richard Wagner. Parsifal (Cambridge, 1981), я не могу согласиться с ней в анализе отношения Вагнера к христианству.

379

См. Boisseree, Sulpice, «Uber die Beschreibung des Temples des heiligen grales in dem Heldengedicht: Titurel Кар. Ill (1855), 307—92 и илл. 23. Эта гравюра была воспроизведена на обложке манускрипта, известного как «Дневник Людвига II».

380

Святая София (греч. Агиа София, тур. Айя-София) — один из крупнейших (а до возведения базилики Св. Петра в Риме — крупнейший) в мире христианских храмов, воздвигнутый в VI в. при императоре Юстиниане Великом. С ним связано множество легенд, в том числе — апокалипсического характера. После падения Византии превращен в мечеть; ныне — музей. Любопытно, в соборе Святой Софии в Константинополе даже спустя несколько веков после захвата его турками в середине XV в. на сводах храма, превращенного победителями в мечеть, вопреки всем канонам и запретам ислама сохранялось прекрасное мозаичное изображение Пресвятой Девы Марии с Богомладенцем на руках. При входе в храм-мечеть доминирующее положение занимала каллиграфическая надпись, воспроизводящая айат (стих) Корана (3:37). В этом стихе рассказывается о рождении Марьям и ее воспитании Закарийей.

381

Имеется в виду Агриппа Неттесгеймский (Генрих Корнелиус, 1486–1535) — немецкий алхимик и чернокнижник, «странствующий рыцарь оккультизма», одна из крупнейших фигур так наз. оккультного Возрождения XVI в. Поддерживал контакты со многими учеными, оккультистами и монархами Европы, в частности — Луизой Савойской. По мнению Агриппы, скрытые свойства, получаемые вещами от Мировой звезды через посредство звездных лучей, могут быть выявлены путем интуиции и опыта. Он — автор теоретических трактатов, книг по практическому оккультизму и оперативной магии.

382

Иоганн Валентин Андреа (1586–1654) — лютеранский пастор из Тюбингена, считавшийся автором «Розенкрейцеровских манифестов» — «Слава братства» и «Исповедание братства», а также «Химической свадьбы Христиана Розенкрейца». В трактате «Христианополис, или Описание христианской республики» Андреа описывает устройство идеализированной христианской утопии, в основе которой лежало стремление возродить гипотетическое «чистое» первоначальное христианство (в протестантском его понимании) с учетом новых возможностей, предоставляемых научно-техническим прогрессом.

383

Богемия — немецкое название Чехии, входившей тогда в орбиту германского мира. Правители Богемии носили титул короля и имели право претендовать на избрание императором Священной Римской империи, а один из них, знаменитый Карл, действительно был избран императором.

384

Джон Ди (1527–1608) — крупнейший английский оккультист XVI в., популяризатор «Гермесовых искусств». Эрудит, придворный астролог, услугами которого пользовались четыре британских монарха.

385

Йейтс, Френсис Эмилия (1899–1981) — видная исследовательница эпохи Возрождения, мистицизма и оккультизма, автор книг «Джордано Бруно и герметическая традиция», «Розенкрейцеровское просвещение» и др., а также работ по неоплатонизму и розенкрейцеровской мысли в связи с литературой и драмой.

386

Сведенборг (1688–1772) — шведский философ и ученый, испытавший влияние идей Г. Мора, Д. Локка и И. Ньютона. Согласно его теософской доктрине, Вселенная представляет собой духовную структуру, а Бог в ипостаси обожествленного человека — это олицетворение любви и мудрости. После смерти Сведенборга его последователи в Англии образовали так наз. Новую церковь, активным адептом которой был поэт У. Блейк.

387

В сохранившихся документах ордена вопреки позднейшим представлениям далеко не всегда фигурирует формула «et du Graal» («и Грааля»). См. приложения к работе Pincus-Witten, Robert. Occult Symbolism in France: Josephin Peladan and the Salons de la Rose-Croix (New York and London, 1976), где представлены манифест и правила, определяющие проведение художественных выставок, организатором которых выступал орден. В данном случае он назван орденом «Rose+Croix du Temple» («Розы+Креста Храма»). По-видимому, выпускались ежемесячные бюллетени ордена, на которых его название содержало добавление «et du Graal».

388

Йейтс, Уильям Батлер (1865–1939) — поэт, ирландец по происхождению, художник, мистик, автор стихов на темы ирландского фольклора. Масон высокого посвящения, в 1922–1928 гг. — губернатор Ирландской республики. Лауреат Нобелевской премии за 1923 г. В 1917 г. женился на Джорджи Хайд-Лил, увлекавшейся так называемым автоматическим письмом, и, по его словам, духи, находившиеся в контакте с нею, посылали ему символические образы, что нашло отражение в его книге «Видение» и других текстах.

389

Уильямс, Чарльз Уолтер (1886–1945) — поэт, романист, богослов, мистик. В его романах («Канун дня Всех Святых», «Нисхождение в ад», «Война на небесах») часто рассказывается о сверхъестественных силах. Вершина его поэтического творчества — цикл стихов о короле Артуре.

390

Кроули, Алистер (настоящее имя Эдвард Александр; 1875–1947) — плодовитый поэт, оккультист, сатанист, называвший себя зверем Апокалипсиса. Член ордена Золотой Зари.

391

Льюис, Клив Стэплз (1898–1963) — литературовед, критик, романист. Известность ему принесли работы по богословию и этике: «Проблема боли», «Нацарапанные письма», «Четыре любви», «Хроники Нарнии». (Прим. пер.)

392

Элиот, Томас Стернз (1888–1965) — крупнейший английский поэт XX в., уроженец США. В 1922 г. опубликовал поэму «Бесплодная земля» (название вызывает в памяти Опустошенную землю в артуровских романах), принесшую ему известность. В 1927 г. принял британское подданство и перешел в англиканскую церковь. Автор сборников стихов и критических эссе.

393

чудотворная святыня (лат.).

394

«Слава в вышних Богу» (лат.) — католическое большое славословие, Ангельская песнь.

395

Эшмол (1617–1692) — английский антиквар и астролог-оккультист. Автор известного труда «Организация, законы и обряды ордена Подвязки». Его коллекция древностей легла в основу Музея Эшмола при Оксфордском университете.

396

«Талиесин на мессе Грааля» почти наверняка связан с завершающим параграфом «Заключения этих Святых Поисков» в работе Waite, Arthur Edward. The Hidden Church of the Holy Grail (London, 1909), 687. Переработанный вариант этой работы опубликован под названием The Holy Grail: Galahad Quest in Arthurian Literature (London, 1933; reprint. New York, 1961).

397

Нью Эйдж (от. англ, «новая эпоха») — пользующаяся широкой популярностью в США совокупность модернизированных версий и дилетантских реконструкций архаических языческих и анимистических культов: шаманизма, вуду, черной магии, индейских верований и пр. Название обусловлено отталкиванием от христианства, но при всей своей декларируемой «новизне» Нью Эйдж — это возврат к дохристианской магии и примитивному пантеизму.

398

Неопубликованный доклад полковника Гарольда Майнорса Фармара от 27 марта 1909 г. Выражаю признательность Роберту Даннингу, приславшему мне экземпляр доклада. Аналогичные данные приведены в работе Benham, Patrick. The Avalonians (Glastonbury, 1993).

399

Шарп, Уильям (1855–1905) — поэт, эссеист, биограф. Наибольшую известность ему принесли стилизации кельтских преданий и любовные романы из жизни крестьян.

400

Бенедиктинский орден, носящий имя св. Бенедикта Нурсийского (480–547), представлял собой конгрегацию монастырей, руководствовавшихся уставом св. Бенедикта. Устав был создан ок. 535–540 гг. и распространился по всей Италии и Галлии. С VII в. устав действовал и в женских монастырях. Бенедиктинские монастыри были подлинными центрами культуры и образования в Западной Европе в эпоху Средневековья. С XII в. бенедиктинцы начали терять былое влияние, но реформа 1424 г. вдохнула в орден новую жизнь. В середине XIX в. начался новый расцвет бенедиктинцев, которые вернулись в Англию и открыли множество монастырей в Южной и Северной Америке.

401

Анни Безант (урожд. Вуд, 1847–1933) — ученица и преемница Блаватской, мистик, участница Фабианского общества, примкнувшая к теософам. Поддерживала националистическое движение в Индии.

402

Марк Твен (настоящее имя — Сэмюэль Ленгхорн Клеменс; 1835–1910) — американский писатель; автор приключенческих и исторических романов, в том числе — «Принц и нищий» и пародии «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура».

403

Слова Гамлета из трагедии В. Шекспира «Гамлет, принц Датский».

404

Гексли, Томас Генри (1825–1895) — врач, натуралист, мыслитель, автор трактатов о новом взгляде на роль и место человека в природе. Друг Дарвина, влиятельный сторонник его теории. Для изложения собственной философской позиции изобрел термин «агностик».

405

В свое время Марк Твен, иронизируя над сложным синтаксисом и нередко громоздкими фразами немецкого языка, писал, что немец «выныривает по другую сторону словесного океана с глаголом в зубах». Видимо, в последнем предложении он решил сам дать англо-американский образец такой фразы.

406

Генрих VIII (1491–1547) — король Англии с 1509 г. Его развод с первой женой (всего же у Генриха было шесть жен), испанской принцессой Екатериной Арагонской, и женитьба в 1533 г. на второй, знаменитой Анне Болейн, не были признаны тогдашним папой римским, который не только отлучил от Церкви самого Генриха, но и запретил богослужения в церквях Англии. Это послужило причиной разрыва с Римом и создания самостоятельной Англиканской церкви, главой которой Генрих провозгласил себя. Порвав с католичеством, Генрих и его преемники запретили все монастыри и планомерно уничтожали все, что напоминало им римское «язычество»: иконы, богатую церковную утварь и прежде всего — мощи святых. Наряду с сомнительными «останками» кельтских святых были уничтожены мощи тысяч истинных христианских святых.

407

См. Harris, J. Rendel. Glass Chalices of the First Century (Manchester, 1927), 286–295. Предполагаемая цитата воспроизводит Мф. 26, 50 («Иисус же сказал ему: друг, для чего ты пришел? Тогда подошли, и возложили руки на Иисуса, и взяли Его»).

408

В разные эпохи и в разных течениях христианства соотношения между евангелистами и их зооморфными символами были различны, но чаще всего использовался следующий вариант: Матфей — телец, Марк — лев, Лука — человек (ангел), Иоанн — орел. В православной иконографии крайне редко встречалось изображение евангелиста одновременно с двумя символами; так, известен извод, когда Иоанн изображен с ангелом и орлом. Любопытно, что элементы всех этих зооморфных символов присутствуют в образе Сфинкса: туловище тельца, грива и голова льва, лицо ангела, крылья орла (имеются в виду сфинксы на аллее сфинксов, а не большой Сфинкс у пирамиды Хеопса, обезображенный в XVI в. фанатиком из дервишеского ордена, а через два с половиной века — наполеоновской солдатней).

409

Гораздо более достоверное изложение топографии Грааля приведено в работе Deike and Ean Beigg. In Search of the Holy Grail and the Precious Blood — a traveller's guide (London, 1995), в которой представлен обзор историй, связанных с местностями, так или иначе ассоциируемыми с Граалем и реликвией Святой Крови. Авторам удалось найти удачный компромисс между скептицизмом и энтузиазмом, несмотря на то что некоторые из предлагаемых ими исторических параллелей и атрибуций представляются несколько сомнительными. Авторы указывают места, действительно связанные с эволюцией историй о Граале, таких, как Фекан и Валенсия, а также местонахождение реликвий, таких, как Святое Копье во Вьенне.

410

Авалон — мистический остров, на который после смерти Артура увозят его душу.

411

В культуре кельтов друид выполнял роль жреца. Само название «друид» происходит, по мнению исследователей, от друс, древнего названия дуба — дерева, посвященного самим друидам. Помимо своей основной функции жреца, друиды были учителями, поэтами, философами, прорицателями и судьями. Друиды являлись наиболее влиятельной силой в кельтском обществе. Они отличались огромной образованностью во всех областях знаний, и обучение друида продолжалось обычно не менее двадцати лет. Любопытно, что в наши дни монархи Великобритании, являющиеся главой англиканской церкви, носят титул Верховного друида.

412

См. Riviere, Patrick. Le Graal: histoire et symboles (Monaco, 1990), 199. Эта книга — замечательное собрание самых эксцентричных версий мифа о Граале в современную эпоху, большинство из которых он сам отвергает.

413

Различные варианты «Протоколов» циркулировали среди читателей вот уже более ста лет, но впервые они появились в России вскоре после 1901 г. в сильно отредактированном охранкой виде. Был создан миф о похищении оригиналов прямо из портфеля Т. Герцля, лидера Сионского конгресса, и в «Протоколы» были включены выпады против евреев и масонов. Окончательный текст написал С. А Нилус, известный своими противоречивыми публикациями. Книга Нилуса была опубликована в 1903 г. Через 2 года книга была переиздана. Нилус назвал ее новый вариант «Великое в малом и пришествие Антихриста: Протоколы сионских мудрецов».

414

Evola, J. II Maestro del Graal e la traduzione ghibellina deWImpero (Bari, 1937), 185. Франкоязычное издание 1967 г. содержит совсем другой эпилог, адаптированный к новой политической ситуации.

415

Письмо к Иоганну Иоахиму Эшенбергу. В этой дискуссии о Граале упоминания о тамплиерах нет.

416

Иоанниты (госпитальеры) — орден, преемники которого известны в наши дни под именем мальтийских рыцарей. Орден св. Иоанна возник при госпитале имени св. Иоанна в Иерусалиме и официально был основан в 1070 г., то есть почти за тридцать лет до Первого Крестового похода, итальянскими купцами для охраны паломников в Святой земле. Организация официально обрела статус ордена около 1100 г., сразу же после Первого Крестового похода. Госпитальеры возникли несколько раньше тамплиеров, но поначалу они не участвовали в военных действиях, а охраняли госпитали. Однако в 1126 г., спустя восемь лет после появления тамплиеров на исторической сцене, рыцари св. Иоанна стали приобретать все более выраженный военизированный характер. В последующие годы госпитальеры вместе с тамплиерами и рыцарями Тевтонского ордена стали основной военной и финансовой силой в Святой земле и одной из наиболее могущественных сил во всем христианском мире. Их орден превратился в огромную военизированную, церковную и административную организацию, в состав которой входили сотни рыцарей, регулярное войско, многочисленные вспомогательные отряды, широкая сеть замков и крепостей и обширные земельные владения не только в Палестине, но и во всем христианском мире.

417

для себя (лат.).

418

Имеется в виду легендарный Бафомет, загадочная реликвия и главный тайный культовый объект тамплиеров. По одним данным, это был идол некоего божества, по другим — терафим (мумифицированная человеческая голова). Есть данные, что это была так называемая армиллярная сфера — астрологический прибор, позволяющий определять взаимные положения Солнца и планет и предсказывать будущее. Возможно, это было символическое изображение Верховного Принципа, которому, как считается, под именем Бафомет поклонялись тамплиеры.

419

Офиты (от греч. «офис» — змей) — гностическая секта змее-поклонников, в которой важное место занимал культ змеи. Церковь традиционно использовала символику змеи как синоним темного, губительного начала. Так, еще в IV в. появился «Панарион» — обширный свод, перечисляющий все известные на тот день ереси. Автором «Панариона» был епископ Епифаний Саламский (315–403), знаменитый борец за ортодоксию, живший на Кипре. Классифицируя ереси, Епифаний применил новаторскую методологию. Он соотносил каждую ересь с определенным видом змей. При этом любопытно, что количество змей, упоминаемых Епифанием, существенно превосходит то, которое фигурирует в трудах античных зоологов, например, Никандра из Колофона. Само название его труда — «Панарион» — буквально означает «аптечка», содержащая всевозможные лекарства и противоядия. В конце каждого раздела своего трактата Епифаний предлагает читателю конкретное противоядие. Число ересей, упоминаемых в «Панарионе», составляет 80. Епифаний придавал этому числу особое значение, а поскольку ересей в то время насчитывалось меньше 80, епископ искусственно делил некоторые из них на два-три течения.

420

«Гнозис (знание) правит свободными душами» (лат.).

421

«Гнозис (знание) судит труды душ» (лат.).

422

См. Baigent et al. The Holy Blood and the Holy Grail (London, 1982), 235. В «Перлесво» король, повелевающий подданным съесть тело его собственного сына, — это, разумеется, аллегория Бога Отца, пославшего Своего Сына, чтобы спасти род человеческий, данная в контексте мессы, а отнюдь не аллюзия на тамплиеров, якобы «жаривших и пожиравших детей».

423

Гиммлер — рейхсфюрер СС, элитных войск, образовывавших в гитлеровском рейхе особый орден. Отвечал за организацию концлагерей и уничтожение миллионов военнопленных. После взятия советскими войсками Берлина Гиммлер и его жена покончили с собой.

424

Кельтский крест — широко известный артефакт кельтской культуры. Сохранилось несколько крестов, находящихся в Британии и Ирландии, в частности — на островах Айона и Айли в Шотландии, в Килмалкедаре в Ирландии и Лланнтвит Мэджор в Уэльсе. По мнению ученых, возраст некоторых из этих отдельно стоящих крестов превышает двенадцать веков. Наиболее ранние кельтские кресты были плоскими и не имели украшений; более поздние украшены богатой резьбой. Для этой резьбы характерен переплетающийся орнамент, типичный для кельтской культуры, изображения переплетающихся спиралей и рельефных элементов, выступавших в роли символов Солнца — одного из главных объектов поклонения у древних кельтов. В числе других символических сюжетов украшений — животные, мифические существа и сценки из Библии. Кельтские кресты часто воздвигались в местах массовых собраний, нередко — на территории монастырских конгрегаций, как поклонные кресты, а не в качестве надгробного памятника.

425

Sinclair, Andrew. The Discovery of the Grail (London, 1998), 250–252, 278. Для доказательства причастности нацистов к поискам Грааля здесь использован целый ряд намеков, не всегда находящих документальное подтверждение.

426

Шейкеры — члены американской религиозной секты экстатического толка.

427

Митчисон, Наоми Мэри Маргарет (р. 1897) — английская писательница, автор психологических и исторических романов, в т. ч. «Кровь мучеников».

428

День Всех Душ — в католической традиции — день поминовения всех усопших, верных членов Церкви.

429

Голсуорси, Джон (1867–1933) — английский писатель, поэт, автор эпопеи «Сага о Форсайтах».

430

Шоу, Джордж Бернард (1856–1950) — выдающийся английский драматург, писатель, критик, общественный деятель, поклонник Вагнера, автор книги «Совершенный вагнерианец».

431

Элгар, Эдвард Уильям (1857–1934) — английский композитор, автор симфоний и ораторий, друг Д Б. Шоу.

432

Повис, Джон Каупер (1872–1963) — английский поэт, философ, эссеист, автор нескольких романов, проникнутых сверхъестественными веяниями, в т. ч. «Порий» и «Атлант».

433

Имеется в виду английская романистка Мэри Энн Эванс (1819–1880), писавшая под псевдонимом Джордж Элиот, автор многих романов и эссе, в т. ч. «Миддлмарч» и «Дэниэль Деронда».

434

Пристли, Джон Бойнтон (1894–1984) — английский прозаик, драматург, эссеист.

435

Алое с золотом знамя французских королей в эпоху Средневековья, считавшееся священным.

436

Лхаса — духовный центр ламаистской ветви буддизма на Тибете. Считалось, что он находится в центре земной проекции осей галактики. Некогда здесь, на вершине остроконечной скалы Марпо Ри, располагался царский дворец, а рядом с ним стоял храм Джо-кань — древнейший центр тибетской цивилизации. Со временем на склоне Марпо Ри вырос дворец Потала, абсолютное средоточие мистической энергетики и резиденция духовного и политического лидера тибетских ламаистов — далай-ламы.

437

Мифология Гвин-ап-Нуд — в языческой кельтской мифологии волшебная потусторонняя страна, владения Короля Теней.

438

«О, эти детские голоса, поющие в соборе!» Eliot, T. S. Collected Poems 1909–1962 (London and Boston, 1963), 202.

439

Великая Матерь (лат. Magna Mater, часто — Матрона) — римское имя ближневосточной богини земли и плодородия Кибелы, которой первоначально поклонялись в образе огромного черного камня. По совету Дельфийского оракула культ богини в 204 г. до н. э. был перенесен в Рим. Ритуалы в честь богини сопровождались плясками, переходящими в оргию. В одном из ритуалов жрецы богини оскопляли себя. В середине IV в. н. э. император Юлиан Отступник, пытаясь возродить римское язычество, написал гимн в честь Великой Матери, предваряющий христианские гимны (акафисты) в честь Богоматери. Согласно некоторым гипотезам, актуализация почитания Богоматери в Католической церкви в эпоху Средневековья была скрытой формой существования культа Великой Матери — Кибелы, о чем свидетельствуют многочисленные статуи таинственных Черных Мадонн, хранящиеся в десятках соборов ряда стран Западной Европы.

440

Сойерс, Дороти Ли (1893–1957) — классик детективного жанра. Ей присущи детальная проработка исторического и социального фона, изысканность стиля и мастерство построения сюжета. В числе ее произведений — «Девять портных» и «Убийство должно быть объявлено заранее».

441

Аллюзия на знаменитое изречение «Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе».

442

Аллюзия на традиционное метафорическое латинское название университетов — альма матер (alma mater), «питающая мать».

443

Вообще говоря, мифологема об Адаме, вошедшая в библейскую книгу Исход, — месопотамского происхождения. Эдемский сад, упоминаемый в книге Исход, находился отнюдь не в Иерусалиме, а на землях Курдистана (северные районы современного Ирака).

444

Апейрон (греч. букв, «беспредельное») — первоматерия в философской системе Анаксимандра (ок. 611–546 гг. до н. э.), философа из Милета, представителя ионийской натурфилософии. Согласно его учению, все вещи возникают из апейрона и в него же возвращаются после гибели или распада.

445

В мифологии валлийских кельтов Талиесин — сын Керидвен; он появился на свет при странных, сверхъестественных обстоятельствах. Талиесин, по мнению ученых, — не просто легендарный персонаж, но реальное историческое лицо, бард, живший в VII в. и прославившийся благодаря своему выдающемуся поэтическому дарованию. Книга Талиесина — одна из «Четырех древних валлийских книг», написанная, как полагают, в XIV в.

446

В мифологии валлийских кельтов Керидвен — мать ужасно уродливого сына, Афагдду, и прелестной дочери, Крирви. Чтобы хоть как-то вознаградить Афагдду за его отталкивающую внешность, Керидвен решила наделить его дарами мудрости, вдохновения и всеведения, сварив для этого магический напиток в волшебном котле. Однако эти дары из-за небрежности стража перешли к Талиесину. По преданию, Керидвен в наказание за эту оплошность отправила в Подземное царство стража, охранявшего котел, в котором варился магический напиток вдохновения и познания. В легендах Керидвен ассоциируется со свиньей и плодовитостью.

447

Букв. «Ступайте, месса окончена» (лат.) — традиционная формула, произносимая католическим священником по окончании мессы.

448

За исключением сцены, в которой Грааль предстает в виде сосуда, светящегося изнутри.

449

Иконоборцы (греч. иконокласты) — приверженцы ереси, возникшей в V в. в Византии и окончательно осужденной на Седьмом Вселенском соборе в конце VIII в. (787 г.). Иконоборцы отвергали почитание любых рукотворных святынь, икон, а наиболее крайние из них — почитание св. мощей. Иконоборцами были уничтожены десятки тысяч мощей древних святых и — за единичными исключениями — практически все ранние иконы неразделенной Церкви.

450

Массовые человеческие жертвоприношения, практиковавшиеся друидами, вызывали ужас у суровых римлян, которые запретили такие жертвоприношения еще до первого похода Юлия Цезаря в Британию в 55 г. до н. э. и, по свидетельству древнегреческого географа и историка Страбона, не могли допустить существование на землях своей империи культа, практиковавшего умерщвление людей ради возношения молитв над корчащимися в агонии страдальцами.

451

Ис., 6, 3.

452

Ин., 19,30

453

То есть полный лунный месяц, делящийся на четыре четверти — лунные фазы. Именно лунный месяц лежит в основе многих древнейших магических и религиозных календарей: китайского, халдейского, иудейского, а также исламского.

454

творческий псевдоним (франц.). Кстати, европейские трубадуры и труверы заимствовали у исламских (арабо-персидских) поэтов многие приемы и формальные средства, в том числе — несколько типов псевдонимов. В восточной поэзии существовало два основных вида псевдонимов: нисба (псевдоним по месту рождения или роду занятий) и тахаллус (псевдоним, отражающий особенности творческой манеры). Пример нисбы — Низами Гянджеви (из Гянджи), Хайям (букв. «Ткач шатров»), Хафиз (букв. «Знающий [на память Коран]»); пример тахаллуса — Навои (букв. «Мелодичный»), Любопытно, что примеры таких же прозвищ нередки даже у апостолов (Савл Тарсянин (т. е. из Тарса) — ап. Павел, ап. Симон Зилот (т. е. ревнитель), ап. Иуда Искариот (т. е. из Кариафа). Апостолы Иаков и Иоанн Зеведеевы носили прозвище Воанергес (букв. «Сыны грома»).

455

Джонсон, Бенджамин (1573–1637) — знаменитый английский драматург, автор множества пьес, стихотворений, «Грамматики английского языка». Похоронен в Вестминстерском аббатстве под плитой с эпитафией «О редкостный Бен Джонсон».

456

Стивенсон, Роберт Льюис (1850–1894) — английский прозаик, поэт, эссеист, автор книг о путешествиях и исторических романов, в частности — романа «Остров сокровищ».

457

Спенсер, Эдмунд (1552–1599) — английский поэт, автор поэм, сонетов, прозаических эссе. В эпитафии на его могиле в Вестминстерском аббатстве Спенсер назван «королем поэтов своего времени».

458

«Королева фей» (1590–1596) — крупнейшее творение Спенсера, аллегорическая поэма, в центре которой — образ Феи-Славы, воплощением которой считалась тогдашняя королева Англии Елизавета I. Королеве служат двенадцать рыцарей, воплощающих различные добродетели. Величие и Совершенство символизирует принц Артур. Поэма, написанная особой (так называемой Спенсеровой) строфой, в аллегорической форме описывает различные события и победы времен правления Елизаветы.

459

Розовый крест — древний дохристианский символ, восходящий к кресту типа анк, символу вечной жизни. Коптская церковь, или гностическое христианство Египта, попыталась сохранить основное ядро древнеегипетской мудрости и тайных знаний в рамках христианства. Египетские гностики создали символ, отражающий самую сущность тайной алхимии, — розовый крест. Со временем анк слился с образом розового креста и с крестом тамплиеров, в центре кольца которого стали изображать цветок розы, символизировавший центр Галактики, а роза превратилась для гностиков в стрелку — указатель солнечных часов, то есть в гностический гномон. Небесным аналогом креста анк считалось созвездие Южного Креста. В I в. н. э. Южный Крест можно было наблюдать из Каира и Луксора, и поэтому его появление вместе с яркой звездой наверху могло быть интерпретировано как «розовый анк», связующий в один могущественный символ древнюю мистериальную традицию и новую фигуру Мессии.

460

Выражаю благодарность профессору Морину Бултону, указавшему мне на это. В качестве примера можно назвать один старинный манускрипт, в котором приведены целых десять строк священных имен на греческом, еврейском и латинском. Их предваряет замечание о том, что эти имена защитят от бед и неудач.

461

Owen, William (Pughe). A Dictionary of the Wellsh Language (1803, London). О редкости текстов о Граале в Уэльсе в эпоху Средневековья см. Lloyd-Morgan, Ceridwen. A Study of Y Seint Greal in relation to La Queste del Saint Graal and Perlesvaus D. Phil. thesis (1978), 48.

462

Фицджеральд, Френсис Скотт (1896–1940) — американский прозаик, сценарист, автор романов «По ту сторону рая», «Ночь нежна» и др.

463

В качестве примера можно назвать: General Recursive Applicative and Algorithmic Language (GRAAL); Graphical Input Language; Gene Recognition Analysis Internet Link; GRAIL («праязык» для начального этапа обучения программированию); Galen Representation and Integration Language.

464

Браунинг, Роберт (1812–1889) — выдающийся английский поэт, эссеист, автор стилизованных стихов и поэм на темы истории и культурно-исторического наследия.

465

Зачала, или перикопы — фрагменты библейских текстов, предназначенные для чтения во время богослужений или служащие основой для составления проповедей.

466

Колледж Корпус Кристи, Кембридж, MS 286, f.125. (Прим. авт.)

467

В числе девтероканонических новозаветных текстов — такие известные книги, как «Пастырь» Ерма, «Дидахи» («Учение двенадцати [апостолов]»), Климентины (письма и послания св. Климента папы римского). Среди собственно апокрифов — Евангелие Детства, Протоевангелие Иакова, Евангелие Петра, Евангелие Никодима, несколько посланий апостола Павла, послания апостола Варнавы и мн. др.

468

Общее число публикаций в базе данных без разделения по годам.

Content

Ричард Барбер
СВЯТОЙ ГРААЛЬ
Во власти священной тайны

К ИМЕНАМ

ВВЕДЕНИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ СОТВОРЕНИЕ ГРААЛЯ Авторы и тексты

ГЛАВА ПЕРВАЯ ФАНТАЗИИ О ГРААЛЕ: КРЕТЬЕН ДЕ ТРУА

ГЛАВА ВТОРАЯ ЗАВЕРШЕНИЕ ОБРАЗА ГРААЛЯ: ПРОДОЛЖАТЕЛИ КРЕТЬЕНА

«Первое продолжение»

«Второе продолжение»

«Третье» и «Четвертое продолжение»

«Продолжение» Жербера де Монтрейля

Прологи к «Повести о Граале»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ САКРАЛИЗАЦИЯ ГЕРОЯ ГРААЛЯ: РОБЕР ДЕ БОРОН

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ВЕТХИЙ ЗАКОН И НОВЫЙ ЗАКОН: «БЛАГОРОДНАЯ КНИГА О ГРААЛЕ»

ГЛАВА ПЯТАЯ СОЗДАНИЕ ГЕРОЯ ГРААЛЯ: «ЛАНСЕЛОТ-ГРААЛЬ»

ГЛАВА ШЕСТАЯ ВИДЕНИЯ АНГЕЛЬСКИЕ, ВЕРСИИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ: «ПАРЦИФАЛЬ» ВОЛЬФРАМА ФОН ЭШЕНБАХА

ЭПИЛОГ К ЧАСТИ ПЕРВОЙ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ИСТИННАЯ ПРИРОДА ГРААЛЯ Апокрифы, богословский фон, романы

ГЛАВА СЕДЬМАЯ ГРААЛЬ

Грааль в роли потира

Грааль — источник исцелений

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ОКРУЖЕНИЕ ГРААЛЯ

Приключения, порожденные тайной Грааля

Вопросы о Граале

Духовное паломничество к Граалю

Содержимое Грааля

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ТЕМНЫЕ ИСТОРИИ, СОМНИТЕЛЬНЫЕ РЕЛИКВИИ

Связь с библейской традицией: Иосиф Аримафейский и Лонгин

Иконографические типы Распятия

Реликвии, бывшие свидетелями Распятия

Культ Святой Крови

Культ Иосифа Аримафейского в Гластонбери

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ ЕВХАРИСТИЯ И ГРААЛЬ

Евхаристия как драма

Иосиф Аримафейский и евхаристия

Евхаристия как источник пищи

Грааль как духовное утешение

Грааль и ересь

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ СВЯТОЙ ГРААЛЬ

Грааль и его герой

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ ТАЙНЫ ГРААЛЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ ГРААЛЬ ЗА РАМКАМИ РОМАНОВ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ «СУЩЕСТВУЕТ НЕКАЯ ВЕЩЬ, КОТОРАЯ ЗОВЕТСЯ ГРААЛЬ»

Определение Грааля у Вольфрама

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГРААЛЯ: ПОЗДНИЕ НЕМЕЦКИЕ РОМАНЫ

Генрих фон дем Тюрлин: анти-«Парцифаль»

Немецкие авторы XV в. и Грааль

Альбрехт: «Младший Титурель»

ИЛЛЮСТРАЦИИ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГРААЛЯ: ПРОЩАЛЬНАЯ ЦВЕТУЩАЯ СЛОЖНОСТЬ

Тристан и Круглый Стол

Новая версия романа «Ланселот-Грааль»

Опустошенная земля и Плачевный Удар

ЭПИЛОГ КО ВТОРОЙ ЧАСТИ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ НОВЫЙ ГРААЛЬ НА МЕСТЕ СТАРОГО Светские фантазии и образы Грааля

ИНТЕРЛЮДИЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ УЧЕНЫЕ И ГРААЛЬ

Поиски источников

Публикация «Мабиногиона»

«Передур»

Кельтские источники Грааля

История романов о Граале

Антропология, сравнительная мифология и Грааль

Грааль с Востока

Поиски «ключа»

Грааль и алхимия

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ ВОЗРОЖДЕНИЕ ГРААЛЯ

Грааль в викторианскую эпоху

Рихард Вагнер и Грааль

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ГРААЛЬ КАК ЗЕРКАЛО

Тайные знания и оккультизм

Грааль как реальная реликвия

Тайная традиция

Тамплиеры и Грааль

Гипотеза исторического заговора и Грааль

Катары и Грааль

Местный Грааль

Энтузиасты Грааля из Нью Эйдж

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ ГРААЛЬ В НАШИ ДНИ

Влияние книги «От ритуала к роману: Бесплодная земля» и языческие обряды

Христианские реликвии и языческие сосуды

Философские интерпретации Грааля

Обновление религиозного образа Грааля

Пересказы

Грааль как объект насмешек

Эклектичные образы Грааля

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ НАЙДЕН ЛИ ОТВЕТ НА ВОПРОС?

Создание гипотезы о Граале

ЭПИЛОГ

ПРИЛОЖЕНИЯ

Глава первая Важнейшие романы о Граале (1180–1250)

Глава вторая Памятники изобразительного искусства, связанные со средневековыми историями о Граале

Глава третья Богословские термины, используемые в тексте

Глава четвертая Использование термина «Святой Грааль» в современной прессе (1978–2002)

Примечания