Тьма надвигается с Севера

Пролог

Какие эмоции может вызывать пустыня, чьи нескончаемые пески тянутся от горизонта до горизонта и, кажется, будто соединяются с самим небом? Например, для жителя гор и лесов — это тоска и уныние, когда чувствуешь себя среди продуваемых всеми ветрами барханов жалкой букашкой, а чистый лазурный небосвод, лишённый своей привычной подпорки из горных пиков и лесных верхушек, будто грозит обрушиться на тебя всей своей мощью и раздавить. Наверно, поэтому люди здесь вырастают сухими, как опалённый солнцем тростник, и такими же жёсткими с не склонными к проявлению жалости и слабости сердцами. Вода и верблюд здесь — набольшие ценности, а человеческая жизнь не стоит ровным счётом ничего. Пустыня же молчаливо хранит в своих песках кости тех неудачников, что на свой страх и риск решили бросить ей вызов. Кого-то заживо похоронил самум, кто-то не смог добраться до колодца, а кому-то не повело наткнуться на кочевую шайку разбойников. Для того чтоб не пополнить ряды угодивших в Тёмное царство Минры[1] или в рабский ошейник, надо знать пустыню. А главное здесь знание — это расположение колодцев с водой и количество дневных переходов между ними.

На один из барханов понукаемый прутом тяжело взобрался верблюд с запорошенным песчаной пылью всадником в седле. Одежда седока представляла собой набор ношенных тряпок, по которым уже было невозможно определить ни племенную принадлежность, ни социальный статус их обладателя. Вокруг головы его был обвернут тюрбан из тусклой, выцветшей ткани, закрывавший лицо так, что сквозь щели поблескивали одни глаза. Лишь одно оружие — простая, без украшений сабля на поясе, да склеенный из бычьих рогов лук за спиной, позволяли предположить, что человек этот из кочевников — хаммадийцев.

Вид, открывшийся ему с высоты, не многих бы обрадовал: куда ни глянь, все те же опалённые солнцем пески, но путник, по каким-то, ведомым одному жителю пустыни, приметам, определил, что находится на верном пути и заметно приободрился. Где-то тут, среди песчаных дюн и барханов, было селение земледельцев бала[2] с источником и колодцем, где можно было найти приют и купить или выменять воды. При этом, на всякий случай, всадник проверил, хорошо ли вынимается из ножен сабля и удобно ли приторочен к седлу колчан со стрелами. Конечно бала не воинственное племя, да и законы гостеприимства возбраняют обижать гостя, но, как говорят улле[3]: «На Всевышнего надейся, но верблюда всё ж таки привяжи».

Спустившись, путник направил своего верблюда вдоль цепи дюн, острые вершины которых, вздымаясь выше человеческого роста, напоминали океанские волны в шторм. За этой песчаной цепью, открывалась другая цепь, а за нею следующая, пока он наконец не увидел то, что искал — россыпь убогих глиняных домишек, цвет стен которых почти сливался с цветом окружавших селение песков. Само селение располагалось за изогнутой, как серп, дюной, острые вытянутые рога которой охватывали дома с трёх сторон, закрывая от недоброго взора рыскающих по пустыне налётчиков. Одновременно, дюна защищала селение от сильного ветра. Ещё на подходе, пустынник намётанным глазом определил, что местные постоянно укрепляли её песчаные склоны, засаживая их растительностью, а вершину — сплетёнными из лозы клетками. Вот только был один момент, который настораживал: ни вокруг домов, ни среди редких пальм, где селяне возделывали огороды, нигде не было видно людей — что наводило на мысли о том, что разбойники таки посетили этот оазис. Но тогда бы дома были все сожжены, а они стояли целёхонькие, будто бала покинули их совсем недавно.

Въехав в само селение, всадник с молчаливым удивлением проехался через скопление домишек, в которых не было и намёка на присутствие в них хозяев. При этом повсюду преспокойно пылилась всякая полезная в хозяйстве утварь, что ещё раз опровергало первую мысль о грабителях. В пустыне даже глиняный горшок, если он целый и не протекает, уже сам по себе ценность. Такая картина удивляла и настораживала одновременно. Подавив в себе желание заглянуть в один из домов, ведь в отсутствие хозяев гость не может зайти в дом, иначе он тут же будет считаться вором, пустынник направился к разбросанным среди пальм огородикам, где находилось сложенное из камней кольцо колодца. Но на подходе к нему верблюд неожиданно заревел, встал как вкопанный и не трогался с места, не смотря на тычки и приказы хозяина. Оставив заупрямившееся животное в покое, пустынник слез сам и, отцепив от седла связку притороченных к нему кожаных бурдюков, отправился к колодцу своим ходом. Это в чужие дома приличному гостю нельзя заходить, а вот набрать себе воды законы восточного гостеприимства не возбраняли.

У огороженного каменным кольцом источника царил беспорядок. Валялись перевёрнутые корзины, груды какого-то тряпья, летали жирные мухи. Крышка, закрывающая верх колодца от песка, была немного сдвинута в сторону, как если бы кто-то уже брал отсюда воду и не накрыл её за собой. Из-за этого ветер уже успел нанести в внутрь песка и вода была немного мутноватой. Помянув тихим не злым словом чужую рассеянность, пустынник раскупорил бурдюки и, перегнувшись через каменный бортик, сунул их в воду. Из колодца в лицо кочевника пахнуло приятной прохладой, что тот не выдержал, убрал с лица закрывающую его ткань тюрбана и, зачерпнув ладонью живительную влагу, с жадностью приник к ней. Но едва он успел поднести руку с водой к лицу, как тут же вылил её, весь перекосившись от омерзения. Тухлая! Ещё не до конца веря в такую подлую несправедливость, мужчина подхватил с бортика глиняную чашку, зачерпнул ею воду и, поднеся к лицу, недоверчиво принюхался. Реальность оказалась даже хуже, чем ему подумалось на первый взгляд — в воде плавали черви. Это могло значить лишь одно…

Схватившись руками за край настила, пустынник решительно перевернул его, сваливая в сторону, открывая весь колодезный желоб, и обмер. У противоположной стороны, по пояс погружённые в воду сидели в обнимку два женских трупа. Пустынник много насмотрелся мертвецов на своём веку, но таких ещё не видел. Ещё не разложившиеся, но с пустующими провалами глазниц и засохшими корками вытекших глаз они производили жуткое впечатление. Что могло убить этих людей, прятавшихся здесь?! Что заставило вытечь их глаза?! Одно только предположение об этом вызывало в душе пустынника дикий суеверный ужас и выводило только одно имя:

— Зулл Саракаш!

Сабля сама прыгнула в дрожащую руку, хотя от этого имени не спасла бы ни одна, даже самая крепкая сталь. Поминутно оглядываясь и спотыкаясь о разбросанный по земле мусор, будто ожидая увидеть окружавшего его врага, пустынник бросился к верблюду, одним прыжком взлетев в седло между горбами.

Его слуги были здесь! Они убили, а потом призвали к себе всех, чьи трупы нашли! Прочь! Прочь из этого проклятого места!!!

Яростно понукая верблюда палкой, пустынник сходу пустил своего зверя в галоп, напрочь забыв и о воде, и о брошенных в колодце бурдюках.

[1] Очень не приятная как по характеру, так и по внешнему виду богиня. Часто изображалась в образе червя. В древности была покровительницей черной магии и потому часто почитается различными колдунами, жаждущими приобщиться к тайнам вредоносной магии. Являлась богиней Пустыни, из которой она насылала на селения ветра-суховеи и свирепые самумы, иссушала колодцы и убивала оазисы

[2] Оседлое племя на Севере государства Атраван

[3] Буквально означает проповедник. Так же это священник, который может вести службы в храме.

Глава 1. Гости из-за моря

Глава 1. Гости из-за моря

Первыми живыми существами, встречающими подходящие к берегам парусники, были дельфины, с радостными криками игриво выпрыгивающие из лазурных вод Южного моря и на правах хозяев пристраиваясь к кораблю под киль, словно ведя его за собой. От высящихся на побережье крепостных стен крупного людского города с золоченными солнечным светом зубцами и острыми шпилями башен, к идущим с Востока кораблям, спешила, быстро приближаясь, лодка с людьми. Это была вытянутая пузатая посудина с длинными рядами вёсел вдоль борта, смешная и несуразная, как всё, что творили люди. Эльвенорские корабли шли к ней на встречу, будто величавые лебеди, изогнув узорчатые шеи-форштевни, словно крылья, вздымая над палубой белые треугольники парусов. Это было очень красивое и величественное зрелище, в то время как кораблик варваров вообще не имел мачты и двигался рывками. По сравнению с крутобокими эльфийскими парусниками, он казался стоявшему на палубе эльфу брошенным в воду жуком, мотыляющим своими лапками-вёслами.

— Этот что-то вроде пограничной стражи, — пояснил незаметно появившийся подле него капитан корабля, перехватив взгляд Феранора. — Узнают, кто мы, зачем пришли, и проводят до порта. Таков порядок.

Когда варварская посудина приблизилась, на её носу появился загорелый человек в начищенном до блеска медном нагруднике и с зелёной повязкой на голове. Сложив ладони у рта, он что-то прокричал эльфам резким гортанным голосом. Видимо, спрашивал кто они такие. Капитан, повторил жест варвара, собираясь ответить. Резкие клокочущие звуки чужого языка резанули слух Феранора, заставив болезненно поморщиться. Оставалось только гадать, как с этой белибердой справился Фириат. Фириат — посол светлой владычицы Алтаниэль в этот высушенный солнцем край. Его же, Феранора, задача — охранять драгоценную посольскую особу, для чего наследник славного рода Мистериорнов подходил лучше любого из столичных шаркунов. Во-первых, он был чистокровный эльдар, о чём свидетельствовали его тонкие черты лица, белая, никогда не загорающая кожа и зелёные глаза. А во-вторых, шрам, протянувшийся через левую сторону лба и неряшливо прикрытый прядью волос, говорил о богатом боевом опыте и суровой закалке, полученных им в Диком Приграничье.

Нос судна сделал плавный разворот, так, что панорама самого города развернулась по его левому борту. Следующие за ним два корабля синхронно повторили манёвр, ложась на курс к городскому порту. С моря Шагристан казался как будто построенным на постепенно спускающейся к морю лестнице. Над крепостными стенами, ограждавшими столицу Атравана со стороны побережья, поднимались террасы с домами вельмож утопающими в пышных садах, минаретами храмов и шахским дворцом, с куполом обсерватории. От городских укреплений, вдоль побережья тянулась, без малого на десяток километров, длинная, усиленная крытыми башнями стена, соединявшая город с его портом, который носил название Бала и был укреплён не хуже самой людской столицы. Вход в него сторожили две, возвышающихся прямо из воды башни-донжона, от которых в воду уходили толстые концы протянутой между ними железной цепи. В случае опасности эта цепь быстро натягивалась над водой, надёжно закрывая порт от непрошеных гостей. Сейчас же она была приспущена ниже уровня воды, так, что даже крупные суда могли свободно пройти над ней.

Эльфийские корабли, следуя за «атраванцем» один за другим вошли в широкий залив, заполненный маленькими рыбацкими судёнышками и большими торговыми кораблями, покачивающимися на волнах будто сонные чайки, в ожидании когда им разрешат подойти к пирсам. Парусник, на котором плыл Феранор прошёл мимо них, легко разрезая волну своим носом, всю ширину которого занимала фигура в виде раскинувшего крылья феникса. К слову, такой же герб украшал собою и одежду эльфа, будучи знаком принадлежности к правящему Дому.

Сам Порт-Бала являлся обыкновенным озером, соединённого с заливом с помощью рукотворного канала. Его ближнюю к городу сторону обрамляли каменные и деревянные причалы с пришвартованными у них судами, стоявшие там так густо, что их мачты при взгляде с моря сливались в настоящий лес. Сторона, обращённая к морю была болотистой, с зарослями камыша, лохмотьями перепутавшихся водорослей и множеством мелких отмелей.

— Напоминает Западную Гавань, только без её шлюзов и каналов. — Прокомментировал панораму порта Феранор, зевая в кулак.

Это неожиданное признание не было обращено к кому-то конкретному — Феранор разговаривал сам с собой. За семнадцать дней плавания он вообще успел привыкнуть к подобному общению, так как всё время провалялся мучимый морской болезнью в собственной каюте, обрыгивая углы и хлеща крепкий тростниковый ром, словно заправской боцман. Да-да, эльфов тоже укачивает и они реагируют на это точно так же как простые люди, гномы, гоблины или даже орки. Ну, разве что делают это более изящно и аккуратно, следя, чтобы за этим делом их никто не заметил. Правда, сейчас, к концу путешествия, он малость попривык к качке, но последствия перенесённых тягостей до сих пор давали о себе знать, окрашивая в бледно-зелёноватый цвет его благородную физиономию.

На корабельную палубу, пошатываясь и жмурясь на яркое солнце, выползала из трюма доблестная меллорафонская гвардия. У большинства лица были такого же неестественно зелёного цвета, а от многих вообще разило страшнейшим перегаром.

Воины, со сдержанным любопытством разглядывали атраванский берег, выражая осторожное облегчение, что долгая дорога закончена. Как-то незаметно, среди них объявился Фириат, немедленно занявшийся просвещением спутников о нравах и обычаях Атравана. Чтобы его было лучше видно и слышно, сын придворного сенешаля, выкрикивал свои откровения взобравшись на кормовую надстройку в виде крепостной башенки.

— У варваров совсем нет чувства меры! — вещал он и слова его относились в сторону ветром. — Некоторые из вас уже слышали, как горячи атраванские наложницы, но никто не знает на сколько эти варвары мстительны! Так, что будьте осторожны, я совсем не хочу терять слуг из-за какой-нибудь глупой ссоры. Это вам не Турл-Титл, здесь не прощают врагов, помня обиды годами, ожидая подходящего момента, всадить в спину кинжал! За несоблюдение моральных и духовных канонов запросто могут закидать камнями на улице. К иностранцам, вроде нас, отношение более терпимое, но в разумных пределах. Бохмиты не потерпят, если кто-нибудь начнёт оскорблять их Пророка или насмехаться над их внешним видом! Убить может и не убьют, но поколотят и точно засадят в темницу. Учтите, по возвращению домой я сдеру с вас ту сумму, которую придётся потратить на ваш выкуп из подземелья!

Ему ответили нестройные смешки гвардейцев, воспринявших слова ан-лорда как остроумную шутку. Фириат ан-лорд Турандил всегда имел репутацию транжиры и кутилы, а так же знатного любителя вина и попоек, потому многие всерьёз полагали, что первым из тюрьмы выкупать придётся именно его. Некоторые даже по-тихому делали ставки, споря, когда славный наследник Турандилов влипнет в какую-нибудь историю.

— Что касаемо женского пола, то сразу отвечаю на ваш первый вопрос — да, куртизанки тут есть! — продолжал делиться жизненно важной информацией Фириат. — Отличить блудницу от приличной женщины можно по отсутствию головного убора или вуали на лице. Вообще бедины своих жён от посторонних взглядов не прячут, но кроме них в Атраване живёт еще несколько племён различных по нравам и культуре, так что если увидите на улице нечто задрапированное с макушки до пят и с закрытым лицом — не вздумайте заглядывать ей под чадру — это женщины хаммадов. Это очень буйные и ревнивые варвары. При встрече в сторону их жен лучше вообще не смотреть. Феранор, ты слышал?

Феранор сделал вид, что шутку оценил, растягивая в улыбке тонкие губы. Чего он там под паранджой не видел? Говорил ему перед отплытием в Мглистой Гавани один тавантинский купец, что хаммадки почти все с усами и паранджа их мужьям жизненно необходима, чтобы всякий раз не пугаться при взгляде на них.

Над головой загрохотали складывающиеся друг в друга крылья-паруса, пока не остался только один, самый маленький — носовой, отчего корабль заметно сбавил ход и теперь еле полз мимо причалов и террас, с шумящей на них толпою людей, пока острый взгляд эльфа не различил в бурлящем круговороте людских голов длинные копья стражи. Спустя пару минут, с палубы уже можно было видеть, как воины, в ярко-синих одеждах с закрытыми масками лицами, оттесняют народ, освобождая место на длинном каменном причале, предназначенном для эльфийского посольства. Работали споро и к тому времени как с борта подползшего к пирсу флагманского парусника сбросили конец швартовой веревки — на площадке сто на сто метров не осталось ни одного постороннего. Прикинув сколько остаётся времени до того как судно окончательно пришвартуется, Феранор рыкнул на собравшихся у борта солдат, давая им времени чтоб собраться и привести себя в порядок ровно до спуска сходен. После чего сам тяжело вздохнул и нехотя потащился к лестнице, ведущей на нижнюю палубу.

Под гамаком, на котором Феранор подыхал от качки всё плавание, стоял деревянный ящик, в котором хранилось его оружие и доспехи. Хорошо смазанные и завёрнутые в сухую тряпицу, они были надёжно защищены от влаги, даже в самый лютый шторм. Другие эльфы использовали для этой цели специальное заклинание, защищающее металл от ржавчины, но такая простенькая магия была Феранору не по зубам. Все его способности в колдовстве ограничивались наговором останавливающим кровь в ране, да заклинанием отгоняющим мух, комаров и прочих мерзких насекомых. Просить же проследить за его оружием кого-то другого — не позволяла гордость.

Раскрыв сундук, Феранор извлёк из него большой свёрток и, уложив его прямо на доски палубы, развернул. В полутьме кубрика тускло блеснула свёрнутая в рулон длинная серебристая кольчуга. Рядом с нею, мерцали красноватым светом арматида панцирь эльфа, составленный из крупных чешуек, наплечники, наручи и такие же, как панцирь, чешуйчатые набедренники и шлем. Феранор нежно скользнул по броне ладонью, смахивая случайно прилипшие волоски. После чего, стянув через голову рубаху косоворотку, накинул себе на плечи длинную колло[1]. Подрагивающими пальцами, Феранор принялся затягивать шнуровку, путаясь и поминутно поминая дурным словом морские путешествия. Этот ужас ему предстоит переживать ещё раз, когда Фириат надумает возвращаться домой. Думать о том, что посольство может остаться здесь на десятилетия Феранор даже не хотел. Это было бы для него хуже тюремного заключения.

Справившись, наконец, с застёжками, эльдар взялся за доспехи, надев на себя вначале кольчугу, тут же притянув её к талии широким поясом. С бронёй дело, как ни странно, двигалось быстрее, наверное, сказывались десятки лет постоянных тренировок, полученных им на Диком Приграничье. На плечи сразу навалилась знакомая и привычная тяжесть, забыть которую он не смог бы и после года плавания. Мало того, без неё, в чужой незнакомой стране, ему даже было бы не уютно, как голому посреди многолюдной улицы.

Звеня и бренча латами, Феранор снова залез в ларец, извлекая оттуда ещё один свёрток, в этот раз подлиннее. Из пропитанной древесной смолой холстины, появился засунутый в парадные ножны длинный узкий меч. Обнажив клинок, Феранор придирчиво осмотрел его лезвие, убедился, что путешествие для него прошло благополучно и нигде нет даже следа ржавчины. Смотрел исключительно для приличия — этот меч пережил его отца и возможно, что переживёт его самого и достанется сыну. Когда-нибудь он да появится…

Налюбовавшись клинком, Феранор со вздохом вложил его в ножны, перепоясывая себя ими. Подобрал с палубы гладкий и округлый, как яйцо шлем армэ и торжественным видом водрузил его на голову, спрятав под ним черную шевелюру и пересекающий лоб шрам. В таком виде он смело мог выйти хоть к демонам в пасть. Захлопнув ларец, Феранор, вернулся обратно к трапу и, бухая по ступеням сапогами, поднялся наверх.

Все полсотни меллорафонских улан выстраивались на палубе вдоль борта. Все были в одинаковых чешуйчатых доспехах, а закрывающие лица одинаковые шлемы делали их неразличимо похожими друг на друга. Пройдёт время, прежде чем Феранор запомнит каждого из своих новых солдат начав их узнавать по одному силуэту. Фириат тоже был здесь, стоял у борта в окружении слуг и ближайших помощников, обратив внимательный взор на пристань. Заметив вышедшего Феранора, ан-лорд натянуто улыбнулся, подозвая его к себе небрежным взмахом руки.

— Друг мой, — с тщательно скрываемым в голосе волнением начал он, беря капитана под локоть. — Ты ведь понимаешь, всю важность момента? Все должно пройти идеально и безупречно. Эти варвары любят пышные цветастые зрелища, так давай поразим их! Если нас здесь полюбят, то считай, что мы получаем четверть успеха нашей миссии…

— Не извольте беспокоиться, мой лорд, — перешёл на официальный язык Феранор, аккуратно отцепляя от себя руку посла. — Пройдём лучше чем перед дворцом Владычицы. Если это так нужно для успеха, я готов хоть круглые сутки устраивать этим дикарям парады — пусть смотрят на мощь и красу Эльвенора.

— Верю, тебе друг мой… — выдохнул Фириат, разжимая пальцы, позволяя Феранору освободиться. — Потому и настоял на твоей кандидатуре из всех…

Воины в синих халатах и золотых масках, выстроились перед бортом парусника, окружая спускающихся к ним эльфов сразу с трёх сторон. Прямо перед сходнями посла встречали двое атраванцев. Первым был чернолицый старик, одетый в длинное платье, с широким поясом и высокой фиолетовой чалмой на голове. По количеству висящего на нём жемчуга, золота и драгоценных камней — явно высокий вельможа. Бедин взирал на ан-лорда Турандила, сцепив руки на животе и поджав губы, так что те терялись в белой бороде. Пояс второго атраванца оттягивала усыпанная самоцветами сабля. Одет он был в ярко-синюю рубаху-юбку, с вышитыми серебром узорами, а дувший с моря бриз едва колыхал накинутый на плечи жёлтый плащ. Широкие одежды человека туго перепоясывали позолоченный пояс, и лента с кисточками через плечо, делая его похожим на кусок перетянутой шпагатом буженины. Лицо закрывала позолоченная анатомическая маска, а на голове, вместо тюрбана, красовалась странная шляпа, больше всего напоминающая седло… форма верха очень похожа. Не хватало только стремян подле каждого уха…

Эльдар мысленно хихикнул своему меткому сравнению, но внешне его лицо осталось холодно-непроницаемым. Не подобает перворождённому вести себя как лесной дикарь.

— Пакш-ми-джу ан Аллуит а'салам! (Да пошлёт вам мира Создатель) — С лёгкой хрипотцой в голосе провозгласил старик, качнув в знак приветствия фиолетовой чалмой. — Вур-эберум у Атра-Аларн? (Что привело вас в «Святую страну»?)

С напряжённым вниманием выслушав старика, Фириат разразился ответной речью, закончив её неким жестом, как будто показывая что-то объёмное.

«Рассказывает как он и его спутники безмерно счастливы, оказавшись после долгого и утомительного плавания в этом замечательном месте, в окружении стаи принесённых морем дикарей!» — перевёл для себя Феранор и ненадолго ушёл в собственные мысли.

Эльдары редко плавали за Срединное море с дипломатическими миссиями и впервые за всю их историю, к варварам отправлялся посол такого высокого ранга. Предложение от самого сенешаля[2] Владычицы сопровождать его сына в путешествии на Запад, в дикую варварскую страну «чёрных людей» Феранор принял не задумываясь. Во-первых, на то были личные мотивы, а во-вторых, если уж лорд Турандил не пожалел для такого путешествия своего сына, значит Владычица Алтаниэль планирует добиться чего-то более значимого, чем торговый договор. Единственной возможной причиной такого посольства сам Феранор мог представить лишь военный союз. Другую возможную причину, вроде династического брака, он отказывался допускать как невозможную в принципе! Ну не может Владычица Эльвенора захотеть выйти замуж за какого-то людского царька, отдав ему власть над перворождёнными! Это так же дико, как человеческой женщине стать женой вожака обезьяньей стаи. Конечно, это не совсем корректное сравнение, люди — лучше обезьян и куда лучше орков, но всё-таки это люди. Они созданы Творцом как попытка повторить своё первое творение и должны всегда помнить о своём месте! Тот факт, что люди уготованной им роли слуг не признавали — Феранора нимало не смущал, скорее, вызывал досаду за явный брак, допущенный всемогущим Таэ. Брак, в последствии ускоривший падение древнего Великого Эльвенора. Древнего в понимании короткоживущих людей — для эльфов это была история одного поколения. Ещё отец Феранора, сражался за него и был среди тех, кого натиск диких орд заставил покинуть свои земли на Западе и переселиться на Восток, в то, что ныне называется Эльвенором. Просто Эльвенором, так как Великого в том клочке суши надо признать — не много.

Тем временем, обмен дипломатическими любезностями между Фириатом и стариком завершился и началась разгрузка эльфийского имущества. Первым делом на берег вывели лошадей. Когда по сходням проводили белоснежного скакуна Фириата, многие варвары впали в восторженную оторопь. Стройные, но не тонконогие, с изогнутыми шеями, узкими мордами и большими глазами, они казались воплощением лёгкого и изящного эльфийского волшебства. Это тешило самолюбие Феранора, лишний раз подчёркивая высоту которую, по сравнению с другими народами, занимали перворождённые.

«Нас невозможно превзойти!»

* * * *

Восторженно шумящая толпа тянулась за эльфами через весь город, до самого шахского дворца. Кого в той толпе только не было. Люди, населявшие Шагристан, разнились не только по обычаям, но и по внешнему виду. Феранор выделил из них три основных группы, которые про себя мысленно обозвал «горелыми», «копчеными» и, не придумав названия для третьих — чисто из вредности назвал их «грязноногими». «Горелые» — и мужчины и женщины, полностью соответствуя своему названию, были черны аки уголь, с чёрными, завитыми в косички волосами и звались бединами или балами. В Шагристане бединов было явное большинство. Мужчины одевались в длинные одежды, представлявшие собой помесь рубахи и юбки, а женщины носили лишь юбки и легкие накидки на плечи, оставлявших открытой одну или сразу обе груди. «Грязноногие» — вторая по численности группа, были жителями северных провинций Атравана и более походили на людей Запада. Светлокожие, прямоносые, с черными, вьющимися, как баранья шерсть, волосами, они производили более благостное впечатление, нежели их чернокожие сородичи, напоминавшие Феранору орков из Соляной пустыни. Женщины одевались пристойнее, предпочитая длинные застёгнутые по самое горло платья. Чёрные волосы они заплетали в косы, собирая их причудливыми конструкциями на голове. Народ сей звался мармаридами и славился как злостный пират, свирепствующий в Срединном море. Третья же группа, самая малочисленная, названная эльфом «копчёные» были обитателями пустыни — хаммадами. Сухие, костистые, с коричневой кожей, будто перед тем как запустить в город их хорошо прокоптили на костре. Они производили впечатление ядовитых пауков, ждущих своего часа в норе, а пока голодными глазами взирающих на своих будущих жертв. Самим эльфам они уделили внимания мало, зато внимательно изучали и обсуждали их лошадей и доспехи. Были рядом с ними и их женщины, закутанные и завешанные одеждой так, что не видно было даже их глаз. На этом все интересности для Феранора заканчивались и начинались вещи куда менее приятные. К примеру, городские улицы здесь охраняли орки — эльдар несколько раз замечал их в задних рядах людской толпы. Получалось, что всё, что ему рассказывали об этой стране — правда. Люди Атравана не чувствовали никакой неприязни или антипатии к отродью Катмэ, спокойно живя с ними бок о бок, а судя по тому, что в лицах многих собравшихся на них поглазеть варваров Феранор с легкостью угадывал ненавистные орочьи черты, их ещё и свободно пускали к себе в постель, скрещиваясь с ними!

— Мерзость! — тихо прошипел сквозь зубы эльдар, каменея лицом об одной только мысли об этом. — И с этими людьми Владычица хочет заключать союзы?!

Едущий рядом командир атраванских гвардейцев, чуть повернул голову, косясь на него сквозь прорези в золотой маске. Слов перворождённого он не понял, но по их звучанию угадал, что его сосед на что-то ругается и теперь, видимо, пытался понять причину недовольства гостя.

Торжественная посольская процессия выкатилась на площадь перед дворцом шах-ан-шаха, устремившись к его распахнутым настежь воротам. Дом, в котором устроился здешний правитель, не поражал своей неприступностью, как раз наоборот, стены его, хоть и были высотой с городские укрепления, но вот широкие мозаичные окна в башенках совсем не походили на крепостные бойницы. Эльфа удивляла непривычная ему дворцовая архитектура, в которой напрочь отсутствовали острые углы — даже крепостные зубцы на стенах и те были округлые. У ступеней дворца им полагалось спешиться, разуться и, сложив на груди руки крест-накрест заходить на приём к царьку, не забыв прихватить подарки. На этом-то моменте у них неожиданно возникла первая заминка. Во-первых, Фириат наотрез отказывался разуваться, почитая это оскорблением его достоинства, а во-вторых, ему не нравилась раболепная поза, с которой он должен был переступить через дворцовый порог.

— Передайте своему шаху, что я не его раб, дабы кланяться ему в пояс. — Объявил ан-лорд Турандил, надменно вздёргивая светловолосую голову. — Пусть перед ним стелятся орксландские собаки — им не привыкать ползать на брюхе перед своим властелином. Я же, требую уважения к Владычице от имени которой я был послан!

Ему пытался возражать уже знакомый Феранору дед-бедин, встречавший их посольство в порту, утверждая, что все послы так поступают и тавантинский и морейский, и укорял эльфа в том, что тот обижает шаха, своей строптивостью. На это Фириат ответил, что морейцы и помёт будут с шахских сапог слизывать ради торговых льгот, что тот им дарит, а он, Фириат, не наложница, чтобы демонстрировать смирение перед каким-то туземным царьком. Если уж шаху так угодно на него обидеться за отказ снять сапоги, то он вполне может избавить его высочество от хлопот и вернуться обратно на корабль, на котором отплывёт к себе на Родину, забрав дары с собой.

Угроза подействовала. Почесав лысину под чалмой, придворный сказал, что должен донести это «царю-царей» и исчез в шахском дворце. Появившись через некоторое время, он объявил, что нынче во дворце душно и шах-ан-шах Атравана изволит принять их на пороге своего дома.

В считанные минуты, на террасе лестницы был расстелен цветастый ковёр, на который установили вырезанный из слоновой кости трон, на сидение которого заботливые слуги уложили мягкую пуховую подушку. Потом загремели трубы, звук которых резанул Феранора по ушам, заставив невольно поморщиться (благо под шлемом его гримас никто не заметил). Под их рёв появился здешний «царь-царей». Шах оказался плотным невысоким мужчиной, что интересно, не чернокожим, в отличие от большинства его подданных, хотя и с некоторыми чертами бединов вроде вывернутых губ. В его длинной смоляно-чёрной завитой кольцами бороде не было ни одного седого волоска, однако морщины в уголках глаз, выдавали внимательному эльфу его истинный возраст. Одежда шаха была сшита из ярко-синей ткани, богато отделанной, но не такой пёстрой, как у окружавших его вельмож и не резала Феранору глаз. В остальном же, всё та же рубаха-юбка до щиколоток, с расширяющимися к запястью рукавами.

Следом за шахом, из дворца высыпала целая куча народу: слуги с опахалами, блюдами и кувшинами; писцы с длинными, волочащимися по полу, свитками; странного вида люди, в чёрных мантиях, которые сцепив руки на животе, семенили мелкими шажками, закатив к потолку глаза и состроив на физиономиях выражение отрешённых от мирских проблем мудрецов; пара крупных военачальников в усыпанных золотом и драгоценными камнями доспехах и оружии. Особо запомнился эльдару хитрого вида мужик в синем расшитом зелёными драконами балахоне. В руках он держал резной посох, с витым камнем на вершине.

Приподняв полы длинного одеяния, шах уселся на трон, чинно возложив руки на подлокотники. Феранор заметил, что сопровождавший их по городу атраванский командир, занял место справа от шах-ан-шаха. Для этого ему пришлось потеснить далеко не мелкого военачальника — если судить по обилию золота на броне. Это показалось эльфийскому капитану странным. Он и сам был из рода, что до «Эпохи Слёз» главенствовал над одним из западных Домов, но и в мыслях не представлял, что может вот так запросто встать у трона Владычицы, заняв место, которое вот уже несколько столетий занимает Хранитель Покоя[3] лорд Иллинол. Похоже, что варварские обычаи слишком дики, чтоб понимать их!

Не понимая ни единого слова, Феанор быстро заскучал. От нечего делать он принялся разглядывать фасад дворца, пёстрых придворных и едва не пропустил самое интересное — вручение даров шах-ан-шаху от Алтаниэль! Спросите любого смертного правителя, на уровне вождя племени или наместника тавантинской провинции, что есть самое ценное и важное в ведении дипломатии и они не задумываясь ответят — присылаемые дары! Во-первых, это неплохой способ пополнить казну. Какой-нибудь крупный гордландский ярл вообще может не выходить в море, или выходить исключительно ради того чтоб развеяться от скуки. Ему достаточно сидеть на своём острове и принимать иноземных послов, неустанно клянчащих у него «вечного мира», торговых льгот, союза против кого-то или просьб разграбить корабли конкурентов. При этом ему даже не обязательно давать ответы сразу, достаточно обещать подумать, чтобы через какое-то время послы пребывали вновь с очередными дарами. Во-вторых, подарки хороший способ расположить к себе правителя. С кем тщеславному воителю интересней дружить, с тем, кто дарит ему хороший меч или с тем, кто притащил ему в дар дамское зеркальце? Последнее как бы с намёком, что его считают слабой женщиной, а это для гордого воителя есть оскорбление! Ну и в-третьих, вытекающего из «во-вторых», никто ведь не отменял такое тонкое и филигранное искусство как провокация? Хочешь разрушить чужой союз — подари им всем подарки, дав самому «достойному» больше остальных и ты глазом моргнуть не успеешь как обуянные завистью друг к другу вчерашние союзники вцепятся друг другу в глотки!

Сейчас, задача перед эльфами стояла не оскорблять, а наоборот расположить, или если угодно, подкупить атраванского шаха богатством своих даров. Так, Фириат отдал шаху своего белоснежного коня, на котором приехал в его дворец. Шах подарок оценил, вскочил с места, поддавшись желанию сразу же этого коня опробовать, но вовремя вспомнив, что на нём не слишком подходящее для верховой езды одеяние, волевым усилием усадил себя обратно на белоснежный трон, напустив на лицо мудро-насупленное выражение. Следующим ценным подарком стал выкованный из эльфийского гальворна[4] меч, с усыпанной изумрудами и бериллами рукояткой. Тут уж шах не утерпел, вскочил с трона и, схватив драгоценный подарок, полностью обнажил серебристый клинок, сделав им пробный взмах. Чувствовалось, что прямое обоюдоострое оружие ему не привычно, но глупо было требовать от эльфийских мастеров тысячелетней давности сделать саблю или кривой ятаган. Однако Саффир-Шах всё равно остался доволен, с осторожностью вложил благородный клинок в ножны и с взволнованной дрожью в голосе что-то проговорил обращаясь к Фириату. Наверное, благодарил. После чего, обнявшись с клинком как с родным, вернулся обратно на своё место. На простое золото, посуду и украшения он уже не смотрел, глядя глазами куда-то мимо них, наверняка уже представляя как будет рубить подарком врагов в ближайшей битве. Его можно было понять. Феранор ещё от отца слышал, что ценность гальворновых мечей не только в том, что они прекрасно держат наложенные на них чары, что их не надо точить, они никогда не ломаются, а зазубрины зарастают на таком клинке сами собой. Главное, что эти мечи могли предупреждать своего владельца о грозящей ему опасности. Некоторые клинки теплели или меняли цвет, если рядом находились враги. Ещё такие клинки пили жизни сражённых ими врагов и отдавали их своему владельцу. Глядишь, при частом использовании и тренировки на рабах, этот меч продлит шаху жизнь не на один десяток лет!

Венчал процесс подношения даров, выставленный на носилках загадочный шар черного цвета с матовой, поглощающей солнечные лучи, поверхностью. Шах на него внимания обратил мало, а вот мужичок в расписном халате, прямо сделал стойку, как голодный пёс на кусок мяса, едва не пустив слюну. Магверит для волшебника — это всё равно, что гальворновый меч для воина. Тоже диковинка, по счастью не забытая, но всё равно редкая. Говорили, что мастеру артефактору требуется до ста лет, чтобы сделать хотя бы маленький «зрительный камень», способный «дотягиваться» до соседней комнаты. Однако предназначалась она, как понял Феранор, не придворному шахскому магу, а кому-то другому, потому, что после короткой фразы Фириата, мужичок слегка потускнел, хотя и не растерял прежний задор, вспыхнувший при виде «зрительного камня». Наверняка решил заисследовать магверит вдоль и поперёк, пока за ним не придёт его настоящий хозяин.

Закончился высочайший приём, сразу же за окончанием вручения даров от Алтаниэль. Шах встал со своего места, хлопнул в ладоши, принял из рук подскочившего слуги какой-то свиток и с гордым и торжественным видом, с напутственными словами в том же тоне вручил, его через деда Фириату. Посол в ответ коротко поклонился, будто благодарил равного себе, а не правителя далеко не маленькой страны в руках которого сейчас находились жизни перворождённых. Неслыханная дерзость для посла, но первые дети Творца никогда ни перед кем не кланялись ниже. Впрочем, на это шах внимания не обратил, или просто сделал вид, что не заметил эльфийской наглости. Уходили эльфы так же, нарушая все обычаи атраванцев, по которым никто не имел права оборачиваться к шаху спиной, за исключением равных ему по положению. К таким относились тавантинский император, орокрайнский царь и эльфийская владычица — всем прочим надлежало смиренно пятиться к выходу задом.

— Друзья мои… — когда все оказались на улице, важно обратился сын сенешаля к своим спутникам. — Шах подарил нам целый дворец. Видите, вон возвышается его крыша прямо за башенками бетеля? Нам туда!

Бетель — это здешний храм. В дали над городскими крышами, за острыми минаретами действительно возвышался золотистый купол, который Феранор изначально принял за часть самого бетеля. Ошибиться было легко — многие богатые здания в Шагристане, напоминали эльфу своими очертаниями шатёр и имели округлую крышу. Бетели отличались от дворцов лишь наличием узких высоких башенок-минаретов по бокам от основного здания, с которых раз в день тягуче завывали певцы. Дворцы же всегда ограждались стенами, за которыми скрывались маленькие сады. Всё это соседствовало с бедными домами простых атраванцев, напоминавших архитектурой обыкновенный кирпич. Их разделяли змеящиеся, как звериные тропы, улочки, настолько тесные, что втиснувшийся на них всадник, ободрал бы своей лошади бока уже через пять шагов.

— Шах расщедрился на столько что подарил нам собственный дворец? — переспросил Феранор, щурясь на указанные купола. — Ну, за один только меч мы могли бы купить весь этот вонючий городок…

Воняло из подворотен действительно знатно. Пахло кошачьей мочой, помётом и гнилой пищей, и эльдара всякий раз начинало мутить, едва оттуда в его сторону начинал дуть ветерок.

— Не жадничай, дружище. — Посоветовал ан-лорд Турандил. — Мы ведь пришли сюда не ради торговых льгот, а собираемся вернуть эту землю под своё влияние…

Тут эльдар осёкся, кинув быстрый взгляд по сторонам, словно опасаясь, что их кто-то слушает. Опасение было излишним, но откровенность посол решил сократить.

— Будь терпеливым, и ты обо всём узнаешь. Пока скажу лишь, что судьба подарила тебе редкостный шанс — своим мечом ты принесёшь куда больше пользы Великому Эльвенору здесь, нежели на границе.

[1] эльфийская одежда, представляет собой рубаху со стоячим воротником, широким запахом, подолом до колен и с короткими до локтя рукавами. Шилась из плотной ткани и использовалась как верхняя одежда, а так же поддевалась воинами под доспехи.

[2] Сенешаль — переводится на общепонятный как «секретарь». Выполняет функции помощника при Владычице или при клофоэле, а так же может быть представителем правительницы при военачальниках, выполняя там контроль и надзор, с правом вмешиваться в приказы и отменять их. Назначается на эту должность лишь указом Владыки и не может передаваться по наследству, хотя это просто данность традиции. Давно заведено, что место отца при дворе заменяет его наследник и указ правительницы простая формальность. Исключение бывает, в случаях, когда Владычица лишает отца чина за какие-то провинности.

[3] Хранитель- по-нашему это министр, а «Хранитель Покоя», это директор конторы отвечающей за государственную безопасность. В его же ведении находится управление внутренними делами, а так же внешняя разведка. Крутой, одним словом, чин.

[4] Гальворн — металл впервые полученный светлыми эльфами. Прекрасно поддается наложению чар. Сделанное из него оружие полуживое, получает отпечаток души самого владельца и по слухам даже направляло его руку в бою! Такой меч не надо было точить и выправлять — все зазубрины, сколы зарастали на нем сами. К великому сожалению секрет производства таких мечей был полностью утрачен с падением Эльвенора. В настоящее время мечей из гальворна во всем Амалирре осталось от силы штук десять и стоят они целое состояние сравнимое с годовым доходом целых королевств.

Глава 2. Явление Злодея

Глава 2. Явление Злодея

«Что хуже всего на Свете? Предательство? Подлость? Нет. За это всегда можно покарать, найдя виновного… Хуже всего на этом Свете осознавать свою слабость! Знать, что кто-то другой оказался сильнее тебя лишь по воле слепого случая. Кому-то суждено родиться овцой, а кому-то мясником, и один всегда будет жрать другого по одному своему праву рождения. И самое поганое, что невозможно исправить эту не справедливость: мясник будет сильнее овцы, если та не отрастит себе волчьи зубы, а это невозможно, иначе бы все овцы становились волками. Жизнь вообще, если разобраться, штука не справедливая. Многие из нас занимают своё место, едва успевая, появится на свет. Сын землепашца будет, как и отец, пахать землю, сын гончара будет до конца своих дней лепить горшки, а дети королей снимают корону только вместе со своей головой. Не бывает так, чтобы принцесса вышла замуж за свинопаса, а принц ушёл в рыбаки. Если вам кто скажет обратное, плюньте ему в глаза за наглую ложь!

Многие пытаются вырваться из этого порочного круга, стремясь обрести Силу и Власть, и встать хоть на ступеньку выше той, что они сейчас занимают. И многие видят свой шанс в войне. В какой-то мере это верно, но скажите, у кого больше шансов вернуться живым из первого боя. У благородного лордика, пришедшего на войну с хорошим оружием в крепком доспехе с парой бугаёв-оруженосцев за плечами или у ополченца со сделанным из косы копьём? Поверим в невероятное, предположим, что выйдет ополченец из боя живым, а лордик нет, так что рекрут от этого станет лордом? Нет! Он будет служить дальше, возможно выбьется в небольшие командиры, но до почётного звания «сир» или «тарган» вряд ли доживёт. Всегда найдутся люди с высшей протекцией, которые получат заслуженное тобою место. Исключения из этого правила столь редки, что о них слагают легенды! Но гораздо чаще соискатели просто теряют свои головы. Вот так-то… Но есть у такой жизненной несправедливости один жирный плюс — она приучает тебя не бояться смерти. На войне ты её видишь чуть ли не каждый день, неся её врагу на острие своего копья и заглядывая в её глаза сам, когда в твой доспех ударяет вражеская стрела и застревает в нём, лишь немного не доходя до сердца…

Можно подумать, что ни у кого нет шансов, а всё что может смертный — это только попытаться устроиться на своём месте поудобней, распихав локтями окружающих. Многие так и поступают. Очень многие, и лишь единицы продолжают искать свой Путь».

Серебряная монета взлетела, подброшенная крепкой рукой, лихо перевернулась в воздухе и скрылась зажатая в кулаке. Скользкого вида мужичонка в тюрбане проводил её алчным взглядом, сглотнул и нацепил кривую улыбку на костистое лицо, снова подняв глаза на лицо орксландца.

— Серебро не открывает перед нами всех дверей, но сильно облегчает наш путь. — Многозначительно произнёс он, тарабаня тонкими пальцами по краю свёртка, который держал у себя под мышкой. — Не так ли?

Они стояли в пустой, провонявшей кошачьей мочой, подворотне, стеснённой с обеих сторон глухими каменными стенами жилых домов. Глухое и недоброе место, которое старается избегать любой порядочный житель Шагристана, но здесь вряд ли кто сможет их увидеть и подслушать их разговор.

— Ближе к делу, Фагим-ока. — сухо оборвал его Борагус, не желая вступать в диспут с неприятным для него типом. — Вы принесли то, что я просил?

— О-о, если бы вы знали, сколько трудов мне стоило умыкнуть её втайне от главного библиотекаря! — мужичонка, названный Фагим-окой, засуетился, перекладывая на ладони свёрток и разворачивая его перед собеседником. — А как трудно было её всё это время прятать! А кроме того, мне пришлось заплатить стражнику на выходе, чтобы он отвернулся, когда я её выносил…

Фагим-ока явно хотел больше денег. Что ж, иного Борагус от него и не ожидал. Библиотекарь до безобразия напоминал ему базарного афериста, грубо набивающего себе цену, и совсем не походил на состроенный в голове образ учёного мужа, который посвятил свою жизнь перекладыванию бесконечных свитков. Однако у него не хватает смелости требовать повысить свой гонорар в открытую — Дарик Борагус пугал его своей внешностью отпетого головореза, но тут уже не его вина. Дарик и сам знал, что выглядит не как благородный тавантинский рыцарь. Голос у него грубый и хриплый, таким как раз хорошо предлагать людям сделать известный выбор между жизнью и кошельком, а двухдневная щетина на подбородке и незабываемая улыбка, демонстрирующая два крупных почти как у волка (спасибо папе) клыка, эффект от которой усиливался из-за привычки Дарика сдвигать челюсть на бок — окончательно делали его похожим на грабителя и убийцу, нежели на смиренного искателя чародейских знаний. Одежда его была подстать внешнему облику: старый потрепанный плащ на плечах с капюшоном, закрывающим его лицо до половины, и грубая куртка из стеганной свиной кожи с нашитыми на неё железными бляшками — вот все что осталось от его дорогой брони, которую ему пришлось продать, чтобы наскрести деньги на свои поиски. С деньгами у него, кстати, напряжённо, но если этот червь с тряпкой на голове действительно принес то, что ему нужно, за суммой он не постоит.

— Я возмещу вам все расходы, Фагим-ока, если это действительно то, что мне нужно. — Нехотя пообещал Борагус, отодвигая в сторону левой рукой плащ на боку и отцепляя висящий на поясе подле сабли кошель.

Фагим не растерялся и, моментом спрятав товар за спину, решительно протянул к Борагусу раскрытую ладонь. «Плати!» Мысленно скрипя зубами от жадности, Борагус отсчитал в протянутую к нему грабку десять серебряных дихремов. Потом изобразив невероятную внутреннюю борьбу с самим собой, нехотя вложил туда еще и одиннадцатый в качестве компенсации за финансовые расходы Фагим-оки. Этого должно хватить, хотя видит Единый, Дарик бы охотней вынул искомый фолиант из хладных рук мертвеца, чем расставался бы со своим серебром, тем более что оно у него подходит к концу. Но оставлять после себя кучу трупов Борагус считал неосмотрительным. Местная стража, чего бы он ней плохого не говорили, умела ловить душегубов по горячим следам, устраивая облавы, шерстя все злачные городские места и рассылая дозоры по дорогам, ведущим из города. Потому бывший солдат предпочитал обходиться без крови, когда это было возможно.

— Давай сюда книгу. — Сгорая от нетерпения, Борагус прямо-таки вырвал из рук библиотекаря фолиант и прямо на месте принялся лихорадочно его листать, пробегая глазами извилистые строки бединской вязи. Не понимал ни слова, но благо в книге в начале каждой главы были картинки, понятно иллюстрирующие их содержание. Вот, например, чёрная фигура в высоком колпаке стоит в центре нарисованной на земле пентаграммы — понятно, что здесь пишут об обрядах вызова, а вот рисунок где всё тот же чёрный тип стоит с вытянутыми перед собой руками над могилой, из которой вылезает мертвец. Книга не была наглядным пособием по некромантии, скорее наоборот, служила руководством как с нею нужно бороться, но попутно описывала признаки ритуалов волшебников Смерти и была лучшим из того, что можно было найти в Атраване о некромантах, где подобная магия считалась запретной. Но… в книге явно не хватало страниц! Причём именно тех, которые ему были нужны в первую очередь! Где глава о посвящении?!

Фагим-ока тем временем бросив снисходительный вид на лихорадочно листавшего фолиант бродягу, ещё раз скрупулёзно пересчитал монетки в ладони и, довольно хмыкнув, развернулся, собираясь уходить, но не успел. В спину ему прилетел брошенный Борагусом фолиант, едва не сбив с ног. Под съехавшим на глаза тюрбане библиотекаря забилась паническая мыслишка, что зря он не ушёл сразу — пересчитывать монеты можно было и на ходу.

— Где страницы с ритуалами, пёсий сын?! — прошипел страшным голосом начинающий чародей, хватаясь за рукоять сабли и надвигаясь на опешившего атраванца с неотвратимостью белой горячки к запойному алкашу. — Что ты принес мне, мерзавец?! Здесь нет самого главного!!!

На испуганной чёрной мордочке Фагима панически забегали глаза. Он никак не мог понять, что не так с книгой и чем полуорк не доволен, но ясно сообразил одно — сейчас его будут бить! И хорошо если просто ногами…

— Но… но… — залепетал шахский библиотекарь, до хруста костяшек сжимая заветное серебро в кулаке и медленно пятясь от Борагуса спиной вперёд. — Это… та самая книга, я клянусь!

Отступив ещё на шаг, он развернулся, запоздало собираясь дать дёру, но был схвачен за край халата цепкой рукой бывшего солдата. Дальше земля ушла у атраванца из-под ног, и он оказался притиснут спиной к шершавой каменной стене нависающего над улицей дома. Тюрбан быстро съехал на глаза, закрывая обзор. В довершение ему ещё стало нечем дышать, потому что страшный незнакомец притиснул его горло локтём к стене.

— Говори, сын шакала, где остальная часть книги?! — страшно оскалившись, прошипел Дарик, сдвигая нижнюю челюсть вперед и в бок, обнажая доставшиеся в наследство от папы-орка клыки. — Говори, или я убью тебя!

— А-а… клянусь Пророком, н-не зна…ю! — как рыба, хватая ртом воздух, полузадушено прохрипел Фагим. — Её… мог забрать… некромант!

— Что?! — Борагус отказался верить своим ушам. От удивления он даже ослабил хватку, и библиотекарь смог вдохнуть воздух. — Какой ещё некромант?!

— Не знаю… — Пролепетал перепуганный книжник. — Он не назывался. Заплатил за вход и всё.

В городе есть ещё один темный маг?! Но в Атраване Некромантия считается Злом! Любой слуга Смерти вынужден скрывать здесь свою Силу, а не щеголять ей на показ и если Фагим его вот так легко опознал, значит, он даже не скрывался. Признаться, Борагус не мог припомнить ни одного атраванского волшебника, который хоть как-то подпадал под определение «некроманта» или хотя бы как-то благоволил им. От этого напрашивался только один вывод — этот пёс врёт ему! В этот момент, пользуясь тем, что переваривавший информацию Борагус ушёл в себя, Фагим-ока дышавший через раз, неожиданно извернулся и впился своими мелкими острыми зубами в державшую его руку. Хрюкнув от боли и неожиданности, Дарик на миг разжал пальцы, выпуская ворот ушлого библиотекаря, чем тот немедленно воспользовался. Вновь почувствовав под ногами твёрдую землю, Фагим как баран боднул Борагуса головой в грудь и, вырвавшись на свободу, бросился наутёк — только пятки засверкали. Догонять его, согнутый в три погибели Дарик и не думал. Единственное на что он нашёл в себе силы в этот момент — это, превозмогая боль, на минуту разогнуться и, сорвав с пояса длинный кинжал, не целясь, метнуть его в спину улепётывающего библиотекаря.

Клинок с глухим чпоком вошёл беглецу промеж лопаток, войдя в него почти по рукоять. Фагим-ока изогнулся, ноги его подкосились, хотя тело продолжало нестись вперёд по инерции ещё полдесятка метров, и, разбросав в стороны руки, рухнул грудью на грязную мостовую. Высыпавшись из его разжавшегося кулака, весело запрыгали по камням серебряные дихремы. Монеты разлетелись какая куда, закатывались под стены домов и укатывались дальше по мостовой. Поглядев по сторонам, убийца убедился, что закоулок по-прежнему пуст, после чего подошел к трупу, вытащил из него свой кинжал. Обтерев с него кровь об одежду покойника, Борагус спрятал его в ножны, присев над убитым на одно колено, принялся торопливо собирать рассыпанные по булыжникам мостовой деньги. Собрав все монеты вокруг Фагим-оки, Дарик быстро пересчитал их, держа на ладони, побледнел и пересчитал ещё раз, снова убедившись, что одной не хватает. Целый дихрем — это ж прорва денег!

Вскочив на ноги, наймит покрутился на месте, оглядываясь вокруг себя жадным оком. Улочка тут шла под уклон, так как весь Шагристан по сути стоял на сопках, постепенно спускаясь к морю, и пропавшая монета могла укатиться довольно далеко…. Ах, вон она! Лежит, сверкает метрах в десяти от покойничка. Пряча на ходу собранные, Борагус, шагнул к последнему серебряному кругляшу, но не успел он протянуть к нему руку, как из щели в стене, с противным писком выскочила облезлая серая крыса, тут же на бегу схватившая монету зубами. Грабёж!!!

— Стой, зараза!

Дарик сиганул следом за подлой тварюкой, грохнулся всем телом об мостовую и, проехавшись по ней пузом, промахнулся. Крыса ловко проскочила у него между пальцами, бросившись наутёк вниз по улице. Шипя, как придавленный змей, Дарик стартовал следом, выхватывая на ходу испытанный кинжал и прыгая за воровкой не хуже кота. Впрочем, на этот раз швыряться оружием не торопился, понимая, что в юркую крысу, в отличие от широкой спины Фагим-оки, он не попадёт. Подлый грызун ловко проскакал по камням с десяток метров, с лёгкостью уворачиваясь от ловящих его рук, выплюнул дихрем и юркнул в неприметную щель в стене, исчезнув так же внезапно, как и появился. Выпущенная из зубов монета, докатилась до конца переулка, где тот обрывался, переходя в небольшую, но крутую лесенку, проскакала по её ступенькам, выкатилась на середину идущей поперёк переулку улочки и только там успокоилась, завалившись на камни кверху решкой. Яростно ругаясь сквозь стиснутые зубы, Борагус кубарем скатился со ступенек, в два прыжка оказался рядом со своим дихремом, жадно накрыл его ладонью.

— Мой дихрем! — весомо предупредил он остановившегося рядом горожанина.

Тон предупреждения и общий вид Борагуса ясно давал понять, что с ним лучше не спорить, а то убьет. Прохожий с испугом шарахнулся в сторону, а Дарик, с довольным урчанием, зажимая монетку в кулаке, поднялся на ноги. Он оказался посреди улицы, достаточно просторной, чтобы на ней могли разъехаться два всадника, но не достаточно широкой, чтобы по ней могла проехать повозка. Впрочем, местные повозками пользовались редко, предпочитая перетаскивать грузы с помощью носильщиков или навьючивая ишаков. Людей здесь в это время дня было не много, а те, что были, старались держаться в тени натянутых у стен полотняных навесов и не выходить на солнце. Единственный рассевшийся прямо на солнцепеке был однорукий нищий, присевший на корточках возле миски для подаяний под стеной квадратного здания с броской вывеской над входом. Ба-а… да это же духан! Или местный трактир, где подавали крепкий чай и сладко-терпкие бединские вина. Борагус не очень любил местные вина, ему казался диким местный обычай добавлять в напиток неимоверное количество мёда и специй, а чай употреблял лишь вприкуску с местными сладостями, от которых, без должной запивки, просто слипалось в заднице. Но с другой стороны, раз уж он оказался подле духана, почему бы в него и не зайти, помянуть безвременно погибшего Фагим-оку, чтоб его на том Свете черти выдрали?

Осторожно толкнув дверь, Дарик ступил на порог, замерев на нём и щуря со свету глаза, пытаясь привыкнуть к внутреннему освещению. В духане было темно — свет давали лишь тусклые отчаянно чадившие масляные светильники на потолке и по углам помещения. В центре в каменном кругу колодца пылал большой очаг, возле которого отиралась внушительная шумная компания. Судя по одеждам — кочевники. На них были грубые, надетые на голое тело, безрукавки, сшитые мехом вовнутрь, а так же широкие штаны, которые покрывают конские бока не хуже попоны. Цвет харь у всех тёмно-коричневый, как у мяса после длительного копчения. Характер подстать тому же сырокопченому мясу — жёсткий, чтоб не сказать жестокий, и колючий как пустынный кактус. Вот и сейчас, собравшись в тесный круг, копчёные занимались своим любимейшим развлечением: «сажали на бочку» какого-то бедолагу, возбужденно шумя и смеясь. Заметив пустое место в углу, Борагус двинулся к нему, попутно постаравшись обойти пустынников по стеночке, не привлекая к себе лишнего внимания. Что такое «сажать на бочку» он знал прекрасно — самому сидеть, к счастью, не доводилось, но вот видеть, как сажают других, приходилось неоднократно. Весь смысл развлечения заключался в том, что на дно невысокого бочонка крепили горящий факел, так чтобы его пламя было вровень с краями бочки, а сверху сажали задницей на пламя жертву, к горлу которой приставляли меч и ждали, когда несчастного припечет на столько, что тот подскочит, сам насадившись на острие меча. Некоторые «шутники» могут заменить огонь на крысу или змею — тому над кем шутят от этого не легче, что огнём задницу спалят, что крыса обглодает, а что сделает змея, лучше вообще промолчать. Здесь, насколько мог видеть Борагус, использовался на редкость облегченный вариант — с крепким кулаком вместо острого меча. Так что, чем бы тот бедолага ни разозлил этих кочевников, но отделается он сравнительно легко — обожженной задницей и набитой мордой.

Остальные более спокойные посетители духана, восседали на потертых подушках за низкими столами, окутанные клубами кальянного дыма. На развлечения пустынников они смотрели либо с отстранённым интересом, либо с полным безразличием, похоже, что публика здесь собралась совсем не пугливая.

Плюхнувшись на свободное место, Дарик, не отрывая настороженного взгляда от компании в центре зала, сразу же переложил свою саблю так, чтобы ее можно было без помех выхватить, в случае нужды и потому внезапно прозвучавший совсем рядом с ним шелестящий голос, едва не заставил его вздрогнуть. Спасло лишь самообладание.

— Он сам виноват. Решил смошенничать, играя с хаммадами в кости. Теперь получает по заслугам.

Борагус обернулся, с удивлением обнаружив, что напротив него, сидит на плетеной циновке, скрестив ноги и привалившись спиной к стене, человек, судя по одежде тоже из кочевников пустыни. Всё та же грубая куртка-безрукавка, только напяленная не на голое тело, а на шёлковую рубашку с широкими рукавами, перетянутая в поясе красным кушаком, на котором висит перевязь с дорогой саблей. На голове пустынника был тюрбан из багрово-красной ткани и того же цвета платок, закрывавший его лицо так, что оставалась лишь узкая щель для глаз. Борагус, долгое время служивший атраванскому шаху, неоднократно встречался с множеством населявших его царство народов, в том числе и с хаммадами, и считал, что неплохо знает их обычаи, потому внешний вид соседа его слегка озадачил. Кочевники предпочитали носить синие тюрбаны, как символ самого дорогого, что есть в пустыне — воды, белый цвет символизировал у них бедность и рабство, черный символизировал колдовство, а вот, что мог значить кроваво-красный — Борагус терялся в догадках, так как подобного ещё не встречал. На столе перед странным кочевником было пусто, если не считать перевернутой чаши-кулявки с круглым донышком, которую невозможно поставить на стол не осушив её содержимое до дна. Обычай странный, но бывшему наемнику он нравился, особенно во время пьянок.

Пока Дарик внимательно изучал своего собеседника, тот с тем же вниманием разглядывал подсевшего к нему полукровку. Борагус затруднялся объяснить причину, но от взгляда кочевника ему становилось неуютно и начинало преследовать стойкое ощущение, что он смотрит в глубокую могилу, на краю которой стоит. Стоит только ему сделать малюсенький шаг или неловко повернуться и… Тьфу! Ему ли, стремящемуся познать все тайны и Силу Смерти, бояться объятий могилы? Он ходил по её краю не раз и если понадобится, то и внутрь спуститься не побоится! К тому же, насколько он знал, ритуал посвящения в некроманты (или как он там правильно назывался?) как раз-таки предполагал временную смерть…

— Скажи мне, человек, — снова заговорил незнакомец. — Ты веришь в Судьбу?

— Нет! — Сразу же последовал чёткий и жёсткий ответ. — Мы сами творцы своей судьбы. Человека определяют его дела.

Хорошо сказал! Аж самому понравилось. Но вот незнакомец сцепил руки на животе и… засмеялся. Тихий дробный смех резал уши, вызывая стойкое и необъяснимое желание выхватить саблю, и отчекрыжить насмешнику голову исключительно в целях самозащиты и на упреждение. Склонив голову на бок, хаммад взглянул на Борагуса совершенно иным взглядом. Ощущение близости могилы никуда не делось, только теперь она смотрела на него более заинтересовано, как будто желала узнать какой он на вкус.

— А зря… — Отсмеявшись выдал незнакомец. — Мне было предсказано, что сюда придёт нужный мне человек и вот он сидит передо мной!

Что ещё значит «предсказано»?! Кем?!

— Тем, кто несоизмеримо сильнее любого смертного здесь. — Прошипел сквозь платок пустынник и, чуть склонив голову, с едва уловимыми нотками трепета добавил: — и бессмертного тоже…

Удивление, отразившееся в этот момент на лице Борагуса, было просто невозможно описать. Он что произнес эту фразу вслух?!

— Я знаю, кто ты такой и чего ищешь. И знаю, какую цену ты готов за это заплатить. — Странный хаммад повёл закутанной головой, с силой втягивая в себя воздух будто принюхиваясь. — Ты пахнешь кровью. Совсем свежей… Значит, что ты не боишься проливать кровь и наверняка прольёшь её целые реки, чтобы добиться своего. Но твои усилия тщетны — ты сам это понимаешь, но всё равно упорно противишься своей Судьбе. Обречённый быть никем, песчинкой в пустыне, каплей воды в Мировом океане…

— Ты кто?! — Слушать философские разглагольствования о Судьбе можно долго — язык-то он без костей, но терять на это время Дарик не собирался. Он не любил загадки и игры в многозначительность, предпочитая выяснять всё сразу. Так что или этот хрен в тюрбане говорит, что ему надо или он, Борагус, заставит его заткнуться!

— Ты самонадеян, смертный. — Так же спокойно ответил сын пустыни. — Дерзаешь посягнуть на то величие, которого ты даже не представляешь. Но Судьба благосклонна к тебе. Она решила повести тебя и дать тебе, смертный, шанс…

Незнакомец сделал небольшую паузу, протянув руки к закрывающему его лицо платку, спуская его и давая Дарику возможность взглянуть на него. В следующую секунду наемник просто перестал дышать, не веря своим глазам!

— Шанс стать тем, кем ты желаешь…

На Борагуса смотрело бледное костистое лицо, на котором уместился острый горбатый, загнутый крючком, словно орлиный клюв, нос, под которым будто начертанные тонкой кистью, располагались тонкие и бледные губы. Завершающими штрихами к портрету кровопийцы была пара горящих красным огнём глаз, до сего момента умело скрываемых ловко наведённой иллюзией. В том, что перед ним именно вампир или как говорят местные — хафаш, Дарик не сомневался, хотя в жизни не видел ни одного представителя этой кровососущей братии, что к лучшему. Из всех, кто с ними встречался, о встрече могли рассказать лишь единицы, остальные же с тех пор либо тихонечко лежат в гробах, либо гоняются с оскаленными зубами за живыми людьми. Так же стоило добавить к этому описанию и те «тёплые» чувства, которые вампиры испытывали к некромантам, за то, что последние в зависимости от своих моральных убеждений пытались либо подчинить себе эту нежить, либо окончательно упокоить её. Хафашей не зря называли Хозяевами Ночи, считая высшими из НЕмёртвых и потому, любые посягательства как на своё существование, так и на свою свободу те пресекали на корню, не оставляя от тёмного мага и мокрого места (хотя бывало и наоборот, если маг был слишком крутой или вампир попадался неопытный). Учитывая всё вышесказанное, бледность, внезапно поразившая Борагуса, понятна и простительна.

— Ты боишься меня, смертный? — Скривил в ухмылке тонкие губы кровопийца. — Почему же ты тогда не убегаешь прочь с криками ужаса?

Честно признаться, такая мысль у Борагуса проскакивала. Пусть он и не некромант, а только лишь мечтает им стать, но к чему вампиру дожидаться момента, когда он им станет? Однако с другой стороны вампир сидит, не дёргается, явно не голодный, иначе здесь давно была бы куча трупов и по непонятным причинам ждёт именно его. К тому же слова про некий шанс Дарика заинтриговали. Потому на подковырку хафаша полукровка лишь неопределённо пожал плечами.

— Правильно. — Удовлетворенно ухмыльнулся вампир. — Тот, кто жаждет овладеть всеми тайнами Смерти не должен поддаваться страху.

— Так чего Вы от меня хотите? — Борагус непроизвольно перешёл в обращении с нежитью на «вы». Что-то подсказывало ему, что с подобными дядьками лучше проявлять максимум уважения и почтения. Если призраки усопших это любят, то почему не должны любить хафаши?

— Небольшую услугу. — Кровопийца снова замотал своё лицо платком, возвращая свою иллюзорную маску. Красная радужка глаз померкла и почернела, принимая обычный человеческий вид, вот только Борагуса уже было не обмануть. Один раз, увидев истинное лицо хафаша, Дарик с тайным удовольствием обнаружил, что теперь может заглядывать под его личину, как бы видя сквозь неё, его настоящее лицо. — Есть одно дело, которое тебе предстоит сделать, смертный. За это я отплачу тебе, дав то, что ты жаждешь больше всего. Знания. Силу. (Хафаш подался всем корпусом вперёд, перевешиваясь через стол, собираясь добавить нечто многозначительное) Посвящение!

«Ага! Знаю я твоё посвящение! — Едко подумал Борагус, прищуривая один глаз и с демонстративным недоверием уставившись на кровопийцу. — Разорванное горло и рабом в твоей свите, и то это в лучшем случае».

— Здесь ты не найдёшь себе наставников в Некромантии, а сам ты ни за что не овладеешь этим Искусством! Ты просто погибнешь, страшно и бесполезно, а я дам тебе настоящего наставника. Так что выбирай.

Говорил он не громко, но Дарик отчётливо слышал каждое его слово. Обсуждать с нежитью Тёмное Искусство, причём так открыто было неуютно — Борагус даже украдкой поглядел по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто их разговор, но никому в духане до них дела не было. Кочевники, вдоволь натешившись с невезучим шулером, уже стояли тесной кучкой, с весёлыми возгласами разливая по кулявкам бединское вино. Довольно плохонькое, надо сказать, если судить по его запаху, но детям пустыни после их перекисшего верблюжьего молока это как нектар. Жертва кочевого правосудия валялась без сознания подле бочки, с разбитой в баклажан мордой, испуская в воздух ароматы горелого мяса и жжёных тряпок. Остальные, сидевшие по углам посетители были слишком далеко, для того чтобы подслушивать их разговор.

— Ты получишь то, что хочешь. — Ещё раз повторил кровопийца, — я даю тебе в этом слово Мустафы аль Гюлима!

Тут, наверное, при звуках этого грозного и легендарного имени должно было что-нибудь произойти, например, померкнуть свет, или как минимум испуганно смолкнуть все разговоры, но… ничего не произошло. Хаммады по-прежнему пьяно шумели, поливая всё вокруг и себя вином, и даже пламя светильников не заколебалось и не потому, что Борагус ни разу не слышал имени аль Гюлим, наоборот, отираясь в Атраване более пяти лет, он был наслышан о местных легендах, просто ему до сих пор мало верилось в то, что легендарную знаменитость, именем которой вот уже как пятьсот лет местные жители пугают детишек, можно вот так запросто встретить в простом духане. Однако ж вот он — сидит и ещё говорит, что ждал ни кого-нибудь, а именно его, Дарика Борагуса, который был просто обязан зайти в эту забегаловку! Мысль о том, что знаменитое имя может позволить себе присвоить какой-нибудь рядовой кровопийца даже не возникала. С такими вещами не шутят! Если настоящий Гюлим узнает, что какой-то клыкастый самозванец пользуется его грозной славой, найдёт и убьёт. Если другие кровопийцы не разорвут самозванца раньше — у вампиров с этим строго. Помнится, его безвременно отошедший в Иной Мир наставник рассказывал ему об этом, предостерегая ученика от подобных проступков. Хотя чего тут особенного? Самозванцев пользующихся чужой незаслуженной ими славой не любит никто, ни живые, ни мёртвые.

— Это серьёзная клятва. — Вынужденно признал бывший наёмник, заговорщицки поглядывая по сторонам. — Предположим, что я согласен, что я должен сделать?

— Ой, да сущую малость, — отмахнулся хафаш, — скататься в Мёртвый город и привезти мне одну старую пиалу.

Сказано сие было так, будто прогулка была не сложней, чем сходить в бордель к девкам. Ну, если под «Мёртвым городом» понимались руины древнего Аль-Амала, что вырастали прямо из песков Великой Пустыни, то может быть ничего страшного в том и не было. Возле тех руин иногда отдыхали идущие на Север караваны, правда в сами руины купцы никогда не заходили, так как говаривали, что в них часто устраивают свои логова разбойники и свирепые хищники.

— Ну, если это так просто, великий Мустафа-ока, — осторожно начал Дарик, вдумчиво подбирая каждое слово и не скупясь вампиру на лесть. — Почему же Вы сами не сходите туда и не принесёте эту пиалу? Для Вас это как чихнуть.

— Если всё было бы так просто… — С притворной грустью вздохнул вампир, посверкивая своими красными глазами. — Ни я, ни кто-либо ещё из моих слуг не может попасть туда, где она хранится. Это может сделать лишь смертный, но не каждого смертного можно заставить пойти на это…

— Но откуда такая уверенность, что я на это пойду?

— Пойдёшь, ещё как пойдешь! Ты ведь сам этого жаждешь. Будь у тебя крылья, ты бы уже в эту минуту летел туда, чтобы принести мне эту вещицу. Ведь в моих руках находится ключик от твоей заветной мечты…

«Проклятье, вампир говорил так, будто он кади объясняющий приведённому к нему на суд злодею, что отпираться бесполезно и он давно всё о нём знает!» — Борагус зашевелил мозгами, пытаясь припомнить, не болтал ли он кому по пьяному делу о своей самой заветной мечте. Память подсказывала, что говорить нигде и никому по пьяни не мог, так как с момента гибели наставника не пил ничего кроме воды.

— Да-да, я знаю всё о тебе, смертный. — Немедленно, к вящему ужасу наёмника подтвердил его мысли вампир. — Знаю кто ты, откуда, твои тайные желания и стремления. Ты хороший воин, но стать большим начальником тебе не повезло. Тебя всё время обходил кто-то другой, более везучий, чем ты. Ты не глупый парень и грамотный, у тебя есть способности, но… и в них ты оказался ограничен благодаря отцовской крови! Орки не могут колдовать. Или колдуют, но очень слабо, а ты ведь хочешь стать магом, не так ли? И не простым магом…

«Да… не простым. Магия… в ней, как и в жизни не бывает абсолютной свободы. Каждый чародей зависит от Сил призываемых им. Колдуны и чернокнижники, кичащиеся своей силой, на самом деле ничто без своих демонов, которых вызывают и… хе-хе… думают, что подчиняют их себе. У любых магов Сила ограничена многочисленными запретами и табу, они живут по правилам, которые им предписывают их боги и Стихии. Маг Огня не может получать силу от воды, маг Воды бессилен в горах, маг Жизни не может разжечь и крохотного костерка без костылей в виде артефактов… И только некромант сохраняет относительную свободу. Его сила — это воплощение Смерти, той

универсальной уравняющей, что приходит ко всем нам. Но за это он платит великую цену…»

— И, я знаю, ты готов заплатить! Но плату от тебя Смерть не примет. — Проклятый упырь будто читал его мысли!

— Почему?! — воскликнул Борагус, вскакивая на ноги, не в силах побороть охватившее его волнение. В этот момент на него устремились взгляды пары десятков пьяных глаз, но Дарик в запале этого не замечал. — Почему она её не примет?! Или моя жертва хуже других?!!

— Сядь, смертный. — Тихо, но властно приказал вампир и ноги Дарика сами собой подкосились, отчего он тяжело бухнулся на свое место. — Ты поймешь это, когда придёт время. Но чтобы это произошло, ты должен сделать то, что от тебя требуется.

— Я всё сделаю… — тяжело дыша, прошептал Дарик, как кролик, глядя в красные глаза вампира. — Где мне искать эту пиалу, и что она из себя представляет? Скажите мне, и я отправлюсь за ней немедленно!

— Не спеши. Сначала мы скрепим наш договор. Я ведь должен быть уверенным, что ты не замыслишь нас обмануть?

— Вы хотите моей крови? — угадал Борагус.

Ну конечно, он слышал об этой способности вампиров. Если те, хотя бы раз пробовали чью-то кровь, то вампир начинал на интуитивном уровне чувствовать мысли и настроение этого человека, а так же чувствовал его самого так, что мог легко отыскать такого человека хоть на Краю Света. Уж каким образом они это делали и как это работало — неизвестно. Видимо здесь в действие вступали законы той великой и малопонятной Магии Крови или как её ещё называли во всяких там академиях — «Магией Жизни», властной над всеми живыми существами. Так же говаривали, что укус вампира больше опасен не тем, что укушенный сам оборачивается в подобие укусившего его, от одного укуса в вампира как раз никто ещё не превращался, а тем ядом, который проникал в кровь жертвы, подчиняя её волю, отчего та сама привязывалась к вампиру. Укушенные один раз, они сами стремились снова напитать кровопийцу своей кровью и даже получали от этого удовольствие!

«Нет уж!» — Дарик даже передернулся от омерзения, представляя себе подобную картину. Ради своей мечты он был готов на многое, но только не на такую мерзость. Пусть всякие озабоченные девки подставляют этим упырям свои шейки в надежде, что те подарят им свое «бессмертие» отняв перед этим их жизнь. Хотя без крови обойтись, похоже, не удастся. Стоит Борагусу отказаться и вампир решит, что тот замышляет его обмануть. Секунду подумав, Дарик пододвинул к себе перевернутую вверх дном кулявку, положил левую руку на стол и, закатав до локтя рукав, извлек из ножен кинжал, надеясь, что вампир примет подобную жертву. Впрочем, Гюлим пить кровь напрямую из его плоти и не собирался.

— Ты всё верно понял, мой нервный друг. — Усмехнулся кровопийца, стягивая с лица платок.

Люди в духане по-прежнему занимались своими делами, будто не замечая Борагуса и Гюлима, хотя, казалось бы, только слепой не обратил бы внимания на пару подозрительных типов, занимающихся не пойми чем. Наверняка всему виной очередные вампирские штучки Гюлима. Что тому стоит отвести глаза кучке народа? Вампиры, особенно древние, говорят, и не на такое способны.

Полукровка аккуратно прижал клинок к своему запястью и одним резким движением взрезал вену, быстро подставив чашу под потёкшую оттуда тонкую струйку. Глаза вампира на миг жадно блеснули, когда в кулявку упали первые капли крови. Когда ее там набралось достаточно для одного глотка, Дарик зажал рану рукой, шепча останавливающий кровь заговор — одно из немногих заклинаний, которому его успел обучить наставник. Гюлим проворно подхватил выпущенную Борагусомкулявку, не дав ей опрокинуться и разлить драгоценную жидкость.

— Долгих тебе лет… Борагус. — отсалютовав чашей, как при тосте, произнёс вампир, впервые называя наймита по имени, хотя сам Дарик ни разу ему не представлялся. Впрочем, после всего их разговора, он перестал удивляться подобным мелочам. Гюлим приложил чашу к губам, делая оттуда мелкий глоток, словно пробуя редкое дорогое вино. — У тебя редкий вкус… Такой невозможно перепутать или забыть…

Опорожнённая чаша легла на стол, сразу же завалившись на один бок. Теперь наступало время для конкретного делового разговора. Борагус навострил уши, приготовившись слушать наставления вампира. Гюлим положил на стол руки, сцепив пальцы замком и подавшись вперёд, повторил указание отправляться в Аль-Амал.

— Ты ведь слышал об этом городе, не так ли? — Глядя Борагусу в глаза, уточнил он и, дождавшись утвердительного ответа, продолжил, — в нём неподалёку от руин дворца есть площадь, где раньше располагался городской акведук. Это единственное заросшее растительностью место в городе, так что вода там есть до сих пор. На ней находиться маленький неприметный домик, где раньше был насос, качающий воду во дворец. Через него можно попасть в подземелья под городом…

— Подземелье?! — переспросил Борагус, отпрянув. Он уже не боялся быть замеченным и подслушанным, и говорил, не скрываясь в полный голос. Для людей в духане их с Гюлимом по-прежнему не существовало. — Это всё россказни. Никто и никогда не находил их.

— Они там есть. — Уверенно повторил вампир, не меняя спокойного тона. Казалось, невыдержанность Дарика его ни сколько не раздражала, а может быть он просто успел набраться терпения за столько-то сотен лет. — Поверь мне. Когда племена Пустыни брали этот город на копье, им не досталось ничего из несметных богатств города. Только жалкие крохи того, что не успели спрятать.

— Откуда Вы знаете? — задал глупый, если разобраться, вопрос. Историю Атравана Борагус немного знал и помнил, что в падении Аль-Амала большую роль сыграл как раз вот этот вот сидящий перед ним персонаж в красном тюрбане. Уж он-то должен был знать, что попало в руки жадных кочевников. — И почему Вы раньше никого туда не послали, если знали о подземельях?

— Это не относится к нашему делу. — на мгновение нахмурился вампир. — Но так и быть, я скажу тебе, смертный, потому что мне нравится твоя дотошность! Раньше я не догадывался о них, считая, что все городские сокровища были вывезены перед осадой. А потом я просто не знал, где находится вход в подземелья. Теперь я знаю и это и то, что пиала не покидала стен Аль-Амала и до сих пор находится там. Но мне во веки веков запрещён вход в те катакомбы, как и любому из моих слуг. Потому эта почётная миссия принадлежит тебе, Дарик. Достань мне эту пиалу, и я щедро вознагражу тебя.

— А где мне её там искать? — Дарик почесал пальцем горбатый нос, уже прикидывая в уме, что ему понадобится в дороге до Аль-Амала. В том, что он туда поедет сам недоделанный некромант не сомневался ни секунды. — Сомневаюсь, что она будет лежать прямо за дверями подземелья.

— А вот это уже твои проблемы. — жёстко ответил Гюлим, отстраняясь от стола и свободно откидываясь на своих подушках. — Хочешь быть выше, чем ты сейчас есть — докажи мне, что ты этого достоин. Если же ты бесполезный червь, то убирайся в пустыню и тихонько умри там.

Давненько с ним так не разговаривали! Борагус сжал плотно губы, стискивая кулаки и с трудом сдерживаясь, чтобы не скособочить вампиру тюрбан на глаза. Пожалуй, это было бы последнее, что он сделал бы в своей жизни, потому чувство самосохранения возобладало над гневом.

— Хорошо, шалах Гюлим. — тихо проговорил Борагус, называя вампира давно забытым титулом, который тот носил в свою смертную жизнь, демонстрируя тем самым, что прекрасно знает, с кем связывается. — Я добуду вам вашу пиалу. Ждите меня тут через месяц.

* * * *

Восточный базар есть место, где всё продается и всё покупается, лишь были бы деньги. Невольники, благовония, оружие, изысканные яства и специи, доспехи, работы лучших мастеров, лекарственные и стимулирующие зелья и волшебные диковинки — всё это можно в полной мере найти только на базаре Шагристана. Сами шагристанцы говорили об этом месте так: «Побывал здесь — считай, что побывал в остальном Амалирре». Иногда казалось, что атраванские купцы, исходив весь Амалирр, собрали здесь всё, что было в нём ценного, притягательного и полезного — успевай лишь головой по сторонам вертеть. Но больше всего здесь торговали оружием, фруктами и верблюдами, то есть тем, что надо в первую очередь для путешественника.

Верблюд у Дарика был свой, пусть не самый хороший, но покладистый, к тому же Борагус успел к нему привыкнуть и менять на другого не хотел. Собираясь на встречу с Фагим-окой, он привязал его к стойлам возле Караван-сарая на рыночной площади, в котором часто останавливались на отдых пришлые с Севера купцы. Чумазый мальчишка-раб согласился за медную монетку присмотреть за верблюдом, пока Дарик «осматривал красоты города» и слово своё сдержал, верблюд стоял на том же месте, в целости и сохранности, и с отрешенным видом жевал кожуру от банана. Поблагодарив мальчишку ещё одной мелкой монеткой, Дарик отвязал своего пустынного скакуна от столба и, намотав узду на руку, пошёл в самую толчею базара. Для перехода через пустыню Дарику требовался особенный провиант, который мог бы долго храниться на жаре, то есть свежие фрукты: персики, инжир и виноград исключались, как скоропортящиеся. К тому же, свой отпечаток на употребляемую Борагусом пищу налагала и та Сила, служению которой он собирался посвятить свою жизнь. Так, Дарик не мог есть продуктов, в которых присутствовали дрожжи и соль. В первых было слишком много Жизни, а вторая, консервируя мясо, препятствовала разложению, а следовательно подрывала силы что полноценного некроманта, что слабосильного адепта, которым являлся Борагус. Потому всё, что мог себе позволить съесть Дарик были курага, изюм и копчёное без соли мясо. Борагус задумчиво ходил от одного лотка к другому, пробуя сушёные фрукты и вяло торгуясь с продавцами, пока, наконец, не остановил свой выбор на кураге и финиках. Названную цену можно было бы сбить втрое, но Дарик, к немалому разочарованию торговца заплатил всё, до последней номисмы, не торгуясь. Ему не терпелось как можно скорее пуститься в путь, и жалко было терять время, тратя его на пустой спор с атраванцем. Торговаться, как знал на своём опыте Дарик, эти люди могли часами и до седьмого пота, находя в этом какое-то своё особенное удовольствие. Нагрузив верблюда двумя мешками с купленным товаром, устроив их между двух горбов, бывший наёмник потянул его к выходу с базара, сделав вид, что он не понял тихие проклятия атраванца, ругавшего Дарика за испорченное на весь день настроение. Однако быстро покинуть базар у будущего некроманта не получилось, он то и дело застревал возле палаток торговцев оружием, не в силах отказать себе в удовольствии покопаться в их ассортименте. В общем-то, оружие у него имелось и так — сабля на поясе да пара ножей в сапогах, вполне неплохой работы, но плох тот воин, который считает, что есть пределы совершенству. Всегда можно найти что-то лучшее, лишь бы оно было тебе по карману. Большинство оружия здесь составляли атраванские сабли и ятаганы, но были и изделия с Запада и Севера, в частности тавантинские мечи и хортийские секиры, но стоили они… как весь Борагусовов верблюд. Торговец, видя кислую мину Дарика, принялся уверять, что мечи не простые, а с наложенными на них волшебными чарами, но колдовство Дарик худо-бедно чувствовать умел и в этом его было не провести. Какие-то следы магии несли на себе только гномьи хортийские секиры, но и те, скорее всего, просто предохраняли оружие от ржавчины. А вот сабли здесь были хорошие… Не сдержав искушения, Борагус протянул руку к одной из них, и её изогнутая рукоять сама легла в ладонь. Сделал пару пробных взмахов и остался доволен. В меру тяжёлая с характерными узорчатыми разводами на клинке, свидетельствующими о высоком качестве стали, из которой тот был выкован.

— Волнистая Асбадская сталь! — тут же вмешался продавец, видя интерес к его клинку. — Делал настоящий мастер! Всего пятьдесят дихремов и она твоя!

Нет, даже если удастся сбить цену в пятеро, она ему не по карману. Борагус, с сожалением положил клинок обратно на прилавок, развернулся и, дернув повод с верблюдом за собой, потащился к выходу с площади.

— Хорошая цена, почти себе в убыток продаю, э! — закричал в след оружейник, потом обиделся и плюнул Борагусу в след. — Да, что ты в оружии понимаешь, мхаз[1]?! Иди, иди отсюда, глупый варвар! Выломай себе дубину из тростника и… ай!

Не останавливаясь, Борагус обернулся через плечо и увидел презанятную картину. Двое натуральных орков в броне из проклёпанной металлом кожи и в обмотанных от жары тканью железных шлемах лупили длинными вартанаками (дубинки из виноградной лозы) несдержанного на язык торговца. Дело в том, что по старой атраванской традиции следить за порядком в городах всегда нанимались чужеземцы, причем, как правило, орки. Связано это было с убеждением, что чужой никому подсуживать не станет, так как у него здесь родни нет. Трудно сказать, насколько уж атраванцы были в нём правы, но за порядком орки-наёмники следили строго и в случае драк и скандалов, суровые серокожие вояки не утруждали себя разборкой кто зачинщик и одинаково лупили хлыстами всех. Здесь же они просто не смогли пройти мимо, услышав, как кто-то непочтительно отзывается о мхазах (ну о них то есть) и теперь не успокоятся пока не вломят скандалисту по первое число. Дарик недобро ухмыльнулся и, отвернувшись от сцены избиения, пошёл к выходу на центральную улицу, но снова застрял. Впереди кто-то громко кричал, созывая людей посмотреть некое невиданное диво, на что народ на краю базара, бросал свои дела и спешил на крик, создавая на улице непроходимую толпу. Попытавшись её преодолеть, Дарик канул в неё как в водный поток, вместе со своим верблюдом, оказавшись зажатым со всех сторон жаждущими поглазеть на невиданное зрелище людьми. Со стороны центральной улицы людской поток надёжно останавливался хлёсткими ударами палок бдительных мхазов. Орки загоняли людей под стены домов и на обочины, дабы те не мешали готовящейся пройти здесь процессии. Мимо Борагуса, размахивая со свистом рассекающим воздух вартанаком, прошел серокожий коренастый стражник в кожаном лакированном доспехе надетым прямо поверх лохмотьев из воловьих шкур.

— Прочь! Прочь, помойные крысы! — рычал он, на особо непонятливых, брызгая слюной.

Дарик ему не мешал и поначалу, он прошёл мимо него, едва на него взглянув. Борагус остановил его сам.

— Айя! — окликнул он серокожего, как окликали друг друга не знакомые между собой орки, — мне надо на ту сторону улицы. Скажи, что случилось, брат?!

— Не твоего ума дело, червь! — огрызнулся было орк, но тут до его переполненных служебным рвением мозгов дошло, что его окликали на родном для него языке. Орк обернулся, уставившись на него красными глазами. Выражение брезгливости на его морде быстро сменялось смесью изумления и смущения. — А ты кто? С Гхуугреда?

— Нет, из Кроссборга. — представился Дарик, снова возвращаясь к первому вопросу, — так, что происходит, брат?

— А-а… — понятливо протянул орк, — ты из белых… Если надо через дорогу, то придётся подождать, здесь сейчас проедут остроухие. Посольство к здешнему царю.

Воин сплюнул, демонстрируя своё отношение к остроухим эльфам и потеряв интерес к Борагусу, отвернулся, двинувшись дальше по мостовой. Собственно Дарикуон тоже был уже не нужен, узнав всё, что того интересовало. Теперь понятно. На эльфийское посольство стоило посмотреть, тем более что и выбора у него особого не было — обходить эту улицу слишком долго. Эльфы для Атравана были редкостью — не любили перворожденные зной и пустыню, но зато их, а точнее эльфиек, в Атраване знали и очень любили, сравнивая их белокожесть, изящество и зелёные глаза с белизной горного ледника, грациозностью лани и водами утреннего моря. Но эльфиек в пустыню не заманишь, а эльфийские князья своих дочерей за бединов по доброй воле никогда не отдадут, потому атраванские пираты часто наведываются на эльфийское побережье, где огнём и острой саблей добывают зеленоглазых дев для гаремов атраванских властителей.

Пока Борагус, ковыряясь в носу, думал о взаимоотношениях народов, откуда-то появились отряды шахской стражи, которые быстро сменяли серокожих на улицах, видимо, чтобы не шокировать нежный эльфийский взор видом их зубастых харь. Всем известна давняя обоюдная ненависть двух народов, но одному Единому-Аллуиту известно, что могут выкинуть стражники орки, если их выставить в первый ряд. Если драться не кинутся, то вот верблюжьей какашкой запустить точно могут. Борагус улыбнулся, представляя себе измазанного фекалиями эльфийского посла, жаль только что до этого не дойдёт, а то какое было бы зрелище! Жадная до зрелищ шагристанская чернь точно была бы довольна.

«Самому что ли кинуть?» — Как человек-орочьей-крови Дарик неприязненно относился ко всем остроухим, даже если они лично ему ничего плохого не сделали, срабатывала наследственная память всех предыдущих поколений по отцовской линии, веками бившихся с остроухими захватчиками. Но мысль сия так и осталась в мечтах.

Первые всадники посольского шествия были не эльфы, а местные атраванцы, появившиеся где-то спустя десять минут возбуждённого ожидания толпы. Судя по сине-золотым одеждам и маскам — шахская «белая стража», то есть гвардия. Воины неспешно ехали на белых, крытых красными попонами, лошадях, задрав длинные, украшенные разноцветными бунчуками, копья кверху. Следом за ними ехали два пучеглазых чернокожих трубача, усиленно раздувая щёки, дудевших в медные, закрученные как калач, трубы. Пёстрыми цветастыми одеждами с кучей перьев, где только можно, они напоминали Дарику не то тропических попугаев, которых продавали в порту моряки из Тьесса и Мореи, не то павлинов, важно расхаживающих по дворам атраванских вельмож. Следом за музыкантами бежали несколько юных бединок в полупрозрачных одеяниях с открытыми животами и с традиционной лёгкой вуалью на лицах, ни сколько не закрывающей их. В руках девушки держали большие плетёные корзины, заполненные лепестками роз, которые со звонким смехом, щедро раскидывали перед собой. Довольно занимательное зрелище, тем более, что полупрозрачные одежды гурий совсем не оставляли места для фантазии, но Борагус к таким картинкам уже был привычен и вовсе не потому, что каждый день наблюдал какие-то шествия. Вообще, сколько народу жило в Атраване — столько же здесь бытовало и нравов. Например, у чернокожих бединов молодые незамужние девушки всегда старались не стеснять себя обилием одежды и частенько появлялись на улицах с открытой грудью, но при этом обязательным атрибутом для всех, являлся повязанный головной убор. Именно его отсутствие (а не голые сиськи!) считалось в Атраване верхом распутства.

Пробегающие мимо девицы с лепестками ещё радовали взор наёмника своей юной грацией и красотой, когда, наконец, следом за ними показался сам эльфийский посол. Знатный эльф ехал в сопровождении шахского вельможи, восседая на белоснежном коне, крутил по сторонам кудрявой головой, радостно улыбался смазливой физиономией и приветливо махал народу рукой. И, разумеется, здесь не обошлось без магии, потому что от вельможного эльфа, слово от брошенного в воду камня, расходились волны дикого всепобеждающего очарования, заставлявшего атраванцев видеть в нём какое-то высшее идеальное существо. Да и сам эльф буквально светился изнутри чистым белым сиянием. Оно было подобно спасительному свету маяка в штормовом море, сиянию звезды на чёрном небосводе, долгожданному свету восходящего солнца, гонящего прочь ночной холод… Тьфу, о чём это он?! Проклятое эльфийское очарование подействовало и на него. Ещё бы чуть-чуть и он бы вместе со всеми радостно заголосил, размахивая руками, приветствуя остроухих обманщиков, но хорошо, что орки сами по себе плохо поддаются Магии Духа, а кроме того ему помогают зачатки колдовского Дара и собственный Ум. Теперь, когда Дарик знал об эльфийских чарах, ему было легче сопротивляться внушаемому ими очарованию. Эльф больше не казался ему каким-то волшебным существом, а весь его блеск сводился к блеску навешанных на нём драгметаллов. Огладив ладонью небритый подбородок, Дарик с интересом присмотрелся к одеждам эльвенорского посланца. По ним всегда можно определить к какому Дому относится остроухий, а следовательно на сколько высокое положение он занимает. Этот, судя по красным огненным птицам, на плаще и рубахе, был из Дома «Огненного Феникса». Если Борагусу не изменяла память — это был самый могущественный и влиятельный Дом в Эльвеноре. Остальные Дома, независимо от своих хотелок, вынуждены были, скрипя зубами, следовать в своей внешней политике задаваемым им направлениям, по крайней мере, официально (теневая же дипломатия эльфийских Домов была таким клубком змей в банке с пауками, что разобраться во всех хитросплетениях её интриг не могли даже сами эльфы).

Следом за послом, сияя доспехами и уставив в небо длинные копья с трепещущими на ветру вымпелами, тянулась его охрана. Под сотню меллорафонских улан на чёрных конях в сверкающей на солнце чешуйчатой броне и с пышными плюмажами на сбруе и столько же в выделенном шахом почётном эскорте из всадников «Белой стражи» (носящих почему-то всегда исключительно синие одежды). Воины ехали друг подле друга стремя в стремя, выстроенные в две вытянутые колонны. Во главе каждой колонны ехал её командир. Со стороны эльфов это был плечистый боец в добротной броне, что примечательно отсвечивало красно-медным блеском, свидетельствовавшим о присутствии на ней арматида. Это впечатлило Борагуса похлеще всей эльфийской магии. Получалось, что эльф настолько крут, что может позволить себе отказаться от волшебства. Конечно, в бою особо не поколдуешь, там либо от врагов успевать отмахиваться, либо размахивать руками, посылая колдовские пасы, но в перерывах между схватками эльфы используют магию достаточно активно, заживляя с помощью неё свои раны и придавая себе сил, а для этого снимать всякий раз доспех не будешь. Словно почувствовав на себе чужой оценивающий взор, эльфийский воин повернул голову, встретившись с Дариком взглядом. Краткое, как столкновение двух клинков, мгновение они смотрели друг на друга, пока лошадь не унесла воина дальше, оставив в душе Борагуса необъяснимое чувство, что эту встречу он ещё припомнит не раз. Возможно, даже матом.

За воинами потянулись длинные вереницы слуг с дарами от владычицы Алтаниэль атраванскому шах-ан-шаху. Везли золото, какую-то утварь, оружие и волшебные прибамбасы. Особенно запомнился Борагусу эльфийский зрительный камень, ещё называемый на Западе магверит, выглядящий как гладкий матово-чёрный шар, размером с голову взрослого человека. О магверитах всегда говорили с благоговейным придыханием, так как они позволяли простым смертным общаться между собой, находясь за многие километры друг от друга. Они могли передавать изображение, звук, запах, при желании и должной сноровке даже мысли и некоторые заклинания. Собственно, посол мог объявиться здесь с одним таким камушком — этого бы хватило за глаза, ведь он стоил целое состояние. Борагусу бы этого хватило, чтобы купить себе дворец атраванского мирзы со всем, что в нём находилось. После магверита эльфы уже ничего интересного не тащили, так что дальше Дарик не смотрел, полностью погрузившись в свои мысли. Когда же эльфийская процессия прошла, толпа народа на улице пришла в движение, потянувшись следом за нею, явно намереваясь досмотреть представление до самого шахского дворца. Кто-то, не то дурной, не то слепой, попытался пройти прямо между Борагусом и его верблюдом, едва не вырвав из рук Дарика повод. Другой такой же слеподырый, но в общей толпе неопознанный, наступил наёмнику на ногу, вызвав у Дарика поток яростных матюгов и безличных проклятий. Не дожидаясь, пока его вообще оставят без ног, Дарик взяв своего верблюда за уздцы под самой мордой, двинулся в сторону городских ворот, пробиваясь наискосок сквозь людской поток.

Увиденное зрелище никак не отпускало. Что могли забыть эльфы в стране «Чёрных людей»? Если не считать представителей прибрежных Домов, то эльфы этот пустынный и обожжённый солнцем край, не любили. Возможно из-за того, что когда-то это побережье принадлежало исключительно остроухим, а люди явившись из-за края южного моря, попросту выставили отсюда его прежних хозяев. Сам же Борагус считал, что причина эльфийской неприязни кроется в полном непризнании атраванцами права эльфов указывать другим народам как тем стоит жить. Если отрешиться от извечного религиозного фанатизма бохмичей, то они ровно относились ко всем населяющим Амалирр народам, будь то хоть эльфы, хоть гномы, хоть орки. Остроухих же это не устраивало. Хотя, казалось бы, на что может надеяться народ, растерявший всё своё создаваемое веками могущество за какую-то сотню лет? Они должны благодарить своего Создателя, что победители в Войне Гнева не стали истреблять весь их род, погрязнув в собственных дрязгах. Жили бы себе спокойно и не лезли в большой мир, но видимо тем, кто когда-то правил почти всем этим миром на протяжении тысячелетий, очень трудно смириться с мыслью, что их время прошло навсегда. Оклемавшись от разгрома, остроухие долго приглядывались к тому, что творится вокруг них и теперь распространяют своё влияние исподволь, действуя не мечом и магией как раньше, а лестью и золотом. Появление здесь представителя Дома «Огненного Феникса» говорило о том, что остроухие решили взяться всерьёз за своего заморского соседа. Наверное, им просто надоели ежегодные набеги пиратов на своё побережье, а может быть решили заключить союз, женив какого-нибудь из своих князей на шахской дочери? Хотя на вряд ли… Все известные Дарику эльвенорские князья вроде как были женаты и имели кучу отпрысков и шахскую дочь могли взять разве, что в наложницы. Весьма сомнительная честь для шах-ан-шаха, титул, которого переводится как «царь-царей». Отдавать же шаху или его наследнику своих дочерей эльфийские князья точно не будут — слишком щепетильно они относятся к чистоте своей расы. Но если не брак, то тогда что? Ответа на этот вопрос Борагус найти не мог. Не случись в той чайхане судьбоносной встречи с вампиром, Дарик ни за что не покинул бы сейчас город и с интересом бы собирал все просачивающиеся из шахского дворца слухи. Любопытство (наравне с тщеславием), было одной из главных черт в характере Борагуса, из-за которой уже несколько раз круто менялась его жизнь. Сначала, в жажде узреть иные страны он взял в руки саблю, потом это же любопытство повернуло его к магии, потом… что будет потом — покажет время, а пока его ждёт Великая Пустыня, руины Аль-Амала и обещанная вампиром награда!

____________________________________________

[1] орк на атраванском наречии. Борагус на орка похож не сильно, но его выговор выдаёт в нём уроженца Орокрайна (Земли орков)

Глава 3. Эльфы жаждут развлечений

Глава 3. Эльфы жаждут развлечений

Подаренный эльфам дворец был уменьшенной версией шахского дворца и носил гордое имя «Барабалла» данное ему в честь прежнего владельца. Куда этот владелец со всеми своими наследниками подевался, гадать не приходилось, раз уж собственность на него перешла к Саффир-Шаху — правителю Атравана. Но это всё местные внутриклановые разборки, которые вряд ли имели отношение к эльвенорскому посольству.

Первое, что увидели вошедшие в ворота эльфы, это так любимые атраванцами колонны украшающие фасад здания и зеркально отражающиеся в искусственном пруду, находящемся прямо перед ведущими во дворец ступенями. На этих ступенях выстроились слуги доставшиеся эльфам в наследство от прежнего хозяина с покорностью павших перед ними ниц.

На какое-то время эльфы просто потерялись, блуждая из одной комнаты в другую и с радостным возбуждением комментируя любую диковинную им вещь. Внутри белые стены дворца покрывали бесчисленные цветные орнаменты в виде узоров из листьев и виноградных лоз, причудливо переплетающихся между собой. Деревянный потолок над головой был окрашен в голубой цвет с вкраплениями белой краски, изображая небо с облаками. Феранору попалась комната, где стены и потолок были отделаны зеркалами, сделанными в виде звёзд и тюльпанов; в другой он увидел бассейн с небольшим фонтаном посередине; третья представляла собой кусочек тропического леса, как это понимали варвары, с зелёной плиткой на полу и кадок с живыми пальмами. Особенно эльфов позабавила одна комната, стены которой украшала фреска, изображавшая сцену соблазнения юной полуобнажённой девой какого-то воина. В общем, не погано для варваров — от них Феранор ожидал худшего, но и до лучших дворцов Лаввалетты ему далеко. Также напрягало почти полное отсутствие привычной эльфам мебели — всюду только низкие столы, коврики, кучи подушек и небольшие шкафчики.

— Что ж… — резюмировал, появляясь перед Феранором откуда-то из бокового коридора, ан-лорд Турандил. — Очень даже неплохо! Я уже предвкушаю, как буду искать здесь потайные ходы… Ты заметил, что некоторые стены гораздо толще, чем следовало бы?

— М-м-м… приметил пару раз. — соврал капитан, дабы не показаться послу тупым невнимательным служакой. — Прикажете простукивать стены?

Фириат как-то странно взглянул на него, но потом, решив, что капитан шутит, расплылся в понимающей улыбке, коротко рассмеявшись.

— Нет, предоставлю это нашей волшебнице. Пусть хорошо покопается в головах у наших новых слуг. Наверняка кто-то из них собирается шпионить за нами.

— Тогда следует проверить и рабов. — посоветовал Феранор, вспомнив свой боевой опыт. В орочьих селениях рабы часто брали в руки оружие и оборонялись от врагов наравне с хозяевами-орками. Оставляя за спиной живого орочьего раба — никогда не можешь быть уверенным, что он не воткнет тебе нож в спину или не огреет дубиной по голове. Многие воины расстались с жизнью исключительно из-за подобного мягкосердечия. — Шпионы могут прятаться и среди них.

— А ведь точно. — после короткого раздумья согласился Фириат. — Мы ведь на них смотрим как на мебель, а между тем у этой мебели есть глаза, уши и язык! Спасибо за подсказку дружище — вот, что значит взять с собой воина послужившего на границе!

Потом Фириат исчез, снова нырнув в какую-то маленькую дверцу, перед этим успев бросить Феранору на прощание совет выбирать себе и воинам крыло дворца по вкусу, упредив только не занимать комнату с похабными фресками — она понравилась ему самому. На этом все начальственные распоряжения закончились. То ли Фириат посчитал, что капитан и так всё должен знать без него, то ли ещё полностью не проникся ответственностью своего высокого назначения и оказанного ему доверия, считая это приключение чем-то вроде очередного бала в Меллорафоне. Но на весь оставшийся день Феранор оказался предоставлен сам себе. Выбрав под казармы несколько комнат поближе к главному входу, Мистериорн расставил караулы, назначив офицеров ответственных за смену стражи, после чего понял, что делать ему больше нечего. Сидеть и наблюдать как маг с помощью небольшого магверита (сильно уменьшенной копии того, что оставили в подарок шаху) залезает в головы слугам, ему было неприятно. Люди, обливаясь слезами и соплями, взахлёб рассказывали волшебнице свои самые сокровенные тайны.

Проходило это так: человека усаживали перед магом и заставляли неотрывно смотреть в матово-чёрную поверхность «зрительного камня», пока тот не входил в транс. Потом волшебница через тот же «камень» проникала в сознание слуги, просматривая его слой за слоем. Несмотря на кажущуюся лёгкость в описании, работа эта была трудна и кропотлива. Для этого сознание проверяемого следовало для начала «вскрыть», ломая его внутреннее сопротивление и возможные ментальные блоки, которые могли поставить ему другие волшебники, чтобы защитить какие-то воспоминания (на подобные блоки волшебница обращала внимание в первую очередь). Если хотите познать всю её сложность — попытайтесь вынуть начинку из пирога, не испортив при этом его внешний вид и не разламывая его на кусочки. Потом когда все препятствия устранялись, волшебница проникала глубже, снимая чужое сознание слой за слоем. Некоторые особо интересные волшебница выводила изображением на поверхность магверита, позволяя посмотреть их другим, и заносила их в память «зрительного камня». При этом волшебнице приходилось действовать осторожно, дабы не свести человека с ума и как-то суметь потом восстановить его разум после своего вмешательства. Ведь если человек действительно шпион, то лучше его не убивать, а «убедить» передавать своим старым хозяевам только то, что будет выгодно эльфам. Заодно чародейка увеличивала степень лояльности людишек к их новым хозяевам, оставляя в их головах ментальные блоки и закладки, которые не позволяли слугам даже подумать о предательстве, а само повиновение эльдарам вызывало у них дикий восторг и радость. Скажи такому размешать голой рукой раскалённые угли в камине, и он сунет руку в огонь, не задумываясь!

Продолжая образные сравнения, выглядел этот разум после такого вмешательства как всё тот же пирог, который сначала разделили по слоям, а потом собрали его вновь, снабдив дополнительной начинкой, орешками, например… То есть кособоко и помято. Эти, несмотря на сравнение с пирогом, неаппетитные подробности, Феранор знал в силу своего происхождения. Эльфы ненавидели Магию Разума, когда она применялась к ним, но охотно использовали её по отношению к другим, однако это не значило, что она им нравится. Со стороны это смотрелось для эльдара так же приятно, как будто при нём ковыряются в навозе, выискивая не переваренные кусочки пищи, и оживлённо обсуждают находки. Потому последовавшее чуть позже предложение сделать вылазку в город, устроив налёт на бордель, Феранор воспринял с воодушевлением аки спасение. Правда поначалу это предложение едва не вызвало ссору.

* * * *

Предложение поступило от трёх гвардейцев, с которыми Феранор едва успел познакомиться, пока плыл на корабле из гавани Лаввалетты в Шагристан. Все трое были отпрысками благородных родов и в свободное от несения караула и тренировок время, не считали себя связанными какой-то дисциплиной или чинопочитанием, тем более что Феранор по сравнению с ними был как сельский учитель перед мастистыми академиками. То есть чувствовать себя должен был как минимум не уютно. Одного из гвардейцев звали Агаолайт ан-лорд Аноллион, и был он каким-то дальним родственником самому Фириату, что позволяло ему общаться с Феранором как с равным. Второй носил гордое имя Каэльдар, и был он младшим сыном младшего сына самого лорда Коэля Кейси, главы Дома «Алмазного Единорога», то есть стоял на ступень выше самого Феранора и, в общем-то, мог даже не исполнять его приказы, если те ему не нравились. В бою подобные мажоры превращались в громадную проблему, с которой почти ничего нельзя было поделать и приходилось терпеть, скрипя зубами. То, что Каэльдар согласился позвать в свою компанию Феранора, говорило о благожелательном к нему расположении внука Кейси и вселяло слабую надежду, что в бою Каэльдар не вздумает давить его своим родовым авторитетом. Третьим в этой благородной компании был скромного вида молодой эльф по имени Бальфур. Держал он себя немного скованно и стеснительно, словно боясь неосторожным словом или действом уронить честь своего рода перед более высокородными эльфами. Как объяснили Феранору, его в компанию взяли только потому, что Бальфур был единственным из улан знающим бединский язык.

Несмотря на всю заманчивость предложения, капитан согласился на него не сразу. Он долго сомневался, разумно ли в первый же день своего пребывания в «дикой варварской стране» отправляться на весёлый кутёж без ведома Фириата. Они ведь не в Меллорафоне и вообще не в Эльвеноре, здесь орки свободно ходят по улицам и потому они должны…

— И что, ты боишься орков? — ехидно сощуриваясь, перебил его ан-лорд Кейси, но, не желая наживать в Фераноре врага, быстро всё свёл к шутке. — Ха! Да ты шутник, капитан! Неужели ты думаешь, что я поверю, что офицер, прослуживший не один десяток лет на Диком Приграничье, может испугаться каких-то орков?! Брось, Феранор. Мы не принадлежим к Дому «Феникса» и Фириат нами не командует, так что ставить в известность его нам нет нужды. Что же касается остального, то в карауле нам сегодня не состоять, нападения мы тоже не ждём, следовательно, мы свободны от службы, ведь так?

— Так. — Сквозь зубы признал Мистериорн, борясь с мучительным желанием вызвать «единорога» на поединок. Пока вроде бы не за что — прямого оскорбления он ему не нанёс, как бы даже польстил, но Феранор по его глазам видел, что Каэльдар насмехается над ним. Попутно благородный мажор не отказал себе в удовольствии козырнуть своей исключительностью, лишний раз подчеркнув, что первейший род «фениксов» ему не указ и он волен делать, что хочет, а вот Феранор такой возможности лишен, так как он во внутриклановой иерархии находится под Фириатом. Этакое лишнее напоминание, чтобы капитан не забывал, какой крутой эльдар стоит перед ним.

— А раз так, то мы вольны гулять до завтрашнего утра. — Заключил Каэльдар. — Тебя как командира мы в известность поставили, так что ты ещё хочешь? Чтобы я лично пошёл к вашему Фириату и смиренно попросил его отпустить меня погулять? Ну уж нет, такого раболепия вы, «фениксы», от нас не дождётесь!

Но это ещё не всё. Агаолайт, бывший, как и Феранор, «феникс», к негодованию и удивлению последнего поддержал именно Каэльдара, быстро и доходчиво объяснив капитану с приграничья, что они находятся не на границе, где каждую минуту может произойти нападение. Это там был явный общий враг, против которого Дома объединялись, забывая свою вражду. Там эльфы были куда проще и ближе друг к другу, и их не смущало, что ими командует эльдар из чужого Дома. Там о таких вещах даже не задумывались. Скажет легат «Феранор, надо!» и Феранор пойдёт и сделает, а не спросит «зачем?» и не станет доковыриваться, нет ли здесь какой интриги против его Дома? Но это всё осталось там, здесь же собрались благороднейшие роды Эльвенора. Эту «золотую молодежь» на границу не затащишь и даже, идя в гвардию, служат они исключительно в столичных сотнях, поближе к своей привычной жизни: придворным балам и дружеским вечеринкам. Посылку за море такие воспринимают как наказание. К тому же командует ими здесь не их командир, лорд Гилэтэй, а какой-то присланный с Дикого Приграничья капитан, назначенный по настоянию Сенешаля Владычицы. Они недовольны и считают это оскорблением, потому не стоит быть снобом и требовать от эльдаров чего-то сверх меры — служебного рвения Феранора здесь никто не оценит.

— …Иначе вам каждый раз будут напоминать, что вы из другого Дома. — Закончил свои наставления Агаолайт.

Капитан резко повернул голову, пристально взглянув в глаза самозваному добровольному советчику, так как он это умел. Агаолайт взгляда не выдержал, отвёл глаза и нехотя буркнул себе под нос, что он хочет как лучше. Лорд явно чувствовал себя не в своей тарелке из-за того, что сам, принадлежа к «фениксам», принимал сторону «единорога» против другого «феникса», нарушая негласный закон. Клановая вражда заставляла эльфов из одного Дома держаться друг друга и принимать всегда сторону соклановца независимо от того насколько он был прав. А чем ближе к верхушкам Великих Домов, тем сильнее эта черта проявлялась у перворожденных, и если уж Агаолайт пошёл против этого правила, значит он считал действия Феранора не просто неправыми, а катастрофически ошибочными. Это заставило капитана задуматься и взглянуть на последствия своих решений с другой стороны. Они не в военном походе и Каэльдар может открыто отказаться исполнять его приказания, ссылаясь на своё высокое происхождение и древность рода. В этом случае дело может решить лишь поединок, а это лишняя головная боль для посла, за которую он спасибо не скажет. К тому же, если Фанор Каэльдара убьёт (а он в этом не сомневался), это запустит новый виток интриг и скрытого противостояния между «фениксами» и «единорогами», от которого проиграет уже весь Эльвенор.

В общем, Феранору пришлось изрядно перекипеть со своей злостью, после чего он решил, что в данном случае переломить ситуацию не может. Оставалось махнуть рукой и принять приглашение. Но прежде чем уйти, Феранор решил быть честным хотя бы перед самим собой и сообщить о планах на вечер Фириату. Посла он обнаружил в большом зале, где тот в компании эльфийки-волшебницы, прибывшей с ним на другом корабле, сидел перед небольшим магверитом и с кислым видом участвовал в проверке слуг. Волшебница «просматривала» память толстого чернокожего мужика в белоснежном фартуке, выводя её в магверит как череду видений и образов, чтобы посол тоже мог их увидеть. Когда Фириат узнал, с чем к нему подошёл капитан, он лишь досадливо отмахнулся, прося не приставать к нему с подобными мелочами. Получивший полную свободу действий, Феранор поспешил в конюшни, брезгливо отплёвываясь и прогоняя из памяти образ агукающего и пускающего пузыри повара.

Троица уже ждала его, сидя в сёдлах, и пока капитан занимался своим конём, Каэльдар, как самый опытный в таком деле, вовсю хвастал своими похождениями по подобным заведениям в портовых кварталах Лаввалетты и Киррбен-Фарродена.

Для справки — портовые кварталы прибрежных эльфийских городов были единственной их частью, куда разрешалось заходить иноземцам, в остальные кварталы их не пускали, дабы чужеземцы их не поганили. Зато в той части, где приезжим разрешалось обретаться, буквально шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на бордель или курильню, открытые вездесущими морейцами. Зная о разврате, что там творился, Феранор был даже рад за то, что Владычица в своё время не польстилась на сладкие речи этого гнилого народца и блеску рассыпаемого им золота и не разрешила вести дела в Меллорафоне. Ведь как бы строго не охранялись остальные кварталы от чужеземцев, поселившаяся в порту зараза всё равно медленно и не заметно проползала в сам город, отравляя умы и души молодых эльдаров. При этом Феранор совершенно искренне считал, что ему подобные злачные места посещать можно, так как он не зелёный юнец, а эльдар с уже устоявшимся взглядом на жизнь и чётко выстроенной системой ценностей, которую не пошатнёт никакой варварский разврат. Это как разница между тем, кому дать вино — маленькому ребёнку или взрослому здоровому мужчине. Однозначно, что мужчине один — другой кубок винца не повредит.

* * * *

Длинный одноэтажный дом с пышным балдахином у входа на бордель в понимании эльдаров походил не сильно, но именно на него им указали первые опрошенные Бальфуром горожане. Уланы решительно спешились, и так как коновязи или чего-то подобного у входа не нашлось, эльдары оставили коней подле ворот, даже не подумав их привязать. К чему? Эльвенорские кони никогда не покинут по своей воле своих хозяев, а если на них польстится какой конокрад… ну что ж, пусть рискнет здоровьем — в лучшем случае отделается прокушенной рукой и сломанными костями.

Едва эльфы попытались сунуться в двери борделя, как оттуда выскочил низенький бедин с редкой куцей бородкой, который, улыбаясь во весь рот и мелко-мелко тряся головой, принялся что-то радостно втолковывать эльфам.

— Бальфур, — с холодной надменностью, снисходя до попыток мужичка схватить его за руку и потянуть в сторону дверей, произнёс лорд Каэльдар. — Скажи ему, что я хочу чёрненькую!

Бедин настороженно замолк, остановившись и внимательно слушая говорящего Бальфура. Когда же общий смысл желаний лорда Каэльдара до него дошёл, он неожиданно замахал толстыми ручками, яростно жестикулируя, зашумел на своём тарабарском наречии, отчего Феранор, безо всякого перевода, совершенно ясно понял, что девок им здесь не дадут. Понял это и Каэльдар.

— Что этот надутый бурдюк с навозом нам говорит? Он что-то пытается нам запретить?!

— Он говорит, что в его заведении нет куртизанок. — послушно перевёл варварские «ыр-быры» Бальфур. — Он говорит, что это какие-то… купальни…

— Как это нет?! А… а указатель?! — возмущённо воскликнул Каэльдар, под указателем имея в виду барельеф на плитке мостовой в виде известного мужского органа, указывающего на домик с балдахином.

Уже гораздо позже, пожив в Атраване какое-то время, Феранор узнал, что этот указатель означает просто «мужские купальни», но это будет потом, а пока он отвернулся в сторону, пряча насмешливую улыбку. Увидеть, как сползает с лица «единорога» его надменная маска, сменяясь выражением из смеси обиды, разочарования и удивления — стоило многого. Пару минут Феранор честно вслушивался в чужие и непонятные ему слова, пытаясь по интонации бедина и разговаривающего с ним Бальфура, определить ход спора, но варварский говор оказался слишком мучительным для эльфийских ушей. Поняв, что его голова вот-вот лопнет, Феранор отошёл на несколько шагов от своих спутников, вдыхая полной грудью, медленно остывающий от дневного зноя, вечерний воздух.

— Хей, — тонкая загорелая ладонь легла на запястье эльдара. — Яксыки, кид инкэ ас-дхари? Бень-ал-мра! (Эй, красавчик, ищешь себе райскую деву? Возьми меня!)

Феранор резко повернув голову, и увидел перед собою невысокую смуглую молодую девушку с хрупкой худощавой фигурой, закутанную в некие покрывала, которые лишь чисто символически можно было назвать одеждой. Полупрозрачная ткань не столько скрывала, сколько подчёркивала девичьи формы и пробуждала настойчивый интерес эту ткань немедленно снять, дабы убедиться в их изяществе самому. Взглянув на лицо девицы, эльдар с внутренним облегчением отметил, что оно не так черно как у бединов и вполне себе миловидно, хотя и заметно потасканно. Сказывались ночной образ жизни и хронические недосыпания девицы. Та же, видя, что эльдар стоит спокойно и не спешит сбрасывать её руку, ободрилась, радостно защебетала что-то по-своему и настойчиво потянула капитана в сторону от бань.

— Аух! (Пойдём!) — звала его она. — Вёте кхамст дихремив йа-бваат порта эденим-алат, ту-ат аль-бахба хналль от мхла! (Всего пять дихремов и клянусь вратами райского дворца, ты не захочешь от меня уходить!)

Феранор не то чтобы сопротивлялся или не понимал, чего от него хотят, но упирался, пытаясь привлечь к себе внимание увлёкшихся препирательствами с бедином товарищей.

— Эй! — окликая спорщиков, обернулся к ним Феранор, — милорды, я… э-э-э…

Он хотел сказать им, что нашёл девиц, но слова застряли у него на губах, потому что ни Агаолайта, ни Каэльдара, ни даже Бальфура перед входом уже не было. Похоже, что эльдары и бедин-таки о чём-то договорились, потому что всё, что успел увидеть Феранор это закрывающиеся двери купален. Куртизанка же, истолковала его медлительность иначе. Остановившись, она покрепче обхватила его ручками за плечо, бросив на него хитрюще-игривый взгляд из-под полуприкрытых ресниц и заговорщицки поинтересовалась:

— Хей, а-джу тё-манд ми-кхиму, ха? (Эй, а может тебе мало меня одной, а?) — отвернувшись от Феранора, девица махнула рукой. Куча монист висевших на её браслете, ударяясь о друг дружку, тоненько зазвенели как маленькие колокольчики, и на этот звон из темноты выплыла ещё одна дива, не уступающая первой ни в откровенности наряда, ни в обилии украшений, ни в степени потасканности. Вцепившись в другую руку капитана, она совместными усилиями со своей подругой стала тащить капитана прочь от дверей, за которыми скрылись его товарищи.

— Ыс-алу бын эрт-сыббах (Я видела ваше утреннее шествие), — томно ворковала ему новоприбывшая. От первой она отличалась накрашенными сурьмой бровями и неким подобием подводки под глазами, ну и фигурка была помассивней: бёдра шире, грудь повыше и сила в тоненьких ручках-таки чувствовалась.

— Ао-на мез ат-каным! (Да он нас не понимает!) — с видом прозревшего гения бросила ей первая, после чего обе девицы вдруг залились заразительным смехом. Почему-то Феранор решил, что смеются они над ним. Наверняка высмеивали его оторопь, принимая её за нерешительность.

«А какого, собственно, демона? — вдруг забрела в его остроухую голову мысль. — Я же за этим в город и подался! Что я переживаю за Каэльдара с Агаолайтом? Они не дети, без меня не потеряются».

Одним движением стряхнув с себя руки куртизанок, Феранор шагнул вперёд, одновременно подхватывая хохочущих девиц за тонкие талии и легко приподнимая их. Женщины испуганно пискнули, когда их ноги перестали касаться мостовой, но потом снова засмеялись, жестами прося поставить их на землю. Высвободившись из его объятий, куртизанки снова ухватили Феранора под руки и навязчиво потянули его в сторону от бани, туда, где в конце улицы ютились глиняные коробки домов. Эльдар с готовностью пошёл за ними, слушая щебетание девушек и по-прежнему не понимая в нём ни слова. Те сначала что-то живо обсуждали между собой, смеясь и многозначительно поглаживая Феранора по штанам в районе паха, потом попытались протянуть шаловливые ручки к висящему на поясе эльфа кошельку. Последнее эльдар аккуратно пресёк, мягко отведя в сторону тонкую смуглую ручку блудницы.

— А-алты а-тжу эск? (А деньги у тебя есть?) — недоверчиво сощурившись, поинтересовалась смуглянка.

— Эск… эск! — улыбаясь, закивал Феранор как попугай, повторяя последнее слово куртизанки, без малейшего понятия чего оно означает.

— Ао-ынк алыф? (Да какая разница?) — воскликнула вторая, та самая, которая первая заловила его перед входом в бани, обхватывая руками шею эльдара и повисая на нём. — На-йда яксыки, кых-ыс патрас е-лата ха йанк! (Он такой красавчик, что я готова отдаться ему за так!)

А потом его резковато и немного неожиданно пихнули в грудь так, что, не ожидая от девиц такой прыти, эльф попятился на несколько шагов назад, пока не задел спиной что-то мягкое, что с лёгким звяканьем раздалось перед ним, пропуская внутрь непримечательного глиняного домика. Перед его носом сошлась, звеня и брякая, декоративная занавеска, заменявшая здесь двери, сделанная из соединенных нитью маленьких коротких веточек, между которыми были вплетены мелкие железячки издававшие лёгкое мелодичное позвякивание. Прежде чем Феранор успел оглядеться, она разошлась вновь, пропуская внутрь обеих радостно смеющихся девиц.

— Алты?! — сдвигая бровки к переносице, требовательно вопросила суровая, тыкая пальчиком в его кошелёк на поясе.

— М-м-м… яксыки… — обвивая руками его шею, томно прошептала в ухо смешливая.

Поняв, чего требует от него суровая девица, эльдар улыбнулся, отцепляя с пояса увесистый мешочек и распустив шнуровку, с деланно небрежным лицом щедро высыпал перед женщинами всё, что в нём было. Было там не мало, где-то десять солнц[1] золотом и в два раза больше лун[2] серебром, вот только среди них не было ни одной атраванской монеты. Не успел Феранор ещё ими обзавестись, но девицы радостно «слопали» и эльвенорские деньги — золото для всех блестит одинаково, как его не назови. Видя, как алчно засверкали при виде монет глаза куртизанок, Феранор не смог сдержать радостного смеха. Любил он такие моменты, когда наблюдал за реакцией блудниц на то, какое счастье на них сейчас свалилось, и потому никогда не жадничал, щедро соря своим золотом. Зато потом он мог зажимать каждую монетку и образно говоря обгладывать листочки с веточки, запивая их родниковой водой, потому что жалкие остатки денежного довольствия уходили на прокорм коня и ремонт оружия. Семьи у него нет, невесты тоже, так для чего ему копить столько золота? Нет, может кому-то сам факт его наличия в сундуках и приносит счастье, но Феранор к таковым не относился. Деньги для него всегда были лишь средством, а не самоцелью.

Собирать рассыпавшиеся монеты девицы не бросились, оставив их валяться там, где эльф их раскидал. Целуя и лаская его, они на пару увлекли Феранора к куче мягких подушек разбросанных по пушистому пёстрому ковру, попутно стащив с него всё его боевое железо. Пластинчатая броня вместе с плащом со звяканьем упала на кучу монет, накрыв их собой. Где-то на середине дороги между входом и мягкими подушками потерялась мифриловая кольчуга, а уже на самих подушках Феранор лишился своей верхней одежды, оставшись в одних исподних штанах, засверкав голым бледным торсом. Эта меловая бледность, которую так и подмывало назвать «немощной», если бы не чёткие линии мышц, почему-то вызвала у куртизанок новый приступ смеха. Эльф смеялся вместе с ними и даже игриво шлепнул одну из них по крутому заду, но оказалось, здешние дивы не отдаются так сразу. В традициях Атравана были в чести долгие заигрывания и прелюдия с музыкой и танцами. Играть на домре перед Феранором конечно никто не стал, как впрочем, и танцевать, но вот накормить такого щедрого клиента девушки посчитали своим долгом. Пока одна смуглянка массировала эльфу плечи и поясницу, а вторая чистила для него спелый сочный гранат, Феранор успевал угощаться спелым чёрным виноградом, запивая его преподнесённом ему подогретым вином со специями. Попутно девицы развлекали его, устроив небольшой урок иностранного языка. Они поочерёдно тыкали пальчиками в различные предметы, называя их на своём языке, а Феранор пытался потом это слово повторить, безбожно коверкая его на эльфийский лад, чем опять же смешил этих двух хохотушек. Спустя час эльдар так расслабился, объелся и обпился, что сама мысль о каких-то активных телодвижениях стала вызывать у него приступ тихой паники, но в тоже время отказываться от комплексного отдыха, эльф не собирался. Когда ручки одной из девиц плавно перетекли с его поясницы на тесёмку его штанов, эльдар перехватил её за руки, и, перетянув к себе на колени, впился в её губы долгим и жадным поцелуем, затем перешёл с губ на шею, потом на грудь, потом его руки заползли ей под одежду и одним неуловимым движением сняли её, а потом…

* * * *

Проснулся Феранор на восходе солнца, когда городские крыши только окрасились рассветным золотом, а на городских стенах происходила смена ночной стражи, возвещавшая о себе громкими ударами в большой медный щит. В эти тихие утренние часы его гулкий звон был отлично слышан в любом уголке Шагристана. Лёжа в постели из груды подушек и мягких тканей, Феранор сладко потянулся и тут с сожалением обнаружил, что девиц при нём уже нет. Либо пошли приводить себя в порядок после бурной ночи, либо отправились на свой промысел: ловить новых клиентов, хотя могли бы и дождаться пробуждения такого щедрого и платёжеспособного клиента, как он. Даром что ли они с него свой месячный доход вчера сняли?! Спасибо хоть не выкинули на улицу отсыпаться.

Подорвавшись со своего места, эльф дотянулся до стоящего подле ложа бронзового кувшина и, плеснув немного воды себе на ладонь, растер её по собственной физиономии, наскоро умывшись. Проснувшийся желудок жалобно квакнул, намекая на то, что не плохо бы было чего-нибудь поесть. Как раз, кстати, рядом на небольшом круглом столике валялись вчерашние объедки фруктов. Подобрав с блюда несколько виноградин, Феранор торопливо закинул их в рот, на чём счёл завтрак оконченным и принялся натягивать штаны. До этого все действия он проводил, стоя нагишом. Остальная его одежда, а также оружие и доспехи обнаружилась заботливо сваленной в кучку на коврике в дальнем углу комнатки. Хвала Эру — девицы попались честные и не попытались его обчистить спящего, а то пришлось бы топать до посольского особняка голышом. Не то чтобы Феранор этого стеснялся — поводов комплексовать по отношению к своему телу у него не было, но утром в Шагристане прохладно — можно подцепить насморк. К тому же глупые атраванские варвары могли его неправильно понять и начать приставать с непристойными предложениями или начать сыпать похабными намёками в отношении его наготы. Кто знает, какое у них тут отношение к голым эльфам? Феранор не знал, а Фириат не потрудился его просветить.

Пока одевался, в голове всплыла ещё одна мыслишка о его попутчиках, с коими он вчера отправился искать приключения. Они у них наверняка получились не столь острыми и романтическими как у него! Хотя наверняка были более комфортными.

«Плевать! — весело ответил своим мыслям эльдар, просовывая голову в ворот кольчуги. — Зато я теперь знаю, как по атравански будут звучать «сиськи»! «Мьхар»!

А ещё он чётко заполнил несколько фраз, которые говорили ему девицы, но хоть убей, не помнил, как они переводились. Звучали они как: «кысс мра»; «кысс мын-а мьхар» и «ыс а-тжу сирумэн»[3]. Последнее «сирумэн», нравилось ему больше всего — звучало даже как-то немного по-эльфийски.

Когда пристёгивал к поясу меч, увидел одну из девиц, вплывшую в комнатку с полным воды кувшином в руках. Та самая, которая не требовала с него вчера денег, а ночью была подобна морской буре, огню и ненасытному суккубу одновременно. Увидев вставшего, она мило улыбнулась, сверкнув белыми зубками, поставила свою ношу в угол перед входом и, взяв предмет своей ночной страсти за руку, настойчиво потянула его к двери, бормоча что-то извиняющимся тоном. Ночь любви кончилась, настал новый день, за который надо платить отдельно, а платить Феранору нечем. Собственно, он и так собирался уходить — нечего ему здесь больше делать, но, не утерпев напоследок, обнял куртизанку за плечи, сгребая её в охапку и сладко целуя в губы. Та вся обмякла, поддаваясь вперёд и прижимаясь к его телу, с готовностью отвечая на его ласки, будто ей мало было прошедшей ночи. Но потом с сожалением отстранилась и, уперев взгляд в пол, ещё раз виновато указала на дверь. Больше повторять Феранору не потребовалось.

И всё бы было ничего, и вынес бы он самые теплые воспоминания о Шагристане, если бы не одна роковая встреча, случившаяся с ним на улице, на пороге домика куртизанок. Хотя много позже, это, впоследствии, было истолковано эльфом как несомненный плюс, но факт остается фактом — в первую минуту Феранора посетило стойкое неприятное ощущение, как будто кто-то насрал ему в сапоги.

У выхода стояли, мирно беседуя два настоящих орка в национальном тряпье из грубых воловьих шкур и разрисованными зеленью лицами. На их поясах висели кривые ятаганы, а в руках были длинные тонкие хворостины из виноградной лозы, удобные, чтобы навалять уличному мордовороту в драке или высечь на месте пойманного вора, но не пригодные для боя с вооруженным воином. Феранор не был дураком и легко догадался, что это всего лишь здешняя стража, но рука сама легла на рукоять меча. Орки тоже его заметили, удивились, резко обрывая свой разговор, уставились на него недобрым взглядом. Вообще сложно представить, чтобы орк когда-нибудь по-доброму смотрел на живого эльфа. Тут бы Феранору просто обойти их и топать дальше своей дорогой, изливая на них своё молчаливое презрение, но в его остроухую голову некстати забрела мысль, что идут они поразвлечься с теми девицами, которые ублажали его этой ночью. Вслед за этой мыслью пришла другая — возможно орки уже не первый раз захаживают сюда и лапают стройные тела куртизанок своими корявыми ручищами. Потом Феранору внезапно представилось, как томные сладкие губы Весёлой, которые так страстно ласкали его этой ночью, целуют волосатую орочью тушу и ему стало совсем плохо, вплоть до тошноты. Мысли путались в голове, скача, как бешеные зайцы, с орков на куртизанок и обратно. Они посмели сюда прийти! Они смеют дарить этим грязным животным свою любовь, как дарили этой ночью ему!

Не известно даже, что разозлило Феранора больше, то, что девицы перед тем как отдаться ему, могли отдаваться оркам, или то, что после того как куртизанки отдались ему, их будут лапать орки. Приди к ним другой эльф, человек, да хоть гном и Феранор бы своим острым ухом не повёл, но орк!.. В этот момент эльдар забыл, что он не на Диком приграничье, а в другой стране. Он видел перед собой Врага, который набрался наглости, чтобы посметь предстать перед ним.

— Вы ошиблись, — положив ладонь на эфес меча, спокойно и даже как-то непринуждённо сообщил, таращимся на него оркам, Феранор. — Ваш свинарник находится на другой улице, а здесь не занимаются скотоложством. Говорил эльф на джаншухе — языке, который широко используется для общения между всеми народами по берегам Срединного моря, и представлял собой сборную солянку из нескольких языков, приправленную купеческо-воинским сленгом с добавлением моряцкого жаргона. Звучал он дико и коряво, но это был единственный язык, на котором эльф мог общаться с орками. Один орокландец глухо заворчал на своем диком наречии, похоже он плохо понял слова, но интонацию и общий смысл он уяснил прекрасно. Второй налился багровой краской так, что она проступила через покрывающую лицо зелень.

— Смотри, брат, — стискивая свою дубинку до хруста костяшек в пальцах, отозвался побагровевший орк, плотоядно выпячивая челюсть и обводя Феранора прищуренным взглядом профессионального мясника. — Это один из сбежавших из-под ножа недорезков. Мы можем подправить его физиономию новым шрамом…

— Ого, животные ещё и говорящие! — изобразил на лице искреннее удивление Феранор, делая маленький полушаг вперёд.

— Ты хочешь ссоры, остроухий? — прошипел с едва сдерживаемым гневом в голосе разговорчивый орк. — Я бы с удовольствием отрезал бы тебе твои уши вместе с головой и вырвал бы твой поганый язык, но я на службе, и нам запретили бить ваше крысиное отродье.

Орк уже знал про эльфийское посольство (о них вчера только слепо-глухо-немой не слышал) и соответственно получил строгий приказ от начальства не ввязываться с эльфами в ссору, а орки, при всей своей хаотической сущности, приказы командиров привыкли исполнять.

— Так вы там на работе? И много берут за пользование таких свиней?

— Вигга![4] — от злости орк начал говорить с диким акцентом, безжалостно коверкающим слова. — Выйдем за ворота! Я убью тебя голыми руками!

— Свинья бойцовой породы? — Хохотнул эльф, тихонько кладя вторую руку на рукоять кинжала. — Но почему оно тогда работает шлюхой в свинарнике, а не шакалит на больших дорогах? Ха-ха… Ты бастард рабыни, тебя выгнали из стаи, не удостоив наследовать даже рабский ошейник мамаши!

Это оказалось последней каплей. Взревев как ведомый на кастрацию бык, орк выхватил из ножен кривой ятаган, прыгая на Феранора, но эльф не просто так стоял и насмехался над зеленомордыми. Элегантным (почти балетным) па, уйдя из-под удара, эльф выхватил меч, сразу же полоснув им по шее гневливого стражника, отделяя его голову от плеч. Его товарищ замешкался на мгновение, которое стало для него роковым. Он успел выхватить ятаган, когда эльф быстро шагнул к нему, нанося стремительный укол остриём меча в грудь. Рожа шахского стражника вытянулась от удивления, он покачнулся, выпуская из ослабевших пальцев изогнутый клинок и рухнул на сухую землю. Неуловимым, как полёт сухого листа на ветру, движением, эльдар обтёр свой клинок об лохмотья убитого и легко вложил его в ножны. Бой закончен, не начавшись. Может быть ожидай орки, что у эльдара хватит наглости напасть на шахских ас'шабаров[5], всё закончилось бы для Феранора плачевно. Всё-таки разница между бывшими пиратами-рейдерами (а ас'шабары набирались как раз из таких — решивших обменять морскую вольницу на стабильную службу) и простыми стражниками, в которых набирают обычных горожан, примерно как между щенком и матёрым волчарой. Но эти два волка уже никого не укусят!

Беззлобно пнув по ноге распростёртое тело второго орка, Феранор двинулся по улице в сторону виднеющихся куполов бани, когда за его спиной сначала загремела закрывающая дверь занавеска, а потом раздался испуганный женский визг. Визжала куртизанка поименованная Феранором Весёлой. Ошибиться эльф не мог, так как этот звонкий голос услаждал его слух половину ночи.

— Чего орёшь, дурёха? — себе под нос задал риторический вопрос меллорафонский капитан. — Других клиентов найдёшь. Попристойнее…

Визг подхватил скрипучий мужской голос, которому тут же в унисон вторил деревянный перестук.

«М-да…»

Эльф обернулся. Посреди улицы задрав голову, стоял и вопил, отчаянно размахивал деревянной погремушкой, хилого вида мужик в грязном халате с белым тюрбаном на

голове. Чего орёт, было ясно и без перевода, разумеется, зовёт сюда стражу. Признаться, Феранор не рассчитывал, что его маленькая месть сразу привлечёт такую кучу свидетелей. Того и гляди прибегут дружки тех уродцев, которых он только что упокоил. Драться же со всей орочей стражей города ему вовсе не улыбалось. Героем тут не погибнешь, к тому же Феранор прекрасно понимал, что может грозить остальным эльфам, если орки схватят его на городских улицах. Потому он прибавил шаг настолько, насколько мог идти, не переходя при этом на бег. Никогда его предки не бегали от врагов, и лорд Мистериорн был решительно настроен — не опозорить их памяти даже в такой малости!

У купален его поджидал очередной неприятный сюрприз — эльфийских лошадей не было! Эльдар встал как вкопанный, тупо таращась в пустое место с несколькими лошадиными яблоками, оставшимися здесь как память от их скакунов. Сами убежать эльфийские кони не могли — они всегда терпеливо дожидаются своих хозяев. Украсть… ну украсть могли, но что-то не видно следов крови, а они должны быть, если крали местные воры, не знакомые с повадками боевых эльфийских лошадей. Палец такая лошадка отхватит на счёт «раз» и не фыркнет. Скорее всего, их увели сами хозяева — Каэльдар, Агаолайт и этот третий, который единственный из всех знал бединский. Но почему, демоны их дери, они забрали с собою и его коня?! Ответить на это могли только сами гвардейцы, которых теперь попробуй, найди в незнакомом городе.

Времени, стоять и скорбеть над такими причудами мироздания, у Феранора не было. Он уже слышал гулкое буханье тяжёлых орочьих башмаков, доносящихся из-за ближайшего угла. Того и гляди сюда выбежит целая орава жадных до эльфийской кровушки вражин.

Запахнув поплотнее накинутый на плечи плащ, чтобы начищенная броня не сверкала на утреннем солнце, Феранор не раздумывая пошёл в сторону противоположную той, с которой доносился топот.

_____________________________

[1] Солнце — золотая эльфийская монета

[2] Луна — серебряная эльфийская монета

Примечание: медь эльфы платёжным средством не признают

[3] По порядку перечисления: «поцелуй меня»; «поцелуй мою грудь» и «я тебя люблю»

[4] Вигга — поединок Чести, дуэль у орков.

[5] ас'шабары («бдительные» — бедин.) наёмная городская стража

Глава 4. Нет эльфа — нет проблемы

Глава 4. Нет эльфа — нет проблемы.

Ушёл с большой улицы он вовремя — орки появились на ней едва эльдар скрылся в одном из переулков, и если бы он сразу же не свернул ещё в один проулок, то ни за что бы не оторвался от них, даже на время. Эльф попал в узкий коридор, образованный глиняными стенами домов, между которых нещадно воняло гнильём и нечистотами. Продираясь через узкий проход, Феранор больше всего боялся, что сейчас где-то сверху откроется окно и на него выльют содержимое ночного горшка. Но обошлось…

Вспугнув по дороге нескольких откормленных серых крыс, эльдар выбрался на соседнюю улочку, идущую параллельно той, с которой он пришёл. Эта была такой же не широкой, стеснённой квадратными, будто коробки, домами с округлыми крышами и неровными провалами окон кое-как пробитых в стенах. Натянутые между домами под самыми крышами выцветшие тенты защищали от палящего днём город зноя, но сейчас они просто создавали тень более похожую на лёгкие сумерки. Людей на улочке так же было не густо, лишь в отдалении раскачиваясь, сидел у стены нищий в обносках, да в другом конце улочки торопливо семенила облачённая в белые одежды фигура. Дорога здесь шла под уклон, будто спускаясь с горы. Насколько Феранор помнил, то дворец, в котором обосновалось эльвенорское посольство, был не так далеко от шахского дворца, то есть на вершине горы, на которой был построен город. Следовательно, чтобы попасть туда, идти надо было вверх по улице.

Беснующиеся ас'шабары были где-то рядом, твёрдо решив найти и покарать убийцу их товарищей. К тому же эти ходы и лабиринты переулков они знали куда лучше него — их возгласы и переругивания то и дело доносились до Феранора с соседних улиц. Та удача, что стражники всё ещё не добрались до него, объяснялась тем, что орки смутно представляли себе кого они ищут. Либо не додумались расспросить Весёлую куртизанку (уж она-то его должна была запомнить в подробностях!), либо мужик с трещоткой не разглядел его толком. Поэтому орки застревали перед каждым прохожим, заглядывая ему в лицо и заставляя раздеваться, чтобы убедиться, что он безоружен. Однако у любой удачи есть свой предел и достигается он всегда неожиданно. В случае Феранора пределом явился хриплый и даже радостный возглас за спиной:

— Эй, ты! А ну стой!

Погоня настигла в переулке, разделённом на две части невысокой каменной лесенкой с выщербленными от времени ступенями. Справа от Феранора шла глухая стена, а слева в стене темнело несколько низких дверей, сейчас плотно запертых. Останавливаться эльдар конечно не стал, лишь мельком оглянулся, успев заметить, что орков всего трое и каких-то серьёзных доспехов на них нет, лишь у одного на голове был клёпанный железный шлем. На них были кожаные нагрудники, надетые прямо на сшитые из кусков воловьих шкур туники, оставлявших руки открытыми. На одном из них, как отличительная черта, болтался потрёпанный красный плащ с капюшоном. В руках вместо привычных вартанаков стражники сжимали кривые ятаганы, готовые в любой момент пустить их в ход.

— Стоять, собака! — если у эльфа и были сомнения, что обращаются к нему, то они быстро исчезли, когда орки сорвались с места, быстрой рысью бросаясь вслед за ним. Шага Мистериорн не прибавлял, ещё чего не хватало — бегать от этих зеленомордых, шёл ровной уверенной размеренной походкой. Только положил под плащом ладонь на эфес меча, чтобы быстро его выхватить.

— Ты оглох, червь?! — гаркнул орочий голос уже совсем рядом.

Протянутую к нему руку Феранор не увидел, а скорее почувствовал каким-то шестым чувством. Пытаться его схватить было самым глупым со стороны орков, что можно было предпринять. Эльф резко развернулся, одновременно выхватывая меч, и сразу же на развороте рубя протягиваемую к нему грабку. Не попал — ас'шабар проворно отскочил от него на шаг, отдергивая руку и с радостным выражением на зубастой морде завопил во всю глотку:

— Мёрд! Мы нашли его!!! — после чего, сунув два пальца в рот, пронзительно засвистел, зовя подмогу.

Его товарищи, очертя голову, полезли на эльфа, атакуя его сразу втроём. Меч вращался в руке Феранора, одним непрерывным кульбитом отражая посыпавшиеся на него со всех сторон удары — в грудь, в голову, в бок. При этом эльф не уходил в глухую оборону. В этой смертоносной карусели он ухитрялся находить время и для атак, не позволявшим его врагам расслабляться.

Орки теснили его, дружным натиском заставляя отступить к лестнице. Феранор мячиком запрыгал по её выщербленным ступеням, награждая ударом меча по голове особо дерзкого ас'шабара, вознамерившегося подрезать ему ноги. Стражника спас шлем, но на ногах он не устоял, свалившись в пыль под ноги своим сородичам. Воспользовавшись короткой передышкой, эльф взлетел на вершину лестницы и с издевательской улыбкой поманил врагов к себе, чем привёл их в дикую ярость. Вперёд вырвался капюшонистый вожак. Сделав вид, будто хочет ударить эльфа в плечо, он резко поменял направление атаки, намереваясь попробовать на крепость Феранорову кольчугу на животе. Капитан разгадал обманку, парировав удар и на выходе успев полоснуть противника кончиком меча по запястью сжимающей оружие руки. Орк коротко взвыл, роняя ятаган и отшатываясь назад. Его место тут же занял другой, попытавшийся достать Феранора в бок. Эльдар бестрепетно отвёл клинок в сторону собственным наручем, с короткого шага всаживая в орочье брюхо меч. Стражник согнулся пополам, под собственной тяжестью снимаясь с меча и заваливаясь спиной на раненного вожака. Так они вдвоём и загремели, со звоном пересчитывая ступени, замерев у подножья лестницы слабо шевелящейся кучкой.

Третий орк, успел увернуться. Сбросив с головы прорубленный шлем, он перемахнул через тела сородичей, налетая на Феранора яростным ураганом. Распознав в эльфе опытного бойца, его противник пытался измотать его, выкладываясь полностью. Удары наносились им с такой скоростью, что ятаган сверкал в воздухе тусклой молнией. Феранор ушёл в оборону, едва успевая подставлять под воронёное лезвие свой меч. Он умел экономить свои силы, но долго такого темпа бы не выдержал. Орки — выносливый народ, но этого подвела рана на его голове, от напряжения начавшая кровоточить сильнее. Феранор видел, как из-под копны рыжих волос на выкрашенную зелёной краской харю потекла алая струя, заливая выпученные в гневе глаза. Не прошло и минуты, как стражник «ослеп», а атаки потеряли свою точность. Эльф немедленно этим воспользовался, изящным пируэтом уходя из-под удара и проведя противника мимо себя, с разворота секанул им орка по лопаткам. Эльфийская сталь с лёгкостью разрубила воловьи шкуры и орочий хребет, отправляя врага к его чёрным богам.

Переводя дух, Феранор обернулся по сторонам, бегло осматривая улочку. Можно было с уверенностью считать, что первый раунд остался за ним. Двое орков мертвы, третий — пытается унять кровь. Прижимая рассечённое запястье к груди, вожак с остервенением рвал для перевязки свой собственный плащ, помогая себе зубами. Он пока не противник, но вот за его спиной с высоты своего подъема эльф увидел ещё двоих ас'шабаров, явившихся на зов. Причём оба в доспехах, а один вообще со щитом. Ещё двое бежали к ним с другого конца улицы, перерезая пути отступления. Итого, вместе с раненым их пять и это далеко не предел! Ещё чуть-чуть и сюда сбегутся все орки с округи, и вот тогда станет действительно весело!

Добить раненного орка и тем сбавить численность своих врагов Феранор не успел. Короткий отдых закончился, приближением последней пары стражников, которые были к эльфу ближе всего. Спеша расправиться с ними прежде, чем подоспеют щитоносец с товарищем, эльф выхватил свободной рукой кинжал (уменьшенную копию своего меча) и сам перешёл в атаку. Его противником оказался орк с выбритыми гребнем волосами на голове и косым шрамом через щёку. Первый же обмен ударами показал, что новый враг ни мало не уступает ему ни в реакции, ни в скорости. Орк проигнорировал стремительный выпад ему в лицо, безошибочно угадав Феранорову хитрость и отбив эльфийский клинок на волоске от своего правого бедра, с силой рубанул эльдара ятаганом по руке. Будь у него в руках сабля или прямой меч — тут бы он её и оттяпал, но добрая сталь наруча уверенно выдержала удар, хотя сила его была такова, что у капитана даже сквозь броню запястье занемело. Воодушевлённый успехом он бросился на Феранора и, перехватив ятаган обеими руками, со всей дури рубанул по его светловолосой голове. Будто эльф это полено которое не даёт сдачи. Хотя, может быть, орк просто не верил в то, что его оружие сможет пробить кольчугу и плотную кожу поддоспешника. В общем-то, логичное опасение, вес ятагана немного меньше килограмма, а кривизна лезвия больше располагает к режущим ударам, нежели к прорубанию доспехов. В таком случае целей остаётся не много — руки, ноги, голова.

Феранор принял кривой клинок по касательной на свой меч, умело гася силу орочьего удара. Отведя ятаган в сторону, эльф низко присел, пропуская над головой свищущее лезвие, обдувшее его маковку смертельным холодком. Перед глазами, крутясь, как пушинка на ветру, полетела срезанная с эльфийской головы светлая прядь. Руби орк на два пальца ниже и волосы полетели бы вместе с половиной черепа…

Распрямив колени, Феранор как разжавшаяся после долгого напряжения пружина, вытолкнул себя вверх, одновременно выбрасывая вперёд руку с кинжалом прямо в затянутую черной кольчугой грудь орка. Кинжал дёрнулся в руке, пронзая железные кольца и застревая по рукоять в груди противника. Тут же шагнул в сторону, прячась от свищущей сабли за ещё стоящий на ногах труп как за щит. Почти не глядя, отмахнулся мечом от капюшонистого с рукой перетянутой оторванным от собственного плаща лоскутом. Феранор с трудом успевал парировать их удары, не говоря уже о том, чтобы как-то успевать наносить свои. Орки яростно атаковали, выматывая эльфа, как волки выматывают благородного оленя. В глазах его темнело, пот струился по лицу, солью щипая на губах. Сил капитана ещё хватало чтобы какое-то время держаться против этих двоих, без особой надежды на победу, но как только к ним присоединяться их сородичи, дело его станет совсем конченным. Щитоносец с сородичем были уже возле лестницы — ещё минута и четверо орков возьмут Феранора в коробочку, зажав со всех сторон.

Спасение пришло в виде тихого скрипа приоткрывшейся в стене двери и появившегося в образовавшейся между дверью и косяком щели маленького кругленького смуглого личика с любопытством выглядывающего на улицу. Используя торчащий в груди мёртвого ас'шабара кинжал как рычаг, Феранор пихнул труп на орка в кожаном нагруднике надетым на голый торс. Не глядя на результат, он стремглав метнулся к любопытному, вкладывая в рывок оставшиеся силы. Грянулся об дверь плечом, распахивая её с одного удара и откидывая прятавшегося за ней в сторону. В горячке эльдар даже не успел понять, кто это был, заметив лишь длинные одеяния и малый рост любопытного. Развернувшись в дверях, эльф изобразил атаку на ближайшего орка, заставив его затормозить и закрыться клинком. Сам резко отступил в дом, захлопывая дверь. Тукнул задвигаемый деревянный засов.

Феранор оказался в жилой комнате, только более убогой, нежели была у куртизанок. Из всей обстановки здесь были лишь старый выцветший ковёр на стене, да устилавшие пол циновки, сплетённые из грубой шерсти. С тонким истошным визгом от двери метнулось что-то мелкое, тут же забившееся под деревянную лестницу, ведущую на крышу. Тут же дверь сотряс сильный удар, от которого с косяка пригоршнями посыпалась саманная пыль.

«Вот же настырные твари!» — с тоской подумал перворождённый, приваливаясь спиной сбоку от двери и дыша как загнанный конь. Нет бы, сбежать за подмогой и оставить его в покое…

От второго удара дверь жалобно затрещала, выходя из своей коробки. Сквозь образовавшуюся щель на пол упал длинный золотой лучик света, с мечущимися тенями. С третьего удара дверь почти вывалилась, повиснув на засове и одной петле. Феранор собрался, вновь поднимая меч. Дыхание его ещё было частым, но в глазах успело проясниться на столько, сколько требовалось чтоб стоять на ногах и продолжать сражаться. Четвёртый удар с глухим грохотом выбил из пазов засов, окончательно сорвав дверь с петель. На пороге возник ас'шабар, сразу уставившийся в глубину дома, где под лестницей схоронились испуганные хозяева. Видимо, попав в темноту после яркой улицы, зрение подвело его, потребовав пару мгновений на перестройку. Поэтому он не заметил узкой полоски эльфийской стали, метнувшейся к его шее. На покрытую белилами стену брызнула алая кровь. Феранор выдернул из уже мёртвого орка меч, вставая в оборону в дверном проёме. Поставив по центру щитоносца, ас'шабары отжали его от двери, погнав вглубь дома. Орки дрались сосредоточено, не отвлекаясь на атаки по защищённому торсу, пытались достать его либо в бок, либо в лицо. В какой-то момент, пятящийся эльдар, едва не упал, споткнувшись за маленький столик-достархан, но сумел удержаться на ногах. Перескочив через неожиданное препятствие, он пинком опрокинул его на своих противников. Никого не задел, но стражникам пришлось обходить препятствие, даря Феранору возможность разорвать дистанцию, которой тот немедленно воспользовался. При этом снова едва не упал, поскользнувшись на циновке. Стражники надвигались на него строем с тяжёлой неотвратимостью взявшего в галоп мамонта, но ещё быстрее работала эльфийская соображалка. Быстро склонившись, эльдар схватил за край плетённую дорожку и что было сил дёрнул её на себя. Наградой за смекалку послужил звучный металлический «бряк» от двух рухнувших на пол орков. Эльдар тут же метнулся вперёд, нанося кончиком меча быстрый укол в шею третьему стражнику. Тот пробовал закрыться ятаганом, но под неудачным углом. Эльфийский клинок прошёл вдоль лишённого гарды орочьего лезвия, отрезав стражу указательный палец и вместо шеи вонзившись чуть ниже его глаза. После этого врагов осталось двое — щитоносец в железной кольчуге и надетым поверх неё панцирем и вожак с пропитавшейся кровью повязкой на запястье. Этот, кстати, оказался на ногах первым, сразу же на подъёме секанув повёрнутого к нему в пол-оборота эльдара ятаганом. Принимать удар на меч Феранор не стал. Поднырнув под клинок орка он перехватил его руку с оружием в районе плеча, рывком выворачивая её локтём вверх так, что черненый ятаган бессильно перевернулся остриём вниз и с доворотом корпуса с силой воткнул меч в грудь ас'шабара.

Перед Феранором остался последний противник, перекатом вскочивший на ноги в тот момент, когда эльф приканчивал орочьего вожака. Вскочил и… понял, что остался против умелого фехтовальщика в полном одиночестве. Феранору было трудно судить об обуревающий орка эмоциях, так как лицо стражника было закрыто шлемом с полумаской, оставлявшей открытыми только острый подбородок, но по тому как он теперь держался было заметно, что уверенности в нём сильно поубавилось. Однако отступать он не собирался. Конечно, справедливости ради, стоит заметить, что эльдар не сражался более чем с тремя противниками за раз, при этом умело маневрировал, разделяя их и не позволяя окружить себя или кинуться всеми сразу. К тому же преимущество в доспехах и в длине оружия тоже всё это время играло на стороне эльфа. Однако теперь после всех своих прыжков, рывков и стремительных атак, эльдар сильно устал и уже не мог реагировать на атаки так же быстро как раньше, да и щит давал орку некое преимущество перед одноручным бойцом.

Стражник первым нарушил их молчаливое грозно-насупленное стояние. Ринувшись вперёд, махнул щитом, перекрывая Феранору обзор, и тут же рубанул ятаганом понизу, чуть ниже пояса эльфа. Если бы не свисающая до колен Феранора кольчуга — его поход по девкам прошлым вечером стал бы последним в его жизни (с отрубленными причиндалами особо не походишь). Ятаган пробил кольчугу и завяз в ней, порезав Феранору правую ляжку. Что-то тёплое и липкое потекло по ноге в сапог, но боли капитан не почувствовал, только страх за некую важную мужскую часть тела. Цела там — нет?!

Пока разум эльфа трясся над воображаемой потерей, тело его действовало как заведённый механизм, отскочив, шагнув вправо и уйдя с линии атаки, попробовал на крепость защиту самого орка, кольнув его мечом в почку. Тот дёрнул щитом, отбивая его железной окантовкой эльфийский меч в сторону. Развернулся. Ударил щитом наотмашь, целя его краем в лицо эльдару и пуская следом вдогонку ятаган. От щита Феранор увернулся, а вот ятаган опять «проворонил», позволив тому рубануть себя по пластинам доспеха на спине. Пробить его ятаган не мог — на это как раз и был хитрый расчёт. Противники оказались лицом к лицу. При этом капитан сумел схватиться левой рукой за край орочьего щита, оттягивая его в сторону и втыкая в образовавшуюся брешь свой меч.

Кончено!

Стражник захрипел, захлёбываясь хлынувшей из пасти кровью. Феранор выдернул из его тела клинок, отталкивая от себя сгибающееся пополам тело. Орк отступил на шаг, тяжело завалился на стену, сполз по ней спиною на пол, испуская дух и оставляя за собой кровавый след. Только теперь эльдар получил возможность заняться своей раной и заодно оглядеться, поискав взглядом хозяев жилища. Хозяева нашлись забившиеся в самом дальнем углу в лице пары маленьких чёрных кучерявых детишек, испуганно прижавшихся друг к другу. Третий — любопытный мальчишка, вздумавший поглазеть на схватку, нашёлся там, куда его в первую минуту отшвырнуло. Малец сидел за дверью, поджав ноги к груди, обхватив колени руками и уперев в них подбородок, угрюмо смотрел на эльдара, учинившего в его доме полный разгром и завалившем его трупами. Смотрел со страхом, всё-таки не каждый день в дом вламываются перворождённые эльфы и отродья Даргота, сражающиеся друг с другом. Сам Феранор в его возрасте тоже наверняка бы испугался, ведь отец спросил бы с него за ослушание по всей строгости, ни делая снисхождения на возраст.

Убедившись, что кроме трёх детишек в доме больше никого нет (трупы орков не в счёт), Феранор вложил меч в ножны и задрал кольчужный подол, принявшись изучать полученную рану. Штанина успела напитаться кровью и почернеть, но рана, судя по всему, была не глубокой. Прижав к порезу растопыренную пятерню, эльдар сосредоточенно прикрыл глаза, призывая на помощь свои невеликие магические силы, дабы остановить кровь. Это заклятие было одним из немногих, что у него всегда получалось. Ещё Феранор умел отгонять от себя кусачих насекомых и назойливых мух, что в условиях тропического леса было бесценно и успокаивать бьющихся взбесившихся лошадей. На этом магическое образование эльдара заканчивалось. Не сказать, чтоб он сильно переживал по этому поводу, но как-то неприятно было осознавать, что даже презренный гоблин умеет колдовать в быту лучше, чем он. Впрочем, последним эльдар забивал себе сейчас голову меньше всего.

Справившись с кровотечением, он, стараясь не делать резких движений, чтобы не испугать прятавшегося за дверью мальчика, подошёл к дверному проёму и выглянул в него. Сначала в один конец переулка, потом в другой. Никого не было. То ли эта группа была одной, ловившей его от порога борделя, то ли остальные бегали где-то в стороне и ещё не были в курсе произошедшего здесь боя. Это очень удобно, вот только выходить в забрызганной кровью одежде на центральные улицы идея не хорошая. Сняв с себя заляпанный орочей кровью плащ, лорд Мистериорн перевернул его и чистой стороной, тщательно обтёр им следы крови со своих доспехов. После чего скомкал и отбросил в сторону.

— Эй, — закончив с очисткой, окликнул сидящего за дверью паренька эльф. — У тебя плащ или накидка есть?

Мальчишка, разумеется, ничего не ответил и вряд ли вообще чужеземца понял. Пришлось эльдару самому снова пройтись по дому и порыться в сундуках, выискивая что-нибудь подходящее, чтобы скрыть блеск эльфийских лат. Детишки ему не мешали и вообще не подавали признаков жизни, тихо сидя по своим уголкам. Долго копаться не пришлось. Эльф почти сразу нашёл нечто напоминающее желтый балахон и длинную белую полоску ткани, вроде той, которую местные жители обматывали вокруг головы. Намотать тюрбан так же ловко как это делали бедины, у него не получилось, потому Феранор просто ограничился тем, что замотал тканью лоб и подбородок, частично скрыв свою эльфийскую физиономию. Найденный балахон он просто накинул себе на плечи, скрепив на груди шнуровкой. Проверив, удобно ли извлекать в такой одежде меч, эльф повернулся на выход, но потом, вспомнив об испуганных хозяевах, полез за пояс, собираясь дать детишкам хотя бы маленькую монетку, чтобы те не приняли его за вора. Монетки не оказалось — всё достались горячим подружкам.

— М-да… не судьба, малыш… — вздохнул Феранор, ступая на порог. — Но ладно, буду проходить мимо — обязательно верну!

И вышел, плотно прикрыв за собою дверь.

И тут же спугнул какого-то бродягу, обирающего тела убитых стражников. Едва увидев завёрнутого в тряпки, аки дикий хаммад эльфа, нищий припустил так, будто за ним гнались все ас'шабары города во главе с главным кади Шагристана. В другом конце улицы заметался другой чёрный полуголый бродяга с появлением эльфа, бросившийся бежать прочь, но в панике немного не рассчитав и впечатавшись в угол дома. При этом никто из них не орал, стражу не звал, но почему-то эльдар был уверенным, что сейчас сюда сбежится полгорода. Старательно кутаясь в чужие вещи, Феранор поспешил нырнуть в первый же проулок, повторив свой первый приём ухода от погони. Протиснулся через него на другую улицу, а там нырнул в ещё один и так далее, покуда сам не заблудился.

* * * *

Некоторое время спустя…

Двое ас'шабаров стояли у двери дома, в который сумел вломиться эльдар, следя за тем, чтобы ценные свидетели не вздумали никуда сбежать. Трупы убитых орков уже успели собрать. Они лежали на улице, уложенные рядком вдоль стеночки, таращась в небо стеклянными глазами. Рядом в кучу было свалено их оружие, которое не успели растащить местные бродяги. Одного из таких воришек, лупили вартанаками два дюжих стражника. Их начальник стоял рядом, следя за поркой со злорадной ухмылкой на сером лице и что-то наставительно при этом приговаривая. Когда он увидел появившегося в конце улицы всадника на белом коне, улыбка его слегка поблекла, перейдя в недобрый оскал. Бросив палачам отрывистое приказание, после которого те перестали дубасить доходягу, орк сам двинулся навстречу всаднику, сойдясь с ним примерно на полдороги.

Капитан «Белой Стражи» восседал в седле благородного хаммадийца недвижимый, будто статуя, взирая сквозь маску-личину на стоящего перед ним ас'шабара. Расшитая золотыми нитями синяя шёлковая одежда и дорогое оружие «стража» резко контрастировала с тусклой кольчужной бронёй орка и его простой одеждой так, что на фоне ослепительного гвардейца он казался блёклой тенью. Открытый клёпанный островерхий шлем стражника, дабы не перегревался на солнце, был по обычаю пустынников обмотан тканью, оставлявшей открытым лишь острый шишак. Спускавшиеся на серое лицо концы ткани, орксландец использовал на манер платка-гутры, закрывая им рот и подбородок от витающей в воздухе пыли, но оставляя остальную часть физиономии открытой так, что сейчас на ней легко читались все нехитрые мысли наёмника. Он был зол, едва сдерживая клокотавшую в нём ярость.

— Эльф. Один. Из светлых. — Скаля жёлтые клыки, доложил орк, смотря на гвардейца так, будто всё произошло по его вине. — Ушёл проулками в сторону порта. Наверняка из той мрази, что прибыла в город вчера.

— Почему ты решил, что это эльф? — ровно поинтересовался сквозь маску гвардеец.

Орк сверкнул глазами, будто сомнение капитана в его словах, оскорбляло его и вместо ответа, молча протянул всаднику повёрнутый рукоятью вперёд кинжал, найденный в теле одного из убитых стражей. Капитан протянул руку в синей перчатке, забирая найденное доказательство и повертев кинжал в ладони, внимательно осмотрел его со всех сторон. На одной стороне клинка подле изогнутого эфеса чернели маленькие руны гравировки, начертанной на эльфийском языке.

«Куннэ эт Усколизэ» — прочитал всадник, едва шевеля губами.

— Есть ещё доказательства кроме кинжала? — пряча находку за пояс, тем же ровным тоном поинтересовался капитан, но орк почему-то разозлился ещё больше.

— Его видел возвращавшийся домой ночной сторож и дети в этом доме! — Злобно шипя, сообщил он.

— И смогут подтвердить это перед каади?

— Смогут! — уверенно подтвердил серокожий. — Уж я об этом позабочусь!

По виду ас'шабара несложно было догадаться, что он с лёгкостью отрубит голову всем, кто хоть как-то будет напоминать перепуганным свидетелям убийцу. Возможно, ещё и будет помогать им своими наводящими вопросами, подтаскивая к очередному арестованному и требовательно вопрошать: «А не этот ли?». Капитан это понимал, как понимал и то, что орки-наёмники не собственные шахские воины и если они сочтут себя оскорблёнными, то в лучшем случае просто соберутся и уйдут. Причём все и шах не посмеет их задержать. Одному Аллуиту ведомо, куда повернёт свои клинки толпа вооружённых обиженных головорезов. Хорошо, если они просто отберут в портовых городках несколько кораблей и уплывут на родину, но Срединное море не лужа и пересекать его не один день, и орки начнут добывать припасы, разоряя селения.

Всадник молчал, и меж ними возникла неловкая пауза, которую первым нарушил орк, сочтя своим долгом напомнить:

— Девять моих воинов сегодня погибли! — не сводя красных глаз с золочённой маски, процедил он. — Я найду того, кто это сделал и будь он хоть сам остроухий посол, я вытащу из него кишки! Клянусь!

— Шах платит твоим воинам золотом, Глышак. — в свою очередь напомнил ему капитан, качнув пышным плюмажем на шлеме. — Ты служишь ему! И пока ты у него на службе, ты не вправе без его воли карать преступников.

Орк дёрнул уголком рта, явно собираясь ответить человеку какую-нибудь гадость, но капитан его упредил, продолжив, как ни в чём не бывало:

— Найдёшь убийцу — шах спросит с него по полной. Самосуда же государь не потерпит!

Потянув поводья коня, «белый страж» заставил его развернуться и с места пустил его лёгкой рысцой, мимо угрюмо насупившегося стражника. Не удостаивая его больше взглядом, капитан спешил в сторону центра города. Туда, где в колоннадах дворца Барабаллы разместилось эльфийское посольство. Почему-то в выборе между версиями происхождения эльфа из свиты посла или с корабля, капитан больше всего склонялся к посольской свите.

* * * *

То, что он заблудился, Феранор заметил в тот момент, когда поймал себя на мысли, что уже продолжительное время дорога ведёт его вниз, а не вверх. Улицы, на которые он выбрался, шли серпантином, постепенно спускаясь к морю. Как бы Феранор не изменял свой маршрут, пытаясь найти проход, который провёл бы его в верхнюю часть города — он неизменно натыкался либо на тупик, либо начинал ходить по этим лабиринтам кругами. Это при том, что у эльдара всегда было хорошее чувство направления, и он прекрасно ориентировался, что в эльвенорских лесах, что в городах Турл-Титла. Но здесь в бедняцких кварталах Шагристана с одинаковыми домишками, которые отличались друг от друга так же, как отличаются два куриных яйца, это чувство ему отказывало. Да что там дома?! Здесь не было ни одного зелёного деревца, ни одного кустика, за которые мог бы уцепиться эльфийский взгляд. Куда, спрашивается, подевались все те сады, которые он видел с моря, стоя на палубе входящего в порт корабля?! Будто попал в орочий Остальмэн, в котором нет ничего кроме голого камня и мёртвого дерева. Наверное, поэтому в Шагристане так много орочьего отродья — они видят в местных почти, что своих родственников. Обуреваемый всё более верстаемым чувством неприязни к городу Феранор проплутал по нему до самого вечера, по счастью, вновь повернувшегося к эльдару лицом, не наткнувшись ни на одного ас'шабара.

Вся свободная стража сейчас была занята его поисками совсем в другом месте. Одна треть городских стражников ошивалась подле Дворца Барабаллы, требуя пустить их обыскать эльфийское посольство в поисках убийцы. Вторая треть рыскала в районе городских бань, где произошла драка между орками-стражниками и меллорафонским капитаном, проверяя каждый дом, каждый подвал, вороша в праведном рвении каждую мусорную кучу. Оставшиеся стражники, оцепив городской порт, проводили его повальный обыск, безжалостно потроша тюки, выкидывая из корабельных трюмов товары и пристально рассматривая каждого остроухого, который находился в порту. Опять же, к счастью для эльфов, эльвенорские парусники, на которых прибыли в Шагристан эльфы, как раз этим утром снялись со швартовых и покинули порт, а других судов из эльфийских земель в Шагристане не бывало уже лет десять. Потому орки от досады хватали всех, кто хоть как-то походил по описаниям на Феранора (доставалось в основном тавантинцам). Благо, что вблизи видело его не так много человек, да и те в тот момент были слишком напуганы, чтобы посметь пристально разглядывать эльвенорского воина. На руку играло так же и то, что ас'шабары, не зная всех подробностей гибели своих товарищей у борделя, посчитали, что ссора произошла из-за того, что эльф и орки не поделили девок до того как кто-то из них успел воспользоваться ими. У самих девок хватило ума промолчать и не рассказывать страже о том, что с эльдаром они провели целую ночь. Наверное, побоялись, что орки отнимут заплаченное им эльфийское золото.

На первых стражников Феранор наткнулся только в районе порта, куда он выдрался из цепкого переплетения городских переулков. Большое их количество стояло подле ведущих в гавань кованных металлических ворот. Все с оружием, в доспехах. Только у одного их командира — рыжего серокожего орка с маленькими свинячими глазками и кольцом в ноздре в руках был тугой вартанак, смотревшийся в латной перчатке так же нелепо, как на корове седло. Стражники стояли не просто так. Они внимательно проверяли все идущие в порт возы с грузами, не стесняясь даже их разгружать. На глазах у Феранора двое орков заставили возницу стащить с телеги все бочонки, а потом самолично их раскупорить, чтобы показать ас'шабарам, что в них налито вино, а не сидит спрятавшийся эльф. Сразу видно, что к его поимке они подошли серьёзно и перекрыли все возможные пути ухода из города. Наверняка на городских воротах стоит такая же толпа, проверяющая всех выходящих через ворота. Только Феранору покидать город было не нужно. Ему было нужно попасть во дворец Барабаллы, где Фириат за всё учинённое сегодня непременно разжалует его в золотари и самолично утопит в уборной.

Взгрустнув о нерадостных перспективах, Феранор украдкой сплюнул за колонну большого бетеля, на площадке которого стоял, наблюдая за портом. Отсюда было хорошо видно и ворота, и орков, и возвышающиеся за небольшой каменной стеной, отделявшей порт от города, длинные мачты кораблей с опущенными парусами. Самого Феранора, напротив, видно было плохо — мешали колоннады и свет заходящего солнца, бросавшего от них густую тень на стены храма и окрашивающего башни его минаретов в багряное золото. Вдоволь налюбовавшись на орочий заслон, эльдар осторожно вышел из-за своего укрытия и, обойдя вокруг храма, вышел на широкую извилистую улицу, по которой не далее как вчерашним утром ехал в составе посольского эскорта к шаху. Поднимаясь по ней вверх, он постепенно вспоминал и этот бетель, и эти дома, принадлежащие шагристанским богатеям и торговым гильдиям. Он отлично видел их и запомнил, ещё когда его парусник заходил в порт. С моря они казались ему будто врезанными в гору.

Преодолев часть улицы лежащей между портом и базаром, Феранор наткнулся на длинную вереницу гружённых носильщиков, поднимающихся в гору. На носилках, которые держало по четверо обнажённых чернокожих рабов, лежали накрытые парусиной бочки и ровные ряды корзин и коробок с товарами, которые охраняли другие рабы с палками в руках. Несло и от тех и от других как от немытых коз. Они что-то орали и размахивали дубьём, отгоняя от носилок любопытных горожан и мелких воришек. Обойти их, чтобы не попасть под удар палки, можно было только по стеночке, но лорд Мистериорн не привык жаться к стенам, изображая из себя жалкую тень! Даже если это было рискованно. Если вспыхнет драка, то «бдительные» могут подойти поинтересоваться, кто это тут буянит и увидят его.

Ну и пусть. Плевать! Чуть распустив шнуровку плаща на груди, чтобы рабам стали видны его доспехи и рукоять меча, Феранор вызывающе пошёл прямо на рабов. Те, как он и рассчитывал, подались в стороны, едва разглядели его броню. Бить палкой вооружённого прохожего они не рискнули. Во-первых, такой на вора не похож, а во-вторых, можно запросто получить сдачи, причём не палкой, а чем-то посущественнее. Не отступил только шедший впереди первых носилок слуга. Старый бородатый бедин обернулся на шум, поглядеть, кто это идёт сзади такой настырный и нельзя-ли его для профилактики проучить вартанаком. Взгляд его сначала упал на блестевший из-под плаща доспех Феранора, потом перевелся на его лицо, а потом на колени перед эльдаром неожиданно рухнул сам атраванец.

— Господин! — внезапно возопил он на джаншухе, — простите, я не узнал вас!

Ан-лорд Мистериорн удивился, но быстро сделал вид, что к такому поведению встречных варваров давно привык и стал ожидать продолжения. Вся вереница рабов с носилками остановилась. В середине её возникла небольшая толкотня, когда задние носильщики едва успели затормозить и чуть налетели на шедших впереди. Бедин, обязанный следить за рабами, не вставал, лёжа как бурдюк. Возможно, что эльф просто перешагнул бы через него и пошёл дальше, но черномазый улёгся аккурат на его ноги.

— Встань. — Приказал ему на языке пиратов и торговцев Феранор, для верности отвешивая бедину легкий тычок сапогом под ребра. Чисто чтобы проверить, не помер ли тот. Бедин отреагировал. Ловко перебирая руками, согнулся как червяк, выпятив массивный зад к верху, после чего распрямился, оставшись стоять перед Феранором на коленях. Уставился на эльфа преданными щенячьими глазами. — О чём ты говоришь? Я не понимаю…

— Я старший над рабами во дворце Барабаллы подаренного со всеми кто в нём жил и со всем, что в нём имелось, алялатскому[1] послу Фирит-оке, пресветлым и всемилостивейшим шах-ан-шахом… Да продлит бессчётно Аллуит его годы! — быстро-быстро, словно боясь, что его не дослушают и перебьют, затараторил старый бедин, отчего Феранор едва успевал его понимать. — Я видел вас, господин, рядом с Фирит-окой, но не признал сразу в этой одежде… Простите!

Феранор подозрительно изогнул дугой одну бровь, старательно ища в словах главного пинателя рабов подвох. Потом удивлённо изогнул другую бровь, когда понял, что тот не шутит. Сам он тогда почти не глядел на лица слуг, и вспомнить управляющего никак не мог, но зато помнил, как занималась слугами прибывшая вместе с Фириатом волшебница. Уж она-то наверняка постаралась на славу и внушила слугам такую собачью верность и всепоглощающую любовь, что они теперь перед каждым эльдаром будут в пыли валяться. К тому же, одним внушением дело не ограничилось. Волшебница могла оставить в их разуме пару нехороших «закладок» на случай предательства. Подумай такой слуга о том, чтобы действиями или словами причинить вред перворождённому, и он не сможет сделать ни единого вдоха. Предательство для них теперь равносильно смерти. Но даже и без закладок оставленных предусмотрительной эльфийкой, встреча с дворцовым слугой вызвала в душе Феранора бурное ликование. Бродя по шагристанским улицам, он уже начинал думать, что никогда не найдёт через них дорогу, а тут такое везение! Кто ещё после этого посмеет сказать ему, что эльфы не заслуженно носят титул Перворождённых?! Они первые дети Творца и этот мир принадлежит им по праву первородства! Старательно скрывая радость, Феранор нахмурился, сведя брови к переносице, напустив на себя суровый вид.

— Что ты здесь делаешь, старший раб? — грозно спросил эльдар, делая вид, что сильно не доволен.

— По распоряжению Фирит-оки, я перевожу его вещи с портовых складов в его новый дом! — быстро отрапортовал надсмотрщик, опуская голову. — И простите мою наглость, я не раб, я слуга, но готов услужить вам с не меньшим усердием!

— В новый дом… во дворец? — На всякий случай уточнил Феранор и, получив утвердительный кивок, добавил: — Можешь меня туда отвести?

Получив утвердительный ответ, ан-лорд Мистериорн молча мотнул головой, приказывая слуге встать. Бедин с готовностью встал с коленей, отряхаясь от прилипшего к шароварам мусора и, неожиданно шагнув к эльдару, осторожно прикоснулся к свисающему кончику намотанной на его голове тряпки.

— Простите за дерзость, господин, — не рискуя поднимать на Феранора глаза, торопливо произнес слуга. — Но ваш тюрбан повязан не правильно. Позвольте, я помогу вам его перевязать. Так он будет лучше защищать вас от зноя и им можно будет закрыться

от пыли.

Эльф смиренно перетерпел пока чёрные руки бедина, сматывали с его головы то недоразумение, которое он пытался выдать за тюрбан. Тысяча орков! Он и сам знал, что смотрится в этих тряпках как прокажённый, но его никто не учил наматывать их по заветам Амаэля Бохми! Посмотрел бы он, как этот сушёный чернослив справился бы с офицерским платком! Его Феранор каждый день повязывал на шею под доспехами, чтобы их железный ворот не натирал ему шею. За не одну сотню лет это нехитрое действие стало для него как традиция или каждодневный ритуал, который он уже выполнял на автомате.

Стянув с него последний слой ткани, старик накинул её ему на лоб по-новому и споро увязал на нём. Хитро спрятав один конец в самом тюрбане, другой он широкой полосой опустил эльфу на лицо со стороны левой щеки. Обернул им шею Феранора, подоткнул где надо и, скрестив на груди руки, отодвинулся в сторону, смиренно склоняя голову.

— Всё, господин! Довольны ли Вы?

Феранор закатил глаза под лоб, пытаясь рассмотреть сооружение у себя на голове, разумеется, ничего не увидел и ограничился тем, что просто потрогал его рукой. Вроде сидело крепко и даже на удивление не сползало и не норовило размотаться.

— Сойдёт. — Одобрил эльдар, завершая осмотр. — Пойдем, что ли…

Ему было немного не по себе стоять на виду у десятка орков, охранявших портовые ворота, но бедин, вместо того, чтоб послушно исполнить (даже не приказание) просьбу перворождённого, зачем-то опять согнулся в поклоне.

— Позволено ли мне будет идти вперёд? — Подобострастно задал вопрос старик, чем окончательно вывел Феранора из себя.

— Да повергнет Эру свой гнев на ваши пустые головы! — В неподдельном раздражении воскликнул эльдар, хватая бедина за локоть, силой распрямляя и толкая его впереди себя. — Веди меня к дворцу немедленно, ты, урюк сушёный!

А про себя подумал, что волшебница, похоже, перестаралась с поднятием лояльности слуг — превратив их в каких-то бесхребетных слизней, которые по десять раз переспросят и уточнят, не прогневят ли они хозяина своими действиями, вместо того, чтоб просто взять и сделать что приказано.

* * * *

Дворец был окружён двумя кольцами охраны. Внешнее кольцо составляли плотоядно скалящиеся ас'шабары. Посматривающим из окон обитателям дворца они казались голодными акулами, окружившими корабль и готовыми разорвать всё, что упадёт с его борта. От дрожащих в страхе слуг и нервничающих эльфов, орков-наёмников отделял второй круг отцепления, состоящий из шахской «белой стражи». Эти безмолвные и безликие воины в одинаковых медных масках стояли, не шевелясь, но производя общее впечатление натянутой для выстрела тетивы, готовой спуститься, если ас'шабары скатятся до открытого бунта и ринутся искать виновного самостоятельно. В сам дворец с улицы было пропущено всего трое орков — это их командир Глышак и два его ближних воина-бусграха[2], взятых им скорее для подчёркивания его положения, нежели реально для охраны. Так же там был капитан шахской стражи (называемый вообще-то агыз, что значило «предводитель»), который не так давно запрещал Глышаку творить самосуд и с ним несколько гвардейцев, взятых опять же для подчёркивания своего статуса. Вместе с ними в эльфийское посольство был пропущен мальчишка-бедин, который видел убийцу стражников ближе всех. Глышак требовал от него указать на убийцу, грозя в противном случае выколоть глаза за укрывательство, предводитель «белой стражи» в это же время напоминал о наказании за лжесвидетельство, по которому на выбор вырывали язык или отрубали руку. Бедный мальчишка, до жути страшившийся их обоих, с трудом удерживал себя на трясущихся от страха ногах так, что Глышак в итоге был вынужден подхватить его на руки и усадить к себе на плечи.

— Смотри внимательнее, маленький человечек, — тихо прошипел орк, впиваясь крепкими пальцами в голые ноги мальчика до самых синяков. — Укажи того, кто убил моих воинов. Я насыплю тебе полные карманы золота, что ты никогда не будешь знать голода, если укажешь мне на него!

Новые хозяева дворца выстроились в его обширном дворе, заняв собой всю террасу перед входом и окружив пруд. Эльфам не очень нравилось, что их как рабов на торге лицезрят размалёванные зеленью орочьи образины, но приходилось терпеть, как терпел сам посол — лорд Фириат, давший разрешение на этот осмотр. Окончился же он, как и ожидалось — ничем. Глышак несколько раз протащил перепуганного пацана мимо эльфийских рядов, заставляя пристально рассматривать каждого и начинал по-тихому свирепеть, раз за разом получая отрицательный ответ. Умом он понимал, что злиться на паренька смысла нет. Он видел убийцу в темноте дома и мог даже не рассмотреть его толком. К тому же, они имеют дело с эльфами, а эльфы большие мастаки прятаться под чужими личинами. Кто знает, может они и в этот раз замутили разум мальчишки?

— Мы зря тратим время. — Шахский капитан, всё это время бывший рядом, еле слышно зевнул под своей маской. — Его здесь нет.

— Проклятые эльфийские штучки… — Прошипел в ответ Глышак, снимая мальчишку со своих плеч. — Проклятое эльфийское колдовство. Они наверняка отводят нам глаза, чтобы спрятать его!

Фириат снисходительно улыбнулся, слушая, как орк в отчаянии бросается пустыми обвинениями. Вот именно сейчас в этот момент ни один из перворождённых не пользовался магией, так что посол запросто мог потребовать от Глышака ответа за клевету, напомнив ему о том, что говорят на её счёт законы тех же орков. Но не стал, не из жалости к орку — в другое время Фириат не упустил бы случая поглумиться над ним, но исключительно из нежелания ещё больше усугублять дело. Он-то прекрасно представлял кто этот таинственный убийца городских стражников. Он был уверен в этом почти на все сто процентов. Потому что по странному совпадению сегодня на рассвете во дворце не досчитались всего одного единственного эльфа — Феранора ан-лорда Мистериорна, по прозвищу Турсанит. Трое остолопов, увлёкшие его вчера на поиски приключений, ухитрились где-то его потерять, причём даже не поняли где именно, явившись под утро с одной его лошадью. Невозможно передать словами то, что в ту минуту чувствовал Фириат, какие мысли и страхи обуревали его. Потерять начальника его посольской охраны сразу же по приезду и как?!! В походе по шлюхам!!! Не будь он убеждённым шалопаем, всегда надеющимся на ЧУДО и подходящим ко всему с серьёзностью отца, он бы немедленно выпил яду и тем избавил бы своего папашу, сенешаля Дома самой Владычицы, от несмываемого позора. Но Фириат просто не мог быть серьёзным и ответственным слишком долго. Он и так здорово подустал, играя в серьёзного политика сначала на шахском приёме, а потом, вникая в то, что показывала ему его волшебница. Потому, когда в нём отгорела первая паника, он легкомысленно предположил, что Феранор застрял в объятиях какой-нибудь местной дивы. Нельзя сказать, что на этом он сразу же и успокоился — периодически его-таки одолевали тревожные мысли, но они быстро растворялись в потоке бытовых проблем его собственного дворца, которые он, к своему удивлению, теперь был обязан решать самолично. В этом смешанном состоянии и застал его визит атраванского вельможи, сходу заявившему, что один из подчинённых Фириата виновен в убийстве аж девятерых орков. Мысленно связав новость с отсутствием Феранора и прикинув, что подобное количество бравому капитану вполне по силам, Фириат, и глазом не моргнув, соврал, что все прибывшие с ним эльфы сейчас во дворце и предложил недоверчивому атраванскому капитану это проверить. Когда выяснилось, что проверять будут орки, идти на попятный было уже поздно. Кроме того, пришлось признать, что несколько эльдаров вчера вечером отлучались из дворца.

— Но они вернулись обратно ещё до рассвета. — С безучастной миной объявил он, когда к нему за ответом явился ещё и орочий вожак, воины которого исполняли в городе обязанности стражи.

После чего склонился перед перепуганным мальчишкой, которого притащил за собой орк и демонстративно, не замечая ас'шабара, стал его расспрашивать об увиденном.

— Скажи, мальчик, каков он был? — На хорошем бединском спросил эльдар, пытаясь выглядеть как можно более приветливым и дружелюбным. При этом лик его засиял, будто подсвеченный изнутри, а голос казался воплощением обволакивающей теплоты. — Опиши его. Он был высок?

Маленький бедин смотрел на него широко раскрытыми глазами как на воплощение Пророка. Глышак рядом неприязненно скривился, при виде эльфийской магии, но человек в маске хранил полное молчание, ожидая, что будет дальше. Тёплый успокаивающий тон эльфа подействовал на мальчишку, у него перестали дрожать коленки, он заговорил быстро и сбивчиво так, что Фириат едва успевал его понимать. Он говорил о том, что эльф убивший стражников был могуч как богатырь, высок и имел длинные чёрные волосы. Исчерпывающее описание. А главное универсальное — при желании под него можно было подогнать любого из присутствующих здесь эльфов.

— Насколько он был высок? — Терпеливо уточнил Фириат. — Как я?

Маленький варвар замотал головой.

— Ниже?

Снова отрицательный ответ.

— Выше?

Бедин активно закивал головой.

— Вот на столько? — Эльф поднял у себя над макушкой руку, увеличивая свой рост на полголовы. Бедин подумал и отрицательно мотнул кудряшками. Фириат поднял руку ещё выше, увеличивая свой рост теперь на целую голову. — Такой?

На это последовал утвердительный ответ. Пропавший Феранор был ничуть не выше самого Фириата и при общем крепком телосложении на богатыря никак не тянул. Ничем, не выдавая своего довольства, Фириат выпрямился. Сияние заклятия очарования пропало с его образа — посол решил не тратить свою драгоценную магию на человека.

— Ты можешь видеть, храбрый агыз, что в моей свите нет таких высоких воинов и в этом я готов поклясться светом Солнцеликого Эру. — Произнёс он, обращаясь к человеку, после чего, вымучено покосившись на орка, как будто само обстоятельство обращения к нему было для эльфа омерзительным, дополнил. — Шагристан — богатый город, потому здесь полно путешественников из разных земель, уверен, что бывают здесь гости и из Эльвенора. Твоё племя принесло много зла, бед и страданий перворождённым, так что я не удивлюсь, если твоих воинов убил какой-нибудь изгнанник или наёмник со стоящих в порту кораблей.

Глышак мог бы поспорить на счёт того, кто кому больше зла принёс и, судя по виду, явно собирался высказать остроухому всё, что думает об его Эльвеноре и добреньких эльфах, но снова вмешался атраванец, опередив орка своим вопросом:

— Здесь собрались все ваши воины? — Вкрадчиво произнёс он, поднимая руку, приказывая Глышаку помолчать. Орк, уже успевший с негодованием распахнуть пасть, немного подумал, решил, что агыз ас'Саир на его стороне и нехотя её закрыл.

— Конечно.

— Но почему я тогда не вижу благородного пыхлевана, который командовал вашими воинами вчера? — Тут же последовал новый вопрос, заставший посла врасплох, хотя внешне это никак не отобразилось на лице перворождённого.

Проклятье, он и не предполагал, что у варвара такая хорошая память на лица! Пришлось выкручиваться, выдумывая на ходу оправдания. Фириат слегка нахмурил брови, словно вспоминал какую-то несущественную мелочь, ускользнувшую из его памяти, потом будто бы вспомнив, облегченно улыбнулся, протянув:

— Ах, наш доблестный Феранор, я совсем забыл о нём! Его сейчас нет. — И упреждая реплику собеседника, быстро докончил, — он никак не может быть вашим убийцей, так как с утра и почти весь день пробыл при мне. Незадолго до того как ваши воины взяли под охрану дворец, он отправился к портовым складам вместе с нашими слугами. Я попросил проследить его за нашим имуществом, оно слишком дорого, чтобы я доверял его одним рабам. Он вот-вот должен прийти.

Словно в подтверждение его слов, с улицы донеслись звуки суеты, крики миташ-баргана и звонкое щёлканье кнута, только не со стороны площади, а с обратной стороны дворца, где располагались малые ворота, которыми пользовались рабы и слуги.

* * * *

Малые ворота открывали проход в широкий двор, окружённый с трёх сторон белыми стенами дворца лишёнными всяких украшений с длинным рядом остроконечных арок по торцу с нишами в них. В этих нишах в обилии стояли глиняные кувшины, плетённые из тростника корзины, валялись мотки пеньковых верёвок и прочей полезной в хозяйстве рухляди, которая могла понадобиться ухаживающим за дворцом слугам. В центре двора располагался искусственный водоём для поения животных, обложенный обожжёнными глиняными кирпичами. С четвёртой стороны двор запирался высокой внешней стеной, бывшей куда более высокой, нежели стена со стороны фасада.

На заднем дворе почти никогда не стихала работа. Теперь, когда «хозяев» у дворцовой прислуги поприбавилось, жизнь здесь кипела даже с наступлением темноты. Необходимо было затащить купленные днём продукты на кухню и в кладовые, чтобы вставшим утром рано перворождённым было что откушать; требовалось вывести остатки дневных трапез, избавиться от отходов, вылив их в выгребную яму, покормить животных — словом, дела никогда не кончались. Потому зашедшие во двор носильщики даже не успели положить свои ноши на землю, как к ним уже бросился десяток рабов, принявшихся разбирать принесённые вещи и растаскивать их по кладовым.

Первым делом, что совершил Феранор, оказавшись на заднем дворе дворца, это сорвал с себя бединскую тряпку и отшвырнул её в сторону. Потом, порвав скрепляющую на груди шнуровку, сорвал с плеч старую штопанную накидку, позаимствованную им в бединском доме — не хватало только, чтоб его кто-то в ней увидел. После чего, подхватив с бортика водоёма медное ведёрко, зачерпнул им тёплой согретой за день солнцем воды и с наслаждением вылил её себе на голову. Повторил процедуру несколько раз, пока пульсирующая боль в висках не утихла, а горячий горн в напечённом сквозь ткань затылке не потух. Что сейчас ему хотелось больше всего, так это, оказавшись в тени и прохладе дворца, скинуть с себя нагретую броню и пропахшую потом одежду. Только до воплощения этой мечты ему было далековато, так как он заметил странную компанию из Фириата, человека-гвардейца и гнусного орка, которые выйдя во двор, остановились на пороге, оглядываясь, словно ища кого-то. За этой троицей прятался мальчишка, лет восьми — десяти (Феранор всегда путался в определении возраста у людей), который почему-то показался эльфу подозрительно знакомым, только он никак не мог понять почему. И волшебница, та самая, которая так качественно промыла мозги слугам. Заметив подле бассейна эльдара, вся троица тут же направилась прямиком к нему.

Феранор взглянул в глаза приближающегося к нему орксландца и с трудом подавил порыв потянуться за мечом. Орк этот порыв угадал, прищурил жёлтые глаза и, растягивая левую щёку в еле заметной кривой улыбке, выразительно потрогал висевшую на боку саблю, словно просил дать ему повод пустить её в дело. В таком обмене «любезностями» между орками и эльфами обычно не было ничего особенного, но в свете последних событий, оно приобретало совсем другое значение. Одновременно с этим жестом, Феранор вспомнил, где мог видеть мальчишку — в доме, где он разжился накидкой и покрывалом на голову.

Интересно, что будет делать Фириат, если маленький бедин сейчас его опознает?

По закону вообще-то его положено было в таких случаях выдать местным властям или наказать самостоятельно, но у Феранора и в мыслях не было варианта, что лорд Турандил может его отдать для расправы. Эльфы не выдают своих братьев варварским царькам. Совсем уж под конец промелькнула недостойная трусливая мыслишка, что вовремя он избавился от тряпок. Теперь те лежат где-то на земле и затаптываются ногами снующих мимо водоёма рабов.

— Ты плохо выглядишь, мой друг и, должен заметить, это не вовремя… — Сообщил ему очевидную вещь, ан-лорд Турандил, подходя ближе и пропуская вперёд мальчишку-свидетеля. — Тут на тебя хочет полюбоваться одно умилительное существо. Чёрное как душа орка, но всё же довольно милое в своей детской невинности.

— Эта жара… — «Невыносима» хотел было докончить Феранор, но оборвал себя на половине фразы, разглядывая маленькую плосконосую лопоухую физиономию, вытаращившуюся на него большими карими глазами.

Надо сказать, что жара действительно была худшим злом в этом городе, выморившим эльфа за день блужданий по городу так, будто он целый день сражался. Мокрый с прилипшими к лицу волосами, грязными потёками на щеке, покрасневшими глазами и обвисшей под доспехами одеждой, он производил впечатление заморённой собаки, для пущего сходства с которой не хватало только высунуть язык. Слишком велик контраст между тем образом грозного и непобедимого воина, что был у него утром и им теперешним.

Мальчишка его не узнал. Внимательно посмотрев на эльфа, он отрицательно мотнул головой, разбивая последние надежды найти и опознать убийцу. Глышак окончательно стал мрачнее тучи. Схватив мальчишку за плечо, он с силой отдёрнул его от эльдара, словно боялся, что тот к нему убежит, и спрятал его у себя за спиной.

— Что ж… если это не наш Феранор, то других потерявшихся эльфов у меня нет, что вы сами можете видеть. — Давя зевок, нарушил затянувшуюся паузу ан-лорд Фириат. — Будете теперь обыскивать сверху донизу весь дворец?

— Это лишнее. — Сухо отозвался человек в маске. — Думаю, что его у вас и впрямь нет. Мы уходим.

И повернувшись к Феранору спиной, решительно зашагал прочь. Следом за ним нехотя потянулся и Глышак, крепко державший за руку мальчишку, снова начавшего отчаянно трусить перед страшным орком. Фириат и волшебница поспешили покинуть двор следом за ними. По правилам приличия им следовало проводить гостей, что они и сделали, и только когда за спиной ас'шабара и гвардейского агыза закрылись ворота, следовавшая за послом тихой тенью волшебница, решилась нарушить своё молчание.

— А вы всё-таки обманщик, милорд. — Сказано было как обвинение, но зелёные глаза эльфийки при этом искрились от смеха.

— Вовсе нет, Даем. — Серьёзным тоном отвечал ей Фириат. — Я поклялся, что такого воина как они описали, у меня нет. Феранор ведь не выше меня. Так в чём здесь ложь?

— Да, в вас просыпается политик, милорд! — Волшебница впервые за время их знакомства рассмеялась. — Ещё чуть-чуть, и вы станете как ваш отец.

— Не стану. — После секундной паузы отозвался посол. — Потому что он бы с Феранора спросил в полной мере.

* * * *

— Они лгут! — Сходу объявил орк. — Клянусь Творцом — все лгут, от посла и кончая этим последним… Или прячут убийцу с помощью колдовства.

Мальчишку-свидетеля Глышак прогнал сразу же за воротами, наградив на прощание не сильным подзатыльником, от которого тот убежал счастливый донельзя, считая, что легко отделался. Гнев, обуревавший орка в злосчастном переулке, никуда не делся. Просто он остыл, ушёл вглубь и больше не будоражил его разум, заставляя сыпать угрозами. Он превратился в подобие тлеющего уголька в золе, ждущего своего часа, чтобы снова превратиться в бушующее пламя.

— Не думаю, что там замешана магия… — Возразил гвардеец, провожая взглядом сквозь маску улепётывающего во все лопатки мальчугана. — Но найти убийцу ты уже не сможешь. Этот малец был единственным твоим шансом наказать виновного и он не сработал.

— Так, что теперь? Ты предложишь мне смириться и проглотить обиду?! — Поинтересовался с безразличным выражением на физиономии орк, но напряжение в его голосе говорило ровно о другом.

— Шах заплатит тебе за неё. — Тут же отозвался агыз «белой стражи». — Как это называется у вас на родине, когда кто-то платит выкуп за пролитую кровь?

— Он называется «вира».

— Шах заплатит тебе виру за убитых и за нанесённую обиду. — Ещё раз повторил гвардеец. — Два таланта золотом за девять убитых. По-моему это более чем щедрая цена.

Орк задумался. Два левиафана — жажда мести и чувство наживы развернули в его душе нешуточную борьбу и сложно было сказать какое из чудовищ выйдет из этой схватки победителем.

— Золота за пролитую кровь никогда не бывает много. — Совершенно иным, нежели минуту назад, голосом произнес Глышак и агыз ас'Саир уже начал готовиться к тому, что жадный ас'шабар увеличит цену, но ошибся. — Но я приму названную тобой цену, при условии, что право мести я оставляю себе.

Атраванец удивленно замолчал, сражённый наглостью орка. К счастью выразить слишком бурно своё удивление он не успел — объяснение пришло от самого Глышнака.

— Я не стану искать убийцу специально, но если я узнаю, кто он такой, и если он попадет ко мне в руки… — Глышак выразительно замолчал, смотря в глазные прорези в маске «белого стража».

— Что ж… — Выдержав короткую паузу, согласно качнул головой гвардеец. — Пожалуй, что это будет справедливо. Я принимаю твои условия.

* * * *

Феранор нашёлся в комнате с небольшим фонтаном, в прозрачной воде которого плавали маленькие красные рыбки. Он сидел на ковре голый по пояс с низко склонённой головой, будто рассматривал свой пупок. Чернокожая рабыня натирала ему мазью синяк на плече, а сам эльдар в это же время как-то странно шевелил локтями, что на миг Фириату даже стало неуютно, захотелось уйти и подождать за дверью, пока капитан не закончит… Тьфу, мать его Валидэль, что он несёт!?

Почувствовав, что в комнату зашёл кто-то ещё, Феранор прервал своё занятие, поднял голову и, не оборачиваясь, произнёс:

— Кровоточит… — И только после этого соизволил обернуться, пояснив специально для остолбеневшего лорда Турандила. — Этот мерзавец порезал меня сильнее, чем я думал. Извини, что не встаю. Не могу больше. Я едва удержался, чтобы не плюхнуться наземь прямо на глазах тех варваров…

— Феранор, — затряс кудрями посол, — как глава посольства и твой непосредственный начальник — я требую объяснений! Немедленно!

— Я виноват. — Повинно опустил голову капитан.

— И это ещё мягко сказано! — Картинно всплеснул руками Фириат, желая лишний раз подчеркнуть, как он рассержен. Вообще, в душе он был безумно счастлив, что всё так легко закончилось. О возможных более отдалённых последствиях поступка капитана не задумывался. Но это в душе, на публику же он пытался изобразить строгого и грозного начальника, невольно копируя нотки своего отца.

— Ты можешь отослать меня обратно в Эльвенор. — Пожав плечами, предложил Феранор, не слишком веря, что Фириата устроит такой исход.

— Отослать?! — Сын сенешаля вытаращил зелёные глаза и оттопырил пальцем левое ухо, словно не расслышав. — А на чём, дорогой мой друг? На чём?! Ты знаешь, что следующий корабль с родины появится здесь только через полтора года?! Где прикажешь прятать тебя всё это время?!

Не найдя что ответить ан-лорд Мистериорн лишь неопределённо пожал плечами, предоставляя Фириату полное право вершить его судьбу. О содеянном он не то чтобы жалел… нет, убитые орки не вызывали в нём ни малейшего чувства сожаления… но то, что его вспышка ярости может дорого обойтись остальным эльдарам, не могло его радовать.

— Нет, я тебя не отошлю. — Долго и выразительно поглядев на провинившегося, заключил Фириат. — Это ведь именно я тебя выбрал (настояв на твоей кандидатуре вопреки воле отца), следовательно, я был бы обязан при всех признать свою ошибку…

Непроницательная физиономия сына сенешаля на миг дрогнула, что не укрылось от Феранора, правда, что скрывалось за этим, он так и не понял. Эльфийский капитан не мог знать, что настоять перед отцом на его кандидатуре Фириата попросил один его приятель, когда узнал, что сын сенешаля отправляется послом в Атраван и тот с удовольствием оказал эту услугу, тем более что сам ничего не имел против компании ан-лорда Мистериорна. Не будь этой просьбы, с ним поплыл бы кто-нибудь из столичной гвардии, возможно лорды Гилэтэй или Малрак — оба, с точки зрения Фириата, скучнейшие зануды. С другой стороны, они бы не потащились в бордель и не завязали бы прямо на улице драку со служащими шаху орками, следовательно, не втравили бы посла в такую проблему.

Наследник Турандила никому об этом не говорил, но бросить столицу и потащиться в Атраван он согласился с великой радостью. Что собственно он оставил дома? Кроме редких дней кутежа и веселья в доме леди Эллесиэль он слушал вечные наставления о том, что должен делать благородный эльдар, а чего не должен, следить, чтобы его поведение не повредило репутации его семьи и всё это в многовековом ожидании, когда отец решит уйти, передав ему свою должность при дворе Владычицы. А это срок такой, что у людей успеет смениться поколений пять, не меньше, что по тем же людским меркам — целая вечность. Здесь же он не только по-настоящему свободен, но ещё и имеет шанс добиться чего-то большего, чем просто занять место своего отца после него. И любой промах, в том числе и с выбором себе попутчиков, который мог отразиться на результате его работы в Атраване, мог повлечь за собой скорое и бесславное возвращение под задницу дорогого папаши… Это означало очередные упрёки в никчёмности, запреты на оставление имения и на вечера у Эллесиэль, и долгое невыносимое нудение, что пост сенешаля он займёт только благодаря тому, что ему оставит его отец. И то оставит с тяжёлым сердцем, так как нерадивый сынок и там непременно опростоволосится.

Что может быть хуже?! Так, что лучше воспринять последнее событие как забавное недоразумение и поскорее о нём забыть!

Тут взор посла упал на сидящую подле Феранора со смиренно склонённой головой чернокожую рабыню и взгляд его снова изменился, будто он только сейчас увидел, что они с Феранором не одни.

— Пошла вон! — Неожиданно заорал он на неё, рассержено топая ногой.

Рабыня испуганно подскочила на месте и опрометью бросилась к дверям. Фириат проводил её пылающим гневом взором, пока женщина не скрылась за дверями и лишь тогда глубоко вздохнул, усмиряя своё раздражение. Проведя ладонью по лбу, Фириат поправил упавший на глаза локон, снова обращая своё внимание на Феранора.

— Я тебя не отошлю. — Ещё раз повторил он, — но и оставлять тебя при себе в городе ближайшее время нельзя. По крайней мере, пока всё не уляжется… — Потом вдруг прервал сам себя, будто вспомнил о чём-то важном. Искоса посмотрел на Феранора и немного помялся для приличия, будто не знал, как спросить. — А… чем ты занимался когда я вошёл, а? И-и… ты, кажется, говорил, что что-то кровоточит…

Молчаливо наблюдавший за сменой начальственного настроения Феранор, вместо ответа, развернулся на своём месте, пересаживаясь к Фириату лицом и приподнимая край наброшенной на его голые ноги рубахи, открывая послу вид на свою длинную резанную рану на внутренней стороне бедра. Рана была уже промыта и обработана мазью, но её вид вызвал у Фириата приступ тихого ужаса. Не потому, что вид её был такой уж страшной, просто самое тяжелое ранение, которое когда-то видел ан-лорд Турандил, это порезанный палец, причём даже не свой, а у сестры, когда та поцарапала его об острый зубец диадемы.

— Вот мерзо… то есть вот мерзавцы! — Шарахнулся в сторону посол. — Прошу, спрячь, не показывай мне этот ужас. Фе-е… Почему сразу, что ранен не сказал? Я пришлю к тебе Даемару.

Смекнув, что Даемара это та волшебница, что прибыла вместе с ними на корабле, Феранор не стал отказываться от предложения. С помощью волшебства рана затянется так быстро, что на утро от неё не останется даже рубца. На претензию же в утаивании ранения, он снова ответил не внятным пожиманием плеч. Не в его привычках было подлизываться к распекающему его за дело начальству, вызывая жалость своим состоянием.

— Благодарю за заботу, милорд. — Капитан положил рубаху обратно себе на колени, скрывая свою наготу и решив вернуть Фириата к обсуждению своей дальнейшей судьбы, спросил: — Так куда, позвольте спросить, вы хотите меня отослать?

— Давай завтра. — Отвертелся от ответа посол. — Посмотрим, как будет себя чувствовать твоя нога.

После чего ушёл, оставив Феранора одного.

* * * *

Утро выдалось свежим. Во внутреннем саду дворца щебетали птицы, лёгкий ветерок шелестел кронами деревьев, создавая у ан-лорда Мистериорна иллюзию, будто он сейчас где-нибудь в Меллорафоне. Выглянет в окно и снова увидит заросшие плющом беседки и многоуровневые лесенки эльфийской столицы. Истошный крик ишака во дворе развеял сонную иллюзию как утренний туман, заставив эльдара вспомнить, где он находится. Сел. Продрал глаза. Выглянул в окно. Внутри двора в пруду перед главным входом плескалась красная рыбёшка, на лету выпрыгивая из воды, хватая кусочки пищи, которую бросали им рабы. Чуть поодаль ещё один невольник усердно скрёб помелом дворовые плиты. Подняв взгляд выше, Феранор увидел высокий забор дворца с железными шипами-зубьями, за которым в позолоченные светом восходящего солнца виднеются минареты бетелей и блестела гладь залива.

Сердито плюнув в окошко, Феранор сбросил с себя покрывало и проверил вчерашнюю рану. Вместо глубокого пореза на бедре была высохшая корка, которая легко отковыривалась ногтем, оставляя после себя розовый рубец. Присланная к нему вчера вечером Фириатом волшебница смогла заживить рану и срастить её края между собой. Действовать она пыталась осторожно, но ощущения всё равно были такие, будто она ковыряется в ней гвоздём. Вдобавок к боли примешивался ещё и стыд, так как сидеть перед благородной эльфийской леди без штанов ему было непривычно. Феранор стоически перетерпел и одно и другое, и от души поблагодарил волшебницу за старания, попутно, наконец, узнав её имя. Даемара. Невысокая, миниатюрная, но с большими зелёными глазами и белоснежными, как грива породистой кобылицы, волосами… кхм… да, Феранор всегда ухитрялся подбирать дамам особые эпитеты… В компанию к Фириату она попала не случайно — тот сам назвал её имя своему отцу, а Сенешаль Владычицы лорд Турандил, одобрил его выбор. Как узнал Феранор, болтая с волшебницей в процессе лечения, с Фириатом она познакомилась на вечерах леди Эллесиэль.

«Безобразие! — Искренне вознегодовал про себя Феранор. — У этой Эллесиэль побывала вся Лаввалетта и только я там никогда не появлялся! Хотя Фириат однажды приглашал…»

Волшебнице эльфийский капитан не сказал ничего, но мысленно дал себе твёрдое обещание, как вернётся в Эльвенор, сделать то, чего раньше никогда не делал! А именно забить на службу и зависнуть на лишнюю недельку в столице, сходив-таки на эти легендарные вечера.

Спустив ноги с кровати, ан-лорд Мистериорн поднялся и, сделав по комнате пару пробных шагов, убедившись, что боли нет. Настроение сразу же заметно поднялось, и он спешно принялся одеваться. Сегодня на утро был назначен разговор с Фириатом. Посол собирался озвучить, куда именно он пошлёт (посол — послал — вот же каламбур!) Феранора в качестве наказания. Если не обратно в Эльвенор (этот вариант сын сенешаля отмел ещё вчера) и не в орочьи казармы, то это даже интересно.

Доспехи благородный ан-лорд надевать не стал, ограничившись облегающими штанами и застёгиваемой по самое горло рубахой-коло с серебряными узорчатыми пуговицами. Обул ноги в сапоги из тонкой кожи и коротко помянул орочью задницу, обнаружив, что подошва левого сапога почти протёрлась, став такой тонкой, что он чувствовал ею каждую неровность пола. После вчерашней пешей прогулки через весь город это и не удивительно. Других подходящих сапог в сундуке не нашлось, потому пришлось идти в этих. Да и потом, всё равно подошвы никто не видит.

Комнату, которую Фириат выбрал под свой кабинет, было не узнать. Во-первых, по приказу посла, слуги скатали и убрали все эти атраванские ковры, оставив в комнате голый пол. Во-вторых, Фириат изменил цвет самого пола, сделав его чёрно-коричневым с разводами, и поменял цвета мозаики на стенах, сделав преобладающими на ней жёлтые, красные и чёрные цвета. Сделал, разумеется, не в ручную, наверняка подключил к этому Даемару или же воспользовался магией сам, наложив на комнату стойкую иллюзию. Из мебели в кабинете теперь присутствовали несколько деревянных кресел, резной круглый стол, застеленный большой картой Восточного побережья Алькарии, и разделявшая кабинет на две неравные части тьессарская ширма, изготовленная на заказ, если судить по нарисованным на ней вулканам и парящим фениксам. Насколько Феранор помнил — сами для себя тьессарцы всегда предпочитали рисовать журавлей, тигров или драконов. Гостя Фириат встретил сидя за столом, и с ленивым видом раскупоривая бутылку вина. Одет он был по-утреннему: в шёлковый халат и мягкие домашние туфли с острыми носами без задников. Кивнув вошедшему капитану, он мотнул головой, указывая на кресло напротив себя.

— Тебе знакомо название Амаэль? — Спросил ан-лорд Турандил, с громким чпоком выдирая пробку из узкого горлышка. В кабинете сразу запахло ароматами виноградников Эльвенора.

— Не знаю. Многовато в Атраване всяких амаэлей… — Честно отозвался капитан, дёргая носом, в попытке определить по разлившемуся в кабинете запаху марку вина.

— Говорят, что Пророк Бохми был полукровкой, но не о нём речь… — Фириат набулькал себе в кубок винца, потом, посмотрев на Феранора и немного подумав, налил и ему, но гораздо меньше. — Я про город. Слышал о таком?

— Конечно. Один из первых городов основанных ещё Владыкой Рэндриманом в Риенлисте. Ну, то есть… — Феранор сделал жест, будто попытался обнять всё пространство вокруг себя, — в том месте, где мы ныне находимся. Это ты в него собрался отослать меня? Неужели он всё ещё стоит?

— Ты угадал, мой друг, в него! У местных на картах он называется Аль-Амал. — Фириат постучал ногтём по большому винному пятну на карте, поставленному на месте города. — А по поводу того стоит ли он ещё, тут я однозначно ответить не могу, но думаю, что-то от него ещё осталось. Не всё ж за сотню лет песком занесло…

Фириат прервался, отпив из своего кубка. Феранор последовал его примеру, не совсем понимая, что ему в том Амаэле делать, если там всё позасыпало… откапывать его что ли? Потому терпеливо принялся ждать уточнений и получил их.

— Тебе придётся скататься туда, — продолжил свой инструктаж Фириат, — обыскать его руины и привезти мне оттуда книгу Летопись Амаэля, которую хронисты вели со дня его основания и до самой гибели города от кочевников.

Феранор от удивления едва не уронил челюсть в кубок. Облился вином и расстроился, подумав, что теперь пятно с рубахи хрена с два отстираешь. Всякое он, между делом, успел перебрать, гадая, зачем его пошлёт туда Фириат, но вот представить, что ему предстоит копаться в песочке в поисках старых свитков, не смог.

— А ты уверен, что там вообще хоть что-то осталось? — Задал он резонный вопрос, стряхивая красные сладкие капли с груди. — Если город разрушили «копчёные»… видел я этих варваров — сущие дикари. Они там всё до глиняной крошки оберут!

— Не в этот раз. — Отмахнулся Фириат. — Я тут поговорил вчера с одним интересным человеком… (Потом покосился на изумлённое лицо капитана, как бы спрашивающее: «И когда только успел?».) Не только у тебя вчера был насыщенный день, друг… Так вот, и этот человек рассказал мне об Амаэле и о том, что город разрушен почти за полтора столетия до нашего появления здесь, а его население частью истреблено, частью продано на рабских рынках.

При упоминании о рабских рынках лицо Феранора подозрительно дрогнуло. Совсем чуть-чуть, но очень похоже, как в тот раз, когда он порешил двух орков решивших, что они тоже могут покувыркаться с девицами, которые перед этим провели ночь с эльдаром. Это была их последняя ошибка, урок от которой они усвоили уже в посмертии. Поганым копчёным же только предстоит усвоить… Нет, он не взял меч и не пошёл вершить месть, вырезая полгорода, хотя очень хотелось. Вместо этого он залпом допил остаток вина, так будто пробовал не благородный напиток, а деревенскую сивуху.

— Да, мерзкое дело… — согласился с ним Фириат, немедленно наполняя кубки по новой. — У самого кулаки сжимаются, как представлю… Всё-таки люди не далеко отошли от орков. Соскреби с них тонкий культурный налет, и окажутся всё такие же дикие опасные животные. Но таков наш удел. Мы должны воспитать этих дикарей. Показать им Истинный Путь, по которому они должны следовать, чтобы хоть как-то сравниться с нами.

Они ещё раз выпили. Каждый думал в этот момент о своём. Фириат, к примеру, соображал с какого перепугу он заговорил как эльф-наставник, вещающий об особой миссии Перворождённых. Неужели он так похож на своего папеньку? Феранор же внутренне удивлялся, никак не ожидая услышать от пустого повесы и прожигателя жизни, коим он в тайне почитал Фириата, таких здравых речей. Раньше он таких наклонностей никогда не выдавал и не интересовался ничем, что лежало бы за пределами столицы. В итоге, капитан проникся к начальнику большим уважением, а сам эльфийский посол решил больше не пить вино из отцовских подвалов.

— Так вот, — после паузы продолжил ан-лорд Турандил, — мне рассказали, что взявшие город кочевники ушли ни с чем. Они так и не нашли обещанных им несметных сокровищ — анариды успели всё спрятать во время осады. Думаю, что летопись они тоже спрятали, так как более чем тысячелетняя история города для них была так же важна, как и городские сокровища.

Тут было не поспорить, ибо народ, не помнящий кто он, обречён на вымирание. Оправились бы эльфы после падения своего царства, если бы они забыли о своём Первородстве, о том, как их отцы год за годом на протяжении целой Эпохи создали Великий Эльвенор? Нет, не оправились — ползали бы до сих пор на брюхе и лобзали бы землю под сапогами победителей, как делают людские народы. Люди вообще легко принимают чужую власть. Бедины не первые завоеватели, прокатившиеся через земли Риенлиста, до них были другие, которые были побеждены и поглощены новыми пришельцами. Безграмотные земледельцы, не помнящие свой род дальше своего деда, быстро забывают кто они и откуда. Для этого оказалось достаточным всего лишь перебить знать управляющую ими. И что, с тех пор что-то изменилось? Ни капли — придут другие завоеватели, которые убьют шах-ан-шаха и его слуг и простые бедины с той же лёгкостью примут нового хозяина, как их предшественники приняли их самих. Только тот, кто помнит, что он лев, никогда не согласиться стать червём. Только тот, кто помнит славу своих предков, способен приумножать её. Только такие переживут все испытания и будут раз за разом подниматься из руин. За некогда Великий Эльвенор бился отец Феранора, за то, чтобы эльфы вернули себе место, принадлежащее им по праву — готов сражаться сам Феранор. Он готов на это потому, что Великий Эльвенор до сих пор жив в его сердце, благодаря рассказам отца и книгам в их библиотеке. Пожалуй, что Феранор отправился бы за летописью Амаэля и без всякого наказания. Добровольно.

— А что это за интересный человек, с которым ты имел вчера разговор? — Проявил интерес капитан. Вопрос давно вертелся на языке, да как-то не получалось спросить.

— Амар Аджин — придворный маг шаха. Он приходил вчера поговорить по моей просьбе.

— Это ему понадобилась летопись? — Подозрительно сощурился Феранор. Конечно, это не Беллендир,[3] но то, что даже такая частичка наследия его народа может оказаться в руках человека, его слегка напрягало.

— Нет. — Коротко мотнул головой эльфийский посол. — С ним я о ней вообще не разговаривал. Просто между делом спросил о том, как поживает город моих сородичей и услышал в ответ подробности о его гибели.

— Так значит, мне надо отыскать тебе среди песков летопись… — Ещё раз раздумчиво повторил Феранор, почёсывая пальцем подбородок. — Если только она ещё не погибла в песке…

— Не погибла. — Фириат допил остатки вина, как заправской алкаш, попросту опрокинув в себя кубок. Отодвинув бутылку на край стола, он потянул на себя карту, под которой обнаружился широкий пергаментный свиток, исписанный мелким почерком и исчерченный угловатыми схемами-рисунками. — Смотри сюда… — Его палец заскользил по контурам одного из рисунков, изображавшего стилизованный город (пара домиков с башенкой, обнесённые крепостной стеной), будто стоявший на вершине муравейника, изрытого десятком ходов. — Это самые подробные описания города, которые я только нашёл в нашей библиотеке (имелась в виду библиотека отца Фириата, оставшаяся Лаввалетте). Амаэль строили совместно с гномами. Мы — верх, они — низ. Там под городом была целая система подземелий, в которых размещали канализацию и водопровод. Представляешь, цветущий садами город стоял посреди сухой жаркой пустыни. Я не представляю, каким колдовством можно было сотворить такое, а вот гномы смогли, обойдясь без всякой магии…

Феранор слушал, не перебивая, хотя его так и подмывало поинтересоваться, какого лешего эльфы забыли в пустыне. Обычно города строились вблизи воды, причём размеры города были напрямую связаны с размером питающего его водоёма. Здесь в Атраване эта закономерность прослеживалась особенно чётко, разве что были другие обстоятельства, заставившие эльфов-анаридов построить свой город именно там. Например, торговая дорога, достаточно оживлённая, чтобы она могла окупить существование целого города. И он-таки оказался прав — дорога имела место быть до сих пор, правда, несколько изменила свой маршрут после разрушения города. Восстановить Амаэль без помощи его основателей одним людям оказалось не под силу, и теперь караваны шли странным зигзагом от одного колодца до другого. По иронии судьбы, один из таких поворотов проходил мимо эльфийских руин.

Что же касаемо места нахождения летописи города и всех не доставшихся кочевникам богатств, то Фириат был уверен, что анариды запрятали их в своих подземельях, оставшихся недоступными для грабителей.

— А я в них не потеряюсь? — Выказал справедливое замечание Феранор. Это была его первая реплика за время всего повествования о городе. — Да и катакомбы эти… Ты говоришь, что гномьи машины добывали воду из глубины… что если там всё затоплено?

— Не думаю, что они всякий раз блуждали по лабиринтам, когда им требовалось взять часть своего золота. — Поделился своим мнением Фириат, ни сколько не оскорбившись тому, что его перебили. — Скорее всего, это самый прямой и удобный путь. И затопленным там всё быть не может — иначе бы вместо мертвого города давно бы цвёл оазис. По-моему наведаться туда стоит.

— Да я не спорю… — начал вяло оправдываться Феранор. — Просто выражаю свои сомнения. Никак не ожидал обнаружить в тебе наклонностей кладоискателя.

— Так это и не я придумал. — Честно сознался эльфийский посол. — Говорю же, мне это всё перед отправлением рассказали. — Фириат замолк, склонился поближе к Феранору, нависая над столом, зыркнул на него птичьим взглядом, задрав одну бровь, и многозначительно добавил, — имя лорда Иллионола тебе ни о чём не говорит? Это его затея с летописью. Зачем, пока не скажу. Сам всё узнаешь со временем.

— Ты начинаешь интриговать меня своими загадками, Фириат. — Кисло отозвался капитан Мистериорн, понимая, что раз сюда сунул нос сам Хранитель Покоя, то кладоискательством здесь и не пахнет. Неужели эта летопись настолько ценна?!

Впрочем, от дальнейших вопросов на эту тему он удержался. Ему скажут ровно столько сколько надо знать, чтобы выполнить поручение и лучше ему не стремиться узнать большее. Как говорят люди: «От многих знаний — многие печали». Дальнейший их разговор перешёл исключительно в техническую плоскость, в котором решалось, кто поедет вместе с Феранором. От щедрот Фириат выделял ему десяток гвардейцев, в числе которых была уже знакомая Феранору незабвенная троица (Агаолайт, Каэльдар, Бальфур). Лорд Турандил требовал забрать «этих олухов» из его дворца, пока, по его словам, «они ещё кого-нибудь не потеряли». Так же, к своему удивлению, капитан узнал, что шах тоже участвует в походе — от него будет два десятка воинов «белой стражи» со знающим пустыню проводником и два десятка рабов.

— А ему-то что надо?!

— Золото, мой дорогой друг, золото. — Важно ответствовал Фириат. — Нам придётся поделиться им с местным царьком, так как мы сейчас на его земле. К тому же, это обойдётся дешевле, ежели мы будем снаряжаться в поход сами, и он об этом узнает. Тогда мы лишимся всего подчистую.

Феранор приоткрыл рот, собираясь возмутиться людской жадности, но передумал, решив, что сетовать по поводу людей есть впустую сотрясать воздух. Если Солнцеликий Эру создал их такими, то эльдарам их ни в жизнь не переделать. Потому он просто спросил:

— Разрешите идти, милорд?

— Опять ты съезжаешь в этот официоз! — Забухтел милорд Фириат, скидывая ногу с колена и роняя с ноги тапочек. — Терпеть его от тебя не могу. Иди, если по делу спросить больше нечего.

Хотя вряд ли бы он сумел добавить что-то ещё сверх сказанного. Феранор кивнул, поднялся, вылезая из-за стола и направляясь к двери, но ступив на порог, замер, словно вспомнив о чём-то.

— Фириат, — произнёс Феранор, медленно оборачиваясь и неловко заминаясь. — Прежде чем я уйду, ответь мне на один вопрос…

— Ну?

— Если бы не моё наказание за драку с орками, — глядя на посла, чётко выговаривая каждое слово, произнёс Феранор, — то кого бы ты послал в пески?

— Глупый вопрос. Конечно же, тебя!

Капитан задумчиво хмыкнул, встряхивая головой и поклонившись Фириату, вышел за дверь, пытаясь понять, в чём же тогда заключается его наказание.

_____________________________

[1] Алялаты — бединское название эльфов

[2] Бусграх (орк) — лучший воин

[3] Беллендир — большой самоцвет из короны первого (и последнего) эльфийского царя Рендэримана. Потерян вместе с короной и самим царём после Меллорафонского сражения в 2004 году III Эпохи. По легенде, царь, увидев, как много эльфийской крови пролилось в битве из-за его ошибок, опечалился и покинул поле боя, а заодно и престол, уйдя в чем был, то есть в доспехах и в короне с самоцветом. Куда ушёл — не известно, но говорят, что в отшельники. Верится в сие с трудом, потому историки других народов считают, что Рендериман просто погиб в битве и не был опознан.

Глава 5. Где-то в северной пустыне…

Глава 5. Где-то в северной пустыне…

Следы в пустыне бывают явные и неявные. Явные — это когда след песчаного полоза означает только след песчаного полоза и ничего более, а неявные — это когда видишь чужого верблюда с пустым седлом, который меланхолично щиплет поросль молодой суджи, а вокруг ни следа его всадника. В таких случаях, опыт пустынного жителя говорит: «Ездовые верблюды сами по себе не гуляют», — и предлагает готовиться к неприятностям.

— Я же говорила, что видела! — радостно закричал высоким девичьим голосом один из всадников, соскакивая со своего верблюда и неловко загребая ногами песок, бросаясь к нежданной находке.

Услышав человеческий голос приблудившийся верблюд, прервал свой обед. Испуганно задрав голову, он скосился на незнакомку большим чёрным глазом, явно порываясь уйти, но зацепился поводьями за длинный стебель суджи. Быстро протянув руку, девушка схватила его за болтающуюся узду, не позволяя вырваться. Крепко удерживая его на месте, она принялась шептать ласковые слова, успокаивающе поглаживая зверя по изогнутой шее ладошкой, в то время как сама внимательно разглядывала навешанные у его седла сумки и оружие. Боясь, что животное может испугаться, если она начнёт кричать рядом с ним, она обернулась к своему спутнику, сдвигая закрывающий её до глаз платок и открывая молодое темно-коричневое личико, и с улыбкой продемонстрировала ему типичный для кочевника склеенный из рогов лук в седельной тулье.

— Хаммад. — безошибочно определил спутник девушки. — Далеко же он забрался…

И привстав в седле, с высоты верблюжьего горба окинул орлиным взором окрестные барханы. Конечно, верблюд мог прийти сюда уже и без всадника, но мужчине в это слабо верилось.

— Думаешь, он где-то рядом, братец? — Поинтересовалась девушка и, прежде чем тот, кого она назвала братцем, успел что-то возразить, она ловко взлетела на найденного верблюда, устроившись меж его высоких горбов. — Я проеду по его следам!

Перехватив поводья, она быстро развернула животное в сторону оставленной им на песке цепочки следов, пускаясь по ним быстрым шагом.

— Лиллис! — Запоздало крикнули ей в след, но девушка уже успела скрыться за гребнем песчаной дюны.

Приглушенно ругаясь сквозь закрывающую лицо гутру на девичье легкомыслие, всадник ударил плоской стороной ятагана своего верблюда по ляжке, заставляя его с места тронуться быстрой рысью. Он опасался, что Лиллис и вправду найдёт того, кого ищет, а вместе с ним может нарваться и на его проблемы. Что если поблизости появились разбойники, эти «коршуны пустыни», которые как раз обшаривают вещи убитого ими путника? Или вдруг здесь появился опасный хищник, который пирует над его телом и девушка возникнет перед ним как нежданный десерт? Конечно, вряд ли дело обстояло именно так, но иногда лучше проявить чрезмерную осторожность, которой его сестре сильно не хватало.

Однако гнаться за девушкой далеко не пришлось — буквально через сотню метров он увидел, как она поспешно спрыгивает с высокой спины верблюда, бросаясь к чему-то лежащему на песке, похожему издалека на кучу тряпья. Склонившись над этой кучей, оказавшейся телом хаммадийца в выцветших на солнце лохмотьях, девушка осторожно перевернула его на спину. С первого же взгляда на лицо пустынника, обожжённое солнцем до состояния красной корки, стало ясно, что он жертва жары и жажды, а не разбойного нападения. Губы его высохли и истрескались, как земля во время засухи, а по закрытым векам густо ползали наглые мухи. Прижавшись ухом к груди кочевника, девушка уловила сквозь одежду частые удары сердца, говорившие о том, что мужчина всё ещё жив, о чём она немедленно оповестила подъехавшего брата.

— Дай ему воды.

Отцепив от пояса кожаную флягу, верблюжатник кинул её девушке, которая с лёгкостью поймав её налету, тут же откупорила пробку и тонкой струйкой плеснула незнакомцу на лицо. Тот очнулся, вздрагивая всем телом и замотал головой, пытаясь разлепить покрытые коркой глаза. Приподняв ему голову, Лиллис прислонила к его губам горлышко фляги и щедро запрокинула её, вливая в пустынника едва ли не половину содержимого. Незнакомец с жадностью пил, давился водой и кашлял, бормоча что-то на наречии пустынников.

— О чём он говорит?

— Какую-то ерунду о мертвецах, афритах и Саракаше. — Отозвался её брат, вслушиваясь в обрывки фраз. — Наверное, умом тронулся, или бредит. Надеюсь, что следить за нашими верблюдами ему это не помешает.

Мужчина неспешно слез с верблюда и подойдя к распростёртому на песке телу, подцепил концом ятагана его одежду, оттягивая её вниз от плеча и обнажая вытатуированную на груди раскрытую ладонь.

— Бохмич не может быть рабом. — Прокомментировала его находку девушка.

— Да. — Кисло признал мужчина. — Но мы спасли ему жизнь! Должен же он как-то отблагодарить за это? Пусть поработает на нас пару лун.

С этими словами он отстранил сестру в сторону, склоняясь над хаммадом. Перекинув руку незнакомца себе через плечо, он рывком оторвал его от земли и с натугой потащил к своему верблюду.

* * * *

Не каждый человек в своей жизни испытывал столь непередаваемое чувство, когда открываешь глаза, понимаешь, что жив вопреки всему и радуешься серому потолку над головой больше чем райским кущам, а сидящая у ложа изящная чернокожая девушка с медным чайником в руках, видится красивее всех ас'дхари. Просто нет слов, чтобы выразить все переполняющие душу эмоции. Хочется просто молча лежать и любоваться дивным созданием, которое без всякого стеснения растирает тебя чем-то скользким. Если принюхаться — кислым верблюжьим молоком… М-да…

Почувствовав на себе мужское внимание, девушка смущённо захихикала, но работы по намазыванию не прервала и лицо закрыть не попыталась. На ней было длинное ярко-синее платье, а голову покрывал белый платок, перехваченный надо лбом чёрной лентой. Приглядевшись, мужчина понял, что лицо её не чёрное, а скорее тёмно-коричневое, с правильным овалом и тонкими чертами, не могущее принадлежать бединке. Скорее обладательницей таких миндалевидных глаз и полных, но не вывернутых, губ, могла быть женщина балов.

— Как тебя зовут? — Нарушила молчание девушка. — Ты помнишь своё имя?

— Сорах ас'Хазир. — Подумав, представился кочевник. — А кто ты, о дивная роза?

— Лиллис. — Представилась смуглянка, с таким интересом и без малейшего стыда разглядывавшая его голый торс, что не привыкшего к такому откровенному вниманию со стороны женщин Сораху внезапно стало неудобно.

Как будто он вдруг превратился в коня на рынке и его оглядывают со всех сторон, ища изъяны. Обычно всё бывало ровно наоборот. Женщины его народа прятали свои лица под платками и одевались как можно скромнее и даже помыслить не могли чтобы кто-то чужой увидел хотя бы часть их тела. В этом смысле женщины бала были им полной противоположностью, это даже не бесстыдные бедины, это хлеще! Говорили, что все мужчины и женщины этого народа песков четверть века могут делать всё, что им заблагорассудится, предаваясь порокам и только после двадцати пяти лет, вспоминают об Аллуите и начинают чтить его заповеди. Они считают, что четверть века, с момента рождения и до двадцати пяти лет, их разумом владеют шайтаны, и покидают его только по истечению этого срока, если им дать как следует выбеситься.

— Маандиб говорит, что ты потерял разум в пустыне, потому, что когда очнулся, то болтал о злых духах и мертвецах. — Слова девушки заставили кочевника вернуться к реальности от рассуждений о высокой морали.

— Я не сошёл с ума, и я правда видел это своими глазами! — С горячностью возразил кочевник, отстраняя руку бальской девушки и пытаясь подняться со своего ложа, но бессильно свалился обратно. — Это было в селение твоих соплеменников, в пяти днях пути отсюда. Я видел мёртвых людей спрятавшихся в колодце. Их убили, даже не видя их, а их глаза вытекли. Саракаш…

— Саракаш это сказки. — Сильный уверенный мужской голос, раздавшийся от дверей, заставил Сораха замолчать, так и не досказав, всё, что намеревался. — Если Минра не выжгла твой разум, то ты просто сказочник.

У входа, уперев руки в бока, стоял высокий темнокожий мужчина в грязно-сером тюрбане, с открытым лицом. Плечи его укрывала белая накидка, наброшенная на просторную тунику серого цвета, с короткими, по локоть, рукавами. Талию перетягивал широкий кожаный, обшитый красным холстом пояс, на котором висла перевязь с изогнутым ятаганом. Крепкий и широкоплечий, но в тоже время сухой, как все жители песков, он напоминал обвитую толстыми канатами жердину.

— Да, я знаю множество легенд, потому, что я шайрун, — обиженно заявил Сорах ас'Хазир. — Но впервые я увидел самую страшную из них воочию!

— Ты шайрун? — Брови мужчины, который, наверное, и являлся Маандибом, удивлённо поползли вверх, — где же тогда твой сетар на котором ты играешь перед зрителями?

— Остался в Алясбадском духане. — Нехотя признался ас'Хазир. — Мне жалко было его там оставлять, но я всё равно плохо на нём играл.

Маандиб растянул тёмные губы в иронической усмешке и решив не допытываться о случившемся, предпочёл сменить тему разговора, поинтересовавшись у Лиллис, как себя чувствует их спасённый.

— Мы нашли тебя в пустыне, в двадцати пеших фарсангах от нашей деревни. — Пояснил он специально для Сораха и как бы невзначай, весомо добавил. — Ты умирал.

Хаммадийский певец был понятлив и быстро сообразил, на что намекает бал. В общем он и сам понял, что ему конец, ещё когда удрал из того злополучного оазиса и разум вновь вернулся к нему — без воды в пустыне не выжить, а все его бурдюки остались возле колодца. Если бы не Лиллис с братом, то над ним бы сейчас пировали стервятники.

— Да продлит Аллуит бессчетно твои годы, великодушный муж! — Вздохнул кочевник, предпринимая новую попытку встать и на этот раз его решительно уложила обратно уже сама Лиллис. — Чем мне отблагодарить своих спасителей? Я не ремесленник, я сказитель и немного воин. Мои руки не смогут вылепить из глины даже простого горшка!

— Горшок не единственный способ выразить свою благодарность, — хохотнул бал. — Умение пасти верблюдов и ухаживать за лошадьми тоже весьма полезно. Позже мы поговорим об этом, а пока поправляйся и поднимайся на ноги.

Поманив к себе пальцем свою сестру, Маандиб склонился к её уху, что-то быстро шепнув её, после чего они оба вышли за дверь, оставляя ас'Хазира одного. Только Лиллис, запнулась на пороге, бросая на хаммада слегка извиняющийся взгляд, будто совсем не желала сейчас уходить.

Глава 6. Герои отправляются в поход

Глава 6. Герои отправляются в поход

По прошествии пары дней, Феранор понял, что наказание для него заключалось в присутствии в его отряде троих балбесов, вытянувших его в знаменитый поход по борделям, закончившийся горячей ночкой с двумя девицами и дракой с орками на утро. «Единорог» пробовал перед ним оправдаться, объяснив, Феранору, что всё это было не более чем… шутка! Ему показалось, что будет очень весело и остроумно, если заставить капитана добираться до дворца Барабаллы пешком. Дальше началось сваливание вины на: владельца купален; Бальфура — который не мог связно перевести лопотание бедина; и на неправильное здешнее вино, от которого бьёт по мозгам с первого же кубка. В конце Каэльдар принёс Феранору извинения, совершив это в узком кругу всех участников тех событий, включая эльфийского посла. Капитан выслушал его, скрипя в душе зубами, но с выражением терпеливой безмятежности на физиономии, после чего резко ударил по лицу тыльной стороной ладони, не забыв сразу же извиниться.

— Прошу простить милорд. — С деланным раскаянием повинился ан-лорд Мистериорн, — после прогулки по полному орков городу у меня стали шалить нервы. Вот только сегодня так же ударил своё отражение в зеркале!

Каэльдар вспыхнул от обиды, но вызывать «феникса» на поединок не стал. Видимо решил запомнить и всё припомнить позднее, сделав подлость в самый неподходящий момент. Агаолайт тоже пытался что-то сказать, но его бить и оскорблять Феранор не стал. Просто выразительно взглянул ему в глаза, так, что тот поперхнулся собственными словами. Бальфур был единственный, кто не пытался оправдаться. Молодой эльф просто потупил взгляд, виновато уставившись Феранору на сапоги, хотя к нему особых претензий не было ввиду его молодости и того, что он в тот день присутствовал исключительно как переводчик.

Подготовка к самому походу заняла три дня, в течение которых не произошло ничего знаменательного. Эльфы просто не представляли, что их ожидало в пустыне. Большинство из них воспринимало её просто как кучу песка на морском берегу, по которой чёрные бедины водят вереницы своих верблюдов. Многие могли представить, что там очень жарко и считали это главной проблемой, которая может их ждать в пути. Даже на проблему с водой уланы смотрели свысока, считая, что конный путешественник легко преодолеет расстояние от одного колодца до другого за светлое время суток и им вполне себе хватит своих фляжек. Феранор, пожалуй, оказался одним из немногих, кто не разделял общего оптимизма и желал узнать о путешествиях через Великую Пустыню больше. Но, увы! Фириат отказался выпускать его за ворота, боясь проблем с ас'шабарами, а люди шаха не соизволили заглянуть во дворец, дабы познакомиться со своими будущими спутниками. Либо считали это не нужным излишеством, либо же сами ожидали подобного шага от эльдаров — гадать о причинах тут можно долго. Вся эта ерунда дико не нравилась Феранору и чем дальше тем сильнее наводила на мысли о грандиозном провале который будет ждать их в результате такого подхода к делу. Но Фириат бы неумолим — никакого выхода за ворота! В итоге, своих спутников, два десятка человек из «белой стражи», капитан впервые увидел только оказавшись подле Северных ворот. И командовал ими… нет, к счастью для душевного спокойствия Феранора это был не орк Глышак… но всё равно его старый знакомый. Главным среди шахских воинов был тот самый гвардеец в маске, которого эльдар опознал по голосу. В этот раз, он наконец соизволил представиться. Подъехав к возглавлявшему свой маленький отряд Феранору, человек поднял личину, открывая своё, на удивление белое, слегка загорелое лицо с мелкими чёрными усиками и едва наметившейся бородкой. Капитан даже слегка опешил от неожиданности, так как во-первых, заговорил человек на вполне сносном эльфийском, а во-вторых, подсознательно Феранор ожидал увидеть под маской чёрную пучеглазую физиономию бедина и был удивлён, обнаружив там белое лицо.

— Моё имя Митр ас'Саир ибн Хассад, о алялатский пыхлеван. Я агыз «белой стражи» нашего повелителя, владыки Шагристана и Алясбада, Царя-царей Саффира аль Муджери. Назови своё имя, чтобы я знал, как обращаться к тебе.

Чтобы не тратить время на представления агыз ас'Саир бессовестно сократил титул шах-ан-шаха, не упомянув ни про Луну, ни про Солнце, ни про реки и финиковые пальмы с горами, которыми, аки божество, повелевал Саффир-Шах, и даже не перечислил все подвластные его руке народы, а их было немало! Но люди, которыми командовал агыз, не посчитали своим долгом напомнить «забывчивому» начальнику все титулы Величайшего, а Феранор не будучи знакомым со всеми титулами повелителя Атравана, тем более не мог уличить ас'Саира в непочтительности к шаху. Да оно ему было не нужно.

— Меня зовут Феранор Турсанит ан-лорд Мистериорн. — Коротко представился Феранор, снимая со своей головы шлем с полумаской в виде совиной головы и убирая рукой с лица прядь волос. — Я капитан меллорафонских улан, Её Владычества Алтаниэль Таланит.

Вообще-то титул Алтаниэль тоже звучал не так — он был значительно проще и короче, так как не в эльфийских традициях поднимать свою значимость, выдумывая себе пышные и длинные определения. Эльфы говорили о ней так: «Владычица Алтаниэль» — и этим всё сказано, потому, что она единственная из живых, кому самим Творцом дано право повелевать над всем, что есть в Амалирре, потому как перворождённым принадлежит сам Амалирр, а она среди них главнейшая. Но видимо манера представления людей оказалась очень заразна, отчего Феранор попытался подзакрутить титул своей повелительницы, чтобы тот звучал более весомо. Тем более, что остальные эльдары тоже не выразили желания поправить своего командира. Они во все глаза с интересом разглядывали собравшихся в дорогу шахских гвардейцев и те отвечали им взаимностью, таращась на эльфов с не меньшим интересом.

— Скажи мне, капитан, — с хитрой ноткой в голосе, начал ас'Саир, обводя черным глазом восседавших за спиной капитана улан. — Почему твои воины выглядят так, будто они собрались в бордель? Я думал, они поедут с нами в пустыню.

И криво усмехнулся. Атраванцы бодро заржали поддерживая своего командира, а Феранор не понимающе обернулся, заскользив взглядом по своим воинам, ища в их внешности рассмешивший варваров изъян. Уланы были все как один одеты в лёгкие длинные колло, под пластинчатыми доспехами, поверх которых, чтобы металл не нагревался на солнце, были накинуты лёгкие белые плащи. В руках у всех кавалерийские пики, за спинами луки и колчаны со стрелами, у сёдел длинные мечи — к слову сказать, атраванская «белая стража» была вооружена почти так же, разве, что вместо мечей варвары предпочитали кривые сабли. У каждого воина поперёк седла был уложен полный бурдюк воды, в дополнение к поясным флягам и мешкам с провизией. Собственно на этом всё имущество эльфов и заканчивалось, так как Феранору не хотелось слишком сильно перегружать лошадей.

У атраванцев, каждый имел при себе запасного коня, загруженного мешками, тюками и прочим хламом так, что не было видно лошадиного крупа. Помимо воды и запаса провизии, варвары зачем-то нагрузили на них дрова, тёплые войлочные накидки, какую-то посуду, вроде медного чайника с высоким носиком… и это только кони воинов! Приданные им в качестве рабочей силы рабы, имели по верблюду, каждый из которых был завален хламом так, что самим рабам места на животных уже просто не оставалось и те шли пешком, ведя их на поводу. Похоже, что грузились атраванцы так, будто собирались в долгое плавание, стремясь взять с собой как можно больше всего. Зоркий глаз эльфа разглядел в навьюченном на одного из верблюдов мешке очертания маленькой походной наковальни. Сами воины «белой стражи» так же выглядели немного иначе, чем при их первой встречи с эльфами в порту. Как заметил эльдар, на шахских воинах не было блестящих украшений, которые бы могли сверкать в солнечных лучах и выдавать их издали. Шлемы их были замотаны белой тканью, маски-личины подняты, позволяя Феранору подметить одну странную особенность — среди этих шахских воинов не было ни одного чернокожего — у всех у них были белые лица. Поставив себе на будущее пунктик спросить об этом у Фириата, Феранор набрал полную грудь воздуха и попытался ответить ас'Саиру такой же остротой.

— А ты как будто собрался в дальнее плавание… — Произнёс эльдар, слегка запнувшись, пытаясь припомнить все имена своего спутника. — …Митрасир…

— Можешь звать меня так, алялат. — Милостиво кивнул, атраванец, усмиряя своего заволновавшегося конька. — Я тоже буду называть тебя просто Талас, не упоминая всех твоих званий. Это очень долго!

«Долго?! — Услышав, как на местный манер перекроили его благородное имя, вознегодовал в душе Феранор. — И это говорит мне варвар с кучей непроизносимых имён?! Ха! Дикари…»

— Знай, Талас, что пустыня гораздо опаснее любого моря. — Без всякого смеха, вернулся к ответу на эльфийскую остроту атраванец. — Ты увидишь это своими глазами!

* * * *

Если в первое время, вблизи города, местность была каменистой, уныло грязно-желто-серого цвета, с редкими тощими деревцами и засохшими пальмами по обочинам дороги, то потом от обилия ослепительно жёлтого, словно раскрашенного яркой краской, песка, начинало резать глаза. Но это не самое плохое, что пришлось испытать эльфам. Уже к полудню первого же дня, железо эльфийских доспехов накалилось так, что обжигало от одного прикосновения и его пришлось снять, вопреки всяким предписаниям, и опасениям встречи с разбойниками. Митр, какое-то время с интересом наблюдавший за мучениями перворождённых, посоветовал им не снимать шлемы, но обмотать их от солнца тканью, с чем Феранор нехотя согласился. От предложения повязать каждому эльдару платок-гутру капитан наоборот, вежливо отказался, пояснив, что пока не видит в этом нужды. На второй день невероятно долгая и однообразная дорога начала вызывать у эльдаров тихий подсознательный страх. Временами даже начинало казаться, будто пустыня бесконечна и за краем горизонта нет ничего кроме песка, что они стали жертвами изощрённого проклятия и теперь обречены вечно бродить по этим барханам. Зато теперь Феранор понимал, почему первые эльфы назвали Атраван — Риенлисетом, то есть «Страною Песка». Потому, что здесь нет ничего кроме песка, отделявшего один город от другого так же надёжно, как отделяет их морская гладь.

Второе тяжёлое испытание, эльдарам пришлось пережить с наступлением темноты, на первой же ночёвке. До этого Феранор не представлял, что раскалённые за день пески и камни могут так быстро остыть ночью. Уже спустя пару часов после захода солнца, эльдары, обосновавшиеся отдельно от атраванских костров, жались друг к другу поближе, кутаясь в плащи и лошадиные попоны, лязгая зубами от холода. После пережитой ледяной ночи каждый из них понял, зачем атраванцы тащили с собой в пустыню тёплые войлочные одеяла и запас дров. У эльдаров же этого ничего не было. Идти просить их у людей Феранор строжайше запретил, так как признаваться в своём (эльфийском) идиотизме, для него было унизительно. Найдись среди эльфов такой ренегат, и Феранор собственноручно бы его заколол! На утро капитан отправил своих улан на поиски дров, но те вернулись ни с чем, не найдя в окрестностях даже сухих колючек. Пытка холодом продолжалась три ночи подряд, пока атраванцы, спалив весь свой запас дров, озаботились поиском нового топлива. Деревья в пустыне большая редкость, но им повезло найти высохший оазис с парой мелких засохших пальм и одним корявым деревцем с ветвистой кроной. Процесс рубки пустынного дерева оказался долгим и утомительным — чернокожие рабы, постоянно сменяясь, промахали топором полдня, прежде чем справились с ним. На дерево Феранор не покушался (топоров в эльфийском оружии не значилось), ограничившись приказом нарубить сухого тростника и маленьких пальм, но им хватило.

Пятое утро было первым хорошим утром, за всё время их путешествия, когда Феранору удалось относительно неплохо выспаться ночью, не страдая от дикого холода. По этой причине он пребывал в хорошем расположении духа, терпеливо дожидаясь, пока варвары закончат молиться, отбивая земные поклоны своему Аллуиту. Что интересно — молились лишь воины Митрасира и немногочисленные слуги. Рабы в общем поклонении не участвовали и, сбившись в тесную кучку, зыркали на своих хозяев исподлобья. Странно.

Поинтересовавшись об этом у агыза, эльдар получил чёткий ответ. Таки да — рабы не бохмичи, потому, что Пророк запретил обращать в рабство единоверцев. Белые надсмотрщики принадлежали к исарианам, а полуголые негры, оказались представителями дикого первобытного племени ийланов, живущего в скалистых предгорьях Аппенидов. Хаммады и бедины охотились на них как на диких животных, не держа их за людей. Дикари в долгу тоже не оставались и при случае были не прочь закусить единоверцами Митрасира. На справедливый вопрос эльдара, почему бедины терпят с собой соседство людоедов и почему не уничтожат их всех подчистую, атраванец искренне удивился.

— Зачем? Они легко привыкают к неволе и очень старательно работают, если перед этим их хорошо побить плетью. Да и потом, в бою ийланская заострённая палка против сабли ну никак не тянет.

На этом разговор их был закончен и каждый занялся своим делом. Ничего необычного в этом не было. За всё время, что их караван был в пути, это был их первый разговор на отвлечённую тему. До этого оба командира почти не разговаривали друг с другом. Конечно, иногда Митрасир, обращался к эльдару, давая советы по поведению в пустыне, но их диалоги сложно было назвать общением. Обычно всё происходило так: атраванец предлагает или советует — эльдар молча слушал и по размышлении либо соглашался, либо отвергал предложения человека. При этом Феранору казалось, что ас'Саир присматривается к нему. Странно так присматривается, как будто сомневается в чём-то, но стесняется прямо об этом спросить. О чём именно — капитан догадывался, но виду не подавал, захочет — сам скажет. Митрасир спрашивать не спешил и всю первую седьмицу вёл себя неизменно, держа вид многозначительной осведомлённости, что Феранор в итоге перестал обращать на это внимание. Его поглощали куда более насущные дела. Он привыкал к пустыне, пытаясь понять, как тут вообще может что-то жить. Солнцеликий Эру явно перестарался, одаривая Риенлисет своим благодатным светом. Жизнь здесь есть лишь вдоль побережья и по берегам рек — всё остальное пустыня с редкими чахлыми деревьями и оазисами. Колодцы здесь становились перекрёстками дорог и центрами общения, возле которых всегда собирались люди.

Первая их встреча с пустынниками случилась где-то день на десятый от начала их путешествия. Когда караван вышел к очередному отмеченному на карте колодцу, оказалось, что место уже занято. С вершины бархана, на который взлетели нёсшие передовой дозор всадники, были отлично видны несколько десятков серых палаток, стоящих вразброс вокруг раскопанного в песке каменного желоба. Меж ними сновали люди и животные, играли дети, но с появлением воинов, люди в лагере тут же побросали свои дела и навстречу чужакам быстро устремился десяток всадников. Увидев их Феранор, думая, что на них нападают, с готовностью схватился за лук и сгоряча едва не приказал Бальфуру трубить сигнал к атаке. Схватку предотвратил Митрасир, вовремя вмешавшийся и объяснивший эльфам, что угрозы нет.

— Это не разбойники, это бала переезжают на новое место. — Он привстал в седле, указывая рукой, в которой держал конскую плеть, на раскинутые у колодца палатки. — Видишь? Там их жёны и дети. Они не будут первыми кидаться на нас, просто подъедут поближе, чтобы убедиться, что мы сами не бандиты.

Это не говоря о том, что кидаться на шахских гвардейцев со стороны кучки земледельцев было вообще делом опрометчивым. Когда они подъехали ближе, Феранор окинул их критическим взглядом, изучая скверные доспехи и сделанные из тростника копья, и снисходительно хмыкнул. Пожалуй, чтобы разогнать эту свору хватило бы одного Митрасира с парой его воинов. Два десятка «белых стражей» пройдут сквозь строй таких вояк, даже не заметив их.

На встречу бала поскакал сам агыз и несколько его гвардейцев. Они встретились на полпути, переговорили, после чего пустынники понеслись обратно к шатрам, что-то крича на ходу. У шатров тоже заголосили, после чего на встречу Митру, вышли старик с пальмовой ветвью и закутанная до пяток в белые одежды женщина с кувшином в руках. Спустя несколько минут контакт был налажен. Агызу преподнесли воду и лепешку, а так же предложили занимать лучшее место. Предоставив Митрасиру разбираться с бала, Феранор отъехал к кактусовой роще, воинственно топорщащих свои иглы в стороне от становища. Спешившись, он уселся в тени куста, откупорив свою фляжку, с неприязнью разглядывая окруживших Митрасира пустынников. Внешне бала были похожи на бединов, такие же чернокожие, с курчавыми волосами, но без бединских вывернутых губ и плоских носов, сухопарые, будто высушенные солнцем, с вьющимися возле глаз мухами, они представляли для эльфа отвратное зрелище.

Глухо застучали по песку копыта, солнце заслонила тень всадника в округлом эльфийском шлеме. Феранор заслонился от света рукой, пытаясь сквозь пальцы разглядеть, кого это принесло к его кактусу.

— Это я, Феранор. — Сказал Агаолайт, перекидывая ногу через седло и спрыгивая с коня. — Пусти в тень, а то изжарился я совсем.

Капитан подвинулся, позволяя соратнику бухнутся на свободное место. Тот счастливо вздохнул, стянул с головы шлем армэ, на который по своей эльфийской выдумке нацепил свой плащ, притянув его к навершию шнуровкой, защитив, таким образом, от обгорания свою шею.

— Это самые долгие две недели на моей жизни. — Пожаловался он. — Хорошо бы сейчас снова оказаться на улицах Лаввалетты…

Феранор и сам с небывалой ностальгией вспоминал тенистую прохладу эльфийской столицы, с их вечно зелёными деревьями, стволы которых способны выдержать на себе средних размеров особняк; тихими струящиеся фонтанами и судоходными каналами, над которыми перекинуты изящные мостики. Когда он ещё по ним пройдётся? Вместе со столицей вспомнился и большой особняк, которым со дня основания города владела семья Эрендиров и её ярчайший представитель Кайонна лорд Эрендир. Агаолайт рядом словно бы прочитал его мысли, непринуждённо поинтересовавшись:

— Кстати, давно хотел спросить, что там за слухи вокруг тебя и леди Талиан? Говорят вы…

— Кто говорит?! — Резко оборвал его вопросом на вопрос Мистериорн, оборачиваясь к Агаолайту и борясь с подспудным желанием закричать, что это всё ложь. Ему было не очень приятно признаваться в том, что его признали эльфом второго сорта и открытым текстом послали подальше. — Каэльдар?! Он просто болтун! Сам подумай, кто я, а кто леди Талиана?! Я должен быть, как минимум, Фириатом чтобы её отец посчитал меня достойным её.

Феранор надеялся, что его неумелая ложь, останется незамеченной собеседником. Но сам факт возникновения такого разговора его напрягал. Этот Агаолайт, что, всю дорогу от Эльвенора искал момента, чтобы поинтересоваться об этом?

— Нет. — Эльф покачал головой, щурясь на заходящее солнце. — Я слышал это ещё в столице, перед самым отплытием. Говорили, что к дочери Кайонны посватался какой-то капитан с приграничья, а до этого я знал, что ты вроде как оказал его дочери большую услугу, когда она была в Диком Лесу. Вот и подумал…

— Ну да… заслуга… провожал её до Дерева квенов к их предсказательнице.

На этом разговор их переменил тему. Агаолайта заинтересовали подробности из жизни лесных эльфов и правда ли то, что все они переселились на деревья. Феранор как мог подробно отвечал на его вопросы, ничем не выдавая своего резко испортившегося настроения.

Вот вам, пожалуйста! Напомнил… а Феранор уже думал, что это отпустило его… На корабле он страдал от морской болезни и был в пьяном беспамятстве, в эльфийском посольстве он занимался подготовкой к походу и ему было некогда, в пустыне его поглотили походные дела и до того момента как Агаолайт не завёл речь о Талиане, Феранор не вспоминал о своём неудачном сватовстве.

Долго отсиживаться под кактусом Феранору не пришлось. Караван разбивал свой лагерь рядышком со становищем бала и капитан обязан был быть рядом со своими воинами. К тому времени, как запылали разожжённые караванщиками костры, на которых весело зашкворчало жарящееся мясо, на барханы легли первые предвечерние сумерки. Пустынники успели переодеться (скорее всего, просто напялили на себя новые шмотки поверх старых) и теперь их женщины навешав на себя побольше украшений, вышагивали между своими жилищами, покачивая бёдрами, чтобы привлечь к себе внимание светлокожих эльдаров, которых зрели впервые в своей жизни. Весь остаток дня Феранор проходил хмурый, так и ищущий на ком бы сорвать злость и даже чернокожие дикари, в своих тщетных попытках поразить эльдаров своей убогой роскошью, его не развеселили. В качестве мести за любопытство он назначил ан-лорда Анналиона ответственным за проверку постов на ночь, а сам в удручающем настроении духа завалился спать.

* * * *

Спал капитан плохо. Стоило закрыть глаза, как сцены почти месячной давности начинали мелькать перед ним, быстро сменяя одна другую, перемежаясь картинами откровенного бреда и несбыточных мечтаний. Феранор видел себя со стороны, как будто он снова идёт через сад по длинной выложенной красноватым вулканическим туфом дороге, ведущей к ступеням особняка. По пути он проходил под перекинутыми над дорожкой ажурными арками, с кованными переплетающимися узорами на них, изображавшими языки пламени. Для дополнительного сходства, на узоры даже было наложено заклятье, заставляющее их отсвечивать красным мерцающим светом. Сам дом лорда Кайонны напоминал гору, или вулкан, вздымающийся своей вершиной выше крон исполинских аладоров. Стены его были сложены из дымчато-серого, с жёлтыми вкраплениями, базальта, фундамент оформлен с нарочитой грубостью, имитируя настоящую горную породу. Даже вход был оформлен как пещера, над которой расправляла свои огненные крылья статуя феникса. Вместо дверей Феранора встречала завеса, переливающаяся всеми оттенками красного и оранжевого, сотканная с помощью магии из настоящего огня, не пропускавшая через себя ни звуки, ни свет. Такая преграда, при попытке через неё пройти, могла оттолкнуть нежеланного гостя, или вообще сжечь его. Феранор знал, что такие штуки тараном не пробить, их можно снять только с помощью магии. Завеса служила красноречивым свидетельством о Силе и богатстве лорда Кайонны. Ведь эльфы не могли работать напрямую со стихиями, им приходилось использовать специальные Инструменты, которые вместо них могли преобразовывать стихийную энергию в чистую магическую силу и обратно. И стоили такие Инструменты недёшево, ещё более дорогим было умение ими работать.

Тогда за завесой его встречал старый слуга полукровка, который дребезжащим голосом, сообщил, что лорд Кайонна ждёт его в оранжерее, но сейчас, в своём сне Феранор сам, в одиночку, бродил по дому Эрендиров, пытаясь попасть к оранжерее. Куда бы он ни пошёл, всюду его встречали лишь запертые двери. Феранор мог свободно бродить лишь по первому этажу, осматривая внутреннее убранство дома, хозяева которого любили всё, что было связано с огнём, или же просто пытались убедить в этом всех своих гостей. Этот дом был как воплощение природной мощи, которая просто подавляла проводимых по коридорам гостей, заставляя чувствовать себя жалкими песчинками. Нигде не встречалось простой комнаты. Везде была использована магия, державшая стойкую иллюзию переплетающихся языков огня, образующих мебель и раскалённой лавы, заливающей пол, по которой, как по камню, звонко печатали каблуки капитанских сапогов. Наяву это была лишь иллюзия, но во сне Феранора языки пламени были реальны. Хотя они и не обжигали его рук, но он не мог воспользоваться ни одним стулом — он просто проходил сквозь них, будто привидение. И всю дорогу в ушах Феранор звучал звонкий женский голосок, радостно восклицавший:

— Я так рада, что вы не отказались и приняли моё приглашение, милорд! Ну же, не медлите. Я жду вас!

Отчаявшись найти оранжерею самостоятельно, капитан остановился, запрокинул голову к потолку и громко воскликнул:

— Леди Талиан, я не могу вас найти! — И, делая над собой определённое усилие, так как собирался просить о том, о чём вообще просить кого-то не любил, с неохотой добавил, — помогите мне!

Феранор открыл глаза, уставившись в ночное небо, усыпанное тысячами звёзд. До его слуха доносился чей-то кашель, тихое хихиканье и возня со стороны чёрных палаток бала, а ночной ветер приносил с собой мерзкий запах собранных в кучу верблюдов и рабов. Всхрапывали во сне и переступали с ноги на ногу стреноженные кони. В лагере каравана горел костёр, освещая две зябко завёрнутые в плащи, скрюченные фигуры эльфов подле него. За границей освещённого кострами круга, с копьём в руках, прошагивался часовой, зорко вглядывающийся в окутанные темнотой барханы. Всё было тихо и спокойно. Обычная жизнь воинского ночного лагеря.

Понимая, что уже не заснёт, Феранор поднялся и, пройдясь по лагерю, отыскал ан-лорда Агаолайта. Дружески хлопнув его по плечу, он кивком головы указал на своё место подле костра. Тот всё понял, благодарно кивнул, уступая капитану своё место. Судя по всему, уснул он, прежде чем успел лечь на плащ, гулко бухнувшись об песок всем телом.

Обойдя часовых, выставленных по периметру караванного лагеря, а так же возле коней и верблюдов, капитан вернулся к костру, достав из-за пазухи свою любимую трубку. Вставил в зубы, прикурил от горящей головни, стараясь не думать о недавнем сне, чтобы не искать символизма в закрытых дверях и в бесплодных метаниях по комнатам. К чему? Он сам был виноват. Безвестный капитан, у которого за плечами лишь родовое имя, да старый дом в Меллорафоне, приходит в гости к одному из первейших магов Эльвенора и чего-то там требует. Его вежливо опустили на землю, дав понять, что для лорда Кайонны одних славных предков мало. Вот если бы Феранор показал, что способен превзойти своего отца, то тогда что-то возможно… А впрочем чем он может его превзойти, если застрял здесь?! Его отец Арадейн Мистериорн сражался в Войне Гнева, он бился за Меллорафон, он дрался с файхарами и от его руки в последней битве в Выжженной Долине пал их главарь Алькон Вороний Лорд. Его отец был Велик и превзойти его в славе для Феранора была просто несбыточная мечта!

Встряхнувшись, Феранор разогнал от себя дурные мысли и прутиком помешал в костре угли, вызвав настоящий взрыв маленьких красных искр.

«Вот заберу летопись, дождусь конца этого посольства и вернусь домой, — в предвкушении подумал капитан, медленно переламывая прут в руках и по кусочкам, швыряя его в огонь, — а там уже буду изыскать способ удивить лорда Кайонну».

Способов для этого было не так чтобы много, но у Феранора успел сложиться небольшой план действий. Например, он мог бы сразиться на ежегодном турнире, который проходил на день Матанэли, совпадавшем с Днём Воцарения Алтаниэль. Боевые состязания не были центральным моментом этого красивого праздника, но приковывали к себе немало внимания, превратившись из просто ритуальных поединков в зрелищную часть празднества. С происхождением Феранора участвовать ему в них было не по чину, примерно как дворянину нужники за своими слугами чистить, но за победу давалась неплохая денежная награда, а лицо всегда можно закрыть глухим шлемом и назваться чужим именем. Достаточно стать победителем в паре таких турниров и полученной награды ему хватит на новое поместье, где-нибудь возле Лаввалетты. Тогда уже можно совершать повторный заход к лорду Кайонне. И как же не вовремя он застрял в этих песках!

Глава 7. Находка в пустыне

Глава 7. Находка в пустыне

Утро началось как обычно. Побудка, общая молитва атраванцев, завтрак — после чего снова в путь. Феранор попытался спросить у Митра, сколько ещё им пылить до Амаэля и пришёл в трепет, узнав, что ещё две недели.

— Никак не меньше, Феран. — Объяснил агыз. — Мы ведь движемся так же, как идут все караваны, от колодца к колодцу. Напрямик было бы быстрее, но с рабами мы так не пройдём.

Во второй половине дня, местность вокруг сделалось более замысловатой. Их караван пересёк древнее русло высохшей реки и повернул к Северо-Западу от Аппенидов, темно-серой грядой вздымавшихся далеко на Западе. Где-то здесь, если верить картам, был колодец с пресной водой. Это радовало, потому что воды в бурдюках осталось ровно на треть и если до вечера они не доберутся до источника — у них не останется ни одного глотка. На всякий случай, Феранор предложил Митрасиру ввести строжайшую экономию, сократив потребление воды до полутора литров на живого в день. Атраванец в ответ снисходительно отозвался, что знает эту тропу и часов через пару они доберутся до колодца у Пальцев Йорыба, потому беспокоиться им нечего. Эльдар вредничать не стал, решив, что с атраванцем о пустыне ему лучше не спорить, но спустя час занервничал уже сам ас'Саир, только причина его беспокойства была иной. На горизонте, появилось маленькое, но быстро приближающееся пылевое облако. Ещё раньше стали беспокойно себя вести верблюды. Животные ревели, норовили упасть на колени и прижимали головы к земле, будто пытались спрятать их в песок. Рабы кричали, лупили их вартанаками, усиленно подгоняя вперёд. Нарастающая тревога быстро передалась эльфам, которые не совсем понимали, что происходит, но чувствовавшие, что ничего хорошего им это не сулит.

Постепенно дувший путешественникам в спины ветер стал сильнее, а прилетавшие с ним песчинки, при прикосновении к незакрытой коже, жгли её будто огненные искры. Митр, вырвался вперёд, птицей взлетая на вершину ближайшего бархана и, приложив к глазам ладонь козырьком, принялся напряжённо разглядывать с него окрестности. Не выдержав, Феранор пришпорил коня, бросившись на верх следом за шахским агызом. С вершины было хорошо видно, как пожирая разделяющие их километры, караван настигает большое пылевое облако.

— Что происходит?! — пересиливая глухой шум нарастающего ветра, выкрикнул Феранор.

— Теббад![1] — коротко рявкнул атраванец, тыча перстом куда-то впереди себя.

Проследив за его жестом, Феранор увидел три высокие разнокалиберные скалы, торчащие из жёлтых песков. С одной стороны они стояли достаточно тесно друг к другу, чтобы среди них можно было защититься от ветра, а с другой — за каждой из скал, было достаточно пространства, чтобы там мог спрятаться их караван.

— Туда! — призывно указал на скалы рукой Митр. — Подгони своих воинов, Феран-ока, нам надо успеть добраться до них, иначе нас засыплет песком!

И они поспешили… но не успели. До спасительных скал, оставалось ещё с полкилометра, когда ветер налетел на них, словно накрыв с головой душным пыльным одеялом. Мелкая песчаная пыль забивалась в уши, в нос, в глаза. Становилось трудно дышать. Эльфам пришлось по примеру диких варваров обернуть лица плащами.

— Палкх! — пересиливая вой ветра, кричал Митрасир и переводил специально для эльфов. — Скорее! Пока теббад не вошёл в полную силу!

Последний отрезок пути они пробирались почти на ощупь. Только когда впереди из поднятой вихрем пыли выступила твердь скалы, напор ветра ослаб. Их караван, верблюд за конём, эльдар за человеком, медленно втягивался в пространство между трёх скал. Вокруг них буйствовал ветер, вздымая тучи жгучего песка, но лишь треть из него теперь долетала до путешественников, останавливаемая скалами. Не сказать, чтоб сидеть на этом пятачке было комфортно — здесь оказалось значительно теснее, чем Феранору казалось на первый взгляд. Лошади испуганно ржали, пугаясь сразу и верблюдов и бушевавшего вокруг них ветра. Испуганно гомонили рабы и страшно ругались спешившиеся всадники. Кто-то коротко вскрикнул, когда одна из лошадей наступила ему копытом на ногу. Животных пытались заставить улечься на песок, где погонщики накрывали их головы тканью. Сам Феранор, прижатый к самой скале, сидел на песке, крепко обхватив шею лежащего коня руками, шепча на ушко перепуганной животине ласковые успокаивающие слова. А потом и шептать перестал, потому, что песок попал в горло, вызвав сухой жёсткий кашель. Дышать стало тяжело и эльф накрыл плащом свою, и конскую головы, стараясь держать его так, чтобы между песком и тканью, оставалось как можно больше пространства для дыхания. Никогда раньше ему не приходилось переживать подобное. Сердце его отбивало бешеный ритм, будто пыталось пробить грудь насквозь, во рту всё пересохло, время тянулось невыразимо медленно и к Феранору липкой скользкой змеёй начал подползать страх, что воздуха под плащом не хватит, что он задохнётся. Но тут вой ветра резко сменился лёгким завыванием, порывы его ослабли и теббад начал стихать. Выждав немного, Феранор рискнул отпустить шею коня и отбросить в сторону тяжелый, от насыпавшегося на него песка, плащ. Отплевавшись и прочистив от пыли глаза, эльдар огляделся.

Люди и животные вокруг него были покрыты серой пылью, словно откопавшиеся ожившие мертвецы. Откашлявшись, они жадно пили воду, не думая в этот момент ни об экономии, ни о том, что могут не найти её в ближайшие сутки. В остальном, все были живы и здоровы, по крайней мере, на первый взгляд. Вскочивший на ноги, чуть позже хозяина, конь, едва не задев крупом Феранора, с храпом замотал головой, пытаясь вытрясти засевшую в ушах пыль. Эльдар схватился за его узду, как за дополнительную подпорку, поднял себя на ноги и ласково погладил любимца по шее. Его всё ещё мучило головокружение и немного пошатывало, после пережитого.

Вдруг совсем рядом с ан-лордом Мистериорном закричали.

— Агыз ас'Саир! Хна-ак джер-рм-а-ард! (Здесь человек!)

Орали на бединском, в котором Феранор знал всего пару слов выученных от куртизанок.

Народ потянулся на крик, так, что без перевода стало ясно, что бедины чего-то нашли. Заинтересовавшись, эльдар выпустил из рук поводья, начав пробираться к возникшему у скалы столпотворению. Его легко пропустили в первые ряды, где он обнаружил, что находкой оказался лежащий на песке, лицом вниз, человек. Одежда его была грязна и изорвана, голову покрывали выгоревший на жарком солнце тряпки, которые тот намотал вместо гутры, а к поясу была пристёгнута бединская сабля. Но и без неё, по одному лишь крепкому телосложению незнакомца, было понятно, что это воин. Возможно разбойник, или просто искатель приключений, решивший на свой страх и риск перейти пустыню.

Отстав от Феранора на десять секунд, к лежащему на песке через толпу протолкался Митр ас'Саир. Переглянувшись, они вдвоём взялись за плечи незнакомца, переворачивая его на спину.

М-да. Похоже, с определением путника как человека Феранор поторопился. Конечно, лицо найдёныша обгорело и истрескалось на солнце, но его худые, заострившиеся резкие черты и выдвинутая вперёд нижняя челюсть недвусмысленно намекали, что перед ними орк. Или полукровка, потому, что у чистокровных орков не растёт борода, а у незнакомца подбородок был покрыт недельной щетиной. Стянув с руки перчатку, Митр прикоснулся к шее полуорка, проверяя пульс. Не удовлетворившись результатом, улёгся на песок рядом с ним и, сдвинув шлем на бок, приник ухом к его груди.

— Он жив. — Вынес свой итоговый вердикт ас'Саир, поднимаясь на ноги и стряхивая с колен прилипший песок. — Дай свою флягу, моя — пуста.

Рука атраванца требовательно протянулась к Феранору, но эльф проворно отодвинулся в сторону, спасая бесценную в пустыне воду. Ещё не хватало расходовать её на кого не попадя! Увидев такую реакцию Митр слегка удивлённо покосился на него, но капитан не растерялся и немедленно обосновал свой отказ высшими мотивами.

— У нас осталось не так много воды, чтобы мы разбазаривали её на орков-бродяг. Я лучше отдам её твоим верблюдам, от них пользы больше.

— Верблюды могут обойтись без воды две недели. — Отозвался агыз, но более упрашивать капитана не стал.

Вместо этого он скомандовал что-то своим людям на бединском и ему с готовностью протянули сразу несколько фляжек. Взяв одну из них, Митр с глухим чпоком выдернул затыкающую её пробку и, перехватив удивлённо-возмущённый взгляд эльдара, пояснил для непонятливых: — Пророк велел не оставлять без помощи путника в Пустыне. Кем бы тот ни был.

Феранор уже знал, что всё, что говорил бединам их Пророк, для них есть неоспоримая Истина, и ему оставалось лишь терпеть, тихо скрипя зубами в сторонке.

Вообще, Пророк много чего говорил по поводу взаимоотношений двуногих в пустыне, но всё сводилось к тому, что бросать без помощи в ней живого, неважно от его принадлежности к определенному племени — нельзя. Потом, с этим найдёнышем можно делать что угодно — хоть сделать своим рабом, хоть заковать в колодки, хоть убить на месте, но сделать это нужно своей рукой, не отдавая его Душу Пустыне. При этом, изгонять в Пустыню было можно, как разбитого в бою врага, так и отпетого преступника. Если поверженный враг, гонимый голодом и жаждой, вернётся к твоему порогу — то значит, он признаёт себя твоим рабом и делай с ним всё, что пожелаешь. По тем же законам, сегодняшний митрасировский найдёныш, если он не был Митру единоверцем, мог стать бесправным рабом или слугой своего спасителя, так как спасая его жизнь, бохмич получал полное право ею же и распоряжаться.

Найдёныш ожил и закашлялся сразу же, как только живительная влага потекла ему в рот. Митр убрал флягу, чтобы мхаз не захлебнулся, но тот сам потянулся за ней губами, жадно спеша сделать ещё глоток, как будто он мог оказаться последним в его жизни. Только напившись, спасённый, наконец, отпустил горловину фляжки и с трудом разодрав слипшиеся веки, вяло заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд на склонившемся над ним Митрасиром. Пока полукровка разглядывал его, агыз оттянул к низу ворот его рубахи, рассматривая грудь спасённого.

— «Знака Веры» нет… — с непонятной интонацией хмыкнул себе под нос ас'Саир и задал полуорку вопрос: — Кто ты, мхаз? Что делаешь в пустыне один?

Для верности он повторил свой вопрос на мармаридском, хаммадском, джаншухе и на всякий случай на орксландском. Звуки последнего заставили наблюдавших за ним эльфов неприязненно сморщиться, а Феранор так и вовсе попытался плюнуть на песок, но так как в его рту всё пересохло — плевок вышел не ахти.

— Я… был ас'шабар… — закашлявшись, прохрипел орк, ответив своему спасителю на бединском. — Я ушёл от устадмхаза Шагристана и… шёл в Алясбад к Сагбаррзу «Грызущему Клинок».

Легенда была вполне правдоподобной. Рядовые орки ас'шабары не присягали лично шах-ан-шаху, вместо них это делал их вождь, называемый в Атраване устадмхаз, что значило «хозяин орков» или «мастер орков». Иногда случалось, что орки ссорились со своим вождём и уходили от него. Обратно на Родину из них мало кто возвращался, чаще всего бывшие ас'шабары переходили к другому устадмхазу, только в другом городе или пополняли команды атраванских пиратов, разбойничавших в Южном и Срединном морях.

— Пустился один, через пустыню? — покачал головой агыз, не то дивясь такой храбрости, не то поражаясь подобному безрассудству мхаза. — Ты очень самонадеян! Как твоё имя?

— Я… — спасённый снова запнулся, зайдясь в сухом кашле и Митрасир поспешил дать ему сделать ещё несколько глотков из фляги. — Моё имя Дарик…

— Тебе повезло, Дарик, — ас'Саир усмехнулся, встряхивая фляжку в руках, проверяя есть ли ещё там вода. — Аллуит подарил тебе жизнь, послав нас к этим скалам. Моё имя Митр ас'Саир ибн Хассад и я племянник и агыз «белой стражи» нашего господина и повелителя этих земель — Саффир-Шаха, да продлит Аллуит бессчётно его годы! Теперь ты поедешь с нами, а потом я решу, что с тобой делать.

Бальфур, вертевшийся в это время рядом с Феранором и потому слышавший речь «белого стража» только тихонько присвистнул. Таких подробностей эльфы ещё не ведали. Капитан, заметив несдержанность недостойную перворождённого, немедленно потребовал от Бальфура перевода. Узнав, какая высокая птица, ведёт их караван, он сам едва удержался от позорного «Ого!». Теперь стало понятно, почему во время приёма у шаха, Митрасир вёл себя так свободно и стоял в ряду высших вельмож. С другой стороны, кого посылать шаху за сокровищами, как не родственника? Уж точно не шахских чиновников. Видел Феранор их рожи — на них так и было написано, что попадись им в руки такая куча золота, какая могла бы найтись в сокровищницах Амаэля, оно бесследно испарится в сей же момент.

Поднявшись на ноги, Митр ибн Хассад сунул флягу обратно в руки её хозяину и приказал погрузить Дарика на верблюда. Тот тут же призвал трёх рабов, которые общими усилиями, смогли поднять спасённого на руки и водрузить его на подведённого к ним самого смирного в караване верблюда, надёжно усадив Дарика меж его двух горбов. Лично проверив чтобы полукровку как следует, привязали к седлу, ас'Саир подёргал ремни, убедившись, что они не развяжутся и только после этого занялся другими делами.

Проходя мимо Феранора, он случайно пересёкся с ним взглядом. Глаза эльфа красноречивей всяких слов говорили, что он сейчас думает по поводу спасённого полукровки. По задумчивому лицу шахского племянника пролегла глубокая хмурая борозда. Не заметным для остальных жестом, он похлопал себя по боку, где, под кафтаном прятался найденный в теле убитого орка кинжал, словно хотел лишний раз убедиться, что не потерял его. Сомнений у него более не оставалось. Сказать об этом алялату, или не стоит? Подумав, агыз решил, что время для признаний сейчас не самое подходящее. Лучше заняться делами, а разговор по душам может подождать до ночной стоянки.

Беглый осмотр слегка потрёпанного каравана показал, что пострадавших было не много: одному рабу лошадь отдавила копытом ступню, отчего та распухла и одного из шахских гвардейцев, притерли к скале лошадиным крупом. Воин жаловался на колики в боку и лекарь, пожилой, сухопарый муж в одеждах хаммада, подозревал у него перелом рёбер. Из эльдаров не пострадал никто, что давало Феранору повод сказать, что они легко отделались и страшное позади. Высокородные эльфы из его отряда вообще ходили гордо выпятив грудь и чувствовали себя едва ли не легендарными героями пока Митр не бросил мимоходом фразу, что теббад это ещё не буря, а настоящей бури, да будет на то воля Аллуита, они не увидят.

Потом, был переход до Пальцев Йорыба, оказавшихся чередой из четырёх составленных в ряд скал, которые по форме действительно напоминали пальцы. У их подножия рос чахлый оазис с десятком пальм и заваленным плоским камнем колодцем с горьковатой водой. Песок возле колодца был мокрым и густо истоптанным следами животных, что говорило о другом недавно побывавшем здесь караване. Пополнив запасы воды и напоив животных, их отряд сделал небольшой отдых в оазисе и снова двинулся в путь.

* * * *

Борагус вынырнул из сонного забытья и обнаружил себя лежащим на мягком войлоке, под тёплым одеялом из верблюжьей шерсти. Перед глазами висела тёмно-синяя гладь безоблачного неба, которое только начинал трогать рассвет. Где-то рядом оглушительно ревел верблюд. Кстати, воняло от одеяла просто адски, а от разлёгшихся вокруг верблюдов вообще несло так, что впору было прослезиться. Но главное — он жив, лежит на мягком покрывале и даже не связан (это Дарик проверил первейшим делом). А раз так, то собственно кто его подобрал? Повернув голову налево, Борагус обозрел одну половину лагеря, увидев горбатые туши лежащих на песке верблюдов и чёрные фигурки погонщиков подле них. По крайней скудости одежд и бритым головам, он опознал в них ийланских рабов. Повернув голову направо, невезучий некромант увидел стреноженных коней и фигуры вооружённых людей, многие из которых ещё спали подле небольших догорающих костров. И спящие и бодрствующие были в боевом железе, что в общем-то нормально — по пустыне кто только не шляется. Борагус подслеповато сощурился, так как у него немного плыло в глазах и он не мог понять, что за доспехи одеты на воинах. Вроде как на одной части были эльфийские бахтерцы, а вторая была облачена в атраванские ламмеляры и чешую. И то и другое слишком дорогое удовольствие для работорговцев и простых кочевников. У последних, похвастаться железной бронёй могли лишь знатные воины, все остальные щеголяли в лучшем случае в кожанках, а работорговцы вообще шастали в обычном рванье. Всё-таки это была хорошая мысль назваться ас'шабаром. Работорговцы не стали бы заковывать такого в колодки, а попробовали бы отдать за выкуп любому устадмхазу, или предложили бы встать к делу по профилю. У Борагуса основной вид занятий угадывался легко, даже не будь при нём оружия… кстати, где оружие?

Сабли не было, но кинжал на поясе и, судя по ощущениям, нож в сапоге остались нетронутыми. Откинув одеяло, Дарик приподнялся на локте, осмотрелся и с облегчением обнаружил рукоять сабли, торчащую из-под войлока на котором он спал. Видимо, её отцепили чтобы она не мешалась, положив рядом. Дарик дотронулся до холодной стальной рукояти, через которую в его тело передалась такое же твёрдое и холодное как железо, спокойствие. Раз оружие при нём, значит он не пленник. Это радует. Ободрённый, Дарик уселся на своём месте и попытался встать, но был остановлен скрипучим окриком.

— Как ты себя чувствуешь, мхаз? — от костров к нему приближался, сцепив на животе руки, немолодой мужчина с высокой зелёной чалмой на голове и куцей длинной бородкой. Остановившись и зависнув над Борагусом, он внимательно его осмотрел, и заботливо поинтересовался. — Чувствуешь слабость? Головокружение? Кожа на лице не горит?

Дарик ничего этого не чувствовал, но на всякий случай, прислушался к своим ощущениям ещё раз. Попутно обнаружил, что вся его харя вымазана в каком-то жиру.

— Это мазь от ожогов. — Прокомментировал его открытие лекарь. — Так как? Ты можешь говорить или Минра уже отобрала твой разум?

— Н-не-е… — протянул Борагус, неуверенно качнув головой. — Кто… кто вы?

— Моё имя Хамид, если тебе это интересно, — с добродушной улыбкой, произнёс мужчина, легко качнув головой, — но мне думается, что ты спрашиваешь сейчас не за меня, а за тех, в лагере кого сейчас находишься. Да будет тебе известно, тебя нашёл и спас Митр ас'Саир ибн Хассад — благороднейший из воителей во всём Атра-Алларне! А это его лагерь. Его и его союзников алялатов. Ты должен быть благодарен им за спасение от смерти. Хочешь пить?

Возражать Хамиду Борагус не стал, хотя смерть его особо никогда не пугала. Конечно, это не значило, что он её себе всячески желал, но относился к ней как к чему-то привычному, всегда находящемуся по соседству и неизбежному. Неизбежного бояться глупо, его можно лишь достойно принять. Хотя люди, по мнению Дарика, боялись не столько смерти, сколько неизвестности, которая следовала за ней. Никогда нельзя быть уверенным в том, какое посмертие тебя ждёт. Человек может считать одно, а боги решат по-другому. От питья же, особенно на халяву Дарик никогда не отказывался, не отступил он от правил и сейчас, хотя предлагали ему всего лишь воду. Пока он пил из поданной ему фляги, Хамид, исполнявший в отряде благородного ас'Саира обязанности лекаря, ненавязчиво поинтересовался личностью спасённого ас'шабара и о том, почему тот оказался один в пустыне. Тут придумывать ничего не приходилось. Скрывать своё имя Дарик не видел причин, так как был уверен, что ничего из того, что он наворотил в Шагристане, не всплыло на поверхность. А история о том, как он оказался в пустыне один и пешком, вообще была коротка и проста до банальности. Во время одной из ночёвок, из песка выползла ядовитая гадина, укусившая Борагусова верблюда, в результате чего тот околел, поставив Дарика перед выбором — сдохнуть на месте, или проделать оставшийся путь пешком. Последнее, впрочем, в условиях пустыни, лишь вариант первого, только растянутый во времени. Борагус физически не мог взять с собой все припасы, которые до этого тянул на себе верблюд, да и оставшейся воды ни за что бы не хватило чтоб добраться до колодца у Пальцев Йорыба. Лекарь Дарику посочувствовал, мол, как шайтан зло подшутил и тут же заверил его, что ас'Саир человек не только благородный, но и великой чести и прав на свободу Борагуса предъявлять не станет. Это было приятно.

На встречный вопрос Борагуса, куда идёт караван, ведомый таким великим человеком, лекарь Хамид замялся и нехотя сообщил, что движутся они к мёртвому городу, но подробностей он не ведает. Может быть благородному Митру взбрело в голову поохотиться на поселившихся в руинах чудовищ. На этом их разговор завершился, так как лагерь окончательно проснулся и поднялся. Для атраванцев наступало время утренней молитвы, в которой Борагус, как иноверец, не участвовал. Таковым он был не один — эльфы и рабы на молитвенные коврики тоже не становились. Вместо этого, первые принялись гонять вторых, заставляя их снаряжать верблюдов в дорогу. Попутно пнули и Борагуса.

— Ты… полукровка! — какой-то сердитый остроухий в него тюк, с хрустом упавшим на песок под ногами Дарика. — Взвали этот и остальные (кивок на груду таких же тюков рядом) на зверей. Отрабатывай свою воду!

Сказано сие было на джаншухе который Борагус худо-бедно понимал, не смотря на ужасный акцент говорившего. Однако Дарик не раб и исполнять данный в таком тоне приказ не торопился, пристально разглядывая остроухого эльфа. Тот, гордо подбоченясь и передвинув под руку рукоять меча, с высокомерием смотрел на полукровку, всем своим видом выражая готовность подкрепить приказ добрым пинком, если тот ослушается. Пикировались взглядами они не больше минуты, на исходе которой, высокомерие эльфа сменилось явственным раздражением — животное не понимало приказа. Где-то Дарик уже видел этот взгляд… Ба! Да не тот ли этот остроухий, который ехал рядом с эльфийским послом в Шагристане?!

— Ты, что… не понимаешь, что я говорю?! — нахмурившись, уточнил на всякий случай эльдар, делая шаг вперёд. — Тупой червяк… Бе-ри это. Гру-зи на это!

Свои слова на сей раз он снабдил поясняющими жестами, ткнув пальцем сначала в мешок, затем в меланхолично взиравшего на них верблюда. Кулаками махать не стал, хотя по нему было видно, что очень хотелось. Видимо увидел саблю на поясе Борагуса и вспомнил, что спасён он не им, а ас'Cаиром. Сам Борагус ещё больше дразнить эльдара тоже не рискнул, так как драки ему совсем не хотелось. Всё-таки он тут на положении приживалы. Склонившись, Дарик подцепил тюк, в котором на ощупь угадывались сухари и, с лёгкостью взваливая его на плечо, заверил эльфа, старательно коверкая свой джаншух под фразу тупого тролля:

— Моя твоя понимать!

Тот напоследок, ещё раз смерил его уничижительным взглядом и отправился отдавать распоряжения в другой конец лагеря, а Борагус, перетаскивая сухари и размещая их между горбов верблюдов, раздумывал над сложившимся положением. Во-первых, ему дважды повезло. Или даже трижды, если считать его спасение. Во-вторых, даже если бы караван шёл просто на Север (по этой дороге всего два пути, либо от Побережья на Север, либо с Севера к побережью), он бы не миновал руины Амаэля, где Борагус с ними бы по-тихому распрощался. А здесь, мало того, что идут в нужном ему направлении, так ещё и в нужное ему место. Если дела ас'Саира не связанны с поиском сокровищ, во что Дарику очень слабо верилось (люди уровня ас'Саира предпочитают добывать богатство мечом, а не рыская по песку с лопатой), то с этим же караваном можно было вернуться обратно в Шагристан!

Когда молитва и погрузка были закончены, караван снова двинулся в путь. Что самое печальное — без завтрака. Как понял Борагус, предводитель стремился пройти как можно больше, пока солнце над головой не встало в зенит и не нагрело пески до состояния раскалённой сковородки. Первая половина дня — самое удобное время для перехода. Кому было невмоготу — жрали на ходу, в сёдлах. Дарику есть было нечего, но клянчить у бединов сушёный финик не позволяла гордость. Некромант он или рядом стоял?! Некромант должен быть выше плотских слабостей. Хорошо, что хоть идти пешком не пришлось — по распоряжению главного в караване, для Дарика освободили место на одном из верблюдов, так, что ехал он верхом, как свободный. Однако долго пылить одному, слушая бурчание своего желудка, Дарику не пришлось. Через полчаса, от головы колонны отделился всадник на чёрном хаммадийце, пустившийся рысцой вдоль вереницы верблюдов, явно кого-то среди них высматривая. Кого именно стало ясно, когда увидев Борагуса, всадник притормозил коня, поравнявшись с ним. Атраванец был в одеждах «белого стража», судя по богатству которых и дорогому оружию на поясе далеко не последний в их ряду. Положенная стражам маска, была поднята, открывая правильный овал лица, прямой нос и узкие губы человека.

— Ты выглядишь гораздо лучше, чем когда я тебя нашёл! — сходу объявил ему атраванец. — Как тебя зовут?

— Моё имя Дарик, — представился Борагус, думая кто бы это мог быть такой любопытный. Кандидатур на это было не много и Борагус назвал самую очевидную из них, — о, благородный Митр ибн Хассад, да продлит Аллуит бессчетно твои годы.

— Я не старик, чтобы желать мне долголетия. — Отмахнулся от лести ас'Саир. — Как ты оказался один посреди пустыни, Дарик?

Борагус уже рассказывал это лекарю Хамиду, но не поленился повторить ещё раз, снабдив дополнительными подробностями. Так, он поведал, что лишился верблюда подле одного из источников. Три дня он проторчал возле колодца, тщетно надеясь, что мимо пройдёт какой-нибудь караван. Когда же из еды у него остался один мешочек с курагой, Дарик решился попробовать дойти до цели в одиночку. Пешком. Взяв с собой столько воды, сколько смог унести, он отправился к Пальцам Йорыба, но не дошёл до них. Вода кончилась на второй день и мучимый жаждой Борагус, сутки пробредя по песку, принял за Пальцы череду скал, торчащих из песка. Позже он понял, что ошибся, но сил идти дальше у него не было. Он провалился в бред, прервавшийся только когда над ним склонился атраванец с флягой.

— Ты отчаянный парень, раз решил пуститься в путешествие на Север в одиночку, — сделал заключение атраванец. — И очень везучий. Если бы не теббад, то я прошёл бы мимо тех скал и не завернул туда.

— М-да… — как бы нехотя признал Дарик, задумываясь о своём. — Повезло…

Странно, но после слов ас'Саира о везении, ему неожиданно вспомнился один из бредовых снов, виденных им после того как он упал мордой в песок. Этот запомнился особо, потому, что снился ему почему-то аль-Гюлим.

— Ты слышишь меня, ас'шабар?! — отвлёкшись от своих воспоминаний, Борагус неожиданно понял, что Митр ему в это время что-то говорил и, судя по раздражению в голосе, ждёт реакции на свои слова.

— Прости, устад,[2] — смутился Дарик, — задумался о своей удаче. Она действительно большая, раз заставила тебя повернуть свой караван.

Митрасир смотрел на него с интересом. Надо было обладать изрядной долей мужества (или безрассудства) чтобы вот так просто пропускать мимо ушей слова человека, от которого зависит твоя дальнейшая судьба и открыто сознаваться в этом. Даже без учёта всяких законов пустыни, по которым жизнь Дарика принадлежала атраванцу, тот мог сделать с ним всё, что ему заблагорассудится. Митр ас'Саир — агыз «белой стражи» и кроме того, он в своей стране, а Борагус — недоучка-некромант, орочей крови и вообще чужак в Атраване, даже не смотря на то, что назвался ас'шабаром. В общем, их величины не сопоставимы друг с другом.

— Ты, очень странный ас'шабар. — Сделал заключение ас'Саир. — И мне нравится твоя смелость. Я бы дал тебе верблюда, воды и отпустил бы восвояси, но у меня нет лишних верблюдов для тебя. Потому, придётся тебе на время стать частью моего отряда. Не отпускать же тебя идти через пустыню пешком?

Борагус промолчал, считая вопрос агыза чисто риторическим. Конечно, он не хотел опять отправляться в пески на своих двоих — чтоб завернуть с дороги караван во второй раз, пожалуй, никакой удачи не хватит. Расценив его смущённое молчание, как согласие со своими словами, атраванец, позволил себе едва заметную кривую ухмылку.

— Делай то, что я говорю, Борагус и по возвращению в Шагристан я награжу тебя согласно твоим заслугам. А пока следи за рабами. Если ты действительно был ас'шабаром, это не вызовет у тебя сложностей.

После чего пришпорил коня и ускакал к голове каравана, оставив Дарика одного… ну не совсем одного, конечно. Впереди и позади Борагуса пылили идущие подле верблюдов рабы-ийланы, но их редко кто считал за людей.

* * * *

К вечеру путники добрались до небольшого селения с оазисом и колодцем, в котором ас'Саир решил сделать остановку на ночь. Выглядело всё мирно, чем приятно радовало уставших путешественников видом тростниковых хижин, с обмазанными глиной стенами и аборигенками, встречающими гостей сладкими лепёшками и самодельным вином. Вино на вкус оказалось чуть горьковатым, но всё равно прекрасно утоляло жажду. От положенных, согласно старым традициям, женщин в постель, уланы и «стражи» вежливо отказались. Отчасти из-за того, что все устали с дороги, отчасти потому, что среди аборигенок не нашлось ни одной хоть мало-мальски симпатичной. Даже падкий на амурные приключения Каэльдар, взглянув на предложенных дам, улучшать бединский генофонд отказался наотрез.

Настроение путников портил только безумный полуободранный нищий, с заросшей бородой лицом, который толкался подле колодцев и то и дело пытался жалобно ухватить то одного то другого караванщика за рукав, повторяя одну и ту же фразу: «Он вернулся. Вернулся — Зулл Саракаш! Я видел, видел это…» Безумного брезгливо отпихивали и отгоняли от колодца пинками, но он всё равно упорно приставал к караванщикам.

— Не обращайте на него внимания, — посоветовал им улле селения, — Это наш местный безумец. Однажды этот бедняга потерялся и слишком долго бродил по пустыне, и Минра отобрала его разум.

— Тьма надвигается на нас с Севера! — не обращая внимания на оскорбления, с надрывом в голосе продолжал вещать сумасшедший. — Я видел обезлюдившие селения! Я видел мёртвые тела людей с вытекшими глазами!

— А кто такой Зулл Саракаш? — проявлял любознательность отиравшийся поблизости Бальфур и с интересом ловивший каждое слово старших.

— Это легенда. — С деланным безразличием отвечали ему, не вдаваясь в подробности. К великому сожалению молодого эльдара.

Бальфур попробовал пристать с тем же вопросам к шахским гвардейцам, но получив схожий ответ — окончательно обиделся на атраванцев не желавших делиться с ним знаниями. Борагус мог бы удовлетворить любопытство остроухого юноши, но его, во-первых, не спрашивали, а во-вторых, даже если бы и спросили — он бы не рассказал это эльфу чисто из вредности. «Сделай гадость остроухому, пока тот не сделал гадость тебе!» — как говаривала орочья народная мудрость. Верный завету вредить эльфам даже в такой малости, Дарик стал устраиваться на ночлег, подстелив под себя на песок плащ и не заметил, как уснул. Пробуждение было не совсем приятным, хотя отчасти привычным. Проходивший мимо «белый страж» беззлобно пнул его в бок ногой, бросив ему на ходу:

— Много спишь, мхаз.

И правда, чего-то разоспался он. Небо на Востоке осветило первыми лучами восходящего солнца, возвещая, что для правоверных бохмичей наступает время утренней молитвы, а для рабов и иноверцев начинается рабочий день. Надо было седлать коней, грузить припасы на верблюдов и заполнять водой все бурдюки, что успели опорожнить атраванцы за ночь. Делать это всё должны были ийланы, а от Борагуса требовалось время от времени лупить их вартанаком чтобы те работали живее, в чём ему охотно помогали двое надсмотрщиков (сами такие же рабы, только тавантинцы-исариане). Свободные воины-атраванцы, как впрочем и эльфы, своих рук о вартанаки старались не марать и с радостью сгрузили на Борагуса обязанности надсматривать за всеми рабами в караване, как за ийланами, так и за тавантинцами.

Дожёвывая на ходу черствую лепешку с вяленным мясом, Дарик с готовностью присоединился к исарианам, которые уже вовсю трудились, метаясь от верблюда к верблюду размахивая дубинками и страшно ругаясь, подгоняли ийланов, Последнее время чернокожие рабы демонстрировали строптивость, не то чтобы не выполняя приказания, но делали это крайне неохотно, как бы с ленцой, будто специально провоцировали на своё наказание. Не обращая внимания на грозные окрики надсмотрщиков, они стояли и переговаривались на своём щёлкающем языке, бросая на своих мучителей недобрые взгляды. Не помог даже рык полуорка, в ответ на который его одарили своей порцией недобрых взглядов, как будто уже видели его жарящимся на вертеле и прикидывали, какой отрезать себе кусочек от его прожаренной тушки. Для вразумления, Борагус треснул одного из рабов (самого здорового) по голове, но доброе убеждение вартанаком, безотказно действовавшее на ийланов прежде, в этот раз почему-то не сработало. Ийлан стойко выдержал хлёсткий удар по харе, смахнул вытекшую тонкой струйкой кровь из рассечённой кожи на щеке и вдруг резко бросился на полукровку. Это было неожиданно, но он не учёл скорости реакции самого бывшего наймита и налетел на качественный пинок, отправивший строптивого раба на землю. Не позволяя ему встать, Дарик несколько раз крепко приложил чернокожего сапогом по печёнке, сочтя на этом экзекуцию завершённой. Остальным ийланам демонстрации силы вроде как тоже хватило. Они резво разошлись и взялись за работу.

— Они чувствуют, что их родные места рядом и становятся неуправляемыми. — Раздался за спиной полуорка знакомый хрипловатый голос. Обернувшись, он увидел стоявшего позади него лекаря Хамида, который оказался невольным свидетелем короткой потасовки и выглядел теперь каким-то встревоженным. — Смотри за ними в оба глаза, мхаз. на Борагуса.

Дарик, заинтересовался, спросил почему. Об ийланах он знал не много, так как за всё время жизни в Атраване обращал на них внимания ровно столько, сколько обращают на бездомных собак, зная о них лишь то, что все они дикари, иноверцы и потому правоверный бохмич может делать с ними всё, что ему заблагорассудится. Хамид в ответ выказал удивление, что есть в Атраване живые, которые не знают таких элементарных вещей, но вредничать не стал — рассказал. Всё было просто. Ийланов отлавливали в аппенидских предгорьях, то есть очень недалеко от тех мест, где волей судьбы Борагус и Хамид сейчас обретались. И если в городах, дикари вели себя относительно послушно (испуг от большого города, плюс волшебный эффект удара палкой), то в пустыне за ними был нужен глаз да глаз.

— А то съедят? — неудачно съязвил Дарик, представляя как рабы полезут драться хоть на того же Митрасира. Тут-то их жизненный путь и закончится.

Хамид на остроту лишь покачал головой и оставил Борагуса в покое, повторив напоследок, известную бединскую поговорку, гласившую, что верблюда лучше привязывать. С Дариком он в этот день больше не разговаривал. Хамид боялся ийланов и шутка Борагуса о съедении задела старика за живое. Чтобы хоть как-то загладить обиду, Дарик выбрал подходящий момент и на одном из привалов подкатил к лекарю, попросив простить его, неуча, и снизойти до него, научив бединской грамоте. А если еще и писать на бединском научит, то будет вообще красота! Всё это полуорк снабдил изрядной долей тонкой лести, которая старику пришлась по вкусу.

— А ты хитрее, чем кажешься, мхаз. — Выдал он в ответ на просьбу полукровки. — И льстишь почти как царедворец. Где ты этому научился? Ладно уж… не знаю зачем тебе это надо, но я с удовольствием обучу тебя письму и чтению. Грамотность ещё никому не вредила.

Времени Хамид терять не стал и приступил к первым урокам этим же вечером. Борагус как школяр, старательно зубрил бединские загогулины, которые те использовали вместо букв, учась отличать их друг от друга по завитушкам. Дело оказалось сложным и хитрым, зато вечера теперь проходили с куда большей пользой для Дарика.

____________________________

[1] Теббад — сильный сухой жгучий ветер, несущий тучи песчаной пыли. Не такой опасный как самум, но тоже малоприятная штука.

[2] Устад — (бедин.) мастер. Уважительное обращение к более знатному человеку в Атраване. К старшему ещё и по возрасту, используется обращение «устад-ока».

Глава 8. Сказки не оживают

Глава 8. Сказки не оживают

Как только хаммад встал на ноги (это произошло быстро благодаря стараниям Лиллис), он потребовал от Маандиба немедленно отвести его к старшему их селения, для серьёзного разговора, что тот и сделал. Балы были бохмичами салхитской ветви и главным у них был улле, ежедневно читавший проповеди в маленьком убогом бетеле, отличавшимся от остальных хижин земледельцев только своей внутренней обстановкой, с обилием циновок на полу, плетёной перегородкой — делившей «молельный зал» на мужскую и женскую половины, да высокой деревянной тумбой, на которой возлежал священный для каждого бохмича Хтабанс. Насколько ас'Хазир знал, все бетели бала выглядели точно так же, не зависимо от размеров их деревни, так как они пренебрежительно относились к роскоши, считая, что она только отвлекает их от общения с Аллуитом. Сораху такой аскетизм нравился, так как этим бала напоминали его самого. В его жизни никогда не было такого имущества, которым бы он по-настоящему дорожил. Зачем оно ему, ведь перед Аллуитом человек предстаёт голым — таким же, каким он рождается на свет и ценить следует только то, что очень трудно (или невозможно) заменить. Например, воспоминания или чувства, ведь если они утрачиваются их невозможно найти повторно.

Священника в «храме» не нашлось и его отправились искать за бетелем, где и обнаружили смиренно пропалывающим свои грядки. Вопреки ожиданиям, он не был стариком, но производил впечатление засушенного дерева: сухое костистое телосложение, жёсткое обветренное лицо и белёсая бородёнка, которая топорщилась в стороны, как сухая трава. Сораху и ранее доводилось слышать, что по законам бала, каждый правоверный обязан два часа в день уделять физическому труду, не зависимо от своего положения. Теперь он это увидел. Вот почему бала всегда сильны и крепки, и редко заплывают дурным жиром. Вот и улле, увидев гостей, с сожалением отложил мотыгу и повёл Маандиба и Сораха в соседствующий с бетелем квадратный дом — единственное двухэтажное строение в деревне, с выбеленными до синевы стенами. Заведя их в внутрь, он собственноручно налил им в глиняные чашки простой тёплой воды, от которой жители пустыни не имеют привычки отказываться. Пока Маандиб пил мелкими глотками, смакуя свою порцию, Сорах справился со своей и, поставив чашу на стол, принялся осторожно рассматривать здешнего улле.

— Что привело тебя, Маандиб? — спросил хозяин, дождавшись, когда его гость напился.

— Вот он, та причина, по которой я оторвал вас от дел улле-Ясур. — Извиняющимся тоном сказал брат Лиллис, для наглядности подтолкнув Сораха к улле. — Этого человека я подобрал в пустыне неделю назад. И он хочет вам кое-что рассказать, думает, что очень важное, хотя по мне, так он просто перегрелся на солнце.

— Вот как? — улле названный Ясуром бросил взгляд на неловко мнущегося кочевника. — Ну, тогда я слушаю тебя, Сын Пустыни.

— Я… — Сорах, замялся. Он мог себе представить, как смешно сейчас выглядит в глазах священнослужителя. — Я был в селении ваших соплеменников на Север отсюда… и… увидел, что оно обезлюдело. В нём больше нет живых.

— Источник иссох? — уточнил улле.

— Нет. Оно всё вымерло в прямом смысле. — Сорах вдруг перестал бояться, что его поднимут на смех и по мере того как он говорил, голос его делался всё увереннее. — И это не мор, — поспешно добавил он, видя, что улле-Ясур открыл рот для нового уточнения. — Я видел пустые дома и брошенные в песок вещи, но не находил ни единого следа их хозяев пока не откинул крышку с источника в деревне. Там лежало два трупа, они как будто спрятались там, когда ещё были живы.

Улле нахмурился, отчего его лицо стало походить на сушёное яблоко, и приподнял бровь, одновременно недоверчиво прищуриваясь. За спиной Сораха хмыкнул Маандиб, сопровождая свой смешок неким неразличимым жестом, который хаммад не увидел, но почувствовал. Мол, он-то этого бреда уже накушался до отвала.

— На их телах не было никаких ран, улле и их не тронули трупоеды, но у них не было глаз. Это может быть только колдовство! Во все времена был только один колдун, способный убить человека даже не видя его, а потом прийти, найти и забрать мёртвое тело. Имя ему Зулл Саракаш! — выпалив имя, Сорах взял короткую паузу, наблюдая за реакцией на него улле-Ясура, но священник был опытным калачом, натренированным держать серьёзное выражение лица какую бы ерунду о дэвах и шайтанах под кроватью он бы не выслушивал. — Вы… не слышали о Саракаше?!

— Конечно же, я слышал о нём. Он жил в Атраване во времена между Иссой и Амаэлем. Саракаш был жестоким царём-колдуном и Аллуит покарал его, когда тот в гордыне своей вознамерился погасить Луну и Солнце, погрузив мир в вечную ночь. Но, почему именно он?

— Только он и его слуги убивают таким образом! — с уверенностью заявил ас'Хазир. — Я шайрун — певец, сказочник, я знаю много легенд и пою людям о былых временах. И во всех песнях и легендах говорится о том, что его слуги находят селения, убивают их жителей, а потом приходят и уносят с собой их тела, скрываясь в глубине песков, где оживляют их, превращая в своих вечных рабов…

— Я не про это. — Покачал головой улле. — Это ведь могут быть просто бандиты, которые решили поразвлечься и попугать слабых духом и в вере людей, играя на их страхах.

— Но…

— Не позволяй суевериям взять верх над собой.

— Это не суеверия! — сдавленно зарычал Сорах ас'Хазир, едва сдерживая желание сгрести улле за грудки и начать его встряхивать, как фиговое дерево. — И я не сумасшедший! Он существует и накапливает силы сто, двести, триста лет, чтобы снова вернуться, как он уже не раз это делал! Его слуги не успокоятся, пока не опустошат всю округу и если они доберутся сюда, вас не спасёт ни что! Даже бежать будет уже поздно.

— И что же ты предлагаешь нам делать? — сделав вид, что не заметил раздражение пустынника, вкрадчиво поинтересовался улле-Ясур. — Бросить всё и, схватив жён и детей немедленно бежать в пустыню от одного призрака древнего колдуна? — на этот вопрос Сорах ответить не смог, а улле и не ожидал, что ему что-нибудь ответят. — Спасибо, что донёс нам эти вести, а теперь вот тебе мой ответ. На всё будет воля Аллуита — Милостивейшего и Милосердного! А теперь ступайте — мне ещё лунки до полудня успеть сделать надо.

* * * *

Этим же днём, сразу после разговора с улле-Ясуром, Сорах был приставлен к делу хозяйственным братом Лиллис. Семья Маандиба владела небольшим верблюжьим стадом, за которым надо было присматривать и ухаживать, что за неимением лишних рабочих рук, ранее приходилось делать поочередно Маандибу и Лиллис.

Чтобы не пришлось бегать за стадом пешком, Сораху даже вернули его верблюда, хотя его собственностью он уже не считался. На всё его имущество, кроме оружия и одежды, по-тихому наложил руку Маандиб, считавшей, что спасённый им пустынник не будет против, если он заберёт это себе, как проявление благодарности за своё спасение. Конечно, Сорах был ему благодарен, но временами, глядя на рачительность Маандиба, граничащую с жадностью, хаммада иногда посещала мысль, что лучше было погибнуть от жажды в пустыне, чем быть обязанным такому спасителю. Обнадёживало ас'Хазира в его положении только две вещи: первая — это обещание бала отпустить его с первым же караваном бродячих торговцев, которые раз полгода проходят по их селениям, скупая верблюдов и продавая всякие полезные штуки; а вторая — это сестра Маандиба. Странным образом, когда она оказывалась рядом, пустыня будто распускалась цветами для Сораха, а в звуках её голоса он слышал прекрасную музыку, которой был готов наслаждаться часами. Ради последней причины он чувствовал в себе готовность пасти верблюдов, хоть полгода, хоть год, хоть десять лет!

Проводив своего работника по принадлежавшим селению оазисом и обозначив территорию на которой следовало пасти стадо, Маандиб вернулся домой в приподнятом положении духа. Теперь, когда у него появился пастух, он мог больше внимания уделять своему дому: довести до ума сад и достроить, наконец, новую печь, взамен старой. Перебирая камни, он радостно подбадривал свою сестру, которая в это время работала рядом, перетирая на зёрна на муку, собираясь испечь свежих лепёшек к вечерней трапезе.

— Ничего, сестра, скоро тебе не придётся печь хлеб по нескольку раз в день! Я дострою нашу печь и ты сможешь за один раз понаделать их на целую неделю.

— За неделю они все зачерствеют. — Отозвалась та, сосредоточено вращая каменный жернов. — Лучше расскажи, о чём вы говорили с улле. Ты ведь приводил его к Ясуру сегодня?

— Да, приводил. — Маандиб поморщился так, будто откусил неспелую фигу. — Лучше бы я сразу выгнал его пасти стадо! Видела бы ты, с каким непочтением он разговаривал с улле-Ясуром, смея повышать в его присутствии голос. Ничего нового он там не сказал, всё тот же бред про Саракаша и безглазых мертвецов в колодце. Улле пытался убедить его и даже объяснил, что это могли сотворить разбойники, чтобы попугать таких легковерных людей, как этот пустынник, но тот всё за своё. Твердит, как попугай у торговца на рынке, что это Саракаш и не желает слышать ничего другого!

— Он, похоже, сам в это верит.

— Потому, что он шайрун, рассказывающий всякие сказки так, чтобы людям было интересно, а для этого он должен верить в них сам.

— А я вот, ему верю. — Лиллис аккуратно ссыпала с жерновов помол в глиняную миску. — Верю в то, что он действительно видел что-то страшное и необычное. Пусть не воплощение легенды о Саракаше, но что-то такое пугающее.

— Лиллис, ты говоришь так, потому, что тебе нравится этот сумасшедший! — Маандиб метнул на сестру полный сарказма взгляд. — Я всё понимаю, сестрёнка, но не забывай о том, что он не бал и даже не салхит. Он мазарит, как все хаммады и если он относится к тебе с почтением, то только потому, что обязан нам за спасение и живёт в нашем доме. Для них женщина не человек, по их убеждениям, у тебя даже души нет! Думай о нём поменьше.

Глава 9. Мёртвый город

Глава 9. Мёртвый город

Первыми следами, что рядом когда-то был большой город, были остатки древней колоннады, торчащей прямо из песка, словно пальцы погребенного в нём великана. Сейчас уже не возможно было определить, частью чего она ранее являлась. Это мог бы быть особняк лорда или часть храма. Постепенно вросшие в песок обломки стали появляться чаще, и караван обходил их, петляя, как большая змея. Руины самого Амаэля выросли перед путниками на закате, вставая на горизонте чёрной громадой. Пошедший в передовой дозор Бальфур увидел их одним из первых и поскакал обратно, громко крича о своём открытии.

— Стой! — скомандовал Феранор эльфийской части каравана, вскидывая вверх руку.

— Бых-Асуви! — в унисон ему выкрикнул своим людям Митрасир, зеркально повторяя жест капитана.

Караван сбился с шага, заревели верблюды, соскочив с верблюда, на котором он ехал последние два часа, засуетился и замахал вартанаком Дарик, которому тут же кинулись помогать его помощники. Они как угорелые метнулись вдоль цепочки навьюченных верблюдов, следя, чтобы рабы не сбивали своих животных в кучу и отчаянно при этом ругаясь:

— Асуви! Асуви, шаму кымуд! (Стой! Стой, чёрная морда!)

Не дожидаясь, пока караван полностью остановится, его сгоравшие от нетерпения командиры пришпорили коней, вихрем взлетая на вершину ближайшей песчаной кручи. С вершины сыпучей дюны им открылся прекрасный вид на то, что осталось от крепостных стен, некогда окружавших город. Древние укрепления напоминали улыбку дряхлого старца. От стен уцелел лишь фундамент, который за века успел врасти в песок и теперь угадывался лишь по ровной песчаной насыпи, пролегающей от одного полуразвалившегося пенька башни, до другого. Виной этому было не время и не жестокие пустынные ветры, а взявшие город кочевники. В злобе своей они пытались разломать крепостные стены и оттащить их куски как можно дальше в пустыню.

Самому городу досталось меньше — многие его здания ещё сохраняли относительную целостность и внешний вид, позволяющий представить, как они выглядели раньше. В основном это были малые дворцы анаридской знати и большие клановые дома, стены которых укреплялись магией, защищавшей их от непогоды и времени, потому они просто постепенно врастали в песок — пройдёт ещё лет сто-двести и пустыня погребёт их по самые крыши. Размах и богатство, с которым строился город, даже после его смерти внушал людям неподдельное изумление, заставлявшее их замирать с раскрытыми ртами.

— Он прекрасен. — После длительного восхищённого молчания, изрёк Митрасир, невольно сравнивая останки Амаэля — Аль-Амала, и Шагристан с его дворцами и минаретами бетелей, и приходя к выводу, что столицу шах-ан-шах устроил не там. — А как он был богат — нет ни одного простого дома! Хотел бы я увидеть этот город таким, каким он был раньше. Талас, все ваши города такие?

— Все!

У эльфийских лордов вообще не было привычки баловать своих слуг и вассалов отдельным жильём, они предпочитали держать всех под своей крышей, для чего строили о-очень большие дома. При таком подходе, бездомных нищих эльфов не существовало в принципе, потому, что все были при ком-то, делали какую-то работу и всю жизнь сидели на строго отведённом им месте.

— Надо разведать руины. — С каменным лицом произнес капитан. Останки эльфийского города не могли вызывать в его душе восторгов и удивления. Скорее, он испытывал те же чувства, как если бы разглядывал высушенный солнцем и ветрами труп. Причём эльфийский труп.

— Надо, — согласился Митрасир. — Устрой временный лагерь, а я возьму полдесятка стражей и проедусь по улицам…

— С чего это ты проедешь? — возмутился Феранор, поворачивая к человеку свой надменный лик. — Город принадлежал эльфам, так, что лучше идти мне. Кроме того, я совсем не разбираюсь в правильном устройстве лагерей в пустыне!

Он не собирался уступать атраванцу и уж тем более, не собирался позволять ему отдавать себе распоряжения. Хватит того, что эти небритые варвары всю дорогу указывали, что им делать, потешались над перворождёнными! В пустыне эльдар это терпел, но будучи у цели своего похода, намеревался брать командование в свои руки. В конце концов, то, что Митрасир лучше Феранора знает пустыню, ещё не означает, что он должен быть главнее его. Проводник всегда знает условия и дорогу лучше остальных, но это не делает его хозяином!

Митр помолчал, внимательно разглядывая бледное, не загорающее даже после месяца пребывания на солнце, лицо Феранора и, видимо, как-то ухитрился «прочитать» витающие в голове эльдара мысли.

— Хорошо. Тогда поедем оба.

Феранор взял с собой нёсших передовой дозор воинов, в лице Бальфура и его напарника, имени которого не помнил — Митрасир отправился вместе с ними в сопровождении двух «белых стражей», так что равенство было соблюдено.

Городские улицы встретили их завыванием ветра, скрипом песка под конскими копытами и пустотой — только изредка между стенами прокатывался гонимый ветром сухой клубок кочуна. Каких-то следов, могущих принадлежать опасным зверям или людям, воины не обнаружили, зато нашли следы воды — на одной из площадей города росли плотные заросли суджи и саксаула, что говорило о том, что вода здесь находится близко к поверхности. Феранор отметил у себя в памяти эту особенность и, помня о наличии под городом подземелий, ещё успел подумать, что будет скверно, если они, как он и боялся, окажутся затопленными. Вторым открытием было обнаружение подходящего места для лагеря, в котором можно было разместиться самим и найти место для верблюдов, коней и рабов, и никому из них не пришлось бы тесниться, что немаловажно. Из опыта своего путешествия, эльфы уже знали, что лошадей и верблюдов надо держать отдельно, потому что благородные кони не переносили внешнего вида и вони этих двугорбых насмешек природы. Да и за рабами станет куда как легче присматривать, если их можно будет запереть в отдельном помещении.

Выбор их пал на один из малых дворцов, неподалёку от центральной площади. Это было сложенное из песчаника округлое здание, с коробкой ограды внутреннего двора. В стене ограды была пробита большая дыра, в которую могли пройти два всадника, едущих стремя к стремени. Так же пострадало само здание — в центральной его части обвалилась крыша, сломав перекрытия верхних этажей и уронив их вниз. Сохранились только комнаты возле внешних стен, стоявших по-прежнему незыблемо, отчего со стороны всё строение напоминало колодец (или, по язвительному выражению самого Феранора — облупленный пенёк со сгнившей сердцевиной).

— Пенёк — не пенёк, но здесь мы поместимся всеми. — Подвёл итог Митрасир, после небольшого осмотра. — Стены крепки, от солнца можно соорудить навесы, до ближайших домов почти две сотни локтей.[1] Если сумеем взобраться на останки крыши и поставить там наблюдателя, то ни одна пустынная банда не подберётся к нам незаметно. Мне это место нравится.

И посмотрел на Феранора, будто ожидал от него возражений. Капитан буркнул в ответ что-то неразборчивое, но согласное. Место его устраивало своей близостью к заросшей площади и останкам акведуков, с осмотра которых он планировал начать свои поиски.

* * * *

Вернувшись в лагерь, Митр и Феранор объявили о своей находке, приказав каравану перебираться на новое место. Последующие сборы и короткий переход не отняли много времени. Единственной трудностью оказалось, протащить верблюдов через пролом. Тупые зверюги испуганно ревели и упирались всеми четырьмя ногами, боясь сделать шаг через дыру в заборе, а если их погонщики начинали чрезмерно усердствовать — просто плевались в них. Это необычное зрелище очень забавляло эльфов, даже не пытавшихся помочь успокоить верблюдов, так что слухи о эльфийской способности договариваться с животными так и остались неподтверждёнными. Вместо этого они громко обсуждали уродство горбатых зверей и делали ставки кого из ийланов заплюют следующим. Дарику и его помощникам приходилось справляться самим. Они брали каждое животное за узду, закрывали ему морду плащом и, поводив по кругу, для успокоения, заводили во внутренний двор. Не видя страшной дырки, верблюды упирались меньше, но, чувствуя какой-то подвох, мотали головами, пытаясь скинуть покрывало со своих морд. Если им это удавалось, то они понимали, что их наглым образом дурят и тут же взбрыкивали, пытаясь ударить погонщиков передними ногами. Кончилось веселье, когда верблюд оплевал одного из эльфов и вырвавшись — убежал, а Дарик получил несколько раз плетью от эльфийского предводителя. Оскорблённый полукровка не успел накинуться на остроухого обидчика, так как вмешался Митр, перехвативший руку Феранора при замахе.

— Ты не имеешь права бить этого мхаза. Его жизнь принадлежит мне, а не тебе. — Несколько простых слов сказанных так, что эльф понял — лучше не спорить!

О том, что по этому поводу думает полукровка — никто не спрашивал, но по его лицу было видно, что этот удар он вспыльчивому эльфу запомнит. Обязательно запомнит! Когда эльф, ругаясь сквозь зубы, ушёл к своим, Митр повернулся к Борагусу

— Ты упустил верблюда, Дарик. У тебя есть время до захода солнца, чтобы его отловить.

— До захода? — полуорк невольно бросил взгляд на заходящее солнце, которое уже почти касалось песков.

— Если только ты не хочешь лазить по этим руинам в темноте.

Ровный тон, с каким это было сказано, Борагуса не обманул. Ему яснее ясного дали понять, чтобы без верблюда он не возвращался.

— Слушаюсь, господин. — Дарик поклонился, подтянул пояс с саблей и, взяв у одного из исариан свёрнутую в кольца верёвку аркана, пошёл по следам сбежавшего животного. Никто желания помочь ему не выразил, только Хамид, учивший Дарика всю дорогу письму и испытывавший к нему некую приязнь, попробовал вставить слово в его защиту.

— Господин, ночью, в руины?! А если там…

— На «если» у него на поясе висит сабля. — Отрезал Митр.

На этом агыз посчитал дело улаженным, а справедливость — восстановленной.

* * * *

В развалинах темнело гораздо быстрее, чем в пустыне, и здесь ночь раньше вступала в свои права, окутывая выщербленные колонны и останки фасадов с истёртыми барельефами непроглядным мраком. Вместе с темнотой пришла настоящая мёртвая тишина, нарушаемая лишь треском сучьев в костре, да случайными всхрапываниями коней и верблюдов, разведённых по разным углам двора. Эльфийскому уху, привыкшему к звукам зелёного леса, такая тишина казалась гнетущей и неестественной. Как будто от Мира остался только клочок внутреннего двора, который летит один в полной Пустоте. С другой стороны, такая тишина была благом, ведь это значило, что в мёртвых руинах нет никого, кроме их маленького отряда.

У дальнего костра атраванский лекарь варил что-то дурно пахнущее, скребя в подвешенном над огнём котелке деревянной ложкой. При этом он раскачивался, будто маятник, из стороны в сторону, на одной ноте напевая себе под нос что-то заунывно-тягучее, отчего Феранора мучило настойчивое желание одеть лекарю его котелок на голову.

Капитану снова не спалось. Стоило закрыть глаза, как он снова начинал видеть сотканное из языков огня поместье и слышал голос Талиан, но по-прежнему не мог её найти. Она говорила, что ждёт его в оранжерее, Феранор бросался туда, но находил лишь сухие кусты, а голос благородной эльфийки уже звучал из другого места и говорил, что она ждет его в главной зале, но и оттуда она пропадала, стоило капитану туда добраться. Чтобы отвлечься от дурных снов, эльдар уселся перед костром, попыхивая курительным зельем из своей трубки. К курению он пристрастился лет пятьдесят назад, побывав в Турл-Титле и с тех пор не расставался с трубкой, хотя обходилось ему такое удовольствие дороговато. В Эльвенор почти не заходили тавантинские корабли и порошок из листьев тьессарского болотника там найти было сложно. Привозили его только по отдельному заказу и потому, расходовать зелье приходилось очень экономно. Напротив эльдара, по другую сторону от пляшущих языков огня, устроился ас'Саир, бросавший на него через костёр осуждающий взгляды, всякий раз, когда Феранор выдыхал новые клубы дыма.

— Ты похож на дышащего огнём ифрита. — Красные отблески огня, игравшие на бледном лице эльфа, действительно придавали ему демонический вид.

— Кто такой ифрит? — С вялым интересом спросил эльдар, глубоко затягиваясь и выпуская клуб дыма из носа.

— Существо из огня и камня. Джинн Ада!

— Кто такой джинн? — Тут же последовал новый вопрос.

— Э-э-э… не важно. — Решил перевести тему Митр, сообразив, что у алялатов должны быть свои демоны. — Давно хочу, с тобой переговорить, Талас-ока…

— Говори. — Феранор вынул изо рта обкусанный медный мундштук, изобразив на лице живейший интерес.

Немного помолчав, будто собираясь с мыслями, Митр ибн Хассад озвучил давно терзавший его вопрос, выговаривая слова медленно и внушительно, как будто решал сейчас вселенскую проблему.

— Мне интересно спросить, откуда в тебе столько злости и ненависти? Я думал, что алялаты уважают жизнь. Слышал, что вы почитаете диковинных зверей и лелеете на своей Родине высокие густые леса, деревья в которых выше и толще чем дерево-джинна, но ты сам совершенно иной. Готов был бросить живого в пустыне, только потому, что в его жилах течет кровь мхазов. Почему так?

По мнению эльфа это был самый глупый вопрос, который только мог задать Митр, из разряда: «почему вода мокрая, а огонь горячий?».

— Ты про своего найдёныша? — Уточнил он на всякий случай, невольно кинув взгляд на лежащих на песке горбатых зверей, среди которых затерялся отличившийся метким плевком верблюд. Помятый полукровка изловил его и привёл обратно уже в сумерках.

— Не только. Что ты не поделил с шагристанскими стражниками?

Феранор подавился дымом от неожиданности, закашлявшись в костёр и стуча себя кулаком в грудь.

«Он знает! Откуда он знает?! Шахский офицер, в скрывающим его лицо шлеме-маске, пришедший вместе с орком в посольство. Это он?! Отродье Катмэ! Это совпадение или он знал всё с самого начала?!»

Откашлявшись, Феранор дал ответ не сразу, взяв небольшую паузу. Конечно, можно было сказать, что он знать не знает ни о какой страже и не понимает о чём Митрасир ему говорить, но так низменно врать было ниже достоинства ан-лорда Мистериорна.

— Откуда ты узнал?

Вместо ответа Митрасир запустил руку за отворот рубахи и, достав оттуда продолговатый свёрток, перекинул его через костёр Феранору. Поймав брошенный ему предмет, капитан, развернул скрывающую его ткань, уже заранее зная, что там увидит. Там лежал кинжал — тот самый, который он всадил в тушу одного из орков и который благополучно в ней забыл.

— «Победа в Отваге». — Перевёл Митрасир с эльфийского надпись на кинжале. — Это твоё.

— Моё. — Не стал отпираться эльдар. Голос его предательски осип, но при желании это можно было оправдать влиянием курительного зелья на голосовые связки. — И давно он у тебя?

— Ещё когда я увидел тебя там, во дворце, то обратил внимание, что ты едва заметно прихрамывал и у тебя были пустые ножны для кинжала. Не слепи Глышаку глаза его злость — он бы тоже это заметил.

— Так, что же ты молчал раньше?

— Не был до конца уверен.

Феранор сделал глубокую затяжку и выпустил изо рта сизое облачко дыма, следя за своим собеседником прищуренными зелёными глазами, будто взяв на прицел. Он хорошо знал орочьи законы, которые касались Кровной мести и по ним, обязательство мстить принимал либо ближайший родственник убитого, либо тот, кто вынимал из трупа орудие убийства. Как было заведено в Атраване, Феранор не представлял, но логично предполагал, что если бы Митрасир хотел ему отомстить, то не стал бы это делать в такой неподходящий момент. Скорее всего, сказал бы о своей догадке орочьему вожаку, а тот уже разбирался бы с Феранором сам. Хотя, просчитать реакцию орка на это не трудно. Феранор был уверен, что в этом случае Глышак просто выхватил бы оружие и набросился на него. Разумеется, Феранор бы защищался и на его сторону встали бы остальные эльфы, а Глышака поддержали бы толпившиеся у дворца орки. Дальше, всё шло бы по нарастающий, как катящийся с горы снежный ком, итогом которого стала бы куча трупов, возможно полностью перебитое посольство и крупная обида между шахом и Владычицей на долгие времена. Если атраванцы не хотели такого поворота, то они вполне могли скрыть от орков свои догадки и попробовать разобраться с убийцей ас'шабаров по-другому. Более деликатно и дипломатично.

— И что теперь? Суд? Поединок?

— Ничего. — Мотнул головой ас'Саир, внимательно следя за реакцией эльфа. — У нас не решают такие дела поединком. Да и потом… ты пока ещё не ответил на мой вопрос. Что ты не поделил с ас'шабарами?

— У нас нет ничего общего, чтобы я мог это сними делить — они враги, принесшие много горя и бед моему народу. Между нами море пролитой крови.

«Кровная вражда» — самое близкое и почти правдивое объяснение. Вдаваться в подробности не хотелось, как и затевать с человеком философский спор на тему владения Миром по праву первородства. Почему-то казалось, что человек это не оценит.

— Я знаю, что род алялатов и род мхазов враги, — проявил осведомлённость ас'Саир, — но неужели ненависть настолько укоренилась в вас, что вы жаждите стереть друг друга в пыль?

— А что плохого в том, чтобы стереть в порошок своего врага? — Изобразил искреннее непонимание ан-лорд Мистериорн. Никак не ожидал он встретить гуманиста в том, кому быть гуманистом не положено по роду занятий. — Враг есть враг, с ним не может быть разговоров, где бы мы с ним не встретились. Ты должен знать это не хуже меня, Митрасир, ведь ты тоже воин! Разве вы когда-нибудь жалели врагов, приходивших на ваши земли?

— Кровная месть это одно, а война это совершенно другое. Мстят за подлость и предательство, за подлое убийство. Не смешивай эти понятия, Талас-ока. — Голос Митра звучал ровно и уверенно. — Война жестока, но это новые земли и новые подданные. Да и если бы не она, то где нам являть свою Силу и Доблесть? Весь наш мир создан Всевышним, как борьба противоречий и противоположностей. Можно убивать врага на войне, но это не мешает нам иногда впрыскивать в свои жилы его кровь, дабы наша собственная продолжала кипеть и рождать нам много смелых и сильных воинов. Священный Атра-Алларн не раз стоял на краю гибели, но мы справлялись и только становились сильнее.

Эльф слушал его слова с большим изумлением в душе. Видимо, по скудности фантазии, атраванец никак не мог понять, что проигранная битва или война для эльфов — это не та обида, которая длится из поколения в поколение, постепенно ослабевая, притупляясь, становясь чем-то вроде традиции, о которой временно можно забыть, или вообще, даже примириться, оставив давнюю вражду. Для эльфов это личные воспоминания, горечь обиды и унижение которых они проносят через века, бережно лелея и пестуя, в надежде на месть.

— Если неверный сложит оружие и примет единственную истинно-правильную веру, признав Аллуита, правоверный обнимет его словно брата. Мы все дети одного Бога и в каждом из нас живёт его частичка, что в людях, что в алялатах, что мхазах… Все мы чествуем такие качества, как честь, бесстрашие, ум!

А вот это уже в понятии Феранора граничило с неприкрытым оскорблением. С кем ему обняться? С орками?! Пусть с порождением Катмэ братаются и роднятся бедины сколько того захотят… Тьфу, мерзость! Всё-таки люди, не далеко ушли от голозадых дикарей. Цивилизация лишь слегка прикоснулась к ним, заставив переселиться из пещер и шалашей в каменные дома и дворцы.

— Не смей нас сравнивать с ними! — Феранор подскочил как ужаленный, едва не выронив трубку из зубов. Куда только девалась его хвалёная эльфийская невозмутимость? Однако быстро совладал с собой и, усевшись на место, свирепо поворошил прутиком костёр, взметнув в ночной воздух сноп ярких искр. — Мы славим благодатный свет Солнцеликого Эру, а они почитают своих кровавых богов. Мы несли культуру и просвещение, оставляли после себя города и дороги, а они несут смерть и разрушения, оставляя за собой трупы и пепелища! Мы любим Жизнь и окружаем себя лесами, а они творят вокруг себя одну лишь мертвую плоть. Они никогда не станут иными, как гнилой плод никогда не станет спелым и сочным. Они и есть неприкрытое Зло и насмешка над Природой, а со Злом невозможно вести разговоры или мириться, его можно только победить, вовремя на него напав. Зло всегда остаётся Злом, какую бы маску оно не надевало. Ты не видел того, что орки оставляли после себя в захваченных городах Эльвенора. Они вырезали всех подчистую. Они отрубали ноги и руки пленным ради забавы, а те, кто ухитрялся выжить — завидовали мёртвым, потому, что их ждала медленная смерть рабами в каменоломнях Торханнона! Вот что произошло у меня с вашими стражниками и пока я жив и способен держать в руках оружие, ни один орк не получит от меня милости!

Их недолгое, но эмоциональное общение привлекло внимание соседей. Лекарь, перестав подвывать, оторвался от своего котелка, удивлённо взирая на эльфа, несколько атраванцев у соседнего костра заинтересовано повернули в их сторону головы и даже кто-то из спавших эльдаров проснулся и заворочался.

— Понятно. — Произнёс Митр, с интересом выслушав эльфа. — В таком случае, Шах велел передать тебе следующее: он не вмешивается в чужую кровную вражду, но если Глышак тебя прирежет, то он не хотел бы, чтоб Фирит-ока затаил на него обиду.

Саффир-Шах вообще бы не стал принимать ни чью сторону, но… это были не простые орки, а ас'шабары на его службе. К тому же он здорово потратился, выплачивая Глышаку компенсацию за убитых. С другой стороны, эльфы во время приёма подарили ему дорогие подарки и дадут ещё больше, если теперешние предприятие их вождя окончится успехом. За такую гору золота дядя ас'Саира с лёгкостью простил бы Феранору и сотню загубленных наёмников.

Феранор же слова Митра понял так: шах, за соответствующую компенсацию, его простит, но и наказывать собственного таргана за то, что тот отстаивал свою честь, не станет. То есть кровная месть эльфов и орков это их личное дело, к которому шах не желает иметь отношения.

— Не зарежет. — Выдыхая облачко дыма, уверенно заверил агыза ан-лорд Мистериорн. — Как ты мог понять, я не свинья на бойне.

— Это я понял ещё на той улице, когда увидел убитых. — Широко улыбнулся Митрасир. — Справиться сразу с семью ас'шабарами может только по-настоящему хороший воин. Но я знаю и Глышака — он хорош даже в сравнении с первыми бойцами Шагристана.

Феранор в ответ неопределённо хмыкнул — один из лучших бойцов Шагристана это ещё не показатель, да и на вид тот орк был как обычный рейдер-разбойник. Но к демонам орков — этот Митрасир его сегодня удивил! Всё знал и молчал всю дорогу! Зато теперь стали понятны хитрые взгляды, с которыми атраванец на него временами косился.

— А ты хорошо владеешь эльфийской речью, Митрасир. — Польстил ему Феранор, резко меняя тему разговора. — И ты гораздо светлее, чем многие атраванцы которых я видел… Только не говори мне, что ты на половину эльф!

— Это потому, что царственный род шах-ан-шахов вот уже как полторы сотни лет берёт в себе жены исключительно иноземок, дабы ни один род Атра-Алларна не возвысился и не мог претендовать на трон. — Охотно пояснил ас'Cаир. — Постепенно эту традицию переняли многие благородные роды. Что ж касаемо вашего языка, то ему меня научил придворный волшебник моего дяди — Амар Аджин, учителем которого был великий чародей Коэнна ибн Шари.

Феранор едва слышно ухнул, отрываясь от мундштука и вопросительно задрав бровь, устремляя на ас'Саира настороженный подозрительный взгляд. Если сейчас окажется, что и этот варвар умеет колдовать, то ему, Феранору, останется только броситься на свой меч от стыда и осознания собственной никчёмности! Митр стрельнул в него глазами, заговорщицки прищурился, но, не выдержав до конца подобающей мины, прыснул со смеху, обнажая белые ровные зубы.

— Хе-хе-хе… — выдохнул он давя смех, — не смотри на меня так. Да, меня учил письму и языкам, и многому-многому другому придворный волшебник. Но сам я не чародей. — Рука Митра легла на эфес сабли и в следующий миг, та с лязгом вылетев из ножен, описала в воздухе замысловатый вензель, рассекая пляшущее между эльдаром и атраванцем пламя. — Вот моё ремесло!

Костёр словно в испуге прижался к песку, но потом разгорелся вновь, треща сухими дровами. Митр замер, гордо воздевая над головой клинок, в патетической позе которую несколько портило его сидячее положение. Если уж с таким видом где и восседать, то на коне, а не на расстеленной на песке лошадиной попоне. Покрасовавшись так пару секунд, ас'Саир опустил саблю, не глядя, вкладывая её обратно в ножны.

Капитан облегчённо выдохнул — хоть где-то нашлась справедливость! Дальше сидели уже в молчании. Докурив трубку, Феранор выбил оставшееся от зелья пепел в костёр и бережно спрятал её в мешочек. Время давно уже миновало за полночь и было пора завязывать их задушевные посиделки у костра.

— Благодарю за предупреждения, Митрасир. — Сказал ан-лорд Мистериорн, поднимаясь на ноги и подвешивая курительные принадлежности к поясу. — Я сожалею, что поставил твоего господина в такую непростую ситуацию, но клятва есть клятва и если я вижу своего кровника, я его убиваю, кому бы он не служил. — Феранор сознательно привязал к своему объяснению слова о клятве. Подобные традиции, как клятва на крови, всяческие обеты пред ликами богов и прочие спичи были у многих народов Амалирра и если подобное есть у атраванцев, то Митрасир должен будет его понять. — А теперь, с твоего позволения, я пойду спать — завтра нас ожидает напряжённый день.

— Иди, Феран-ока. Постараюсь держать тебя подальше от своих мхазов.

* * * *

Утро начиналось с доклада ночных дозоров, где каждый отчитывался только перед своим начальником. Из эльфов никто ничего подозрительного вроде бы не видел, но, Агаолайт посчитал свои долгом рассказать, что Бальфуру мерещились певцы. Заслушивающий доклад Феранор заинтересовался и затребовал к себе самого Бальфура, явившегося на зов не выспавшимся и поминутно зевающим. Какое-то время ему понадобилось чтобы прийти в себя и понять, чего от него добиваются. Рассказ свой он повёл неохотно, сказывалась обида на Агаолайта, который успел высмеять молодого «дракона», якобы видевшего чью-то фигуру на храмовой пирамиде и слышал пение.

«Пирамидой» Бальфур назвал высокое ступенчатое сооружение — одно из немногих отлично сохранившихся в городе. Раньше это был Храмом Солнца, на вершине которого раньше стоял гигантский символ Эру в виде диска, под которым верховный жрец встречал рассветы и закаты. Сейчас символа не было — толи его упёрли завоеватели, толи успели спрятать сами анариды. По мнению ортодоксального Феранора храм был сущим издевательством над божественной природой Эру, так как Солнцеликий не нуждается в идолах подобно человеческим божкам и у него не могло быть ни изображений, ни специальных мест поклонения! Зачем нужны эти грубые подделки, когда Око Солнцеликого видит своих детей всюду, куда доходит его благословенный свет и где бы перворождённый к нему не обращался, Он всегда его услышит.

— Пение? — Переспросил Феранор, разглядывая каменную громаду, всё ещё хранящую на себе следы штурма и пожаров. От их лагеря до пирамиды было не близко и странно, что Бальфур мог с такого расстояния что-то услышать. Ещё более странно, что пение слышал лишь он один.

— Да, — смутившись, подтвердил «дракон», — только пели не так как у нас в Эльвеноре, а вот как он: «М-м-м-м…» — Бальфур изобразил мычание на одной ноте, для наглядности указав на атраванского лекаря. — Только… — продолжил Бальфур, ещё больше смущаясь, — голос был тонкий, как будто женский.

— Женский? Вот как! — У Феранора заметно полегчало на сердце, что он даже позволили себе немного улыбнуться. Не могут же здесь действительно прятаться боевые амазонки, развлекающиеся по ночам музыкальным мычанием?! Скорее молодому эльфу с романтической натурой просто померещилось и он принял тихое завывание ветра за женский голос. Вслух это Феранор понятное дело не сказал. Наоборот, кивнул с самым серьёзным видом. — Хорошо. Можешь идти Бальфур.

Отправив «дракона» отдыхать, Феранор подозвал к себе не менее сонного Агаолайта, сообщив ему «радостную» весть, что теперь тот ещё и ответственен за лагерь с эльфийской стороны. Короче говоря — комендант!

— Милорд, за что?! — изобразил отчаяние Агаолайт, — за что вы оставляете меня с этими варварами?! Уверен, вы мстите мне, только я никак не пойму за что?

— Не ломай дурака.

— Я не ломаю, но я искренне расстроен. Что я расскажу дома, когда вернусь? Я же ничего толком и не посмотрю тут! Но воля ваша, милорд… А люди с этим согласны?

— Митрасир оставит старшего над своей частью лагеря. — Пояснил Феранор. — У него есть гвардеец сносно говорящий на морейском.

При упоминании о языке торгашей лицо Агаолайта болезненно скривилось, но уж лучше так, чем общаться через Бальфура. Эльф был всё ещё зол на него за нелепую ситуацию в которой их компания попала во время визита в шагристанские бани, потеряв по дороге Феранора.

Агыз поступил так же, как и предполагал Феранор, оставив полдесятка солдат в лагере для его охраны и назначив своего командира над ними. С ними же он оставил всех рабов, лекарей и найдёныша-полуорка. Последний пытался возражать и активно напрашивался с воинами на поиски, но ас'Саир твёрдо дал ему понять, что его дело — рабы и до остального он касательства не имеет. Это значило, что его морда не будет весь день маячить перед капитаном. Что ж… день начинается хорошо!

_____________________________________

[1] 1 локоть = 45 см

Глава 10. Путь в подземелья

Глава 10. Путь в подземелья

Как уже упоминалось ранее, город строили с помощью гномов и те не были бы собой, если бы обошлись без своих любимых подземных тоннелей. В данном случае, подземные ходы, пронизывающие землю под Амаэлем, служили для обслуживания сложной системы водопроводов, качавших воду из глубоких подземных источников и подававших её наверх, в скрытые под площадями города резервуары.

Первым делом, по приказу Феранора, была обыскана Дворцовая площадь, но тут эльфов ждало разочарование — Дворец владыки был разрушен почти до основания, так как был одновременно и крепостью, которая при прорыве врага через городские стены, стала последним оплотом защитников Амаэля. После того как стены его подолбили таранами, разграбили и подожгли, от дворца осталась лишь бесформенная груда камней, чтобы разгрести которую, усилий их маленького отряда явно не хватало. Разочарованный капитан приказал эльдарам осмотреть все площади, докладывая ему обо всём необычном и, ближе к полудню, удача таки улыбнулась им. Кто-то обратил внимание на храмовую площадь Амаэля, где стены окружавших ее домов густо заросли ползучей колючкой, называемой местными — суджей. По мнению эльфа это было свидетельство того, что где-то неглубоко под нею есть запасы воды, а это, в свою очередь, значило, что они нашли искомые городские подземелья.

Прокрутив в голове, все, что рассказывал ему об этом месте лорд Турандил, эльф сообразил, что вон то неприметное здание с рухнувшей крышей, от которой шёл каменный желоб городского акведука, должна быть водокачкой. Через неё можно было попасть сначала в подземное водохранилище, а там уже искать коллектор и путь в нижние подземелья. О своей догадке эльф сообщил сопровождавшему его ас'Саиру, но атраванец вначале отнёсся к его словам скептически, сообщив, что у этой колючки длинные корни.

— Я слышал историю, как один хаммадский хан решил вырыть себе колодец, приказав рабам копать под такой колючкой. Так они вырыли яму глубиной с два моих копья, но корень суджи всё не кончался!

— Тогда почему я не вижу суджу в таком количестве по всему городу? — Проявил дотошное упрямство эльдар. — почему она растёт в таком количестве только на этой площади?!

Митр подумал с ответом и не нашёл, что сказать.

Осмотрев остатки желоба акведука, торчащего из руин водокачки, эльфы обнаружили ведущий под землю колодец, через который, если расчистить его от песка и камней, мог легко протиснуться воин в доспехах. Проход решили обследовать. Обвязав верёвкой обломок покрупнее, другой её конец сбросили в провал, после чего один из эльфов ловко слез по ней вниз. Минута ожидания тянулась неестественно долго, пока внизу не раздался его крик.

— Здесь большой грот! Спускайтесь!

Внизу было темно, а под ногами тихо шуршал мокрый(!) песок. Значит, вода не далеко… Феранор отодвинулся от нависающего над ним желоба колодца, чтобы тот, кто будет спускаться следом, не уселся ему на голову. Появившийся здесь самым первым эльф-разведчик уже успел сотворить шар-светляк, озарявший обширный зал. Холодное белое сияние вырывало из темноты длинные ряды колонн, подпиравших свод над головой. Кое-где, на каменных столбах виднелись крюки с болтающимися на них светильниками, масло в которых давно пришло в негодность или перегорело.

Один за другим в акведук спускались оставшиеся эльдары и к великому удивлению Феранора… люди. Причём первым был ас'Саир. В ответ на удивлённую физиономию капитана шахский агыз пояснил, что не собирается пропустить всё самое интересное, торча на поверхности.

— Не бойся, Феран, — успокоил его ас'Саир. — Я приказал двум своим людям остаться на поверхности и охранять выход.

Эльфы, тем временем, зажгли еще несколько шаров-светлячков, пустив их в разные концы залы, проверяя, не притаился ли где незамеченный ранее проход или дверь. Из темноты, выступили очертания массивного ступенчатого постамента, на котором чернели разломанные останки некоего странного агрегата (ну не знал Феранор как должен выглядеть гномий насос!). От него в песок уходила толстая медная труба, настолько широкая, что через ее внутренний диаметр легко можно было пропихнуть лошадь. Из-под заклепок по медной обшивке трубы, струится тонкий ручеек воды. Не смотря на сломанные механизмы, вода все равно продолжала поступать самотеком, правда, очень-очень медленно. Этого было мало для того, чтоб наполнить подземные резервуары, но чтоб держать песок влажным — было достаточно. Так же было обнаружено, что из грота водохранилища выходят несколько коридоров с высокими арочными потолками, которые куда-то ведут, возможно, что в резервуары под другими площадями города. Более ничего стоящего обнаружено не было и осматривавшие залу воины собрались рядом со своими командирами.

— Надо осмотреть остальные водохранилища. — Распорядился Феранор. Где-то же должен был находиться заветный люк или дверь, за которыми может скрываться спуск в нижние подземелья?!

По приказу капитана, эльфы и увязавшиеся за ними люди, обследовали коридоры, определив, что выводят те, в такие же уставленные колоннами залы, только отличающиеся размерами. Число их было четыре — как раз по числу городских площадей Амаэля, в каждом находились останки каких-то машин и лодок, на которых смотрители водохранилища перемещались по его поверхности, но нигде не было ни намёка на спуск в подземелья. Это открытие стало пренеприятным сюрпризом для Феранора, рассчитывавшего, что всё пройдёт более гладко.

— Может быть, будет лучше, если мы тоже узнаем чего вы ищете? — Немного напряженно добавил агыз ас'Саир, — тогда мы могли бы найти это быстрее. Или вы, алялаты, не доверяете нам?

Последнее было добавлено шутливым тоном, но вот сам вопрос и время когда его задали, к шуткам не располагали. Феранор, искренне атраванцам не доверявший, но признаваться в этом не желавший, ощутил себя пойманным с поличным воришкой и бросился срочно придумывать себе оправдание.

— Глупости! Как нам не доверять вам, если мы пришли сюда вместе? — Феранор состроил оскорбленную физиономию, но в полутьме подземелья никем не замеченную. — Я сам толком не знаю, что мы должны искать. Просто знаю, что тайник глубоко в подземельях и движусь своей интуицией.

— Думаю, что имеет смысл искать ближе к дворцам. — После небольшого раздумья предположил атраванец. — Мудрые правители любят, чтобы их деньги были как можно ближе к ним.

— Истину говоришь. — Не смог не согласиться эльдар, не понимая, как он сам не пришёл к такому простому выводу.

Деньги надо прятать так, чтоб их можно было достать в любой момент, не бегать же с золотом через всю систему водопроводов? А ведь, если он правильно помнил гравюру, то под царским дворцом было своё собственное водохранилище. Тогда городскую сокровищницу можно было спускать оттуда прямиком в тайник!

После этого все усилия поисковиков были переброшены на обыск самого большого резервуара, находившегося, судя по его размерам, под останками Дворцовой площади. Никто из эльфов или людей не смыслил в устройстве подземных водохранилищ, но Феранору просто не хотелось думать о том, что ему придётся разгребать завалы из песка и камней, которые остались на месте Дворца — ведь это работы на полгода! Он был готов цепляться за любую, даже призрачную, надежду найти какой-нибудь незамеченный ранее проход в водохранилище под дворцом, и Эру сжалился над ним, сотворив маленькое Чудо! Причём, как всегда случается, нашёл чисто случайно, обратив внимание на ряд широких медных труб, торчащих из стены в резервуаре под Дворцовой площадью. Точнее, его привлекли не сами трубы, а то, что они единственные были закрыты решётками. Это показалось ему странным, что он решил вскарабкаться к ним и самолично их осмотреть, попросив отиравшегося рядом Каэльдара подсветить ему «светляком».

Клубящийся сгусток света легко проник сквозь позеленевшие медные прутья решётки, осветив обширное помещение за ними, подспудно заставив Феранора в очередной раз пожалеть о своей неспособности к магии. Даже такое простенькое и полезное в быту заклинание, как создание «светлячка» было для Феранора большой проблемой. Потому, чтобы не опростоволоситься, он никогда не занимался колдовством, когда был не один и когда мог без этого обойтись.

— Вижу ещё один зал!

Вцепившись обеими руками в решётку, Феранор напряг мускулы пробуя её на прочность, но древние строители постарались на славу — ему не удалось даже пошатнуть прутья. Чисто из упрямства Феранор повторил попытку второй раз, с тем же результатом, после чего сдался, натужно выдохнув.

— Нужно выломать решетку.

* * * *

Закрывающая проход решётка была выломана за пару часов с помощью кайла, молота и пары дюжих рабов, пригнанных из лагеря. За то время пока они работали и пока ждали их прихода, ас'Саир успел провести пересмену дозора на поверхности, разлить масло по потухшим светильникам и зажёг их так, чтобы их светящаяся цепочка указывала дорогу к их основной группе, собравшейся у стены разделяющей два водохранилища.

Освобождённый проход выводил в зал, похожий на первый, под Храмовой площадью, только значительно уступающий ему размерами. Трубы, через которые им удалось проникнуть в Дворцовое водохранилище, служили для стока из него излишков воды, которые просто перебрасывались в главную водопроводную систему. В Дворцовом водохранилище не было следов нанесённого с поверхности мусора и песка, как и просочившейся из глубины воды. Водохранилище выглядело так, будто из него специально спустили воду, осушив для каких-то иных целей. Для каких именно можно было легко догадаться, когда рядом с корпусом насоса, был обнаружен вход в коллектор под дворцом, специально накрытый массивной каменной плитой. Тяжёлая каменюка плотно лежала на гранитных бортиках, окаймлявших ведущую в подземелья лестницу и сдвинуть её в сторону было все равно, что пытаться сковырнуть с места скалу.

— Кажется, нашли! — Резюмировал Феранор, обходя вокруг постамента, — здесь должен быть проход в само подземелье.

Обследовав плиту со всех сторон, он обнаружил с её обратной стороны между бортиком и камнем узкую щель, в которую мог войти только его клинок. Пришлось снова привлекать к труду рабов, которые при свете магических «светляков» трудились до седьмого пота, махая уступами и кирками, чтобы расширить щель до приемлемых размеров. Тела ийланов были густо покрыты каменной крошкой, поменявшей их цвет кожи на серый. Так же серой и уставшей была харя полукровки и помогавших ему надсмотрщиков. Дарик так трудился активнее всех, наоравшись до хрипоты и намахавшись вартанаком до дрожи в руках, но при этом лучился радостью и довольствием.

— Какие ещё будут указания, господин?!

— Отойди в сторонку. — Попросил его Митр, первым сунув нос в пробитую дырку.

Задумчиво хмыкнув, агыз подобрал валяющийся под ногами мелкий камешек и кинул его в проём, пытаясь по времени полёта приблизительно определить как далеко до пола. Подсознательно он ожидал самого невероятного — хоть то, что так и не услышит падение камня, но тот щёлкнул о дно почти сразу! Выходит, что здесь совсем не высоко.

— Господин, прикажите спуститься? — снова напомнил о себе спешащий выслужиться полуорк. — Я готов проверить с рабами дорогу. Я могу даже спуститься и осмотреть там всё один! Только прикажите…

— Нет.

— Э… — полукровку будто заклинило на полуслове от удивления. — Что?

— Возвращайся в старый лагерь, Дарик, и жди моих дальнейших указаний. — Сказал Митрасир, равнодушно обламывая все надежды Дарика остаться с основным отрядом. — Рагман, проводи их до лагеря и возвращайся!

Когда полукровка и рабы ушли под конвоем из нескольких атраванских гвардейцев, оба предводителя собрались на короткий военный совет, на котором порешили, что дальше лезть пока не следует. Лучше как следует перед этим выспаться и отдохнуть, выставив на ночь усиленнее дозоры. Отдыхать решили прямо на месте, не возвращаясь в основной лагерь, для чего организовали новый лагерь здесь, под стеной Дворцового водохранилища. В общем, опуская ненужные подробности, теперь распределение сил было таким: в старом лагере оставалось восемь воинов, поровну и эльфов, и людей (вечером, по просьбе Агаолайта Феранор забрал к себе Бальфура); у развалин акведука выставлялся дозор из двух атраванцев и одного (на всякий случай) эльфа. Сигналом тревоги должен был стать запущенный в подземелье шар «светляк», который мог сотворить остававшийся вместе с атраванцами эльфийский улан.

* * * *

Наутро, с новыми силами, бодрые и отдохнувшие, люди и эльфы взялись за дальнейшие поиски, начав их с прерванного места. Точнее, взялись в первую очередь эльфы, атраванцев же больше заботил такой важный вопрос, как определить под землёй в какой стороне находится Восток? Оживлённый и эмоциональный спор разрешил Митрасир, просто положив в том направлении, где предполагал Восток свою саблю. Пока бедины отбивали поклоны своему Аллуиту, эльфы на скорую руку ели, перебиваясь сухарями, которые запивали водой. К тому моменту, как утренние моления были закончены, эльфы уже успели собраться возле закрывавшей спуск плиты, гадая, что их может ожидать в подземельях.

— Темно, как у бедина в… э-э-э… темно, в общем. — Прокомментировал лорд Каэльдар, сплёвывая в дыру, пока Феранор готовил верёвку для спуска.

— Ничего, пустите вперёд меня «светляк». — Отмахнулся капитан, проверяя, надёжно ли затянут узел вокруг колонны. — Если там что-то будет не в порядке, дам знак — срочно вытаскивайте.

— Дёрнешь верёвку? — попытался смекнуть «единорог»

— Нет. Заору. Громко. — Капитан подобрал всю бухту, сбросил её в дыру и, взгромоздившись с ногами на бортик, быстро соскользнул по верёвке вниз.

Короткий полёт, больше похожий на пьяный прыжок с окна первого этажа, и подошвы эльдара упёрлись в пол. Искрящийся в воздухе «светлячок» освещал покрытую узорным орнаментом арку и крутую каменную лестницу, уходящую вниз так глубоко, что её конец терялся во тьме. Феранор поспешно отошёл в сторону, встав под аркой прохода, чтобы следующий спускающийся не приложил его сапогом по шлему. Вторым спускался разумеется Митр, было бы странно, если бы он уступил это право другому. Оказавшись внизу, атраванец так же оперативно подвинулся в противоположную сторону, потому что сверху полез, кряхтя и ругаясь, лорд Каэльдар. Эльдар не захотел оставлять ничего из своего снаряжения и потому, при спуске, едва не застрял, зацепившись колчаном за выступ. Феранору и ас'Саиру пришлось подпрыгивать и хватать «единорога» за ноги, выдёргивая его из лаза, который тот закупорил своим телом, как пробка бутылочное горлышко. В итоге Каэльдар жёстко повалился на каменный пол, что-то там себе ушибив и по этой причине шипя как подколодный змей.

— Лук-то зачем? — Спросил Феранор, разглядывая «вешалку оружия» которую сейчас представлял собой высокородный эльф. — И посох! Ты что колдовать собрался? Вот уж не знал, что у меня в отряде есть боевой маг!

Каэльдар зашипел ещё громче, ответив капитану, что хоть он и не маг, но в отличие от некоторых «фениксов» получил достойное воспитание и умеет не только мечом махать. Феранор упрёк не проглотил и ответил «единорогу», что мол пользоваться чужими посохами — много ума не надо и когда эта штука разрядится годна она будет только на дрова.

В стандартный набор эльфийской аристократии (хоть Фириата, хоть Каэльдара), помимо чисто прикладных наук вроде грамотности, фехтования и верховой езды, входило так же обучение пользоваться своим Даром, каким бы слабым тот ни был, при нужде дополнять его «костылями», вроде заряженных посохов, колец и прочих прибамбасов, в которые можно вложить заклятия. Полезное подспорье, но полагаться на него всерьёз не стоило. При активном использовании такие штуки быстро разряжались, не успевая накапливать в себе магическую Силу, или вообще перегревались и плавились, как в кузнечном горне. Подчас, прямо в руках использующего их недомага.

Их перепалка затихла сама собой, когда вокруг набралось слишком много народу и стало тесновато, потому поневоле пришлось идти вперёд. Кладоискатели прошли полсотни шагов, когда уходящая в темноту лестница стала закладывать поворот налево, закручиваясь вокруг стержня шахты по которой из глубин в водохранилища выкачивалась вода. Ступеньки постепенно становились всё более скользкими и крутыми. Поскользнувшись и пытаясь сохранить равновесие, капитан, схватился рукой за стену, но тут же с брезгливостью ее отдернул, наткнувшись пальцами на покрывающую камень плесень.

— Вот же мерзость!

Дальше он спускался исключительно боком, опасливо пробуя ступени на скользкость одной ногой и наступая на них сразу всей подошвой. Так уж если поскользнется, то свалится на бок, а не укатится кувырком вниз, считая ступени в скоростном спуске. По пути то и дело попадались вырубленные прямо в стене ниши с непонятными машинами из которых, как шипы, торчали различные рычаги. Проходя мимо одной из таких машин, Бальфур не удержался и дёрнул за заржавевший рычаг, который так и остался в его руках, отломившись от корпуса. Пришлось сделать ему внушение и погрозить кулаком. Вдруг какие-то насосы ещё работают? Не хватало только, чтоб он их ненароком запустил, тогда им придётся выбираться из подземелья вплавь.

Конец лестницы был столь же долгожданен, как явление озера в пустыне. Она привела искателей в небольшой зал, большую часть которого занимал агрегат, внешне напоминавший колодезный «журавль» — переросток. Из зала было всего один выход, так же обрамлённый каменной аркой, но с остатками ржавых петель в стене. Судя по всему, раньше этот коридор закрывала массивная дверь, которую кто-то очень грубо выломал. На камне стены отчётливо были заметны следы ударов, как будто по ним долбили молотом. Сами железные створки валялись в проходе, мятые и покореженные. Это неожиданное открытие заставило всех остановиться и подумать о самом нехорошем. Например, о том, что кто-то уже успел побывать в сокровищнице раньше них и хорошенько её обчистить.

— Вряд ли это сделали пустынники… — неуверенно переминаясь у развороченной створки, предположил Каэльдар. Его бледное лицо блестело от капелек пота, а дыхание было прерывистым словно после бега. — У них бы не хватило ума спуститься в подземелья. И потом, как они сюда попали? До нас здесь не проходил никто!

Определённо, Феранор должен был на это что-то сказать, подбодрить, осадить, воодушевить, но по мере спуска, на него всё больше наваливалось ощущение неподъёмной тяжести, давящей ему на плечи, от чего даже язык сделался тяжёлым, будто прирос к челюсти. Это не было колдовством, это было осознание той массы земной породы, что находилась над его головой. Из головы не выходили навязчивые мысли о том, надёжно ли здесь всё рассчитали создатели-гномы и не испортилось ли чего в опорах без длительного обслуживания. Судя по блестящим от холодного пота лицам, такие же ощущения испытывала и добрая половина эльфов, кроме разве что Бальфура.

— Какая разница, кто это сделал? — Едва сдерживая пробивающееся в голосе раздражение, прошипел ас'Саир, на которого давящая сила подземелья, казалось, не имела воздействия. — Он мог попасть сюда другой дорогой, которую мы не нашли. Но был здесь кто-то или нет, я хочу дойти до конца и увидеть всё своими глазами.

Феранор в ответ вяло дёрнул плечами, больше никак не реагируя на его слова и Митру пришлось временно переводить командование на себя.

— Дайте свет. — Приказным тоном попросил он.

Один из эльфов, до этого потеряно разглядывавший развороченный косяк, дёрнулся, будто очнувшись и сделав невнятный жест рукой, послал к атраванцу висевший подле себя «светляк». Искрящийся светом шарик послушно занял место над головой Митра и неспеша поплыл вперёд, приноравливаясь к скорости идущего человека. Едва агыз переступил через порог, как под ногами его звякнуло железом странное сооружение из двух идущих параллельно стальных полос, уложенных на поперечные бруски. Походило это нечто на брошенную на пол лестницу и терялось далеко в темноте. Никто не знал, зачем здесь нужна эта штука, но все старались идти так, чтобы на неё не наступать.

* * * *

Гремя и бряцая на ходу оружием, оглашая каменные своды шарканьем сапог, сопровождаемые гулким, искажающим голоса эхом, герои шли по тянущемуся тоннелю. Иногда они проходили мимо развилок и боковых ходов, на исследование которых пока не желали тратить своё время. Шагов через сто, шар — «светлячок» высветил ужасающую картину разрушения, заставившую отряд поневоле остановиться. Стальные полосы, бегущие по полу от самого входа, резко обрывались, а концы их были закручены почти в «мёртвую петлю». Чуть дальше торчала вторая половина «напольной лестницы» так же лихо закрученная в кольца, а посередине, в месте разрыва, чернел ходами новый перекрёсток, явно не запланированный при строительстве. Выглядел он так, будто кто-то большой шёл по своим делам и в целях экономии времени решил пройти через стену. В одну вошёл — через другую вышел, оставив после себя кучу битого камня и две округлые дыры с рваными краями. Эльфы при виде этих дыр побледнели ещё больше и начали творить непонятные жесты, бормоча что-то на своём мелодичном языке. Митрасир, единственный из людей понимавший эльфийскую речь, разобрал только упоминание о каких-то «проклятых подземных тварях» и одно непереводимое слово — «сшенн-тант». Объяснений агыз не ждал, разумно полагая, что у каждого народа есть свои демоны, хотя от вида такой норы и ему самому делалось не по себе.

Видя, что эльфы (да и атраванцы) впали в ступор, Митр первым стал перебираться через завал, спрыгнув в оставленную неведомой тварью канаву. Добравшись до противоположной стороны, он схватился за изогнутую полоску железа, рывком вытягивая себя на край ямы.

— Чего стоим? — Насмешливо поинтересовался он у замерших в нерешительности спутников. — Ждём, когда тварь вернётся?

Бальфур оторвав взгляд от круглой дыры в стене, отрицательно мотнул головой и полным серьёзности голосом пояснил:

— Если великий червь решит вернуться, мы это услышим задолго до его появления!

И начал перебираться через завал вслед за ас'Саиром. За ним последовали атраванцы и с большой неохотой другие эльфы. Феранор с чего-то тормознул, до последнего оставаясь на другом краю ямы, но потом, вспомнив, что он командир, устыдился так, что кончики острых ушей покраснели и, быстро обогнав всех, занял место подле ас'Саира, оттеснив плечом Бальфура.

— Что за великий червь? — полуобернувшись, спросил на ходу заинтригованный Митр.

— Тварь, живущая в толще Мира… — глядя прямо перед собой, сердито пробурчал ан-лорд Мистериорн. Страх, терзавший его в подземелье, никуда не ушёл, но слегка ослабил свои тиски, хотя сердце его продолжало бешено колотиться. — Чудовище, рождённое в Бездне из первородной Тьмы, которую никогда не озарял свет Лучезарного Эру.

— Я читал, что они древние, как Мир и живут глубоко под землей и этой землёю питаются, прогрызая свои ходы. — Отозвался на вопрос Митрасира Бальфур. — Мы, эльдары, никогда такого не видели, так как сшенн-тант никогда не выползает на поверхность, но о нём много рассказывают гномы, которые неоднократно натыкались на его следы в своих пещерах. Говорят, что именно сшенн-танты создали Нигею…

— Что такое Нигея? — Снова заинтересовался Митрасир.

— Страна Подземелий. Ниже неё уже ничего нет, только Пекло и Бездна. У отца было несколько книг пера Гольдра Сивобородого из клана Гранитного Топора, который описывал Нигею и тварей живущих там. — Охотно пустился в объяснения Бальфур, не замечая, как зеленеет лицом Феранор. — Сшенн-тант из них не самый опасный. Он просто как стихийное бедствие, ползёт себе и ничего не замечает, мы ему не интересны, но кроме него есть и другие твари, меньше и злее. Вот, например, слепые вирмы или линуги…

— Бальфур, заткнись. — Сквозь стиснутые зубы, ласково попросил его Феранор, опасливо оглядываясь по сторонам. — Не надо вспоминать этих тварей находясь под землёй.

— Ого, неустрашимый пыхлеван боится? — Не удержался от подколки Митр. — Я думал, ты начисто лишён чувства страха, Талас. Хотя оно верно… подле Ада имени Шайтана не поминают. Ты расскажешь мне обо всём на поверхности, о сын Любознательности!

Поименованный столь причудливо Бальфур зарделся, как девица на выданье, довольно засопев. В благодарность, что Митрасир не стал развивать тему глубинных тварей, Феранор учтиво ему поклонился, украдкой покосившись на оставшийся позади пролом в стене. Он на полном серьёзе опасался, что по оставленным червём ходам наверх могли придти другие твари, а то и сами файхары заявятся — тогда уж ничего хорошего не жди!

Шар впереди снова высветил преграду, на этот раз конкретную. В конце коридора их поджидала намертво замурованная камнями дверь Сокровищницы, опять же с характерными следами, говорившими об очень активном желании неких неизвестных типов пролезть внутрь. Разобраться с камнем так же лихо, как они разобрались с железными воротами, у этих неизвестных не получилось, но некоторым впечатлительным было достаточно и вида сломанной кирки.

— Э… Что за дела?! — взвыл Каэльдар, роняя лук и хватаясь руками за голову.

Было непонятно, что именно его так поразило — закрытая дверь Сокровищницы или следы взлома на ней?

— Кто-то здесь уже побывал до нас. — С деланным равнодушием ответил Феранор, подходя вплотную к каменной преграде.

— Провалиться мне в орочью задницу, как они пробрались сюда?! — Каэльдар наклонился, поспешно подирая своё оружие. — Вы ведь все видели, что решётки на трубах не были тронуты и никто до нас не пытался расковырять закрывающую спуск плиту!

— Они могли найти сюда другую дорогу. Мы ведь ещё не исследовали боковые ответвления от основного коридора. — Осмотрев дверь, капитан провёл по её избитой кайлом поверхности рукой, смахивая налипший на неё песок, открывая высеченные прямо в камне эльфийские руны:

«Столетие за столетием, капля за каплей Перворожденный народ Благословенного Эру накапливал свои знания и сокровища, которые ныне спрятаны здесь. Уходи живой, если тобой движет лишь чувство наживы и алчность. Всё, что хранится здесь, принадлежит лишь Детям Эру. Только эльфам по крови отворятся эти двери и только Перворожденный сможет пройти через них. Остальных за дверями не ждёт ничего кроме Смерти…».

«Замечательно. — Подумал Феранор с кислой миной. — Вот он я, перворождённый, пришёл, спустя пару веков и как мне теперь попасть внутрь? Резать руку и брызгать на камень кровью?»

Прочитал надпись не один он. Стоявший поблизости Бальфур, вдруг скинул с левой руки перчатку, обнажая запястье и, с решительным видом извлёк из-за пояса кинжал. Феранор еле успел шлёпнуть его по руке, выбивая оружие.

— Не дури!

Вернувшись к плите, эльдар обмахнул от пыли и песка оставшуюся её часть, но более никаких поясняющих надписей или что-то напоминающее замок, не обнаружил. Однако это тоже результат! Они нашли Сокровищницу и это хоть немного, но воодушевляло. Теперь надо найти как в неё попасть!

* * * *

…Вначале атраванцы вместе с эльфами охотно простукивали стены на предмет скрытых в них тайников и потайных рычагов, но по мере бесплодного ковыряния в песке пыл их заметно притух. Всё чаще они бросали взгляды на своего командира, который, чтобы не упустить ничего важного, старался держаться поближе к Феранору. Бравый капитан, в компании Каэльдара, как раз устраивал допрос Бальфура, как самого образованного из эльфов.

— Давай, книгочтей, напряги память! Не было ли у твоего папеньки книги о том, как открывать такие двери?!

Бальфур отнекивался, тыкал пальцем в надпись и предлагал рискнуть и побрызгать на неё кровью. Всё равно больше нет никаких идей.

— Капитан, да пусть брызгает, если ему так охота!

Феранор пожал плечами и выдвинул свой единственный слабый аргумент, что вряд ли надпись стоит понимать так буквально. Если дверь открывается магией, то анариды могли предвидеть, что если грабители смогут прочесть надпись на эльфийском. В этом случае они могут просто зарезать перед дверью пленного перворождённого и окропить её его кровью. Потом он просто махнул рукой, единственно попросив Бальфура не зарезать себя от усердия. «Дракон» с готовностью достал кинжал, полоснув им по своему запястью, набрал и плеснул щедрую пригоршню крови на каменную плиту без какого-то результата.

После этого всем стало абсолютно ясно, что они в тупике.

— Что будем делать, агыз?

Митр взглянул на своих томящихся от ожидания воинов и после недолгих раздумий решил:

— Осмотреть боковые ходы. Может, найдём там что-нибудь важное. Вам, Раххиман и Мургу, сходить в новый лагерь и принести факелы и масло — надо осветить коридор. Эти шарики… — ас'Саир легонько дотронулся указательным пальцем до парящего перед ним «светлячка» (на ощупь тот оказался таким же холодным, как и излучаемый им свет), — конечно, великолепная штука, но делать их могут лишь алялаты.

«Белые стражи» засуетились, радуясь хоть какому-то делу. Всё лучше, чем бесцельного торчать перед закрытой дверью. Эльфы этому не возражали. Капитан даже отправил троих своих улан вместе с воинами Митра, проверять боковые туннели, оставив подле себя лишь Каэльдара и Бальфура.

Когда солнце на поверхности перевалила за полдень, длинный коридор в подземелье уже освещал красный свет факелов, а большинство ответвлений от главного хода были исследованы. Два вели к воде, один заканчивался завалом, третий уходил в сторону и тянулся столь бесконечно долго, что разведчикам надоело по нему идти, и они вернулись назад, сообщив, что там ничего нет. Оставались только норы проделанные сшенн-тантом, занимавшие Митра больше всего. Его так и подмывало сходить в дальнюю разведку и посмотреть, куда ведут эти ходы, но он не знал, сколько у него на это есть времени. Феранор мог провозиться под дверью несколько суток, а мог открыть её уже через час. У Митр ас'Саира было твёрдое указание его царственного дяди — быть при эльфах неотлучно и от этого приказа агыз отступить не мог. Разрываясь между жаждой нового и долгом, шахский племянник нашёл компромиссное решение. Он исследует норы сшенн-танта, но не глубоко и на всякий случай выставит потом подле них стражу. Всё-таки неизвестно, что из них может выползти. С собой он взял только двух «белых стражей» Керима и Раххимана.

Первый рукав тоннеля, через десять шагов от перекрёстка уходил почти вертикально вниз и следовать по нему без верёвки было не возможно. Сапоги атраванцев скользили на гладких стенках, где просто не за что было зацепиться. Левый рукав тоннеля шел с плавным уклоном вверх, постепенно забирая в сторону коридора. Пойдя по нему, атраванцы наткнулись на очень необычную преграду, перегораживающую проход от одного края стены к другому. В трепещущем свете факела эта преграда сверкала и переливалась, сотнями красновато-оранжевых огней, словно была соткана из прозрачной слюды. Свет легко проникал сквозь неё, но рассеивался, толком не позволяя за ней ничего разглядеть. Вытащив саблю, Митр на пробу ковырнул ею сверкающую пелену, про себя отметив, как туго она поддаётся великолепной волнистой стали. Поднеся своё оружие к лицу, он осторожно дотронулся пальцами до прилипших к её острию нитей.

— Это… паутина?

Нить была необычайно толстой и крепкой. Паук должно был размером с барана… Решимости идти в перёд это открытие Митра не лишило. Скорее вызывало чувства, которые возникали в нём при охоте на крупную опасную дичь, вроде львов. Осторожность и, в то же время азарт, когда не знаешь, что произойдёт в следующий момент — победишь ты царственного хищника или он победит тебя? Эта неизвестность будоражила его кровь.

Срубив первую завесу, Митр обнаружил за нею ещё одну такую же, а за второй — третью и только после неё он прорубился в сам тоннель, стены которого покрывали клочья застарелой паутины, уже не сверкавшей огнями, а напоминавшей прокисшее молоко. Через несколько шагов тоннель расширялся, раздаваясь в стороны, видимо сшенн-тант прошёл здесь через уже существовавшую пещеру или каверну. Маленькие огоньки факелов в руках людей были как песчинки в океане Тьмы, не способные его разогнать, но светившие в нём как соблазнительная приманка.

— Агыз, давайте вернёмся? — Голос одного из спутников ас'Саира предательски задрожал. — Какой смысл самим лезть к Шайтану в пасть?

Митрасир остановился, раздумывая над словами гвардейца. Определённо, смысл в них был. Он не юнец, чтобы вот так, ради собственной прихоти, очертя голову кидаться в опасное приключение, но Аллуит — свидетель, как ему сейчас не хотелось отсюда уходить! Разум, однако, возобладал.

— М-да… Ты прав, Керим. — Нехотя согласился Митр. — Смысла нет — возвращаемся!

Оба бедина с охотой развернулись, отправившись обратно. Неуверенно потоптавшись на месте, Митрасир двинулся следом за ними. Он успел сделать ровно три шага, когда уши его уловили едва слышное сипение. Что-то с невероятной силой сдавило ему бока и подняло в воздух, заставив выронить факел (руку с саблей не смогли бы разжать сам шайтан). Последнее, что он заметил, подлетая вверх, это испуганные лица обернувшихся «белых стражей» и их удивлённые возгласы. Его перевернуло в воздухе, отчего красные пятна факелов в руках воинов мелькнули перед глазами, как одна световая дорожка. Кружение прервалось прилетевшим в грудь сильным ударом, чувствительным даже сквозь чешуйчатый панцирь и кольчугу. Воздух с шумом вылетел из лёгких ас'Саира, отправляя его в лёгкий нокаут, от которого тот перестал понимать, что происходит…

…Всё произошло так быстро, что «белые стражи» ещё какое-то время тупо таращились на то место, где мгновение назад стоял их командир. Всё, что они успели заметить это две белёсые длинные лапы, обхватившие шахского племянника за бока и отшвырнувшие его в темноту. С криками ярости и призывами к Аллуиту, воины повыхватывали оружие, ещё одно мгновение ожидая нападения неведомого чудовища, которого не последовало и только потом осознание случившегося дошло до них.

Факелы в руках воинов заметались, выискивая подземное чудовище или тело их командира. Каверна была пуста.

— Агыз ас'Саир?!! — Один из «стражей» подлетел к тому месту, где чадил в темноте выпавший из рук Митра факел. — Отзовитесь!

* * * *

Воинственное искаженное «Ал-лу-ула!!!» эхом заметалось под сводами подземелья, многократно отражаясь от стен. Отзвуки этого клича достигли и длинных ушей эльфов, пытающихся раскрыть секреты двери.

— Что это?! — Встревожено вскинулся Бальфур.

— Кажется, это орут наши «друзья» люди… — разглядывая свой магический жезл, с лёгкой усмешкой отозвался ан-лорд Каэльдар. — Похоже, чего-то нашли.

— Да, только это их не сильно обрадовало… — Прислушиваясь, докончил Феранор, совсем не разделявший юмора сородича.

В следующую секунду он уже сорвался с места, выхватывая на бегу меч. Просто так атраванцы орать не будут (он ещё не знал, что у некоторых набожных бохмичей принято по каждому поводу поминать Аллуита), если уж дерут горло — значит что-то серьёзное. Интуиция его не подвела. На перекрёстке он увидел «белого стража», бешено жестикулирующего прибежавшим первому капитану. По эльфийски бохмич не говорил, а из его жестов капитан понял лишь только, что в тоннеле случилось нечто серьёзное.

— Бальф… — Феранор обернулся, увидел, что рядом никого нет и грязно выругался на нерасторопность сородичей.

Те прибежали немногим позже, как раз чтобы увидеть, как капитан, скрывается в вязкой темноте норы сшенн-танта, унося с собой единственный источник света на перекрёстке — вырванный из щели в стене факел. Следом за ним нырнул в темноту поднявший тревогу бедин.

— Куда они?! — Раздался в наступающей темноте взволнованный голос молодого «дракона».

— Лиррэ! — Гаркнул Каэльдар, встряхивая над головой своим жезлом.

Оголовок магического инструмента засветился крошечным белым сиянием, который быстро разгорелся, озаряя в радиусе десяти шагов пространство вокруг эльфа холодным белым светом волшебного «светлячка». В освещённый круг, бряцая на бегу оружием и нещадно ругаясь, влетело полдесятка шахских воинов, бежавших от самого начала тоннеля. Не тратя времени на объяснения случившегося (тем более он и сам мало чего понимал), «единорог» бросился в нору, в которой пропал Феранор.

* * * *

Удар о камень, сбивший с головы Митрасира шлем, как ни странно, помог скорее прийти в себя. Темнота подземелья не позволяла ему разглядеть ни того, где он находится, ни кто его похититель, он просто понял, что он всё ещё в когтях чудовища и, что его куда-то несут, с шуршанием перебирая ногами. До ушей долетали встревоженные голоса его воинов, топот, лязг оружия и выкрики эльфов. В спину и в грудь упирались две пары острых клыков, стискивая Митра так, что он мог с трудов вздохнуть, ноги болтались в воздухе не доставая пола. В своей правой руке Митр ощущал знакомую тяжесть сабли, повисшей на приделанном к рукояти кожаном ремешке. Стоит сделать одно лёгкое движение кистью и пальцы сами сомкнуться на шероховатой рукояти его клинка, но только что от этого толку?! Правая рука была плотно прижата к торсу пастью чудовища, делая саблю полностью бесполезной. Зато левая рука была абсолютно свободной — Митр легко мог дотянуться ею до длинного кинжала на своём поясе, что он немедленно и сделал.

Стиснув изогнутую рукоять кинжала, агыз принялся наугад наносить удары по чудовищу, надеясь попасть во что-нибудь важное. Более точно из своего неудобного положения (и к тому же в слепую) бить он не мог. Клинок несколько раз с глухим звоном отскакивал от шкуры монстра, потом, он скользнул в сторону и с хрюпом вонзился во что-то мягкое. Тварь зашипела, разжимая челюсти и роняя ас'Саира на жесткий пол, отозвавшийся при падении железным звоном. Митр перекатился через плечо, вскочил на ноги так быстро, как привык вскакивать после падения с мчащейся лошади, перехватывая болтающуюся на ремешке саблю и нацеливая её в темноту перед собой.

— Ну, давай! — с яростным рычанием выкрикнул он в непроглядную темноту и огласил её неистовым боевым кличем бохмичей. — Аллула!!!

Чудовище не заставило себя ждать, с шипением бросившись на него с неумолимостью взявшего разбег тарана. В плечи Митрасира впились длинные зазубренные когти, разрывая одежду и скрежеща по железным чешуйкам доспехов, сдавливая его будто тисками, а саблю чуть не вырвало из рук, когда тварь сама налетела на неё своей тушей. Раздался противный треск, после которого хватка разжалась, а в грудь Митра прилетел мощный удар, от которого его просто отшвырнуло в сторону, свалив на кучу чего-то сыпучего, отозвавшуюся подозрительно знакомым звоном. Куда больший звон загремел в голове шахского племянника, от которого в первую секунду казалось, что вылетят глаза и барабанные перепонки в ушах. Случалось ему сильно падать и ранее, даже с несущейся во весь опор лошади, но подобного потрясения он до сего момента не испытывал никогда! Митрасир тяжело дышал, пытаясь подняться на ноги, ожидая новой атаки беснующегося в темноте монстра в любое мгновение. Десять безумно долгих ударов сердца ничего не происходило, только билась и шуршала в темноте раненная тварюка, а потом в темноте, забрезжил мерцающий жёлтый свет факела, от которого вокруг Митрасира вдруг заиграли крохотные блики отражённые сразу от сотен поверхностей. В другое время агыз бы этому удивился, но сейчас ему было слишком хреново, что реши тварь снова напасть — он стал бы её лёгкой добычей. Секунду спустя до ушей ас'Саира донёсся быстрый топот шагов бегущего на помощь «белого стража». Различив во мраке контуры катающейся по полу твари, бедин издал неистовое «Аллула!», эхом взметнувшееся под своды подземелья, и, прыгнув вперёд, принялся с яростью рубить умирающее чудовище. Только отрубив ей несколько конечностей, бедин вспомнил, из-за чего вообще за ней гнался и, пнув судорожно дёргающую лапами тушу ногой, обернулся. Высоко поднимая факел над головой, он вгляделся в темноту вокруг себя.

— Агыз ас'Саир, вы живы?! Отзовитесь! — Митр не успел ответить, воин разглядел своего командира сам, встревоженно бросившись к нему. — Ах… Хвала Аллуиту…

Он попытался поднять Митра на ноги, но тот с протестующим мычанием оттолкнул его в сторону, найдя в себе силы подняться самостоятельно. В висках стучало от давящей на Митра силы, а потом… потом, всё вдруг прошло, словно кто-то разжал кулак, осознав, что эту жертву ему не раздавить.

— Агыз, вы не ранены?

Митрасир отрицательно мотнул головой, во все глаза рассматривая место куда он попал. Вокруг них было нагромождение вывороченных из скальной породы валунов, между которыми в куче каменной крошки тускло сверкали золотые монеты. Наклонившись, агыз подцепил одну из них пальцами и подслеповато сощурился, поднеся к самому носу. На обращённой к его глазам стороне монеты красовался оттиск диска, с исходящими от него во все стороны изогнутыми языками. Успев ранее подержать в руках эльфийские монеты, Митрасир с ходу опознал в символе солнечный круг. Без сомнения, он держал в руках эльфискую золотую монету.

— Мы… — от удивления слова застревали у него на губах, — в Сокровищнице?!

Эхо донесло до них из тоннеля искажённый рокот Фераноровой брани, к которой примешивался гомон из атраванских и эльфийских голосов. Похоже, что к ним мчался весь спустившийся в подземелье отряд. Первым, однако, всё равно был ан-лорд Мистериорн, разъярённым вихрем ворвавшийся в освещённый факелом круг. Сходу рубить храбрый эльф никого не стал, сразу поняв ситуацию. Взгляд его скользнул по судорожно подёргивающей лапами паучьей туше, перевёлся на фигуры двух атраванцев, а с них перекочевал на разбросанные под ногами людей монеты. В этот момент, едва не врезавшись в спину Феранора, появился Каэльдар, а следом за ним и все остальные. Светящийся жезл «единорога» вырвал из темноты большой кусок окружения, осветив мерзкий труп подземного чудовища и часть каменной стены, с большим проломом в ней. Немного поколдовав над своим инструментом, эльдар стряхнул белое сияние с его оголовка, превратив его в большое подобие шара «светляка», который он отправил к потолку. Воспаряя над головами «светлячок» с лёгкостью проходил сквозь паучьи тенета, быстро увеличиваясь в размерах, пока не достиг округлого свода зала, успев вырасти вдесятеро против своего прежнего объёма. Замерев на месте «светляк» засиял в полную силу, залив всё пространство вокруг себя ярким белым магическим светом, на миг ослепляя привыкших к темноте живых и гоня по потолку и стенам словно ночных насекомых чёрные тени, заставляя их в корчах забиваться в щели и трещины, скрываться в складках старой паутины и прятаться за скульптуры драконов на парапетах под потолком.

Они стояли в большом круглом зале, с высокого полка которого свисали длинные клочья паутины. Она была повсюду, облепляя стены и террасу, закрывая выдолбленные в стенах ниши и замершие между колоннами статуи безвестных героев. В самом центре зала, как разверзнутая пасть Бездны, зияла широкая чёрная дыра, от которой к пролому в стене тянулась глубокая канава, оставленная телом гигантского червя. Попутно сшенн-тант своротил своей тушей две арочные опоры под шедшей по периметру зала террасой, отчего от пролома в стене, к куполу Сокровищницы змеилась длинная не внушающая доверия трещина.

Попавшиеся на пути тупой твари драгоценности были частично съедены — частично перемешаны с землёй и камнями, но даже от той части, которая осталась нетронутой, захватывало дух.

— Вот это да! — Не сдержал своего восхищения кто-то из атраванцев. — Подумать только! Сколько здесь золота… хватит, чтоб купить надел величиной с половину Атра-Аларна!

— Как удобно… — Обронил Феранор, гася теперь уже бесполезный факел. Будь все порождения Бездны такими же полезными, возможно он их даже почти полюбил бы. — Если бы не эта тварь, мы бы стояли под дверью до второго пришествия людского божка…

— Как хорошо, что линуг притащил сюда варвара, показав нам этот проход! — Поддакнул ему Каэльдар и воровато покосился на ас'Саира, проверяя слышал ли тот его хулительные слова.

Митр не слышал, он был занят тем, что рассматривал труп поверженного чудовища, так как до сего момента ни разу не видел ничего подобного. Тварь, которую Каэльдар обозвал «линугом», более всего походила на белёсого паука с десятью лапами, восемь из которых росли по бокам вытянутой туши. Пара ближайших к морде конечностей была заметна тоньше длиннее и больше напоминала трёхпалые руки — именно ими он хватал ас'Саира прежде чем вцепиться в него своими челюстями. Размером линуг был не сильно большого — где-то с три четверти метра в высоту, зато размах его толстых лап воистину впечатлял. Одна только его откинутая в сторону нога была длиной метров пять — не менее.

Схватившись обеими руками за рукоять кинжала, торчащую между круглых, как блюдца, глаз чудовища, агыз не без усилия выдернул своё оружие, для чего ему пришлось упереться в плоскую морду сапогом. От резких рывков мёртвая туша со скрипом зашевелилась, распахнув массивные, увенчанные клыками челюсти, с которых на пол закапала тягучая жижа. Зрелище было настолько отвратным, что ас'Саир не выдержав, сплюнул и отвернулся, принявшись осматривать Сокровищницу.

Его воины уже успели разбрестись по залу, срывая с сундуков серую паутину. Опасливо косясь на валяющиеся возле стен пустые оболочки линугов, люди с алчным блеском в глазах запускали руки в россыпи золотых монет, с нервными смешками просыпая их между пальцами. Кто-то бездумно навешивал на себя все найденные эльфийские амулеты, словно он не благородный воин шах-ан-шаха, а глупая жадная наложница какого-нибудь купца. Никто даже не подумал остаться на страже у входа — всех поглотил блеск эльфийских сокровищ! Шахский племянник оказался единственным из людей, не поддавшимся искушению немедленно запустить руки в кучу звонких монет. Странное дело, но это золото вызывало в нём стойкое желание уйти отсюда как можно скорее и увести своих людей.

Эльфы толпились у закрытой двери, явно прикидывая можно ли открыть её с этой стороны. На людей бросали исключительно презрительные взгляды, как на наглых попрошаек. Собственно, Митрасир сейчас был с ними полностью солидарен — не пристало шахским воинам бросаться на золото шаха, так как ему, по уговору, принадлежит ровно половина золота от найденного. Уже Саффир-Шах решит какую долю из него выделить своим храбрым воинам. Пока всё не соберут, не посчитают и не поделят, запускать в него руки — ни-ни!

— Раххиман!

Сидевший перед маленькой золотой фигурой какой-то эльфийки гвардеец никак не отреагировал на зов, продолжая заворожено гладить статуэтку рукой. Пришлось приводить его в чувство начальственным словом и добрым пинком от которого тот быстро пришёл в себя, встал перед командиром, демонстрируя искреннее раскаяние и служебное рвение.

— Скачи в лагерь, — приказал агыз, — сообщи им о нашей находке.

Пусть там знают, что прошли этот путь не зря и готовятся встретить их наутро.

— Но агыз… — воин состроил мученические глаза, будто Митр только что приказал ему собственноручно отчекрыжить у самого себя некую важную часть организма. — Почему именно я?!

От такой претензии Митр слегка опешил, а потом из горла его раздался некий звук напоминающий рычание, которое вот-вот перейдёт в рёв разъярённого льва. Бедин сообразил, что переступил незримую черту дозволенного, изменился в лице и проворно припустил к выходу, бросив на ходу: «Будет исполнено, господин!»

«Так-то лучше…», — подумал Митр, отрывая от золота двух следующих воинов и сходу придумывая им новые задания:

— Керим! Адихмар! Возьмите вон те посохи и скиньте труп паука в дыру. Нечего ему тут вонять…

Порадовались добыче и хватит. Пора приводить их к порядку, а то совсем разбаловались! Приказы «белые стражи» выполняли, но как-то заторможено, неохотно, что совсем с ними не вязалось и это казалось Митрасиру плохим знаком.

Глава 11. Право выбора

Глава 11. Право выбора

К первому лагерю подскакал взволнованный гонец, сразу же бросившийся к замещавшему здесь ас'Саира, командиру. Спустя полдесятка минут, уже каждый знал принесённую им радостную весть.

— Нашли!

Все кто был в этот момент поблизости, побросали свои дела, подтягиваясь поближе к запыхавшемуся гонцу, взахлёб рассказывающему последние новости. Сидели в округлой зале, кто прямо на полу, кто примостившись на нагретые обломи камней. Слова рассказчика, отражаясь от истёртых стен, поднимались к потолку с дырой, сквозь которую было видно синее, без единого облачка, небо и искажённым эхом гуляли над головами слушателей.

— Сюда надо приводить всё шахское войско и сотни слуг, чтобы вычерпать все золото подчистую! — Похвастался гонец, переводя дух с флягой вина и куском мяса в руках.

— А за нас он ничего не говорил? — Встревожился Дарик, представляя что будет если проклятая пиала, за которой он сюда припёрся, будет признана ценной вещью и окажется в сундуке того же ас'Саира. — Что делать здесь нам? Может быть, доблестному Митрасиру ибн Хассаду пригодятся пара-тройка рабов чтобы стаскивать отобранное добро в кучу? Прикажите — я отберу самых крепких и немедленно их туда приведу!

Его слова вызвали шквал веселья у воинов. Решили, что полукровка захотел оказаться поближе к сокровищам, чтобы запрятать в свой карман лишнюю горсть монет. Такая наивная жадность показалась им забавной, но достойной лишь раба или нищего попрошайки! Воины не воруют украдкой — воины добывают золото клинком, а потом их вождь награждает каждого долей захваченного богатства, согласно заслугам. Кто-то не постеснялся и высказал это вслух, заставив лицо Дарика принять цвет спелого граната.

«Глупцы! Нужно мне ваше золото…» — Зло подумал он, верно угадав мысли атраванцев о своей персоне.

Как будто в этом мире нет ничего более важного, чем жёлтый металл! По-жизни Дарик, принадлежал к той не часто встречающейся породе разумных двуногих, у которых даже самая сказочная гора золота не вызывала приступа слюноотделения и благоговейной икоты. Золото оно, что? Оно тлен, легко уходящий сквозь пальцы. Ценность его не в самом наличии, а в тех благах, которое оно помогает достичь и многое из того, что оно даёт можно получить другими способами, только золото более универсально, от того удобно. Но власть его не безгранична — были в жизни наёмника вещи, очень ему нужные, но которые он ни за какие деньги не мог купить (если б можно было купить себе магический Дар!). Потому он всегда считал, что ценить надо не сами деньги, а то, что их зарабатывает. В случае с Дариком это была его сабля и как ни странно звучит — голова.

Незаметно покинув собравшихся в кучу атраванцев, Дарик первым делом побежал в ту часть руин, которые на время превратились в кладовую. Обычно здесь постоянно кто-то отирался, но увлекательный рассказ о похождениях по древним подземельям, привлёк к себе всех, кроме находящихся на страже воинов. В этом тихом месте, усевшись на обломок стены, Дарик стал думать, как ему поступить, делая нелёгкий выбор между образными «журавлём» и «синицей».

— Я могу остаться с ас'Саиром, служить ему честно и верно, как всегда привык это делать, и получить за это награду. Возможно, я просто получу серебро, которое будет быстро пропито мною в первом же духане, а возможно это будет привилегированная служба при шахском дворце. — Полукровка прижмурился, представляя себе, как это будет выглядеть. Он опять станет слугой, разве что на пару ступенек выше, чем был, а над ним опять поставят кучу хозяев. — С другой же стороны… хм…

На другой чаше весов лежала его Мечта, ради которой он пошёл на сделку с хафашем и пустился в опасное путешествие через пустыню. Он встанет на путь некроманта и наконец-то будет независим от всех. Единственным препятствием для выбора в пользу Мечты стал, сам того не зная, Митрасир, спасший Дарику жизнь в этих гиблых песках. По усмешке Судьбы (о, как же Дарик ненавидел это слово!) их интересы в Аль-Амале пересекались и Борагус не мог выполнить поручение Гюлима и одновременно сохранить верность Митру. Перебирая в голове разные варианты развития событий, полукровка раз за разом приходил к выводу, что по каждому из них ему оставаться с носом, если только он не начнёт действовать сам. Митр со своими друзьями возьмёт в Сокровищнице то, что ему надо и уйдёт, уведя с собой весь караван, но с чем Дарику возвращаться к Гюлиму?! Подойти к Митрасиру, честно ему во всём признаться и попросить разрешения поискать чашу? Эта безумная идея была столь смешна, что Дарик не выдержал и рассмеялся в голос.

— Ха-ха-ха-ха! Благородный агыз Митр ас'Саир, разрешите мне взять одну старую пиалу для одного не менее старого хафаша — он обещал сделать меня за это магом Ночи. — Мерзким голоском сказал сам себе Борагус, изображая свой разговор с шахским племянником. — Тьфу!

Может, сбежать, чтобы остаться в мёртвом городе и попробовать пошарить в сокровищнице в одиночку? А если караванщики прихватят с собой то, что как раз надо ему, Дарику? Да они даже не дадут ему возможности уйти от них! Теперь, когда ему известно хотя бы приблизительное место, где спрятаны богатства эльфов-анаридов — его скорее живьём закопают в песок, чем позволят куда-либо дёрнуться до возвращения в Шагристан. Нет. Бежать надо было за день до этого, когда Митр посылал его ловить верблюда в развалинах, но кто знал?! А теперь, возможно, что шахские воины даже ждать побега не станут — сразу закопают на упреждение. Он ведь для них чужой, приблуда, найденный в пустыне и оставленный в караване из милости ас'Саира, которому теперь принадлежит его жизнь и который может взять её в любой момент. Возможно даже, что ради сохранения тайны убьют не только его, но и рабов и слуг вроде Хамида… Гхм… понесло его… Митрасир конечно человек волевой, но не жестокий. Однако если он решил уходить, то делать это надо сейчас, пока атраванцы находятся в эйфории от своей находки и не взялись за ум. Как только начнут думать о деле, то сразу ограничат все передвижения из лагеря и тогда он не выйдет из-за этих стен даже по великой нужде.

Вскочив с камня, Дарик скинул на пол свой мешок, раскрывая его и, сорвав с ближайшей корзины покрывало, запустил обе руки в её содержимое. В ней оказались сушёные финики, которые успели ему порядком надоесть, но зато они были лёгкие и их можно было нагрести много. Так, чтобы хватило и ему и коню. Что с того, что коня у него нет?! Это пока нет — потом добудет!

С запасом воды было сложнее — много в поясную флягу не помещалось, а бурдюк с водой на своём горбу тащить неудобно. Вот ещё одна причина, по которой ему нужен конь…

Стоп!

А с чего он уверен, что ему вот так позволят взять и сбежать, да ещё прихватив чужого скакуна на память? Да его будут гонять по всем руинам и не успокоятся, пока не поймают! О каком тогда поиске пиалы вообще может идти речь?! Нет, здесь нужен план, причём такой, чтоб сразу и навсегда решал проблему погони за ним. Надо сделать что-то такое, чтобы всем в лагере резко стало не до него. Нападение врага подошло бы, кстати, только, где его на пустом месте взять? Тут ум Дарика озарила идея, внезапная, как удар пыльным мешком по голове.

— Рабы! — Выдохнул полукровка.

Да, те самые ийланы, взятые Митром с собой в пустыню, за их потрясающую выносливость. Хотя в песках они уже не такие послушные — чуют родные места и рвутся на свободу. При мысли о том, что эти дикари тут устроят, губы Борагуса сами собой растянулись в хищной усмешке, обнажившей кривые верхние клыки. Не то чтобы ему это доставляло удовольствие — как раз наоборот, ему это очень не нравилось, но как говорили в таких случаях у него на родине: «Весь Мир — мои враги!». Означала сия философская мудрость, что лучше быть готовым к проявлению враждебности с любой стороны, или говоря ещё проще — бей первым!

«Но, если я освобожу ийланов, это будет как удар в спину для Митра ас'Саира!» — Подумал Дарик, отвлекаясь от процесса набивания мешка и сосредоточенно почёсывая лоб. Не то чтобы шахский племянник ему друг, но всё же он обязан ему жизнью, а это серьёзное обстоятельство! Кроме того он не заковал его в колодки, не смотря на то, что они верят в разных богов, а даже оказал доверие…

«Сделав старшим над рабами, — докончил вредный голос внутри Дарика, — я отличаюсь от ийланов и пленных исариан только отсутствием ошейника!»

— Тем не менее, он мне доверяет! — Ответил он сам себе. — Гюлим не пришёл на помощь, когда я подыхал в пустыне, меня спас именно Митрасир! Я предам не его доверие, я предам законы, по которым жил всю свою жизнь, отступлюсь от того, что считал достойным и то, что всегда уважал.

«Я как бездомный пёс, которого слегка приласкали и поманили косточкой, чтобы посадить на цепь. Не удивительно, что меня обходили по-жизни. Плыву, как щепка, между двумя берегами, не в силах сделать свой окончательный выбор»

Мысленный голос Дарика вздохнул и замолк, не желая больше тратить силы на убеждения себя самого. Хватит ли у него готовности, чтобы пройти свой Путь до конца, или он отступит и пойдёт искать дорогу полегче? Пытаясь ответить на это самому себе, Борагус зарычал, сдавив руками виски и зажмурив глаза, как вдруг его осенила замечательная догадка.

— А в чём предательство-то? Я стал служить Гюлиму раньше, чем попал к Митру! — Осознание этого факта было как скидывание тяжкого груза с плеч. — Если я отступлюсь от нашего договора с вампиром это и будет предательством. Я должен выполнить своё данное хафашу слово, так, что прости, агыз.

Про себя же он твёрдо решил, что сделает всё так, чтобы не нанести вреда лично ас'Саиру. Закончив собирать припасы, Дарик спрятал в свой мешок дополнительные фляги с водой, туго завязал его и оставил в кладовой — потом, зайдёт и заберёт. Не стоит чтобы до времени кто-то видел как он бегает с ним по руинам.

* * * *

Воины «белой стражи» обязанностью охранять «мыслящее имущество» всегда гнушались, потому рядом с ийланами не было никого, кроме пары исариан, проворно вскочивших на ноги при появлении Дарика. Держа руку на эфесе сабли, полукровка ленивой походкой подошёл к надсмотрщикам, всматриваясь в лица каждого из них. Один постарше, с куцей бородкой и следами оспы на лице, у второго кривой сломанный нос и вечно бегающие глаза.

— Что-то случилось, господин? — Поинтересовался куцебородый.

— Мне нужен раб. — Соврал Дарик.

Обойдя надсмотрщика, он подошёл к сидящим вдоль стены рабам и задумчиво прошёлся вдоль них, будто выбирая кого-то определённого. Ийланы сидели рядком, закованные в колодки и связанные одной верёвкой, продетой через специальные петли в их ошейниках. С приходом в мёртвый город, надсмотрщики стали проявлять предосторожность, сковывая всех не занятых трудом невольников. Когда кому-то из атраванцев требовалась помощь, они просто отковывали от общей цепочки крайнего ийлана и забивали его в колодки обратно, когда надобность в нём пропадала.

Бывший наёмник остановил свой выбор на крепком рабе, том самом, который не так давно пытался на него наброситься. Чёрная харя ийлана до сих пор хранила на себе следы их стычки, а взгляд был всё так же зол и дерзок, что хотелось этой харе добавить ещё пару тумаков. Странно, что такого строптивого раба до сих пор не научили уму-разуму — обычно у атраванцев с этим быстро. Чернокожий выдержал тяжёлый и изучающий взгляд Дарика, не испугавшись даже наличию при нём оружия. «Только дай мне добраться до тебя и я тебя убью», — говорили его глаза. Да, он тот кто ему нужен!

Борагус нехорошо ухмыльнулся и, вернувшись к краю ряда, указал совсем на другого чернокожего.

— Вот этого!

Оба исарианских невольника с готовностью бросились исполнять его указание. Один достал ключи, которыми отпирались колодки, второй, стал отвязывать от столба конец общей верёвки, собираясь вытащить её из ошейника выбранного раба. Оба они повернулись к Дарику своими спинами и наклонились.

Два удара саблей и два падающих на камни тела. Надсмотрщики умерли, прежде чем сами поняли, что случилось, а ийланы не успели удивиться. Напарник куцебородого так и не выпустил конец верёвки из рук и, падая, ухитрился затянуть её в тугой узел, который Дарик просто разрубил саблей. Вытерев кровь об одежду одного из убитых, Борагус подобрал выроненные ключи, пинком сбивая с ног успевшего встать ийлана. Придавив его коленом к земле, Дарик быстро доделал незавершённую куцебородым работу.

— Ты свободен. — Прошипел полукровка на бединском, барахтающемуся под его ногами рабу, но смотрел он в этот момент только на строптивого ийлана. — Знаешь, что теперь делать.

На побитой черной физиономии мелькнуло удивленное выражение, тут же сменившееся радостным предвкушением. Дикарь даже не утруждал себя подумать, почему Дарик даёт ему свободу и мысленно уже откручивал шеи всем, кто был в караване, в том числе и своему освободителю, именно поэтому Борагус начал освобождение не с этого громилы, а выбрав кого потрусливее. Такого, кто не рискнёт броситься на него, едва успеет освободиться. Тратить своё время на остальных рабов он не стал, не выпуская из виду замершего ийлана, он попятился к выходу. На него никто не кинулся, никто следом не побежал. Чернокожий дикарь повёл себя так, как Дарик и ожидал — схватил брошенные полукровкой ключи, принявшись отмыкать замки на колодках своих сородичей. Теперь, пока он будет с ними возиться и перетирать верёвку, у Борагуса есть не более получаса, за которые он должен успеть сделать оставшиеся дела.

* * * *

Вернувшись в кладовую, Дарик забрал свой мешок и, спрятав его под охапкой нарезанной суджи, пошёл во внутренний двор. Предосторожность оказалась излишней — некому было задавать ему каверзные вопросы, вроде того, что это он такое тащит в мешке. Все, кто был свободен от стражи, сидели в округлой зале, где бедный гонец, наверное, уже раз в двадцатый пересказывал своим обсевшим его товарищам, как были обнаружены сокровища, выдумывая всё новые подробности и в геометрической прогрессии увеличивая количество найденного золота. Полукровка свободно миновал их, попав во внутренний двор, где были разбиты палатки и натянуты навесы для разведённых по разным углам животных. Пролом в стене охранялся, но не слишком бдительно — полукровка увидел только одного часового. Им оказался заморенный жарой эльф, сидевший чуть в стороне от пролома, в тени самодельного навеса из растянутой на копьях лошадиной попоны. Основную охрану нёс наблюдатель наверху. С земли было не понятно человек это или эльф — воин сидел на том, что осталось от крыши, накрывшись от солнца грязно-жёлтым плащом, привалившись к останкам какой-то каменной конструкции, с которой почти сливался.

Остроухий под навесом проводил прошедшего мимо с охапкой Дарика ленивым взглядом и отвернулся, не сказав ни слова. Обойдя развалившихся прямо на песке верблюдов, полукровка подошёл к стреноженным коням. Делая вид, что кормит их суджей, Дарик обошёл и проверил их всех (атраванских, разумеется — к эльфийским скакунам он даже не приближался), обнаружив, что они рассёдланы все кроме одного — того самого на котором от Митрасира прискакал гонец. Его лошадь так и стояла на краю табуна, в сбруе и под седлом, с жадностью косясь на вялые стебли в руках Дарика.

«Даже не стреножен — его и возьмём!»

Всем своим видом изображая беспечность, Борагус подошёл к коню, стараясь держаться так, чтобы круп животного закрывал его от наблюдателя-эльфа. Жеребец повернул к нему свою голову, всхрапнул и, прядая ушами, потянулся губами к жёстким стеблям. Дарик ласково потрепал коня по холке, бросая обеспокоенный взгляд внутрь руин. Когда уже вскроется, что рабы освободились? Может кто-то зашёл туда раньше, чем они сбили с себя колодки и расправился с ними? Да нет, тогда бы уже объявили тревогу, но с другой стороны, не может же он торчать возле чужого коня вечность?!

— Где дэвы носят этого мхаза?! — Сердитый и резкий голос атраванского командира, по имени Раххиман, командовавшего «белой стражей» в отсутствие Митра, прозвучал в ушах Дарика как горный обвал. Не зная, зачем он мог понадобиться атраванцу, полукровка понял, что времени на ожидание уже не остаётся. Когда ийланы начнут гвоздить своих бывших хозяев — возможности выбраться у него уже может не быть.

Перекинув через плечо мешок с едой, Дарик схватился за луку седла, вдевая ногу в стремя и, бросив последний взгляд на руины, рывком вздёрнул себя вверх, переводя взгляд на пролом во внешней стене… И чуть не грохнулся с лошади! Отдыхавший под навесом эльф внезапно заслонил собой выход, смотря на Дарика с гримасой крайнего недоумения, на лице. Перехватывая уздечку левой рукой, полукровка выпрямился в седле, выхватывая правой саблю. Эльф отреагировал мгновенно — в руках его, неизвестно каким-то образом оказался пока ещё не натянутый лук и длинная эльфийская стрела.

Хлестнув плоской стороной сабли жеребца по ляжке и одновременно лягая конские бока пятками, Дарик заставил коня взять с места в галоп, направив его прямиком на загородившего дорогу эльфа. Вскинув лук с наложенной на него стрелой, часовой навскидку выпустил её в голову Борагуса.

Полукровка успел пригнуться в седле, прячась за лошадиную голову, когда почувствовал, что правую сторону лица, будто разорвало калёным железом. Смерть просвистела мимо, оставив на его щеке длинную глубокую царапину.

«А говорят, что эльфы никогда не промахиваются!» — Подумал Дарик, описывая саблей свистящий полукруг, закончившийся звучным чавканьем о шею остроухого.

Брызнула кровь, эльф нелепо взмахнул руками, роняя лук и заваливаясь на спину. Кто-то закричал во дворе, но конь уже пронёс Дарика через пролом, в три скачка преодолев почти половину расстояния разделявшего руины дворца с ближайшими останками домов. В спину ощутимо толкнуло — мешок с финиками и личными вещами Борагуса значительно смягчил удар пущенной с крыши стрелы. Спасительные развалины были уже в шаге, когда стрелы полетели одна за другой, частые как удары сердца. Две, как и первая, воткнулись в мешок, одна попала круп, ускорив скакуна хлеще удара хлыста, остальные просвистели мимо, выщербившись о камни.

* * * *

Стрелок разочарованно опустил лук с уже наложенной на него стрелой, потому, что зарубивший эльфа беглец уже скрылся за остатками стены какого-то большого здания, от которого ныне остался лишь фасад и угол с остовом башни. Привлечённые шумом, на улицу стали высыпать люди и эльфы, но самыми первыми на улице оказались их начальники, которые и вспугнули Дарика. Теперь они уже даже не могли вспомнить зачем этот полукровка им понадобился.

— Мхаз! — Не веря своим глазам, воскликнул Раххиман. Если бы он не видел всю произошедшую сцену своими глазами, то он бы ни за что не поверил, что их исполнительный найдёныш, о причинах появления которого в караване уже все благополучно забыли, ни с того ни с сего украдёт коня и набросится на своих спутников.

— Ах, ты… — Прошипел в не себя от ярости лорд Агаолайт, стоявший позади атраванца и то же все видевший, только в отличие от первого, он не забивал себе голову причинами такого поведения Дарика. — Ублюдок! — Добавил он уже громче, без всякой деликатности отпихнув в сторону мешающего ему человека, бросаясь к лежащему в луже крови эльфийскому улану. Перворождённый был мёртв — сабля изменника разрубила ему шею до кости.

— На коней!

Последняя команда была обращена к единственному оставшемуся в его распоряжении эльфу. Сам Агаолайт тоже не собирался отсиживаться в сторонке. Вырвав из рук спустившегося с крыши «белого стража» лук, он сорвал с его пояса колчан и, подлетев к взволнованно храпящему эльвенорскому коню, буквально взлетел ему на спину. Опытному кавалеристу не помешал ни доспех на его плечах, ни отсутствие седла и упряжи на скакуне — для управления боевым конём ему было достаточно собственного голоса и ног. Не тратил времени и второй эльф, с той же лёгкостью запрыгнувший на свою лошадь. В руках его был один лишь меч — лук остался лежать вместе со всеми вещами у костра в округлой зале, а возвращаться за ним было некогда.

Раххиман грязно ругался, топая ногами и выдирая свою завитую кольцами бородку. Вот за что Аллуит послал ему это наказание?!

— Быстро за ними! — Схватив ближайшего воина за плечо, он толкнул его в сторону лошадей и тут же прикрикнул на остальных «белых стражей», вознамерившихся тоже броситься в погоню. — Куда?! А кто лагерь будет охранять?! Быстро осмотреть здесь всё! Проверьте припасы и верблюдов — может мхаз что-то украл или испортил. Живо!

Сам же, развернувшись на месте, раздражённо зашагал к костру, где сиротливо сидел ничего не понимающий Хамид. Он был единственный, с кем мхаз общался долго и охотно, и даже давал ему уроки письма, и Раххиман собирался задать ему парочку вопросов относительно его ученика.

Неожиданно, он увидел, что дорогу в округлую залу ему преграждают сбившиеся в тесную кучку рабы. В руках ийланы держали массивные камни и верёвки, и совсем не думая расступаться перед атраванцем, дерзко смотрели на своего хозяина.

Это зачем? Это кто их сюда привёл?! Где надсмотрщики?! Кипевший в Раххимане гнев настойчиво требовал выхода. Ему просто необходимо было сорвать его хоть на ком-то и нерадивые исариане для этого подходили как никто другой. Только где они? Взгляд шахского воина заметался по сторонам в поисках надзиравших за ийланами тавантинцев и нигде их не находил, пока не зацепился за вартанак в руках одного из рабов, этими палками пользовались их надсмотрщики и они никак не могли оказаться в руках невольников даже случайно. В этот же момент к Раххиману пришло и осознание случившегося. Он отскочил к стене, выхватывая саблю и раскрывая рот, чтобы призвать воинов к оружию и одновременно с ним вперёд прыгнул самый здоровый ийлан. Взмахнув своими ручищами, в которых держал увесистый камень, дикарь опустил их на голову атраванца.

* * * *

Выхватив из колчана, справа на поясе, целый пучок стрел, Агаолайт зажал их в кулаке, выискивая прищуренным глазом мелькнувшую между остовами двух домов тень беглеца. Полукровка не успел уйти далеко — они догнали его по следам, отчётливо заметным на жёлтом песке. Вон он, впереди, скачет, скрываясь за длинной колоннадой из высоких статуй с разбитыми лицами, изображавших эльфийских героев из прошлых эпох. Агаолайт закричал, привлекая внимание своих спутников и указывая пучком стрел, в направлении беглеца, после чего погоня сразу же разделились. Лорд Анолионн остался скакать в прежнем направлении, а «белый страж» и улан, вильнули в стороны. Один совершал крюк, обходя полукровку со стороны храмовой пирамиды, чтобы зайти ему в лоб, а второй отсекал его от пустыни, куда тот, по мнению преследователей, должен был пытаться уйти.

Беглец их заметил, резко изменил направление, поворачивая к центру города и выскакивая на открытый участок под аркой. Эльдар этим тут же воспользовался. Вскинул лук, натягивая двумя свободными пальцами его тетиву почти до уха и, коротко прицелившись, пустил стрелу в прильнувшую к лошадиной холке фигуру. Затем, с интервалом секунды в две, поочередно выпустил ещё три стрелы, мысленно ругаясь на атраванский лук в своих руках, куда более короткий и маломощный, нежели эльфийский. Будь у него его собственный, вырезанный из молодого аладора, то он бы снял это орочье отродье ещё с первой стрелы! А так попал только с четвёртой. Конь под Борагусом споткнулся, падая через голову на передние ноги и катапультируя своего всадника из седла. Полукровка тяжело грянулся о песок, покатившись по нему, всякий раз поднимая в воздух целые пригоршни песчаной пыли. Агаолайт пришпорил коня и чуть не свалился с него, забыв, что он сидит без седла, когда тот резко рванул вперёд, поскакав к распростёртому телу убийцы.

Вопреки эльфийским надеждам, шею тот себе не сломал, а кое-как подобравшись, бросился к ближайшим развалинам. Из-за угла кланового дома, к останкам которого бежал полукровка, вылетел атраванец верхом на чёрном, как злой дух, коне. Заслонив собой дорогу, всадник круто осадил скакуна, одновременно разворачивая его к беглецу боком. Агаолайт опустил лук с уже наложенной на него новой стрелой, опасаясь задеть союзника, который, схватившись за гриву, свесился с конской спины, пытаясь достать полуорка саблей. Дарик исхитрился увернуться и пронырнуть под конским брюхом, попутно полоснув по нему саблей. Бедное животное истошно заржало, взвиваясь на дыбы и сбрасывая со своей спины атраванца. Вообще «белые стражи» опытные наездники и падать с лошадей умеют, но этот получил в довесок копытом и потому тяжело грянулся наземь, не сумев правильно сгруппироваться. Запоздало пущенная в спину полукровки стрела попала в бьющуюся раненную лошадь, позволив убийце запрыгнуть на террасу перед фасадом длинного дома и скрыться в его зияющих пустотой воротах.

Лицо ан-лорда Аноллиона исказила гримаса негодования — теперь это бешеное животное забьётся в какую-нибудь щель, из которой его придётся выковыривать! С другой стороны это даже интереснее и тем сладостнее будет расплата, которую это орочье отродье понесёт, когда его наконец-то словят. Никакого милосердия! Сейчас Агаолайт как никто понимал и разделял ненависть Феранора к орочьему племени. Они есть порождение Ночи — дикие, кровожадные и искусно маскирующиеся под разумных цивилизованных существ и от того они вдвойне опасны. С ними нельзя мириться — их надо просто уничтожать!

Не удостоив со стоном ворочающегося на земле человека даже сочувственного взгляда, эльдар промчался мимо него, заставив своего коня запрыгнуть на метровый бортик террасы и, на всякий случай, пригнувшись, чтоб не задеть макушкой случайный выступ, поскакал через ворота, в которых скрылся убегающий полукровка. Подоспевший меллорафонский улан, не последовал его примеру, предпочтя направить лошадь в обход дома, на случай если он имеет другой выход.

Держа наготове лук, на случай, если полукровка подстерегает его, схоронившись за углом, Агаолайт проехал под входной аркой, попав в обширное, заваленное обломками пространство, некогда бывшее залом, о чём свидетельствовали останки колонн, торчащие к небу, словно сточенные гнилые клыки. Впереди и слева от эльфа, вместо двух рухнувших внешних стен теперь громоздилась куча обломков, присыпанных за столетие песком, по которым, как по валу, карабкалась лошадь второго улана. Справа стояла стена, с несколькими чёрными провалами ходов, слева — за остовом засыпанной обломками, ведущей в никуда, лестницы, виднелись арочные опоры малого акведука ранее подходившего к зданию. Проклятый грязнокровка мог спрятаться здесь где угодно.

— Там! — Вдруг воскликнул улан, показывая в сторону малого акведука и разворачивая своего коня.

Агаолайт развернулся в указанном направлении, прищуриваясь и прикрыл от солнца глаза козырьком ладони, силясь разглядеть укрывшегося негодяя. В какой-то момент ему даже показалось, что он видит, как кто-то шевелится в тени опоры. Вскинув лук, он послал в это шевеление стрелу, которая с сухим треском ударилась об каменную тумбу и сломалась, разлетаясь в стороны обломками. Тут же из тени под акведуком выскочила завёрнутая в тряпки фигура, метнувшаяся в сторону хорошо сохранившегося развалин кланового дома, но дорогу туда уже успел перекрыть меллорафонский улан, заставивший беглеца резко поменять направление и юркнуть в укрытие между двух стоящих углом стен, возле опор акведука. Проделал он это столь быстро, что ан-лорд не успел прицелиться для повторного выстрела. Коротко выругавшись, эльф ударил бока своего коня пятками, посылая его напрямик, но на этот раз умный скакун с большой неохотой повиновался своему хозяину, медленно двинувшись вперёд с тщательностью выбирая, куда между обломками можно поставить копыто. Понукать животное идти быстрее, было бесполезно, приходилось терпеливо ждать, пока оно само найдёт себе дорогу.

Проклятье!

А, впрочем, какая разница? Теперь, когда вокруг нового его укрытия кружил конный эльфийский воин — беглецу уже некуда было деваться, потому, какой смысл ему спешить? Однако выбравшись из развалин, Агаолайт не утерпел, пустив коня в галоп, вихрем подлетев к укрытию полукровки.

— Попалось, отродье! — Эльдар спрыгнул с ещё не успевшего полностью остановиться коня, отшвыривая свой лук в сторону и выхватывая узкий длинный меч.

Убийца не пытался бежать или драться. Вместо этого он попробовал забиться в своё укрытие поглубже, усиленно вжимаясь в камень, при виде нависающего над ним Агаолайта. Храбрый эльдар уже занёс над головой меч, готовясь опустить его на голову полуорка, как вдруг замер не в силах поверить своим глазам, осознавая, кого именно он видит. Перед ним был не Дарик.

— Всемогущий Эру, — невольно вырвалось у него, потому, что в углу, сидела сжившись в комочек, настоящая эльфийка в драных остатках белого платья.

Ошибки быть не могло. Это была хрупкая девушка, с тонким, словно стебель тростинка, станом, высокими скулами и типичными для эльфов зелёными глазами, удивительно белокожая, что после смуглых и чёрных жителей Атравана она казалась сделанной из чистейшего снега. Только волосы цвета воронова крыла говорили, что перед ним не энэйра, а анаридка.[1]

Агаолайту вдруг стало не по себе от мысли, что он мог поранить это хрупкое существо стрелой. Он смущённо опустил меч и, шагнув вперёд, протянул к девушке руку, осторожно прикасаясь кончиками пальцев к её плечу, словно желал удостовериться, что она ему не мерещится. Город-то в руинах уже больше сотни лет, так, что вряд ли она здесь пряталась всё это время без еды и воды. Скорее всего, она сбежала каравана работорговцев и спряталась в этих руинах.

— Откуда ты здесь, дитя?! — В эту минуту ан-лорд и думать забыл о каком-то орочьем полукровке.

От прикосновения Агаолайта, эльфийка вздрогнула и что-то быстро-быстро защебетала на незнакомом эльвенорскому лорду наречии. Слова она выговаривала слишком быстро для размеренной речи энэйров и он не успевал вслушиваться в их значение. Решив, что девушка просто испугана, он принялся её успокаивать и даже показательно отругал за выстрел ни в чём не повинного улана. Это подействовало. Девушка подняла голову, одаривая ан-лорда взглядом наивных зелёных глаз и осторожно поднимаясь на ноги. — Как тебя зовут, дитя? — Беря эльфийку за руку, спросил ан-лорд, с удовольствием про себя представляя, как удивится его находке Феранор. — Ты давно здесь? Никого больше не видела? А такого высокого, зубастого с оружием?

— М-милорд… — некстати замычал улан за спиной Агаолайта, вызвав у ан-лорда приступ раздражения. Он сжал зубы, собираясь послать его к демонам и велеть заткнуться, но в последнюю минуту сообразил, что голос у воина через-чур взволнованный. Такого просто так не бывает.

Обернувшись, Агаолайт обнаружил, что пока они, начисто забыв обо всём вокруг, уделяли внимание перворождённой — их окружили. За их спинами полукругом стояло пятеро больших чёрных псов, с горящими как угли красными глазами, от одного вида которых по спине ан-лорда побежал неприятный холодок. Это не могли быть простые дикие звери, живущие в руинах.

Уланы среагировали на новую угрозу в мгновение ока, встав плечом к плечу, отгораживая эльфийку от жутких тварей своими телами. В этот момент ан-лорд Аноллион не боялся ничего, чувствуя себя героем, готовым защитить невинную эльфийскую деву от самих демонов пустыни! Стараясь не выпускать псов из вида, он мельком обернулся назад, собираясь подбодрить спасенную. Последнее, что он увидел в своей жизни, стала широко раскрытая пасть, полная острых длинных зубов, того, что всего секунду назад было испуганной хрупкой эльфийкой.

* * * *

Дарик успел забежать в черный провал одной из уцелевших комнат и теперь, затаив дыхание, поджидал врагов, прямо возле входа, прижавшись спиной к шершавому камню стен. В руках он держал на отлёт обнажённую саблю, так, что первый же остроухий, который решит сунуться в дверной проём, лишится своей кудрявой головы. Но остроухие искать его не спешили. Из своего укрытия он слышал, как они переговариваются на своём языке и живо представлял, как они вертятся в сёдлах, гадая, куда он мог деться. Потом, вдруг один из них пронзительно закричал, тренькнула спускаемая тетива и, спустя секунду, Дарик услышал глухой удаляющийся стук копыт. Погоня уходила в другую сторону. Почему? Что-то отвлекло эльфов? Или это хитрая ловушка, призванная усыпить его бдительность и заставить показаться?

Осторожно выглянув из-за угла, Дарик увидел как эльфы, со всей возможной поспешностью, покидают руины, мчась куда-то в сторону длинной череды арок. Вслед им летел крик брошенного шахского воина, пытавшегося пешком поспеть за двумя всадниками.

Вот же, подлое остроухое племя! Никто из них даже не подъехал, не поинтересовался здоровьем атраванца, хотя бы ради приличия. Хотя чего он так удивляется? Для эльфов люди никогда ровней не были и, глядя на раненного человека, чистокровный эльф может жалеть только о том, что он потерял бойца, который пригодился бы ему в погоне.

Дождавшись, когда они отъедут достаточно далеко, Борагус выскользнул из своего укрытия и, прижимаясь спиной к стене, обошёл его с другой стороны, бросившись бегом в обратную от погони сторону, ориентируясь на ступенчатую пирамиду как на маяк. Он помнил, что где-то недалеко от неё была заросшая площадь и вход в подземное водохранилище. Время от времени он останавливался, забирался на какой-нибудь дом и с его крыши осматривал пустые улицы, ожидая увидеть скачущих по его следам всадников, но всё было тихо. Все преследователи будто сквозь землю провалились! Может, нарвались на кого страшного? За всё время, он не видел здесь ни следа крупного хищника, но это не значит, что их тут не может быть вообще. Пожалуй, ему самому стоит соблюдать осторожность, прячась в этих руинах.

Возле развалин водокачки, всё было без изменений — вести из Старого лагеря сюда пока не доходили и сторожа сохраняли спокойствие. Таясь между развалинами домов, Дарик подобрался как можно ближе, к акведуку, высматривая его немногочисленную охрану. Вокруг чёрного зёва трубы, уходящей под углом в песок, бродил небольшой табун стреноженных коней, за которыми должен был кто-нибудь наблюдать, но полукровка упорно никого не находил. Единственное место, где могли спрятаться часовые, был сам желоб акведука. Насколько Дарик помнил, там был приятный сквозняк и относительная прохлада — будь он на месте часовых, то непременно сидел бы там.

Покинув своё укрытие, Дарик двинулся к желобу, смело проходя мимо отдыхающих коней. За то время, что полукровка шёл с караваном, лошади успели привыкнуть к его запаху и лишь настороженно всхрапывали, когда он проходил мимо них. Из расчищенного от камней прохода едва заметно тянуло дымком и слышались приглушённые голоса, обсуждающих достоинства хаммадийских коней перед эльфийскими. Эльф, если он там был, в разговоре не участвовал, потому, что Дарик слышал лишь бединскую речь. Чтобы не отсвечивать перед входом, полукровка залёг за массивным каменным обломком, шагах в десяти в стороне. Откуда ему хорошо было слышно, что творится внутри трубы и был виден сам вход.

Итак, теперь перед ним новая проблема — как пробраться мимо часовых в подземелья? Если он пойдёт в наглую, не таясь, то воины могут поинтересоваться, чего это он тут один забыл и не пустят его. Вариант ворваться к ним с саблей в руке, Дарик отмёл сразу — он слишком хорошо представлял себе на что способны «белые стражи» и шансы свои в бою сразу против двоих оценивал как плачевные. Между делом возникла идея сотворить что-нибудь с лошадьми, чтобы обеспокоенные воины выскочили на улицу, но опять же, они выскочат оттуда всей кучей. Нет, ему надо придумать, как выманивать этих ребят оттуда поодиночке.

Думать долго не пришлось. Очень скоро Борагус услышал тихое шуршание песка и мелких камней, а потом увидел вышедшего из желоба одетого в эльфийский бахтерец воина, с белым платком, накинутым на голову поверх шлема. В руке эльф держал обнаженный меч и в первое мгновение, Дарик с перепугу решил, что его услышали и вот-вот подымут тревогу, но к счастью, всё оказалось куда проще. Остроухий просто собирался справить естественные потребности своего организма. Эльф обошёл своё укрытие с другой стороны, воткнул меч в песок рядом с собой и, задрав торчащие из-под доспеха полы одежды, принялся суетливо возиться с тесёмками штанов.

Это был шанс. Тихо вынув саблю из ножен, Дарик будто паук, медленно переставляя конечности, выбрался из-за валуна, двинувшись к мирно журчащему струёй часовому. Наверное, остроухого сильно припекло, или же он так увлёкся своим делом и расслабился, поэтому прозевал и Борагуса и короткий взмах его сабли. Снятая с плеч вместе со шлемом голова эльфа, покатилась по земле, подпрыгивая и глухо позвякивая по камням, а бьющее кровяным фонтаном тело начало заваливаться вперёд. Борагус не позволил ему упасть, проворно подхватив под руки и весь изгваздавшись в эльфийской крови. Прислушался. Вроде бы атраванцы внутри трубы даже разговора не прервали — значит, ничего не услышали. Дарик провёл по лицу рукой, взглянул на красные, липкие от эльфийской крови, пальцы и разум его посетила очередная безумная и рискованная идея. Спрятав саблю в ножны, Дарик оттащил труп подальше от входа, после чего, сбросив с плеч лишнее барахло, зачерпнул в ладонь полную пригоршню песка, размазав её по своей физиономии и одежде. Теперь у него вид мятый и битый — как раз тот, который нужен.

Мысленно воззвав к высшим силам (ибо без их помощи в таком деле не обойтись), полукровка рванул к входу в акведук, нарочито громко сопя и топая.

— Пусти меня, я к агызу! — Истерично выкрикнул он, якобы эльфу, прежде чем сделать шаг в темноту.

Его почти сразу услышали. Разговор резко прервался, звякнуло вынимаемое из ножен оружие. Спотыкаясь и пошатываясь, словно смертельно усталый человек, с тяжким прерывистым дыханием, полукровка упрямо шёл вперёд. С каждым новым шагом, глаза его всё больше привыкали к темноте, в которой он изначально мог видеть гораздо лучше чистокровных людей и потому, быстро разглядел фигуры двух замерших воинов. Отсветы углей костра, тлеющих в кольце из камней, играли причудливыми бликами в глазах людей и на их оружии.

— Кто идёт?!

— Я… Дарик! — Выкрикнул Дарик, изображая смертельно испуганного и уставшего человека.

Узнав полуорка по голосу, «белые стражи» слегка расслабились, опуская сабли, но не спеша прятать их в ножны.

— Мхаз? Ты, что здесь делаешь? — Удивлённо спросил один из гвардейцев, вытянув из костра тлеющую головню и раздув на ней небольшой огонёк, словно лучиной, попытался осветить ею лицо полукровки. Видимо он разглядел черные, в неверном свете трепещущего огонька, потёки крови на его лице и одежде, потому, что голос его резко посерьезнел, зазвенев металлом. — Что произошло?!

— Хаммады! — Тяжело дыша в мнимом волнении, объявил полукровка. — Банда! Пришли… из пустыни… Один… одному мне… удалось скрыться…

Он опустил голову, пряча от людей свои глаза и дыша как загнанный зверь. Пусть думают, что ему стыдно за свою трусость. Сам же он в это время смотрел на сжимающие оружие руки воинов. Один из них, даже положил левую руку на рукоять кинжала, торчащую из дорогих ножен за поясом.

Весть о нападении так огорошила воинов, что на секунду они даже потеряли дар речи. Самый ближайший даже ахнул, роняя головню, которой до этого пытался осветить лицо Борагуса.

— Где алялат?! — Выкрикнул он, бросаясь к выходу, для чего ему пришлось протискиваться мимо Борагуса. — Надо сообщить агызу!

— С-собака! — Задыхаясь от охватившего его гнева, прошипел второй страж (тот самый на поясе которого Дарик заметил кинжал), подскакивая к полукровке и на ощупь хватая его рукой за лацкан одежды. — Трусливый шакал! Ты сбежал!

Полукровка не сопротивлялся, позволяя человеку трясти себя за грудки. Пусть даёт волю своим эмоциям, главное, что руки его заняты, в то время как у Дарика они свободны и рядом с оружием. Пальцы полукровки сомкнулись на удобной рукояти торчащего из-за пояса атраванца кинжала. Рывок с переворачиванием кинжала в руке остриём вверх и сразу же быстрый точный удар в подмышку. В качестве доспеха, на воине была обычная в Атраване железная чешуя, только хорошей работы. Пробить такую броню для Дарика было немногим сложнее, чем сморкнуться в свой рукав. Повернув кинжал в ране, Борагус с силой оттолкнул от себя умирающего. Отступив на несколько шагов, бедин разворотил каблуками тлеющие угли и исчез, провалившись в уходящий под землю водовод. Дарик слышал, как летит вниз его тело, с грохотом ударяясь о стенки.

Выхватив саблю, Борагус развернулся лицом к первому, бросившемуся на улицу, бедину. Тот тоже остановился, не добежав до выхода, когда услышал за спиной знакомый звук входящего в живое тело железа и обернулся, готовый к внезапному бою. Теперь он был в том невыгодном положении, в каком бы оказался Дарик, реши он ворваться сюда с оружием в руках. Полукровка отлично видел человека на фоне светлого пятна выхода, а вот человек полукровку — нет. Ему бы отступить, выманив врага на улицу, но, видимо, отступать перед каким-то ас'шабаром шахскому гвардейцу не позволяла гордость, а может быть, он вообще не считал мхаза ровней себе. Дарик не раз замечал, что в плане хитрости разбойничьи шайки и отряды бунтовщиков часто опережают шахские (королевские, царские и прочие) войска, которые хитрят, только сражаясь друг с другом, а от более слабого противника ждут либо самоубийственных лобовых атак, либо трусливого бегства.

Выкрикнув универсальное воинское оскорбление: «Труп!», — атраванец стремительно атаковал, полосуя саблей темноту перед собой. От нескольких ударов бывший наёмник с лёгкостью увернулся, один отразил, поймав на эфес сабли и поднырнув под вражеский клинок, атаковал сам, подрубив атраванцу опорную ногу, после чего добил завалившегося на спину врага, пронзив ему грудь.

* * * *

Спустя минуту, Дарик спускался по сброшенной в шахту веревке, предусмотрительно зажав саблю в зубах как лезущий на абордаж пират. Кипевшее в крови ощущение опасности, всегда охватывавшее его в такие моменты, просто не позволяло ему спрятать оружие. Шершавая рукоять сабли в руке дарила ему чувство уверенности в успехе, позволяя думать холодной головой даже в самые напряженные минуты боя. Спрячь он свою подпитку и руки сами начнут беспокойно шарить по сторонам, разыскивая «любимую игрушку». В самом конце спуска нога Дарика упёрлась во что-то твёрдое, оказавшимся скрюченным в свастику телом упавшего в колодец воина. Сделав шаг в сторону, от наподдал что-то круглое, со звоном откатившееся к ближайшей опорной колонне. Это был шлем атраванца. Рядом, на затвердевшем иле валялась его маска-личина, подобная тем, какие носили абсолютно все «белые стражи» шаха. Гвардейцы использовали её вместо забрала, а Дарик мог бы использовать чтоб остаться неузнанным. Хмыкнув, полукровка смерил оценивающим взглядом фигуру лежащего у его ног воина. По росту и комплекции он с ним казался почти одинаков, разве что Борагус был шире в плечах.

Схватив бедина за одежду, он волоком оттащил его к ближайшей колонне, с зажженным на ней светильником. Опустившись перед телом на одно колено, он деловито принялся деловито раздевать его, стащив с головы шлем и расстегнув пояс с саблей. Вытащив клинок из ножен, бегло оглядел его и разочаровано задвинул обратно, откладывая в сторону. Сабля гвардейца была неплоха, хорошей закалки, но кроме дорогих украшений ничем не лучше его собственной, к которой Дарик успел привыкнуть. А вот ножны ему пригодятся — они заметные, на них могут обратить внимание. Положив пустые ножны подле себя, бывший наёмник бесцеремонно перевернул атраванца на бок, дабы добраться до ремней его доспеха. Когда снимал чешую, успел краем глаза заметить, что бохмич зашевелился, пытаясь сомкнуть пальцы на рукояти выкинутой Дариком сабли.

«Надо же… Живой!» — отстранённо подумал полукровка, оборачиваясь к бедину ровно в тот момент, чтобы успеть отвести рукой вялый тычок сабли себе под рёбра.

— Не балуй, — спокойно сказал он, своему поразительно живучему противнику. — А то я обижусь и сделаю твою смерть о-очень болезненной.

Глаза человека сверкнули бессильной яростью.

— Ка…о… ты жалос…ливый… — Прохрипел атраванец, харкая кровью.

— Сам удивляюсь! — Искренне сознался полукровка, расстёгивая одежду на груди атраванца, чтобы ещё больше не запачкать её кровью.

«Ведь на самом деле, я не таил зла, ни тебе, ни Митру, ни кому-то другому в караване (ну, кроме остроухих). — Подумал Дарик, безжалостно переворачивая раненого на другой бок, чем вырвал у него новый сдавленный стон и берясь за торчащий из его подмышки кинжал. — Но так получилось, что вы встали преградой у меня на пути. Мне придётся пройти через вас, ибо обратного пути у меня нет!»

Резким надавливанием на рукоять, он заставил кинжал погрузиться ещё глубже в тело атраванца, достав, наконец, до его сердца. Раненный вздрогнул в последний раз и затих, испуская дух.

Рубаху и штаны Дарик снимал уже с трупа. Как он и предполагал, рубахо-юбка оказалась маловата и треснула на спине, едва тот повёл плечами. Не беда — дыры закроет чешуйчатый панцирь. Жаль, что сапоги с убитого на ножищу Борагуса ну никак не лезли, потому пришлось оставаться в своих старых и стоптанных. Одни штаны оказались в пору и то благодаря привычке атраванцев носить портки в три раза шире своего размера. Закончил он своё переодевание нахлобучив на голову шлем с маской. Теперь, если к нему особо не приглядываться, он легко мог сойти за своего. Да и зачем к нему приглядываться? Это просто возвращается обратно посланный в первый лагерь ас'Саиром гонец, всё прочее спишем на плохое освещение и на вопросы отвечать будем коротко и хрипло. А лучше вообще не отвечать, а отмахнуться, мол, некогда тут разговоры разговаривать и сбежать пока не раскрыли.

Спрятав за колонну раздетый труп и свою собственную старую одежду, Дарик направился вглубь водохранилища, ориентируясь по светильникам и факелам зажжённым предусмотрительными атраванцами. Идя от одной, обозначенной горящим светильником колонны до другой, он очень быстро добрался до дыры в стене, зияющей на месте выломанной решетки. Двое охранявших проход воинов, увидев синие одежды (лицо полукровка предусмотрительно закрыл), не стали его задерживать. Один, правда, попытался что-то крикнуть вдогонку, но Борагус отделался, бросив на ходу хриплое «Срочно!». Пролетел мимо них и ужом нырнул в ведущую в соседнее водохранилище трубу.

_______________________

[1] Эльдары, энэйры, анариды, а так же квены. Первое — это самоназвание всех эльфов (кроме тёмных, получивших за отступничество именование файхары), остальное — имена эльфийских народов. Энэйры и анариды получили свои названия по именам первых предков, детей Рэндэримана, от которых ведут род. Квены — это одичавшие лесные эльфы, отринувшие культуру городов и вернувшиеся к жизни на деревьях

Глава 12. Проклятье Сокровищницы

Глава 12. Проклятье Сокровищницы

Феранор стоял на галерее второго этажа и, облокотившись на перила, наблюдал, как радостно бегающие внизу люди растаскивают эльфийское золото. Глядя на меланхолично-безразличную маску, застывшую на его лице, никто бы не догадался о том, какая Жаба душила эльфа сейчас. Нет, Феранор жадничал не для себя — по своему почину он бы не прикарманил и мелкой монетки, но ему было жалко отдавать золото людям. Атраванцы чуть лучше орков и чуть цивилизованнее гордландцев, но по сути всё те же дикари и варвары, а будучи воином, ан-лорд Мистериорн всегда плохо относился к тактике подкупа варваров, считая, что такие подачки только усиливают их, ещё больше разжигая их неуёмный аппетит. И никакие рассуждения о хитрых планах и высоких стратегиях не могли его переубедить. Он знал, о чём говорил, так как имел беседы с временно нанятыми Домом людьми, которые даже не скрывали того, что когда-нибудь придут и заберут себе всё. Одну такую особо наглую компанию гордландцев он даже прикончил в морейском кабаке, в порту Лаввалетты. Но с другой стороны, пусть лучше людям достаётся бесполезное золото — эльдары заберут себе знания предков, что гораздо важнее. Под знаниями Феранор понимал не только волшебные вещи и забытые заклинания магов старого Эльвенора, но и саму Историю перворождённых. История, это ведь не просто старые свитки и имена забытых героев, это вместилище Духа, из которого народ черпает свои Силы. Эльфийская ветвь не увянет, пока эльфы помнят, кто они такие и пока в их душах бьётся решимость быть такими, чтобы их отцы ими гордились.

Кивнув своим мыслям, Феранор отвернулся от творящегося внизу безобразия, решив проверить, как идут поиски Летописи. К слову, участвовал в них даже Каэльдар, бросивший бесполезные попытки открыть дверь Сокровищницы. Чтобы не отвлекаться на постоянную поддержку большого «светляка» под потолком, он настроил свой жезл так, чтобы тот сам поддерживал заклинание «Света» в среднем режиме, после чего спрятал Инструмент за спину, сунув в специальное кольцо на перекинутой через плечо перевязи.

В комнатках эльдары натыкались на самые разные вещи, как несомненно ценные, так и весьма относительной ценности, но наверняка дорогие для тех, кто их сюда спрятал. Вот тот здоровый золотой диск с кривыми лучами, изображающий Солнце, можно хотя бы оценить на вес, но как определить ценность мраморной статуи некоего перворождённого, если его лицо и имя тебе полностью незнакомо? Кто теперь скажет, чем были знамениты лорд Каэльдрис или леди Анхель? Кто помнит вообще об их существовании? Эти статуи последнее воспоминание о них, явись сюда дикарь с дубиной и от анаридов не останется даже такого чахлого следа. От такого вывода ценность летописи, в глазах Феранора снова ощутимо подросла, отчего порученное задание обретало всё большую важность.

Книг, кстати, здесь нашли не так уж много. Одна не превышала походный молитвенник ас'Саира, а вторая была толстым тяжёлым фолиантом, который, будь он чуть-чуть поухватистей, можно было использовать как дубину. Капитан не поленился взять в руки и полистать каждую, разыскивая в них хоть что-то похожее на упоминания дат и событий.

Маленькая книжица оказалась сборником стихов и «умных мыслей» Гаринар — дочери первого эльвенорского царя Рэндэримана. Не смотря на то, что она на всю голову была больна гуманизмом, у её бредовых идей находилось немало поклонников. Наверняка амаэльские анариды были одними из них, раз сочли это поганство сокровищем! Вторая книга, оказалась сборником заклинаний и едва не обожгла Феранору пальцы, так как нашедший её Бальфур не подумал предупредить своего капитана о такой особенности. Хорошо, что тот не снимал перчаток, иначе бы он получил приличный ожог.

— Идиот. — Выдохнул капитан, прокашливаясь от пыли, поднятой упавшей на пол книгой. — Это, что, всё, что вы нашли?

— Там есть ещё одна. — С простецким видом махнул рукой Бальфур, постаравшись промахнуться не больше чем на сто восемьдесят градусов. — Только она большая и широкая. Я её даже от постамента не оторвал.

Неподъемная книга хранилась через пару комнат от входной двери, возлежа на массивной медной треноге. Широкая, как трактирный стол, она превосходила его своей толщиной. Феранору не без усилия удалось перевернуть и откинуть в сторону её обложку с медной чеканкой в центре и по краям. Магический свет, озарявший круглый зал, почти не проникал в комнаты-ниши, оставляя в них густой полумрак, в котором едва различались рунические буквы эльфийского алфавита.

— Кто там застрял у входа?! — Рыкнул Феранор, оборачиваясь и обличительно тыкая в светящийся прямоугольник двери. — Уйдите, не заслоняйте свет!

Бальфур суетливо убрался в сторону, отчего в комнатке стало немного светлее и Феранор смог прочесть первую строку с датой основания Амаэля и с именем первого летописца города. Нашли!

— Оно!

— Это?!

— Да!

По кислому виду Каэльдара можно было предположить, что он ожидал чего-то иного, более ценного, чем просто большущая книга. Некоторое время он усиленно думал чего бы такого язвительного сказать и не придумал ничего умнее фразы:

— Интересно, как мы её повезём? Телегу соорудим?

— Сообразим. — Отмахнулся Феранор. — В крайнем случае, вынем из обложки листы и заберём только их… Что там за грохот?

В большом зале кто-то громко бил в медь, привлекая внимание.

С нехорошим предчувствием, Феранор бросился на террасу и, подлетев к каменному бортику, воззрился на творящееся внизу действо. Митрасир, пытался что-то втолковать своим воинам, а те, окружив постамент, на котором стоял их начальник, гневно выкрикивали короткие фразы, сопровождая свои слова грозным потрясанием кулаков. Феранор понимал из выкриков только отдельные слова, но по общей интонации догадался, что люди чем-то серьёзно рассержены.

«Так, так… да у нашего дорогого Митрасира бунт! Интересно, с чего вдруг?» — Взгляд его остановился на молодом «драконе».

— Бальфур! Я хочу знать, что они говорят. Переводи. Немедленно!

— Люди хотят оставить все сокровища себе. — Быстро затараторил Бальфур, переводя для капитана, — они говорят, что шах им не указ, они будут делать что захотят.

— Чего это на них нашло?

Вообще, готовность резать из-за горсти золота не самая плохая черта для воителя, но резать за него обычно полагается врагов, а не своих. У «светлых эльфов», со времён восстания Илванны леди Лисс был жирный пунктик по поводу верности данным клятвам. Предательство было для них тягчайшим преступлением, притом, что в рамках собственных разборок между Домами, они подставляли друг друга без зазрения совести. Но так и эльф из чужого Дома вроде как лишь на половину свой.

— Вон тот, говорит, что с золотом он сам станет шахом. — Тыкая, для уточнения пальцем, продолжал послушно переводить молодой эльф, как вдруг прервал сам себя, потрясённо воскликнув: — Жопа орка! Он убил его!

* * * *

Ликующие воины стаскивали понравившиеся им вещи в центр зала, к высокому треснувшему постаменту на котором когда-то стояла статуя. Однако чем дольше это продолжалось, тем больше Митра ас'Саира озадачивало поведение его гвардейцев. Их будто подменили — слишком уж неправильное было их лихорадочное запихивание монет себе за пазуху и за пояс. А этот алчно-безумный блеск в глазах? Он больше подходил делящим добычу разбойникам, но никак не благородным воинам шах-ан-шаха! Кульминацией стала ссора между двумя «белыми стражами» из-за золотой цепи, в ходе которой они схватились за сабли. Пора это было прекращать!

Выхватив из кучи драгоценностей длинное позолоченное копье, ас'Саир ловко треснул его древком по руке сначала одного воина, затем выбил саблю из рук другого и в довершении с силой ткнул его противовесом в живот. Опираясь на копьё как на шест, Митр взлетел на разрушенный постамент, ловко перепрыгнув через остатки упавшего с него памятника.

— А ну, все слушайте меня!!! — проорал он, подкрепляя свой голос парой звонких ударов копьём по брошенному под ноги медному щиту. Грохот заставил воинов нехотя отвлечься от своего занятия и воззриться на ас'Саира. — Вы, что совсем потеряли разум?! Что вы творите?! Разве вы портовые нищеброды, готовые удавиться за дихрем?! Если вы забыли кто вы, то я вам напомню!

Сверкающий наконечник копья угрожающе нацелился на собирающуюся у постамента толпу, покачиваясь из стороны в сторону, как выбирающая в кого вцепиться змея. Так как воины были без масок, а зажженный эльфами шар давал достаточно освещения, Митр отлично видел безумные гримасы раздражения, возникшие на их лицах.

— Кто посмеет обнажить оружие на своего товарища — будет немедленно наказан! — весомо пообещал он. — Из-за чего вы ссоритесь друг с другом? Из-за золота?! Так это золото не ваше, у него есть хозяин!

Митр счёл, необходимостью напомнить своим воинам, что они не сами по себе, хоть и из благороднейших родов, а служат шах-ан-шаху и здесь находятся исключительно по его воле! Он один вправе определять их награду за службу, одаривая частью захваченной добычи. Только он, сами — ни-ни.

— Мы все имеем право на это золото! — нестройным хором зашумели в ответ гвардейцы. — Мы прошли ради него через испытания пустыни, мы проливали за него кровь…

— Какую ещё кровь вы за него проливали, вы, отродье скорпионов?! — окончательно взорвался агыз. — Разве вы добыли эти богатства в бою?! Хоть кому-нибудь из вас пришлось обнажать для боя клинок?! Скольких же врагов вы сразили по дороге сюда? Несколько?! Или может нисколько?!

Вперёд протолкался самый мощный и плечистый из гвардейцев. Встав прямо напротив агыза, он расправил могучие плечи, демонстративно положа руку на эфес сабли.

— Я — Муталиб ибн Багир! — запальчиво выкрикнул он грубым басом. — Мой род славен тем, что вот уже триста лет не занимается ничем кроме войны! Я научился сидеть в седле раньше, чем ходить, а своего первого врага убил в восемь лет! Пусть кто-нибудь попробует сказать, что это золото не моё и, клянусь Аллуитом, моя сабля будет последнее, что он увидит в своей жизни! Никто, ни шах, ни хаммадийский разбойник не заберёт у меня моего! Слышишь, ты, грязнокровка? Никто!

Муталиба поддержал нестройный гул одобрительных голосов, утверждавших о том, что они тоже имеют право на долю сокровища, причём побольше чем атраванский шах. Изумлённый Митрасир слушал эти речи, не веря своим ушам, гадая какой демон мог овладеть его людьми. Разве, что Минра и правда похитила их разум, иначе такое массовое помешательство объяснить было сложно. Благороднейшие воины ведут себя как жадные морейские купцы, готовые продать Душу за дырявый дихрем! Кончилось же это замешательство ровно в тот момент, когда один из воинов, наконец, не выкрикнул заветное и крамольное:

— Да какое нам вообще дело до Саффира?! Здесь столько золота, что мы сами можем стать царями!

Этот выкрик заставил ас'Саира вздрогнуть всем телом, будто от сильного удара, приведшего его в чувство. Скользнул глазами по перекошенным раскрасневшимся лицам «белых стражей», он нашёл новоявленного царя и, подкинув в руке позолоченное копье, с силой метнул его гвардейцу в грудь. Разговорчивого идиота просто смело, пришпилив к куче золота за его спиной. Он упал на спину, раскинув руки в стороны, будто пытался защитить его от делёжки. На лице покойника закривлялись тени, порождённые сиянием магического «светляка» и трепещущих ошмётков паутины, от чего на миг показалось, будто мёртвый бедин улыбается. Мерзко так и глумливо, как будто заранее предвкушал то, что сейчас произойдёт.

— Кто ещё из вас возомнил себя царём?! — яростно вопросил Митр и ответом ему стал блеск выхватываемого оружия.

Ах вот как?! Один против девяти — это будет славная, но не долгая битва. Агыз с готовностью, даже с какой-то безумной радостью, выхватил свою саблю, но драться в одиночку ему не пришлось.

— Хакка-пел-нэн![1] — прогремел с высоты террасы боевой клич эльфа и, мгновение спустя, оттуда коршуном слетел сам капитан Феранор, с обнажённым мечом в руке.

В этой людской междоусобице он однозначно принимал сторону Митрасира, не собираясь отсиживаться в сторонке. Секундой позже, с отчаянным кличем, вниз спрыгнул Бальфур, тут же оказавшийся в окружении сразу трёх атраванцев. Впрочем, испуга «дракон» не выказывал, а немедленно принял боевую стойку, обхватив меч двумя руками. Ещё через секунду рядом с Бальфуром оказалось двое меллорафонских улан.

Людей же, такой поворот нисколько ни смутил, скорее даже обрадовал.

— Убьём всех и поделим золото между собой!

Трое гвардейцев ринулись на постамент, на котором всё ещё стоял Митр, остальные повернулись против эльфов. В зале завертелась пьянящая круговерть боя, огласившего своды звоном клинков и яростным кличем сражающихся. Первым на постамент взлетел могучий Муталиб, с прыжка попытавшийся снести голову своему командиру. Митр пригнулся, легко уходя в сторону и на развороте угощая пролетевшего мимо него гвардейца хлёстким ударом сабли поперёк лопаток. Лезвие со скрежетом скользнуло по стальной чешуе панциря «белого стража», но силы удара оказалось достаточно, чтобы Муталиб слетел с постамента. Двое других мятежников, отставших от своего новоявленного лидера, накинулись на агыза с двух сторон. Митру пришлось вертеться, как ужу на сковороде, отражая посыпавшиеся на него со всех сторон удары. Чуть позже к ним присоединился вернувшийся из своего полёта Муталиб и в три клинка они согнали ас'Саира с его места, заставляя пятиться под своими атаками к зияющей в полу чёрной норе червя.

Феранору и его меллорафонским уланам не удалось сходу прорваться к ас'Саиру. Атраванцы стойко выдержали первый натиск, после чего дружно принялись теснить четырёх эльфов к запертой двери Сокровищницы. Отбиваясь от двух противников сразу, эльфийский капитан не сразу обратил внимание, что кого-то из его воинов не хватает. Когда же он понял кого…

— Каэльдар! — И гораздо тише, но с большим чувством, добавил, — трусливый пёс…

Конечно, когда всё это закончится, Каэльдар непременно вернётся в столицу, к своим любимым развлечениям: похождению по морейским кабакам и милыми вечеринками у леди Эллесиэль, где будет распускать хвост, хвастая своими геройствами в пустыне! При таких планах на будущее «единорогу» как-то не хочется рисковать своим долголетием и здоровьем, сражаясь плечом к плечу со своими товарищами!..

Очередная атака атраванца едва не закончилась дыркой в животе Феранора и капитану, стиснув зубы, пришлось на время забыть о кичливом «единороге», полностью сосредотачиваюсь на своём противнике. Он не заметил как от продырявленной сшенн-тантом стены отделился прятавшийся в тени атраванский воин, метнувшийся в обход дерущихся людей и эльфов к ведущей на террасу лестнице.

* * * *

Некроманты редко берут себе учеников, ещё реже те доживают до своего посвящения. Такая смертность среди них вызвана не столько опасным занятием, сколько тем, что маги Смерти своими учениками совсем не дорожат, используя их как инструмент в своей работе. По-своему это справедливо. Если ты решил заняться Некромантией и напросился к магу Смерти в ученики, то будь готов за это заплатить. Исключения в этом деле редки и бывают если только, к примеру, некромант связан неким обязательством или же решит, что у его ученика талант который расточительно будет зарывать в землю (у некромантов сие образное выражение понимается буквально) и не будет подставлять его в рискованные ритуалы, а начнёт прилежно обучать. В случае с Борагусом некроманта держала его клятва, нарушить которую он не мог. Пусть ученичество длилось не долго, но одной из немногих крупиц знаний, полученных Дариком от наставника, было умение на физическом уровне чувствовать Магию в тех местах, где её незримые нити сплетаются в заклятья. Проявлялось это по-разному, в зависимости от заклятий. Дарик мог чувствовать знобящий холод или приятное телу тепло; лёгкое покалывание или обволакивающую упругость, сопровождаемые беспричинным беспокойством или же наоборот, умиротворением. В данном случае, едва полукровка переступил порог Сокровищницы, в его ушах зазвенело, а голова заболела так, будто по ней стукнули мешком с песком. От неожиданности он даже невольно отшатнулся назад, сжимая ладонями виски. Что-то в этой Сокровищнице было сильно не так и его чувства предупреждали его об этом.

— Проклятые остроухие! — Сквозь зубы проскрежетал Дарик. — Не могут обойтись без своего проклятого колдовства!

Похоже, что на Сокровищницу наложено охранное заклятие, влияющее на разум, а зная коварство остроухих, можно предположить, что действует оно подло, исподтишка, внушая жертвам нужные мысли и усиливая их пороки. В другое время, держался бы Дарик отсюда подальше, но сейчас у него не было другого выбора кроме как идти туда. Есть надежда, что если он сделает своё дело быстро и так же быстро покинет это проклятое место, то с ним ничего не случится.

Опустив на окровавленное лицо маску-личину, Борагус решительно перешагнул через порог, сразу же скользнув за ближайшую колонну. Боль снова ударила по мозгам, заставив его болезненно сморщиться, но второй раз её действие было гораздо слабее, а потом и вовсе начала ослабевать, бессильно откатываясь от его разума, словно морская волна от каменного причала. Высунувшись из-за колонны, Дарик бегло оглядел зал и понял, что ближайшее время «белым стражам» и эльфам будет не до него, разве что случайно заденут. В Сокровищнице шёл настоящий бой, в котором эльфы нещадно бились с людьми и пока было не ясно кто-кого побеждает.

Мысленно пожелав эльфам сдохнуть как можно быстрее, Дарик, не теряя времени, бросился к ведущей на террасу лестнице. Почему он решил, что пиала будет наверху, объяснить ему было бы сложно. Просто подумалось, что большие ценности в общей золотой куче не держат. Поднявшись на террасу, он обнаружил длинные ряды выдолбленных в стенах комнат и неприятный сюрприз в виде эльфийского улана с магическим жезлом в руках — для самого ан-лорда Каэльдара, сюрприз в виде Борагуса тоже был не из приятных…

Неправ… неправ был Феранор когда клял Каэльдара в трусости! Младший сын — младшего сына самого лорда Коэля Кейси не струсил — он как раз был не прочь поучаствовать в драке, но слишком любил свой организм, чтобы бросаться на варваров с мечом в руке как остальные. Вместо этого, он решил использовать заключённую в жезле Магию, чтоб разом уконтрапупить всех атраванцев и даже выбрал для этого подходящее заклинание, решив наложить на людей чары «Сна». Вот только первая трудность была в том, что быстро творить заклинания он не мог по неопытности, приходилось уйму времени на его тщательное составление и правильную концентрацию силы. Второй трудностью было то, что творить два разных заклинания одним и тем же Инструментом было невозможно — сначала надо отключить его от постоянной подпитки «светляка» под куполом. Но если разом лишить «светляк» питающих его магических потоков, то он немедленно погаснет, погрузив подземелье во тьму. Чтобы этого не произошло, надо было напитать «светляк» достаточным количеством магической силы, чтобы тот ещё какое-то время погорел. Приложив все свои скромные умения и затратив уйму времени, Каэльдар сумел зарядить заклинание поддерживающее «светляк» достаточным количеством магической силы и как раз приступил к сотворению заклинания «Сна», как друг обнаружил, что на террасе он уже не один.

Борагус в одежде «белого стража» и ан-лорд Каэльдар увидели друг друга одновременно и среагировали тоже почти одновременно. Дарик успел первым выхватить кинжал и метнуть его в эльфа, а эльф, уклонившись от летящего в него клинка, нацелил на полукровку свой посох. Времени, творить какое-нибудь точное и изящное заклинание, у эльдара не было, потому он просто высвободил накопившуюся в нём грубую магическую энергию, ударив врага её потоком. Дарик даже не понял, что произошло. Просто воздух перед ним моментом сгустился и треснул его так, что пол ушёл из-под ног, а его самого перевернуло вверх тормашками и сбросило с террасы. Вместе с полуорком в воздух подкинуло всё, что находилось рядом из не прибитого к полу: камешки, куски керамики, какие-то свитки — всё полетело вниз, на головы дерущихся. Самого Борагуса откинуло на густую сеть паутины, которую он тут же прорвал своим весом, весь облепившись ее белёсыми приставучими нитями. Это немного притормозило и смягчило его падение, хотя всё равно мало не показалось. Дарик треснулся шлемом об камень так, что из глаз полетели искры, а сам он «поплыл», на время утрачивая связность и четкость мысли. Последними остатками плывущего сознания, полукровка успел заметить, как что-то срывается с потолка и летит к нему вниз…

* * * *

Гулкий бабах наверху, чье-то тело, пролетевшее над головами и мелкие камушки с пригоршнями песка, забарабанившие сцепившихся в схватке людей и эльфов по шлемам как крупные градины. Враг Феранора отвлёкся ровно на секунду, чтобы проморгаться от попавшего в глаза песка и эта секунда стала для него последней. Финтом, обойдя атраванский клинок, Феранор вонзил меч в тело гвардейца, погрузив его туда на ладонь и, резким рывком, высвободил обратно. Только после этого капитан получил возможность немного оглядеться, чтобы увидеть происходящее не только возле себя, но и в остальной Сокровищнице.

Увидел Бальфура — отбивающегося сразу от двоих противников; увидел Митра — оттесненного к зияющей в полу норе сшенн-танта, где он отбивался сразу от троих. При этом капитан заметил, что в зале стало на порядок темнее, как будто солнце закрыло дождевое облако, однако не придал этому большого значения. После короткого раздумья кому из них первому бросаться на помощь, Феранор выбрал эльфа, посчитав, что тому помощь нужнее. Добежать до него не успел, потому, что Каэльдар отреагировал быстрее. Плюнув на попытки изящно заколдовать всех врагов, «единорог» высунулся из-за бортика террасы, узрел, что собрату нужна помощь и не думая пальнул в атраванцев тем же, чем снёс только что Борагуса. Удар вышел слабее — Каэльдар боялся задеть своих и вложился в него в половину силы, отчего «белых стражей» и Бальфура просто раскидало в стороны, не причинив никому существенного вреда.

— Используй лук! — Крикнул недоделанному колдуну Феранор, рассудив, что с такими успехами Каэльдар своих набьёт больше чем чужих и резко изменил маршрут, бросаясь на помощь шахскому племяннику. Однако оказалось, что тот неплохо справлялся и сам.

Нападая со всех сторон, враги заставляли Митра крутиться волчком, отражая сыпавшиеся на него удары, ни один из которых, благодаря мастерству агыза, не достигал цели. В какой-то момент ему даже удалось разделить своих противников, закрывшись двумя «стражами» и валом норы от третьего. Дальше Феранор получил возможность оценить боевое мастерство своего попутчика на наглядном примере.

Поймав чужой клинок на эфес своей сабли, Митр перехватил сжимающую оружие руку гвардейца, ловко подставляя его же оружие под удар своего второго противника. После чего тут же кольнул ему саблей в бок и одновременно, до хруста, выворачивая пойманную в захват кисть первого, заставляя его выпустить из рук саблю. Последний противник, успел обойти Митра по насыпанному вокруг норы валу, оказавшись за спиной агыза в тот момент, когда он резким ударом локтя в подбородок «отключал» обезоруженного бедина. Тускло сверкнула в лучах затухающего «светляка» занесённая для удара сабля, но шахский племянник, словно почувствовав нависшую над ним угрозу, среагировал на неё быстрее, чем Муталиб успел нанести удар, а Феранор предостерегающе крикнуть. Даже не оборачиваясь, ориентируясь по одной блёклой тени противника, агыз припал на колено, вскидывая руку с оружием вверх и принимая тяжёлый удар бывшего соратника на волнистый алясбадский булат. Их клинки со звоном столкнулись, высекая друг из друга яркие искры. Враг слегка замешкался, возвращая руку с оружием унесённую отдачей в сторону, что Митр немедленно использовал. Не вставая, агыз рубанул саблей по опорной ноге гвардейца, окрасив серые камни алой кровью врага. Муталиб, успевший заново замахнуться, пошатнулся, теряя вместе с ногой равновесие и свечкой соскользнул в пропасть. Непродолжительное время эхо доносило оттуда удаляющиеся отзвуки его проклятий. Всё это произошло так быстро, что обезоруженный противник агыза даже не успел толком встать на ноги. Митр коротко кольнул его остриём сабли в левую подмышку, укладывая на камни уже бездыханный труп.

Последний оставшийся противник агыза быстро растерял свой задор, увидев перед собой подоспевшего на помощь Феранора. Теперь их стало двое против него одного. В зале темнело буквально на глазах и на сосредоточенном лице «белого стража» пролегла густая чёрная тень, быстро увеличивающаяся в размерах. Воин начал отступать, пытаясь уследить за движениями обоих своих противников и одновременно косясь наверх где засел Каэльдар. Вдруг лицо его удивлённо вытянулось, а в глазах впервые мелькнул страх, заставивший остальных тоже задрать головы и посмотреть наверх.

— О, Аллуит… — Только и вымолвил Митр.

— Милостивый Эру… — Согласился с ним Феранор.

С затянутого паутиной потолка зала на них таращилось десятком маленьких глазок отвратительное создание, точь-в-точь похожее на убитого Митром подземного паука, а по стенам вниз уже деловито сползал десяток тварей поменьше. Хозяева этих мест, до последнего момента сидели по щелям, скрываясь от ненавистного им яркого света, но осмелели когда «светляк» стал гореть на треть силы.

Переглядывание с линугом длилось не долго. Многолапая тварь дернулась, отцепляясь от потолка и камнем рухнула на поражённых двуногих внизу. Подмятый линугом «белый страж» даже пискнуть не успел, как на нём, с поразительной быстротой, сомкнулись длинные лапы чудовища, перехватившие его поперёк туловища. Скрежет кольчуги, хруст ломаемых костей и полный боли, но быстро оборвавшийся крик, гвардейца, послужили аккордом к началу в зале настоящей бойни. Линуги посыпались с потолка как градины, сходу бросаясь на добычу. Шум разгоревшегося с новой яростью боя помог Феранору очнуться, стряхивая с себя охватившее его оцепенение. Взмахнув мечом, он ринулся на нового врага, спеша прикончить многолапую тварь, пока её пасть занята атраванцем…

Бац!

Эльфийская сталь зазвенела, отлетая от крепкого панциря на вытянутом брюхе чудовища, оставляя на нём всего лишь белую зарубку, из которой потекла желтая жидкость. Капитан удивился — линуг тоже. Разжав челюсти, хищник выпустил из них сломанное пополам тело, с глухим стуком упавшее на каменный пол. Воинственно растопырив в стороны когтистые хваталки, будто от великой радости собирался заключить эльдара в объятия, он развернулся к новым противникам. Пока паук разворачивался, Феранора вдруг посетила простая мысль, что зря он обратил на себя внимание твари. Может она сжевала бы «белого стража» и успокоилась? Феранор не боялся выйти с одним мечом против нескольких противников, но вот подземелья и их обитатели вызывали в его душе трепет. А потом линуг атаковал и Феранору резко стало не до боязни. Он опомниться не успел, как оказался зажатым в лапах твари, словно в тисках и ощущая себя пирогом, из которого пытаются выдавить начинку. Тварь быстро развернула Феранора головой к себе, жадно распахнув клещи челюстей, однако испытать на себе их крепость эльфийскому капитану не пришлось — на помощь пришёл Митр. Агыз атаковал линуга, метнувшись вперёд и рубанув саблей по сочленению его клешни, где защита была слабее. Конечность чудовища с хрустом надломилась и хоть не отвалилась полностью, но разжалась, роняя Феранора на пол. Эльфийский капитан не растерялся, сразу же воткнув меж челюстей твари свой меч, заставив линуга засипеть и отшатнуться в сторону.

«А почему так стемнело? — Запоздало обратил внимание капитан. — Нужен свет!»

— Каэльдар!!! — Заорал в голос ан-лорд Мистериорн, проворно отползая от чудища в другую сторону и поднимаясь на ноги. — Нужен свет!

Но Каэльдар не отозвался. На террасе мелькали магические сполохи, свидетельствовавшие о том, что «единорог» очень занят и ему не до такой мелочи как поддержка освещения. В этот момент, подраненное чудище пришло в себя и захотело реванша, ринувшись на своих обидчиков. Митру и Феранору пришлось приложить всю свою ловкость и изрядно попрыгать, чтобы не попасть в клещи линуга повторно. Учитывая, что на плечах обоих дополнительной тяжестью лежали доспехи — задачка получилась не из лёгких.

* * * *

Дарик очнулся, ощутив себя зажатым камнями с двух сторон. В глазах было темно, затылок болел, а душу терзало ощущение неприятной пустоты, так как в руке не ощущалось привычной рукояти его сабли. К тому же на нём кто-то лежал. Вяло зашевелившись, Борагус высвободил руку из-под навалившегося на него тела и потянулся к своей голове, пытаясь потрогать затылок. Подрагивающие пальцы сразу же уткнулись во внушительную вмятину на стальной поверхности шлема.

«Вот это меня приложило!» — С каким-то восхищением подумал он.

Крови вроде бы нигде не было, значит, голова не пробита, а всю силу удара принял на себя шлем. Чудо, что не сломал себе ничего… или сломал? Дарик на пробу подергал ногами, руками, попытался поглубже вдохнуть и спихнуть с себя чужое тело. Вроде бы ничего не кололо, не болело (точнее болело, но вполне терпимо как болят простые ушибы), только дышать было трудновато — мешала обляпанная мусором и паутиной маска на лице. Сняв её, он едва не заорал от неожиданности, увидев лежащий рядом с собой очень давний труп, с обтянутым посеревшей кожей костяком и густо облепленный паутиной. Наверху, как раз напротив глаз Дарика трепыхались толстые обрывки серых нитей, а вот выше… Возможно, это ему показалось из-за удара и это были просто скачущие перед глазами кляксы, но Борагус был готов поклясться, что видит многолапые тени, проворно перебегающие по потолку над тускнеющим шаром-светлячком. Внезапно его уши услышали странное недоброе сипение, а через секунду над ним нависла жуткая пучеглазая морда, которая, плотоядно щёлкая жвалами, разглядывала своими двумя рядами глаз втиснутого в щель полукровку. Вот тут Дарик уже не сдержался и заорал в голос! От испуга у него разом прошло и головокружение и боль в затылке. Резко поджав колени, он с силой пихнул тварь обеими ногами в брюхо. Размером местный житель оказался куда меньшего нежели с перепугу показалось полукровке, примерно со средних размеров собаку, потому удар откинул его далеко в сторону. Отбившись от внезапной напасти, Дарик рывком выдернул себя из щели между камнями, вскакивая на ноги и лихорадочно ища глазами оружие. Взгляд его упал на одетый в серебристую чешую труп, рядом с которым, тускло сверкая в лучах увядающего «светляка», лежал его клинок. Недолго думая, Борагус ринулся к оружию, уворачиваясь от мечущихся по залу людей эльфов и паукоподобных тварей. По дороге на него кто-то налетел. Свистнул, рассекая воздух чужой клинок. Полукровка пригнулся, пропуская лезвие над своей головой и уходя перекатом через валун. Вовремя — там, где секунду назад была голова Борагуса, в стремительном прыжке пролетел линуг, врезавшийся в неизвестного воина, сбивая его с ног. Что там случилось дальше, можно было догадаться по крикам.

Дарик добрался до трупа, на ходу подхватывая с пола его клинок. Новый прыжок — теперь уже не вольный, так как его толкнул плечом сражающийся с многолапой тварью эльф. Перекат. Новое чудовище, размером с откормленного пса, прыгает в лицо полукровке из-за камня. Дарик отбился клинком, отсеча твари передние хватательные конечности и несколько лап. Только после этого у него появилась возможность взглянуть на оружие в своих руках. Он стал обладателем длинного эльфийского меча, легкого и тонкого, с классической эльфийской заточкой, которая не могла вызвать у полуорка ничего кроме свирепого скрежетания зубами. Проклятая эльфийская привычка затачивать только остриё меча и клинок на ладонь от него! Это сужало боевую зону оружия, делая его почти бесполезным при рубке — таким удобно только колоть. Привыкшему к саблям Дарику это было очень неудобно, но выбирать не приходилось. Не бегать же ему по залу в поисках атраванской сабли или утерянного им орксландского клинка?!

Стиснув пальцами шершавую рукоять, Дарик нырнул в кипящий вокруг него хаос схватки, в котором перемешались друг с другом эльфы, люди и подземные твари. Укрываясь за колоннами, короткими перебежками пробираясь к лестнице и защищаясь от попадающихся ему по пути врагов, Дарик успевал выхватывать лишь отдельные картины битвы. В пляшущем хороводе теней люди и эльфы метались по залу, размахивая оружием, сталкиваясь друг с другом, падая и перескакивая через лежащих. Паукоподобных тварей было не очень много, примерно полтора-два десятка. Из них достаточно большим был лишь один, остальные не превышали размеров бульдога. С самой большой тварью, бились сразу Митр и эльфийский командир. На террасе тоже шёл бой, не видимый из зала, но отлично слышимый и ощущаемый по идущим оттуда волнам магии.

У лестницы четверо хищников рвали поваленного на пол, но ещё живого атраванца. Пятая, тварь, нацелилась на Борагуса, со ступеней прыгнув ему в лицо. Полукровка успел выставить перед собою меч, благодаря чему челюсти твари сомкнулись на стальном лезвии, а не на его шее. Сбросив с себя линуга, Дарик, что было силы, грянул его мечом по панцирю, в месте соединения головогруди с вытянутым брюхом, отсекая последнее и перескакивая через дёргающуюся в конвульсиях тушу, пока остальные твари не обратили на него внимание. Поднявшись на террасу, он сразу же скрылся в одной из выдолбленных в стене комнаток, просто на всякий случай.

В комнатке хранились какие-то документы, стояли стеллажи со свитками и несколько покрытых палью зеркал в серебряной оправе, которые совсем не вызвали любопытства полукровки, хотя от них сильно тянуло магией. Дарик всегда очень осторожно относился к волшебным вещам, стараясь не трогать незнакомые штуковины, действия которых он не знал. К тому же сейчас для утоления любопытства было неподходящее время. Его сейчас интересовала только пиала и эльф, ведущий неравный бой сразу с несколькими линугами. Ещё несколько подземных тварей валялось вокруг него на полу, перевернувшись кверху брюхом и задрав вверх свои переломанные конечности. Каэльдар отбивался от них с помощью жезла, хлеща во все стороны потоками чистой магической силы, крошащей камень и сминающей крепкие панцири хищников как яичную скорлупу. Если попадал. Чудовища не изображали из себя неподвижные мишени, а очень проворно перемещались по полу и стене, пытаясь обойти улана или запрыгнуть на него с боку. Дарика Каэльдар увидел, но отвлечься на нового противника не мог. Жезл и так работал на пределе своих возможностей, вытягивая силу отовсюду откуда только мог (даже из заклятий наложенных на Сокровищницу её создателями), успев ощутимо нагреться и теперь жёг эльфу руки. Понимал ли эльф, что не сможет справиться со всеми врагами? Понимал, но звать на помощь представителя Дома «Феникса» ему не позволяла клановая гордость, а может быть он решил, что успеет совладать с подземными пауками, прежде чем до него доберётся Дарик, так как с появлением нового действующего лица, парочка линугов тут же переключились на него. Пользуясь тем, что врагов стало меньше Каэльдар прекратил жалеть силы и разрядил жезл в самого резвого хищника, буквально впечатав того в стену, после чего новым ударом скинул с террасы ещё двоих. Последнюю, подскочившую к нему вплотную тварь, эльф встретил оголовком жезла, ударив им как дубиной и попытавшись добить мечом, который сжимал в левой руке.

Дарик в это время отбивался от двух других хищников, вознамерившихся попробовать его на зуб. Угрожающе растопырив передние лапы, линуги пошли в атаку, оттесняя полукровку обратно в нишу со свитками и зеркалами. Рана на ноге Дарика давала о себе знать, отдавая приступами боли при каждом резком движении и серьёзно снижая его подвижность, потому проскочить мимо двух хищников он не мог, а его попытки дотянуться до одного из них мечом не увенчались успехом. Линуг совсем как опытный фехтовальщик отводил клинок в сторону, очень точно и сильно ударяя по нему лапами. Отступая от входа, Дарик слегка уровнял свои шансы, опрокинув на первого, сунувшегося к нему хищника, массивный стеллаж со свитками. Убил он тварь или нет, осталось неизвестным, но из-под полок она уже не выползла, зато вторая совершила стремительный бросок в Дарика прямо из коридора. О том, что сейчас будет, полукровка догадался когда увидел, что тварь подобрала под себя свои ноги, вся вдруг сгруппировавшись. Всё произошло быстро. Дарик успел только попятиться назад, наткнувшись спиной на одно из зеркал и сбив с него тучу пыли, как линуг метнулся вперёд, в полёте раскрывая свои когтистые объятия. Борагус увернулся чудом, подогнув здоровую ногу и почти упав на пол перед зеркалом, в то время как хищник пролетел над ним, врезавшись в стоящее за его спиной зеркало. Дарик перекатился на спину, собираясь встретить линуга сталью, но тот просто исчез. Он не разбил собой зеркало, не отлетел от него, он просто провалился в его поверхность, канув в неё как в воду без всякого звука. Зато соседнее зеркало с полностью закрытой пылью отражающей поверхностью отозвалось звучным «бамом» и завибрировало, будто кто-то врезался в него с другой стороны. От удара даже покрывающая его пыль немного осыпалась, открывая взору поражённого Борагуса верхний угол зеркала, в котором шарила длинная линужья грабка, пытаясь найти выход. Попавший в зеркальную ловушку хищник не сообразил, что произошло и решив, что перед ним просто очередное препятствие попытался его сломать, грянувшись в него со своей стороны ещё раз, только сильнее. Зеркало сотряслось вместе с оправой, пошатнулось, сдвигаясь с места и начиная медленно заваливаться вперёд. Дальше Борагус просто зажмурился, представив, что было бы окажись он на месте незадачливого линуга, потому, что запылённое зеркало упало на пол, разлетаясь с оглушительным звоном. Что бывает с отражением человека в зеркале, когда оно разбивается? Оно разбивается на куски, вот тот же принцип и здесь, только на куски вместе с волшебным зеркалом разлетелось не отражение, а сам оказавшийся в зеркале линуг. Какое счастье, что Дарика от подобного спас толстый слой пыли, не давший ему войти в зеркало и который он стёр собственной спиной!

— Спасибо, Всевышний! — Не удержался от благодарности Дарик.

Воздев себя на ноги, полукровка похромал к выходу из комнатки и, осторожно выглянул наружу, обозрел Сокровищницу. «Светляк» уже почти погас, ужавшись до размеров не больше кочана капусты. Света вокруг было столько же, сколько бывает в ясную лунную ночь. Звона мечей внизу уже почти не было слышно — их заглушали издаваемое чудовищами шипение, да крики пожираемых ими жертв. Каэльдар был ещё жив и сражался, яростно полосуя линуга мечом. К Дарику он на этот раз был повёрнут спиной и для последнего это был шанс подобраться к эльфу незаметно. Изловчившись, Каэльдар отсёк своему врагу несколько лап, пинком откидывая от себя его обездвиженную тушку. Увидев в слабом свете «светляка» метнувшуюся к нему от ограждающих террасу перил тень ещё одного хищника, он не думая разрядил в неё жезл, исстрачивая весь накопленный в нём заряд. И только после этого буквально затылком ощутил прерывистое дыхание подобравшегося к нему со спины врага, но сделать ничего не смог. Даже развернуться не успел. Меч полукровки пронзил доспехи «единорога», выйдя окровавленным остриём у него их груди. Всё, что смог сделать эльдар, это лишь обернуться, чтобы встретиться глазами со своим убийцей. Дарик мстительно довернул меч в ране, умножая кровотечение и муки врага и приподняв его на клинке, шагнул к перилам, перекидывая через них тело эльфа.

* * * *

Топчась с сонным видом на месте, линуг проявлял свою истинную стремительность только в атаках, превращаясь в движении размытое пятно. Проклятая тварь не давала своим противникам ни минуты передышки, заставляя их постоянно перемещаться, чтобы не быть схваченными. Будь у них хотя бы копьё или лук, расклад бы пошёл уже по-другому, но в ближнем бою схватка с линугом превращалось в состязание быстроты и выносливости. Феранор впервые ощущал себя загнанной лошадью, готовой вот-вот упасть. Он тяжело дышал, а с волос его, при каждом резком повороте, слетали брызги пота. Митр выглядел ничуть не лучше, держась на ногах лишь благодаря своему упрямству и гордости аристократа не позволявшей проявлять слабость ни перед врагом, ни перед союзником. Конечно же, Феранор с Митрасиром не только уворачивались от лап, но и сами пытались достать пещерную тварюку, пробуя подрубить ей конечность или попасть по глазам, но линуг демонстрировал сообразительность и под удары больше не подставлялся. Он держал противников на расстоянии, так что ответные атаки двуногих приходились либо на его крепкий наспинный панцирь, либо на такие же крепкие щитки на здоровой хваталке. Понятно, что долго такое продолжаться не могло — усталость своё возьмёт, если не случится Чуда.

— …Аэль… тар!!! — задыхаясь, звал Феранор, — ка… эль… а-ар!!!

Но кичливый «единорог» не отзывался и чуда от него ждать не приходилось. Наоборот, из того, что успевал заметить эльдар, дела их шли всё хуже и хуже. Кроме них самих, а так же сражающихся с тварями одного эльфа и одного раненного атраванца неподалёку, в поле видимости не оставалось никого. Ещё чуть-чуть и не останется и этих. В этот злосчастный момент, когда в голове эльфа сформировалась отчётливое понимание, что надо уходить, Митр неожиданно споткнулся и свалился на пол, подкатившись почти под самые челюсти пещерной твари. Один их щелчок и храбрый агыз останется без головы. Собрав остатки сил и отбросив всякую осторожность Феранор ринулся вперёд, в атаку, пытаясь прорваться к морде линуга и секануть его мечом по глазам. В этот момент он даже забыл, что рискует жизнью и долголетием ради дикого варвара. Он сражался с ним плечом к плечу и этого достаточно! Когтистая лапа, сильным тычком, ударившая в грудь капитана отправила его в непродолжительный полёт, закончившийся столкновением со стеной. И хоть меча из рук Феранор по-прежнему не выпустил, не смотря на свою усталость, он отчётливо понимал, что это уже Конец, у него почти не оставалось сил, чтобы быстро подняться. Однако попавший в беду Митрасир не растерялся и сам. Перехватив саблю обеими руками, он снизу-вверх с силой вонзил её между распахнутых жвал хищника. Изогнутый клинок с хрустом вошёл в неё по самую рукоять, так, что скошенное остриё сабли вылезло из черного глаза твари. Линуг впервые издал какой-то другой звук вместо своего сипения и щёлканья. Он заверещал, обдавая Митра потоком жёлтой жижи и путаясь в собственных лапах, отшатнулся от него назад. Встав на дыбы и поджав к морде обе хватательные конечности, на секунду другую линуг застыл в такой позе, а потом всей массой рухнул на пол, едва не придавив собой успевшего откатиться в сторону Митрасира.

Феранор выдавил из себя слабую мимолётную улыбку, но радость его быстро померкла, от осознания того, что они в зале остались одни. Буквально отовсюду слышался дробный топот маленьких когтистых ножек, шипение и пощёлкивание, которое издавали мерзкие многолапые твари, пребывающие в зал всё в большем количестве. На капитана пока ещё никто не бросался, не пытался впиться в него своими жвалами, но несколько раз он видел переползающие совсем рядом чёрные тени, размером с его руку. Сунувшись в Сокровищницу, они невольно разворошили целое гнездо этих хищников. Сколько их тут — десятки? Может быть сотни?

Скользя по камню стены спиной, капитан начал подниматься на ноги. В плечо ему тут же впилась чужая рука, заботливо помогая привести себя в вертикальное положение. В сгущающемся мраке подземелья Феранор разглядел лишь округлый эльфийский шлем и длинную косу, выбивающуюся из-под него на плечо воина.

— Милорд, вы не ранены? — молвил эльдар голосом, который Феранор меньше всего ожидал услышать в сложившихся обстоятельствах.

Это был Бальфур — самый молодой в их отряде и самый наивный эльдар, единственным достоинством которого в глазах Феранора, было знание поразительного количества языков. Надо бы сказать ему, чтоб он уходил. Им не выиграть этот бой. Сам же Феранор отсюда никуда не уйдёт, пока не узнает, живы ли Митр и Каэльдар. Никогда ещё он не оставлял на поле боя своих воинов, не покроет себя позором и сейчас.

— Бальфур, уходи! — тот в ответ замычал, отрицательно мотая головой, пришлось Феранору повышать голос. — Я сказал, убирайся!

— Милорд, я знаю, что делать! — Выкрикнул в ответ молодой эльф и умчался, скрывшись в темноте тоннеля.

Вернулся он быстрее чем Феранор успел добраться до туши поверженного линуга и в руке молодого эльфа пылал факел — один из тех, что предусмотрительные атраванцы оставляли в тоннелях, освещая ими свой путь. Широко размахнувшись, Бальфур словно копьё метнул этот факел в паутину на стенах, где тот застрял в липких нитях и немедленно их поджог. Феранор никогда ранее не видел как сгорает паутина. Примерно как волосы — легко и быстро, оставляя после себя лишь удушающий запах мокрых перьев и ничего более.

В считанные минуты огонь распространился по залу и вскарабкался по стенам к куполообразному потолку, где тенета висели наиболее густо. С потолка, на головы оставшимся людям и эльфам градом полетели горящие ошмётки паутины и посыпались мелкие обожженные линуги. Феранор метнулся под защиту террасы, закрывая голову руками, не зная, прибить ли ему Бальфура на месте или сказать искреннее «спасибо». Решил, что скорее второе, потому, что уцелевшие твари гуртом ринулись прочь, спасаясь от ненавистного им света и жара огня в уходящей отвесно вниз норе сшенн-танта. Спустя несколько минут пламя начало стихать, плавно погружая зал во тьму, из которой его вырвали красные языки пламени, но тьма была непроглядной не долго. Почти сразу в ней забрезжил маленький шарик-светлячок, озаряя сотворившего его Бальфура. Спустя один удар сердца, «дракон» зажёг ещё один светлячок, а потом ещё один, развешивая их по залу в форме треугольника, так, чтобы их свет падал на кратер в полу. Это в общем-то обычное для любого эльфа, имеющего хотя бы зачатки Дара, умение, стало для Феранора почти как явление божественной милости. Да и потом, не знак ли это свыше, что вопреки всем законам из всех его солдат уцелел самый молодой и неопытный?! Или кто-то ещё уцелел?

— Больше не могу. — Виновато пожал плечами Бальфур, по-своему истолковав обращенный на него взгляд капитана.

— Осмотрим зал. — Сглотнув подступивший к горлу комок умиления, сухо приказал Феранор. — Может, кто-то ещё уцелел.

Первым из уцелевших нашёлся Митр, который с двумя саблями в руках, возвышался над раненным «белым стражем», которому линуги прокусили колени. Раненный был настроен непримиримо и осыпал Митра оскорблениями, но тот, судя по всему, твёрдо намеревался взять его в плен. Оба улана, храбро бившихся плечом к плечу с Феранором и чьи имена он к своему стыду не помнил, обнаружились мёртвыми. Эльфы лежали так же как и сражались — рядом друг с другом. Не пережил битву и Каэльдар, тело которого нашлось в противоположном от проломленной стены конце зала. Рядом с ним валялся его магический жезл, который Феранор нечаянно задел ногой, откинув к стене. Доспехи лорда из Дома «Единорога» были пробиты на груди, причём отнюдь не челюстями линугов — те не могли прокусить железо и просто ломали своим жертвам кости прямо через звенья кольчуги. А вот на террасе…

Поначалу капитан решил, что это обман зрения, но приглядевшись, он понял, что по террасе блуждает маленький огонёк. Кто-то бродил по комнатам наверху и наверняка это тот, кто прикончил его горе-волшебника. Бежать мстить очертя голову Феранор не стал, не пожалев потратить немного времени на сооружение обыкновенного факела — слишком уж там на террасе было темно. Звать с собою помощников не стал, решив, что и сам сумеет совладать с притаившимся там мятежным гвардейцем.

Наверху его встретили скрюченные паучьи тушки и выщербленные колдовскими ударами камни, говорившие об ожесточённом бое, что кипел здесь. Шахский гвардеец, если огонёк Феранору действительно не померещился, на виду не отсвечивал, схоронившись в одной из ниш. Держа факел от себя на отлёте, дабы не слепить себя его светом и выставив перед собою меч, эльдар двинулся вдоль темнеющих дверных провалов, стараясь ступать потише и прислушиваясь к каждому шороху в них. Нельзя ведь быть уверенным, что враг здесь только один? В комнатах мог укрыться и один из этих омерзительных пауков, который может броситься на него в любой момент!

От напряжения сердце колотилось у Феранора где-то в ушах, а собственное дыхание казалось оглушительно громким. Ему приходилось подходить к каждой из ниш и просвечивать её факелом, чтобы убедиться, что в ней никого нет. Линуги из темноты на него не бросались, зато заглянув в нишу с летописью города, капитан увидел, что кто-то надругался над книгой, грубо вырвав из неё первый лист.

— Убью. — Проникновенно пообещал Феранор неизвестному дикарю.

Врага своего он нашёл скорее интуитивно, чем разглядев его воочию. Как будто темнота перед ним вдруг стала более густой, ровно за одно мгновение перед тем как из неё вылетела чёрная фигура, сразу же попытавшаяся вонзить меч капитану под рёбра. Эльдар успел отшатнуться, отбивая выпад и тут же контратакуя — наискосок перечеркивая мечом тёмную фигуру перед собой. Клинок громко звякнул, встретив выставленную в ответ сталь. Второй выпад вспорол воздух впустую, потому что нападающий отступил, скрываясь от него в темноте ближайшей ниши. На рефлексе капитан, сунулся было туда за ним следом, но в последний момент почуял подвох и отшатнулся назад. Вовремя. Большой тяжёлый символ Солнца с острыми, изображавшими солнечные лучи, шипами, рухнул прямо перед ним, поваленный подлой рукой. В воздух взметнулись клубы пыли, сквозь которую в освещённый факелом круг выскочил человек в одеждах «белого стража» с эльфийским мечом в одной руке и белой чашей в другой. Короткий взмах рукой…

— А-а… демоны Пекла! — в чаше оказался песок, часть которого попала в глаза капитану.

Феранор отскочил, отворачивая лицо и наугад отмахиваясь мечом и (о чудо!) он попал! Эльфийский меч натолкнулся на что-то мягкое, с лёгкостью его взрезав и вызвав у атраванца крик боли. Полученное ранение заставило мятежника изменить свои планы. Вместо того чтоб добивать полуослепшего Феранора он предпочёл ретироваться, перепрыгнув через ограждавшие террасу перила и со звоном приземлился на кучу золота внизу.

— Митрасир! — вскричал Феранор, предупреждая оставшегося внизу атраванца, но было поздно.

Бальфур поддерживал три «светляка» и не мог отвлечься, а Митр в это время вязал своего пленника в стороне и не успевал перекрыть беглецу дорогу. Недолго думая, капитан без разбегу перемахнул через перила, со звоном падая в ту же кучу монет и на ходу протирая глаза, ринулся следом за беглым «стражем».

— Подожди, Феран! — крикнул ему вслед агыз, но Феранор уже мчался за убийцей Каэльдара через выход из зала.

Тоннель. Коридор. Залы с машинами. Вот, наконец, и лестница. Бегом наверх, по заплесневелым скользким ступеням, перескакивая сразу через две. Капитан гнался, видя впереди трепещущий огонёк в руке беглеца и кровавую дорожку, оставленную им на покрытых скользкой плесенью ступенях. Последнее доставляло эльдару особенное удовольствие от осознания того факта, что он даже будучи слепым и усталым смог навалять варвару!

Огонь впереди резко метнулся в сторону, будучи отброшенным за ненадобностью — это означало, убегающий «белый страж» добрался до ведущего наверх лаза. К тому времени как Феранор, напрягая остатки сил, добежал до места, мерзавца уже и след простыл, только канат мерно раскачивается из стороны в сторону. Бросив уже ненужный факел, эльдар зажал клинок в зубах, подпрыгивая и хватаясь за канат руками сразу за его середину. В два рывка он подтянул себя до самого лаза и вдруг в нерешительности замер. Воображение запоздало, но красочно принялось рисовать ему картину коварного врага наверху, поджидающего пока эльфийская голова не покажется из дырки, дабы одним махом снести её.

Высовываться резко расхотелось. Однако не висеть же ему тут до конца времён?!

Зажав канат ногами, Феранор сдёрнул со своей головы шлем и, прикинув, с какой стороны должен таиться злодей, быстро нахлобучил его на кончик меча, развернув так чтобы шлем приходился к нему тыльной стороной. Быстро высунул наверх…

Вж-жи-их!!!

Мелькнула тусклая серебряная полоса и сбитый сильным ударом шлем гулко запрыгал по камням. А ведь мог бы покатиться и с головой Феранора! Зато все вопросы о том стоит ли высовываться отпали сами собой.

— Трус! — едва не плача от бессилия и ярости заорал эльдар, колотя кулаком по нависающей над выходом каменной плите. — Жалкий трус!! Сражайся со мной как воин!!!

Так его наверху и послушали, но внимание на слова обратили. В дырке появилась окровавленная физиономия, наполовину чёрная в свете горящих с той стороны факелов, но, тем не менее, узнаваемая. Массивная челюсть, горбатый нос, запоминающаяся усмешка, открывающая пару заметных клыков…

— Ах ты… ублюдок! — возмущению узнавшего Дарика Феранора, казалось, не было предела.

Физиономия исчезла, а верёвка в руках Феранора, сначала натянулась, а потом вдруг резко ослабла, с треском обрываясь и роняя лорда Мистериорна на твёрдый пол.

* * * *

«Отродье Катмэ… — капитан потёр ушибленное седалищное место, — как больно!»

Но найдя в себе силы, смахнул выступившие на глазах слёзы и поднялся на ноги. Щель, служившая выходом из подземелья, недоступно маячила на высоте двух человеческих ростов. В одиночку Феранору до неё было ни за что не дотянуться, но эльдар всё равно высказал туда всё, что думал о беглеце и его родословной ведомой от хромого орка и шелудивой козы. Сверху никто не откликнулся — враг ушёл, сделав своё подлое дело. Оставалась весьма слабая надежда, что его остановят дозорные, если они ещё живы. Ведь прошёл же этот мерзавец как-то мимо них?

Быстрый топот и лязг оружия, сообщили Феранору, что по лестнице поднимается кто-то ещё. Чуть погодя, впереди забрезжил огонёк факела, в неверном трепещущем свете которого, капитан разглядел атраванский шлем и поднятую медную маску бегущего. Эльдар был очень зол и любой «белый страж» немедленно отхватил бы от него по первое число — деликатничать с бывшими союзниками ан-лорд Мистериорн не собирался, но к счастью для человека эльф успел разглядеть его физиономию, узнав в нём Митрасира. Сплюнув скрипящий на зубах песок, Феранор, демонстративно вложил меч в ножны, дожидаясь шахского племянника стоя на верхней ступеньке лестницы.

— Он ушёл. — Свирепым голосом сообщил поднявшемуся атраванцу капитан. — Обрезал верёвку и сбежал!

— Мы же оставили воинов на посту… — встревожился Митр. — Они ничего не знают о бунте и не ожидают от него нападения! Он может перебить их и забрать лошадей!

— Ну, за своего они его вряд ли примут… — утешил его Феранор, разглядывая недоступную дырку выхода. Митр тряхнул головой, не улавливая смысла — пришлось объяснять ему всё прямым текстом. — Это твой приблудный орк, которого ты подобрал в пустыне и милостиво оставил в нашем караване. Я узнал его мерзкую рожу!

Эта новость стала для Митрасира настоящим открытием. Можно было наблюдать, как на его лице меняются эмоции от немого удивления, до такого же бессловесного возмущения и холодной злости, когда все слова излишни, а есть только желание найти, и покарать предателя.

— Бальфур где?

— Твой молодой воин? — переспросил агыз, — внизу, с пленником.

— Идём за ним. Будем отсюда выбираться.

Но прежде чем они успели уйти, лаз выхода озарило холодное бело сияние, залетевшего к ним шарика светлячка. Сгусток света на мгновение завис в воздухе, после чего стрелой полетел в глубину подземелья, быстро скрывшись в его густой темноте. Капитан и агыз узнали условленный сигнал тревоги, который должны были подать оставленные на постах воины. Вопрос был в том, что заставило их его подать? Наткнулся ли на них предатель-полукровка, или же в акведук забрался кто-то ещё? Не сговариваясь, командиры ускорили шаг, рискуя поскользнуться на скользких ступеньках и ускоренно слететь с лестницы, ломая себе по пути все кости.

Бальфур обнаружился, на сделанной сшенн-тантом развилке, живой и здоровый, сидя на камушке, грустно уронив руки на колени и повесив голову. Подле него, дико вращая глазами, лежал связанный по рукам и ногам атраванец с кляпом во рту. На месте «дракона» Феранор бы бросил этого варвара в Сокровищнице, на растерзание линугам, если они вздумают вернуться, но сейчас он пленнику даже обрадовался. Кипевший в Фераноре гнев настоятельно требовал выхода, хоть на ком-то и гнусный бунтовщик мог прекрасно сгодиться на эту роль. Он уже представлял как снесёт мятежнику голову, но всё испортил Бальфур! Услышав приближающиеся к нему шаги, эльф поднял голову и, бросив на капитана полный усталости взгляд, выдал фразу, напрочь сбившую весь мстительный настрой Феранора.

— Мы глупцы, милорд! — и, не дожидаясь наводящего вопроса от ан-лорда, тут же поспешно объяснил, — помните слова, выбитые на входной двери? Они ведь предупреждали, что тому в ком нет эльфийской крови — вход заказан. Мы должны были сказать людям, о ждущей их там опасности. Должны были, но не сказали…

Бальфур бы ещё продолжал говорить, по-своему простодушию выкладывая всё при Митрасире, который тоже понимает эльфийский язык, если бы Феранор благоразумно не прикрыл бы ему рот ладонью.

— Люди первыми сумели туда попасть! — напомнил ему капитан, косясь при этом на Митрасира, как на главного виновника. — Мы пришли туда уже после них…

— Но…

— Никаких «но»! Давай не будем выяснять, кто больше виноват, Бальфур? Прошлого не исправить.

— О чём вы, двое, говорите? — задал Митр вопрос на родном языке Феранора, подозрительно переводя взгляд с одного эльдара на другого.

— Э-э-э… — Озадачился капитан, пытаясь подобрать правильные слова для объяснения, ибо Бальфуру он такое щекотливое дело не доверял. При этом вид у него сделался как у мальчишки, пойманного с поличным в чужом саду. — Это сложно объяснить, Митрасир. Магия она… всегда э-э-э… подлая она штука, в общем.

— Вы хотите сказать, что мои воины были одурманены колдовством? — догадался шахский племянник, смотря совсем другими глазами на своего спеленатого, как куколка, бойца. — Но… — Митр снова повернулся к Феранору, — почему же тогда оно не помутило и мой разум? Почему Я ничего не почувствовал?!

На это эльфы ответить ему не могли. Возможно, будь среди них Каэльдар или Даемара, они бы разъяснили Митру все особенности действия колдовства, но один лежал в Сокровищнице холодным трупом, а другая сидела в прохладе дворца Барабаллы, в далеком Шагристане.

— Видимо не смогло. — Пожал плечами ан-лорд Мистериорн. — Возблагодари за это своих богов. — И тут же переключил внимание Митрасира на пленного. — Что с ним делать будем?

— А что с ним делать? — переспросил ас'Саир, — в Шагристан повезу, пусть придворный маг моего дяди им займётся. Если это действительно колдовство, то он с ним справится…

Такой ответ капитану не сильно понравился. Проклятье там всему виной или нет, но никто не смеет безнаказанно убивать эльфов! Дурной пример заразителен. Сегодня он убивал под действием колдовства, завтра будет убивать просто потому, что ему понравилось, и он вошёл во вкус!

— Будешь таскать с собой сумасшедшего целый месяц? А что если он высвободится и зарежет кого-нибудь по дороге?!

— Добить не дам — если ты намекаешь на это, Талас.

— Да нет, не должен он всю дорогу с ума сходить… — Не слишком уверенно произнёс Бальфур, вклинившись между спорщиками. — Как только действие заклятия прекратиться, он должен в норму прийти. — И ощутив на себе двойной взгляд, смутился от такого внимания ещё больше, пролепетав в окончание, — вроде бы…

— Значит, он будет связан, пока мы не удостоверимся, что дурман покинул его разум. — Философски заметил Митр. — А пока вернём его в лагерь — там за ним будет, кому присмотреть.

Феранор слегка удивился, не самим фактом благородного и заботливого отношения Митра к своим воинам, это-то ему как раз было понятно и близко, так как по отношению к своим на его месте капитан поступил бы аналогично — он не ожидал увидеть такого качества в ком-то ещё, кроме перворождённых. Казалось бы, варвары всё равно живут не долго, зато плодятся быстро — чего им друг друга жалеть? Оказывается, что своих товарищей они ценят не меньше чем себя.

— Да будет так. — Нехотя согласился эльдар. — Давайте выбираться отсюда, а то у меня какое-то нехорошее предчувствие.

Тревога и «нехорошие предчувствия» не оставляли Феранора с того самого момента как он спустился под землю. Эти чувства не на долго отступали лишь во время схватки с врагами, уступая место боевому азарту, но теперь эльф снова вспоминал, где он находится. Ему не терпелось покинуть подземелье, где в темноте тоннелей ему мерещилось, как скрежещут, перебирая по камню, десятки лап подбирающихся к нему линугов. Ему хотелось на поверхность, под свет палящего солнца, где Благословенный Эру видит своих детей и где во мраке не ползают жуткие твари, поднявшиеся сюда от самого Дна Мира.

Пустив Бальфура вперёд, освещать дорогу, Митр и Феранор пошли следом, волоча под руки связанного гвардейца. Добравшись до лестницы, они снова увидели мерцающий в вышине свет — кто-то осторожно спускался к ним, освещая дорогу небольшим «светляком», которым в их отряде могли пользоваться только Фераноровы уланы. Но всё равно на всякий случай все трое (мнения пленника никто не спрашивал, потому его можно не считать) пригасили свой свет, отступая в темноту тоннеля, пока нежданный гость не спустился до основания лестницы и только после этого резко увеличили яркость своего «светлячка» освещая и ослепляя пришельца. Им оказался эльфийский улан с одного из выставленных в водохранилище постов.

Убегающий полукровка не смог избежать встречи со стражей охранявшей проход в водохранилище под дворцовыми руинами, но всё же ухитрился через них прорваться. По рассказу эльфа, следовало, что подлец выполз из трубы и с воплем, что эльфы напали на воинов Митрасира, кинулся с оружием на эльвенорского улана. Это внезапное известие и обстоятельства появления провокатора вызвало сумятицу среди охраны, и едва не спровоцировало драку между эльфами и людьми, которую удалось избежать лишь чудом. Пока все были в ступоре, прорвавшийся мимо эльфа, полукровка кинулся бежать прочь. Не понимая, что произошло, стража решила подать спустившимся в подземелье товарищам условленный сигнал тревоги и бросилась ловить скрывшегося в темноте водохранилища беглеца. Искать его оказалось делом бесполезным — бросившись в погоню, они нашли только раздетый труп атраванца под ведущим наверх колодцем и увидели, что верёвка, по которой они сюда спускались, исчезла.

Митр и Феранор понимающе переглянулись. Собственно, это было ожидаемо, но это означает, что они здесь заперты.

— В старом лагере есть бухта верёвки. — Припомнил Феранор. — Если привязать её к палке, то я могу выстрелить ею вверх из лука. Если она сумеет зацепиться за камни, то самый лёгкий из нас может попробовать вскарабкаться по ней наверх и привязать её там покрепче.

Бальфур, на которого был обращён взгляд Феранора, понял, что «самым лёгким» назначат его и смущённо пожал плечами.

— Можно попробовать.

В крайнем случае, он мог попытаться залезть по самой стене, с помощью пары кинжалов, при условии, что между камнями есть достаточные щели, чтобы вставить туда клинок.

В Новом лагере, разбитом перед стеной отделяющей городское водохранилище от дворцового, собрались все уцелевшие воины, которых вместе с Феранором, Бальфуром и Митрасиром, их получилось шестеро (плюс один пленник). Взяв верёвку и отыскав в дровах для растопки костров толстый ровный сухой сук, они направились к ведущему на поверхность колодцу где с удивлением обнаружили, что…

— Ты же говорил, что он забрал верёвку! — Воскликнул Феранор, яростно потрясая свисающим из колодца концом.

Обвинённый улан замотал головой, показывая как оправдание на атраванца — это он говорил! «Белый страж» тоже изменился в лице, скроив непонимающую физиономию.

— Агыз, клянусь Аллуитом, верёвки не было — иначе бы я не упустил мхаза!

— Оставьте уже… какая разница?! — Прекратил бесполезный спор Митрасир. — Она есть и это главное.

Феранор уже было открыл рот, собираясь объяснить свои слова, но за него это очень вовремя сделал Бальфур.

— А вдруг это такая ловушка? Что если тот полукровка поджидает нас наверху с мечом? Иначе чего ему её скидывать обратно?

Капитан захлопнул рот, согласным киванием поддерживая слова Бальфура. Конечно, можно было придумать этому объяснение, например, предположить, что в орке вдруг проснулась жалость, но в понимании Феранора шанс на это был столь же призрачный как обнаружение совести у мошенника.

— И что тогда? — Спросил шахский племянник, приподнимая бровь, — сидеть внизу пока не пустим корни от ожидания? Я полезу первым…

— Ну уж нет! Полезу я… — Возмутился Феранор, подпрыгивая на месте. Ему была невыносима мысль, что какой-то человек может превзойти его в доблести. Да и потом, посылать вместо себя на смерть человека, для Феранора было как-то неправильно, позорно. Примерно как проверять не отравлена ли пища на ручной собачонке. Официально же Феранор придумал другое обоснование, что лезть надо ему. — Мне никогда не приходилось лезть на вражеские крепостные стены, Митрасир, но очень хочется испытать это ощущение. Говорят, оно не забываемо!

— Да уж… — Агыз весело рассмеялся. — Хорошо, лезь первым, Талас. Но в следующий раз я буду бросать с тобой за это право монетку!

Подёргав на пробу верёвку, Феранор зажал меч в зубах и, подпрыгнув, схватился руками сразу выше своего роста. Споро перебирая руками, эльдар полез наверх, без всяких приключений выбравшись на поверхность, где обнаружил перебитых охранников и бродящих вокруг останков акведука лошадей. И нигде никаких следов сбежавшего полукровки. Позже, когда из подземелья вылезли остальные, обнаружилось, что не хватает одного атраванского скакуна. Это значило, что предатель-полукровка уже далеко отсюда.

* * * *

Выбрав из колодца последние метры верёвки, Дарик тяжело завалился спиной на пол каменного желоба, усеянного песком, высохшим илом и мелкими обломками, которые сейчас совсем не замечал. Ему не хотелось ничего кроме как отдышаться после безумного бега по подземелью и быстрого подъёма наверх. Раненная эльфом щека горела так, будто к ней прикоснулись раскалённым металлом, отзываясь резкой болью при каждом движении, потому он даже набегавшую в рот кровь сплёвывал, не разжимая зубов. Попытки остановить кровь специальными заговорами, которые Дарик выучил ещё в своё ученичество у некроманта, оканчивались неудачей. Боль гоняла мысли в его голове словно блох, не давая ему сосредоточиться ни на чём кроме радостного осознания, что пиала наконец-то его. Он так до сих пор и держал её в руке, боясь выпустить даже на секунду, словно она могла растаять под солнечными лучами.

Тяжело перевалившись через плечо на живот, полукровка встал на четвереньки и кое-как добрался до выхода, где привалившись спиной к стенке желоба, впервые как следует осмотрел свой трофей. Пиала простая, без украшений, с плоским дном, сделанная из какого-то светлого металла, но точно не из серебра, изнутри её покрывал тонкий слой меди, говорившее о том, что это работа не древних людей, а скорее гномов — только эти недоростки знали, как покрывать металлы тонким слоем меди. В общем, если не работа, то больше всего пиала походила на чашу простолюдина, чем на какую-то реликвию. Борагус решительно не чувствовал в предмете никакой магии. Что в ней могло понадобиться Гюлиму? повертев пиалу в руках, Дарик повертел пиалу в руках и только тут увидел вырезанные с обратной стороны днища мелкие рунические буковки, которые эльфы использовали в своём алфавите. Знать бы, что тут написано…

Отыскав свой оставленный перед акведуком мешок Борагус запихал в него захваченный трофей и наконец-то занялся своим ранением.

«Проклятый, остроухий…» — осторожно трогая пальцами разрубленную щёку, подумал Дарик потому, что вслух сказать это не мог. Ему вообще было больно разговаривать и казалось, что нижняя челюсть выпадет, если он попробует открыть рот. Всё потому, что он поднял маску забрала, когда обыскивал комнаты-ниши в полутьме угасающего «светляка» и не опускал её потом, когда дрался с эльфом из-за плохой видимости сквозь смотровые щели. Вот и поплатился!

Промыв рану водой из фляги, Дарик отрезал полоску ткани от плаща убитого «белого стража» и, свернув его в несколько слоёв, прижал к щеке, примотав другой полоской, отрезанного всё от того же плаща. Этого должно хватить на первое время пока он не доберётся до людей, а там он найдёт священника-улле или даже целого лекаря, который зашьёт ему щёку. Потом, подумав, выкинул эльфийский меч и подобрал саблю убитого им атраванца, так как это оружие было ему удобнее и привычнее. Теперь оставалось только выбрать себе подходящую лошадь, из пасущихся рядом и возвращаться в Шагристан. Но взвалив мешок с небогатым скарбом на загривок понравившегося ему коня, Дарик вдруг остановился, задумчиво обернувшись на чёрный зёв акведука. В его голове шевельнулась запоздалая совестливая мысль, что без верёвки оставшимся в подземелье, никогда из него не выбраться.

«Проклятье!» — Ему плевать на остроухих, но Митр ас'Саир действительно спас его от смерти в пустыне и Борагус его должник. Кроме того он сам обещал себе, что не причинит вреда лично Миту.

Решительно потянув за поводья, Дарик остановил коня и спешившись, вернулся к ведущему в подземное водохранилище колодцу, пинком скидывая собранные в кучу кольца верёвки вниз. Вот так. Теперь его не упрекнуть в том, что он обрёк своего спасителя на смерть от голода и жажды — большего для Митра он сделать не сможет.

Очистив свою совесть, Дарик в два прыжка подскочил к лошади и взлетел в её седло, потянув поводья, разворачивая её в сторону пустыни. Уходил в чём был — в одеждах «белого стража», так как его собственная одежда осталась связанная в узелок за одной из колонн водохранилища. Он скакал по занесёнными песком улицам, выбирая дорогу так чтобы избегать открытых мест, где его могли заметить и подстрелить воины из Старого лагеря, на случай если они всё ещё ищут его в этих руинах. Возможно, это излишняя предосторожность, но Дарику не хотелось закончить своё путешествие со стрелой в груди, когда исполнение его заветной мечты казалась близким как никогда.

Унылые остовы домов едва успели остаться позади, уступив место бескрайнему жёлтому морю пустыни, как ветер, трепавший концы шейного платка, вдруг начал усиливаться, бросая в спину полукровки целые пригоршни песчинок, царапавших его кожу. Очень быстро он усилился на столько, что конь под Дариком уже не успевал переставлять ноги, подгоняемый дувшим им в спины потоками ветра. Борагус едва успел обернуться, чтобы увидеть как меркнет солнечный свет, затмеваемый гигантской пылевой тучей, обрушивающейся на Аль-Амал со стороны Севера. Неужто опять теббад?! Придётся возвращаться в руины и искать в них укрытия от непогоды. Встревоженный полукровка бросил ещё один взгляд через плечо, оценивая размер облака и расстояние на котором оно от него находилось, и просто онемел от ужаса. Это была не туча, это было сотканное из пыли и песка почти человеческое лицо, на котором угадывались впадины глаз, нос и искривлённый в ухмылке рот. И она наступала не на город, а наоборот обходила его руины, чтобы обрушиться прямо на Дарика!

В первую секунду он просто онемел от ужаса, а во вторую нахлестнул своего коня так, что оставил красный рубец на его боку, но было поздно. «Лицо» уже падало на него, жадно разевая впадину пасти, чтобы через миг накрыть его плотным удушливым облаком пыли. Борагуса оторвало от земли вместе с конём, закружило и завертело, вырывая из седла и вознося к небесам.

______________________________________

[1] Хакка-пел-нэн — Зарубить их! Боевой клич эльфийских улан

Глава 13. Людоеды

Глава 13. Людоеды.

Останки малого дворца, где эльфы и люди устраивали свой первый лагерь, они увидели на закате, когда солнце уже погружалось в своё море пустыни, окрашивая волны её барханов в красно-золотой цвет. Между уцелевшими стенами сгущались тени, которые по мере захождения Лика Эру словно смелели и медленно ползли вверх по остаткам похожих на гнилые зубы колонн. Прекрасно-романтический вид заката портила абсолютная тишина над малым дворцом и кружащие в небе стервятники, явно прилетевшие сюда на запах падали, далеко слышимый на этой жаре.

— Что-то мне это совсем не нравится! — Произнёс Митр, с большой насторожённостью следя за полётами стервятников над площадью.

— Мне тоже. — Мрачно согласился с ним Феранор, рассматривавший крышу дворца, где должен был всегда находиться наблюдатель, но которого там не было. Хотя, может он просто так хорошо замаскировался? — Кто-нибудь, подайте ещё раз сигнал.

Один из эльфов вскинул лук, пуская в вечернее небо зажжённую стрелу с дымным хвостом. О подобном способе оповещения было договорено заранее и с крыши малого дворца должна была взлететь точно такая же стрела, говорившая о том, что их отряд узнали и им разрешают приблизиться, но часовые снова никак не отреагировали на сигнал.

— Что-то не так…

— Может, они просто не видят? — Наивно предположил Бальфур.

— И ты сам в это веришь? — Переспросил Феранор таким тоном, что Бальфур счёл за лучшее ответить «нет», чтобы его не назвали дурачком или мальчишкой.

— Смотри-ка сюда, Феран!

Обернувшись, капитан увидел, что Митрасир крутит в руке эльфийскую стрелу со сплющенным от удара о камень наконечником. Теперь не оставалось ни малейшего места для сомнений — здесь был бой! Но где тогда следы налетевшей банды? Где остальные стрелы и следы крови, неужели защитники успели выстрелить только один раз?!

— Я слышу лошадиное ржание. — С задумчивой физиономией произнёс агыз. — Кажется, я даже узнаю лошадь.

Феранор слегка удивлённо на него покосился, дивясь познаниям атраванца в лошадях. Уж насколько легко общий язык с животными находили эльфы, мало кто из них узнавал чужую лошадь по голосу (красоте глаз и морды).

— И что это значит? — Продолжал, спрашивая сам у себя Митр, — кто бы не напал на лагерь — наших коней он не увёл.

— Идём туда. — Пересохшим от волнения языком произнёс эльф, водружая на голову шлем.

— Да. — Коротко отозвался атраванец, переламывая пальцами древко пополам. — Как думаешь, это…

Митр замолчал, оборвав сам себя и эльф, в это время лихорадочно застёгивающий под подбородком ремешки шлема, обернулся к нему, вопросительно выгнув бровь под железным забралом.

— Ничего… — Агыз мотнул головой. Он хотел спросить, не думает ли благородный Фран-ока, что между визитом Дарика в подземелье, во время их «дружеского» междоусобчика, и недобрым молчанием в старом лагере есть связь, но передумал. Сейчас они сами пойдут и всё выяснят. Мир так хитро устроен, что в нём очень мало простых совпадений.

Остатки их маленького отряда разделились, оставив с единственным пленником протестующего Бальфура. Не смотря на геройство молодого «дракона» в Сокровищнице, когда тот сумел прогнать подземных пауков и его удачу, позволившую ему уцелеть там, где пали более опытные воины — Феранор был твёрдо намерен его не брать. Удача слишком уж капризная дама, не любящая, когда её слишком часто испытывают. К тому же, он сам не понимал, что может их ждать в дворцовых развалинах. Может быть разбойники, а может и чего похуже — Катмэ его знает, что за твари могли поселиться в этом месте!

Обойдя руины по примыкающим к площади улицам, воины вышли к зияющей проломом внешней стене, через которую попали во внутренний двор малого дворца. Подобравшись к стене, уже все слышали жалобное ржание лошадей и тяжёлый запах крови, висевшей в воздухе. Прижавшись к стене, Феранор и Митр обменялись понятными им одним кивками и, встав плечом к плечу и прикрывшись щитами, ринулись через пролом с обнажённым оружием в руках. Следом, подпирая своих командиров, ринулись два «белых стража» и эльфийский улан с луком наизготовку. Ворвались, тут же перестроились в линию, готовые встречать атаку врагов, которых во дворе не было. Зато тут повсюду были их следы, а так же животные (верблюды и лошади), как мёртвые, так и живые. Кто-то закидывал лошадей камнями и самодельными дротиками из переломанных кавалерийских копий — на земле лежало несколько лошадей с переломанными ногами. При появлении людей, они приподняли головы на изящных шеях и жалобно заржали.

У Митра под забралом дёрнулось лицо — лошадей он любил и жалел их куда больше чем разумных двуногих. Кони создания благородные, кладущие свои жизни на алтарь войны лишь по велению человека, но сохраняющие ему верность до последнего и потому, целенаправленно убивать лошадей, пусть даже вражеских, Митр ас'Саир почитал великой низостью. Зато ему сразу стала ясно всё произошедшее здесь, ибо вести себя так с лошадями могли только одни ийланы, которые панически боялись лошадей, а уж эльфийских и вовсе считали воплощениями злых духов. Они не рискнули близко подходить к ним, а кидали камнями издали, пока им это не наскучило.

Вот верблюдам повезло меньше — их рабы не боялись, но бежать в другой конец двора и разглядывать, что осталось от двугорбых зверей, Митр не стал. Вместо этого он приподнял свою маску и, принюхиваясь, повёл по ветру носом. К запаху крови примешивался запах дыма и горелого мяса. Феранор многозначительно указал ему мечом на дверной проём — эльф тоже чувствовал гарь.

* * * *

До такого изобретения цивилизации как караульная служба, дикари ещё не дошли и потому всей кучей беспечно расположились вокруг жарко полыхающего костра в округлой зале, потолок которой давно обрушился, превращая её в подобие амфитеатра. В руках они держали укороченные копья, которые они сделали сами, поломав пополам длинные кавалерийские пики улан и «стражей» и поджаривая на огне, насаженные на стальные наконечники части тела своих недавних хозяев.

«Люди железа» — как называли своих хозяев ийланы — бились храбро и, не смотря на то, что освободившиеся невольники застали их врасплох, убили половину обращённых в рабство людоедов, прежде чем пасть от их камней и цепей. Они были хорошими воинами, но ийланы теперь будут лучше, потому, что они не только смогли убить их, но теперь заберут себе ещё и их силу, съев их плоть прямо на месте боя. А получив их силу, они подчинят себе и страшных четвероногих зверей, на которых разъезжают «люди железа» столь быстро, что могут опередить даже самого быстрого воина народа Ийлу. Жалели освобождённые рабы лишь об одном, что у них не было мяса тех бледнолицых и остроухих спутников «людей железа», чудовища которых были самыми страшными, а тот остроухий, который им достался, был убит не ими и, следовательно, даже съев его плоть они не получат его силы. Кстати об отсутствии «хитреца», который освободил, их они тоже жалели, но совсем не потому, что горели желанием выразить ему благодарность. Вождь их нового, молодого и маленького племени, с радостью бы забрал себе его силу и коварство, ведь острозубый «хитрец» неоднократно лупил его палкой и заставлял работать.

Из зала, где пировали дикари, было всего два выхода, которые можно было перекрыть обойдя зал по боковым коридорам. Для своей группы Митр выбрал самый широкий проход, чтобы «белые стражи» могли все одновременно ворваться в зал, а своих союзников эльфов он отправил в обход, к двери малой, за которой те теперь стояли, мысленно отсчитывая количество секунд, которое им назвал Митрасир.

— Восемьдесят восемь, восемьдесят девять… — Беззвучно шевеля губами считал капитан.

Притаившиеся за стеной воины вслушивались в непонятные им щёлкающие звуки языка дикарей, не понимая ни слова, но примерно догадываясь, о чём могут говорить ийланы за трапезой. Феранора просто передёргивало от этих мыслей, когда он представлял как чернокожие дикари нахваливают вкусовые качества сердца того же Агаолайта.

— …Девяносто три, девяносто четыре…

Перед тем как подобраться к большой зале эльфы и люди нашли убитых — атраванцев и рабов, но среди них не был только один эльф. Мёртвые ийланы валялись стасканные в безобразную кучу, а вот убитых «белых стражей» дикари успели выпотрошить и отрезать от их тел большие куски. Куда делись недостающие воины — было не известно, но Феранор предполагал, что некоторых убитых дикари могли оттащить поближе к костру. Чтоб не далеко за добавкой бегать. Но шутки-шутками, пусть на первый взгляд и циничными, но он разозлился!

Ещё больше разозлился Митрасир, который едва огнём не дышал. Увидев искромсанные тела соратников, он побелел лицом, сузив глаза до непроницаемых чёрных щелей, в которых словно бы открылся прямой портал в Бездну — настолько неуютно становилось под взглядом всегда спокойного и великодушного агыза. Единственным его приказом после этого стала фраза: «Не упустить никого!»

И не упустят. Посчитав количество убитых «стражами» рабов, Феранор пришёл к выводу, что от их первоначального числа уцелела в лучшем случае половина, то есть врагов им придётся делить по два на брата. По идее на всех них хватило бы одного разозлённого Митрасира.

— …Девяносто восемь… девяносто девять… — Последнее число он произнёс уже мысленно, заглушая его воинственным кличем меллорафонских улан: — Хакка-пэл-нэн!!!

Ийланы громко заголосили, вскакивая на ноги и хватая своё самодельное оружие. Улан, выскочивший из-за укрытия следом за Феранором, вскинул лук, выпуская в людоедов подряд три стрелы и трое чернокожих тут же начали заваливаться на спину, с торчащими из груди белохвостыми стрелами.

— Аллула-а!!! — Прежде чем Феранор успел зарубить хоть одного противника, взвыл воинственный атраванский клич с другой стороны зала.

Атакованные сразу с двух сторон ийланы растерялись, не зная на кого из врагов нападать первым, но не испугались. А зря. Из всей толпы только один чернокожий здоровяк проявил зачатки инстинкта самосохранения, смекнув, что «людей железа» и их остроухих друзей им не одолеть не смотря на всё съеденное. Швырнув камнем в эльфов, ийлан проворно запрыгнул на сломанную, завалившуюся на стену колонну, ловко взбежав по ней до самого верха, перескочив на небольшой выступ под крышей.

— Эртаэль, застрели его! — Закричал Феранор, срубая бросившегося на него людоеда.

Улан обернулся на призыв, проследил за указующей рукой командира и вскину лук, прицеливаясь в широкую спину ийлана, но тот уже был на самом верху, с поразительной быстротой исчезая за гребнем стены. Остальные были не столь умны, или просто не успели последовать за своим вожаком.

* * * *

Всё закончилось быстро, разве, что сбежавшего людоеда безуспешно ловили по развалинам ещё полчаса, пока вокруг окончательно не потемнело. Собравшись всеми в лагере, раздосадованные воины занялись подсчётом понесённых потерь.

Во-первых, самыми тяжёлыми и чувствительными были потери в живой силе — в людях и в эльфах. Все немногие слуги и рабы-исариане были убиты ийланами. Погибли почти все «белые стражи» и уланы — теперь и тех и других можно было посчитать по пальцам одной руки. У Митра оставалось три воина, причём до сих пор не развязали из-за плохого поведения и частых угроз всех убить. С Феранором, остались лишь Бальфур и Эртаэль (имя которого капитан запомнил только теперь). Неизвестной осталась судьба ан-лорда Агаолайта и ещё одного эльдара, остававшихся в Старом лагере так, как их тел среди убитых он не нашёл. Во-вторых, ийланы успели изрядно похозяйничать, вскрыв мешки с продовольствием и перепортив их содержимое, разбросав его и втоптав в землю. Нетронутыми остались только бурдюки с водой. Помимо припасов, рабы зачем-то расправились со всеми верблюдами в караване и покалечили двух лошадей, которых пришлось добить. Последнее Феранора поразило. Такой слепой жестокостью не отличались даже орочьи рейдеры, а ан-лорд Мистериорн всегда искренне полагал, что хуже них никого быть не может.

— Это потому, что ийланы — дикари. — Со злостью пояснил ас'Саир. — Они не разводят животных, не сеют зерна, не растят сады. Они рубят финиковые пальмы лишь для того чтобы сорвать с них один единственный финик. Они работают только после того как их хорошо побить палкой, потому, что сами умеют только жрать, портить и убивать! Сами даже детей не растят.

— Ничего себе… как же они тогда размножаются?

— Забирают себе чужих, захватывая их при налёте на селения бала и бединов. И то забирают не всех, а лишь достигших того возраста когда они могут самостоятельно есть и передвигаться.

— Почему?

— Чтобы они не задерживали их в дороге. Они ведь не сидят на месте, а постоянно кочуют.

— Мерзкое племя. — Согласился Феранор, впервые думая, что бедины, оказывается, не такие уж варвары. — Только зачем ты потащил их с собой?

— Ийланы выносливы и лучше переносят жару. — Пожал плечами Митрасир. — Если за ними как следует присматривать, то в пустыне от них проку больше.

— Угу. А кто должен был за ними присматривать, м? — Мстительно напомнил Феранор, который никак не мог простить Митру того, что он взял в караван полукровку орка.

— Феран-ока, будь мои учителя теми, кто учит молодого царевича Майкулана, то может я бы поступал иначе, но я сделал всё так как мне велели сердце и разум. Так, что давай оставим эти упрёки. — Шахский племянник неприязненно поморщился. — Меня куда больше интересует, почему Дарик меня предал? Разве не приютил я его в караване, деля с ним еду и питьё, разве с ним обращались как с рабом или пленником, разве не оказал я ему милости своим доверием? Почему он так поступил?

— Потому, что все орки подлы и кровожадны от природы, как ваши ийланы. Уж поверь моему опыту общения с ними!

У Митра тоже был опыт общения с мхазами, как в Атраване называли орков и он гласил, что с ними легко можно договориться — главное найти подход. Но агыз так же видел, что алялату перед ним это говорить бесполезно. Скорее реки потекут вспять, чем остроухий признает свою неправоту.

— Тогда почему он скинул обратно верёвку?

— Ага, совесть твоего найдёныша замучила, после того как он кучу народа перебил. Прикончил и сразу усовестился! Как же вас людей легко обмануть! — Съехидничал эльдар и вдруг замер, сражённый внезапной догадкой. — Э-э! А ты, случаем, не читал ли книги Гаринар? Ну, там с её идеями любить всех, прощать врагов…

— Понятия не имею кто она такая. — Честно сознался агыз и эльф испытал резкое чувство облегчения от его слов. Хоть сюда не добрались идеи чокнутой дочки Рэндэримана. — Если мой дороги пересекутся с Дариком — сначала я спрошу его, почему он так поступил, а потом убью его. Я могу простить многое, но только не измену и предательство, Феран-ока.

Эльф подумал и решил, что такой ответ человека ему по душе.

Пока оба командира вели беседу, их подчинённые закончили собирать уцелевшее имущество и грузить его на лошадей, для переезда в новый лагерь. Здесь оставаться никто боле не желал. Слишком тут всё смердело кровью, а количество трупов превышало то число, которое воины были способны похоронить до утра, а ведь многие из тел уже успели раздуться и завонять…

К слову, о возвращении в Шагристан, которое после всего случившегося напрашивалось сама собой, никто тоже не помышлял, по крайней мере, с пустыми руками. Атраванцам нужно было предъявить шаху, что их поход прошёл не зря, а Феранору было необходимо привести злополучную летопись. Он давал слово, что найдёт и привезёт её, чтобы ни случилось, а нарушать свои обязательства ан-лорд Мистериорн очень не любил.

Погрузив на коней тех убитых, которых атраванцы не пожелали оставлять падальщикам, их маленький отряд вернулся к ведущему под землю стволу акведука, где уже затемно разбили новый лагерь. Разведя костры, воины вдоволь напоили лошадей, но оставили их без еды, так как зерна, которым атраванцы кормили своих коней, теперь было катастрофически мало, а то, что они смогли собрать, было щедро перемешано с песком. Но даже после этого, утомлённые люди и эльфы не получили отдыха, так как началась самая тяжёлая и безрадостная часть — они хоронили мёртвых. Копать всем одну общую могилу было долго и утомительно, как и заваливать тела камнями, потому убитых просто опустили через колодец акведука под землю. Там, их отнесли в одну их галерей и сложили на высохшем иле, вложив оружие в мёртвые руки. Придёт день и шахские воины вернутся сюда и тогда они смогут похоронить останки своих товарищей как следует. На тела тех, кто погиб в Сокровищнице, уже не оставалось сил, потому ими было решено заняться уже завтра.

Глава 14. Когда легенды оживают

Глава 14. Когда легенды оживают

Начало сегодняшнего дня почти ничем не отличалось от двух десятков ему предшествующих. Утром Сорах молился вместе со всеми в нищем бетеле, стоя на коленях на старой циновке. Он как все отбивал лбом поклоны Создателю, шептал слова благодарности и прославления Аллуита, но при этом тайком косился на разделяющую зал перегородку и напрягал слух, пытаясь уловить среди десятков женских голосов голос Лиллис. Единственное, что отличало сегодняшнюю молитву, от десятка предыдущих, было оружие при всех мужчинах. Это показалось хаммаду странным, ведь балы слыли народом не сильно воинственным и редко таскали оружие на себе просто так, для показухи. Ответ на этот вопрос Сорах получил гораздо позже, когда выгонял из загона своё подопечное стадо, собираясь устроить верблюдам прогулку по ближним оазисам (ас'Хазир уже неплохо знал окрестности селения).

Когда он уже закрывал загон, к нему подошёл хмурый Маандиб, строго приказавший не отходить от селения далеко и вернуться за два часа до вечерней молитвы. Не то чтобы брат Лиллис вдруг перестал верить слову Сораха, просто он панически боялся, что его стадо захватят хаммадийские разбойники, банды которых рыщут по пустыне в поисках наживы. Он же поведал, что не так давно видели небольшую группу всадников, охранявших несколько десятков похожих на невольников людей, бредущих пешком по песку.

— Для этих детей ишака нет ничего святого! — ругался бал, подразумевая то, что разбойники ни сколько не боясь прогневить Аллуита, захватывали в плен бохмичей и продавали их в рабство всяким многобожникам: тавантинцам, морейцам, пиратам и прочим, не чтящим Пророка и Аллуита, народам. При этом Маандиба ни капли не смущало, что его сидит и слушает соплеменник этих «ишачьих детей». Потом Маандиб сделал то, что Сораха слегка изумило. Он снял со своего плеча туго набитый стрелами колчан, с торчащим из него изгибом расчехлённого лука и, поджав губы, протянул его ас'Хазиру. — Хорошо стреляешь?

— Хуже чем езжу на верблюде. — Честно сознался Сорах, принимая дар.

— Тогда, надеюсь, он тебе не пригодится. Увидишь всадников, не пытайся узнать кто. Просто собирай стадо и гони его сюда.

Хаммад, молча, кивнул и, закинув колчан между горбов своего верблюда, легко запрыгнул туда сам, что учитывая высоту зверя, было весьма не просто. Маандиб отступил на шаг, когда верблюд, повинуясь команде наездника, стронулся с места и долго провожал пустынника взглядом, пока тот не скрылся вместе со стадом за гребнями барханов. Развернувшись, он увидел свою сестру, смотревшую вслед Сораху с волнением и тревогой в глазах, которые ему совсем не понравились.

— Иди в дом, Лиллис! — Рыкнул он, совсем не таким голосом, каким обычно разговаривал с сестрой.

В этот раз получилось более грубо и требовательно, что девушка вспыхнула, но ничего в ответ не сказала. Только смерила его таким уничижительным взглядом, что язык Маандиба будто пригвоздило к нёбу. Развернувшись на пороге, взметнув юбками маленький песчаный вихрь, Лиллис исчезла, скрывшись в дверном проёме так резко, что парень понял — она на него обиделась. Сначала бал ощутил лёгкий укол совести, но тут же его заглушил, твёрдо решив, что завтра он отпустит Сораха, дав ему с собой вдоволь воды и еды, чтобы никто не посмел упрекнуть народ балов в жадности!

«Зато сегодня мы испытаем новую печь! — Маандиб с гордостью посмотрел на творение своих рук, стоящее во дворе подле старой маленькой печи. — Её осталось только побелить снаружи, но испечь в ней первые лепёшки это не помешает!»

А в это время, Сорах ас'Хазир яростно подгонял своего верблюда, стараясь уйти как можно дальше от деревни, скрыться в песках, чтобы остаться там наедине со своими чувствами. Сегодня он будет там один — Маандиб не отпустит к нему Лиллис, и он потеряет этот день, который мог бы провести с ней. А завтра… Даже если бы Сорах не умел считать и не знал, что завтра истекает срок его службы Маандибу, он ни за что не покинул бы селение балов, так как узы, привязавшие его к этому месту оказались сильнее чем любой долг жизни. Эти узы назывались любовь, ради которой по-настоящему влюблённые люди готовы идти на смертельный риск и жертвовать собой ради кого-то. Но завтра он уйдёт и не скажет Лиллис всего, что чувствовал по отношению к ней. Пусть она откажет, пусть она рассмеётся, но даже ответ «нет» лучше неизвестности и мучительного тягостного ожидания. Кто знал, что будет так? Кто бы сказал ему полгода назад, что отдых в тени разлапистой пальмы с темнокожей девушкой станет для него дороже странствий и сетара, а её голова на его коленях — слаще шербета в алясбадских духанах? Лучше бы ему тогда оказаться во власти Минры, чем больше не зреть черноокой ас'дхари.

— Но нет на Свете амулета, чтоб сердце от любовных ран берёг… — Вздохнул ас'Хазир в тон своим мыслям.

Верно, говорил о любви его учитель: «Опасайся красавиц, мой юный друг! Сладок их плен, но источник он мук. Их любовь как вода уходит сквозь пальцы, сколь крепко ты их не сжимай. Оставляя лишь разбитое сердце».

Щемящую грудь тоску, как будто час расставания уже наступил, не могли перешибить ни изнурительный дневной зной, ни немилосердно палящее солнце, словно бы Аллуит решил выжечь созданный им Мир. Сорах с равнодушием гонял верблюдов от оазиса к оазису, наблюдая, как день переваливает за полдень, как вдруг увидел карабкающегося на верхушку дальнего бархана одинокого всадника. Солнце било Сораху в глаза и он остановился, прикладывая ладонь козырьком ко лбу, силясь разглядеть всадника. Единственное, что он мог сразу сказать — это не хаммадский разведчик. Тот сразу бы пустил стрелу в одинокого пастуха, да и фигурка на верблюде явно не мужская… тут его сердце грянулось о рёбра так сильно, что едва не проломило их, словно пыталось выпрыгнуть от радости из груди, а потом застучало быстро-быстро, как бывало с Сорахом лишь раз в жизни. Он узнал всадницу!

Лиллис поскакала прямо к остолбеневшему от радости пастуху и лихо затормозила рядом с ним, едва не осадив верблюда на задние ноги.

— Брат не хотел, чтобы я к тебе приезжала. — С ходу заявила она. — Он сказал мне держаться от тебя подальше.

— Понимаю… — Медленно протянул Сорах. — Но ты всё равно пришла…

— Он считает, что ты просто сказочник и дуришь всем голову своими историями. А чтобы люди охотнее в них верили, говоришь, что видел все своими глазами. — Лиллис стрельнула в него глазами и насмешливо сморщила чёрный носик. — А ещё он говорит, что у тебя четыре жены и ты не будешь платить выкуп за пятую.

Последнее обвинение невольно заставило Сораха улыбнуться. Хорошо бы он выглядел, таскаясь по пустыне со всеми своими жёнами, если бы они у него и вправду были! Что же касалось истории его нахождения Маандибом, то после разговора с улле, каждая собака в селении балов говорила, что Сорах видел самого Саракаша! Соплеменники Маандиба интересовались его найдёнышем, часто приходили сами, прося рассказать им о его приключениях, много ли повидал, как оказался в этих местах? Хаммад ничего не скрывал и всегда говорил, какая беда привела его к встрече с Маандибом и Лиллис. Каждому кто желал его слушать, он рассказывал о вымершей деревне, о колдовстве и о мертвецах без глаз, но выслушав его с внимательным интересом, балы лишь хвалили его и просили рассказать ещё что-нибудь страшное. Впервые Сорах получил таких благодарных слушателей и впервые был этому не рад!

— А что думаешь ты, сама? — Осторожно поинтересовался шайрун ас'Хазир, — ты тоже думаешь, что я лжец или сумасшедший?

Лиллис в ответ рассеяно пожала острыми плечиками.

— Я всегда любила сказки и всегда мечтала, чтобы хоть одна обрела реальность. — Созналась она. — А вот эту сказку я совсем не хочу видеть по-настоящему, но странным образом, верю в её реальность. Ты ведь не лгал нам, Сорах ас'Хазир?

— То, что я шайрун не означает, что я лжец… — Тихо сказал Сорах, отворачиваясь от Лиллис. Он так ждал встречи с сестрой Маандиба и вот теперь, когда произошло это чудо, их разговор шёл как-то совсем не так. Не в том русле. Вместо того чтобы сказать ей о своих чувствах, он вынужден оправдываться из-за того, что её соплеменники считают его ненормальным.

Красавица, приоткрыв было рот, тут же испуганно поджала губки, скашивая глаза куда-то в сторону. Кажется, она решила, что нечаянно обидела Сораха своим вопросом. Немножко помолчав, она неуверенно протянула ему узелок с лепёшками и кувшин с водой из колодца.

— Возьми. — Решительно произнесла она. — Правда, хлеб уже остыл, а вода наоборот согрелась, но это всё потому, что мне пришлось искать тебя! К полудню ты всегда был у оазиса с раздвоенной пальмой возле озера, а сегодня еле-еле добрался до финиковой рощи. — И видя, что ас'Хазир как прежде с готовностью протянул к дару руку, радостно улыбнулась, бросая на него хитрый взгляд. — А у тебя и вправду четыре жены? А если бы я была твоей женой, ты бы заставил меня носить душную паранджу, пряча моё лицо от мужских взглядов?

— Зачем? Роза лучше цветёт, когда её не прячут от солнца. — Машинально ответил хаммад и только потом, осознав её вопрос, поднял на девушку полный удивления взор.

Шутка это или прозрачный намёк? Он не стал гадать, он просто открыл рот и начал читать первые пришедшие ему на ум стихи:

Цвет лилии нежен, но ты нежней.

Морской бриз приятен, ты — милей.

Как в халии шах слаб пред шахиней,

Так, я глупец, пред тобою слабей![1]

— Что это? Ты раньше никогда не говорил стихами.

— Я люблю тебя, Лиллис.

Девушка не стала смеяться, улыбка её несколько поблекла, хотя и не пропала с лица вовсе.

— Хочешь взять меня пятой женой? — Она опустила глаза, глядя на сбрую его верблюда.

— У меня нет ни одной. — Честно ответил Сорах, ожидая ответа.

В этот раз Лиллис молчала гораздо дольше, сделав напряжённым задумчивое лицо.

— Мой брат откажет тебе, Сорах. — Наконец изрекла она совсем серьёзно, по-прежнему не поднимая глаз. — Мы женимся и выходим замуж лишь в тридцать лет, да и потом, пригони ты на выкуп хоть целое стадо коров, он не отдаст меня за тебя.

— Значит, я украду тебя, Лиллис! — Так же серьёзно ответил ей хаммад. — Не сейчас — это было бы нарушением моего слова отслужить Маандибу цену своей жизни, но через день, когда последние обязательства снимутся с меня. Я больше не буду ни его гостем, ни его слугой… Конечно, если ты сама этого хочешь.

Затаив дыхание он ждал её ответа, наблюдая за тем, как девушка смущённо мнёт пальцами уздечку и поджимает губки.

— Хочу. — Выдохнула она, поднимая голову и кидая на Сораха взгляд своих карих глаз.

* * * *

Что нужно двум влюблённым для счастья? Только сущая малость: были бы они вдвоём рядышком, в своём тесном кругу. Они забывают об опасности и не помнят о времени и Мир, будто стесняясь своей бестактности, весьма неохотно напоминает им о реальности ненавязчивым бурчанием в животе и окутывающей их темнотой наступающей ночи.

Первым спохватился и подскочил ас'Хазир, вспомнивший, что Маандиб приказывал ему вернуться в селение за два часа до вечерней молитвы. Придремавшая головой на его груди Лиллис, разбуженная, его внезапным рывком, испугалась, тоже вскакивая на ноги и с тревогой всматриваясь в алеющий горизонт.

— Всевышний! Мы совсем забыли о времени! — Воскликнула она, бросившись

одеваться. — Маандиб будет в ярости!

«И это мягко сказано!», — с весёлой беспечностью подумал Сорах, быстро одевая на себя длинную, до колен, рубаху. Сестре он ничего не сделает, а вот его просто убьёт, причём не столько из-за того, что произошло между ним и Лиллис, сколько из-за того, что подверг её опасности и наплевал на его приказ, но главное, за то, что его сестра в него влюбилась.

Пока они одевались и пока собирали успевшее разбрестись стадо — угас последний лучик заката, отдавая барханы в полную власть ночи. Сорах и Лиллис поскакали обратно в селение, понукая своих верблюдов. Вскоре, впереди показалась цепь дюн и барханов, которые словно края чаши окаймляли небольшую равнину с оазисом и селением балов.

Всю дорогу девушка перебирала вслух достойные причины, оправдывающие их столь позднее возвращение, и замолчала только когда стала ловить саму себя на повторении уже озвученного ею ранее. Единственную высказанную ею более-менее приемлемую идею свалить всё на Шахиню, сказав, что она опять провалилась ногой в сусличью нору — Сорах отмёл, сказав, что Маандиб не глупец и легко раскроет их ложь, просто осмотрев верблюдицу.

— Всё равно попробовать стоило. — Надула губки Лиллис. — Я совсем не хочу, чтобы братик схватился за нож.

— Я тоже. — Сокрушённо вздохнул шайрун, которому совсем не доставляло радости драться с братом своей будущей жены. — Неужели всё это из-за того, что я читаю Хтабанс иначе чем он?

— Дело даже не в Хтабансе. — Девушка тряхнула головой, взметнув и рассыпав по плечам десяток своих косичек. — Балы редко роднятся с другими народами.

Внезапно дувший от селения ветер принёс с собой звуки лошадиного храпа, железный звон оружия и, хорошо знакомый ас'Хазиру, быстрый хаммадский говор. Это открытие было подобно ушату ледяной воды, смывшей с Сораха всё его довольство и расслабленность. Он вырвал из рук девушки узду, останавливая её верблюда вместе со своим столь резко, словно упёрся в невидимую стену.

— Что случилось?! — Пискнула Лиллис, с испугом глядя во внезапно посерьёзневшие глаза Сораха.

— Быстро на песок! Там всадники! — Схватив палку, он бросился наперерез стаду, по-прежнему чапающему домой. — Лечь! Лечь!! — Шипел он на верблюдов сквозь стиснутые зубы, для доходчивости шлёпая их вартанаком по ногам.

Беззвучно ойкнув, девушка приказала своему зверю лечь на песок и легко соскочила с его спины, проделав это столь быстро, что Сорах даже невольно позавидовал.

— А если это Маандиб ищет нас? — На всякий случай спросила она.

— А у твоего брата есть лошади?

— У нас вообще ни у кого нет лошадей. — После небольшой паузы отозвалась Лиллис. — Думаешь, это те самые разбойники?

— Не знаю.

Спрыгнув с верблюда, хаммад вскарабкался на большой бархан перед собой и ползком добрался до противоположного края его вершины, взглянув вниз. Впереди, шагах в пятидесяти ниже по склону, у подножия бархана фыркали поджарые тонконогие кони, тихо переступавшие по песку неподкованными копытами. Их всадники, лежали на обращённом к Сораху склоне соседнего бархана, внимательно рассматривая глинобитные коробки теснившихся у оазиса домиков. На глаз чужаков было не больше десятка. Припомнив число боеспособных мужчин бала, ас'Хазир решил, что конкретно эти кочевники нападать не будут — слишком их мало. Кому как не другому пустыннику знать, что когда его сородичи собираются в группу больше трёх, их миролюбивость начинает зависеть исключительно от способности получить в ответ сдачи. Чем крепче им может влететь, тем они миролюбивей. Скорее всего, понаблюдают за земледельцами и уберутся восвояси, но вот для них с Лиллис хаммады представляли нешуточную проблему, так как устроились прямо на их пути в селение. Теперь, чтобы попасть домой придётся их обходить всю дюну, так как на гребень заходить нельзя — заметят.

Вернувшись к ожидавшей его девушке, Сорах сообщил ей о своём открытии и о том, что прямая дорога закрыта. Лиллис восприняла новость без страха, а даже с каким-то воодушевлением и азартом — теперь у них появился замечательный повод оправдаться перед Маандибом!

Стараясь не шуметь, они стали аккуратно поднимать стадо, ласково уговаривая каждого верблюда не реветь. Уговорами занималась в основном Лиллис — Сорах только подбадривал их палкой, ибо поднимались верблюды очень неохотно. Выходило в итоге не то чтобы тихо, но внимания кочевников они не привлекли. Отведя свой табунчик на тысячу шагов назад и на полтысячи в сторону от обнаруженной Сорахом группы, они укрылись за изгибом, похожей на гигантский лук, дюны.

— Жди здесь. — Приказал девушке Сорах. — Я проверю дорогу.

Не слушая протестов Лиллис, пустынник двинулся к высокой дюне, которая возвышалась над окрестностями подобно горе. Местные называли её Змеиной, за кривой извивающийся, словно ползущая змея, гребень. Один её край успел порасти деревьями и кустарником, став частью примыкающего к селению оазиса, а другой сливался с краем соседней дюны, образуя с ней песчаную гряду. Карабкаться по её сыпучему склону было непросто, но зато все окрестности с её вершины были видны как на ладони. Сорах боялся, что обнаруженный им отряд может оказаться не единственным и с другой стороны селения может скрываться ещё. Вряд ли конечно, ибо тогда бы хаммады не прятались, а нападали, но как говорится: «На Аллуита надейся, но верблюда привязывай».

Когда до вершины было меньше пяти шагов, Сорах лёг на песок, подползая к её гребню на брюхе, но через секунду уловил едва слышимые шаги за спиной и напряжённое дыхание.

— Я же сказал ждать меня на месте, женщина! — Возмущённо шикнул на нее ас'Хазир, с облегчением выпуская из пальцев рукоять ятагана, за который он с перепугу схватился, прежде чем узнал Лиллис. — Что ты творишь?!

— Я одна не останусь! — Ультимативно прошептала ему в ответ девушка и, переведя дыхание, добавила: — И потом, ты ещё не мой муж, чтобы мне приказывать!

Сораху оставалось только попросить Аллуита о терпении и слегка подвинуться, освобождая место для своенравной девицы, чтобы она тоже могла увидеть происходящее на равнине. Вдвоём они выглянули из своего укрытия и обомлели.

Селение было окружено, причём не хаммадами. С высоты трудно было разглядеть детали, но острое зрение пустынника различало фигуры в свободных одеждах, стоявшие вокруг селения свободным кольцом, на расстоянии примерно в сотню шагов от окраинных домов. Руки их были разведены в стороны, будто для дружеских объятий, но вот обниматься с ними совершенно не тянуло. При одном взгляде на этих незнакомцев Сорах почувствовал приступ необъяснимого страха, скользкой змеёй поползшего по его хребту. В один момент они представились ему страшнее целой тысячи пустынных налётчиков и он не удивился, увидев вооруженных селян с луками, засевших на крышах домов и полтора десятка всадников на верблюдах, в числе которых угадывался Маандиб, пытавшихся преградить незнакомцам дорогу в деревню. Вот только почему балы стоят на месте и не нападают? Почему никто не пробует пустить в них стрелу?! С такого расстояния в них даже Сорах не промахнулся бы! И что это за нарастающий звук, похожий одновременно на скорбный вой сотен плакальщиц и свист ветра?

— Смотри! — Тихо выдохнула Лиллис, указывая пальцем куда-то вверх.

Подняв голову, ас'Хазир увидел пугающую, но вместе с тем завораживающую вещь, что даже удивился, как не заметил этого ранее. Наверное, слишком был поглощён происходящим внизу, что н обращал внимания на небо. Ночной небосвод над их головами походил на идущую волнами воду, в которую бросили камень. Будто все ветра вдруг пришли в неистовство, сойдясь в одной точке, срывая звёзды со своих мест и кружа их в дичайшем круговороте. Внезапно, в центре этих потоков появилось глянцево-чёрное пятно воронки, быстро разросшейся до таких гигантских размеров, что смогла бы накрыть все селение балов, вместе с оазисом и огородами. Она бешено вращалась, пожирая своей страшной пастью клочья облаков и оглашая пространство душераздирающим гулом, одновременно похожим на вой, рёв и плач, от которого холодело сердце и бежал по коже мороз. Сорах задрожал всем телом, не глядя, нашаривая и сжимая руку Лиллис, чувствуя, как та в ответ с неженской силой стискивает его пальцы. Темноту ночи осветили множество голубых огней, одномоментно воспаривших из деревни к дыре небесного круговорота. Они летели от каждого дома, из каждого живого существа, находившегося в этот ужасный момент в селении. Полтора десятка храбрецов-бала как подкошенные рухнули на песок вместе со своими верблюдами, когда такие же светлячки вырвались из их тел.

— Не-е-ет!!! — Гребень дюны огласил женский крик, полный страха и боли. — Маандиб!

Сотрясающаяся от рыданий Лиллис вскочила на ноги и, если бы Сорах вовремя не сгрёб её, обхватив руками — девушка бросилась бы к деревне прямиком через крутой склон дюны и скорее всего, она сломала бы себе шею.

— Это колдовство! Послушай меня, Лиллис, мы никому из них уже не поможем — они мертвы! От этого колдовства никому не спрятаться. От него не защитят ни кольчуга, ни стены дома! — Как мог увещевал её ас'Хазир, но ввиду отсутствия практики, успокаивать женщин у него получалось из рук вон плохо. К тому же, после того как небесный круговорот закончился, возвращая звёзды на их прежние места, затих и сопровождавший его вой и Сорах боялся, что плач девушки может быть услышан таинственными колдунами. Лиллис же этого не понимала. Она рвалась к телу брата, крича и отбиваясь от своего спасителя как дикая кошка. Пустыннику пришлось стойко вытерпеть её удары ногами по своим коленям, а так же укусы и царапания, пока он тащил девушку вниз, пытаясь достучаться до её разума.

— Они убьют нас так же легко, как убили Маандиба и остальных воинов, а потом они поднимут наши тела своим чёрным колдовством и превратят в своих рабов. Думаешь, Душе твоего брата будет радостно от того, что ты тоже погибнешь, а твоё тело осквернят чёрным колдовством, превратив в вечную рабыню?! Поверь мне любимая, ведь я это всё уже видел!

Перехватив Лиллис за бока, он силком усадил её в седло и залез туда сам, усевшись позади неё. Оказавшись меж верблюжьих горбов, девушка перестала вырываться, лишь громко рыдала, прижавшись к жёсткой одежде на груди кочевника. Орошая его безрукавку слезами, Лиллис яростно дубасила его кулачком, будто он был первопричиной постигших её несчастий. На этот раз Сорах не останавливал её, позволяя выместить свои эмоции, в надежде, что так девушка быстрее придёт в себя. Взявшись за поводья, он полуобернулся в седле, в последний раз окидывая взглядом серые верхушки дюн. По ним, расходясь в стороны широким веером, уже рыскали как шакалья стая тени всадников. Это те самые хаммады, которых они пытались обойти и которые их теперь ищут. Глупо было бы надеяться, что пустынники такие же случайные свидетели чёрного колдовства, как и Сорах с Лиллис — таких совпадений не бывает.

— Шакалы… стервятники… — Прошипел ас'Хазир, гневно подгоняя верблюда. — Да проклянёт Аллуит вас и ваше потомство!

Если ничего не придумать, то всадники догонят их в два счёта, потому Сораху пришлось вернуться туда, где они оставили принадлежавший Лиллис и Маандибу табун. Подняв его ударами палки, пустынник заставил верблюдов разбегаться в разные стороны, после чего сам бросился прочь, нахлёстывая своего горбатого скакуна. Он надеялся, что в темноте хаммады не разглядят, на каком из верблюдов есть всадники и изнурят своих коней, гоняясь за ними по барханам.

Отъехав на порядочное расстояние, Сорах рискнул обернуться и увидел, что его хитрость удалась. Отряд хамадов разбился на маленькие группки, преследуя уходящих к оазисам верблюдов. Теперь у него и Лиллис появился шанс на спасение.

_____________________________

[1] Переделанный Омар Хайям, потому, что в Амалирре нет китайского шёлка

Глава 15. Договор меняется

Глава 15. Договор меняется

Первой мыслью Дарика, после того как адская карусель закончилась, уронив его мордой в песок, было радостное осознание, что он всё ещё жив! Пусть во рту саднит от жажды, рана на щеке горит огнём, а тело ноет от синяков, но он живой и вроде как даже невредимый. Это его безмерно радовало.

Подобрав под себя конечности, полукровка с усилием приподнялся на локтях. Содрогаясь от кашля, он принял вертикальное положение, вслепую нашаривая и срывая со своего пояса флягу с водой. Выдернув зубами пробку, Дарик плеснул себе на лицо, промывая глаза, после чего жадно прильнул к её горлышку, набирая в рот приличное количество воды, которую тут же сплюнул, полоща от песка рот. Вот теперь можно было оглядеться и посмотреть, куда его занесло.

Он оказался на заросшем кустами суджи песчаном холме, у подножия которого росли пальмы оазиса, окружающие сверкающую гладь мелководного озера. Лучи заходящего солнца искрились на его глади и золотили жёлтые стены руин на его берегах, ранее принадлежавших, если судить по статуям-колоннам, эльфам-анаридам, а значит, его отнесло недалеко от Аль-Амала.

Вот только руины и вода сейчас мало заботили Дарика. Его внимание было обращено на нечто в остатках женского платья, походившее больше всего на больную проказой безобразную уродливую старуху, сидевшую на склоне бархана у границы оазиса. Старуха была занята — она с большим аппетитом глодала окровавленную кость, с интересом, поглядывая на Борагуса белым, без зрачка, глазом. Дарик даже о жажде забыл, когда приглядевшись, увидел, что кость заканчивается вполне человеческой кистью с пальцами, на одном из которых всё ещё сверкает золотое кольцо. Одного этого ему было достаточно, чтобы моментом оказаться на ногах и схватиться за оружие. Самое скверное, что старуха была не одна. В кустах суджи виднелось ещё с полдесятка похожих на неё тварей, полностью голых или в лохмотьях старой одежды. Они сидели на корточках вокруг двух трупов, представлявших собой отвратительную мешанину из мяса и костей. Эти вообще не обращали внимания на полукровку, полностью занятые своим пиршеством.

Тихое шуршание шагов за спиной, добавило жути, заставив Дарика развернуться столь быстро, словно на него нападал линуг, упреждающе нацеливая скошенный наконечник сабли на тонкую шею подкрадывавшейся к нему женщины. Почуяв угрозу и готовность защищаться, та остановилась, как вкопанная и Дарик смог в деталях её разглядеть. Пожалуй, её можно было бы назвать красивой, если бы ни белые бельма глаз, без зрачков, да чёрная сетка вздувшихся вен, густо покрывавших белую алебастровую кожу на лице, шее и на руках. Взглянув на Дарика своими слепыми глазами, нежить принюхалась, шумно втянула носом воздух и резко ощерилась, уловив запах орочьей крови. Раскрыв полную острых зубов пасть, чудесным образом растянувшуюся от уха до уха, она метнулась вперёд, вытягивая перед собой руки, со скрюченными, заканчивающимися загнутыми ногтями. Остановилось существо так же быстро и внезапно, как бросилось в атаку, едва в её шею упёрлось острие сабли, дав Дарику повод, считать, что стали эта тварь боится.

Простояв перед остриём одно мгновение, показавшееся Дарику бесконечно долгим, нежить медленно, отступила, двинувшись в обход настороженно поворачивающегося вслед за нею полукровки. Оказавшись между ним и оазисом, страхолюдина сделала два шага к деревьям, остановилась и, обернувшись, выжидающе посмотрела на Дарика, будто звала его за собой.

— Иди в оазис. — Неожиданно прошипел над ухом знакомый до дрожи голос, заставивший бывшего наёмника резко обернуться. Но позади него никого не было — только пустыня.

Нежить сделала ещё два шага и снова остановилась, оборачиваясь к Дарику уже с выражением нетерпения на истрескавшемся лице. Точно, зовёт куда-то.

— Не бойся, стрыги тебя не тронут. — Прозвучал тот же знакомый голос, но с другой стороны.

В этот раз Дарик не поворачивался, заранее догадавшись, что никого там не увидит, а голос хафаша слышит прямо в своей голове. Получалось, что контуры лица, в пылевой буре, ему не померещились.

— А я и не боюсь! — Ответил вслух полукровка, почти не солгав. Нежить оазиса он не то чтобы боялся, но остерегался, однако гарантии Гюлима был склонен верить.

Нехотя вложив меч в ножны, он шагнул к ожидающей его стрыге, которая тут же развернулась и бодро повела его вниз по песчаному с клону в оазис. Загребая ногами песок, Дарик спустился с бархана, пройдя в опасной близости от пирующих стрыг, за что был вознаграждён неаппетитным зрелищем обеда нежити. Он слышал, что эта нежить пьёт кровь, но оказалось, что и свежим сырым мясом они тоже не брезгуют. На глазах Дарика безобразная старуха оторвала от трупа кусок плоти, выдавила с неё себе в рот кровь, а потом закинула туда весь выжатый ломоть, с чавканьем разжёвывая его. Отведя взгляд от перемазанной кровью хари, Борагус решительно пошёл дальше, вглубь оазиса, следуя за своей проводницей. Обойдя озеро, они вышли к остаткам каменного строения стоявшего на его берегу, перед которым стрыга затормозила и попятилась, словно боялась того, кто там находился.

У каменной стены, с выросшим из кладки деревцем, Дарика ждала высокая худощавая фигура в алом тюрбане. Вампир укрылся от лучей палящего солнца в тени лиан, которые густо обвивая остатки стены и соседние пальмы, сплетались в зелёный купол над его головой. Одет он был так же, как и при их первой встрече в духане, единственной новой деталью был висящий на поясе кривой меч со скошенным лезвием, на рукоятке которого лениво покоилась рука Гюлима.

— И так, ты справился, смертный. Я рад, что не ошибся в тебе! — Объявил хафаш, растягивая в улыбке тонкие губы. — Мне нравятся твои настойчивость и достойная похвалы изобретательность, о алчущий приобщиться к древним тайнам паврави![1] Но, в то же время я вижу, что ты непозволительно сантиментален и мягкосердечен для мага Ночи!

Видеть Мустафу аль Гюлима было страшно, но одновременно это же приносило Дарику облегчение. Теперь ему не придётся возвращаться в Шагристан, а можно прямо сейчас потребовать от хафаша выполнения его обязательств!

— Я достал то, что вы хотели. — Стараясь говорить не сильно разжимая зубы, из-за боли в разрезанной щеке, произнёс Дарик, залезая в вещевой мешок и извлекая из его недр свёрток с пиалой. — Свою часть договора я выполнил. Как насчёт того чтобы вы, Мустафа Шалах аль Гюлим, выполнили свою?

— Нетерпение тоже непозволительная блажь для Сына Смерти. — Наставительно заметил Гюлим, поглаживая пальцем набалдашник на рукояти своего меча. — Но не будем ходить вокруг да около… Покажи мне Пиалу!

Борагус сноровисто размотал скрывающую чашу ткань, протягивая её перед собой на вытянутой руке. На её гладкой поверхности тут же заиграли яркие солнечные лучи, ударившие шагнувшего к нему хафаша по глазам, заставив его неприязненно зажмуриться и отвернуться. А потом он вдруг отдёрнул уже протянутую к пиале руку, а серое лицо его сделалось злым и озабоченным.

— Это не Инструмент! — Выдохнул он, с удивлением разглядывая кончики своих пальцев. — Это Реликвия — я не могу до неё дотронуться!

Глаза Дарика расширились, когда до него начал доходить скрытый смысл этих слов и того, что он ему несёт. Он почти угадал следующие слова вампира.

— Это меняет наше соглашение. — Сказал Гюлим, отступая на шаг и медленно уходя обратно в тень. — Придётся тебе хорошенько подождать чтобы получить желаемое.

— По-постойте… к-как это? П… почему?! — Сердце Дарика тукнуло последний раз и уронилось куда-то в пятки, забрав с собой и его язык.

Неужели этот хафаш просто в наглую использовал его, заставив сделать работу за так! Ради чего он убивал своих спутников и освобождал рабов?! Ради чего отказался от службы Митру и сохранил верность обязательствам перед Гюлимом?! Его развели как какого-то дурачка на базаре и самое обидное, что не было никакой возможности отомстить кровопийце за содеянное. Для Дарика драться с ним было всё равно, что пытаться уязвить мечом утренний туман или зарубить порыв ветра. Можно только бесславно погибнуть в неравной битве. Погибать не хотелось, но и проглатывать обиду — тоже.

— Э-э-э… погодите, мы не так условились! — Запротестовал он, обретая дар речи. — Уговор был пиала в обмен на Знания! Вы обещали, что поможете мне пройти ритуал «Порога!» — Дарик старался сохранять спокойствие, но голос его всё больше повышался, от волнения. Обида и отчаяние начали сменяться гневом, который требовал выхода хотя бы на словах. — Мы не договаривались ни о каких дальнейших условиях! Уговор был о том, что я принесу вам пиалу и я её принёс!

А про себя подумал, что это очень удобно получить всё желаемое, не пошевелив и пальцем, а чтоб не платить придумать байку об изменившихся обстоятельствах! Как будто Гюлим не знал, что представляет собой «Пиала Жизни»! Ровно через одну секунду оказалось, что рядом с Гюлимом даже думать опасно, ибо он тут же обо всём узнаёт. Читает ли он мысли, или в этом замешана какая-то другая магия — Дарик не понял, но ответ на свой невысказанный упрёк получил сразу.

— Ты не справедлив ко мне, смертный… — Прошелестел сухой голос вампира. — Где бы ты был, если бы не я? Я следил за тобой от самого Шагристана и это я сбил с дороги караван который нашёл тебя. Я, позаботился о преследовавших тебя врагах. Я, избавил тебя от тягот обратной дороги, забрав из руин. А ты так невысоко обо мне думаешь, словно я мошенник на шагристанском базаре, обвиняешь в обмане, не зная даже малой части того, что узнал я. Я расстроен!

О том, что бывает когда хафаш расстраивается, подсказала приведшая Борагуса стрыга. Каким-то образом она ухитрилась незаметно обойти его и спрятаться в углу под заросшей стеной, где спокойно сидела пока не уловила нотки недовольства в голосе своего господина. Сипло зашипев, она на четвереньках выползла из своего укрытия и крадущимся кошачьим шагом стала подбираться к Дарику, неотрывна сверля его затянутой белой плёнкой глазами. Бросив пиалу в песок, рука Борагуса сама собой схватилась за рукоять меча, но обнажить его он не успел. Гюлим как-то очень быстро оказался возле стрыги и… полукровка даже не разглядел, что тот сделал, но нежить подняло в воздух, несколько раз в нём перевернуло и с треском влепило в стену, по которой мертвячка сползла на песок. Придя в себя, она потрясённо замотала головой и на брюхе с жалобным скулежом поползла к Гюлиму, попытавшись обнять и поцеловать его сапоги.

— Жалкая тварь… — Прокомментировал вампир, брезгливо отпихивая стрыгу ногой как надоедливую собаку. — Взгляни на неё, смертный. Раньше это была алялатская наглис, жрица Солнца. Я пообещал ей, что она будет слизывать прах с моих сапог и теперь она ничтожнейшая из детей Ночи, обреченная вечно оставаться на руинах своего храма. Даже красота её со временем угаснет и она превратиться в одну из тех мерзких старух, которых ты видел. Это тебе ответ чего стоит моё слово!

Нежить съёжилась от его слов, собравшись в один дрожащий комок. Слова Гюлима били её похлеще бича, ведь красота для стрыги последнее, что связывает её с былой жизнью и с каждой выпитой каплей крови эта связь становится всё тоньше. Когда оборвётся последняя ниточка, связывающая её с прошлой жизнью, мертвячка превратится в сморщенную старуху, обретая взамен возможность принимать облик зверей, но вряд ли эта способность сильно её утешит.

— …Но теперь ты меня разочаровал и даже не своим неверием и подозрительностью, а тем, что готов отступиться от своей цели, встретив случайное препятствие на дороге. Выходит, что я ошибся в тебе? — Гюлим сокрушённо покачал головой. — В таком случае наше соглашение расторгнуто, смертный!

— Я от своей цели не отступаюсь! — Озлобился Борагус. — Я лишь…

— Ты лишь хочешь добиться своего сразу и без труда. — Закончил за него хафаш, приваливаясь спиной к стене и запуская руку за отворот одежды. — Что ж… по твоим заслугам и награда… Вот! — На песок перед Борагусом мягко упал скрученный в трубочку лист исписанного пергамента. — Это недостающая страница в твоём гримуаре, где описан весь ритуал «Порога». А это… — Вампир сделал небрежный жест и рядом с пергаментом с глухим звяканьем приземлился тугой кошелёк. — Деньги на грамотного жреца, чтобы он научил тебя читать.

Дарик начал походить на вытащенную из воды рыбу. Он стоял, выпучив глаза, открывая и закрывая рот, не зная чем ответить на такой ход. Вроде его и наградили, но как-то… не так. Деньги не могли покрыть совершённое предательство, а лист с описанием ритуала был бесполезен как ввиду слабой грамотности в атраванском письме, так и из-за отсутствия знаний и опыта. Но формально вампир своё обещание выполнил, вон они знания, валяются в песке. Кстати вот он и тот «некромант», который, по словам покойного Фагим-оки, вырвал страницу из книги. Видимо в этот момент его лицо было выразительнее любых слов, потому, что взглянув на него хафаш, сощурившись, произнёс:

— Ты не доволен оплатой, смертный?

— Этого… не достаточно! — Выдавил из себя полукровка. — Да и не за эти гроши я дрался с тварями подземелья. А этот клочок пергамента… Какой от него толк, если вы говорили, что мою жертву Смерть не примет?! Вы давали слово Мустафы аль Гюлима, что дадите мне наставника!

— Видишь ли, нетерпеливый паврави, — Гюлим обнажил в издевательски снисходительной улыбке белые зубы. Знаменитых вампирьих клыков он не демонстрировал, но и без них по коже далеко нетрусливого Дарика побежали нервные мурашки и возникло стойкое желание закрыть горло руками. — Для того чтобы в полной мере выполнить своё обещание, мне нужно воспользоваться пиалой, а я не могу даже притронуться к ней, ибо в ней заключена сила богов! А без неё, я не дам тебе ни наставника, ни знаний, если только… — хафаш замолчал, выдерживая драматическую паузу, к концу которой Дарик едва не взвыл от нетерпения. — Если только я не найду того, кто возьмёт её в руки вместо меня, наполнив жертвенной кровью, которая стала бы тем ключом, что освободит твоего наставника…

— Освободит? — В замешательстве задрал бровь Дарик, силясь понять кого он имеет ввиду.

Тогда, в духане, называя Гюлима титулом шалах, что означало душитель, полукровка лишь хотел показать, что знает кто такой Мустафа аль Гюлим, но знал он его исключительно по легендам, в которых правда и вымысел перемешались так густо, что отделить его мог только сам хафаш.

— Именно! Не думал же ты, что я сам буду делать из тебя некроманта? — Сухо усмехнулся кровопийца.

— И кто же это, шалах Гюлим?

— Тот, кто сильнее меня так же как я сильнее тебя, смертный. — Ушёл от ответа хафаш. Вытянув костлявый палец с острым ногтём, кровопийца обличающее ткнул им в пиалу, которую Дарик по прежнему держал в руках. — Будь это просто волшебный инструмент, которыми волшебники творят свои чары, я бы сделал это сам. Теперь же мне придётся тратить время на поиски нового наёмника, которому можно доверить эту Реликвию и это дело… не тебя же снова просить об этом? Ты ведь решил остановиться…

— А-а-ах… да какого демона?! — Взорвался полукровка, гневно всплескивая руками, — и кого надо убивать на этот раз? Сорок девственниц? Может быть самого калифа всех правоверных?![2] Какую ещё цену вы потребуете?!!

— Девственницы — лишнее. — Отрывисто отозвался Гюлим. — Да и калиф ни к чему. Мне хватило бы и просто улле, при условии, что он вёл праведную жизнь. Я даже могу указать такого.

Сама по себе человеческая жизнь никогда не была преградой для Дарика — мало ли народу он уже поубивал, скитаясь по этим пескам? Преградой для него была лишь причина. Жизни он отнимал только в бою, за редким исключением в лице Фагим-оки и ещё пары воров и мошенников, один из которых пытался его отравить, а другой лишить его оружия. Однако если он станет некромантом, то ему придётся отнимать чужие жизни, например, чтобы перейти на более высокую ступень. Одной жертвой больше, одной меньше — какая разница? Тем более это взрослый мужчина, улле, священник — то есть человек готовый к жертвам ради своей веры. Вот если бы хафаш сказал ему, что нужна девственница или просто женщина, или, что ещё хуже, младенец, то Дарик послал бы его к демонам. Ну не мог он убивать детей, особенно когда они на него смотрят. И женщин тоже… Хотя, если они сами попытаются его убить, то тогда возможно… наверное…

— Я убью этого улле! — Зло провозгласил Борагус и тут же добавил. — Только с одним условием! — Получилось слегка поспешно, будто он боялся, что Гюлим пошлёт его вместе с этим условием куда подальше. — Я хочу знать имя того, кто будет моим наставником!

Кого он освобождает и от чего?! Такое требование показалось Дарику справедливым — он имеет право это знать!

— Ты пытаешься ставить мне условия, смертный? — Гюлим вроде даже удивился такой наглости. — Не пытайся этого делать, иначе увидишь Периферию куда быстрее чем думаешь. — Однако подумав, видимо пришёл к выводу, что условие это несущественно и заслуживает ответа. — Но я сделаю для тебя исключение мхаз. В первый и в последний раз, потому что мне по сердцу храбрецы. Имя твоего будущего наставника Зулл Саракаш!

* * * *

«Зулл Саракаш… Зулл Саракаш…»

Имя было знакомо, хотя Дарик не мог точно сказать кто он. Вроде как местные его боятся и пугают его именем детей. На Саракаша списывается всё плохое, что случается в Атраване и если всему этому верить, то могущества он набрал сродни божественному и давно воспринимается местными как антипод Всевышнего. Если не главный Шайтан, то уж никак не нижи языческой Минры… Соответственно, всякие злобные сущности, что живут в стране Песков и оазисов, подчиняются Саракашу, по крайней мере, в народной молве.

«Зулл Саракаш… Знать бы, реален ты и на сколько слухи о тебе правдивы…»

Полукровка закончил умываться, смыв со своего лица корку из грязи и засохшей крови. Рана сразу же проснулась, горя как ожог от каждого прикосновения. Шипя и скалясь, Дарик осторожно прикоснулся к рваным краям щеки кончиками пальцев, пытаясь на ощупь определить тяжесть раны. Получалось, что проклятый эльф разрезал ему щёку от уголка рта до скулы, лишь чудом не повыбивав боковые зубы. У Дарика не было знаний лекаря, но даже на том минимальном уровне, каким он владел, ему было ясно, что если не

скрепить хоть как-то края раны, он до конца дней будет ходить со скалозубой улыбкой на одну сторону.

Бросив через плечо беглый взгляд на висящую над пустыней луну, полукровка прикинул, сколько у него осталось времени до полуночи. Ровно столько ему дал хафаш для того чтоб привести себя в порядок перед отправлением. Куда отправляться не говорил, но Дарик полагал, что он перенесёт его поближе к следующей жертве и ему было интересно посмотреть как вампир это сделает.

Пододвинув свободной рукой свой вещевой мешок к себе поближе, Дарик вытряхнул его содержимое на песок и разгрёб в стороны различный хлам, в поисках иголки и жёсткой жильной нити, которой ремонтировал свою одежду. Мысль о том, что сейчас он будет зашивать не порванную рубаху, а собственное тело, вселяло в него дрожь и предательскую робость перед иглой. Чтобы отогнать от себя мысли о боли, Борагус, с высунутым языком пытавшийся вставить жилу в игольное ушко, начал вспоминать известные ему истории, в которых бы присутствовало имя Саракаша. Если отбросить заведомые сказки, то был такой царь, половину тысячелетия назад

Одержав победу над нитью, Дарик осторожно прижал края щеки друг к другу и, на выдохе, резко воткнул в них иголку. Боль пронзила череп как молния, вырвав из горла полукровки сдавленное звериное рычание. Через щёку словно протянули раскалённый прут, временно лишивший способности к связным мыслям. Отхватив нить ножом и завязав её концы петелькой, Дарик принялся заново проделывать ритуал вставления новой нити в иглу, снова временно возвращаясь к теме Саракаша.

В общем, самое правдоподобное и подробное предание о нём говорило, что правил он Мааритским Царством более пятисот лет назад и был очень суровым, страшным и властолюбивым дядькой. Был он жрец и колдун, и чуть ли не живое воплощение Тьмы, и слуги у него были все не простые. Повелевал он дэвами и шайтанами, такими как известный ему Гюлим, который в легенде упоминается как самый злой и свирепый дэв, повергавший в одиночку целые армии и разорявший (опять же в одиночку) крупные города. Завершилось правление Зулла Саракаша падением всего мааритского государства, пленением его самого и изгнанием его демонических слуг, Пророком Амаэлем Бохми, что, Дарик это доподлинно знал, было уже откровенной не правдой. По тем же книгам бохмичей их Пророк родился всего лет двести назад, то есть намного позже тех времен, когда правил Саракаш.

Новый укол иглы, заставивший Дарика на миг забыть о легендах и вырвавший у него мысленный поток незамысловатых проклятий эльфийскому роду, и новая стяжка, наложенная ближе к губам. Завязывая новый узелок и промаргиваясь от выступившей на глазах предательской влаги, полукровка прекратил самоистязания, решив, что двух швов ему пока хватит. Смывая с лица кровь и собирая вещи в мешок, он размышлял над тем, что даёт ему последнее открытие о Саракаше, который должен стать его наставником. Чувства терзали противоречивые, начиная от потаённой гордости, что к его скромной персоне снизошли такие могучие личности и заканчивая страхом пополам с удивлением, которое испытывал бы мелкий воришка, вдруг обнаруживший, что взявший его «под крыло» старый грабитель оказался самим Сатаниэлем, замаскированным под простого смертного. Осторожность говорила ему, что от личностей такого размера надо держаться подальше, потому что планы у них им подстать и противостоят им глыбищи ничуть не меньшие, а то и крупнее — угодить в их разборки это всё равно, что попасть в мельничные жернова. Тщеславие же говорило иное: в кои-то веки, из простой песчинки, которое безжалостно перемалывается интересами Сильных Мира, он превратился в острый меч — направленный в сердце врагов Гюлима; в боевой молот — крушащий преграды перед ним.

«Неплохое возвышение для песчинки? — Самодовольно подумал Дарик, поглаживая пальцем шершавую поверхность «Пиалы Жизни» сквозь ткань и тут же, кто-то вредный в его голове, задал ему встречный вопрос, тут же отвечая на него сам. — А бывает с молотом, если он ломается или надобность в нём отпадает? — Его выбрасывают».

Вот, умеет же он портить настроение самому себе!

Мысленно приказав себе заткнуться, Дарик наскоро напился из озера и, взвалив на спину мешок, поспешил к возвышающемуся у края оазиса бархану, на котором он очнулся, после переноса. На песчаной вершине, непоколебимая, как вбитый гвоздь, торчала фигура ожидающего его хафаша, куда-то подевавшего свою свиту из стрыг, но державшего на поводу двух чёрных коней. В первом, с беспокойством трясущим гривой и переминавшимся на ногах, легко узнавался тот самый конёк, на котором Дарик пытался покинуть Аль-Амал, а вот второй, стоял ровно, со спокойствием каменного утёса, под стать державшего его хафаша и походил на сгусток тьмы, которой просто предали конский силуэт.

— Ты поедешь на этом… — Без лишних слов Гюлим кинул в руки полукровки повод беспокойного конька. — И старайся не отставать от меня, если хочешь жить.

* * * *

Как Дарик не представлял себе это путешествие, но ни одно из его предположений не оказалось верным. Они не полетели по воздуху, как он вначале думал и Гюлим не призвал могучего джинна, чтобы тот отправил их к окраинам Шагристана богатырским броском — вместо всего этого они сели на коней и поскакали, постепенно набирая скорость. Двигавшийся первым Гюлим резко затормозил, пропуская Дарика вперёд и делая незамысловатый жест рукой, словно бы отворял перед ними обоими полог шатра, после чего поражённый Борагус увидел, как ночная пустыня резко изменилась, закрывшись туманом и приняв серовато-пасмурный оттенок. Вампир и полукровка ворвались в эту клубящуюся упругую серость, тут же обдавшее их холодом, подхватившее и понёсшее вперёд, словно быстрое водяное течение. Здесь было холодно — Дарик видел белые облачка пара, выдыхаемые из его рта и вырывающиеся из ноздрей лошади.

— Что это за место?! — Воскликнул полукровка и поразился тому, каким стал его голос. Растянутым и в то же время гулким.

Скакун под Дариком удивился переменам не меньше своего седока, с испуганным ржанием пытаясь остановиться и повернуть обратно, чтобы вырваться из этого чуждого для живых места. Полукровка начал отставать, стремительно увеличивая разделяющее его с Гюлимом расстояние и уходить в сторону. Одновременно на него стало накатывать ощущение неконтролируемой паники, как будто он оказался в клетке с голодными львами, которых отделяет от него жалкая перегородка из сухого тростника.

«Нельзя отставать от Гюлима! — Мысленно зашептал он себе, пытаясь совладать с конём. — Он предупреждал, что нельзя!»

Лёгкий порыв потревоженного воздуха шевельнул волосы Дарика, заставив обратить внимание на нечто белое и бесформенное, струящееся над землёй, похожее на рваную гутру. Это Нечто, поравнялось с полукровкой и на миг жадно прильнуло к его плечу, будто истосковавшаяся по вниманию возлюбленная, заставив почувствовать своё леденящее прикосновение через одежду. Потом существо вдруг распалось, разлетевшись прозрачными клочьями, разогнанное властной рукой Гюлима. Ощущение прикосновения тут же пропало, хотя кожа под одеждой, в том месте, где существо подарило ему свой «поцелуй» занемела, а тело налилось предательской слабостью.

— Я же сказал, не отставай! — Гаркнул голос хафаша из центра клубящейся чёрным дымом кляксы, в которую он превратился вместе со своим конём (кстати, сам Дарик только сейчас обратил внимание, что выглядит не меньшей кляксой, только в отличие от хафаша цветов и оттенков в нём больше). — Это место не любит живых.

Вырвав из рук Дарика поводья, он заставил беснующегося коня успокоиться, потянув его следом за собой.

— Где мы?! Это Г-гулла…крайн? — В благоговейном волнении вопросил Дарик, но тут же поправился, назвав Страну Мёртвых, как было принято в Атраване. — То есть, П-периферия?!

— Это Мардакан — Тропа Мертвецов. — Раздражённо пояснил Гюлим. — Это лишь предполье Периферии, которым пользуются духи и призраки. Исчезая в одном месте, они путешествуют здесь и появляются почти в тот же момент в другом, находящимся за многие километры. Многие из них алчут жизни и всадник с конём для них царское угощение. Разве ты не слышал об этом, паврави? Как ты тогда вообще стал учеником некроманта?!

— Я с-сделал нек-кроманта обя…санным… — Постукивая зубами от холода, ответил Дарик, чувствуя, как начинают замерзать пальцы на его руках и ногах.

Их кони больше не скакали по песку, они словно вошли в затяжной прыжок, как птицы паря над унылой серой землёй, плавно и лениво перебирая копытами. Это было необычно и непередаваемо, как будто и вправду летишь… нет, как будто плывешь, уютно устроившись на невидимом облаке. Если бы не этот холод. То, что поначалу ощущалось лёгким морозцем, всё больше крепчало и вот уже лязгающему зубами Дарику начал мерещиться звон ледышек в его штанах. Впереди показались стремительно летящие им на встречу две белёсые ленты, похожие на духа которого недавно прогнал Гюлим. Когда до всадников оставалось всего несколько метров, бестелесные сущности внезапно отвернули, расходясь в стороны, словно сами испугались своей наглости. Было ли это на самом деле, или всего лишь обманом зрения, но Борагусу показалось, что летающие драные покрывала облегают собой человеческие фигуры. Он был готов поклясться, что различает голову и плечи, укрытые под струящейся тканью. Пронаблюдав за их полётом, Дарик обнаружил еще с десяток «лент» хаотично круживших по бокам от него и Гюлима, но по каким-то причинам, не пытавшихся к ним приблизиться. Наверное, боялись хафаша.

Переход из Мардакана в обычную пустыню был так же внезапен, как попадание в него. Просто в один момент призрачные сопровождающие взмыли вверх и растаяли клочьями тумана, унеся с собой серые пески и пасмурный небосвод. Ночь Мира Живых приняла их в свои объятия, после холода Мардакана показавшиеся мягкими и неожиданно тёплыми. Плавный полёт скакунов сменился безумным галопом, сдерживая который Гюлим повернул на ближайший бархан, заставив их взбежать по его склону наверх. Там, на вершине, он натянул поводья, заставляя обоих коней окончательно остановиться.

— Дальше поедем обычным способом. — Не оборачиваясь, объявил ему Гюлим. — Город рядом…

— А… п-почему нам… н-не появить…ся ср-раз-зу на е…го улиц-цах? — Задал дурацкий вопрос Дарик, выковыривая сосульки из ноздрей жеребца.

— В городе мы можем выйти где угодно, оказавшись хоть в кузнечном горне, хоть вмурованными в крепостную стену. — Пояснил вампир, скосив на Дарика красные глаза. — Кроме того есть места закрытые даже для духов.

________________________

[1] паврави — последователь, ученик, «идущий по пути»

[2] Калиф в Атраване ведает лишь религиозными вопросами и не имеет светской власти дальше своей крепости. По сути это аналог Патриарха или Папы

Глава 16. Кровь праведника

Глава 16. Кровь праведника.

Какое-то время, Гюлим топтался на верхушке бархана, терпеливо оглядывая с него окрестности, пока Дарик приходил в себя и отогревался. Живой организм бывшего наёмника протестовал против таких резких переходов головокружением и першением в горле. Борагус мысленно говорил ему, что всё это дело привычки и если он собирается стать некромантом, его организму придётся к такому привыкать, хотя он сам ещё ни разу не слышал о некромантах, которые бы вот так спокойно путешествовали бы по Мардакану. Если уж быть честным, то он вообще не слышал об этом месте и, не смотря на первоначальный испуг и прочие неудобства, в виде замёрзшей задницы, ушей, пальцев и прочих, не менее важных частей тела, душу Дарика переполнял восторг! За своё короткое ученичество, он ни разу не приближался ни к чему подобному! Только долгие пересказы наставником магических книг, которые Дарик запоминал, благодаря хорошей памяти. Мардоний учил его определять магию в вещах, но это было единственное, чему он обучал Борагуса, не допуская того до сотворения даже малюсенького заклинания. Он говорил, что Борагус слишком слаб для чего-то подобного, у него мало знаний, мало опыта…

— Как же ты ухитрился сделать некроманта своим должником? — Вопрос Гюлима вырвал Дарика из эйфории от прикосновения к чему-то недостижимому и мистическому, в которой тот пребывал.

— Это долгая история, господин. — Сказал отогревшийся Борагус, и во рту его всё пересохло от слова «господин», которое он до этого всячески избегал произносить, сохраняя хотя бы иллюзию своей свободы от воли хафаша. Только зрелище потустороннего мира, завесу которого пред ним приоткрыл Гюлим, заставило полукровку переменить свой настрой. Образ наставника, в подсознании теперь прочно занял Гюлим, а прежний учитель ушёл куда-то в глубину, не пропав вовсе, но теперь Дарик не чувствовал к нему ничего кроме вежливого уважения. — Если коротко, то я спас его после кораблекрушения вырвав из рук ийланов, которые как раз хотели им закусить. В благодарность он поклялся самой страшной клятвой исполнить моё первое желание.

— Если ты так бережёшь своё время, то мы можем вернуться обратно на Мардакан. — Философски хмыкнул Гюлим, пуская своего призрачного коня вперёд. А так как поводья дарикова коня были по прежнему намотаны на луку его седла, то животное под седлом полукровки послушно потянулось следом за ним. — Там нет понятия времени, там ты можешь рассказывать мне хоть всю историю от Сотворения Мира и всё равно не потерять ни секунды.

— Н-нет, господин. — Содрогнулся, но не от страха, а при мысли о царящем на Тропе холоде Дарик. — Я расскажу.

Немного помолчав, он собраться с мыслями и, зябко закутавшись в синий, оставшийся от шахского воина, плащ, начал свою историю.

— Я попал на галеру, которая охраняла южное атраванское побережье. Вы же знаете, господин, что на каждой такой посудине в трюме полно невольников, обречённых до конца дней ворочать веслом. Когда галера тонет они обречены идти на дно вместе с нею, если только их не спасёт Чудо. И вот так случилось, что нас застиг шторм возле Скалистых Берегов, который выбросил нас на острые скалы…

Перед глазами его встало короткое видение морского берега, с острыми хищными зубьями торчащих из воды камней и мрачными остовами кораблей, между которыми волны гоняли пенные шапки, комки водорослей и мелкие обломки свежего кораблекрушения. Над всем этим кружатся чайки, оглашая своими тоскливыми криками каменистые берега. Как будто опять там оказался…

— И? — Поторопил его Гюлим уточняющим вопросом. — Он был гребцом-невольником?

Образ каменистого берега перед глазами Дарика, растаял, снова сменяясь ночной пустыней, с редкими, торчащими из песка пальмами. Шагристан выглядел как бесформенная масса на горизонте, за которой серела морская гладь.

— Да. Он был единственным гребцом на котором были арматидовые цепи. — Подтвердил Дарик, припоминая, как сам обратил внимание на худого жилистого чернокожего гребца с отливающими красным медным блеском кандалами на руках. По всем законам галер такой доходяга давно должен был умереть, но он напротив переживал уже третий гребной состав корабля. — После того как наша галера наскочила на скалы, нас обоих подобрали ийланы, связали и отнесли в свой лагерь вместе с несколькими телами утопленников, собираясь съесть. Ближайшей же ночью мне удалось освободиться.

Вообще, то, как он стаскивал с себя ногами сапоги с портянками, чтобы освободить спрятанные там ножны со стилетом, а потом пытался извлечь оттуда кинжал, зажав его между большим и указательным пальцем ноги — заслуживало отдельного подробного пересказа. Дарик не раз пожалел тогда, что море не утопило его сапоги, однако, потеряй он их, то пришлось бы распрощаться и со стилетом, который или унесло бы волнами или же его бы обнаружили ийланы. Дикари-людоеды не носили ни одежд, ни обуви и как следствие не имели потайных мест и карманов, где можно было спрятать оружие, потому они всегда забывали, что у облачённых в тряпки «людей железа» таких мест с избытком.

— Я убил охрану и разбил его цепи, после чего мы ушли.

— Ты освободил некроманта? Это рискованный поступок, паврави!

— Вот, он тоже удивился. — Согласился Дарик, — только тогда я ещё не знал, что он некромант. Он открылся мне гораздо позже, после того как я снял с него последние, мешающие ему колдовать, остатки кандалов. Но даже если бы я знал, кто он, то всё равно не оставил бы его у людоедов. Быт съеденным это…

Борагус запнулся, подыскивая подходящие слова для описания своего отношения к людоедству. Ни львы, ни другие хищники не вызывали у него такой неприязни и отвращения как чернокожие дикари, ведь в отличие от последних, они не пожирали свою добычу живьём, умышленно её мучая. Он бы сказал, что для него это страшно, но не стал, найдя более нейтральное определение.

— …Это не самое лучшее посмертие из возможных.

— Это всё? — Уточнил хафаш, когда Дарик замолк.

— Да, господин.

— Тогда ты зря не веришь в Судьбу, смертный. — Раздумчиво изрёк Гюлим, сматывая с луки своего седла дариковы поводья и перекидывая их в руки Борагуса. Сказано это было с такой красноречивой интонацией, что Дарик не смог удержаться от вопроса.

— Почему?

— Потому, что девять из десяти магов Ночи, просто «выпили» бы тебя как чашу с вином, сразу же, как оказались в безопасности. — Охотно пояснил вампир. — Это Судьба привела тебя ко мне, сделав так, что тебе попался тот самый, единственный из десяти, кто этого делать не стал.

Призрачный жеребец хафаша остановился как вкопанный и Дарик, с небольшим опозданием, остановился тоже, выжидающе смотря на Гюлима. Они выехали на большую, ведущую к городу дорогу, отличающуюся от моря песка вокруг них лишь наличием в песке каменной крошки, плотно утрамбованной колёсами телег и ногами путешественников. Стены Шагристана высились километрах в двадцати от них, освещенные крохотными огоньками факелов в башнях и над воротами. До рассвета оставалось ещё несколько часов.

— Я скажу тебе одно имя, мхаз, запомни его. Улле-Эфеби — этот праведник должен умереть. Добраться до него не сложно…

* * * *

Шагристан это такой город, который очень трудно отрезать от внешнего мира насовсем. И не потому, что он такой уж для всего мира важный, а потому, что замкнувшийся за линией своих крепостных стен, он быстро утопит сам себя в собственных нечистотах и уморит голодом одновременно. Потому ворота города открыты даже по ночам. Именно ночью в город въезжают повозки с мукой и фруктами, дабы утром в чайханах и духанах города было свежее угощение. Ночью из города выкатывают свои зловонные тачки золотари — чистильщики выгребных ям и сливных каналов, спеша к утру очистить город от выработанных им же нечистот.

Простые путники избегают заходить в Шагристан в ночное время. Во-первых, мало удовольствия толкаться в воротах с гружёными телегами, а во-вторых, стража за право войти в город (или наоборот покинуть его) может содрать втрое дороже. А почему ты идешь через городские ворота именно ночью? Может быть ты злодей, скрывающийся от шахского правосудия?! Честный и преданный слуга шах-ан-шаха просто обязан досмотреть такого подозрительного типа внимательнее! Даже если стражник ничего скверного не найдёт, то нет ничего плохого если он потребует с путника должной платы за свои нелёгкие труды! На Борагуса, в его новом облике такое правило не распространялось — в одеждах и доспехах «белого стража» он мог проходить в город в любое время, когда ему вздумается.

Конь вынес Дарика к воротам аккурат к утренней пересмене стражи — когда въезд для телег закрывался до следующей ночи, а в город начинала втягиваться ночевавшая перед его стенами толпа. Некоторые торговцы, не пожелавшие платить пошлину за право торговать в городской черте, разбивали свои палатки прямо на обочине дороги, увеличивая суету через которую Дарику приходилось прокладывать себе дорогу. С немалой радостью он снова пустил в ход плеть, прогоняя с дороги самых нерасторопных растяп. Атраванцы отскакивали, злобно матерясь ему в след, но останавливать не смели, видя синие одежды и бронзовую маску шахского гвардейца.

Стража на воротах, поддавшись первому порыву, заступила дорогу, но тут же послушно подалась в стороны, не рискуя останавливать «важного господина». «Старший над воротами» только поражённо покачал головой, увидев следы боя на доспехах всадника. Видимо, кто-то пытался остановить шахского посланника! И ни у кого не закралось в голову мысли, что под личиной гвардейца может скрываться самозванец.

* * * *

После испытанного Дариком зноя пустыни и мертвецкого холода Тропы, утопающие в тени пальм улицы Шагристана показались ему воплощением Рая. В этот ранний час на них ещё было не много народу — город только просыпался, но уже можно было представить себе, какое здесь будет столпотворение к полудню. Нескончаемый людской поток заполнит рынки и площади, потянется вереницей носильщиков к Порту-Бала и просителей к шахскому дворцу.

Если верить сказкам, то на улицах Шагристана можно встретить кого угодно, начиная от ведомого на утренний водопой слона и заканчивая настоящим волшебником. А если пройтись по духанам, то можно нарваться и на вампира, готового… хе-хе… изменить твою жизнь. Впрочем, для атраванской сказки последнее звучало двойственно и зловеще, а страшных и несчастливых сказок бедины никогда не любили.

Место, в которое стремился Борагус, находилась не далеко от Храмовой Площади с окружающими её высокими башнями-минаретами бетелей. Там располагался дом, закрытый для могущественного хафаша Гюлима, но зато доступный для ничтожных смертных, вроде Дарика. Внешне он почти ничем не отличалось от сотен других домов, расположенных на этой улице — одинаковыми безфасадными коробками, за гладкими непроницаемыми стенами, где с одинаковой долей вероятности мог скрываться как дом бедняка, так и жилище зажиточного горожанина. Единственным отличием этого дома от остальных, была толпа хворых, паломников и просто тех, кому требовался совет улле Эфеби. Закутанные в тряпки люди, различного цвета кожи, обоих полов и всех возрастов сидели, привалившись спинами к побелённой стене, покорно ожидая своей очереди. Всё было тихо и спокойно, отчего привратник бедин, попутно следивший за порядком, казался вещью совершенно излишней. Борагус не стал становиться в конец очереди, а как и подобает нагловатому от своего аристократизма воителю, он попёр прямиком в ворота не слезая с лошади. Сунувшемуся к нему, с недовольной отповедью, привратника, Дарик отвадил двумя волшебными словами:

— Дело Шах-ан-шаха! — Если шаху зачем-то понадобился улле, то подданным остаётся только принять это со смирением и отступить.

Ворота оказались низковаты и Дарику, проезжая через них, пришлось пригибаться к конской шее, чтобы не зацепить шлемом арку. Согласно традиции, у некоторых зажиточных атраванцев во дворах разбивались настоящие сады с оросительными каналами, но двор улле Эфеби являл собой образец скромности и аскетизма. В нём было лишь одинокое чахлое дерево, да каменный желоб колодца, на бортике которого стояло полное воды ведерко и черпак для тех, кого мучит жажда. Такая щедрость, для засушливого Атравана была сродни столу полному яств.

Подъехав прямо к порогу и распихав конём стоящих у него посетителей улле, Дарик спрыгнул на его первую ступеньку, поморщившись под маской от резкой боли, прострелившей раненную линугом ногу. Однако не подавая окружающим вида, он небрежным жестом, намотал поводья на перила и, скрывая хромоту, поспешил в дом, придерживая рукой бьющую по ногам изукрашенную серебром саблю. Внутри, жилище улле было таким же небогатым как его дворик. Пыльные сапоги Дарика гулко бухали по циновкам, устилавшим полы в доме Эфеби, оставляя на них после себя серые следы. Стены поражали своей первозданной пустотой, не разбавленной ни узорами цветов, на штукатурке, ни картинами, которыми иногда, вопреки требованиям Хтабанса, грешат дома бединов. Дарик увидел только один единственный яркий узорный ковёр на стене, с россыпью подушек под ним и невысоким достарханом на котором стоял одинокий медный чайник с длинным изогнутым носиком и полный поднос пахлавы. Можно было подумать, что подобный аскетизм царит только на первом этаже, где каждый день бывает множество посетителей, дабы не вызывать у правоверных соблазна взять какую-нибудь вещицу из дома улле себе на память, но полукровке почему-то казалось, что роскошью не блещет и весь остальной дом Эфеби. В доме тоже были посетители. За достарханом сидело несколько бединов в зелёных чалмах как знаках того, что они совершали паломничество к гробнице Пророка. Они не притрагивались к еде, а только пили воду из медных пиал плоскодонных пиал — почти точными копиями той, что сейчас лежала в седельной сумке, перекинутой через плечо Дарика. На вломившегося в дом шахского гвардейца смотрели неодобрительно, но в тоже время с каким-то снисхождением, как на нашкодившего мальчишку.

На второй этаж вела лестница с невысокими ступенями, делающая плавный виток, чтобы уместиться на узком пролёте. Доски ступеней, отполированные почти до блеска ногами посетителей, отзывались натужным скрипом при каждом шаге утяжеленного доспехом воина. Прямо с лестницы, он попадал на обширную, для такого дома, террасу, на которой, подле плотно закрытых дверей, толпился народ. Немного, всего человек пять-шесть, большая часть люди преклонного возраста, и только один молодой юноша бединской внешности, но зато в зелёной чалме, и с длинным кинжалом на поясе, за который юноша немедленно схватился, едва только Борагус, пройдя мимо очереди, попытался открыть двери.

— Дело Шах-ан-шаха! — С лёгким налётом удивления и раздражения, как и положено отреагировать шахскому воину, внезапно столкнувшемуся с досадным препятствием, прошипел из-под непроницаемой маски Дарик, ответно хватаясь за рукоять меча. — Прочь с дороги, раб, пока я самолично не укоротил тебя на голову!

Упоминание о шахе бедина слегка поколебало, но отступить не заставило. Парень, видимо решил, что перед Аллуитом все равны и очередь на приём к улле должна не укоризненно соблюдаться. Ссоре не дал разгореться дальше сам улле Эфеби, резко распахнувший двери своего кабинета. Местный святой оказался уже пожилым бедином, с широким, в следах оспин, носом и вывернутыми губами, которые смотрелись как приляпанные сверху к густой седой бороде. Он что-то тихо сказал задиристому бедину, заставившее того разом присмиреть и убрать пальцы с рукояти кинжала. С видимой неохотой юноша отодвинулся в сторону, усевшись на низкую кушетку, с которой подскочил всего секунду назад, продолжая оттуда сверлить Борагуса полным негодования и недоверия взглядом. Призвав к порядку своего бунтаря, Эфеби повернулся к шахскому гвардейцу. Два красных от недосыпа глаза, внимательно взглянули на Дарика из глубины, укрытых под кустистой щёткой бровей, глазниц улле. Борагус напрягся, выдерживая обращённый на него взгляд и мысленно собираясь с силами для достойного ответа на возможную отповедь со стороны улле-Эфеби. Губы изучающего его старца дрогнули, но тут же плотно сжались вновь. Ничего не сказав, он лишь покачал головой и отступил в сторону, приглашая Борагуса зайти в кабинет. Когда полукровка прошёл мимо него, улле обратился к оставшимся в приёмной людям с вежливой просьбой подождать, пока он не узнает, что понадобилось Саффир-Шаху от его скромной персоны. Плотно затворив за собой дверь, священник обернулся к Дарику, сходу и без всяких прелюдий, огорошивая его словами:

— Вы не «белый страж» Саффир-Шаха! Снимите маску.

Этого в планах Дарика не было. Он рассчитывал подойти к Эфеби вплотную под предлогом сообщения тайной вести и всадить в его сердце кинжал, но старик поломал весь его план своим внезапным разоблачением. Что ж… если его маскарад не сработал, то прятаться нет смысла. Полукровка уступил требованию улле, поднимая маску-личину на шлем и представая перед Эфеби во всей своей красе с грубым кривым швом на щеке.

— Как вы узнали?

— Аллуит подсказал. — Спокойно ответил улле, без тени страха глядя в лицо полукровки. — Ещё Он сказал мне, что сегодня в мой дом придёт Смерть. Она заберёт либо меня одного, либо многих из пришедших ко мне…

Дарик едва не сел на пол от удивления. Старик зная, что его придут убивать стоит и спокойно разговаривает с собственным убийцей! Что это, бохмический фатализм или непоколебимое мужество?! Следующей мыслью, к собственному стыду Борагуса, был испуг, что в доме улле для него уготована ловушка и он в неё попался.

— И после этого вы пустили меня к себе, а не пытаетесь убежать или позвать охрану?! Почему? Вы же знаете, для чего я пришёл!

— К чему? — Вроде бы даже удивился священник. — Я уже достаточно пожил на Этом Свете и если Всевышний решил меня призвать к себе таким образом, то так тому и быть!

Полукровка отступил, на шаг, глядя на улле недоверчиво прищурив правый глаз и удивлённо задрав левую бровь, не до конца веря в слова Эфеби. Но нет, улле не шутил. Он спокойно стоял на месте, смотря, как приближающийся к нему убийца на ходу вытягивает из ножен длинный узкий кинжал. Страха в его глазах не было и близко, лишь спокойствие и уверенность, заставившее Борагуса задуматься над тем, а сам он встречал бы так же приближающуюся к нему Смерть?

— Твоё мужество восхищает меня старик. — Осипшим голосом признал Дарик, склоняя перед священником голову.

Давая свои наставления Гюлим чётко говорил как и куда бить, чтобы смерть жертвы наступила не сразу. Он очень хотел, чтобы улле-Эфеби помучался перед смертью, а еще лучше испугался и просил пощады, но Дарик отлично видел, что этому человеку можно сделать больно, но нельзя сделать страшно. Потому он не стал цепляться за план Гюлима, потакая желаниям хафаша, а поступил по-своему.

Резкий удар кинжалом, словно бросок кобры и в груди улле распускается кровавый цветок — старик даже не успел моргнуть или вскрикнуть. Крепче сжав рукоять кинжала, полукровка повернул его в ране, вызвав изо рта старца кровотечение, окрасившее его бороду в красный цвет, и только потом вырвал его из тела улле. Так старик умрёт быстрее. Колени улле тут же подогнулись, но убийца не дал ему упасть, подхватил, прижал к стене. Щёлкнув замками поясной сумки, Дарик извлёк оттуда добытую в амаэльских руинах «Пиалу Жизни», прижав её к ране на груди Эфеби и собирая в неё идущую ручьём кровь, которая заливала собой стенки пиалы и бесследно исчезала, будто впитываясь в её дно. С каждой уходящей каплей лицо старца стремительно бледнело, пока не приняло какой-то серовато-коричневый оттенок — только тогда кровяной ручей из его груди иссяк.

Выпущенное Борагусом обмякшее тело глухо повалилось на застеленный ковром пол, уставившись в потолок остекленевшими глазами. Взор мертвеца был какой-то спокойный и одухотворённый, как у мастера, который наконец-то увидел завершение работы всей своей жизни. Опустив глаза на пиалу в своих руках, Дарик с удивлением увидел, что она пуста и чиста, словно это не в неё только сто слилась пара литров крови. Магия!

Вытерев кинжал об одежду убитого, Дарик спрятал «Пиалу Жизни» обратно в сумку, после чего наклонился, подхватывая сухое тело подмышки, чтобы оттащить и усадить его в кресло, развернутое передом к окну. Придав мёртвому улле такой вид, будто тот просто задремал за размышлениями сидя в кресле, он поправил на голове трупа тюрбан и остался доволен своей работой. Теперь нужно уходить.

Опустив на лицо маску, полукровка толкнул дверь, ужом проскакивая в открывшуюся щель и сразу же придавливая её плечом обратно, чтобы никто не мог заглянуть в кабинет. Посетителям старца, всё ещё отиравшимся в приёмной он объявил, что улле занят просьбой Шах-ан-шаха и просил пару часов его не беспокоить. Сильно задирать время ожидания Борагус не стал, рассчитывая, что успеет за озвученное время покинуть город. Бохмичи восприняли новость как должное, только молодой бедин, который так не хотел пускать его к улле, воззрился на Дарика с возмущением.

«Его что ли очередь была следующей?» — Подумал полукровка, обходя бедина, загораживающего дорогу к лестнице и только потом понял, что совершил ошибку. Настоящий «белый страж» просто спустил бы вставшего на пути наглеца с лестницы.

Уже внизу, когда таиться было не перед кем (безучастные аксакалы в зелёных чалмах по-прежнему меланхолично пили воду из чайника), Дарик хромой рысью пересёк первый этаж, выскочив на улицу, где его настиг прилетевший со второго этажа длинный переливчатый вопль, в котором одновременно смешивались боль, отчаяние и нарастающая ярость. По последовавшему следом за ним грохоту и несмолкающему вою, можно было понять, что крикун спускается на первый этаж. Причём очень быстро!

В сердцах помянув демонов, полукровка схватился за луку седла, чтобы рывком втянуть себя на коня и как можно скорее покинуть этот двор, но не успел. На пороге оказался молодой бохмич с ножиком, который сразу же кошкой прыгнул на Дарика, едва его увидев. Полукровка успел повернуться к угрозе лицом, выхватывая саблю, но юноша до него не долетел, будучи схваченным за пояс толстым привратником.

— Помилуйте, господин! Не убивайте Аллу — он не в себе! — Запричитал бедин, выкручивая из пальцев Аллу кинжал. — Обычно он смирный, но почитает улле Эфеби как отца и ревностно его охраняет!

В подтверждение слов привратника, юноша не говорил ни слова, только выл и ревел, пытаясь выкрутиться из хватки бедина. Кинжал у него отобрали, но зато его теперь стало сложнее удержать. Пробормотав сквозь маску неразборчивое проклятие, Дарик задвинул меч обратно в ножны и рывком взлетел в седло, уже оттуда грозно вопросив для острастки:

— Тогда кто позволил сумасшедшему носить кинжал?!

Лучше бы он сразу уехал, потому, что в этот момент немой вырвался и неожиданно высоко подпрыгнув, вцепился пальцами в закрытое забралом лицо Борагуса. Под его весом, маска-личина отделилась от своего крепления и улетела вместе с немым бедином вниз, жалобно звякнув на прощание. Привлечённые их потасовкой зеваки взглянули в лицо «щахского гвардейца» и… ахнули. Только буйный юнец, которого снова скрутил привратник, яростно заревел, метко швыряя в затылок спешно разворачивающего коня Борагуса оставшееся в его руках забрало.

«Демоны Пекла! — Мысленно, но зато в сердцах, воскликнул Борагус, пришпоривая жеребца, бросая его в раскрытые ворота, люди в которых проворно раздались в стороны. — Чтоб тебя… эльфийское, ты, отродье!»

Вырвавшись на улицу, злой, как адский джинн, Дарик, направил своего скакуна в сторону центральных улиц, через которые быстрее всего можно было попасть к городским воротам.

* * * *

Волна паники, поднятая убийством священника, быстро переросла в настоящий вал ярости, когда к дому улле Эфеби потянулись соседи, привлечённые раздававшимися там криками. От них, передаваемая из уст в уста, перескакивая с одной улицы на другую, в город полетела страшная весть: «Убит улле Эфеби!» Городских ворот она достигла гораздо быстрее, нежели это мог сделать на своём коне Дарик, но ещё быстрее распространялись сплетни о том, кто бы мог совершить это злодеяние. Одни говорили о западных соседях из-за гор — тавантинах, которые могли совершить убийство дабы посеять смуту в «Святой Стране», другие кричали, что во всём виноваты ассасины салхитов, которым улле Эфеби мешал распространять свою ересь дальше на Юг, а посему дело в Атраване идёт к новой религиозной войне между бохмичами салхитами и мазаритами. Толпы разъярённых горожан начали перекрывать ворота, дерясь с охранявшей их стражей, свирепствовали на городских площадях и переулках, громя лавки мармаридских и тавантинских купцов и вылавливая одиноких «белых стражей», случайно оказавшихся в городе. Гвардейцев стаскивали с коней, били и срывали с них маски, те тоже в долгу не оставались, яростно отбиваясь от обступившей их толпы. Лилась кровь, падали убитые и раненные, и пусть число жертв во всём городе не превысило десятка лишь по чистой случайности — хафаш Мустафа аль Гюлим мог быть доволен последствиями свершённым его слугою убийства.

Беспорядки удалось погасить лишь несколько часов спустя, когда ворота города были наглухо перекрыты шахскими воинами, а глава «белой стражи» Мирза-Алумар приказал гвардейцам поднять маски-забрала, чтобы горожане видели лица воинов, а стражникам взять под охрану квартал торговцев и порт. Борагус под общую раздачу не попал, правильно оценив свои шансы добраться до ворот в такой свистопляске. Вместо того чтоб прорываться из города любой ценой, он свернул с главной улицы в переулки, едва сам не заблудившись в их лабиринте, с целой сетью тупиков и проулков, разобраться в которых могли только здешние старожилы. Стащив по пути чьи-то старые вещи, сохнущие на протянутой между домами веревке, Дарик нашёл глухой тупик, где слез с коня и быстро избавился от брони и одежды «белого стража» оставив на себе лишь синие штаны и оружие. Всё остальное было завёрнуто в тугой узел и без колебаний выброшено в кучу мусора, в углу. Развернув «добытую» одежду, полукровка столь же быстро в неё облачился. Теперь на нём был белый глухой хаммадийский плащ и красный тюрбан, с опущенными на лицо концами гутры. В другого смертного, конечно, не перевоплотился, но стал хотя бы менее заметным чем был. Вторым этапом стала маскировка конской упряжи, доставшейся ему вместе с конём от погибшего в Аль-Амале «белого стража». Заменить сбрую или вообще обойтись без неё — было нельзя и Дарику пришлось потратить уйму времени чтобы отодрать от неё украшения и замазать грязью то, чего содрать не удалось. Солнце уже стояло в зените, когда полукровка закончил свою кропотливую работу и выбрался из тупика, взяв уверенный курс в сторону окружающих город крепостных стен. Кляня про себя Гюлима, уверявшего, что всё будет легко, Дарик хотел посмотреть, что творится в городских воротах и нет ли возможности пройти через них. Ни паники, ни страха, не смотря на всю серьёзность этой ситуации, он не испытывал. Знал, на что шёл, да и стыдно выказывать слабость после продемонстрированного убитым улле мужества.

Ударившая в затылок оливка привлекла внимание Дарика, заставив обернуться. У стены, под навесом (полукровка был готов поклясться, что всего секунду назад там никого не было!) стоял мужчина в длинных грязно-серых одеждах, с так плотно закутанным тюрбаном лицом, что не было даже видно его глаз. Оружия при нём не было, но, тем не менее, он ухитрялся внушать уважение и осторожность, даже просто тем как стоит.

— Ты правильно сделал, что переоделся. — Проговорил сквозь платок мужчина, делая шаг вперёд, — но вы плохо спрятали свои вещи — я нашёл их по твоему запаху…

— А-а… э-э… — протянул Борагус, которому ещё никогда доводилась так странно начинать диалог с незнакомцами.

— Не бойся, я о них уже позаботился. — Утешил его странный тип. — Кроме лица остаётся ещё одна примета: твой конь слишком заметен! Его придётся оставить.

«Ах, вот ты чего задумал?! — Глаза Дарика угрожающе сузились, а губы скривились, обнажая клыки не многим уступающие клыкам чистокровных орков. — Коня тебе?!»

Вид у него, даже без учёта потянувшейся к мечу руке, стал очень угрожающим. Возможно даже стал внушать незнакомец такую же опаску, как тот внушал самому Борагусу, потому, что незнакомец сделал ещё один шаг, выходя прямо под солнце и размотав один конец тюрбана, показал Дарику своё серокожее лицо с красными, как угли, глазами. По тому, как искривилось лицо хафаша, можно было понять, скольких неудобств ему стоило это нахождение под солнцем. Вопреки расхожему мнению, кровопийцы не сгорали на солнце ярким пламенем, а вполне сносно могли под ним находиться, но всё же старались не делать этого без крайней нужды.

— Я из ашира Мустафы аль Гюлима. — Представился хафаш, снова закрывая своё лицо. — Следуй за мной.

— Ашира? — Задумался Дарик, которому совсем не хотелось слезать с коня и оказываться на одном уровне с вампиром. Особого преимущества это ему не давало — даже удрать не получится, если кровопийца бывалый, но ему было куда комфортнее разговаривать с нежитью с высоты седла. — Что ещё за ашир? И где тогда сам Гюлим?!

— Клан, семья, гнездо, род — называй как угодно, смысл от этого не поменяется. — С некоторой долей высокомерия, но в целом терпеливо, пояснил хафаш. — А что касаемо остального, то у господина сейчас есть другие более срочные дела и он приказал мне присматривать за тобой. Идём же, это не подходящее место для расспросов!

С большой неохотой Дарик спешился, оказываясь с незнакомцем лицом к лицу. Вблизи тот оказался гораздо выше, чем показался Борагусу на первый взгляд, и, по сравнению с тем же Дариком, более тонкокостным. С ещё большим скрипом души, полукровка снял свои притороченные к седлу вещи и, по-простецки взвалив их себе на плечо, выжидающе обернулся к хафашу. Оказалось, пока он снимал вещи, кровопийца успел усвистать в конец переулка и ждал его уже там, призывно махая рукой. Это без малого сотня шагов — быстрый же он тип!

Дождавшись пока Дарик его догонит, хафаш повёл его прочь от городских ворот, в сторону моря и порта.

— Город тебе не покинуть, ни посуху, ни на корабле. — Вещал хафаш, бодро ведя Дарика через лабиринт переулков. — Везде воины шаха и жаждущие мести мазариты. Самое лучшее сейчас укрыться и дождаться когда людям не надоедят бесплодные поиски, или пока они не найдут на кого свалить всю вину. Тогда контроль ослабнет и я смогу перекинуть тебя за стены, но не раньше.

— И где ты собрался меня прятать? Надеюсь, не в гареме какого-нибудь хаммада? Не уверен, что я смогу долго изображать восточную ас'дхари, даже под паранджой.

— Нет. — Дарик не видел лица вампира, но был уверен, что тот улыбнулся. — Всё будет не столь эпично. Мы уже «договорились» с хозяином одного известного тебе духана, чтобы он спрятал тебя на время. Ему не впервой укрывать от шахского правосудия воров и убийц, так, что новый гость в его притоне у соседей интереса не вызовет.

Дарик ещё подумал, что и соседи у владельца такого нехорошего места должны быть ему под стать и не побегут при первой же возможности к шахскому каади, но промолчал. А потом они как-то быстро пришли и Дарик почти не удивился, увидев над головой вывеску с увенчанным острым жалом изогнутым дугой скорпионьим хвостом. «Ныш а'буджарак» — гласила надпись на ней, сделанная на бединском. В какой-то момент Борагус даже испытал приступ мимолётного воспоминания, как не так давно он стоял перед этим духаном, держа серебряный дихрем в руках.

— «Жало Скорпиона»?!

Хафаш не удостоил его ответом. Он провёл его мимо курящегося дымом кальянов и забитого очага входа и обойдя всё заведение, подошёл к массивной плотно закрытой двери чёрного хода, несколько раз по-особенному в неё стукнув.

— Теперь твоё имя Муибин. — Произнёс он, подталкивая Дарика вперёд. — Позже, за тобой приду я сам, либо же кто-то вместо меня. Ты узнаешь посланца Гюлима по оливке в руках — остальным не верь.

— Кому это остальным? — Спросил, оборачиваясь, Борагус, но улица была пуста, а его провожатый словно растворился в воздухе. Так он и стоял, оглядываясь по сторонам, пока массивная дверь не скрипнула и в тёмном проёме не возникла пара вытаращенных буркал хозяина духана.

— Эй, Муибин! — Хриплым басом прошептал он на всю улицу, — давай, заходи!

И посторонился, втянув собственное пузо, позволяя Дарику пройти мимо себя. Внутри было темно — единственным источником света служило несколько светильников с плавающими в масле горящими фитилями, пахло какими-то дурманящими благовониями и кислым бединским вином от разлитой на полу лужи. Дверь за спиной оглядывающегося полукровки закрылась без единого звука на обильно смазанных салом петлях. Тихо тукнул задвигаемый хозяином духана засов и с шелестом опустился скрывающий дверь старый коврик, прибитый над входом.

— Ну и рожа у тебя теперь… еле узнал! — Поделился впечатлением бедин так, будто давно его знал. Хотя это не удивительно, если хафаш захочет он может внушить смертному, что он его родной отец и знает его всю жизнь. — Кто тебе её так попортил?

Прежде чем Дарик успел ответить, подле его лица оказался крохотный огонёк масляного светильника, осветившего грубый самодельный шов на его щеке. Толстый палец бедина бесцеремонно ткнулся в рану, ковырнув её, чем вызвал немедленную реакцию в виде злобного шипения полукровки и жёсткой хватки за указательный палец, от которой зашипел уже сам хозяин духана.

— Ладно! Ладно! Отпусти! Понял, что свежая… — Борагус разжал хватку. — О, порождение пустынного джинна, ты мне едва палец не сломал!

Наверное, он ждал от Дарика извинений, демонстративно тряся толстой кистью и дуя на пострадавший перст, но так их и не дождался, потому прекратил махать и обиженно засопев, буркнул:

— Пойдём, отведу тебя к Алумару, пусть посмотрит, что можно сделать с твоими ранами…

Глава 17. Таинственные зеркала

Глава 17. Таинственные зеркала

Утро наступило столь внезапно, как будто специально дожидалось того момента, когда Феранор закроет глаза, что бы радостно обрушится на него ярким солнечным лучом в глаза и навязчивым потрясанием за плечи.

— Проснитесь, милорд! — Голос Бальфура ворвался в уши Феранора как громовой раскат, от которого капитан, так и уснувший сидя на крупном обломке привалившись спиной к стене, выпучил глаза, с нелепым взмахом рук заваливаясь на устилающую пол каменную крошку.

— Отродье Катмэ! — Заругался ан-лорд Мистериорн Турсанит, отплёвываясь от попавшего в рот песка.

— Простите, милорд, — виновато начал оправдываться Бальфур, — но вы просили разбудить вас на рассвете!

— Что, правда? — Феранор протёр тыльной стороной ладони глаза и подслеповато моргая, воззрился на встающее над руинами солнце. — Уже рассвет?

— Уже два часа как… я вас будил, но вы не просыпались…

Отстранив в сторону извиняющегося «серебряного дракона», капитан резко воздел себя на ноги и, подавив зевок, огляделся. В общем, весь их небольшой лагерь уже не спал — все были при деле. В основном завтракали, только один атраванец занимался тем, что терпеливо скармливал лепёшку своему связанному товарищу. Однако чего-то маловато всех… Феранор ещё раз осмотрел находящихся в лагере и понял, кого не хватало.

— Где Митрасир?

— Уехал в старый лагерь. — Пожав плечами, ответил Бальфур.

— Один?!

— Нет, он взял с собой лук и полный стрел колчан. Сказал, что ему этого хватит…

— Глупый бесстрашный мальчишка… — Вздохнул эльдар, имея ввиду совсем не Бальфура.

Для короткоживущих людей Митрасир был не так уж и молод, успев разменять без малого четверть века, но по эльфийским меркам ему ещё было положено делать уроки и слушаться воспитателей. Кого он пытается поразить своей смелостью? Кто поведет нас обратно, если он погибнет?!

Отправлять за Митром он, однако, никого не стал, решив в итоге, что раз уж шахский племянник выжил в зубах подземных тварей и не поддался проклятию, то и в песках он не потеряется. Чтобы не тратить зря время ожидания, капитан собрал оставшихся эльдаров (всех двоих) и дал им задачу готовиться к новому спуску в подземелье. По тому, как болезненно скривилось лицо Эртаэля и постной физиономии Бальфура, Феранор понял, что, не смотря на вчерашнее решение, снова лезть в Сокровищницу эльфы желанием не горят. Да, что там другие — Феранору и самому не хотелось спускаться под землю, но он дал слово привезти эту проклятую летопись и от своего слова не отступит, ибо не зря его прозвали Турсанит, что переводилось с эльфийского как Верный Слову (или Долгу — в зависимости от диалекта). К тому же, надо поднять из Сокровищницы тела погибших эльдаров. Находясь в пустыне у Феранора не было возможности похоронить перворождённых так, как того повелевали традиции, но не позволить им стать пищей для вернувшихся линугов он мог.

Следующие несколько часов прошли в активной деятельности. Готовились только эльфы — людей, наученный горьким опытом Феранор, с собой брать не собирался, пусть лучше охраняют лагерь и ждут их возвращения. Меллорафонские уланы набивали колчаны стрелами, складывали в сумки сухие лепёшки, так как подняться на поверхность снова им придётся не скоро, в меру умения латали пострадавшие в бою доспехи и усиленно гребли все запасы дров. Узнав, что линуги боятся огня, Фенор был твёрдо намерен осветить факелами всю дорогу от лестницы до сокровищницы, чтобы не оставлять этим тварям ни малейшей тёмной лазейки, для чего велел поломать даже копья улан и «белых стражей» чтобы использовать их древки. Атраванцы косились на это дело удивлённо и неодобрительно, но молча. Не понимал такого и Бальфур, пытавшийся доказать Феранору, что от линугов хватит и яркого светляка.

— И сколько таких «светляков» ты сможешь зажечь?! — Отвечал ему капитан. — Ломай и не спорь! Нам потребуется много факелов…

* * * *

Долгий спуск по скользким ступеням и вот оно подземелье. Второй раз переносить ощущение земной толщи над головой было куда легче, чем в первый раз, хотя язык Феранора опять прилип к нёбу, а лицо покрыли мелкие бисеринки пота. До Сокровищницы шли в напряжённом молчании, с опаской косясь на игру теней в свете бальфурового «светляка». Переступив через её порог, Эртаэль — единственный в их троице, кто не был в Сокровищнице ранее, испустил немой вздох удивления, увидев, как засверкали в магическом свете груды золота на полу.

Тела убитых, как и вонь, мокрыми перьями, буквально висящая в воздухе, никуда не делись. Люди и эльфы лежали, вперемежку с тушами подземных тварей, словно бесформенные кляксы, раскидав свои многочисленные лапы, между камнями и россыпями монет. Не было никаких признаков того, что сбежавшие от огня хищники вернулись и Феранора это устраивало! Драться с ними тяжко даже если линуг размером с небольшую собаку, а уж о таком чудовище, как гонявшее вчера Митра и Феранора и говорить нечего. Впечатлённый Эртаэль бродил вокруг твари и осторожно трогая её за задранные к потолку лапы, слушал очередную лекцию Бальфура о существах, обитающих у «Дна Миров».

— Как по мне, то самое неприятное это гигантские слизни. — Вещал молодой отпрыск богатого Дома «Серебряного Дракона», взобравшись с ногами на валун позади Эртаэля. — Говорят, их ничем, кроме огня и магии, нельзя пронять. Руби его мечом, коли копьём, а ему всё нипочём!

— Бальфур, заткнись… — очень добро и ласково попросил его Феранор, решая для себя, что в следующий раз просто молча треснет молодца промеж ушей. — Откуда ты понабрался этой гадости про Нигею?

— У моего отца огромная библиотека. — Брякнул Бальфур и заткнулся, как будто сказал что-то лишнее.

— Ты обучен волшебству, у твоего отца есть огромная библиотека (следовательно и не менее огромное поместье, чтобы библиотека могла в нём уместится)… ты кто, наследник Дома?

— Н-нет… — Испугался шутки Феранора молодой эльф, чем ещё больше укрепил подозрения капитана в том, что ему лгут. — Меня бы тогда не отпустили сюда.

— Ладно, довольно болтовни. — Феранор задавил собственное любопытство, требующее учинить Бальфуру подробный допрос, заставляя себя думать о деле. — Бальфур, ты поддерживаешь яркий свет, чтобы никто из этой дырки больше не выполз. Эртаэль, ты будешь помогать мне. Надо вытащить отсюда наших убитых.

— А атраванцев тоже вытаскивать? — На всякий случай поинтересовался улан, примериваясь как сподручнее взять за плечи труп ближайшего эльдара.

Феранор нехотя кивнул, хотя у него велик был соблазн бросить тела на поживу подземным тварям, но нельзя обижать нужных тебе союзников, даже если они это заслуживают.

Вытаскивать тела приходилось по одному, используя вместо носилок плащи, всякий раз проделывая утомительный подъём по скользкой лестнице и спускаясь вниз за очередным трупом. Ещё маленькое дополнение: проделывали всё это эльфы в своём боевом железе и с оружием — Феранор рассудил, что лучше им устать, но остаться целыми и невредимыми, чем неожиданно столкнуться с мерзкой многолапой тварью без доспехов и оружия. Убитых складывали отдельно, в разных гротах, удваивая свою работу, но хоронить в одной могиле перворождённых и их убийц было бы верхом неуважения к первым. Для эльфов была вырыта неглубокая яма, между колоннами, в которую их сложили накрыв сверху конскими попонами и забросали сверху камнями и песком. Атраванцев просто сложили рядком вдоль стены, вместе с их погибшими в Старом лагере товарищами. Закапывать никого не стал — пусть своими покойниками занимаются сами люди если желают. Покончив с этим скорбным делом, Феранор объявил короткий отдых, чем оба его улана немедленно воспользовались, попадав прямо где стояли, словно были ужасно утомлены. Бальфур, стянув с рук кожаные перчатки, с тревогой уставился на свои ладони, сжимая и разжимая пальцы.

— У меня от лопаты мозоли на руках. — Пожаловался он, демонстрируя товарищам свои ладони. — Знал бы — взял с собой своего гвармола…[1]Чувствую себя настоящим гномом…

— У меня тоже. — Скорбно подтвердил Эртаэль, разминая свои пальцы. — Лучше целый день биться, чем хотя бы полдня рыть могилу и таскать покойников.

Феранор ответил на жалобы снисходительной усмешкой. Усталость тут была скорее не физическая, а душевная. После падения Великого Эльвенора эльфов остаётся не так много в Амалирре и потеря каждого из них это большая утрата. Поэтому, укладывая в могилу своих улан, он хоронил не представителей Домов-соперников, а частичку общего народа эльдаров, и каждый правильный, по мнению Феранора, перворождённый обязан был сожалеть о гибели соплеменника. Хотя бы внешне.

* * * *

После отдыха они вернулись в Сокровищницу и занялись сбором трофеев. Оставив Эртаэля и Бальфура внизу, собирать золото для людей, Феранор поднялся на террасу, погрузившись в царящей на ней густой сумрак, так как холодного сияния «светляка» внизу, не хватало чтобы полностью освещать весь зал Сокровищницы. В нишах царил ещё более густой полумрак, заставивший капитана запалить самодельный факел, сделанный из обломка копейного древка и намотанного на него куска пропитанного маслом плаща. Раздвигая его неверным светом темноту, Феранор нашел нишу с лежащей на массивной треноге Летописью Амаэля. Держа факел чуть в стороне от огромной книги, капитан перевернул свободной рукой первый лист её толстой тяжёлой обложки, раздумывая, как лучше доставить её на поверхность. Переплёт Летописи был выполнен из толстой, задубевшей от времени кожи, которую нельзя было свернуть или смять. Весу она тоже добавляла изрядно — воткнув факел в державку на стене, Феранор взялся за края обложки обеими руками, попробовав оторвать Летопись от постамента, но после нескольких попыток разочаровано отступил на полшага назад, вытирая выступивший на лбу пот тыльной стороной ладони. Пожалуй, втроём эльфы бы смогли дотащить эту книжению до ведущей из подземелья лестницы и даже смогли бы поднять по ней, но протащить её в узкое отверстие лаза было невозможно. Решение же этой задачки было найдено капитаном поразительно быстро.

— Что ж… — Феранор со вздохом извлёк меч из ножен, примериваясь им к обложке Летописи. — Прости меня, Фириат, но придётся тебе искать хорошего переплётчика!

Острое лезвие легко взрезало скрепляющие нити, отделяя от корешка одну страницу за другой. Теперь пергаментные листы можно было сворачивать в рулоны и беспрепятственно вытаскивать наверх. Без своей обложки вся Летопись весила впятеро меньше и спокойно могла быть увезена одной лошадью.

Пока Феранор потрошил книгу, Бальфур и Эртаэль стаскивали в одну кучу то, что предполагалось отдать атраванцам. Явное предпочтение отдавали золотым монетам и щедро усеянным драгоценными камнями искусным золотым украшениям — прекрасным, но бесполезным творениям анаридских мастеров. Вещи, в которых ощущалась явственная магическая аура, они не трогали, согласно чёткому указанию своего капитана.

— Магия, — сказал он, — это священный Дар Таэ, пожалованный лишь нам, Перворождённым! Незачем осквернять его, отдавая в руки пришлым народам, которые не способны его постичь, но зато могут всё извратит всё так, что сам Солнцеликий не разберёт.

— Правильно! — Согласно кивал Эртаэль, — это не игрушка для дикарей. Хватит с них и красивых безделушек.

Когда дары атраванскому шаху были собраны, оба улана уложили их в седельные сумки и, сгибаясь под их тяжестью, бормоча сквозь зубы проклятия, стали поднимать их наверх, в галереи подземного водохранилища. Сумок было много и эльфам приходилось несколько раз возвращаться, за новыми партиями. Феранор им не помогал, задержавшись в Сокровищнице, раздумывая, не взять ли ему ещё пару интересных вещиц уже для самого Фириата. Обойдя всю террасу в последний раз и заглянув в несколько комнат-ниш, он собрался уходить, как вдруг, случайно повернув голову, увидел тусклый мерцающий свет, манящий его из мрака одной из келий. Заинтересовавшись, Феранор двинулся к этому свету, высоко поднимая над головой факел, и, на всякий случай, вынимая из ножен меч. Богатое воображение подготовило его ко всему, не успевая рисовать картины то чудесной волшебной вещицы, то притаившегося в нише линуга, которого не испугал горящий огонь. Действительность оказалось гораздо скучнее — Феранор обнаружил ряд высоких плоских вставленных в узорчатые рамы, заросших пылью зеркал. В одном из них, сквозь покрывающий его слой пыли, отражался свет факела эльфийского воителя, привлёкший его внимание. С большим разочарованием (но в Душе с несомненным облегчением!) Феранор спрятал меч и, подойдя вплотную к зеркалу, мазнул рукой по его поверхности, сметая пыль. Наверное, это были очень старые зеркала, потому, что вместо привычного стекла эльдар увидел вставленную в раму матово-чёрную поверхность похожую на отшлифованный обсидиан. В ней как в спокойной воде отражались мутные очертания лица эльфа.

— И к чему ты здесь? — Философски спросил у зеркала Феранор и, понятно, зеркало ему не ответило.

Он посмотрел по сторонам, скользнул взглядом по обломкам упавшего зеркала в луже засохшей слизи на полу и снова повернулся к зеркалу, как вдруг увиденное в нём заставило Феранора от неожиданности издать короткий испуганный вопль и, едва не выронив факел, отпрыгнуть на два шага назад. Из зеркала на него с не меньшим удивлением смотрели чужие зелёные глаза, сидящие в обрамлении старческих морщин под седыми бровями. Видение длилось всего несколько секунд и быстро исчезло, исчезнув в обсидиановой черноте.

— Пирсэ! — Воскликнул эльдар, поминая некую часть тела, выше колен, но ниже спины, бросаясь к зеркалу и лихорадочно смахивая с него пыль полой собственного плаща.

Но с матово-чёрной поверхности на него смотрело лишь его отражение, неспособное передать толком даже черты лица. В первом порыве эльф едва не треснул по зеркалу кулаком, но вовремя остановился, вспомнив как непредсказуемо могут повести себя при таком грубом обращении волшебные Инструменты (а зеркало, после увиденного, он уверенно записал в их число). Вместо этого он осторожно дотронулся до отполированной поверхности кончиками пальцев, прислушиваясь к собственным ощущениям. Магия — это Великий Дар Таэ своим первым детям, которые получили его больше чем все остальные сотворённые Солнцеликим позже них существа. Потому эльфийский волшебник несравнимо выше волшебника из любого другого народа, поэтому даже Феранор, лишённый (по эльфийским меркам) волшебства, был способен чувствовать заложенные в предметы чары. Это чувство проявлялось по-разному: приятной теплотой — если чары были благотворными; лёгким покалыванием — если они не несли в себе ни прямого вреда, ни пользы; или же от них тянуло неприятным холодом, тогда такую вещь в руки брать не стоило, а лучше было вообще обойти её стороной.

— Что ты такое? — Прошептал капитан, убирая руку и внимательно разглядывая загадочный Инструмент.

Вверху, на оправе, где обычно ставил свою подпись мастер-зеркальщик, красовалось только одно эльфийское слово Аримголлин, что означало «Серебряный Маг» и могло быть как именем, так и прозвищем.

— Милорд! — Голос звавшего его Бальфура вернул капитана к реальности, избавив от таинственного наваждения, которое вызвало у него Зеркало Аримголлина. — Капитан Мистериорн, мы закончили! Вы здесь, милорд?!

«Бальфур! — Озарило ан-лорда, — он же хвастался отцовской библиотекой!»

— Поднимайся наверх! — Повернув голову, крикнул ему Феранор, боясь отойти от зеркала. Вдруг там мелькнут ещё чьё-то лицо? — Я здесь!

Через некоторое время, тяжело сопящий после быстрого подъёма Бальфур с озадаченным видом стоял перед зеркалом, разглядывая надпись над ним. И по тому, какими глазами он смотрел на имя, Феранор ясно понял, что этот ему ничего не скажет.

— Я не знаю, милорд… — Через несколько минут напряженного внимания сознался Бальфур, полностью подтверждая догадку Феранора. — Я всё больше книгами про чудовищ интересовался… Да и зачем вам это зеркало? Оно больше и в лаз не пролезет.

— М-да… — нехотя согласился с ним ан-лорд Мистериорн, бросая на зеркало последний взгляд и разворачиваясь к выходу.

Однако странное изделие Аримголлина ещё долго не шло у него из головы.

* * * *

Митр ас'Саир появился на закате, покрытый с ног до головы песчаной пылью. Подойдя к Феранору, отдыхавшему после тяжких трудов с раскуренной трубкой у костра, он молча бухнул перед ним исцарапанный эльфийский шлем без забрала и остатки эльфийских же доспехов. Рядом тихо хлюпнул брошенный на землю завязанный в узел плащ «белого стража». Эльфийский капитан подавился дымом, закашлялся и с напряженным вниманием уставился на самодельный мешок перед собой. Остальные эльфы и люди тоже. Бурые пятна на синем шёлке и идущий от него характерный запах, лучше всего говорили о его содержимом.

— Я нашёл твоих пропавших воинов, Феран. — Угрюмо сообщил шахский племянник, кивком головы указывая на мешок. — Точнее то, что от них осталось, да смилуется Всевышний над их Душами!

Рядом со шлемом лёг уланский нагрудник с гравировкой в виде огненного феникса, расправившего в танце свои крылья. Нагрудник покрывали глубокие царапины, которые не могли оставить ни предатель мхаз, ни сбежавший раб.

«Бедняга Агаолайт!», — грустно подумалось, узнавшему нагрудник, Феранору, а душу острым кинжалом кольнул укор совести. Это он должен был обыскать эти руины, чтобы найти своего воина, но вместо этого предпочёл заниматься Летописью. Хотя не эта ли та цель, ради которых он привёл сюда своих воинов? Хорошо ли это, оставлять главное Дело всего похода ради поисков пропавшего воина? Но кто мог сотворить с ним такое? По-хорошему это должно было взволновать Феранора в первую очередь, но он почему-то спросил Митра совсем о другом:

— Это ты их искал в руинах?

— Нет. Его я нашёл случайно. — Возразил агыз, принимая из рук одного из «стражей» флягу с водой и кусок вяленного мяса с лепёшкой. Скинув с головы шлем, он жадно вгрызся в подношение, так как с самого утра ничего не ел. — Я сторожил кое-кого другого, сбежавшего от наших клинков! Этот шакал бродит поблизости, прячется в развалинах! Он возвращался этой ночью в Старый лагерь и подъедал трупы своих сородичей.

Отиравшийся поблизости Бальфур весь позеленел и, резко развернувшись на каблуках, бросился к стене акведука, зажимая обеими руками рот.

— А это точно он? — На всякий случай уточнил Феранор, подразумевая под возможными кандидатами на трупоедство растерзавшую Агаолайта тварь.

— Там человеческие следы и плоть от тел отрезана чем-то острым. — Пояснил Митр.

Феранор помолчал, переваривая информацию о беглом рабе-людоеде, бродящим поблизости и страшной твари, растерзавшей нескольких воинов и с опаской и настороженностью взглянул на одетые ночным мраком руины, в один момент ставшие не менее враждебными чем подземелья. От этого понимания, бравада Митрасира, в одиночку шатавшегося по руинам где бродят неведомые твари, показалась эльдару ещё более безрассудной и мальчишеской, о чём он осторожно намекнул шахскому племяннику, сказав, что впервые видит родственника правителя, который так отчаянно рискует собой.

— Страх это слабость, — сообщил тот с набитым ртом, — и мне надо было побыть одному, да… простит доблестный Феран-ока мне мои манеры… ибо я голоден как пардус в морейском зверинце! Сын брата нашего блистательного повелителя, да продлит Аллуит его годы, не может быть слабым. Разве у вас, алялатов, не так?

— У нас уважают смелость, но куда больше ценят мудрость. — Отозвался ан-лорд, с некой долей надменности в голосе, хотя сам он всегда был в числе первых, а не вторых. Смелый и дерзкий в битве с врагом, он мог теряться перед высоко титулованными особами, особенно если приходил к ним с просьбой. Мало кому хочется слушать о себе правду, куда приятнее когда подчинённые лижут твой зад и ползают на брюхе, даже если и ненавидят тебя в тайне. Подобных качеств, необходимых для скорого карьерного роста в Эльвеноре, Феранор был лишён напрочь, наводя скуку своей честностью. Где требовалась лесть — он говорил прямо и откровенно, когда требовалось умолчать — он говорил без утайки.

Вспомнив всё это, эльвенорский капитан немного потускнел и предпочёл съехать с темы, сообщив Митрасиру, что поднял из Сокровищницы тела его воинов и сложил их в одной из галерей водохранилища. Не забыл он упомянуть и о том, что лично отобрал золото и драгоценности для даров шах-ан-шаху, ожидая, что Митр немедленно полезет смотреть наполненные золотом сумки, но тот, к удивлению эльфа, лишь вяло махнул рукой.

— Кхадд-ин-Аллу! — Отряхнув руки от остатков еды, выдохнул агыз. — Завтра мы покинем это место и да простит нас Всевышний за то, что мы не можем взять их с собой! Пусть наши пыхлевани знают, что позже мы вернёмся сюда и заберём их останки, дабы могли они упокоиться с миром в мавзолеях своих предков!

Эльдар не сразу понял, что говорит Митр об убитых воинах, а поняв, с радостью с ним согласился. Его самого совсем не устраивала необходимость бросать павших эльдаров и он с большим энтузиазмом воспринял идею вернуться сюда. Но потом. А пока что задача стоит унести отсюда ноги и не растерять по дороге трофеи, добытые с таким трудом.

Остаток вечера прошёл в Новом лагере тихо.

* * * *

Люди и эльфы спали вокруг двух пылающих костров, подложив под головы сёдла и завернувшись в плащи и попоны как в одеяла. Спали все, кроме двоих, вынужденных нести стражу в это собачье время, когда луна на небосводе переваливает за полночь и пустыня полностью остывает, сменяя жар раскалённой сковородки на холод северного ледника. Вокруг лишённая природных звуков ночь, тишину которой нарушают лишь редкое всхрапывание коней, треск пожираемых огнём дров и невнятное бормотание метущегося во сне Феранора.

Несущий стражу атраванец с копьём в обнимку прохаживался по периметру лагеря, с настороженностью вглядываясь в густую темноту, безраздельно властвовавшей за границей света костров. Вторым стражем, охранявшим покой товарищей, был Бальфур, должный помогать человеку своим острым эльфийским слухом, но вместо этого уставший и замерзший меллорафонский улан больше жался к огню, подкармливая его дровишками которые недожог в подземельях Феранор. Время от времени он вспоминал о своих обязанностях и честно крутил головой по сторонам, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в непроглядном мраке и напрягал слух, но всё было тихо и взгляд Бальфура неизменно возвращался к пляшущим языкам костра. Если смотреть на них долго, то начинает казаться будто это живые существа, кружащиеся на углях в своём необычном танце. Иногда они с треском подпрыгивают вверх, взметая вместе с собой в воздух тучи ярких искр, чтобы разглядеть того кто сидит перед ними. Наблюдать за ними было завораживающе и убаюкивающе одновременно. Бальфур начинал засыпать, но всякий раз вскидывался снова, продирая руками уставшие глаза. Два часа, которые он должен был отсидеть на страже и после которых его должны были сменить, казались ему невыносимо долгими, будто кто-то специально затормозил для него ход времени, превратив ожидание в пытку. Наверно на короткое время сон таки одержал над молодым эльфом верх и он все же уснул, потому что вскинувшись снова, не обнаружил своего напарника. Только его копьё, под прямым углом аккуратно воткнутое в песок, как будто человеку надоело с ним стоять и он решил не на долго отойти, поразмять ноги. Это открытие поначалу повергло эльфа в шок, как рукой сняв его сонливость. В панике Бальфур прыжком вскочил на ноги, открывая рот чтобы поднять тревогу, но тут же его закрыл, передумав. Он был самым молодым в эльфийском отряде, к нему относились с насмешливой снисходительностью, которые лишь слегка умерило его геройство в Сокровищнице. Какими глазами на него будут смотреть если окажется, что он поднял тревогу в пустую, перебудив своих товарищей? Больше всего он боялся прослыть в их глазах трусом, пугающимся каждой тени. Сначала надо разобраться во всём самому!

Никаких следов, кроме копья, могущих подсказать, что случилось с часовым атраванцем — не было. Воины у костров были живы и здоровы, только связанный бедин, лежал у стены акведука посверкивая широко раскрытыми глазами, устремлёнными к звёздам. Он был жив, но вопрос Бальфура проигнорировал, тут же отвернулся, сделав вид, что спит.

— Ну и Катмэ с тобой. — Сердито плюнул в его сторону отпрыск Дома «Серебряного Дракона».

Вытянув из ножен меч, он осторожно подошёл к воткнутому в песок копью, пытаясь на слух определить, что делается за границами освещённого периметра и удивлённо замер столбом, поняв, что слышит песню! Над руинами лился мягкий приятный голос, который он уже когда-то слышал, когда нёс стражу в Старом лагере и тогда ему никто не поверил. Первый порыв эльдара был броситься к Феранору, разбудить его, чтобы он тоже услышал, но едва он склонился над капитаном, нервно мотающим во сне головой, как песня смолкла. Бальфур с разочарованием выпустил плечо капитана. Если его разбудить, то он ему не поверит! Один раз ему уже не поверили, когда он говорил, что слышит песню — не поверят и теперь.

Песня зазвучала вновь, в этот раз гораздо дальше, но Бальфур был готов поклясться, что это именно пение, а не завывание ветра! Не рискнув будить капитана из боязни, что певец снова замолчит, молодой эльф решительно пошёл на звук, шагнув в окружающую лагерь темноту. Он найдёт и приведёт певца в лагерь и только потом разбудит остальных — тогда-то его словам точно поверят! Под подошвами тихо шуршал песок и каменная крошка. Иногда идущий почти вслепую Бальфур спотыкался о крупный обломок, пока его глаза не привыкли к мраку и он не начал различать очертания развалин. По мере его продвижения усиливалась песня. Теперь он ясно различал голос, который мог принадлежать только женщине, поющей вроде бы на эльфийском, но странно произносящей слова. Сердце эльдара в волнении забилось, которое только усилилось, когда впереди в лучах луны он увидел сидящую на камне фигурку в остатках белых одежд, обёрнутых вокруг бёдер. При этом незнакомка совсем не была нагой — грудь и плечи её закрывали длинные серебристые волосы, ниспадающие почти до живота. Глядя на звёзды, эльфийка продолжала свою песнь, словно не замечала приближающегося к ней нежданного зрителя.

* * * *

Феранора мучил кошмар. Он снова бродил по дому Кайонны лорда Эрендира, только в этот раз он не слышал зовущего его голоса Талиан, а двери, бывшие запертыми в других снах, теперь распахивались перед ним. Не все, а только те, которые вели его к подъёмнику в оранжерею. Искусно наложенная иллюзия, придавала ему вид кипящего вулканического гейзера, над которым надо было встать, чтобы тёплые потоки восходящего воздуха подхватили его и мягко подняли на самый верх особняка, где под прозрачной крышей цвёл декоративный сад лорда Эрендира. Должен был цвести, потому что вопреки воспоминаниям ан-лорда, Феранор оказался в пустом помещении, где в многочисленных кадках был лишь песок… горы песка… а под куполом свирепо завывал сухой жгучий ветер. Не самые приятные условия для сада…

— Наконец-то вы пришли… спустя столько времени… — Нежный голос, в котором Феранору ранее слышалось звучания ручья, был холоднее северных льдов.

Эльфы не жалуются на память, их воспоминания никогда не тускнеют и леди Талиан предстала перед ним, ослепительная в своей невинной красоте как в день первой их встречи. На ней было облегающее тёмно-красное атласное платье цвета застывающей лавы, со стелящимся по полу шлейфом. Длинные серебристые волосы эльфийки, заплетённые в замысловатую причёску, были перехвачены на лбу лёгким золотым обручем, такой тонкой работы, что он казался сплетённым из паутинки, в которой, как капли росы, застряли маленькие жемчужины. Миндалевидные зелёные глаза, смотрели на ан-лорда Мистериорна с обидой и разочарованием.

— Моя леди?! — Только и смог вымолвить Феранор и в этой короткой фразе смешалось всё: его удивление, его тоска по Талиан и радость от встречи с ней, его озадаченность её тоном, столь холодным и не свойственным той девушке которую он помнил.

Не в силах вымолвить больше ни слова, капитан ринулся к девушке, собираясь заключить её в объятия, подхватить на руки, закружить в радостном танце, но натолкнулся на выставленную перед ним раскрытую ладонь эльфийки. Как будто между ними вдруг оказалась крепостная стена, о которую Феранор грянулся всем корпусом. Но куда твёрже этого властно-повелительного жеста было то выражение, с каким Талин сейчас смотрела на него. Угрюмо-отрешённый взгляд резал Феранора больнее орочьего ятагана.

— Куда вы пропали тогда лорд Мистериорн?

— Я-а… э… — Он попытался сказать, но во рту всё пересохло от волнения, а язык будто прирос к нёбу.

— Почему вы так неожиданно сбежали из нашего дома?

— Ваш отец…

— Я знаю, что говорил мой отец. — С усталым безразличием оборвала Феранора эльфийка. — Я буду откровенна с вами, лорд Мистериорн. Когда твой род занимает высокое положение, есть много охотников возвыситься за счёт него. С ними приходится говорить жёстко, после чего ни отступают, выбирая себя и сохранение своего положения. Вы не первый эльдар из Младшего Дома, кто пытается стать зятем роду Эрандилов, но первый кому удалось затмить мне глаза своим мужественным образом. Не понимаю, как я могла так ошибиться? Я не ожидала, что вы тихо как вор сбежите, не сказав мне ни слова.

Фэйри Талин улыбнулась сама себе, не замечая как от её слов сердце Феранора, с жутким грохотом, рушится в его пятки.

— Я даже думала, что вы придёте на следующий день и объяснитесь. Не верила отцу и ждала… Но вы не появились, ни тогда — ни после… и только спустя неделю я узнала, что вы давно сели на корабль и покинули Эльвенор. Словно пытались сбежать от кого-то… Вас так напугал брачный союз без приданного?

Феранор протестующе замычал, тряся головой.

«Нет, это не так! Это ложь — всё было совсем не так!»

— Вы оказались лжецом, милорд. Лжецом и трусом, но даже это для меня был полезный опыт, я благодарю вас за него. — Эльфийка чинно склонилась, а Феранора поразило полное безразличие в её голосе. Даже когда Талиан обзывала его «лжецом и трусом» она говорила это так, словно это был всем известный факт, не подлежащий сомнению, как то, что Солнце встаёт на Востоке. — Теперь же, когда вы сняли свою маску, я хочу сообщить вам, что не желаю вас больше знать и видеть. Пожалуйста, не появляйтесь больше в нашем доме…

…Феранор распахнул глаза, отупело уставившись в тёмное звёздное небо над головой.

«Сон… всего лишь сон, — облегчённо подумалось ему в первое мгновение, — но вдруг он предупреждает меня о грядущем, или же это просто дурное видение моих страхов?»

Иногда бывают в жизни моменты, которые хочется знать наперёд и тогда Феранор жалел, что предсказания не эльфийский Дар. Хоть поднимайся и иди к людским колдунам за советом. Но, с другой стороны, если даже перворождённые дети Таэ, лик которого каждое утро восходит над Амалирром, заглядывая в самые отдалённые его уголки, не ведают того, что грядёт, то откуда его знать людям?! Тот, кто говорит, что видит это — обманщик или провокатор, специально засланный Катмэ чтобы смущать умы детей Света.

Храп соседа и чувство переполненного мочевого пузыря окончательно вернули ан-лорда Мистериорна в чувство реальности. С секунду поколебавшись между тяжким выбором — сходить за ближайший камень или подождать до утра, он выбрал первое, поднимаясь со своей лежанки как раз вовремя, чтобы увидеть удаляющегося в темноту Бальфура.

— Что?.. Э-э… Бальфур? — Молодой «дракон» не отозвался и никак не отреагировал на оклик, полностью скрываясь в ночи. Второй часовой тоже пропал, оставив после себя только сиротливо торчащее копьё.

Писать резко расхотелось.

Капитан извернулся, в один рывок, хватая положенные с вечера у изголовья ножны с мечом и вскакивая на ноги. Ох, не зря ему приснилась леди Талиан! Не смотря на холодный пот и мерзкое чувство бессильной слабости, которые выбил из него приснившийся кошмар, сейчас Феранор был ему благодарен, ведь явись возлюбленная к нему с нежными объятиями и лаской, то он бы не захотел вырываться из плена грёз!

— Эртаэль! Митрасир! Вставайте лежебоки! Тревога! — Эльф говорил тихо, но при этом раздавал спящим товарищам и спутникам очень ощутимые пинки, которые приводили их в чувство куда лучше слов.

Не дожидаясь их окончательного пробуждения, Феранор выдернул воткнутое в песок копьё и припустил следом за Бальфуром, мысленно ругаясь и поминая через слово недогадливого Таэ, вложившего слишком мало в голову мальчишки, а так же подлого Катмэ, явно помутившего то немногое, на что не поскупился Творец. Тут слуха его достигли странные мелодичные звуки, заставившие ан-лорда притормозить и раздражённо прочистить уши. Наваждение не пропало — он действительно слышал пение, причём не то монотонное мычание, которое издавали здешние дикари, а настоящую эльфийскую песню, о садах Риенлиста и сыновьях Рэндэримана! Эльдар ускорил шаг, переходя на бег, пока не увидел в полусотне шагов впереди себя Бальфура. На оружии и чешуйках брони эльфа играли тусклые серебряные блики, делая его хорошо заметным на фоне серого песка и мелких каменных обломков. Он двигался по залитой лунным светом дороге, уверенно держа путь к высокому треснувшему постаменту, на котором некогда стояла статуя, а теперь местилась, купаясь в тусклых лучах Симиллы, стройная девичья фигурка.

— О, Солнцеликий! — Выдохнул Феранор, едва взглянув на таинственную сладкоголосую певицу. — Провалиться мне на этом месте!

Без сомнения, там сидела эльфийка и от звуков её нежного голоса в воздухе словно разливалась магия очарования, от которой любому нормальному мужчине немедленно хотелось взять её под свою защиту, оберегать и защитить её от целого враждебного мира. Феранор не бросился стремглав к прелестнице, обгоняя эльфа из Дома «Дракона», только по той одной причине — мыслями капитана всё ещё властвовала прекрасная Талиан, жестоко давшая ему отворот в его же собственном сне. Образ оскорблённой эльфийки всё ещё стоял перед ним, буравя его пронзительным взглядом изумрудных очей, который он, казалось, никогда не забудет. Капитан остановился, вцепившись в копьё как утопающий в соломинку так, что побелели костяшки пальцев, лихорадочно ища в уме ответ, откуда в разрушенном городе могло взяться такое Чудо и не находил его, отчего нарастающее чувство опасности как холодный змей поползло между лопатками.

«Это ловушка!» — просто кричало всё его существо. Разум требовал действовать, но всё существо Феранора восставало при мысли, что ему придётся поднять руку на эльфийку. Хотя внутренний голос яростно шептал ему, что это всё обман и в руинах Амаэля не может быть других перворождённых кроме них самих. Он стоял и смотрел как Бальфур, заглядевшийся на чаровницу, шумно оступился, подняв вокруг себя тучу песка и едва не растянувшись на песке. Девица резко оборвала песню, словно только сейчас увидела приближающегося к ней мужчину и в притворном испуге вскочила с места, быстро ныряя в темноту. Обескураженный бегством девушки Бальфур на миг замер, вглядываясь в темень, а потом вдруг рванул следом за нею, сорвавшись с места как истосковавшийся племенной бык, углядевший на лугу непокрытое стадо. Феранор не пытался его окликать. Он просто молча последовал за ним, стараясь не отставать и одновременно быть незаметным, держась в тени фасадов.

Как известно, лучший способ борьбы с засадами, это засада на засаду. Не важно, в какой конкретно образ её обратить: первым устроить ловушку там, где её собирается устроить враг, или выманить его, предложив соблазнительную цель, а потом нанести по клюнувшему на приманку врагу внезапный удар. Сейчас врагов не должно быть много, иначе бы они не выманили свои жертвы по одному из лагеря, а напали бы сразу, а раз так, то его появление может оказаться неприятной неожиданностью уже для них самих. Конечно, Феранор не мог быть в этом до конца уверен, понимая, что рискует, но это был благородный риск, на который идут не ради бравады.

Чутьё приграничного офицера не подвело Мистериорна. Последовав за сбежавшей девицей, Бальфур действительно оказался в ловушке и теперь, стоял прижатый к стене разрушенного дома, и окружённый с трёх сторон большими чёрными зверями, похожими на собак, только ростом каждая из них со среднего пони. Страшная развязка должна была произойти вот-вот, но чудища почему-то медлили, возможно, трусили, видя в руке эльфа меч, который тот просто не потрудился спрятать. Сам молодой эльф выглядел взволнованным, но не испуганным, больше переживая за пропавшую беглянку, чем за неожиданную опасность, прижимающую его к стенке.

* * * *

Феранор ринулся вперёд, уже не таясь. Его заметили — один из псов повернул к нему уродливую голову, распахивая широкую алую пасть. Подкидывая и перехватывая на бегу атраванское копьё, эльдар коротко прицелился, на долю мгновения задерживая дыхание, и с резким выдохом, метнул своё оружие в левое от Бальфура чудище. Вообще, тяжёлое копьё плохо приспособлено для метания, но ярость, с которой Феранор его швырнул, щедро перевесила все его недостатки. Зверь рухнул как подкошенный когда трёхгранный наконечник с треском пробил чёрную шкуру твари, вонзаясь в неё по самое древко. Феранор, уже выхватывал меч, с громким криком бросаясь на другую скотину, как произошло странное: псы не приняли боя, хотя каждый из них мог порвать любого из эльфов в клочки. Они просто прыснули в стороны, поджимая хвосты и испуганно скуля, что никак не вязалось с их грозным видом и габаритами. Протянув руку к копью, Феранор тут же с брезгливостью её отдёрнул, увидев, что происходит с пригвождённым им трупом. Тело пса стремительно меняло очертания, превращаясь в подобие человека и одновременно разлагаясь, что спустя десять ударов сердца на песке остались лишь несколько завёрнутых в гнилые тряпки костей.

— Милорд, я видел эльфийку! — Вместо слов благодарности воскликнул Бальфур. — Мы должны её…

«Дракон» не докончил фразы, потому, что его командир, быстро перекинув меч в левую руку, нанёс правой сильный удар в его лицо. Бальфур пошатнулся, скосив глаза к переносице и, с усилием, разведя их обратно, удивлённо охнул. Грубо, но другого подходящего способа как снять наведённой очарование без помощи магии Феранор не знал. Не целовать же ему Бальфура в конце-то концов?!

— Лучше? — Заботливо поинтересовался капитан, не до конца веря, что враг трусливо бежал и потому, опасливо оглядываясь по сторонам.

— Д-да-а-а… — Неуверенно протянул тот, явно опасаясь повторного удара. — А-а, что…

— Позже! Где второй часовой?

— Я н-не знаю… — Молодой эльф испуганно выпучил глаза. — Он вдруг пропал и всё, я-я даже не заметил как!

— Давай обратно в лагерь.

Они развернулись и побежали, возвращаясь обратно по дороге, по которой попали сюда.

«Катмэ! Я и не думал, что мы успели уйти так далеко!», — подивился про себя Феранор, добегая до конца улицы с постаментом, за которой начиналась другая, не менее длинная. А потом, мрак ночи пронзили воинственные крики и шум схватки, прилетевшие со стороны Нового лагеря.

— Милорд… — выдохнул молодой эльф, спеша следом за Феранором, — вы слышите?

— Да. Кто-то пробует напасть на людей. Неудачно.

— Почему?

— Тогда бедины орали бы по-другому. — Обернувшись, пояснил с высот своего опыта капитан.

«Дракон» понятливо закивал, а потом, вдруг заполошно воскликнул:

— Милорд!!!

Шлем Феранора протестующе зазвенел, принимая в свою верхнюю полусферу сильный удар, от которого колени эльдара подогнулись, роняя ан-лорда мордой об землю. Забрало с лязгом захлопнулось, как ковшом нагребая в шлем целую кучу пыли. Потом, что-то глухо тукнулось о песок в нескольких шагах от свалившегося эльдара, ринувшись на них с бычьим ревом. Раздался свист рассекаемого воздуха и скрежет раздираемого железа, сопровождаемый болезненным вскриком Бальфура. Феранор только и успел, что поднять забрало и подняться на одно колено, когда получил сильный пинок в грудь, отправивший его обратно на песок. Гигантская черная глыба нависла над ним, закрыв собою звездное небо. Самого удара эльф не видел, он угадал его, успев интуитивно перекатиться вправо — в то место где он только что лежал, вонзилось копьё. Новый удар — эльдар проворно откатился налево. Перехватил левой рукой за древко, не позволяя противнику вырвать его из песка и, одним ударом меча, переломил его возле своих пальцев. Враг негодующе зарычал, но в этот момент на него со спины набросился потерявший оружие Бальфур, сгоряча попытавшийся задушить врага голыми руками. Глупая была затея, но это дало Феранору время, чтобы подняться и наконец-то разглядеть того, кто напал на них.

— Раб?! — Тот самый здоровый невольник, который ушёл от клинков атраванцев и эльфийских стрел, которого выслеживал весь день Митрасир и который сам выследил их, дождавшись когда два эльфа отойдут подальше от лагеря.

Людоед закончил свою короткую борьбу с Бальфуром тем, что просто перекинул молодого эльфа через свою голову, шарахнув его спиной об стену. Оглушённый улан скользнул по ней головой вниз и остался лежать у её подножия слабо шевелящейся кучкой доспехов и конечностей. Ийлан не стал тратить драгоценные секунды на добивание поверженного. Он уже определил Феранора как главную угрозу для себя и спешил расправиться в первую очередь с ним. С поразительной быстротой он набросился на капитана, одной ручищей хватая и сдавливая перворождённого за горло, а второй перехватывая его руку с мечом. Эльдар выпучил глаза, с хрипом хватая ртом воздух и рефлекторно схватился свободной рукой за душащую его чёрную лапищу, силясь оторвать её от себя. Бывали у ан-лорда Мистериорна тяжёлые схватки, но ещё ни в одной из них он не чувствовал себя цыпленком, которому вот-вот свернут шею не смотря на все его трепыхания. Это вызвало в нём настоящий, не изведанный ранее страх. Неужели вот так он и закончит свой путь? Убитый в далёкой пустыне грязным голозадым людоедом, у которого даже нет имени!

«Ну, нет, меня не победит какой-то дикарь из пустыни! Только не это…» — Страх сменился гневом, придавшему перворождённому сил.

Изогнувшись, он обвис на руках верзилы, со всей мочи ударив его обеими ногами в колено, вызвав болезненную гримасу на чёрном лице. Воодушевлённый успехом, эльдар повторил свой удар, вложив в него всю свою ненависть к дикарю. Людоед болезненно скривился, воздевая Мистериорна над головой и с силой отшвыривая его от себя в сторону. Эльф упал на землю на обе лопатки, проехавшись по ней несколько метров и собрав своими плечами небольшой вал, но хуже было то, что меч выскользнул из его рук и теперь прощально помахивал Феранору гардой, воткнувшись в песок шагах в пяти от него. Ийлан завис над эльфом, придавливая к земле ногой и пронзая его безумным от ярости взором. В руках он держал увесистый камень, которого хватило бы чтоб целиком накрыть голову и плечи Феранора. Говорят, что в последний миг перед смертью люди видят собственную жизнь, проносящуюся перед глазами. Видимо, у перворождённых всё проходит иначе, потому что никаких видений из прошлого Феранор не видел. Всё затмевал холодный лик Талиан, который словно призрачный мираж, стоял у него пред глазами, повторяя как приговор: «Я не желаю вас больше знать…»

В следующую секунду Феранору показалось будто падающая звезда, сорвавшись с небосклона, ударила в грудь чернокожего людоеда, опрокинув того вместе с воздетым над его головой камнем. Раздался вой, который не способен воспроизвести ни человек, ни эльф, которому ответил полный боли и страха крик. Приподнявшись на локтях, эльф увидел странную картину: худощавая женщина, закутанная в обрывки белого платья, валяет на песке, трепя и терзая его будто тряпку.

— Отродье Катмэ! — Поражённо сорвалось с губ Феранора вместо слов благодарности, когда он разглядел ярко светящиеся в темноте глаза своей спасительницы.

Смерив быстрым взглядом отделяющее его от меча расстояние, эльдар одним прыжком добрался до оружия, смыкая пальцы на его шершавой рукояти. Женщина мгновенно бросила терзать ещё живого людоеда, ринувшись к эльфу, едва не напоровшись на мгновенно разделившую их острую полосу стали. Вблизи она ещё больше напоминала эльфийку, если отрешиться от слишком бледной, даже по эльфийским меркам, кожи и чёрной сетке вен, которые покрывали её лицо, делая его похожим на истрескавшуюся маску.

— Э-эль… да-а-ар?! — Буравя эльфа горящими жёлтым светом глазами, прошипела она. Феранор был готов поклясться, что вид у неё был удивлённый и раздосадованный. — Нэйэносэнэн… Амут!

— Кто ты?! — Сбившись на хрип, требовательно вопросил Феранор, крепче сжимая меч.

Но вместо ответа та, отскочила к пытающемуся уползти ийлану, обхватила тонкой рукой его за шею и стремглав унеслась с ним прочь, исчезнув среди руин.

* * * *

Слабый стон Бальфура под стеной, привёл Феранора в чувство, вернув к реальности происходящего. Бросок об стену прошёл для молодого эльфа на удивление без последствий, если не считать помятый на затылке шлем и лёгкое сотрясение. Гораздо сильнее была нанесённая копьём людоеда рана в бедро, из-за которой Бальфур не мог самостоятельно передвигаться. Пришлось Феранору подставлять ему своё плечо и вести так до самого лагеря, где их приняли боевые товарищи, искренне обрадовавшись их появлению.

Ну, с Эртаэлем понятно, не вернись Феранор с Бальфуром — он бы остался последним перворождённым в компании трёх человек, один из которых связанный по рукам и ногам безумец, грозящий убить всех остальных. Но вот то, что Митрасир и второй оставшийся «белый страж» приветствовали их как своих, приятно поразило эльдара и даже почти растрогало. «Почти» это потому что он вовремя вспомнил, как Митрасир всю дорогу молчал и не подавал вида, что знает о том, кто именно поубивал орчанских наёмников. Феранор считал это проявлением скрытности характера и затаённого коварства, так как сам бы столько терпеть не смог. Он вообще предпочитал сразу расставлять все точки в своих отношениях, называя врага — врагом, соратника — соратником, а таким мутным типам, стремящимся усидеть на двух стульях, откровенно не доверял, о чём и заявлял столь же открыто. Это сейчас шахский племянник будто старый друг обнимает его за плечи, а потом, при встрече с врагом Феранора, скажет, что он с ним не ссорился и уйдёт в сторонку. Не то чтобы ан-лорд Мистериорн не был в состоянии справиться со своими врагами сам, но друзья, в его представлении, так себя вести были не должны. Не правильная это какая-то дружба, когда против того дружат, а против этого нет.

«Зря Владычица Алтаниэль хочет дружбы с народом Песков. Не будет в них верной опоры перворождённым! Они с радостью примут наши дары, а потом с не меньшей радостью пустят к себе гнусных орков, ибо с ними они тоже дружны и ссориться не собираются! Тьфу! Когда же люди поймут, что нельзя жить во Тьме, но дружить со Светом, нельзя!..»

Сбиться на свою любимую тему о неправильных людских взглядах помешал Митрасир прямо спросивший его о втором часовом. Феранор молча потупился в ответ, всем своим печальным видом выражая сожаление и сочувствие. Соврать человеку в глаза он не мог, сознаться, что вообще не искал его — тоже. Митр понял его молчание по-своему, скрипнул зубами, с ненавистью глянув в окутанные тьмой руины.

— Мы не можем искать его, да смилостивится над его душой Аллуит — Милостивейший и Милосердный — нас слишком мало, а эти проклятые руины кишат гулями! Уверен, они специально колдовством выманивали часовых чтобы напасть на спящих, но, хвала Всевышнему, проснулся ты и разбудил остальных. Ты видел, кто это был?

Феранор коротко рассказал о том, что произошло после того как он погнался за покинувшим лагерь Бальфуром. Как можно подробнее он описал ночную певунью и чёрных собак, устроивших засаду, умолчав лишь про чудесное спасение от ийлана тем, что некогда было прекрасной эльфийкой — слишком это невероятно выглядело.

— А убитый тобой пёс тут же превратился в уродливого человека и истлел? — Уточнил Митрасир, презрительно сплёвывая. — Точно такие же пытались напасть на нас, но получили достойный отпор — да будет Шайтан вечно жарить их в Преисподней! Прости, Феран, не хотел тебя обижать. Никогда бы не думал, что вы, алялаты, тоже становитесь нежитью, причём такой…

— Какой это «такой»?

— Стрыги и гули. — Пояснил агыз. — Первыми становятся проклятые колдуньи, вторые просто не упокоенные. Они трусливы как шакалы и нападают только на небольших группы, но чем меньше нас будет оставаться — тем больше они смелеют.

Глубоко вздохнув, Митр замолчал, но во взгляде отчётливо читалось желание как можно скорее унести отсюда ноги.

Спать уже никто не собирался и оставшееся до предрассветных сумерек время воины занимались тем, что по приказу Митра заваливали акведук камнями, и засыпали щели песком, чтобы скрыть следы прохода в подземелья. Готовили к переходу лошадей, одевая на них упряжь и взваливая на них тяжёлые сумки с добычей. Оставшуюся воду, которой теперь было больше нежели требовалось шестерым воинам, разделили поровну, перелив в седельные бурдюки и фляги — остальное пришлось бросить. Беспокойство эльфов, хватит ли им воды до ближайшего колодца, развеял Митр, пообещав им, что обратная дорога будет куда короче, ведь с ними больше нет рабов, которых надо поить и медлительных верблюдов. А ещё у них теперь есть лишние кони, на которых можно пересаживаться, когда своя лошадь устанет. Благодаря этому они смогут почти вполовину сократить свой путь, не петляя от колодца к колодцу, а где можно двигаясь прямиком через пустыню. Так, что в Шагристане они будут, самое больше дней через десять.

«Это хорошо, — с надеждой думал Феранор, бережно пакуя скрученные в высокие рулоны листы амаэльской летописи в мешки. — Не знаю, сколько ещё я выдержу в этих песках… вдали от Талиан… Талиан…»

Если бы у Феранора были крылья, то он бы уже мчался на них прямиком в Лаввалетту, где оставил свою возлюбленную, после скандала с её отцом. Зря, зря он согласился на предложение Фириата и покинул Эльвенор так быстро, что у него даже не было времени снова повидаться с Талиан. Кто знает, что ей расскажет о нём её отец? Чем больше Феранор вспоминал свой сон, тем больше начинал считать его предупреждением, посланным свыше.

«Не медли! Промедлишь — Талиан уйдёт от тебя, как вода уходит сквозь пальцы. Лорд Кайонна обязательно найдёт за кого её выдать, так чтобы жених был со связями, положением и богатством. Ты должен что-то придумать, чтобы составить конкуренцию именитым мажорам! Заявить о себе…»

Резкий порыв прохладного ночного ветра налетел на эльфа, шевеля его выбивающиеся из-под шлема волосы и шурша торчащими из мешков пергаментными свёртками. Феранор придержал их рукой, посильнее затягивая на мешке ослабшую завязку и вдруг, улыбнулся своим собственным мыслям. Вот же оно — решение! Эта Летопись была так важна, что за нею послали вооружённый отряд! Разве не заслужил Феранор достойную награду за свой подвиг? Он никогда раньше ни о чём не просил, Верой и Правдой служа Эльвенору и своему Дому, но видит Таэ — этой награды он достоин. Так пусть же, сын и наследник сенешаля Владычицы отпустит его в Эльвенор и замолвит там за него словечко. Покровительство лорда Турандила стоит многого!

С первыми лучами солнца, их сильно поредевший караван тронулся в путь, спеша покинуть негостеприимный Амаэль — Аль-Амал. В руинах всадники ехали как можно теснее друг к другу, ведя по бокам от себя и позади оставшихся без хозяев коней, которых теперь было по три на брата, но выбравшись в песчаное море Великой Пустыни, они разъехались так, чтобы не глотать поднятую копытами пыль.

Сложно передать то облегчение, что чувствовал Феранор, оставляя за своей спиной Амаэль. Высушенный ветрами труп некогда величественного города вызывал в нём исключительно гнетущие чувства. Примерно, как родовое кладбище с разрытыми и осквернёнными могилами. Только здесь его обозлённые, утратившие свой первоначальный облик, обитатели мстят всему живому, за свои мучения и находится на нём так же опасно, сколь и неприятно.

_______________________________

[1] Гвармол — низкорослое существо 35–50 см, с длинными острыми ушами, вытянутой мордочкой и длинным носом-баклажаном. С давних времён прислуживают эльфам, выполняя грязную бытовую работу (приготовление пищи, уборка мусора, управление экипажами и мелкими судами). Обладают слабой магией, могут становиться невидимыми для человеческого глаза и изменять свой облик. Живут в хозяйских садах, в дуплах деревьев или в земляных норах. Вся жизнь гвармолов связана с волшебством и вечной работой на своих хозяев. Они почти бессмертны — живут, пока их кто-то не убьет. Что едят не известно, возможно, что объедки со стола эльфов. Размножаются редко, неохотно и только по приказу хозяина.

Глава 18. Хозяин оазиса Миражей

Глава 18. Хозяин оазиса Миражей

Сорах вынырнул из своего забытья несколько последних суток заменявшего ему сон и попытался вытянуть затёкшие ноги, но сразу же упёрся ими в стену. Вспомнив, где находится и негромко помянув шайтана, он открыл глаза, уставившись в невидимый в темноте глиняный потолок лисьей норы, ставшей на время их укрытием. Кажется, уже пошёл второй день… Или уже третий? Подумав, пустынник решил, что третий день это слишком — у них не хватило бы ни воды, ни еды, чтобы продержаться так долго…

…В ту страшную ночь Сорах сделал всё возможное, чтобы запутать свои следы, заставив преследователей гоняться за пустыми верблюдами. В пустыне не зря говорят, что ни один верблюд не догонит коня, но ни один конь не уйдёт от верблюда. Тратя силы и время на бесплодные метания, преследователи утомили своих лошадей, подарив Сораху почти ночь хорошей форы, которую тот использовал с умом. Как опытный пустынник, хаммад тщательно выбирал дорогу, двигаясь вдоль подножия дюн и барханов, где песок был менее рыхлым и хуже сохранял следы. К утру, гонимая ветром песчаная пыль, затянула их окончательно, сделав преследование невозможным. Пустыня поглотила Сораха и Лиллис, как какую-то песчинку, словно их никогда и не существовало.

Следующий день прошёл спокойно, хотя на протяжении него Лиллис упорно молчала, подавленная смертью своего брата, друзей и соседей, но Сорах бы удивился, веди себя девушка иначе. Тяжело потерять в одночасье всё, что имеешь, чем дорожишь, но люди пустыни привыкли к потерям. Природа сделала их стойкими и быстро приспосабливающимися ко всему, научив принимать любые невзгоды как испытания, посланные Аллуитом. К вечеру Лиллис начала отходить и всё больше напоминать ту живую и улыбчивую девицу, которую он увидел впервые открыв глаза в доме Маандиба.

Первое время у беглецов не было проблем с водой и пищей. По приметам, ведомым для каждого, кто родился и жил в пустыне, Сораху удалось найти занесённый песком колодец, раскопав который они до верха залили свои фляги водой. Там же Лиллис продемонстрировала, что обращается с луком куда лучше своего спутника, поразив метко пущенной стрелой длиннохвостого тушканчика, который разбавил собой их скудный рацион из остатков лепёшек. Спокойствие закончилось на закате, когда на гребне дюн метрах в ста от стоянки беглецов, вдруг появилась закутанная в чёрные одежды фигура — точь-в-точь такая же как те, что окружали селение бала в ночь его гибели. В первый момент Сорах не поверил увиденному — ведь всего мгновение назад, когда его взгляд был обращён к той дюне, на ней никого не было! Колдун стоял, не двигаясь, будто бы просто наблюдая, но его появление само по себе ничего хорошего не предвещало. Сорах подскочил как ужаленный, бросая в костёр недоеденные останки тушканчика и рефлекторно хватаясь за ятаган, с которым теперь никогда не расставался. Страх, вызываемый колдуном, тяжкими цепями опустился на плечи шайруна, сгибая его к земле и наливая свинцом руки и вкрадчиво шепча на ухо: «Ни скрыться, ни убежать, лучше склонить голову и тогда всё закончится быстро… бесполезно сопротивляться неизбежному»…

…Потихоньку расправляя затёкшее от сидения в одной позе тело, Сорах нечаянно потревожил прижавшуюся к нему Лиллис, прервав её сон. Девушка зашевелилась, поднимая с плеча пустынника голову и проводя по лицу тыльной стороной ладони. В мерцающем сумраке норы блеснули её глаза.

— Уже закат?

Со скрипом повернув голову к узкой щели выхода, пустынник взглянул на золотистое сияние, пробивавшееся сквозь заваленную колючими кустами узкую трещину, служившую норе входом.

— Закат… — Ободрав языком сухие губы, подтвердил он.

Не будь с ним Лиллис — Сорах бы сдался. Ведь это так просто, встать на колени, вверяя свою душу и жизнь в руки Аллуита, но её присутствие вдохнуло в него неизведанные ранее силы, заставив выдохнуть в лицо надвигающейся Смерти: «Убирайся в пустыню, Отродье Иблиса!» — и давящий его страх, треснул, как хрустальная чаша под ударом кузнечного молота, разлетаясь в разные стороны мельчайшими осколками. Уже второй раз она спасала ему жизнь, на этот раз одним своим присутствием. Наверное, колдун сам не ожидал, что жертва будет сопротивляться, потому, что стоял и безучастно наблюдал, как хаммад закидывает девушку на верблюда и запрыгивает на него сам, пошевелившись только тогда, когда Сорах обрубил обмотанные вокруг куста суджи поводья горбатого скакуна. Уносясь прочь, он рискнул мельком обернуться, увидев направленную в их сторону руку чародея. Вроде бы ничего не происходило, но на всякий случай ас'Хазир старался вести верблюда так, чтобы кусты и финиковые пальмы как можно больше закрывали его от вражеского взора, пока не достиг цепочки высоких дюн, полностью скрывших его от колдуна. Однако тот не хотел так просто отпускать свои жертвы и вскоре, вскарабкавшись на одну из дюн, Сорах заметил всадников, хищными тенями скользящих между песчаными волнами. Они шли в стороне от беглецов, но в том же направлении, быстро обгоняя их и закладывая дугу, чтобы отрезать им дорогу. Пришлось повернуть к Западу, уходя глубже в пустыню, в сторону от караванных дорог и любых поселений. Вскоре местность пустыни начала разительно меняться, переходя в равнину с истрескавшейся землёй и россыпью скал, на которой кони преследователей сразу пошли быстрее. В отчаянии Сорах уже молил Аллуита о чуде — что угодно лишь бы не попасть в руки к колдунам, которые были хуже любой пустыни, хуже самого Шайтана ибо вместе с жизнью отбирали даже посмертие. И в этот момент взгляд его упал на одну из скал, подножие которой поросло колючим кустарником. Сначала он думал, что это просто игра света и теней, но потом он ясно различил глубокую трещину у подножия скалы, в которую с трудом мог протиснуться взрослый человек, но это было спасение…

— Они всё ещё там? — Нарушив затянувшееся молчание спросила Лиллис, прислушиваясь к доносящимся снаружи звукам, боясь услышать знакомые голоса хаммадов и перестук копыт их лошадей.

— Я никого не слышал. — С трудом развернувшись, точнее просто свалившись на бок, ас'Хазир первым пополз к выходу из укрытия. Вообще надо обладать непомерным упорством, чтобы целые сутки сторожить беглецов сидя под палящим зноем — куда быстрее находится сотня причин этого не делать. К тому же, если бы преследователи точно знали где они спрятались, то давно бы уже выкурили их из норы.

Раскидав колючие ветки, хаммад протиснулся в узкий лаз, сдирая плечи об острые выступы песчаника. Оказавшись снаружи, он помог выбраться из норы Лиллис. Там, поддерживая друг друга, они поднялись на ноги, впервые хорошо осматривая место, подарившее им укрытие. Сорах не ошибся — над пустыней действительно стоял глубокий закат, заливая равнину и возвышающиеся кое-где одиночные скалы в багряно-золотые тона. Между скалами росли купы кустов неприхотливой суджи и редкие кактусы, которые могли дать приют некоторому количеству живности, при должном везении могущей стать их добычей. Пустынные жители могли без всякой брезгливости есть ядовитых змей или саранчу, но здесь не росло ничего, что нуждалось бы в воде. Лисы были не в счёт, так как давно покинули эту нору, уйдя в более богатые добычей места.

Отсутствие воды для двух людей посреди жаркой пустыни — это смертный приговор. Даже если где-то есть колодец, они не дойдут до него пешком, потому что верблюда Сораху пришлось прогнать, сильно хлестнув его по заду плоскостью лезвия ятагана для дополнительной скорости. Это помогло увести погоню в сторону от их укрытия и запутать след. Даже когда преследователи изловят оставшегося в одиночестве верблюда, они уже не найдут на каменистой почве следов Сораха и Лиллис и не определят точно того места где те покинули его.

Обратная сторона спасения — они остались с пустыней один на один. Они не протянут в ней без воды! Всё, что оставалось у двух беглецов — плескалось на дне их фляг — хорошо, если этого хватит на один день. Разве что попробовать идти ночью…

— Может нам вернуться обратно к тому оазису? — Осмотрев неприветливые окрестности, предложила девушка, робко поглядывая на ас'Хазира.

Пустынник отрицательно покачал головой в ответ, так как место их прошлой стоянки было самым идеальным для засады и если их противники не отказались от мыслей захватить беглецов, то они обязательно будут их там ждать. Слишком это соблазнительно вернуться на старое место, где был колодец.

— Тогда пошли вперёд. — Твёрдо решила Лиллис, откидывая за плечи длинные волосы, уложенные во множество тонких косичек. — Лучше погибнуть в пустыне, чем стать вечным рабом. Ты ведь сам это говорил!

— Да. Идём. — Выдохнул хаммад, поправляя на поясе перевязь с оружием и первым шагая вперёд. — Отныне наши жизни в руках Аллуита.

* * * *

Всю ночь они шли, а следующим днём отдыхали, укрываясь в тени скал, за которыми зной лютовал чуть меньше и песок был лишь чуточку прохладнее чем на открытом месте. Засохшие лепёшки не лезли им в горло и в минуты отдыха путники буквально заставляли себя съесть хоть кусочек, чтобы побороть слабость. После этого их начинала мучить жажда, на которую приходилось расходовать драгоценную воду. Пили по глотку, но такая скудная доза только распаляла жажду, превращая её в настоящую пытку. Ведь вода здесь, рядом, плескается в висящей на поясе фляге! Просто протяни руку и возьми!

Чтобы хоть как-то отвлечься они проводили время в разговорах, рассказывая друг другу истории. Сидя в лисьей норе, они разговаривали редко и шёпотом, боясь выдать себя, теперь же они словно стремились вернуть упущенное время. Лиллис поведала Сораху о своей семье, о Маандибе, о том, как брат заменил ей отца, а потом и мать. Хаммад сознавался, что давно покинул своё племя и даже не знает, жив ли кто ещё из его родни. Жизнь его была проста и незамысловата, лишённая тех радостей, которые были у Лиллис, однако ей она казалась яркой и насыщенной, полной приключений — совсем не такой обыденной и скучной, как в её пустынном ауле.

— Расскажи, что ты знаешь о Саракаше… — Внезапно попросила Лиллис, когда в их беседе наступила продолжительная пауза. — Той ночью и когда мы с братом только нашли тебя, ты повторял его имя. Кто он такой?

— А ты не знаешь? — Удивился ас'Хазир

— Только сказки. — Отозвалась девушка и, немного помолчав, добавила, — но, ни одна из них не была так страшна как та ночь.

Хаммад озадаченно нахмурился, соображая, что можно рассказать Лиллис кроме известных ему легенд. Кое-что сказать он действительно мог, правда эта версия истории никогда не нравилась улле и ревностным мазаритам. Повествовала она о временах, когда в Святой Стране ещё не знали Пророка, а Аллуитом называли не Единственного Неповторимого Создателя всего сущего, а просто одного из языческих божеств, который был в их кругу лишь первым среди равных.

— Пятьсот лет назад в пустыне было больше оазисов и ручьев, а на месте медленно погребаемых песками руин, шумели многолюдные города. — Начал свою историю Сорах, — Пророк Амаэль Бохми ещё не принёс слово об Аллуите населяющим Атраван народам, да и самого Атравана тогда ещё не быыло. Вместо него был десяток царств и одно из них звалось Мааритским и правил им царь Зулл Саракаш. Пожалуй, его можно было бы назвать Великим царём, так как не было в его стране никого равного с ним по силе и власти. Он был и правителем, и верховным жрецом, и первейшим волшебником, и не было в его державе вещи не подвластной ему. Он всегда получал то, чего желал и неважно каким путём он к этому приходил…

— Он был жестоким царём… — Поёжилась девушка, стараясь плотнее ужаться в тени скалы.

— Несомненно. — С важным видом подтвердил ас'Хазир. — Иначе бы он не пошёл на все эти гнусности. — И прижал указательный палец к губам девушки, упреждая готовый сорваться с них вопрос. — Т-с-с… Я обо всём расскажу!

… Именно он создавал злых и жестоких басарганов — великанов с четырьмя руками, которые служили ему охраной. Он призывал демонов и дэвов, почитая их как богов и принося им в жертву людей. За это они даровали ему знания, с помощью которых он мог сотворить самое страшное колдовство. Например, открыть врата ведущие прямиком в Периферию. Перед ним трепетали и враги и друзья, но даже цари не живут вечно. Рано или поздно к ним является Хариумшах, чтобы забрать их души в своё загробное царство, где они будут ожидать суда Аллуита. За Периферию ведь не захватить своих сокровищ и даже царский титул не даёт там особых привилегий. Саракаш же был не просто великим царём, но ещё и верховным жрецом, строившим в честь богов великолепные храмы и приносившим им богатейшие дары, только он не верил в их милость. Боги, какими бы неправильными они не были — не слепцы — видят неправду и мошенничество. Ведь всё «подаренное» им золото оставалось в храмах, которыми Саракаш управлял как верховный жрец и по-прежнему мог использовать его по своему разумению. По сути, он просто перекладывал его из одного своего сундука в другой…

— Уже за одну эту нечестность Аллуит должен был наказать его!

— Я тоже так думаю. Потому он и боялся посмертия. — Прикрыв глаза, Сорах на память процитировал строку из Хтабанса. — «Пусть каждый знает, что судить его буду по делам его, не забыв ни плохих, ни хороших». Я продолжу?

Дождавшись вялого кивка, он заговорил вновь.

— Удручённый тяжкими думами о грядущем Саракаш не находил себе покоя, видя спасение лишь в самом чёрном и неправедном колдовстве. По его повелению в Мааритском царстве перехватали всех некромантов, под пытками вырывая у них их самые сокровенные секреты. К нему привозили волшебные книги и труды алялатских чародеев, в которых Саракаш искал решение своих проблем. Так он узнал о тайном обряде. Тот, кто его проводил, переставал быть живым, но становился неподвластным Смерти!

— Как хафаш?

— Нет, хафаш цепляется за жизнь, всеми способами стремясь продлить её подобие, а Саракаш хотел превратиться совсем в иное. Скорее стать как неупокоенный гуль или даже сатык,[1] только быть в тысячи раз сильнее любого сатыка. Таким образом он хотел править вечно, но это злодеяние окончательно прогневило Милостивого и Терпеливого… Он покарал мааритов, обратив их земли — в песок, города — в руины, народ — изгнал, а их царя навсегда заточил в Бездну. Так закончилось правление Саракаша, но воспоминания о нём живы до сих пор. Многие ужасные вещи, что встречаются в песках, остались с его времён. Живы и некоторые из его слуг, до сих пор мечтающие о возвращении тех времён.

Сорах замолчал, увидев, что голова Лиллис безвольно склонилась к ней на грудь. Утомлённая ночным переходом девушка провалились в сон.

* * * *

День они провели отсыпаясь в тени, а после заката снова пошли вперёд, через пустую каменистую землю, напоминающую остывающую сковородку. Их вело только упрямство и надежда, что скоро будет река, или озеро, или хотя бы оазис, где они смогут немного передохнуть, но с каждой каплей воды эта надежда уходила и Сораха начинало захлёстывать отчаяние. Куда ни глянь — повсюду один и тот же пейзаж: залитый лунным светом песок, редкие глыбы скал, да высокие столбы муравейников. Был ли им смысл вообще куда-то идти?

Третий день они встретили лёжа под скудной тенью саксаула. Солнце уже взошло над горизонтом, накрывая самонадеянных людишек своей огненной лапой, а тёплый ветер кидал в их лица мелкие колющие песчинки. Песок, рядом с брошенными на него двумя пустыми флягами, зашевелился и на обтянутый потёртой кожей каркас вылез жёлтый скорпион, при виде людей тут же воинственно растопыривший свои клешни. Впав в полузабытье, они лежали не шевелясь, а по их глазам ползали наглые жирные мухи, которых те не замечали, или не имели сил прогнать. Очень быстро скорпион успокоился и, потеряв к людям интерес, пополз прочь по своим скорпионьим делам — его не интересовала добыча в сотни раз больше него самого.

Краткие моменты сознания, когда Сорах и Лиллис приходили в себя, они видели чудесные картины: заснеженные шапки гор и искрящуюся на солнце гладь озера. Видения миражей сменяли одно другое и людям было понятно, что это конец. Они умирают и Всевышний показывает им заповедные уголки Рая, в который они вот-вот вступят. Проведя сухим языком по пересохшим губам, Сорах закрыл глаза, моля Аллуита, чтобы это произошло как можно скорее. Он не боялся встречи с Создателем, считая, что прожил свою жизнь достойно. Единственно о чём он думал и чего боялся это то, что в Раю его могут разлучить с Лиллис — ведь они не стали законными мужем и женой, их не благословлял улле, они не провозглашали свой союз в бетеле четырежды, согласно наставлением Святого Амаэля Бохми. Тогда он объявит о своём союзе с ней прямо перед Божьим Престолом, или, если Всевышний откажет ему, попросит отправить его в Ад, ибо Рай без Лиллис ему не нужен…

Прохладный освежающий ветер коснулся лица пустынника, приводя его в чувство.

— О, Аллу… — Подняв тяжёлые веки, беззвучно прошептал ас'Хазир, воззрившись на настоящее чудо: прямо в десяти шагах от него, за дрожащим маревом воздуха, отделённый от пустыни неглубоким оросительным каналом зеленел чудесный сад, за верхушками деревьев которого высились белоснежные стены прекрасного дворца. От жары или от слабости, казалось, что сад и стены колебались, словно идущее рябью отражение в воде, но Сораха это не смущало — он слышал шелест листвы и журчание текущей воды в райском саду. Это было так реально, что не было никаких сил лежать и ждать пока явится милостивая Хариумшах чтобы забрать их утомлённые души. Воистину конец его близок, так пусть всё закончится как можно быстрее!

Мужчина зашевелился, с усилием поднимая себя на ноги и подбирая Лиллис, безвольно обвисшую на его руках. Лёгкая девушка казалась ему тяжелее горного валуна, но стиснув зубы ас'Хазир удерживал её, словно в бреду двигаясь вперёд. Перехода через границу миров он даже заметил, просто упав вместе со своей ношей прямо в оросительный канал. Вода оказала чудодейственное воздействие, хотя оба в ней едва не захлебнулись. Стоя на четвереньках прямо посреди канала, они жадно лакали её, словно животные, пока не почувствовали, что больше не могут сделать ни единого глотка.

Отдышавшись, после утоления жажды, Лиллис принялась поправлять свои волосы. Заплетённые в множество косичек половина которых, превратившись в спутанную массу, свисала закрывая лицо хозяйки.

— Где мы? — Был её первый вопрос.

— Не знаю, но не в Раю точно. — Шайрун осторожно потрогал сожжённую до волдырей кожу на лице.

Часть из них при падении лопнула и теперь щипала, чего в Раю Аллуита быть не могло. Раз он чувствует боль, то либо они не в Царстве Всевышнего, либо случилось настоящее Чудо и они живы. В любом случае не мешало бы им здесь осмотреться.

В общем, если это был не Рай, то где-то очень близкое к нему по своей красоте место. Прямо от канала начиналась мощёная белым камнем дорога, проходящая через рощу из высоких деревьев и разлапистых пальм, то раздаваясь вширь, выводя Сораха и Лиллис на широкие круглые площадки, то перекидываясь через ручьи ажурными мраморными мостиками, то упиралась в увитые лианами беседки. Девушка шла, задрав голову и разинув рот, круглыми от изумления глазами разглядывая диковинные растения, одним листом которых можно было укрываться как одеялом, с сочными гроздьями плодов под ними, но самыми удивительными были цветы, густым ковром растущие по краю дороги. Лиллис никогда раньше не видела ни одного цветка и радовалась жёлтым кувшинам лилий как ребенок, едва не подпрыгивая от счастья.

По ветвям над головами с визгом проносились стайки обезьян. Замечая чужаков они останавливались, корча рожи и громко потешаясь над ними, а потом так же быстро теряли интерес и уносились прочь. Однажды Сораху пришлось схватиться за ятаган, когда заросли за их спиной раздвинулись и на развилку вышел большой тигр. По-хозяйски ступая мощными лапами, полосатый хищник уронил на белые плиты свой зад, с глухим утробным урчанием наблюдая за перепуганными людьми. Закрывая собой девушку, хаммад попятился спиной вперёд, не смея отвести взгляд от янтарных глаз тигра и перевёл дух только после того как хищник скрылся за деревьями при очередном изгибе тропы.

Через полсотни шагов сад резко заканчивался, а дорога упиралась в горбатый мостик, перекинутый через рукотворный канал, наполняемый двумя искусственными водопадами, шумящими по бокам от входного барбакана дворца. Это было высокое ступенчатое здание, состоящее из нескольких, построенных одна над другой, террас, на которых зеленели настоящие кусты и деревья.

«Кем бы ни был хозяин этого места, но он очень любит зелень!», — подумал ас'Хазир, разглядывая высокие колонны и арки, опутанные ползучими растениями, с множеством мелких красных и белых цветов. Хотя сложно ожидать чего-то другого в пустыне, где жители считают синий и зелёный самыми красивыми цветами на свете.

Охраны (если не считать за неё встреченного в саду тигра) видно не было, но ворота в небольшом барбакане, были наглухо закрыты. Тут Сорах сообразил, что всё ещё сжимает в руке обнажённый ятаган, смутился и торопливо вложил его в ножны. Как известно, приходя в гости — оружием не грозят. Двери дворца сами собой распахнулись, стоило только мужчине ступить на мостик. Магия? На миг ас'Хазир заколебался, сомневаясь, стоит ли принимать приглашение, несмотря на то, что всего секунду назад собирался подойти и постучать в них сам. На этот раз решение выбрала за него Лиллис, смело шагнув вперёд и потянув его за собой.

— Идём, — молвила она, — нехорошо заставлять хозяев ждать.

— Это жилище не простого смертного! Вдруг здесь живёт чародей гораздо страшнее тех, от которых мы бежали через пустыню?

— Здесь слишком красиво чтобы это был дом колдуна. — Простодушно отозвалась девушка.

Сорах имел на этот счёт иное мнение, зная, что двор шахского палача тоже усеян розами, однако это не мешает ему рубить головы приговорённым, но возражать Лиллис не стал, доверившись её интуиции.

За дверями их встретил просторный коридор, уходящий в глубину дворца. Горящие в канделябрах свечи заливали исписанные абстрактными узорами стены и ковры на полу мягким золотым сиянием. Две медные чаши на треногах, наполненные дымящимися благовониями, наполняли воздух вкусным ароматом корицы, от которого у голодного Сораха противно засосало под языком.

Переступив через порог, они успели сделать всего несколько шагов, как дверные створки за их спинами с оглушающим грохотом захлопнулись. После такого вступления, даже загремевший в коридоре злобный демонический хохот показался на столько естественным, что ас'Хазир даже не удивился, приняв это как должное. Пустынник только схватил девушку за плечо, оттягивая её назад.

— Жалкие черви! — Когда хохот стих, пророкотал подобный горному обвалу грубый голос. — Как смели вы, явиться незваными в запретный оазис?! Готовьтесь встретить свою участь!

Шайрун стиснул пальцы на изогнутой рукояти ятагана, готовясь встретить любую опасность, когда из глубины на них ринулось подобие песчаной бури, заполонившее собой весь коридор от пола до потолка и до каждой из стен. Что-то невидимое сдавило его тело от плеч до коленей, притискивая руки к туловищу и легко отрывая от пола. Рядом, отрываясь от пола, испуганно пискнула Лиллис. Мир стремительно провернулся у них перед глазами и хватка невидимки исчезла, роняя мужчину и девушку на мягкий пушистый ковёр перед парой ног, обутых в жёлтые остроносые башмаки.

— Падите ниц, пред Повелителем Этра[2] — могущественным ас'сагиром Коэнной ибн Шари аль Алялат! — Прогремело над головой, но уже не так оглушительно, как прежде.

— Асдашир! — Сердито проскрипел чуть хрипловатый, но приятный голос. — Сколько раз я тебе говорил не пугать моих гостей?! Сил моих нет терпеть твоё ослиное упрямство!

Сорах привстал на локтях, скользя взглядом по обладателю остроносых башмаков, снизу-вверх — тоже самое делала Лиллис. «Повелитель Этра» был облачён в простую белую накидку, перетянутую в поясе красным кушаком. Нижний её край болтался на ладонь выше пола, приоткрывая взорам концы непомерно широких шаровар. На плечах хозяина дворца свободно болтался сшитый из лёгкого хлопка плащ-безрукавка, украшенный затейливой вышивкой. Обычный для жителя пустыни шейный платок и головной убор отсутствовали, полностью открывая взорам сухое изрезанное мелкими морщинами лицо, с седой козлиной бородкой и тонкими кисточками усов. Седой, с залысинами волос, был собран на макушке в пучок, оставляя открытым высокий лоб и остроконечные уши старца. Самыми же запоминающимися были миндалевидные глаза, ярко-зелёного цвета, какого не встретишь у людей. В руках старец задумчиво крутил полуметровый деревянный жезл, один конец которого вместо драгоценного камня заканчивался напоминающим острие орочьей пики набалдашником.

— Ну же, вставайте… — Подбодрил ас'сагир изумлённых людей. — Гостям не пристало падать ниц. Вы, верно, голодны? — Продолжил он, глядя за спины поднимающихся людей. — Асдашир сейчас накроет нам стол. Слышал меня, сын Упрямства?

В ответ раздалось недовольное бурчание и тяжёлые удаляющиеся шаги. Сорах и Лиллис синхронно обернулись, желая взглянуть на упрямого Асдашира, успев увидеть настоящего великана. Его широкая бочкообразная туша, неуклюже переваливалась на коротких ножках, упрятанных в затасканные шаровары, а руки, с широкими, как совковые лопаты, кистями, спускались ниже колен, что при желании джинн мог бы передвигаться на четырёх конечностях, и ему даже не пришлось бы сильно нагибаться для этого.

Старик переводил взгляд с Лиллис на Сораха, с интересом следя за их реакцией.

— Сколько я с ним не бьюсь, но так и не научу его не запугивать моих гостей. Эти джинны на редкость упрямые существа. — Слегка виновато произнёс он, когда люди повернулись к нему. — Надеюсь, он вас не сильно напугал?

* * * *

Только теперь, уже после утоления жажды, увидев щедрый стол Коэнны, Сорах и Лиллис поняли, насколько они были голодны. Очень трудно было удержаться от искушения и не накинуться на еду, прежде чем хозяин притронется к ней сам. Тот же, будучи мужем немалого ума, сразу просёк ситуацию и не стал тянуть с этикетом, в приглашающем жесте просто махнув на стол рукой. Повторять не пришлось.

Лиллис полагался отдельный от мужчин стол, ничем не отличавшийся в блюдах от мужского. Пододвинув к себе серебряную тарелку, девушка принялась накладывать на неё покрытый золотистой корочкой рис, стыдясь своей голодной торопливости. Похожим образом себя чувствовал и Сорах, зачерпывающий ложкой щедро сдобренный гранатовой мякотью мясной гуляш. Вдыхая горячий пар, источающий ароматы корицы и мяты, он сглатывал набегающую слюну, борясь с могучим искушением горой навалить на своё блюдо всё, что есть на столе. Впрочем, голод не мешал ему думать. Запивая гуляш мятным дугхом, он поглядывал на их хлебосольного хозяина, пытаясь по имени и его поведению определить, куда их с Лиллис занесло. То, что они во дворце чародея, причём, очень могущественного — не вызывало сомнений. Джинн так и представлял им его, назвав ас'сагиром, что означало не просто волшебника, а Волшебника с большой буквы, по Силе и Могуществу которому найдётся немного равных. На Западе таких чародеев называли «архимаги» — они возглавляли целые гильдии и большие школы, в которых одарённых детей учили волшебству. В Атраване было не так много волшебников заслуживающих такого пышного титула, ещё меньше среди них носило имя Коэнна, да и прозвище чародея аль Алялат говорило само за себя. Хороший певец обязан иметь хорошую память, чтобы хранить в ней все услышанные им в странствиях новости и истории, которые могут заинтересовать слушателей, потому имя Коэнна было ему смутно знакомо. Кажется, это он помогал избавить Восточные санджаки Атравана от вспышки чумы и именно ему приписывали усыпление нышаванского дракона, который чуть не спалил дотла Карасет полвека назад. Сорах сам видел громадный драконий череп, выставленный на показ на главной площади города, когда путешествовал в Нарастан.

— Всё ли вкусно? — Когда первый голод был утолён, заботливо осведомился Коэнна ибн Шари, когда Сорах слишком долго рассматривал его, забыв прожевать кусок мяса во рту. — Всем ли довольны мои гости?

Казалось, он не замечал, или просто делал вид, что не замечает обращённого на него интереса. Волшебник лениво перебирал фаршированные оливки, почти не притрагиваясь к еде, но зато с большой охотой пил, раз за разом наполняя свою чашу то дугхом, то сильно разбавленным по бединским традициям вином.

— У вас замечательный повар, устад, — честно ответил Сорах, облизывая испачканные в мясном соусе пальцы. — Такие кушанья не стыдно подавать на стол самому Саффир-Шаху!

— Это всё Асдашир. Он в одиночку следит за всем миом оазисом — не знаю, как бы я со всем этим справлялся, случись мне вести хозяйство самому!

— Я не готовлю. — Громыхнул из ниоткуда басовитый рокочущий глас. — Жри скорее, червяк, я должен успеть вернуть серебряные блюда, прежде чем их хватятся, иначе повару отрубят руки за воровство — где я тогда буду добывать обед для повелителя?!

— Вы… — Сорах едва не подавился куском, осознав с чьей кухни, был сворован этот гуляш, но открыто обвинять волшебника в воровстве у певца не хватало смелости.

— Ворую кушанья у шах-ан-шаха. — Докончил за него волшебник, согласно качая пучком седых волос. — Как видишь ни я, ни Асдашир не умеем готовить! К сожалению, волшебство не позволяет сотворить шербет прямо из воздуха, потому приходится брать его в другом месте и переносить сюда. Асдашир ведь не отбирает последнюю лепёшку в хижине бедняка, он берёт еду там, где её слишком много для того чтоб её могли всю съесть — да простит мне Аллуит этот грех. Уверяю тебя, путник, повара Саффир-Шаха даже не замечают этой пропажи. Надеюсь, я не испортил вам обоим аппетит этим признанием?

— Пожалуй, это даже справедливо. — Подала голос из-за своего стола Лиллис. — Всевышний указывал пускать к своему столу не только богатых, но и нуждающихся. Вряд ли такие найдутся при шахском дворе…

Будь на месте волшебника какой-нибудь хаммадский бек, он бы оскорбился от того, что женщина так бесцеремонно влезает в мужскую беседу, но Коэнна лишь радостно улыбнулся.

— Ты говоришь прямо как мой старый друг улле-Эфеби. — Ответил Коэнна, хитро прищуривая зелёные глаза, отчего в их уголках собрались рельефом морщины.

— Так говорил наш улле… — Тихо проговорила Лиллис и по её лику пробежала тень скорби, от воспоминаний о своём селении, брате и постигшей их участи.

Коэнна хлопнул в ладоши и блюда на столах мгновенно переменились. Теперь перед гостями стояли тарелки с нарезанными фруктами, солёными орехами и маринованным в уксусе чесноком.

— Думаю, теперь, когда вы утолили свой голод, наконец-то настало нам время познакомиться. — Произнёс чародей, протягивая руку к горке маринованного чеснока на широком блюде. — Моё имя вы уже знаете, а как мне величать вас?

Это простое напоминание шарахнуло гостей как пыльным мешком по голове, залив лица пунцовой краской стыда. Как они могли забыть о простейших правилах приличия?! Волшебники, даже не будучи сами по себе злодеями, люди по натуре очень мнительные и могут обидеться на любую мелочь, сочтя это признаком неуважения к себе.

— О, Аллуит, как мы могли забыть?! — протянутая к лакомству рука хаммада быстро отдёрнулась обратно, будто обожглась. — Моё имя — Сорах ас'Хазир, устад. Я шайрун, путешествующий по пескам, поющий песни и рассказывающий слушателям сказки и легенды о былых временах.

— Лиллис… — Виновато опуская голову, представилась девушка, чёрная кожа которой стремительно становилась коричневой. — Простите нас, устад…

— Не стоит извинений, дитя — Небрежно отмахнулся волшебник как от чего-то несущественного. — Было бы жестоко изнурять церемониями умирающих от голода. Так как говоришь твоё имя? Лиллис и… всё?

— Отец называл меня Азасэрху. — После короткой паузы с некоторым вызовом ответила бала, исподлобья метнув в волшебника взгляд чёрных очей.

— Свободолюбивая… — Тут же перевёл для себя Коэнна, довольно кивая. — Это прозвище тебе подходит. Так, что занесло вас двоих в пустыню? Да ещё и пешком?

Мужчина и девушка переглянулись, не зная как начать свой рассказ. Произошедшее с ними казалось слишком невероятным чтобы в него мог поверить тот, кто не видел этого своими глазами.

— Мы беглецы. — Ответила за них обоих Лиллис. — Нашего селения больше нет… его уничтожил колдун.

— А до него он уничтожил ещё одно. — Вставил своё слово Сорах. — Я сам видел лишённые глаз тела тех, кто пытался спрятаться от него в колодце.

— С чего вы решили, что это был колдун? — Резко встрепенулся чародей, услышав о безглазых покойниках. Чесночная головка, которую он до этого сосредоточенно обчищал от шелухи, держа её на ладони, тут же оказалась забыта.

— Мы видели это своими глазами. — Сорах сглотнул, вспоминая увиденное им завораживающее зрелище небесного водоворота. — Я не знаю как это описать… Словно в небесах разверзлась воронка, ненасытная как пасть самого Шайтана. Я слышал рёв и вой, плач и предсмертные крики. Это было страшно…

Сорах осёкся, увидев с каким напряжённым видом слушает его чародей. Брови Коэнны были сведены к переносице, а устремлённый сквозь ас'Хазира взгляд быстро мрачнел, как наливающаяся грозой туча. Из стиснутого, до белых костяшек, кулака, брызнул бурый сок, забрызгавший лицо и одежду Коэнны.

— Это чистая правда, устад!

— Мы не лжём! — Добавила со своего места Лиллис. — Клянёмся вам Аллуитом…

— Я верю. — Чародей сморгнул, выходя из своего странного оцепенения. Разжав кулак, он с сожалением выложил на стол то, что осталось от раздавленного лакомства. — Какая жалость… в детстве я готов был есть его бочками. Матери приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы спасти наши запасы от полного разорения.

В руках волшебника возникло полотенце, которым он тщательно вытер забрызганные руки и лицо. Закончив с обтиранием, он положил её на стол между тарелками и вежливо поинтересовался у сыты ли его гости. Те согласно закивали в ответ, всем своим видом демонстрируя полную сытость.

— Тогда пойдёмте — я покажу вам ваши покои. — Коэнна поднялся со своего места и блюда на столах тут же исчезли вместе с объедками.

— Но устад! — Запротестовал ас'Хазир, которому совсем не хотелось оставаться в этом странном месте, не смотря на всё его радушие и гостеприимство хозяина. Лиллис состроила за спиной волшебника умоляющие глаза, но Сорах сделал вид, что не заметил этого. После встречи с колдунами Саракаша он стал с опаской относиться к чародеям, а тех, кому служат джинны вообще бы обошёл стороной. — Мы не хотим вас так утруждать. Мы будем благодарны, даже если вы просто дадите нам с собой воды и еды и укажите дорогу до ближайшего селения.

О верблюдах или конях он не просил, понимая, что это была бы уже вопиющая наглость.

— Я живу в сердце пустыни. — Выслушав его, возразил чародей. — В стороне от городов и караванных дорог и ближайший от меня город это руины Раколина на Востоке, до которых вам придётся десять дней трястись на верблюдах.

Мужчина и девушка снова переглянулись, обмениваясь озадаченными взглядами. Останки старого города, где родился первый Пророк Исса, были затеряны в песках далеко на Юге от того места где впервые встретились Сорах и Лиллис. Для понимания, торговому каравану требовалось бы больше месяца, чтобы пройти подобное расстояние. Они не могли блуждать в пустыне так долго!

— Кажется, вы не совсем понимаете, где находитесь. — Глядя на их умственные потуги, усмехнулся волшебник. — Выйдите на балкон и взгляните — по этой ли местности вы пришли ко мне?

Декоративный полог, закрывающий вход на балкон приглашающе раздвинулся перед гостями и с мелодичным звоном сотен медных трубочек и ракушек опустился за спиной шагнувшего следом за ними чародея. Балкон — это было очень скромное название для просторной террасы, на которой уместился бы весь дом Маандиба вместе с загоном для верблюдов. По краям террасы, лицом к декоративному фонтану стояли каменные скамейки, между которыми в кадках росли карликовые пальмы и вились ползучие розы. Отсюда открывался великолепный вид на пустыню, позволяющий увидеть её поверх цепей, замерших как волны далёкого моря, дюн до самого края горизонта, где жёлтый песок соединялся с синевой неба. Только это была другая пустыня.

— Все дороги в Великой Пустыне приведут ко мне любого, кому по-настоящему необходима помощь и грозит смертельная опасность, но при этом сердце и помыслы его чисты. — Объявил за их спинами архимаг.

Коэнна немного помолчал, разглаживая усы и наблюдая за своими притихшими гостями.

— Это волшебство! Вы его не поймёте. — Ответил он, когда пара горящих немым вопросом взоров обернулась к нему. — Поживёте несколько дней в моём дворце, а потом я отправлюсь в Шагристан. Могу и вас взять с собой…

— Аллуит — Велик! А вы воистину великий волшебник, устад! — Восторженно выдохнул Сорах ас'Хазир, а Лиллис, благодарно склонила перед волшебником голову. — Мы в неоплатном долгу перед вами. Чем мы можем отплатить вам за ваше гостеприимство?

— Ну, прямо таки… — Маг снова отодвинул полог, запуская их внутрь. — Вы легко отблагодарите меня, если покажите свою деревню. Ту, на которую напали колдуны. Я хочу увидеть её своими глазами.

Вернуться обратно?

Сорах бросил быстрый взгляд на Лиллис, заметив, как дрогнуло её лицо. Чего она боялась больше — увидеть труп брата, или же не обнаружить его вовсе?

— Однако я не смею настаивать, ибо представляю, что для вас значит… — волшебник скрестил руки на животе, переводя выжидательный взгляд с девушки на мужчину и обратно. Но главным образом всё же смотрел на Лиллис, подозревая, что последнее слово будет за ней. — Мне самому всегда тяжко возвращаться в свой город, видеть родительский дом. Я был там всего один раз, а после покинул это место и никогда там более не бывал. Даже обхожу его седьмой стороной.

— Если вы так желаете ас'сагир, но… зачем оно вам?

— Вам многое пришлось пережить за эти дни: потерю любимых; ужас неизвестности; побывать на волосок от гибели, почувствовать на своей коже могильное дыхание Хариумшах и обмануть саму Смерть. Вы многое поняли из увиденного сами, так, что мои слова для вас не будут большим откровением, но я всё же скажу… — снова заговорил чародей, смотря только на Лиллис. — То, что вы видели — есть предвестие большой беды! Я знаю, о чём говорю.

— Вы говорите о Саракаше? — зачем-то уточнил Сорах.

— О нём и о его слугах. — Волшебник глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — То, что вы видели, может стать предвестником огромных бед. Я должен донести эти сведения до шаха и чем больше я буду знать, тем убедительнее я буду — тем быстрее мне поверят и собирающаяся на Севере Тьма не застанет нас врасплох.

— А что… могут и не поверить? — проявила сомнения Лиллис. — Вы же великий волшебник! У вас даже джинн в услужении…

— На всё воля Аллуита, девочка. Можно уповать на чудо, но даже Пророку, несущего волю Создателя стали внимать далеко не с первого слова. — Волшебник снова замолчал, обводя взглядом своих гостей. — Ну, так как? Вы согласны мне немного помочь?

Сорах поймал брошенный на него мимолётный взгляд Лиллис и понятливо кивнул своей любимой. Как истинная дочь своего народа, она считала, что нет ничего более угодного Аллуиту чем стоять за Правое дело! Этого требовали традиции бала, этого требовала её вера, в конце концов, этого же требовала память о Маандибе, и Сорах был со всем этим согласен.

— Мы сделаем для вас всё, что в наших силах, почтеннейший ас'сагир! Верните нас на старое место и мы найдём дорогу к селению.

______________________________

[1] Сатык — нежить сохранившая свой разум и волю. Они полностью сохраняют свою память и умения, которые у них были при жизни. Обычно сатыки получаются случайно, став жертвой черного колдовства или подлого предательства, но иногда ими пытаются стать осознанно, привязывая свою душу к какому-нибудь предмету или месту. Тогда сатык превращается в стража этого предмета.

[2] Этра — некая магическая субстанция, пронизывающая насквозь весь Амалирр и окружающая его как облако. Традиционно к ней относят три верхних Силы «Колеса Ветров», это — Дух (чары и иллюзии), День (ясновидение, исцеление) и Жизнь (магия Крови и живой природы)..

Глава 19. Глышак не забыл

Глава 19. Глышак не забыл

Мужские купальни — это место, которое никогда не пустует, особенно если хозяин разрешает приводить с собой продажных девиц. Но и без них тут можно найти удовольствия на любой вкус. Здесь, во дворе, на медленном огне бурлят чаны с серой, в которых как грешники в адских котлах, отмокают самые жадные и малообеспеченные посетители купален. Для клиентов побогаче, таких как морейские купцы, есть мраморные купальни, с удобными лежаками, в которые подаётся насыщенная серой горячая вода. Воздух там такой, что неподготовленного человека можно выносить пятками вперёд уже через полчаса пребывания там, а тем, господам кто не любит серу, предоставляется возможность смыть с себя уличную пыль оливковым маслом, сполоснуться в контрастных ваннах и погреть усталые мышцы на нагретых камнях. Лежи, расслабляйся, только вовремя клич раба, чтобы подносил вина или холодного дугха.

— Эй! Как там тебя… Борода?! — от хриплого рева, развалившегося на каменном лежаке орка, пламя под медной курильницей испуганно встрепенулось. — Ещё воды!

На клич тут же явился сам хозяин купален c полным ведром воды, которое с надрывом поставил на небольшое возвышение между тремя лежаками, на которых возлежали оркские воины. Все трое служили шаху ас'шабарами, а потому вызывали у хозяина купален вдвое больший страх и двойное желание угодить. Даже в парной они не расстались со своими поясами с оружием, повязав их прямо на голые торсы — сразу видно, что таким убить как халву скушать.

— Что ещё угодно доблестным ас'шабарам? — С заискивающим поклоном поинтересовался содержатель купален.

— Пахлавы! — приказал самый широкий из всех троих.

Своим видом и голосом он напоминал бедину кабана, но не тех, которых разводят нечестивые тавантины, а их диких свирепых родичей из дремучих лесов. На широкой харе его блестели мелкие бисеринки пота, с прилипшими крошками сладостей.

— Что за отдых? Лежим как тюлени… — буркнул другой. Тело его не отличалось габаритами, но было обвито жилами будто канатами. От его уха к ноздре тянулась несколько золотых цепочек, которые его товарищи в шутку именовали «удилами».

— Почему ты притащил нас именно сюда, Глышак? Есть же места и получше…

Гыркхан[1] Глышак невнятно пожал мускулистыми изрезанными шрамами плечами, не зная как дать ответ на этот вопрос.

Действительно, были и другие купальни, с умеренными ценами, своими танцовщицами и массажистками, а здесь лишь чаны с серой, да лживый бедин, прячущий своё распутство за маской нравственного бохмича. Продажных девок он не держит, якобы Хтабанс чтит, а у самого указатели к его борделю в виде известного органа! Глышак такие места не любил — прийти сюда было равно тому, как поучаствовать в каком-то мелочном обмане, однако ноги упорно несли его сюда. Не так далеко от этого места эльф убил двух его воинов, а потом, через несколько кварталов прикончил ещё семерых, но эти двое были первыми. С тех пор минуло полтора месяца, а Глышака упорно тянуло к этому месту, словно души убитых не давали ему покоя, маня сюда, чтоб показать нечто такое, о чём он забыл, не обратил внимания, упустил из виду… Что же это могло быть?! Орк уже неоднократно ломал голову, пытаясь найти ответ на этот вопрос. Убитые эльфом ас'шабары шли в какое-то определённое место и это явно были не купальни, потому, что те прошли мимо них. В том месте оказался эльф и между ними возникла ссора, закончившаяся известно чем. Так вот, вопрос «что это было за место?» Будь что-то особенное, то орки не упустили бы шанса похвастаться этим перед товарищами, но убитые шли туда так, будто бывали в нём неоднократно и ничего знаменательного это не представляло.

— В купальни Ас'Шахи-ан-Насирумлиса недавно привезли тьессарских рабынь-массажисток. — мечтательно вздохнул удилистый, с наслаждением выливая на своё разгорячённое тело ковшик холодной воды. — Говорят, у них такой тонкий стан, что его можно обхватить пальцами, но руки сильны на столько, что могут сломать рёбра быку.

— Толку от тех рабынь, — хрюкнув, уныло протянул мордатый орк, сгребая с подноса остатки пахлавы. Набитый сладостями рот на какое-то время лишил его возможности говорить, но справившись, он докончил начатую мысль. — За сиську и то не схватишь! Хозяева охраняют их так будто это непорочная девка на выданье. А сюда девку можно взять с собой, или хозяина попросить, чтоб привёл.

Сказал и пригорюнился, шаря рукой по пустому подносу.

— Девок? — на увешанной цепочками морде второго орка мелькнула похотливая улыбочка, тут же переросшая в хищный оскал напавшего на след волка. — А это мысль! Борода! Где ты там?!

Банщик возник на пороге как раз в этот момент с полным подносом медовой пахлавы в руках. Поставив его перед радостно воспрявшим здоровяком, он вытер пот (у орков было жарковато), с вниманием развернувшись к удилистому ас'шабару.

— Что за отдых без женщин? Где же ваши хвалённые атраванские ас'дхари[2] которыми так славится ваша страна? Пришли к нам своих красавиц, что услаждают взор танцами, а тела ласками!

— Но господин… — глаза бедина, вот уже как три десятка лет содержавшего эти купальни, беспокойно забегали. — У меня всего лишь мужские купальни. Вера запрещает нам держать продажных женщин…

— Не юли, Борода! — Сердито прикрикнул на него Глышак, в мозгах которого как выхваченная из воды рыба забила хвостом пойманная мысль. — Мы видели, какие указатели ведут к твоим баням! Я ни за что не поверю, что рядом с твоим курвароком не вертится ни одной курвы![3]

Грубо, но зато доступно. Бедин не единожды принимал у себя «бдительных» и потому значение слова «курва» и производных от него понимал без перевода. Пролепетав что-то для оправдания, мол, его заведение пристойно, но таким уважаемым господам как храбрые мхазы он отказать не может — поспешно удалился. Можно было не сомневаться, что скоро он явится к ним с несколькими куртизанками.

Пока пролетало время ожидания, Глышак не участвовал в вялом обсуждении достоинств атраванских дев, а активно шевелил мозгами, обдумывая свою внезапную догадку. Он смыл с себя пот и остатки масла, окунулся поочередно во все три бассейна с горячей, тёплой и холодной водой и ушёл в комнату отдыха, где перед низким ложем стоял заваленный яствами достархан. Где лучше всего наслаждаться женщиной как не здесь?

* * * *

Отсутствовал хозяин не долго, что только подтверждало предположения Глышака.

— Вот, господин! — с гордостью объявил он, приподняв край узорчатого полога и отступив в сторону, пропуская вперёд себя двух смуглых женщин. — Это лучшее, что я смог столь быстро найти. — Но, если господин не удовлетворится — я поищу ещё… правда, это будет не быстро.

Глышак махнул рукой, отсылая бедина прочь. Не надо ему других. Человек поспешил удалиться, а девицы шагнули вперёд и согнулись перед ас'шабаром в поясном поклоне. Да… они те, какие ему нужны. Невысокие смуглые, но не чёрные, у обеих женщин тонкий и изящный стан, и высокие груди, едва скрываемые голубыми полосками из лёгкого тонкого шёлка и бусами из бисера. Из такого же шёлка сделаны наполовину закрывающие лица платки и широкие штаны куртизанок. Поверх поясов тихо позванивают монисты — самоделки из жильной нити и золотых монет, но от того не менее дорогие и тяжёлые. У одной в руках небольшой барабан, у второй за кушак заправлен кривой атраванский меч. Значит, девицы не впервой приходят к оркам и знают, что тем непременно понравится.

— Желаете, чтобы мы станцевали вам, господин? — приятным грудным голосом спросила женщина с барабаном.

Поразмыслив, Глышак согласно кивнул. Почему нет?

Неслышно ступая по мраморному полу, женщины разошлись в сторону. Одна, скрестив ноги, уселась у входа, пристроив на коленях свой инструмент — вторая же вышла в центр зала, где застыла с неподвижностью статуи. С первым перестуком она ожила, плавным скользящим шагом двинувшись к Глышаку, изгибая на ходу тонкий стан и покачивая округлыми бёдрами. Неторопливым движением через левое плечо, девушка извлекла из-за пояса своё оружие, описав им вокруг себя полукруг. Мерный перестук, сопровождаемый звоном монист на шее и бёдрах танцовщицы, создавали ту особую музыку завывания ветра, шороха ползущей по песку змеи и бесконечной пустоты пустыни. Движения девушки стремительно менялись. То она плавно проводила ладонью по кривому клинку, стирая с него воображаемую кровь, то клала его себе на грудь или голову, резко двигая бёдрами в такт музыке. Она словно олицетворяла танцем эту землю, со всем её коварным дурманящим ароматом страсти. Орки любили танец с мечом, хотя сами атраванские мужчины его не уважали, надо думать, что им не нравилась женщина размахивающая оружием. Такую в паранджу так просто уже не одеть и в гарем не спрятать.

Из-за полога появилась удивлённая морда носителя цепочек. Увидев танцовщицу, орк расплылся в счастливой улыбке, но заметив устремлённый на неё взгляд вожака, решил перенести своё внимание на музыкантшу — там тоже было чем порадовать глаз. А меж тем танец стал всё более откровенным. Залихватским движением головы девушка сбросила с себя тюрбан с гутрой, взметая вверх копну чёрных волос. Тело её изгибалось, словно уже находилось в страстных объятиях, сабля не рубила воздух, а скользила по её коже плоскостью клинка. Стойкий, как каменное изваяние, Глышак сидел на месте, неотрывно впившись в соблазнительную танцовщицу глазами, словно углядев в ней какой-то изъян. В какой-то момент, когда девушка упала на колени в очередной раз изгибая спину и в широком замахе отводя меч за спину, воин серой молнией метнулся вперёд. Это оказалось сюрпризом для всех, даже для второго ас'шабара, глаза которого немедленно округлились, а челюсть удивлённо отвисла.

— Ты чего?

Танцовщица только испуганно пискнула, за одно мгновение оказываясь в жёстком захвате с заломленной за спиной рукою. Увидев у своего лица остриё орочьего кинжала, она вовсе перестала дышать, раскрыв в немом крике рот

— Хватай другую! — Вместо объяснений рявкнул Глышак и как раз вовремя.

Вторая куртизанка, бросив барабан, попыталась проскользнуть в дверь мимо второго орка, но не тут-то было. С лёгкой непринуждённостью тот перехватил её одной рукой за талию и отшвырнул в центр комнаты, почувствовав на своем предплечье острые зубы девицы. Только после этого он задал вождю вопрос:

— А что случилось?

Глышак не ответил. Кинжал от лица испуганной девушки он отводить тоже не спешил, даруя той возможность сполна насладиться его видом. Только решив, что жертва осознала всю меру опасности и готова к правильным ответам, он медленно убрал кинжал от её глаз и подцепил им одну из золотых монет на её ожерелье.

— Эльфийское солнце. — Прокомментировал орк свою находку. — Ты ведь живешь недалеко отсюда, правда?

Женщина мелко затрясла головой силясь понять, чем она могла вызвать гнев ас'шабара.

— Ниже по этой улице… в самом её конце! — Снова утвердительный кивок, хотя орк уже не спрашивал, а говорил так, будто утверждал очевидное. Глышак растянул губы в хищной улыбке, обнажая нижние клыки и сжал пленницу так, что та вскрикнула. — Он был у тебя!

— К-кто?.. п-пустите, мне больно!

— Остроухий!.. Алялат, заплативший тебе этими монетами! — орк слегка ослабил хватку, так как калечить куртизанку в его планы не входило. По крайней мере пока…

Подруга танцовщицы успела отползти от входа подальше и забилась там в дальний угол, дрожа от страха. Орки могли с ними сделать всё, что им было угодно. Ведь они были ас'шабарами, а шахские каади никогда не спрашивают их, за что они наказывают людей. А даже если и спросят, стражникам достаточно сказать, что они обе воровки. По Закону ворам рубят руки, но орки могли пойти дальше и поступить с ними по своим обычаям, обезобразив лица.

— Пустите, я не знаю его! — жалобно захныкала девица. — Он был с нами всего одну ночь, а потом ушёл и с тех пор мы больше не видели его.

— Как он выглядел?!

— Я не помню. — Слова блудницы звучали убедительно, но Глышак не поверил.

Он снова сдавил её руку и, наклонившись к самому уху, уткнулся крючковатым носом в чёрные распущенные волосы, прошипев коротко:

— Лжешь. — Отстранившись, он заставил девушку смотреть себе в глаза и принялся подробно перечислять все те кары, что он совершит с ней и её подругой прямо сейчас, на месте. — Этот алялат убил девятерых моих воинов — именно столько кусочков я от вас и отрежу — остальное забью в колодки, в которых вы станете дожидаться своего палача. Он доделает всё остальное. Вырвет глаза, отрежет уши, после чего каади наложит штраф в двадцать дихремов и если вы его не оплатите на месте — вас закроют в шахской темнице.

— Но мы ни в чём не виноваты…

— Скажешь это палачу, если ему будет интересно. Курва, я спрашиваю тебя добром в последний раз. Как. Он. Выглядел.

Напротив его ожиданий женщина не ответила. Вместо неё подала голос её подруга.

— У него был шрам на лице! — выкрикнула она из своего угла.

— Говори дальше. — Подбодрил её Глышак, разворачиваясь к девице лицом.

Та поднялась на ноги, украдкой бросив виноватый взгляд на подругу, что не укрылось от внимательно наблюдавшего за нею орка.

— Вот здесь… — уточнила музыкантша, проводя пальцем по левой стороне лба, от волос до брови. — До этого мы видели его в составе посольства. Он ехал сразу за алялатским послом, рядом с агызом «белой стражи». Клянусь Аллуитом — больше мы ничего не знаем! Отпустите нас…

Разжав пальцы, орк оттолкнул от себя свою пленницу, бросив её грудью на заставленный блюдами достархан. Большего ему от блудниц и не требовалось. Шрам на лбу и высокое положение сужали круг возможных кандидатур на роль убийцы до одного единственного эльфа. Глышак уже знал какого, ибо лично видел его мокрым и заморенным, но тогда у него не было свидетелей знавших такие приметы. А он тоже дурак, видел, что остроухий едва заметно прихрамывает, но списал это на сбитые после пешей прогулки ноги!

— Я ухожу! — пряча в ножны кинжал, объявил он, заслоняющему выход сородичу. — Можете оставаться здесь вдвоём с Фаругом, если хотите. Денег банщику больше не давайте — я платил за всё. — После чего обернулся, коротко взглянув на девиц. — Этих можете оставить себе. Расплатитесь сами.

И вышел, оставив товарища наедине с перепуганными куртизанками. Танцовщица успела вылезти из-под стола и угрюмо взирала в спину Глышаку, растирая оставшиеся от его пальцев синяки на руке.

_____________________________________

[1] Гыркхан (орк) — военачальник, военный вождь. Просто гырк — это воин.

[2] Ас'Дхари — райская дева

[3] Курва (орк) — шлюха, куртизанка, блудница. Курварок (место где много курв) — слово исключительно ругательное и дословно прилично не переводится.

Глава 20. Слуга Саракаша

Глава 20. Слуга Саракаша

Если бы не владелец «Жала Скорпиона», к которому его привёл вампир — Дарика поймали бы в первый же день. Не было у него опыта жизни на самом дне города среди воров и убийц, а вот у владельца был и ещё какой! Полукровке хватило нескольких дней, чтобы понять какой его духан мерзкий гадюшник! Каждый день туда приходили какие-то мутные типы, спрашивающие хозяина, одни что-то продавали ему, другие что-то покупали, третьих он сводил с нужными людьми — торговцами, ворами или лекарями. К одному такому лекарю он в первый же день отводил Дарика, чтобы тот занялся раной на его щеке.

Им оказался хмурый мужчина, судя по седым волосам в чёрной бородище, подошедший к пятому десятку лет. Почтенный возраст для того, кто ежедневно имеет дело с убийцами и ворами, дожить до которого можно лишь обладая двумя главными качествами — быть мастером своего дела и уметь не задавать лишних вопросов. Усадив Дарика перед собой, он осмотрел самодельный шов на его щеке, потыкал в него пальцем, вызвав болезненную гримасу на физиономии полуорка и единственно о чём спросил, это кто так ужасно зашил рану. Ответа, впрочем, не ждал, сразу сказав, что шов придется вскрывать, обрабатывать загноившиеся края и зашивать вновь. От макового молока, предложенного в качестве обезболивающего, Дарик отказался наотрез. Если он хочет стать магом (да не просто магом, а некромантом!) то ему нужен ясный и здоровый ум. Маковый дурман разрушает разум, отбирая волю, а без воли у волшебника нет власти над Магией!

— Будет больно. — Огласил очевидную истину лекарь. — Выпей хотя бы вина.

— Я не хочу туманить свой разум. — С внутренней борьбой проскрипел Дарик.

Лекарь удивился, но согласно кивнул, принимая выбор полукровки. Дав зажать между зубов погрызенную деревяшку, он достал острый нож и, тщательно прокалив на огне его лезвие, подступил с ним к пациенту. Пальцы полукровки впились в подлокотники кресла, сжимая их до треска, когда горячее лезвие прикоснулась к загнивающей ране.

— Вы, мхазы, крепкий народ! — Уважительно сказал Дарику его мучитель, когда всё было законченно. — Но шрам у тебя будет теперь немаленький.

На шрам Дарику было плевать. Гораздо неприятней для него было то, что он оказался запертым в Шагристане, без возможности свободно показаться на улице. Волна, которую подняло убийство улле-Эфеби, до сих пор полностью не улеглась: глашатаи на площадях всё ещё выкрикивали его приметы, стража в городских воротах, бдительно всматривалась в лица орков-полукровок, а «белая стража» появлялась на улицах только с открытыми лицами.

От Гюлима не было ни вестей ни приказов, что в пору можно было бы подумать, что о Дарике забыли, но нет — несколько раз полукровка замечал следящего за ним хафаша. Смуглый, но не чёрный, он напоминал уроженца Северо-Запада Атравана, одежда которого была смешением разноплеменных стилей из бединской рубахи-юбки и белого платка на голове, перехваченного кручёным ремнём на лбу. Серая кожа и красные глаза его были скрыты маской иллюзии, придававшей ему вид простого смертного, но Борагус уже научился заглядывать под такие личины, безошибочно опознавая вампиров даже в большой толпе.

Обычно кровопийца находился в общей зале, среди немногочисленных посетителей. Дарик туда не выходил, но иногда, проходя мимо ведущей в него двери, видел в щели между занавесками, развалившегося на засаленных подушках вампира, лениво посасывающего кальянный чубук. На лице его всегда было выражение полной безмятежности, но при этом, он всегда сидел так чтобы одновременно видеть входную дверь и закрытый занавесью проём, за которым начинался коридор, ведущий к гостевым комнатам.

Интересно, хафаш присматривает за ним, чтобы защитить его или наоборот, следит, чтоб не сбежал? Наверное, и то и другое. Гюлиму было бы обидно потерять своего исполнителя вместе с заряженной в нужную сторону реликвией. Однажды за наблюдением за наблюдателем его застукал хозяин духана, сильно удивившийся такому поведению того, кого он упрямо величал Муибином. Проследив за взглядом Дарика, он покачал головой и драматическим шёпотом произнёс:

— Не связывайся с ним — он страшный человек.

И больше никаких пояснений, как Дарик его не допытывал.

Вернувшись в свою комнатушку, Борагус улёгся на низкую тахту и, заложив руки под голову, уставился в потолок, раздумывая над своим заточением. Пусть на его руках нет оков, а окна лишены решёток, но свободы у него ровно столько же, сколько у узника в шахской тюрьме! Возможно, будь у него хоть какое-нибудь полезное занятие кроме еды и сна, он бы так не мучился от безделья. Проклятье, он ведь даже не может, как по старинке, напиться — некроманту запрещено вино! И ячменное пиво тоже запрещено… как и любой другой продукт брожения, включая дрожжевой хлеб и так любимые местными напитки из скисшего молока. Об этих запретах Дарику успел рассказать его первый наставник, но ему самому такие ограничения казались надуманными и суеверными, лишёнными всякого смысла. Он ещё мог понять негативное отношение некромантов к соли (атраванцы, как назло, смешивали её со специями, которые пихали в каждое блюдо), но чем им не понравилось вино?!

Вздохнув, полукровка расправил руки, потягиваясь на своём ложе до хруста в суставах и случайно задевая свой вещевой мешок, кинутый у изголовья. Что-то большое и увесистое выскользнуло из его горловины, громко шлёпнувшись на пол, привлекая к себе внимание Дарика. Под тахтой лежала завёрнутая в серую холстину книга доставшаяся ему от Фагим-оки. О, Предки! Как он мог о ней позабыть?! Он умирал в пустыне, спускался в подземелья, его уносила колдовская буря и морозил пронизывающий холод «Тропы Мертвецов», но всё это время она оставалась с ним! Не чудо ли?!

Взяв книгу в руки, Дарик бережно развернул ткань, проводя ладонью по шершавому кожаному переплёту. С покрытой железной чеканкой обложки на него, радостно скалясь, таращилось пустыми глазницами чеканное изображение черепа. Страшно подумать, что было бы, обнаружь её люди Митрасира, но «белые стражи» побрезговали копаться в вещах нищего мхаза и хвала Создателю за это!

Перевернув обложку, Дарик открыл первую страницу со схематичной шестиконечной звездой, символизировавшей магические ветра Амалирра. Нижний её луч, называемый на бединском «Лилл»[1], явно специально выделенный автором, был гораздо толще и длиннее остальных — он символизировал Силу, которой собирался овладеть Дарик. Когда-нибудь он сумеет разобрать и прочесть бединские закорючки. Когда-нибудь…

Взглянув на слова под лучами звезды, Дарик неожиданно понял, что вполне может разобрать их значение и рассмеялся. Не надо тянуть долгие годы и жадть этого «когда-нибудь» — он может заняться этим прямо сейчас! Припрятав книгу под подушку, Борагус быстро метнулся к хозяину духана и озадачил его просьбой дать ему большую яркую свечу.

— Зачем? — Не на шутку удивился тот,

— Почитаю Хтабанс.

— Так ты же не умеешь читать! — Хозяин удивился ещё больше, но Дарик уже убежал в свою комнатку, где с шумом принялся передвигать кровать к небольшому узкому окну.

К тому времени как объявился хозяин духана со свечой в руках, Дарик уже сидел на тахте, подобрав под себя ноги и привалившись спиной к стене так, чтобы льющийся из окна свет падал на страницы книги, которую он держал на руках. Поставив горящую свечу у изголовья кровати, бедин вытянул шею, попытавшись заглянуть в книгу на руках полукровки, но тот ревниво прикрыл её от чужого взора плечом.

— Я понял, ты бесишься от безделья. — Подмигнул он Дарику. — Муибин, я бы привёл к тебе куртизанку, но ты же понимаешь, что никто не должен знать, что я кого-то у себя прячу! После того как в бок улле-Эфеби воткнул нож какой-то мхаз, столкни Аллуит его в Бездну — весь город гудит как потревоженный осиный улей!

Дарик молчал, ожидая, когда толстяк выметется прочь, но тот не спешил уходить, задержавшись на пороге.

— А вообще, у меня есть немая рабыня. Хочешь, я пришлю её к тебе? — И довольно засмеялся, видя как Дарика передёргивает от одного упоминания про долговязую ийланку с обезображенным оспой лицом.

Ушёл он очень вовремя, потому что полукровка уже готов был кинуть в него подушкой. Дверь за хозяином затворилась, беззвучно провернувшись на хорошо смаханных петлях. Ещё в первый день своего пребывания в «Жале Скорпиона», Дарик заметил, как тихо открываются двери духана и обратил внимание на устланные мягкими циновками коридор, глотавших звуки шагов. Засова на дверях не было — вместо них двери запирались на откидной крючок, который можно было легко поднять, просунув в щель между дверью и косяком тонкую железную пластину. Тогда же Дарик сделал из увиденного простой вывод, что не все из гостей «Жала Скорпиона» могут дожить до утра. В приступе паранойи он втыкал кинжал щель между косяком и дверным полотном, чтобы к нему нельзя было тихо зайти. Оно его, конечно, привёл сюда хафаш, но кто знает, что завтра будет на уме у зачарованного вампирами жулика? Ещё убьёт, позарившись на новые штаны.

Быстро соскочив с тахты, полукровка запер дверь на свой собственный «замок», после чего вернулся на своё место, прихватив по дороге свечу. Теперь у него было достаточно света, чтобы не ломать глаза, разбирая похожие бединские буквы.

* * * *

Имя волшебника, написавшего книгу, было Нуриман аль Эвсыки, но книгой для обучения это в прямом смысле не являлось, просто он составил для себя не то дневник, не то книгу рецептов, в которую записывал формулы заклинаний, с собственными пометками и комментариями, иногда перемежающимися с философскими размышлениями. Читать его было трудно, не только потому, что Дарик путал похожие буквы и одинаковые в написании слова, вынуждено перечитывая один и тот же отрывок несколько раз, но и потому, что Нуриман не считал нужным объяснять вещи, ясные и понятные для него самого. В итоге, после получаса натужного чтения по слогам, голова Дарика твёрдо попросила себе топора. Оторвав усталый взгляд от страниц, полукровка устремил его в узкую прорезь окошка, думая о том, как не хватает ему Мардония. Прав был наставник, когда говорил о трудности выбранного Борагусом пути. Нельзя подступаться к Некромантии имея лишь поверхностные понятия о колдовстве! Мардоний это понимал, потому объяснял Дарику всё на пальцах, хотя, временами на него накатывала хандра — тогда он начинал ругаться, кляня день своего спасения и моля Дарика изменить своё желание, попросив о чём-нибудь другом. Потом он брал себя в руки, собирался с духом и начинал очередной урок. Кстати, о существующих в Магии волшебных ветрах он рассказывал куда понятней и доступней чем Нуриман. Сам собой разум полукровки переключился на всплывшее в памяти воспоминание о первом уроке, когда Мардоний начертил перед ним на песке нечто похожее на колесо телеги с шестью спицами.

— Ты знаешь что это? — Сучковатая палка в руках некроманта требовательно постучала по грубо нарисованной фигуре, состоящей из одних кругов и исходящих от неё в разные стороны стрел.

— Колесо Сил. — Без раздумий ответил Борагус, едва взглянув на знак. — Я часто вижу его на одеждах колдунов и их инструментах.

Они сидели на тёплых камнях, подле колодца, в тени широкой обшарпанной витой колонны, растущей прямо из песка. На её вершине ещё можно было разглядеть останки некогда украшавших её барельефов. Лица героев были тщательно отбиты суеверными крестьянами из селения неподалёку, а время и ветер сгладили детали их одежд, докончив людскую работу.

— Правильно. — Мардоний довольно хмыкнул, растягивая в улыбке своё черное, покрытое рабью, веснушек лицо. — А знаешь, что означает каждая из стрел?

Наёмник отрицательно качнул головой, состраивая на физиономии выражение глубочайшего сожаления. Наставник иного и не ожидал. Бросив быстрый взгляд на солнце, он обернулся, посмотрев в сторону виднеющихся из-за невысокой дюны крыш села. В полдень к руинам храма, в котором расположились на отдых воин и некромант должен был прийти улле, который их сюда и вызвал. Что-то было неладно с сельским кладбищем и священник, оказавшийся не в силах справиться с этой проблемой, скрепя сердце призвал в селение некроманта. Пока же, до полудня оставалось ещё несколько часов, которые Мардоний решил провести с пользой, преподав своему ученику самые простейшие основы Магии.

— Магия, — начал он, обводя своё художество палкой, — окутывает наш мир со всех сторон. Как облако. Она пронизывает его насквозь, она есть в воде и в огне, в воздухе и в земле, во всем живом и неживом. Ее можно оттуда извлечь, обладая определенными способностями и знаниями, и использовать по своему усмотрению. При этом, магия всегда будет хранить на себе следы того источника откуда ты её черпал…

— Это как? — Не понял Борагус. — Я столько раз слышал, что магия одна, только используют её для разных целей…

— Ты замечал, что вкус воды разный, в зависимости от местности, где находится колодец? Так же и с волшебством. Оно сохраняет в себе следы того вещества из которого ты его выбрал. Волшебная сила, набранная из воздуха — легка и может вознести тебя до облаков, а волшебство, вычерпанное из огня — дрожит как раскалённый воздух и обладает способностью поджигать то, во что её направят. Как и воду, Магию можно очистить от посторонних примесей, только для этого требуются совсем другие умения и способности, как, например у алялатов. Вам, мхазам, такое волшебство недоступно.

— Я понял.

— Существует шесть ветров, направленных в разные стороны. Их имена: Разун, Зандак, Нарсит, Лилл, Саб и Рух.[2] — Указка по очереди ткнулась в каждую стрелу. — Наш ветер зовется Лилл. Простаки думают, что он противостоит жизни, но на самом деле смерть и жизнь лишь две стороны одной монеты. Сегодня ты здоров, а твое тело пышет жизнью, а завтра ты лежишь в земле и всецело принадлежишь смерти, становясь ее частью. Мы черпаем свою силу из смерти, разложения, боли и страха, в противовес всему тому что идет от Разуна. Знаешь почему? Потому что Разун это сила богов, даруемая людям свыше, а в Раю, как бы не звался правящий в нём Творец, нет места мучениям — этот удел оставлен лишь здесь в смертном мире, зато его не способен перекрыть ни один бог. Потому-то некроманты всегда свободны в своём выборе. Мы сами определяем свой Путь.

Некромант замолчал, дожидаясь пока эффект от его слов дойдёт до разума полукровки. Он ждал логичного вопроса, который всегда следовал в таких случаях от других людей, что если некроманты такие сильные, то почему они не правят этим миром, но его не последовало. Видимо власть над миром было последним, что сейчас интересовало его ученика.

— А что вот это? — Привстав со своего места, Дарик ткнул указательным пальцем в маленький кружок в центре построения, из которого, как лучи исходили в стороны стрелы ветров.

— Корень ветров, Сила Равновесия, сосредоточение всех магических Сил, — охотно пояснил Мардоний, — хотя, некоторые зовут это место Хаосом.

— А какое из определений верное? — Покивав, на всякий случай уточнил полукровка, на что последовал чёткий ответ

— Все.

Некромант снова обернулся, вглядываясь в сторону села и прикрывая козырьком ладони от слепящего солнца глаза. Загребая ногами песок, к ним торопливо приближался высокий старик в белых одеждах — теперь его уже отчётливо видел и поднявшийся со своего места Дарик. Бугристое чернокожее лицо, под зелёной чалмой, белая густая борода и широкие, будто приляпанные губы. К ним, улыбаясь, шёл улле-Эфеби…

Книга Нуримана выпрыгнула из рук подскочившего Дарика и, горестно трепеща страницами, птичкой улетела в дальний угол. Сон таки сморил Борагуса за чтением, наложив недавние события на давние воспоминания, потому, что вышедший к ним тогда священник не был убитым неделю назад проповедником. Однако не сон заставил полукровку так резко проснуться, а нехорошее чувство, что в комнате он теперь находится не один.

Сердце его бешено колотило, грозя выпрыгнуть из груди, пальцы сами собой стискивались на поясе, ища рукоять сабли, а взгляд шарил по сторонам, упорно никого не находя в пустой комнатке. Может быть, это духанщик подкрался к двери и шпионит за ним? Откинув в сторону подушку, Дарик схватил лежащие под ней ножны с саблей и в один прыжок преодолел отделяющее его от двери расстояние. Выдернув кинжал из щели между косяком и дверью, полукровка пинком распахнул её вовсю ширь и… Никого! Коридор был пуст, но ощущение чужого присутствия упорно не желавшее покидать Дарика усилилось ещё больше. Теперь он чувствовал это так словно кто-то стоял за его спиной. Поддавшись внезапному импульсу, Борагус быстро обернулся, бросая опасливый взгляд себе за спину и, в тот же момент, с испуганным воплем подскочил на месте, потому, что над его кроватью, прямо в воздухе висел улле-Эфеби, убитый им пять дней назад!

Проповедник выглядел так, будто шагнул в реальность прямиком из его сна. Та же перетянутая кушаком белая рубаха-юбка и зелёная чалма на голове. Не было никакого погребального савана или кровавых пятен на месте смертельных ран на одежде, которыми так любят хвастать приведения. Он казался живым и реальным, как если бы никогда не умирал.

Дарик попятился спиной вперёд, едва не упав, запнувшись о брошенную в коридоре циновку. Выставив перед собой саблю в дрожащей руке, будто оружие могло послужить ему щитом, он круглыми глазами смотрел как улле медленно опускался на пол. Не к каждому убийце являются его недавние жертвы — ещё меньше находится среди них тех, кто воспримет это спокойно.

— Какого демона?!! — С нарастающими в голосе нотками истерики, воскликнул полукровка, как только Эфеби коснулся мягкими остроносыми туфлями выцветшего ковра на полу комнаты. — Что тебе надо?!

Дух не ответил, лишь осуждающе покачал головой, в ответ на упоминания демонов. Шагнув вперёд, он скрестил руки на животе и… и дальше, мужество, не изменявшее Дарику всю его жизнь, на этот раз не выдержало испытания. Он бы не спасовал, явись к нему зубастый упырь или оживший мертвяк — с ними можно было положиться на собственные руки и честную сталь, но бесплотный противник, которого не способно поранить простое оружие, повергал Дарика в трепет. Ноги сами понесли полукровку прочь, вынеся его в общий зал, наполненный дымом кальяна и чадом забитого очага. Перемахнув с разбегу через чей-то низенький столик, Борагус задел ногами кувшин с кислым вином, перевернув его содержимое на посетителя, вызвав у последнего целую бурю неописуемых эмоций. Народу вокруг было не много — человек пять-шесть и один, уже знакомый Дарику, хафаш, но публикой они были особенной, которая предсказуемо отреагировала на внезапное появление мужика с оружием в руках и безумной мутью во взоре. Звон бьющейся посуды слился с лязгом выхватываемых клинков, а вал проклятий, обрушившихся на голову полукровки, заглушил натужный кашель подавившегося затяжкой вампира.

Дарик будто не замечал, что оказался в окружении полдесятка сердитых головорезов, требовательно что-то орущих ему на различных атраванских диалектах. Полукровка безотрывно смотрел на дверь, из которой только что выпрыгнул, со страхом ожидая появление из неё призрака. Терпение у головорезов в зале отказало всё же быстрее. Краем глаза, Дарик успел заметить, бросившегося на него высокого бедина, в грязных шароварах из парусины. Сабля ожила в руках полукровки, взметнувшись вверх, со звоном отражая нацеленный в его голову ятаган, а затем, по дуге устремилась вниз подрезая ногу бедина на середине бедра. Мужик коротко вскрикнул, отшатываясь в сторону и пытаясь руками остановить бодро текущую из раны кровь. Ловкость и быстрота, с которой Дарик проделал этот выпад, удивили всех (а больше остальных самого Дарика). Потому, когда полукровка бросился к выходу, описывая окрашенной кровью сталью круг над своей головой — никто не рискнул попытать счастья, встав на его пути. С прыжка распахнув дверь ударом плеча, Борагус выскочил на улицу.

— Догоним его! — Кричали посетители духана из друзей раненого бедина, или же просто сочувствовавшие ему.

Трое из них выскочили на улицу бросившись догонять обидчика. В духане осталось несколько человек, среди которых был медленно, но верно истекающий кровью раненный и несколько бестолково суетившихся вокруг него товарищей, пытавшихся остановить кровь. Кто-то из них достал нож, оттягивая край заляпанных кровью шаровар раненного, собираясь пустить их на тряпки для перевязки. Бедин яростно заругался на это, грозя выпустить кишки тому, кто покусится на его штаны. Торопливо перебирая пухлыми ножками, в зал вплыл тяжело дышащий духанщик, несущий в руках узкий отрез ткани. Он стал единственным обратившим внимание на зашевелившегося в своём углу кровопийцу. Увидев творившиеся на его лице метаморфозы, духанщик выронил ткань, немедленно попятившись спиной к двери из которой только что появился. Тонкие трепещущие ноздри хафаша, придававшие ему сходство с хищной птицей, всё более раздувались, вдыхая висящий в воздухе возбуждающий запах крови. Он был голоден, а запах открытой крови раздразнивал его аппетит, вызывая жажду терпеть которую не способен ни один кровопийца. Хафаш шагнул вперёд, сначала медленно, будто через силу, но потом уверенней приближаясь к занятой своим делом кучке людей.[3]

Спустя десять минут, он выходил из духана, аккуратно протирая платком кровь в уголках губ, над воинственно топорщившейся бородкой. В пустом зале за его спиной оставалось четыре неподвижных тела, небрежно сваленных в одну кучу, да трясущийся за занавеской хозяин заведения, который давно и всецело был слугой их ашира, даже не догадывался об этом сам. Чистое расточительство убивать полезного человека, когда его можно просто заставить забыть увиденное или вообще изменить его воспоминания. Оказавшись на улице, хафаш покрутил головой по сторонам, пытаясь определить направление в котором убежал его подопечный, после чего уверенно направился в сторону моря.

* * * *

«Жало Скорпиона» осталось далеко позади, но Дарик продолжал мчаться вперёд, не разбирая дороги. Страх гнал его будто кнутом, заставляя видеть белые одежды улле-Эфеби буквально повсюду. Полукровка перемахивал через груженые тачки уличных торговцев и грубо сталкивая со своего пути нерасторопных горожан. Вслед ему летели проклятия обиженных и помятые овощи которые падали не достигая цели.

Остановился он только тогда, когда квадратные домики закончились, резко обрываясь крутым, спускавшимся к морю пустырём, разграничивавшим стоящий на сопках город и порт у его подножия. Отсюда шла широкая насыпная дорога, петляющая между обрывами и большими, торчащими из земли валунами. Проходя мимо минаретов бетеля, который как путеводная веха встречал всех приходящих со стороны моря путешественников, она сливалась у его подножия с дорогой, спускающейся к Порту-Бала с другой стороны храма. На обочинах росли кривые пальмы и колючие кусты, а ближе к окаймлявшим дорогу городским стенам виднелись шалаши нищих. Сейчас здесь было пусто — дорога оживёт поздним вечером, когда из порта в город потянутся скрипящие колёсами, гружёные повозки купцов, мелкие ремесленники и длинные вереницы пеших рабов.

Дарик в изнеможении опустился на ближайший валун. Грудь его прерывисто раздувалась после сумасшедшего бега, заставляя дышать как загнанного коня. Явись перед ним сейчас хоть демон Бездны — его ноги не смогут сделать и шага! Прошло несколько бесконечно долгих минут, прежде чем Борагус смог отдышаться и найти в себе силы оторваться от камня.

— Надо вернуться в «Жало Скорпиона». — Вслух решил Дарик, раздумывая, куда теперь спрятать саблю, ножны от которой так и остались висеть на крючке в гостевой комнатушке духана.

Не найдя подходящего места, он просто заправил её за широкий пояс, для чего перетянул его, сделав посвободней. Занятый делом он, тем не менее, услышал звук быстрых шагов своей спиной и даже обернулся на него, увидев троих мужчин, в безрукавках надетых на голое тело, бегущих из верхнего города по тропе. Злые бурые, от бега, лица были ему не знакомы, а мутные глаза смотрели куда-то мимо Дарика, отчего тот принял их за спешащих на корабль моряков и отодвинулся в сторону. В пользу того, что это моряки, а не разбойники, свидетельствовала татуировка в виде алого осьминога на плече самого первого из них. Но вместо того, чтоб проскочить мимо давшего дорогу Борагуса, носитель татуировки внезапно накинулся на полукровку, сцепившись и полетев вместе с ним на землю. Они покатились, перекатываясь через камни и считая боками неровности, пока сверху не навалились двое других моряков, схвативших Дарика за руки. Втроём они сумели скрутить его, прижав к земле и отобрали оружие.

— Ан'нарад-ан'Аллу![4] — Довольно выдохнул один из моряков, возвышаясь над полуорком пока его товарищи сидели на его руках и ногах. — Попался!

— Кто вы такие?! — Воскликнул Борагус, извиваясь под придавившими его врагами.

— Ха! Он ещё спрашивает кто мы! — Заржали ему в ответ, а один, отсмеявшись, предложил подрезать ему в качестве мести сухожилия на ногах.

— Лучше заберём его с собой. — Возразил второй, державший Дарика за руки. — Он ранил нашего друга, так пусть теперь крутит вёсло до конца своих дней.

— Тогда тем более зачем ему ноги? Они ему на гребной скамье не понадобятся!

Говоривший слегка подвинулся и Дарик получил возможность увидеть моряка с красной татуировкой, в руках которого посверкивала отнятая у Борагуса сабля. Он с видом знатока осматривал кривой клинок, пробуя его на остроту, явно собираясь испытать её на полукровке. Но самое страшно для Дарика было не это, а то, что за спиной моряка, сцепив руки на животе, стоял грустный улле Эфеби. И этот старик показался полукровке гораздо страшнее держащих его мордоворотов.

— Зачем ты пришёл?!! — Вскричал Борагус, глядя мимо вооружённого головореза, на преследовавшего его старца. — Чего ты ещё хочешь?! Ты сам выбрал свою судьбу! Ты сам просил об этом!

— Чего он несёт?

— Не знаю. — Татуированный удивлённо задрал бровь, коротко глянул через плечо, понятное дело, никого там не увидев и глуповато хохотнул. — По-моему он просто сумасшедший.

Он шагнул к распростертому на земле Дарику, собираясь стянуть с него сапоги и призрак шагнул вперёд вместе с ним.

— Нет!

Страх, охвативший Борагуса, перерос в отчаянную злость, а злость удвоила его силы. Выгнув тело дугой, он сумел высвободить ноги и с силой заехал обеими подошвами в личико державшего их моряка. На этом его бунт закончился, потому что сверху в лицо прилетел крепкий кулак, отправивший Дарика в короткое забытье. Пришёл он в себя быстро, возможно всего через несколько секунд. Сквозь звон в ушах он слышал чужой незнакомый голос, повелевающий встать и назвать себя.

— Азарар из Кандебы, — отвечал ему слегка заторможенный голос моряка, собиравшегося подрезать дариковы поджилки. Ему вторили голоса товарищей, так же послушно говоривших свои имена, — Аллу и Бабек. Все трое были матросы с одной шебеки стоявшей в Порту-Бала уже долгое время.

— Вы вернётесь на своё судно и ляжете спать, — снова заговорил новый голос.

В этот момент глаза полукровки наконец-то перестали косить, а зрение обрело чёткость, чтобы он смог увидеть троих матросов, с неподвижностью статуй замерших перед незнакомцем, стоявшим в горделивой позе, скрестив на груди руки. Так же незаметно к Дарику прокралось осознание, что его более никто не держит. Он резво вскочил на ноги, когда незнакомец заканчивал давать матросам свои наставления.

— …А после навсегда забудете этот день.

— Да, господин! — Хором отвечали они.

Пошатываясь как сомнамбулы, они двинулись к порту, при этом, тот, что был с красной татуировкой, по-прежнему держал в своей руке дарикову саблю.

«Ну, уж нет!» — метнувшись вперёд, полукровка схватил моряка за руку, выкрутив из его вялых пальцев своё имущество.

Ощутив в пальцах гладкую рукоять, Дарик почувствовал себя разом увереннее и с этой уверенностью он обернулся к своему спасителю, оказавшимся уже знакомым ему хафашем из духана. Он узнал его по воинственной квадратной бородке, с тщательно выбритым волосом под нижней губой и на усах (видно чтобы в крови не пачкались). Они стояли на пустой дороге вдвоём — дух Эфеби когда-то успел исчезнуть, просто растаяв в воздухе без всякого следа.

— Что на тебя нашло, смертный?! — Без перехода накинулся на Дарика кровопийца, с гримасой негодования на сером лице. — Ты вёл себя так, словно воочию увидел Шайтана!

Борагус открыл рот, собираясь оправдаться, с трудом выдавил из себя пару бессвязных звуков и закрыл его. Говорить о являвшемся к нему призраке улле почему-то совсем не хотелось. Простые люди его точно не видели и не факт, что могли видеть хафаши. Вампир неожиданно шагнул вперёд, наклоняясь к шее Дарика и с шумом втягивая крючковатым носом воздух.

— Хм. Дурью не пахнет. — Вроде бы удивился кровопийца, взглянув на Дарика уже с недоумением. — Странно…

— Вас приставил ко мне Гюлим? — Уточнил на всякий случай настороженный полукровка — иначе с чего вдруг хафашу ему помогать? Хотя был маленький шанс, что этот носитель бороды, является представителем другого клана, который взял Дарика под присмотр для каких-то своих целей.

— Не он лично, но через Старейшего. Великий Мустафа объявил тебя своим сыном крови и во всём Атраване не найдётся среди бессмертных такой безумец, что рискнёт вызвать его гнев. К тому же, ты теперь знаменитость! — Хафаш сверкнул красными глазами, пряча зубастую улыбку. — Все знают, что именно ты убил проклятого шагристанского проповедника. Ни один Сын Ночи не смел подойти даже близко к той улице на которой он жил, а среди смертных не находилось того, кто рискнул бы поднять на него руку, боясь гнева богов.

— И что с того? — Кисло осведомился Дарик, совсем не разделявший восторга кровопийцы, по поводу того, что он оказался единственным идиотом.

— Любой из бессмертных с удовольствием присоединит тебя к своему аширу, стоит только тебе этого захотеть, смертный. Но только вряд ли им что-то достанется.

— Почему?

— Всё, что Гюлим назвал своим, никогда не станет чьим-то ещё. — Был исчерпывающий ответ. — А теперь, идите за мной и не отставай. Мне придётся вести тебя обратно окольной дорогой.

* * * *

Духан встретил их непривычной пустотой и стойким запахом крови, смешавшейся с ароматами курительных смесей и пролитого терпкого вина. Немая чернокожая рабыня, вся одежда которой состояла из грубой повязки вокруг бёдер, угрюмо оттирала с пола кровавую дорожку, оставленную волочёнными трупами. Вернувшегося Борагуса она поприветствовала злобным шипением, скаля подпиленные треугольниками зубы.

Не обращая внимания на ийланку, Дарик ринулся в комнату, которую занимал всю последнюю неделю. Обстановка в ней была та же, что оставил он сам убегая от духа улле Эфеби — разворошенная постель, на полу упавшая книга, у изголовья сиротливо лежит заменявший подушку мешок с вещами. Борагус схватил его, прижал к груди, прощупывая заветную реликвию через грубую холщовую ткань. Заглянул внутрь, желая доподлинно убедиться, что чувства его не обманывают и «Пиала Жизни» по-прежнему на месте. Он мог легко пережить потерю запасных штанов, любимой ложки, чуть хуже кошелька с деньгами, а если совсем поднапрячься, то и книги некроманта Нуримана, но на то, чтоб бросить «Пиалу Жизни», его могучих сил уже не хватало. И дело было не в том, что всё остальное перечисленное было восполнимо, или в последствиях, которые ему устроит Гюлим за потерю реликвии. Просто бывает, что смертный, ставя какую-то цель смыслом своей жизни, держится за любую ведущую к ней ниточку как утопающий за соломинку. А если эта «ниточка» единственный путь? И что делать, если он вдруг потеряется?

За спиной Дарика в комнату протиснулся хафаш. Обозрев небогатое убранство, особо остановив взгляд на книге Нуримана, он иронично хмыкнул.

— Так вот оно, что! Ты читал книгу написанную мастером Ночи, смертный?!

Борагуса задел его смех, но быстро найти чем возразить кровопийце он не нашёл и потому счёл за лучшее промолчать.

— Не читай их больше. Такие книги надо брать со Знанием, или не прикасаться к ним вовсе, а то вызовешь кого-нибудь на свою голову. — Наклонившись, он подобрал записки Нуримана и, повертев их в руках, небрежно кинул на кровать. — Сейчас я не на долго уйду, но к ночи вернусь. Что бы не произошло — не покидай духан до моего возвращения!

И с этими словами он ушёл, оставив обнявшегося с мешком полукровку одного.

Полуорк проводил его взглядом, а потом молча плюнул ему в след. Нашёлся, понимаешь, советчик — а то он сам не знает, как опасны рукописи некромантов! Вот только Дарик не читал ничего, что хоть отдалённо бы напоминало заговор для вызова духа умершего, а потому был уверен, что книга тут не причём. Не прошло и минуты, как бывший наёмник уже перелистывал страницы в поисках упоминаний о духах и способов защиты от них. Как часто мы записываем то, что для нас само собой разумеющееся? Делая записи в своих дневниках, мы скорее помечаем для себя что-то необычное, чем стремимся оставить учебное пособие для тех, кто будет листать начертанное нашей рукой. Борагус находил непонятные схематичные рисунки, геометрические фигуры со стрелками и надписями, вроде: «череп поместить здесь».

Какой череп? Для чего? Воистину некромантия не та вещь, которую можно познать без наставника!

Он уже отчаялся найти в книге хоть что-то, когда наткнулся на краткое пояснение, под одним из рисунков, где перечислялись необходимые для колдовства ингредиенты. Надпись гласила, что защитный круг лучше рисовать углём из обожжённой кости.

Вот оно! Круг!

Дарик смотался в общую залу, где всё ещё трудилась ийланка и выгреб из очага несколько горелых обглоданных птичьих костей, которые туда швыряли посетители. Вернувшись обратно, он начертил ими прямо на полу широкий круг, занявший почти всё пространство его комнаты (а чего жадничать?). Только оказавшись в нём, Дарик почувствовал себя спокойнее. Опустившись на пол, полукровка подобрал под себя ноги, положив перед собой верную саблю, а на коленях пристроив мешок с драгоценной «Пиалой». Голова его раскалывалась от метущегося в ней роя беспорядочных мыслей, которые как мухи вились вокруг недавнего визита мёртвого улле, заставляя Дарика болезненно морщиться от их гудения.

Что хотел от него убитый им старик? Зачем он явился? И самое главное, не явится ли снова?!

Весь остаток дня Дарик впустую просидел на полу, мучимый бездельем, слушая вполуха, как хозяин чем-то озабоченно гремит и хлопает задней дверью, вытаскивая трупы. К полукровке никто не заглядывал, проходя мимо его дверей на цыпочках, словно мимо лазарета прокажённых. Записи Нуримана лежали на кровати — забытые и бесполезные, ибо полукровка не смог продраться через скупую многозначительность авторских пометок, из которых состояла вся книга. Когда-нибудь она, возможно, ему и пригодится, но точно не скоро. Пока что единственной пищей для ума были собственные воспоминания Дарика о его встречи с привидением в развалинах эльфийского Альмириэнна. Не самое приятное было приключение, но очень полезное в плане полученного опыта. О том, что было бы, не появись его друг с зачарованным клинком, полукровка не хотел даже думать. Теперь эта история снова возвращается к нему, только рядом уже нет Шалука с его дедовым корхом[5]. Хм… зато теперь у него есть хафаш аль Гюлим, со своим могуществом! Надо рассказать ему о призраке — пятисотлетний вампир сообразит, как от него избавиться.

* * * *

Говорят, есть вещи, о которых нельзя думать, иначе они сбудутся, особенно, если ты их боишься, но в этот раз Закон Подлости не сработал — призрак больше не пришёл, вместо него появился следивший за Дариком хафаш. Он вошёл в пустой духан сразу после заката, сходу приказав Борагусу собираться.

— Повелитель ждёт тебя! — Молвил он, едва переступая порог. — Собирайся споро, я видел, как шахские мхазы окружают кварталы — им приказано обыскать в них каждый уголок.

Дарик с готовностью вскочил на ноги, скрипнув затёкшими суставами. Собирать ему было особо нечего — перевязь с оружием и мешок с реликвией были уже при нём. Сделав к нему ещё шаг, хафаш заметил, что стоит прямо на границе круга, в котором прятался полукровка и скорчил недоумённое лицо. Наверное, ждал объяснений. Не дождался, неприязненно покосился на кровать и скупо махнул бывшему наёмнику рукой, приказывая идти следом. На пути попался толстый хозяин духана, которого хафаш просто пихнул в сторону так сильно, что бедный толстяк отлетел на несколько шагов, с противным хрустом ударившись о стену.

«Жало Скорпиона» они покинули через заветную заднюю дверь, в которую когда-то внутрь запускали Дарика. Долго бежать по ночным улицам не пришлось — дорогу им преградила невысокая женщина бединка с закутанным в платок лицом, сообщившая провожатому, что дальше этим путём идти нельзя.

— В конце улицы отряд мхазов.

— А дальше?

— На улице полно стражи до самого бетеля. Проверяют всё, даже дома горожан.

— Значит, пойдём моей дорогой. — Ухмыльнулся в ответ хафаш. — В порту и возле рынков прошло уже по три проверки. Теперь же Саффир-Шах дозрел до идеи обыскать весь город. Для нас это хорошо.

Он бросил быстрый взгляд на Дарика, давая понять кого он имел ввиду под этим «для нас».

— Но нам придётся повременить с охотой. — Вздохнула сквозь платок бединка и Дарик увидел, как в лунном свете ярко полыхнули алым её глаза, когда она взглянула на него. — Это и есть тот самый мхаз?

— Да. А теперь посторонись.

Обойдя, замершую посреди улицы соплеменницу, сопровождающий Борагуса хафаш подошёл к высокому зажиточному дому, похожего на несколько поставленных друг на друга квадратных коробок, увенчанных вытянутой башенкой «уловителя ветра». Встав под стеной, он поманил к себе пальцем не подозревающего подвоха полукровку. Дарик подошёл, собираясь спросить у хафаша чем это для них хороши облавы в городе, но едва он успел открыть рот, как кровопийца схватил его одной рукой за пояс, другой за грудки одежды, резко поднял в воздух и с коротким замахом отправил вверх. Борагус с коротким воплем просвистел мимо крыши, на мгновение завис в воздухе, смешно размахивая конечностями и, по закону притяжения, камнем полетел вниз. Не упал только потому, что на середине пути его подхватили сильные руки кровопийцы, отбросившие его на плоскую крышу.

— Так быстрее. — Прерывая поток хлынувших на его долю ругательств, пояснил вампир. — Ты что-то хотел перед этим сказать?

Борагус вскочил на ноги, отряхиваясь с обиженным сопением и демонстративно проверяя целостность груза.

— Мог бы и предупредить…

— Зачем? Я тебя и так поймал. — Хафаш подошёл к краю крыши и остановился, поджидая Борагуса. — Не стой столбом, мхаз, иначе мне придётся и дальше перекидывать тебя вручную. Скоро тучи закроют луну и к этому времени ты уже должен сидеть в лодке.

Позволить себе, чтобы им швырялись, словно худым снопом, Дарик не мог! Дома здесь стояли тесно прижатые друг к другу, в целях экономии места и кирпича, когда стена одного дома, одновременно являлась стеной другого. По таким, перепрыгивать с одной крыши на другую не представляло сложностей. Уже через пару домов, полукровка немного оттаял, что решил сделать к хафашу повторный заход.

— Так чем для нас хорош обыск города?

— Потому, что Шагристан большой. — Пояснил он, останавливаясь и поджидая Дарика. Следующая крыша была на пару локтей выше и находилась на другой стороне улочки, шириною в десять шагов. — Чтобы перерыть здесь одновременно каждый закоулок не хватит всего шахского войска. Сначала обыскивали порт, потом почти всю стражу перегнали в город, значит теперь в Бале поспокойней, а это значит, что у нас есть возможность отправить тебя отсюда…

Отряд ас'шабаров, выстроившийся поперёк улицы, они миновали так тихо и аккуратно, что никто из орков даже не поднял головы, посмотреть, что за тени крадутся по крыше. Те, кто лишён крыльев, вообще редко смотрят наверх без веской на то причины, вроде налетающего дракона или сорвавшегося с крыши кирпича. Зачем? Их интересы и проблемы редко отрываются от земли.

Спуститься с крыши на свободную улицу по отвесной стене, было делом не лёгким, но Дарик справился с ним почти на отлично, отделавшись одними синяками. Ограждающая порт со стороны города стена была скорее декоративной, призванной не столько защищать от врагов, сколько не пускать в город портовое отребье. При обороне города, основные надежды возлагались на внешние стены порта-Бала и на запирающую залив железную цепь, потому во внутренней стене охранялись только ворота. Идти через них хафаш, по понятным причинам не стал, выбрав для переправы место подальше от входа и высокой башни, где заросли колючего кустарника росли прямо под стеной. Там, дождавшись, когда бледный диск луны закроет наползающей тучей, он перетащил Дарика через стену на территорию порта.

Порт-Бала жил своей обычной ночной жизнью, куда более оживлённой, чем в городе. В нём, не заходя в Шагристан, можно было найти вино, кальян и доступных женщин, готовых подарить моряку свою любовь за пару медных номисм. Конечно, недавние события, виной которым был Дарик, сказались и на нём. На его узких кривых улицах было подозрительно мало моряков и портовых куртизанок, а воры и грабители, обычно подстерегавшие пьяных мореплавателей у дверей духанов, частично затаились либо же познакомились с колодками и плетьми ас'шабаров. Часть кабаков и борделей была закрыта, но в остальных, чьи хозяева сумели откупиться от стражи, бурлила жизнь. Можно было слышать смех и звон глиняной посуды, раздающимися сквозь рваные старые циновки, повешенными на вход вместо дверей. Дарик и его зловещий провожатый быстро проходили мимо зазывал, пытавшихся заманить их в свои заведения, уверенно держа путь к каменным пирсам.

— Умеешь грести?

— Да. Хотите спрятать меня на корабле среди гребцов? — Попытался угадать полукровка, но, как оказалось, ошибся. Хафаш отрицательно покачал головой, лёгким толчком в плечо, разворачивая Борагуса в нужную сторону.

Они шли по пустым причалам, у которых как стена, покачивались высокие округлые борта купеческих титланских судов, приходивших в Атраван с продукцией рудников своей родины и увозя обратно великолепное зерно Междуречья, переступали через толстые змеи швартовочных канатов, тянувшихся от кораблей к каменным чушкам кнехтов, пока не оказались под стеной небольшого сарая с большим амбарным замком на двери. Провожатый полез в поясной кошелёк, извлекая оттуда толстый короткий ключ и уже через минуту вытаскивал из раскрытых дверей сарая узкую вытянутую лодчонку, длиной чуть больше одного метра.

— На нормальной лодке, конечно, было бы сподручнее, но ты поплывёшь на этом. — Объявил он, пихая в Дарика чёлн.

Посудина оказалась тонкостенной, выдолбленной целиком из древесного ствола, потому была сравнительно лёгкой, но править ею можно было только сидя на заднице, вытянув ноги. К ней прилагалось короткое весло, широкое как совковая лопата. Борагусу не надо быть «морским волком» дабы понять, что места в этой лодчонке есть только для одного. Это значило, что кровопийца не будет сопровождать его на воде. Почему?

— Древнее проклятие тяготит наше племя, из-за которого я не смогу сопровождать тебя на воде. — Кислым тоном признался «всемогущий» хафаш. — Потому слушай внимательнее и запоминай то, что я говорю.

Пока полукровка ставил на неё долблёнку, кровопийца давал последние торопливые наставления. С Гюлим ждал его на восточной дороге, идущей вдоль побережья к Мудинне и Ардаблю.

— Ты увидишь его костёр на ближайших холмах. — Закончил он, отталкивая утлую посудину от берега. — И обязательно расскажи ему, как Джунгир ас'Букраб помогал тебе!

* * * *

Как же все хотят понравиться Гюлиму… и как они боятся вызвать его гнев. Боялся ли древнего хафаша он сам? Дарик не мог внятно ответить на этот вопрос. Скорее он его уважал, как уважают любую силу и опасался, как следует опасаться дракона, когда ковыряешься в его пасти. Убить он может очень легко, но может сотворить и кое-что похуже. Например, может обратить в нежить как ту несчастную стрыгу из Аль-Амала. Раб, лишённый даже призрачной иллюзии обрести свободу, обречённый на вечное служение. Даже смерть не всегда приносит таким облегчение — кто знает, как их там ещё встречают в Загробном Мире?

Дарик неприязненно фыркнул, брезгливо передёргиваясь от этой мысли. Плевать, как встречают. Он лучше шагнёт в неизвестность, чем будет носить этот незримый рабский ошейник. К тому же сейчас для таких мыслей не время — медленно но верно, с каждым гребком он приближался к высокой башне, охранявшей вход в Порт-Бала. Волны с тихим шелестом накатывали на её покрытый водорослями и мелкими ракушками фундамент, уходящей в глубину моря. В стороне от сторожевой башни, на расстоянии полёта стрелы, на волнах качалась вытянутая громада корабля, с кормовой надстройкой в виде квадратной башенки. Спущенные паруса покоились как сложенные крылья и в свете дежурных факелов, горящих над сложенными вдоль бортов щитами, можно было заметить, как ходит по его палубе часовой. Помня наставления хафаша, Дарик стал забирать левее корабля, обходя его со стороны кормы. Невидимые издали, к вбитым в стены сторожевой башни железным кольцам, шли толстые змеи пеньковых канатов. Перебраться через них незаметно было бы для Дарика невыполнимой задачей. И ещё, он порадовался, что луна плотно закрыта облаками, иначе ему ни за что не удалось бы незаметно обойти военное судно. Теперь же он, почти не таясь, выгребал в сторону от порта, ориентируясь на обращённый в морскую даль свет маяка, твёрдо зная, что его высокий шпиль должен находиться по левую руку. Грести приходилось часто и сильно — набегавшие из моря волны били в тонкие борта его лодочки, норовя зарыть её носом в воду, но полукровка справлялся. Короткий отдых он взял себе только после того как зубчатые стены Порта-Бала остались позади. Положив весло поперёк посудины, Дарик совершил глубокий вдох грудью, радуясь лёгкому морскому ветерку, несущему свежесть, о которой в пустыне можно только мечтать! Всё шло на редкость хорошо, пока сзади не раздалось внезапное: «Пакх-ми-джу!». Дарик выронил весло, подскакивая в той же позе, в какой сидел, и при этом, ухитряясь развернуться на сто восемьдесят градусов. Лодка перевернулась вверх днищем и последнее, что успел увидеть полукровка перед тем как его окружила тёмная вода, это худого старика, который поджав ноги, пытался совершить невозможное и уместиться на узкой корме его скорлупки. В воду упали они вместе, но как Дарик не вертелся под перевёрнутой лодкой — в воде был он один. Улле исчез так же внезапно как и появился, а вслед за ним грозили исчезнуть его перевязь с оружием и мешок с «Пиалой», который с грустной тенью медлительно уходил на дно.

«Нет! Только не это!»

Выпустив из надутых щёк стайку пузырьков, Дарик перевернулся вверх тормашками, в несколько сильных гребков настигнув уплывающее сокровище. Тяжкий выбор между оружием и «Пиалой Жизни» был разрешён в пользу пиалы. Схватив мешок как мать ребёнка, он развернулся к поверхности, отталкиваясь ногами от воды и, каждую секунду ожидая почувствовать холодные липкие пальцы призрака на своей лодыжке, стал подниматься к поверхности. Один взмах — другой и он выныривает на поверхности с шумом втягивая воздух в начинающие колоть лёгкие. Прижимая одной рукой драгоценный мешок с реликвией, Борагус схватился другой за днище перевёрнуой долблёнки. Сердце его бешено колотило в груди, будто собиралось проломить её и спастись из обречённого тела бегством.

— Йо….ый…а….и…е! — Захлёбываясь проорал он в темноту ночи, пытаясь погрозить призраку кулаком не выпуская из рук ни лодки, ни мешка. — Оставь… меня в покое! Ты сам… выбрал свою судьбу! Слышишь?! Ты… сам принёс себя в жертву!

Улле больше не спешил осчастливить Дарика своим появлением и даже не отзывался. Странно это, если он хочет мести, то когда мстить как не сейчас, когда Борагус так уязвим? Может быть, он просто не может причинить ему вред напрямую, потому появляется всегда внезапно и неожиданно, чтобы Дарик убился сам? Гадать над ответом можно долго, но лучше это делать на суше. Перевернуть лодку оказалось делом простым, но вот забраться в неё с воды для полукровки оказалось непосильным. Долблёнка выворачивалась из-под него как коварная обольстительница из-под пьяного кавалера — ловко и неуловимо, что в итоге он оставил эти попытки. Сгрузив в неё спасённый мешок, он изловчился и скинул со своих ног потяжелевшие сапоги, отправив их догонять своё оружие, после чего поплыл к берегу, просто держась за борт лодки одной рукой. Через полчаса активной работы руками и ногами, подошвы Борагуса стали задевать покрытое мелкими камешками дно, но лодку он выпустил из рук только когда убедился, что это не случайная отмель.

Уныло загребая ногами, Дарик выбрался на усыпанный галькой берег. Грохнулся на колени, не замечая боли от впившихся в них острых камней.

— Ты меня не получишь, старик! Слышишь?! — Прошептал он, переводя дух. — Я дойду до конца!!!

Ответом снова стало гробовое молчание, впрочем, Дарик не рассчитывал на ответ. Дав выход своему гневу, он успокоился и обвёл взглядом окрестности. Он был рядом с торговой дорогой и впереди, на холмах, действительно горел небольшой огонёк костра. Гюлим это, или случайный путник не успевший добраться до города до заката? Лучше бы ему оказаться хафашем, потому что злой Борагус это очень неприятный гость!

Костёр полыхал на вершине холма, расположенный так, что его отлично было видно с моря и берега, но со стороны дороги его закрывала финиковая роща, но возле самого огня было пусто, словно кто-то развёл его и ушёл, не оставив следов. Рассудив, что кроме хафаша это никому не надо, Дарик самым наглым образом расположился возле огня. Мешок он развязал, вынул оттуда пиалу и, перевязав её в отдельный узелок — спрятал её себе за пазуху для надёжности. Однако посидеть перед костром и высушить свою одежду ему не удалось, потому что почти в тот же момент к нему из темноты шагнул высокий человек в красном тюрбане.

— Я ждал тебя гораздо раньше, сын Смерти. — Сказал Гюлим и Дарику почудились нотки недовольства, проскользнувшие в его сухом голосе.

— Простите, господин! — Полукровка вскочил на ноги, низко поклонившись хафашу. — В дороге возникли проблемы.

— Я вижу… — Вампир скользнул взглядом, по склонённой фигуре мокрого слуги. — Рассказывай уже, что случилось. Кто-то пытался отнять «Пиалу Жизни»?

Пожалуй, что на целом Свете сейчас не было вещи более для него важной, чем эта простая на вид, старая чаша. Ради обещанной за неё награды Дарик пересёк пустыню, спускался в подземелья Аль-Амаля, предавал и убивал, пока не заполучил её в руки и не принёс Гюлиму. Ирония же была в том, что старый кровопийца оказался неспособен даже прикоснуться к этой реликвии, не говоря уже о том, чтобы наполнить её жертвенной кровью праведника и это опять пришлось делать Дарику. Так он плавно перешёл из разряда простых наёмников на положение доверенного слуги Гюлима, выполняя для него всё то, что тот в силу своей неживой сущности был сделать не в состоянии.

— Нет, господин. — Нервно облизнув солёные губы, Борагус взглянул прямо в играющие отблесками костра глаза хафаша.

В последний момент он решил не рассказывать Гюлиму о преследующем его привидении улле, так как не мог предугадать, как тот отреагирует на это. Вдруг он скажет: «Зачем ты мне тогда нужен, ущербный?» — тогда можно забыть о Тёмных знаниях, которыми с ним обещал поделиться Гюлим. И плакала вместе с ними его собственная Мечта стать некромантом. Он так и останется в замкнутом круге, уготовленном для него коварными богами, где он может быть либо сторожевым псом, либо бараном для стрижки.

«Нет, о призраке лучше молчать!»

— Лодку перевернуло и мне пришлось нырять за реликвией.

Гюлим недоверчиво сощурился, будто чуял, что Дарик от него что-то скрывает, но спрашивать больше ничего не стал. Приказав полукровке следовать за собой, он повёл его к подножью холма на противоположной от моря стороне.

— Куда мы идём, господин?

— Увидишь! — вампир оскалил белые ровные зубы, лишённых даже намёка на клыки, хотя Дарик имел возможность их неоднократно наблюдать. Видимо, хафаши как-то умели их прятать. — Настало время тебе кое-кого показать!

_______________________________________

[1] Ночь

[2] Перевод с бединского по порядку написания: День, Жизнь, Стихия, Ночь, Разум, Дух

[3] Природа этой нежити такова, что напившись крови досыта, хафаши хмелеют как от большой дозы вина, в одночасье становясь сонными и вялыми. В таком состоянии они настолько уязвимы, что справиться с ним может любой смертный.

[4] Воля Аллуита! (возглас довольного восклицания)

[5] Корх — исконный орочий меч. Это длинное прямое рубило без гарды, с загнутым вверх остриём. Из-за плохой обработки металла кончик наконечника постоянно откалывался и орочьи кузнецы либо делали его загнутым кверху, дабы им как крюком можно было подцепить вражеский щит, либо не делали его вовсе. Позже, с улучшением кузнечного дела, большинство орков перешло на ятаганы и сабли, но многие используют корхи как дань традиции.

Глава 21. Тьма надвигается с Севера

Глава 21. Тьма надвигается с Севера.

Погода стояла дрянная. Надуваемый со стороны пустыни ветер бросал в своих порывах пригоршни песка, оседала жёлтой пылью на плащах и одеждах, мелкой дробью барабаня по шлемам всадников, длинной вереницей растянувшихся на ведущей к городу дороге. За кольцом его стен, занимавших почти весь горизонт, бугрились коробки жилых домов. Дальше было море. С высоты нависающей над дорогой дюны можно было увидеть в промежутках между округлыми крышами и острыми иглами минаретов его синеющую гладь. Всадник передового дозора, первым взлетевший на песчаный серп, повернулся в седле и, убрав с лица медную маску личину, изображавшую свирепую усатую харю, радостно крикнул вниз:

— Шагристан!

Собственно Митр и так знал, что город они должны увидеть ближе к обеду, так что слова его предназначались исключительно для подбадривания спутников, отличавшихся от него и от половины отряда внешним видом так же сильно, как верблюд отличается от коня. Люди шаха носили синие с золотом одежды и закрывающие торс чешуйчатые доспехи, отливающие тусклой сталью — их союзники алялаты были облачены в зелёные кафтаны, поверх которых носили бахтерцы из скрепленных кольчужными кольцами железных пластин. И те и другие вид имели крайне усталый и потрёпанный. Утомлёнными были и их кони, в том числе запасные, ведомые на поводу.

От колонны отделился один из всадников-алялатов, в котором шахский племянник уверенно опознал Феранора. Стремглав преодолев разделяющее его с Митром расстояние, он птицей взлетел на дюну, на которой находился Митр. Натянув повод, эльф осадил своего усталого жеребца вровень с конём Митра и, выпрямившись в седле, поднял стальное забрало, сделанное в виде совиной морды с угрожающе загнутым клювом. В лицо ему тут же полетели мелкие песчинки, заставив алялата прищурить изумрудно-зелёные глаза и прикрыть их от ветра козырьком ладони.

— Виндолин![1] — с нескрываемым облегчением выдохнул он, обозревая далёкие крепостные стены.

Всем алялатам, чья родина богата лесами и обильна водой, было плохо в пустыне, но Феран-ока стремился вернуться в Шагристан сильнее их всех. Митр частенько видел, как тот ведёт свои расчёты, остриём кинжала чертя на песке палочки, означающие дни и пройденное расстояние. По ночам храброго воителя одолевали тревожные сны, от которых он метался и ворочался на своём, расстеленном на песке, плаще, повторяя одно слово: «талиан». Кто или что было это «талиан» Митр не знал и спросить стеснялся, подозревая, что для алялатского капитана это может оказаться слишком личным.

Радость, что их путь подходит к концу передалась остальным. Даже уставшие животные пошли быстрее, предчувствуя скорый отдых в любимой конюшне, но в городских воротах внезапно возникла небольшая заминка. Сразу десяток абазов в обмотанных тканью высоких шлемах, преградили людям и алялатам дорогу. Одежда и доспехи «белых стражей» всегда вызывавшие у простых солдат почтительную робость и желание услужить, в этот раз подействовали на них как-то не так. Вперёд вышел начальник ворот, единственный кто имел подобие доспеха, в виде нашитых на кожаный нагрудник железных чешуек, сдержано попросивший Митра показать лицо. Слегка недоумевая, агыз подчинился, поднимая медную маску-личину, изображавшую злющую физиономию. Его собственная физиономия, за полтора месяца проведённые в адском пекле пустыни, успела похудеть и обветрить, а короткие щёточки усов и едва наметившаяся бородка разрослись, грозя в скором времени превратиться в непроходимые заросли, поэтому воин на воротах узнал его далеко не сразу. А узнав, испуганно выпучил глаза, поняв, что остановил самого шахского племянника и поспешно отступил в сторону, освобождая дорогу.

— Простите, господин! С возращением!

С кислым на душе чувством, Митр кивнул воину, собираясь опустить личину обратно, но потом передумал. О нём и так теперь узнает весь город. Не может быть, чтобы никто из этих стражников не поделился новостью со своим хорошим знакомым торговцем, башмачником или просто родственником, а уже от них весть о возвращении Митра ас'Саира разнесётся по всему городу, достигнув дворца раньше чем он проедет половину пути до него. Вместе с этим немедленно разнесут и то, сколько их вернулось. Весь город помнил, как уходили они в поход к запрятанным в песках руинам Аль-Амаля. Слуги, рабы, воины — всех вместе больше полусотни душ, от которых через ворота теперь возвращалось всего шестеро.

Едва отряд разноплеменных всадников втянулся на городскую улицу, тянущуюся от ворот вдоль крепостной стены и, через несколько сотен шагов поворачивающую к центру города широким проспектом, как он сразу начал привлекать к себе повышенное внимание горожан. Уличные ремесленники прекращали работу, мелкие торговцы забывали о своих лотках, замужние бединки, в платьях свободного покроя обнажавших одну грудь, спешащие с корзинами на рынок, останавливались, забывая о своих делах, спеша вслед за всеми выкрикнуть шахскому племяннику свои приветствия.

— Пакх-ми-джу, ас'Саир! Да покроет Аллуит золотом твою гриву, о храбрейший лев Атра-аларна! Счастлив твой царственный дядя, великий Царь-царей, что имеет такого племянника!

Люди славили Митра, превознося до небес его доблесть, и охотно судачили, обсуждая множество свободных коней и туго набитые сумки. Укрытые тканью рулоны будоражили воображение шагристанцев, заставляя гадать, что за добычу могли взять шахские друзья и, что самое интересное, где?!

Обгоняя конную процессию, вперёд вырвались чёрные как уголь босоногие мальчишки. Взяв на себя роль глашатаев, они радостно выкрикивали одно слово «ас'Саир!». Подхваченное горожанами, оно волной расходилось по Шагристану, достигая шахского дворца раньше всяких гонцов и предупреждая о грядущей встрече. По этому поводу там уже царила радостная суета. Слуги торопливо застилали мраморные ступени коврами, ставя на них царский трон, а из эльфийского посольства и из резиденции визиря уже мчались сановитые вельможи. Злые гвардейцы прокладывали им дорогу через толпу, угощая яростными ударами плетей самых неповоротливых.

Ворота шахского дворца затворились за всадниками, отсекая их от толпы возбуждённых горожан. Однако те не пожелали быстро расходиться, ещё какое-то время находились на площади перед дворцом, довольствуясь передаваемыми из-за ворот слухами. Говорили, что героев встречают прямо во дворе и сам шах-ан-шах, да продлит Аллуит его годы, вышел на ступени дворца приветствовать их. Обсуждали путешествие и подвиги шахского племянника, восторженно ахали, от новости, что седельные сумки, которые везли лошади Митра и эльфов действительно полны золота, и тут же, пересказывая весть соседу, бессовестно увеличивали количество добычи раз в пять. Вскоре дошло до того, что количество золота не сравнялось по высоте с макушкой сидящего на троне Саффир-Шаха.

* * * *

Атраванский правитель, а так же царь бединов, мармаридов, много кого ещё, затмивший своим величием Солнце, Луну и, если верить его титулу, лично командующий финиковыми пальмами — Саффир-Шах, не соответствовал своему титулу ни ростом, ни грозным видом. Плотный и невысокий, он напоминал развалившегося под кустом сытого и довольного кота. Прикрыв глаза и благодушно теребя пальцами аккуратную бороду, без единого седого волоска, он слушал рассказ своего племянника о том, как тот со своим отрядом сопровождал эльфов в их походе к Аль-Амалю. Даже не забывал кивать, когда Митр совершал, по его мнению, какой-нибудь благородный и героический поступок. Когда повествование закончилось, он напрямую обратился к Феранору и его уцелевшим воинам, спрашивая какую награду они себе хотят. Предложение было весьма неожиданным, потому все трое потерялись, не зная, что можно попросить у людского царька. В итоге оно так и повисло в воздухе, а шах преподнёс нерешительным перворождённым по массивному золотому браслету, добавив лично для Феранора перстень с собственной руки. Потом, с эльфами простились, причём Митр и Феранор обнялись, словно родные братья. Эльдар даже что-то прошептал шахскому племяннику на ухо, на что тот коротко кивнул и хлопнул эльфа по облитому доспехом плечу.

После церемонии, Саффир-Шах поспешно поднялся со своего места и скрылся в раскрытых воротах дворца, но Митр ещё какое-то время оставался на месте. Он знал, что дядя обязательно захочет как можно скорее с ним встретится и узнать подробности похода, и оказался прав. К нему, через толпу суетящихся слуг, протолкался сам визирь Манлак-Мирза — смуглый высокий мужчина в годах — сообщивший, что Саффир-Шах желает видеть его в малой приёмной зале.

Митр слегка удивился, так как ожидал, что дядя примет его в непринуждённой обстановке своего кабинета, но и против приёмной он ничего не имел. Кто он такой чтобы указывать брату своего отца и своему правителю где тому удобнее с ним встречаться?! Но это оказались ещё не все вести, что поспешил принести ему всегда относившийся к нему доброжелательно старикан с крашеной хной курчавой бородкой.

— Царевич здесь…

— Майкулан? — Переспросил ас'Саир, чувствуя, как его лицо против воли принимает кислое выражение, будто он лизнул лимон.

Отношения с двоюродным братом у Митра откровенно не складывались — слишком разными они были. Агызу были непонятны и глубоко противны пристрастия Майкулана просиживать в гареме, где истосковавшиеся жёны и наложницы начинали плести сети хитрых интриг, целью и главным призом которых было внимание царевича. Он с удовольствием наблюдал за грызнёй в этом зверинце и даже провоцировал её, даря дорогие подарки то одной, то другой женщине, или вводя туда новых красавиц. Митр считал, что такой образ жизни развращает ум и тело наследника трона. Майкулан смеялся над страстью Митра к войне и его готовностью променять мягкость кровати на жёсткость расстеленной на песке попоны и конского седла под головой. А вот и он сам, идёт к нему с трогательной улыбкой на лице, как будто вот-вот распахнёт пред ним братские объятия. Мудрый Манлак, поспешно ретировался, решив не присутствовать при трогательной родственной встрече, в которой ему пришлось принимать чью-либо сторону. Поддерживать в скрытом противостоянии братьев Майкулана ему не давало чувство справедливости (да-да, у визиря оно имелось!), а идти против царевича не позволяла осторожность. Всё-таки царевич должен стать шахом, а вот шансы Митра занять престол своего дяди малы до невероятности.

— Приветствую тебя, братец! — Громко объявил царевич, останавливаясь перед агызом и глядя ему глаза в глаза, благо рост позволял. — Я, смотрю, тут много произошло с момента моего отъезда! У нас успело появиться целое посольство алялатов, а ты успел уйти с ними в поход и вернуться с добычей! Ты или герой из всех героев, или правду говорят, что все алялаты — маги, ибо я не знаю, как без волшебства вшестером добыть такую гору золота. Тебе наверняка есть, что рассказать мне!

— Мне нечего добавить сверх того, что я говорил. — Осторожно протянул Митр, прикидывая, чем вызван такой интерес Майкулана к нему. — Разве, что потешить тебя своими похождениями в подземельях, но помнится, ты никогда не был охотником до таких баек.

— Ты мог бы рассказать мне, почему Керим сидел на коне связанным. Люди решили, что из-за ран он валится из седла и его специально привязали к нему, но я-то видел, что ни одна из них не была настолько тяжела.

— Керим стал жертвой коварного колдовства. Нам пришлось связать его для его же безопасности.

— И что же это за колдовство? — Заинтересовался царевич. — Оно настолько подло и коварно, что ты не хочешь говорить об этом даже своему брату?

— Это я объясню придворному магу. — Попробовал уклониться от ответа Митр.

«Белый страж» прекрасно помнил, что он говорил и делал, пока находился под проклятием, когда же оно отпустило его разум, Керим ужаснулся собственным делам. Шутка-ли: участвовать в мятеже против командира, напасть на него с оружием, пытаться убить… Это был такой удар, что Керим рыдал не стесняясь своих слёз, говорил, что он опозорен и просил агыза убить его собственноручно. Митру пришлось поклясться Аллуитом, что никто и никогда не узнает того, что сотворил в Сокровищнице околдованный «страж». То же самое, устами Бальфура обещали эльфы, призывав в свидетели клятвы своего Таэ. Для шаха и его придворного мага была придумана облегчённая версия истории, где Керим не кидался на своих спутников с оружием.

— Ты не умеешь врать, братец. Керим что-то сотворил, да? — Майкулан хитро сощурился, косясь на агыза. — И ты скрываешь это.

— Прости принц, — сухо отозвался Митр, желая как можно скорее уйти от разговора. — Но меня хотел видеть повелитель.

— Меня тоже… Отец ждёт к себе Коэнну и хочет, чтобы я присутствовал при их разговоре.

— Коэнна? — Собравшийся улизнуть Митр резко остановился, забыв на секунду о том, что его ждёт сам шах. — Коэнна ибн Шари? Мастер Видений и Хозяин оазиса Миражей здесь? Но, что он здесь делает?

— Отец хотел видеть его из-за убийства одного старого проповедника. — Майкулан подавил скучающий зевок, прикрывая рот ладошкой. — Улле-Эфеби. Ты должен его знать, он был популярен у городской черни.

— Эфеби?! — переспросил Митр, решив, что ослышался. Конечно же он знал этого старика. Да кто, из живущих в Шагристане не был о нём наслышан?! Поговаривали, что даже Коэнна водил с ним дружбу! — Но… весь Шагристан был в его прихожанах! Кто мог осмелиться поднять на него руку?!

— Какой-то мхаз-полукровка пришёл к нему в одеждах «белого стража» и убил.

Всем своим видом царевич демонстрировал безразличие к случившемуся, чего не сказать о Митре, которому почему-то вспомнился Феранор, с его неизживной ненавистью к оркам. Вдруг остроухий воитель прав и предательство вторая сущность этого народа? Тут шахский племянник заметил, что Майкулан успел уйти вперёд и прибавил шаг, торопливо догоняя его, словно боялся, опоздать и не застать великого волшебника.

До сего момента он встречался с Мастером Видений только раз в жизни и то очень давно. Коэнна тогда посещал Шагристан чтобы представить правителю своего ученика Аджина, который в последствии стал шахским придворным магом. Во все остальные времена он редко покидал свой заколдованный оазис, появляясь в столице только тогда, когда свершалось что-то очень серьёзное. Последний раз этим серьёзным была чума, вспыхнувшая в Шандааре и быстро охватившая всё восточное побережье, а предпоследний… о предпоследнем разе Митр слышал только в наполовину вымышленных байках, где Коэнна усмирял проснувшегося дракона. История была весёлая и страшная одновременно, рассказывая о чудовище, которое спало тысячу лет, а проснувшись, обнаружило, что его бессовестно ограбили и пришло из-за этого в дикую ярость. Не вмешайся Коэнна, заново усыпив дракона — тот бы натворил кучу бед.

Митр и Майкулан поднялись по лестнице, прошлись по длинному коридору и свернули в боковой отворот, чтобы через десять шагов оказаться возле высоких узких дверей из красного дерева. Двое охранявших её стражей в жёлто-синих одеждах проворно убрали с дороги братьев перекрещенные протазаны, так, что тем не пришлось даже тормозить, распахивая двери.

* * * *

Малая тронная зала предназначалась для приёмов уважаемых гостей и союзников шаха. Для пышной своры придворных здесь просто не было места, поэтому встречи происходили без торжественных церемоний, а разговоры велись по существу, минуя долгие приветствия и высокие славословия.

Волшебник стоял пред шах-ан-шахом, блистая скромностью своего одеяния, уступавшего по пышности одеяниям многих придворных и, с подчёркнутым почтением на остром сухом лице, внимал эмоциональной речи правителя Атравана.

— …Надеюсь, вы понимаете, в какое уязвимое положение меня ставит всё это, почтенный устад? Сначала подлое убийство, потом эти находки… на базарах уже начинают шептаться, что я погряз в неге и безделье, а в моём городе спокойно разгуливают колдуны! Ещё чуть-чуть и в Шагристане заведутся самозваные пророки, которые начнут баламутить моих подданных и забивать камнями всех, кто кажется им подозрительным. А тут не далеко уже и до бунта!

Услышав скрип двери Саффир-Шах замолчал, оборачивая свой распаленный взор на вошедших.

— Прости, отец, мы опоздали. — Майкулан, первым переступив порог, состроил такое печальное выражение лица, словно опоздавший на делёжку наследства бедный родственник.

Поиграв желваками под густой бородой, его отец нетерпеливо махнул рукой, указывая сыну на пустое место подле себя.

— Проходи! — При виде ас'Саира сердитый взгляд его немного смягчился. — И ты заходи, Митр. Прости, что так совпало, но твоё возвращение пришлось на визит уважаемого Коэн-оки. Подожди, выпей вина, а я пока улажу одно не терпящее отлагательств дело.

Успев обменяться с присутствующими короткими кивками, в качестве приветствия, агыз занял место за спиной царственного дяди, где уже сверкал золотыми звёздами синий балахон придворного волшебника Амара Аджина.

— Я хорошо понимаю это, мой повелитель, — поскрипывающим голосом протянул чародей, согласно кивая головой, отчего длинное перо на его тюрбане описало замысловатый вензель. — И сделаю всё возможное, дабы ваши подданные спали спокойно…

С радостью приняв из рук слуги чашу с разбавленным водой кисловатым вином, прекрасно утолявшим жажду, Митр с интересом воззрился на диковинного гостя. За пятнадцать лет, прошедших с их первой встречи, Коэнна ни капли не изменился. Всё та же седая бородка клинышком и морщины в уголках рта и хитрых зелёных глаз. Как будто время навсегда застыло для него на отметке пятьдесят!

— …Но сегодня я пришёл к вам не только за этим. — Продолжал тем временем Мастер Видений. — Чёрной вестью вы встретили меня, мой царь, но и я принёс вам чёрную весть!

Митр, уже было решивший, что аудиенция волшебника подошла к концу, понял, что был не прав и всё интересное только начинается. Агыз невольно затаил дыхание, готовясь ловить каждое слово волшебника. Шах принялся нервно теребить бороду, наматывая на палец и выщипывая оттуда отдельные волоски.

— Говорите уже, почтенный ас'сагир, — бросил он. — Опять пришла чума? Проснулся очередной обворованный дракон? Или таванты вторглись к нам через горные перевалы?

«Пусть будут таванты, — мысленно попросил у Аллуита Митр. — Не хочу сидеть в Шагристане, хочу на войну!»

— Выйди вперёд, Лиллис. — мягко попросил Коэна, обращаясь к кому-то у себя за спиной. — Расскажи всё, что ты видела.

Только тут Митр сообразил, что на встречу с Саффир-Шахом волшебник прибыл не один, а с небольшой свитой, которая всё это время скромно держалась за его спиной. Это были мужчина и молодая девушка. На учеников великого мага они не походили совсем, скорее, на простых слуг и разум забывал о них тот час, едва отводился в сторону взгляд. Теперь же на них воззрились с боле пристальным интересом, подмечая каждую мелочь в одежде и в поведении. Если с девушкой было всё понятно с первого взгляда (трудно перепутать бединку с женщиной из племени бала, хоть раздень их догола), то вот мужчина вызвал больший интерес. По лицу и одежде — нищий хаммад, но вот чем он занимается, намётанный глаз Митр сходу определить не мог. Сухой и крепкий, как выросшее в пустыне дерево, он не имел ухваток, которые выдают человека привыкшего к оружию. Забери у того же Митра его саблю с кинжалом и левая рука его начнёт нервно цепляться за пояс, в поисках привычной опоры.

Шагнув вперёд женщина сковано и неумело поклонилась сидящему шах-ан-шаху и заговорила, назвав своё имя — Лиллис Азасэрху. Она происходила родом из северных санджаков Атравана. История же её была о том, как их селение на закате окружили странные люди, от колдовства которых в небе разверзлась чёрная дыра, поглотившая души всего живого, что было под ней. Потом заговорил мужчина, назвавшийся шайруном Сорахом. Он дополнил слова девушки, в подробностях описав возникший в небе круговорот и рассказав о другом селе, где он видел пустыне дома и трупы людей с вытекшими глазами. Рассказ хаммада прервали громкие размеренные хлопки — это Майкулан вынырнул из своей полудрёмы и теперь лениво хлопал шайруну в ладоши.

— Великолепно! — скучающе изрёк он. — Более умелого сказочника я ещё не встречал! Врёт так, что сам себе верит.

Это был редкий случай когда разочарованный Митр с готовностью согласился бы с каждым словом царевича. Он ждал действительно чёрной вести, а получил сплетню о колдовстве, больше похожую на одну из страшных сказок, которыми богата пустыня! Однако во всём этом было одно существенное «Но». Их привёл сюда один из первейших волшебников Атравана, а Митр на примере его ученика знал, как тяжко обмануть настоящего чародея.

— Я не стал бы отнимать время вашего отца, пересказывая ему непроверенные слухи. — С видом глубочайшего терпения заметил Коэнна, сцепляя пальцы замком на животе. И, больше не удостаивая Майкулана своим вниманием, волшебник обратился к Саффир-Шаху, глядя тому прямо в глаза. — Древнее Зло подняло голову на Севере вашего государства, мой повелитель. Сейчас оно ещё накапливает свои силы, опустошая колдовством целые селения, но вскоре оно будет готово двинуться на нас.

— И что же это за Древнее Зло?

— Зулл Саракаш.

Повисшая в тронной зале недоумённая пауза, была нарушена новым смешком Майкулана.

— Позвольте спросить, с чего вы так решили, устади? — сморгнув, вопросил Саффир-Шах, с трудом удерживаясь от желания прочистить пальцами уши. — Легенде о Саракаше четыре сотни лет…

— Но до сих пор целы самые ярые его сторонники, которые не оставляют надежду вернуть своего господина из Небытия. Я лично побывал в тех селениях, о которых говорят эти люди, а потом сам нашёл ещё десяток таких же. Везде меня встречало одно и то же — пустые дома, брошенные вещи…

— Но это могли бы быть ийланы… — попытался возразить шах, но к своему удивлению, был прерван требовательно поднятой рукой Коэнны ибн Шари, просившего дать ему договорить.

— Уверяю вас, мой повелитель, это не дикари. Я находил тела тех, кто пытался спрятаться от смерти в подвалах и даже в колодце. Никто из них не был убит оружием, но у них у всех отсутствовали глаза, как будто их души вырвали из тел. Я знаю только одно заклятие способное сделать такое и его не под силу сотворить простому ийланскому колдуну.

Мастер Видений замолчал, переводя дух и тут, на помощь ему неожиданно пришёл Митр.

— А я уже слышал об этом. — Заявил он, припомнивший что-то из своего похода. — По пути в Аль-Амал, я видел какого-то бала, кричавшего о надвигающейся Тьме и Саракаше.

— В Аль-Амал? — Волшебник удивлённо приподнял седую бровь. Странная смесь эмоций промелькнула в его глазах, исчезнув так быстро, что Митр решил, будто ему это привиделось. — Ты был в алялатских руинах?

— Да.

— А почему бы теперь и Митру не рассказать свою историю? — Майкулан влез так некстати, будто специально подбирал момент. — Уверен, это был поход полный опасности и приключений, раз он вернулся всего с двумя воинами из двадцати!

Митру совсем не хотелось рассказывать в присутствии двух чародеев сильно подправленную версию истории, старательно обходя то, о чём поклялся до конца дней молчать. Он знал как трудно бывает обмануть того же Аджина, а тут ещё и его учитель в придачу. Что если он почувствует нотки фальши в его словах? От опасности его спас шах, неожиданно хлопнувший ладонью по подлокотнику.

— Не сейчас! — сердито рявкнул он, вскакивая со своего места и уже спокойней дополнил. — Это может и подождать.

В этот раз с царём никто не спорил — тот и так был сильно на взводе. Заложив руки за золотой пояс, Саффир-Шах подлетел к Коэнне, с гневным сопением награждая волшебника долгим тяжёлым взглядом. Тот с честью выдержал испытание, ответив правителю таким же твёрдым и открытым взглядом, глаза в глаза. Шах-ан-шах отступил первым.

— Хорошо! — рыкнул он, переводя взгляд изумрудную заколку, державшую на тюрбане волшебника перо. — Допустим, что всё это правда. И что вы мне тогда предлагаете? Отправить на Север войска, гоняться по пустыне за кучкой колдунов?

— Пошлите весть эмиру Алясбада. — спокойно отвечал чародей. — Пусть он собирает армию и занимает ею Долину Гробниц, чтобы никто не смог подойти к зиккуратам. Обратитесь к верховному назыману салхитов — Ключ Гиброима надо как можно скорее спрятать, а лучше всего его вообще оттуда забрать. Если всё это будет сделано, то с колдунами я могу покончить и сам.

— Вы хоть понимаете, что говорите? — с обманчивой мягкостью переспросил шах. — Да стоит мне только заикнуться, что я хочу забрать салхитскую святыню, как в мой дворец тут же явится толпа их ассасинов! Да что там они… с последнего восстания в Алясбаде не прошло и десяти лет. Вы хотите снова обречь меня на жизнь в шатре, на бессонные ночи и нескончаемые военные советы?! Если бы приказывать северянам было так легко — я бы не дозволял им проповедовать свою ересь!

Поджав губы так, что они напрочь пропали в его густой бороде, Царь-царей состроил лицо человека со всех ног бежавшего в уборную и неожиданно обнаружившего, что она заперта на замок. Коэнна прикрылся бронёй абсолютного спокойствия, выдержав взгляд шаха, пока тот не осознал, как глупо он сейчас выглядит. Осознав это, вспомнил, что среди слушателей находятся посторонние люди и попробовал сгладить собственную вспышку, изобразив мудрого «отца народов».

— Держа под своей рукой весь Атраван, я не могу совершать необдуманных поступков, могущих оскорбить моих подданных! — сказал он совсем другим голосом, украдкой скосившись на свиту волшебника. — При всём уважении к вам, устади… я не могу совершать такие важные шаги сгоряча!

Под общее молчание Саффир-Шах вернулся на своё место, устроив зад на подушки.

— Завтра я устраиваю пир, устади. Приходите на него. За это время я всё как следует обдумаю и приму решение. Пока же, не откажитесь быть моим гостем.

— Это честь, повелитель. — Вежливым бесцветным голосом поблагодарил Коэнна, прикладывая правую руку к сердцу в неглубоком поклоне.

Это действительно было высокой честью получить приглашение от самого шах-ан-шаха, но Митру показалось, что радости тот по этому поводу не испытал.

— Слуги отведут вас в ваши покои, — меж тем продолжал Саффир-Шах, спеша скорей избавиться от Коэнны. — А теперь, прошу вас оставить меня. Мне надо уделить время своему племяннику.

Волшебник снова молча поклонился, после чего, сделав короткий знак Сораху и Лиллис следовать за собой, быстро покинул малую залу. По этому холодному прощанию Митру подумалось, что Коэнна очень сердит.

* * * *

Выбраться от шаха Митру удалось не скоро. После ухода Коэнны засобирался и Амар Аджин у которого были дела в его башне. Отпустив волшебника, Саффир-Шах изъявил желание перебраться в свой кабинет, куда распорядился принести лёгкий обед. Это было очень кстати, так как целую неделю Митр питался одной водой и сухарями, которые пихал в рот, не слезая с коня. Наслаждаясь трапезой, он обстоятельно поведал дяде о своём путешествии к руинам Аль-Амала, выслушивая по ходу язвительные шпильки от Майкулана и смешанные с похвалой наставления Саффир-Шаха. Укоряя племянника в излишней доверчивости, которая не к лицу воителю, он хвалил его за заботу о своих воинах и почтение к заветам Пророка, сказав, что если ему когда-нибудь придётся возглавить войско, то воины будут любить его как отца.

— Если только не возьмёт к себе из жалости очередного пройдоху! — не удержался от подколки Майкулан.

В итоге шах вынес вердикт, что Митру надлежит быть более осмотрительным и не поручать ответственные дела незнакомцам, а предателя обязательно покарает Аллуит.

— Да воздаст Аллуит! — Хором повторили дяди с племянником и, с небольшим опозданием, к пожеланию присоединился царевич.

Когда же двери дядиного кабинета закрылись за спиной Митрасира, агыза перехватили слуги, сообщившие, что его давно дожидается придворный волшебник по очень срочному делу. Пришлось менять планы и отправляться в Звездочётную башню, в которой обитал Аджин.

В юности он частенько поднимался по этим ступеням, идя к волшебнику на очередной урок астрономии или иноземного языка. С тех пор обстановка в жилище чародея не сильно изменилась, разве что ширмы, которые тот использовал вместо перегородок, расставились по-другому. В этот раз волшебник разделил свою башню на три разновеликие комнаты. Впервой, самой маленькой, волшебник спал. Во второй, самой большой, стояли низкий диван и несколько обитых потёртым бархатом кресел, придвинутых к круглому столу подле единственного окна. Обычно на этом столе лежала клетчатая доска для игры в халию, которая сейчас была небрежно сдвинута в сторону, вместе с кучкой чёрно-белых фигурок. Освободившееся место занимали разбросанные в беспорядке пергаментные листы и толстая книга с обложки которой на Митра радостно оскалился вычеканенный череп.

— Это книга некроманта Нуримана. — Пояснил маг, появляясь из третьей, отделённой ширмами, комнатки. — Стража нашла её при обыске в одном из духанов. Я пытался увидеть её последнего владельца, но после того как она прошла по рукам чуть ли не всех ас'шабаров, мои способности оказались бессильны!

— Это и есть те самые находки, о которых говорил мой дядя? — на всякий случай уточнил Митр, с неприязнью разглядывая нечестивую книгу. — Из-за них он призвал Коэнну? Думаете, это всё связанно?

Аджин в ответ только развёл руками, позвав Митра за собой в третью комнату. Там, в кресле сидел Керим, недвижимый как мертвец. Перед ним, на подставке из причудливо согнутых полос меди, изображавших цветок, покоился эльфийский подарок. Широко раскрытые пустые глаза гвардейца были устремлены в глубину «зрительного камня», словно он видел какие-то картины, в заполнявшей его матовой клубящейся темноте.

— Я просто смотрю его разум. — Успокоил волшебник. — Этот магверит просто потрясающая штука! — похоже, что Аджина давно распирало от невысказанного восторга и теперь, если он с кем-то не поделится им, то просто лопнет от неудовлетворённости! — Он не только может связывать меня с другим таким камнем и облегчает работу с чужими мыслями, но с помощью него можно даже просматривать чужие воспоминания! Алялатская чародейка показала мне все его возможности. Представляешь, Митр, он их даже запоминает и показывает на своей поверхности, когда это надо! Ай да алялаты… ай да придумщики!

Казалось, Аджин был готов говорить о чудесах магверита бесконечно. Митру пришлось напомнить волшебнику о деле прямым вопросом.

— Вы что-то хотели спросить, Амар-ока.

— Да-да-да…

Волшебника интересовала часть приключений агыза, произошедшая в Сокровищнице, а конкретно как проявлялось наложенное на неё проклятие, как вели себя под ним люди и сопротивлялся ли кто-то его действию так же как Митр. Пришлось заново повторять, то и дело прерывая рассказ, так как Аджин оказался дотошным слушателем, постоянно что-то переспрашивающим.

— А что чувствовал при этом ты сам? — Внезапно задал вопрос придворный волшебник, когда, казалось бы, ас'Саир думал, что рассказал ему уже всё. И этот вопрос его сильно озадачил.

— Почти ничего, кроме тревоги и желания уйти оттуда.

— Может быть, было что-то ещё? Подумай хорошенько. Боль, звон в ушах…

— Когда я только оказался в Сокровищнице, мою голову как будто сдавило тисками, — после длительного раздумья припомнил агыз. — но потом боль отступила.

Аджин в ответ многозначительно хмыкнул, углубившись в изучение своего магверита. Прошло длительное время, за которое Митр весь извёлся от нетерпения, прежде чем волшебник снова заговорил.

— Твой воин стал жертвой очень сильного и изощрённого заклятия. — Оторвавшись от созерцания глубин «зрительного камня», произнёс маг. — Оно действует исподволь, затмевая разум, пробуждая в человеке жадность и агрессию. Удивительно, что Керим бросался на стены, а не на тебя.

С этими словами Амар Аджин развёл руки в стороны и громко хлопнул в ладоши. Керим резко очнулся, подскакивая в своём кресле. При этом вид у него сделался до крайности растерянным и смущенным.

— Простите, Амар-ока, я, кажется, задремал!

— Иди! — Не слушая оправданий, приказал ему волшебник и, бросил короткую фразу специально для агыза: — Сейчас с ним всё в порядке.

Из-под «белого стража» выскользнуло кресло и даже слегка наподдало ему по седалищному месту, для вящей доходчивости. Керим совершенно по-детски ойкнул, хватаясь руками за поражённое место и, стремглав вымелся за дверь, позабыв даже сказать слова прощания придворному волшебнику. Митр не стал дожидаться когда к нему применят схожий метод избавления от гостей и пошёл к выходу сам. Однако перед самой дверью он кое-что вспомнил.

— Амар-ока, — он обернулся к волшебнику. — Если колдовство было такое сильное, тогда почему оно не подействовало на меня?

— Интересный вопрос, — хмыкнул чародей, провожая взглядом летящий по воздуху отрез грязно-серого шёлка, пока тот плотно не окутал собою шар магверита. — Я бы тоже хотел получить на него ответ. Возможно, всё дело в твоём происхождении. Мы ведь не знаем, кто была твоя мать…

Увидев, как окаменело лицо Митра, Волшебник смущённо замолчал. Тема о его матери была жесточайшим табу, которое во всём Атраване рисковали нарушать лишь два человека. Майкулан, всегда любивший безнаказанно потоптаться по чужим мозолям, выпал из числа избранных после того как перестал быть сильнее двоюродного брата.

— Отец говорил, что она рабыня, отнятая у морейцев.

— А кем она была до этого? — Вкрадчивым голосом поинтересовался Аджин, одним мановением пальца, гася возле магверита свет, а другим, сдвигая вместе закрывающие его ширмы. — Не знаешь? Вот и не спеши с выводами! И у меня в мыслях нет оскорблять тебя, потому не реагируй так на мои слова.

Не зная, что возразить, Митр пожелал магу доброй ночи и шагнул за порог.

* * * *

До своих покоев ас'Саир добрался только на закате, мечтая о ванне почти как о райском блаженстве. Ему хотелось есть, хотелось искупаться, смыв с тела зной пустыни, но больше всего хотелось помолчать, потому что за остаток дня он наговорился на целую неделю вперёд!

Скромное обиталище Митра — три комнаты на втором этаже в Западном крыле дворца. Ниже него квартировала дворцовая стража, в тысячу копий, из которых одна неполная сотня составляла агазат самого ас'Саира. Обстановка в покоях шахского племянника не блистала роскошью: простая мебель, ковры на полу, стены и потолки, покрытые простым и незатейливым узором, с обилием красных тонов. Спальным местом служила низкая широкая тахта, с толстыми подушками тёмно-вишневого цвета, на которых спал наглый откормленный чёрный кот.

На ходу сняв с себя и покидав прямо на пол доспехи и пропылённую одежду — слуги уберут — Митр расстегнул пояс с саблей и кинжалом. Бережно примостив оружие на стену, он направился в дальнюю комнату, где его уже ждала наполненная медная ванна. Отмокая в ней, он едва не заснул в горячей воде, полностью отдавшись власти служанок. Девушки со знанием дела массировали ему плечи и голову, втирая в курчавые чёрные волосы жидкое мыло и травяные бальзамы. Проснулся от того, что его начали поливать водой, но больше всё-таки от настойчивого чувства голода. Выбравшись из ванны, ас'Саир вставил ноги в мягкие домашние туфли без задников, натянул на плечи шелковый наряд, быстро подпоясавшись кушаком. Одевался он всегда сам, пренебрегая услугами девиц, которые то и дело украдкой бросали на его наготу заинтересованные взгляды. Любая из них была бы не прочь разделить с ним постель, поступи от господина такое предложение, но сейчас ас'Саир больше был озабочен своим голодом, нежели похотью. Лёгкий перекус в кабинете дяди давно был переварен, а придворный волшебник, по своей забывчивости, не предложил гостю даже чёрствого пряника. Зато на низеньком столике, подле тахты, его уже дожидался ужин.

— Брысь. Кончилось твоё время! — согнав кота с подушек небрежным тычком, агыз уселся на отвоёванное место, подвигая к себе достархан.

Обилием закусок стол не радовал. «Зачем мне десять разных хлебов, когда я могу съесть один и насытится им?» — говорил Пророк и был прав. Перед Митрасиром присутствовало всего три блюда, одним из которых была хлебная лепёшка, а вторым, смесь из мелко нарезанных огурцов и изюма, щедро залитых йогуртом. Зная пристрастия ас'Саира, повар не поскупился на чеснок и орехи, щедро сдобрив ими блюдо. Есть его полагалось холодным, для чего в миске для охлаждения присутствовали кусочки льда. На десерт полагался маринованный в уксусе чеснок и лишь усилием воли Митр начал ужинать не с него.

Разломив хлеб, агыз щедро зачерпнул ложкой холодное крошево, но не успел донести ложку до рта, как за дверью кто-то громко заголосил, после чего по коридору будто промчалось стадо овец. Митр прислушался, пытаясь различить интонацию криков — нет ли там страха и паники? Новый вопль прозвучал с другой половины дворца, теперь уже, без всяких сомнений, кричали в испуге.

Ложка выскользнула из разжатых пальцев, с громким всплеском исчезнув в полной миске. На ходу вытирая испачканный йогуртом нос, шахский племянник ворвался в коридор, едва не сбив замершего у дверей слугу. Испуганные вопли шли с улицы, отчётливо слышимые через распахнутые окна. Выскочив на балкон, смотревший в сторону раскинувшегося внизу города, Митр увидел, как небо над южной стороной дворца каждые полминуты озаряется яркими белыми всполохами, сопровождаемыми низким приглушённым грохотанием, словно от шагов исполина. Рассмотреть причину всполохов и, что именно издаёт такие звуки, ас'Саир отсюда не мог, потому он опрометью кинулся в южное крыло. Коридоры ночного дворца быстро заполнялись разбуженным народом. Воины и слуги, шахские сановники и рабы, все встревожено галдели и бестолково суетились, путаясь под ногами. Бегущая из южного крыла перепуганная прислуга, добавляла паники, причитая о сошедшем с ума чародее Коэнне.

— Он бегает из одного дворца в другой и творит страшное колдовство!

Распихав людей, агыз наконец-то прорвался в пустой коридор, заканчивавшийся просторной террасой, смотревшей в сторону моря. Грохот и короткие вспышки света шли сквозь их неплотно прикрытые створки — значит, Коэнна должен находиться там. Толкая двери, Митр чувствовал, как по его телу бегут испуганные мурашки, будто за ними его мог поджидать огнедышащий дракон. Очень точное сравнение, если архимаг и правда сбрендил, но испытываемое любопытство было сильнее.

Мастер Миражей обнаружился у алебастрового бортика, стоя спиной к дверям. Он с напряжённым вниманием всматривался в ночное небо, высоко подняв перед собой руку с магическим жезлом, с оголовка которого в ослепительной вспышке срывались белые молнии. На миг, освещая фигуру чародея, балкон и сад под ним, они уносились ввысь, с грохотом исчезая в небе.

— Что вы делаете?! — Коэнна будто бы не слышал его, продолжая заниматься своим странным делом. — Устади?!

— Не мешай ему! — на плечо ас'Саира легла жилистая ладонь Амара Аджина, таившегося в темноте коридора. — Он сам нам расскажет всё, как только закончит.

Тем временем Коэнна закончил выводить свои узоры и, выдохнув загадочное «слишком низко», бросился прочь с террасы. Вихрем промчавшись мимо придворного мага и шахского племянника, запоздало кинувшихся следом за ним. В коридоре он резко повернув в сторону лестницы, птицей взлетая по ступеням, распугивая своим видом встречающихся по дороге слуг.

— О, Аллуит, что он делает?! — воскликнул агыз, прыгая за резвым Коэнной через ступеньку.

— Ищет источник магического шума! — теряя на ходу тапки, пропыхтел придворный волшебник.

— Чего?!

— Трудно объяснить. Видишь ли… любое колдовство это всегда… вмешательство… в естественное течение магических… Ветров.

Бегущий впереди Коэнна оказался перед закрытыми двустворчатыми дверями. Не останавливая бега, он взмахнул своим жезлом и тяжёлые створки с шумом распахнулись перед ним, пропуская на северную террасу, выходившую на главную городскую площадь. Не считая башен, она была самой высокой точкой дворца, находящейся вровень с окружавшими город крепостными стенами. Митр сбавил бег, подхватывая поскользнувшегося на половице Аджина и втаскивая его в распахнутые двери. Тот повис на его плече, шумно дыша и раздувая щёки, но мужественно пытался довести своё объяснение до конца.

— …Мы меняем их направление, заставляя дуть так, как надо нам и это создаёт шум… У-ух…

Мастер Миражей уже стоял на краю террасы, посылая в воздух белые молнии. Только теперь Митр заметил, что летят они не строго вверх, а разлетаются в причудливом порядке, будто рисуя на небе невидимый узор.

— …Маленькое колдовство подобно журчанию ручья по камням, оно не слышно пока ты не окажешься рядом. Большое колдовство — грохочет, словно рвущийся с гор водный поток.

— И вы, Амар-ока, тоже его слышали?

— Да! Как будто в пустыне разверзлась пасть Бездны, из которой с ликующим рёвом ринулась сотня шайтанов. Так может шуметь только очень сильное колдовство!

Тем временем, Мастер Видений закончил работу и теперь в напряжении взирал на своё творение. Невидимым оно было лишь для глаза простого смертного. Окажись тут Даемара, или любой другой из эльфов и существ, обладающих Даром к магии Духа, то они могли бы увидеть, как с каждым взмахом руки волшебника, на небе появлялась новая линия или изгиб, складывающиеся в гигантский символ, заковыристый, как тьессарский иероглиф. С наложением последней линии, магический знак не истаял в воздухе, как предыдущий, а засиял ярче прежнего, обратившись в вытянутую стрелу, медленно плывущую по усеянному звёздами небу.

— Север… — нахмурившись, выдохнул зеленоглазый волшебник. Выражения озабоченности и тревоги так быстро сменялись на его лице, что сливались в одну гримасу. — Долина гробниц… Он снова пытается пробудить его!

Понятнее от этого объяснения Митру не стало. Кто этот таинственный «он»? Причем здесь Долина Гробниц?! Боясь попасть под горячую руку, он все же решил осторожно переспросить:

— Кто «он»?

— Гюлим! Знать бы, как далеко он успел зайти. — Руки Коэнны мелко дрожали, выдавая сковывающее его нервное напряжение, когда он затыкал за кушак свой волшебный инструмент. Поправив сползший на глаза тюрбан, он как-то по-иному взглянул на топтавшегося рядом ас'Саира. Седые брови волшебника мучительно сошлись на переносице, будто он пытался припомнить, что-то важное. — Митр, ты ведь был в старой алялатской сокровищнице. Ты видел там чьи-нибудь следы? Кто-нибудь побывал там до тебя? Или вместе с тобой?

— Пробраться туда точно пытались — я видел сломанный инструмент и следы ударов на каменных дверях. Со мной же там был Феран и наши воины, но почти все погибли, когда на нас напали подземные чудовища.

Митр замолчал, устремляя взгляд в сторону и сосредоточенно потирая большим и указательным пальцами подбородок. Надо ли рассказывать Коэнне о Дарике? Не очень приятно лишний раз признаваться, что ты лопух.

— Вы ещё не слышали его историю, устад? — Влез в образовавшуюся паузу Амар Аджин. — Очень увлекательно!

— Я непременно её послушаю, мой паврави. — Отозвался Коэнна, не отводя пристального взгляда от ас'Саира. — Ты хочешь сказать что-нибудь ещё, Митр?

Аджин, которому весьма открыто напомнили, что нехорошо влезать в разговор учителя, смущённо замолчал и отошёл к стене, выделяясь на её фоне как чернильная клякса.

— Ещё с нами был мхаз… — тяжело вздохнув сознался Митрасир. — Я подобрал его после теббада в пустыне. Он всю дорогу вёл себя тихо и послушно, а потом пробрался следом за нами в сокровищницу и напал на алялатов.

— Он что-то искал?! — В ожидании ответа, волшебник теребил, пытаясь намотать на палец, свой тонкий ус.

— Не знаю, я не встречался с ним в Сокровищнице лично. — Митр размашисто помотал головой. — С ним дрался Феран и даже ранил его.

— Я должен поговорить с этим Фераном! — Коэнна рефлекторно сжал кулак и невольно поморщился, когда в нём осталось несколько выдранных волосин.

Разговор их был прерван появлением в дверях самого шах-ан-шаха. Полновластный властитель Шагристана и Ардабля, ворвался на террасу как разъярённый носорог, сердито топоча ногами в жёлтых, с лихо задранными носами, туфлях.

— Что здесь происходит?! Я требую немедленного ответа!

Позади него, опасливо семенил визирь Манлак-Мирза, судя по всему, только что поднятый с постели, так как был одет, как и его повелитель — в одну ночную рубашку. Саффир-Шах вид имел сонный и помятый, и потому был изрядно сердит. Однако увидев Коэнну, слегка поумерил свой гнев, решив до поры до времени не звать палача. Вместо этого он зажмурился, шумно и глубоко вдохнув, и заговорил проникновенным голосом, обращаясь к Мастеру Миражей.

— Коэн-ока, при всём моём глубоком уважении к вам, я требую объяснить, что здесь творится! Сначала вы запугивали меня старыми сказками, затем устраиваете ночные представления, пугая моих слуг и самым бесцеремонным образом вытаскивая меня из постели! Но ладно я… Я днём и ночью пекусь о государственных делах, слугам не привыкать получать плетей за то, что будят меня, уснувшего над документами или задремавшего на троне, в усталости от размышлений о благе царства, но мои подданные… почему эти неудобства должны испытывать они?! Может быть там, у себя в пустыне, вы привыкли пугать верблюдов, устраивая тарарам, превращая ночь в день, но тут у меня под боком самый большой город Атра-аларна! Ещё не успеет смениться ночная стража, как последний нищий будет говорить, что мой дворец захватили джинны, или ещё того хуже…

— Я сожалею, мой повелитель. — Холодно извинился Коэнна, пряча руки за спину и отворачиваясь от злобствующего Саффир-Шаха. — Но мне казалось, что вы именно за этим и призвали меня, чтобы не случилось того, что похуже.

— Повелитель, нет причин для вашего гнева! — мягкий успокаивающий голос Манлак-Мирзы был подобен маслу шалфея, проливаемому на горячие угли царского гнева. Саффир-Шах сначала вспылил, шипя от возмущения, но потом, по мере того, как визирь говорил, злость его смирялась и затухала. — Устади делает всё, как надо, ведь всем известно, что чёрное колдовство охотнее творится ночью. Пусть слуги и горожане узнают, что Коэнна ибн Шари, с милостью Аллуита нашёл и покарал нечестивцев, прямо на месте преступления! Это очень укрепит к вам любовь простонародья и успокоит город. Вашим подданным будет спаться спокойнее, если они будут видеть, как сам шах-ан-шах заботится о них…

Положив руки шаху на плечи, он мягко развернул полновластного правителя Шагристана и Ардабля к дверям, бросая на волшебников многозначительный взгляд, дабы никто из них не вздумал влезать со своими поправками. Из чистого упрямства шах пробовал упереться, но как-то вяло, без настроения, потому быстро сдался, позволив визирю увести себя к своим покоям. Уже скрывшись за дверями, до оставшихся на террасе долетела его сдобренная сонным зевком фраза:

— В очередной раз убеждаюсь в твоей мудрости Манлак-Мирза… Отправь завтра в город глашатаев. Пусть сообщат эту новость всему Шагристану!

Только после того как их голоса превратились в неразборчивое эхо, Мастер Миражей оторвался от созерцания крепостных стен, вернув себе деловой вид. Поблагодарив Митра за ответы, он объявил, что должен срочно покинуть дворец.

— А как же пир? — опешил ас'Саир, раскрывая рот. — Вы же приглашены… Я хотел…

— Мне надо срочно вернуться в свой оазис и кое-что проверить, но к вечеру я вернусь. Было бы невежливо так отвергать приглашение твоего дяди, так, что у тебя будет возможность узнать всё, что ты хочешь, Митр. — Волшебник ободряюще улыбнулся, оборачиваясь к своему бывшему ученику. — Пойдём, Аджин. Мне понадобится твоя помощь.

После того как они ушли, Митр ещё какое-то время потоптался на террасе, прокручивая в памяти всё увиденное и услышанное сегодня. Чутьё подсказывало ему, что они стоят на пороге масштабных событий, которые будут похуже иной чумы или проснувшегося дракона, но в историю про возвращение Саракаша ему по-прежнему верилось с трудом. Агыз сладко зевнул, слушая как возвещая о смене ночной стражи на крепостной стене бьёт гонг. Это значит, что большая часть ночи позади и было бы неплохо посветить сну оставшиеся до рассвета часы.

____________________________

[1] Эльфийский возглас довольного восклицания, когда что-то исполнилось после длительного ожидания.

Глава 22. Тень над руинами

Глава 22. Тень над руинами

Мир Живых — как чертовски приятно чувствовать его ночное тепло, после леденящего холода «Тропы Мертвецов»! Одномоментно, из ушей будто вынули плотные затычки, глушившие все звуки. Ночь ворвалась в них скрипом песка под копытами коней, завыванием ветра на гребнях дюн и далёким воем охотящейся стаи шакалов.

— Мы на месте. — Оглядевшись, объявил Гюлим, спихивая Дарика со своего призрачного коня. — Пойдёшь рядом.

Борагус не протестовал — ему хотелось согреться, а на ходу это будет проще, чем сидя на созданном из клубящейся тьмы крупе адской животины. Оставив холмы подле Шагристана, Гюлим несколько раз заводил его в Мардакан, где они за каких-то полчаса преодолевали сотни километров, и выводил обратно для краткого отдыха, дабы Дарик не околел от мертвецкого холода.

Сквозь рваные клочья облаков светил бледный глаз луны, делавшей атраванские дюны удивительно похожими на их собратьев с Тропы. Километрах в трёх, на фоне звёздного неба чернело что-то похожее на знакомые, до боли в заднице, руины Аль-Амала… а может и не его. В пустыне старых руин полно как блох на собаке и почти все они некогда были построены эльфами.

— Где мы?

— Это Амбазиль! — с ностальгией в голосе, произнёс аль Гюлим, убирая скрывавший лицо платок. — Город, в котором когда-то правил царь Зулл Саракаш. Те башни, которые ты сейчас видишь, некогда были его зимним дворцом.

Зная, какие земли занимало Мааритское царство, Дарик предположил, что, путешествуя через Мардакан, они переместились далеко на Север и теперь находятся за междуречьем Апра и Саны. Точнее ему сказать было сложно.

Топая вслед за Гюлимом, Дарик с интересом разглядывал приближающиеся руины. Время и пустыня безжалостно уничтожили сам город, переломов его камни в мелкую, смешанную с песком, крошку. Кольцу стен с чередой изъеденных ветром башен, которое хафаш назвал «зимним дворцом», повезло чуть больше, благодаря крупным камням, из которых они были сложены, позволив ненадолго пережить остальной город. Но Пустыня упряма и своё возьмёт. С Востока на останки дворца наползал гигантский бархан, уже скрывший одну его сторону до самого верха. Пройдёт ещё пара столетий и песчаный исполин полностью поглотит его, зарастёт суджей и превратится в огромный холм.

К зияющим пустотой воротам вела тропа, петляющая между торчащими из песка обломками и зарослями верблюжьей колючки. На половине пути она ныряла под нечто вроде арки, на стенах которой ещё сохранялись кое-какие барельефы людей и животных. При приближении к ним, один из этих барельефов вдруг ожил, отделяясь от стены и превращаясь в закутанную в белые одежды фигуру. Шагнув на дорогу, незнакомец согнулся перед ними в низком подобострастном поклоне.

— Где старшие? — с высоты призрачного скакуна сходу спросил Мустафа аль Гюлим.

— Они ждут вас у прохода, хозяин!

Хафаш неспешно слез со своего скакуна и прильнув к призрачному уху, он шепнул на него пару слов, от которых чёрный дух взвился на дыбы. Взмахнув копытами как настоящий конь, он стрелой сорвался вперёд истаивая в воздухе ту же секунду.

Дальше они шли пешком, заходя к полузасыпанному дворцу со стороны бархана. Видимо «парадный вход» в виде пробитой в стене громадной бреши Гюлима не устраивал, а может, он просто решил, что пятисотлетнему хафашу не солидно лазить через дырки в заборах. Стараясь не отставать от господина, Дарик молча карабкался по осыпающимся склонам, пока они не оказались пред рукотворным тоннелем. Внешне он походил на шахту каменоломни, с укреплёнными балками входом, но в отличие от неё в нём не горело ни единого фонаря.

Гюлима встречали. Из тьмы тоннеля навстречу ему выступило двое худощавых, но крепких мужчин. Один носил просторную хламиду, туго перетянутую ремнями с оружием и маленькими туго набитыми мешочками, похожими на кошельки. Платок закрывал его бледное лицо, оставляя открытым только красные глаза и изломанные брови, собранные на переносице, придававшие взгляду хафаша, отчаянно-решительный вид. Второй был одет как богатый купец, с уймой золотых украшений, которые сталкивались и звенели при каждом его движении, создавая почти мелодичный звон. Лицо его было открытым, но из-за чёрной кожи оно почти сливалось с темнотой, отчего горящие голодным потусторонним светом глаза смотрелись еще более устрашающе. При одном их взгляде Борагус начинал испытывать подспудное желание втянуть голову в плечи и потуже намотать на шею гутру. Сокрушительная мощь, таящаяся в телах этих двоих, лишь немногим уступала той, которую излучал сам Гюлим, давая понять, что перед Дариком не простые хафаши, а старшие — прожившие несколько сотен лет кровопийцы. Приветствовали же Мустафу они не как равные, а как верные слуги — кланяясь в пояс, прижимая руки к животам.

— Адихмар. Мурга. — Кивнул в ответ Гюлим, называя каждого поимённо. — Но где же Маххарбал?

— Он ломает упрямство пустынных беков, господин. — Ответил кровопийца в чёрной хламиде, которого поименовали Адихмаром. — Скоро он приведёт их племена к нам.

— Что хафаши остальных аширов?

— Я обошёл всех, повелитель, — отвечал купец. — Но обещал быть лишь князь алясбадского ашира.

— Тем хуже для них! — Бросил Гюлим, делая шаг в тоннель и растворяясь в царящей там темноте. Следом за ним туда канули оба старших. На секунду Дарик растеряно замер у входа, но потом, решив, что его задача не отставать от господина, бросился следом, нагнав кровопийц уже через несколько шагов.

В тоннеле не было светильников, сюда не проникали с наружи ни свет звёзд, ни сияние полной луны и темнота окружала Дарика со всех сторон. Не помогало даже орочье зрение. Можно было идти, ориентируясь только на тихую поступь шагов хафашей, прилагая все усилия чтоб одновременно не отстать от них и не врезаться им в спины.

Через несколько десятков шагов шуршание песка под ногами сменилось громким стуком каблуков по каменному полу. Это значило, что они прошли сквозь бархан и попали в какое-то примыкающее к засыпанной стене здание. Светлее не стало но, что хуже всего, здесь было настоящее логово кровопийц! Дарик кожей чувствовал на себе чужое пристальное внимание, замечая во мраке голодный блеск красных глаз, слышал. как они с сожалением цокают языками ему в след. От одной мысли, что он может остаться с этой сворой один на один, сердце его замирало в груди, а по спине ползли липкие испуганные мурашки. Вдруг он отстанет и хафаши набросятся на него? Их тут столько, что они просто порвут его на клочки во время делёжки!

И только Дарик об этом подумал, как, вдруг, с ужасом осознал, что слышит звук только своих шагов. Видимо, остальные свернули в боковой коридор, а он этого даже не заметил! Сердце подпрыгнуло с самому горлу, пытаясь спасти из обречённого тела бегством. Дарик сглотнул дезертира обратно, чувствуя, как тот проваливается вниз до самых пяток и дрожит там, постукивая мелкой дробью.

— Моё имя — Дарик Борагус! — набрав полную грудь воздуха, представился он в темноту. — Гюлим объявил меня своим Сыном Крови! Я должен быть рядом с господином, но потерялся в вашей темноте.

Он старался говорить спокойно и уверено, хотя понимал, что с вампиром это напрасный труд. Эти твари чувствовали Страх как собаки и даже питались им! Не как кровью, разумеется, а скорее используя его как дополнительную приправу к блюду.

— Мы знаем… — эхом прошелестело в ветхих истрескавшихся анфиладах, как показалось, с сожалением. Выходит, что ас'Букраб его не обманул. Хотя чего ему вообще было лгать?

— Повернись налево и иди прямо, смертный. — Насмешливо бросил ему чуть хрипловатый голос. — И не стукнись об арку.

В точности следуя указаниям, Дарик пошёл вперёд, на всякий случай, вытянув перед собой руку. В след ему летел тихий сухой смех хафашей, провожая до тех пор, пока впереди забрезжил тусклый свет.

* * * *

Дарик влетел в просторный зал. Свет полной луны проникал в него сквозь пустые окна и балконные двери, струясь через большую дыру в куполе потолка, наполняя его гротескными тенями. От входа вдоль стен шла длинная колоннада, заканчивающаяся в нескольких десятках шагов от пустого постамента, на котором должен был находиться царский трон.

Гюлим стоял недалеко от тронного места, вместе со старшими своего ашира. Увешанный склянками и кинжалами Адихмар что-то говорил, но опоздавший Дарик услышал только конец речи, когда обходил его чтоб занять своё место за спиной господина.

— …Никто не рискнул не ответить на ваш зов, шалах!

Видимо Мустафа уже подустал от восхвалений в свой адрес, потому что слушал собрата задумчиво глядя в высокое окно меж двух колонн. Сквозь пустой проём виднелся кусочек городской площади. Отсветы горящих костров на ней, освещали серые скрюченные фигуры, сидящие на обломках саманных плит и рухнувших колонн.

— Никак не возьму в толк, господин, зачем нам весь этот сброд? — Спросил хафаш в одежде купца, когда его товарищ сделал небольшую паузу. — Явились даже дикари из пустыни!

— Я велел собрать всех, кто может сражаться. Мне понадобится всё, что может самостоятельно ходить и рвать врагам глотки.

— Опять война? — выражение на физиономии чернокожего хафаша скривилось, будто он лизнул кислый лимон. — И кто будет воевать: отвергнутые изгои, эламеи, ведьмы, даже ийланы! В пустыне не найдётся вещи способной их объединить, не говоря уж о том, чтоб заставить сражаться за что-то кроме своих шкур.

В ответ древний вампир издал невнятный звук, напоминающий снисходительный смешок и оторвался от созерцания вида за окном.

— Такая вещь есть, Мургу! Все эти твари преклоняются перед Силой. Я покажу им её!

— Вы нашли способ сломать божественную печать, господин?! Но как?!

Вампир в одеждах купца выразил молчаливое согласие с собратом, недоверчиво приподняв бровь. Дарику показалось, что он сильно не в восторге от идеи Гюлима и с удовольствием послал бы хозяина в известный орган, если б только мог.

— Для решения этой задачи мне понадобилась ни одна сотня лет! Но я справился… — Гюлим позволил себе короткую торжествующую улыбку, удивительным образом придавшую его лицу свирепый и устрашающий вид. — Это почти как штурмовать крепости. Если ворота нельзя выбить тараном, значит надо найти того, кто откроет их изнутри. Так, жрец Иссы наложил печать своим словом — жрец Аллуита снимет её своей кровью, добровольно принеся себя в жертву.

— А для чего нужна пиала? — не подумав, вякнул Борагус и едва не зажал рот рукой, когда понял, что сделал. Адихмар и Мургу поглядели на него с таким удивлённым недоумением, будто при них заговорила циновка. А вот Гюлим отнёсся к вопросу благосклонно. Видимо он так долго копил это в себе, что ему было просто необходимо с кем-нибудь поделиться восторгом от собственного успеха.

— В руках Иссы она несла исцеление и служила Жизни, а приняв жертвенную кровь умирающего — станет порталом в Периферию и сможет не на долго стирать разделяющие нас границы. Ты это совсем скоро увидишь, паврави! Да и потом, мне нужен ритуальный предмет для сбора крови.

— Значит, — осторожно заговорил Мургу и голос его едва заметно подрагивал. — Ключ Гиброима тоже у вас и наш государь скоро присоединится к нам?

— Не совсем. — Сухое лицо аль Гюлима снова приняло озабоченное выражение. Он отвернулся к окну, разглядывая серые барханы в дали. — Ключа у меня пока нет, но это лишь дело времени.

— Салхитская святыня? — тихо прошептал себе под нос Дарик, отводя взгляд в сторону.

Дарику доводилось слыхивать об этой штуке, когда он воевал с бала и мармаридами в составе шахского войска. Согласно легенде Авастар[1] Гиброим закрыв в Бездне Шайтана, а ключ вручил для хранения «праведным». Непонятно, правда, зачем такую важную вещь доверили людям? Это ж всё равно, что хроническому алкоголику дать стеречь винный погреб!

Гюлим его тихий шёпот услышал и резко обернулся, пригвоздив Борагуса к полу полыхающим от ненависти взором. От гнева он на мгновение потерял над собой контроль и из-под верхней губы хафаша показались кончики тонких как иглы клыков.

— Да, паврави! — рявкнул вампир, смиряя эмоции. — Как будто моим врагам мало уже существующих препятствий! — Он скрипнул зубами и продолжил уже более сдержанным тоном. — Сотню лет назад, Коэнна Козлобородый узнал, что я ищу способ сломать их драгоценную печать, на гробе своего повелителя. Он явился к царскому зиккурату[2] и, с помощью этой штуки, заколдовал в него вход, собака! Но это меня не остановит. Напрасно он надеется на своих друзей салхитов — я могу в любой момент явиться в Алясбад и забрать его себе, но не делаю это лишь потому, что не хочу раньше времени заявлять врагам о своих планах. Пусть они и дальше пребывают в спокойном неведении, что у меня нет сил для новой войны.

— Кажется, прибыли посланцы из Алясбада. — Подал голос Адихмар, выглядывая через плечо Гюлима в окно.

Со стороны пустыни к руинам Амбазиля быстро приближалось несколько черных фигурок. За ними, как за всадниками, тянулись, низко стелясь по песку, пылевые хвосты, вот только новые гости ехали не верхом, а бежали на своих двоих. Дарик понял это когда одна из ближних фигурок, достигнув вершины дюны, взмыла в воздух, перепрыгивая с неё на соседнюю. На короткий миг в воздухе мелькнул человеческий силуэт, тут же скрывшийся в новых клубах пыли.

— Пора начинать.

* * * *

На балкон Гюлим вышел, взяв с собой лишь одного Дарика. Старшие ашира, не получив такого приглашения, теперь маячили в окнах, наблюдая за происходящим на площади оттуда.

Низкий густой сигнал вызова пролетел над площадью, всколыхнув нестройный ропот собравшихся. Народ стал стекаться под балкон Гюлима, собираясь в разряженную толпу. Там были и пришедшие только что хафаши; и несколько облачённых в чёрные одежды колдунов, с напоминающими косы кривыми посохами в руках; и женщины, закутанные от шеи до пяток в грубые платья, с множеством оберегов, болтающихся на них. Лица их уродовали шрамы и татуировки. Но больше всего Дарика впечатлили гости изначально державшиеся обособленно от всех остальных. Выглядели они диковинно — выше пояса загорелый женский торс с выразительными полушариями грудей, а ниже… извивающийся змеиный хвост. Они стояли… сидели?.. (трудно определить сидит или стоит тот у кого вообще нет ног!), тесной кучкой расположившись на останках рухнувшей башни, бросая вокруг себя презрительные взгляды.

Хафаш распростёр над собой руку, словно приветствовал всех собравшихся. Наверное, когда-то здесь вот так же стоял сам царь Саракаш, взиравший с высоты на свои воинства. Гюлим на царя не тянул — не было у него ни царственного скипетра, ни картинно развевающегося плаща за спиной. Но идущее от него мрачное очарование одержимого идеей и непоколебимо уверенного в своём успехе с лёгкостью компенсировали эти недостатки. В такие моменты Дарику льстило его положение при Гюлиме — он смог стать для него ценным!

— Дети Ночи, — прогремел хафаш, — отверженные Миром и проклятые новыми богами, вы знаете кто я! Для тех же, кто потерял свои глаза и тысячи лет не вылезал из норы — я представлюсь! Моё имя Мустафа аль Гюлим! Я командовал армиями великого бессмертного владыки Зулла Саракаша — правителя земли мааритов, от гор и до солёного моря. Несколько сотен лет я топчу пески этого Мира. Я исходил эту землю вдоль и поперёк, я спускался в норы эламей и поднимался в горы Нарастана, я бывал в дворцах бединских мирз и в лачугах песчаных ведьм. Многое я увидел и понял там, так внемлите же тому, что я скажу! Мои слова никогда не придутся по вкусу тем, кто прятался, пресмыкался и унижался так долго, что это стало частью их натуры. Но тот, кто хочет быть сильным, послушает меня!

Внизу заинтригованно зашептались. Кто мог не слышать о Мустафе аль Гюлиме?! Его уважительно именовали «Принцем Ночи», придумывая пышные и длинные титулы, вроде «Отец всех хафашей», или «Первейший из бессмертных», что было не далеко от истины, так как он являлся одним из старейших и сильнейших атраванских вампиров.

— Пришли времена, в которых вам нет места. — Грустно и как-то буднично продолжал Гюлим после небольшой паузы. — Можно сколь угодно долго упиваться своим прошлым, считая себя потомками храбрых воительниц Двуречья, дерзко бросавших вызов самим богам. Или тоскливо вспоминать, когда толпы городской черни простирались ниц пред жрицами Минры! Можно даже думать, что познание тайн Жизни и Смерти спасёт вас от смертного пыхлевана! Но… — вампир, навалился на старый бортик, будто пытался разглядеть тех, кто стоял под ним. — …Мечты не заменят того, что я вижу на самом деле. Скоро сотрется последнее воспоминание о вас и наступит торжество новых народов и их богов! Тогда грязный кочевник будет без страха привязывать верблюда к идолам Минры, а последняя эламея будет дрожать от страха, забившись в нору словно змея! Это ли то, к чему вы все стремились?! — Нет!!! Но это ваша Судьба, если вы и дальше будете подобно неудачникам утешать себя тоской о прошлом и пустыми мечтами!

— Как ты смееш-шь, мерс-ский кровопийц-цса! — одна из змеедев, поднялась на своём хвосте, возвысившись над подругами. Блики луны играли на её серебряных браслетах и медных нагрудных пластинах, служивших для защиты и украшения. В руке она сжимала короткое копьё, которым яростно потрясала над головой. — Я вырвф-фу тфой яз-сык и выс-суш-шу на с-солнце тфои глазс-са!

— Иного я и не ожидал, Базсакафатха! — Презрительно бросил Гюлим, легко и непринуждённо справившись с именем змеехвостой, будто специально тренировался перед этим на скороговорках. Шепча имя себе под нос, Дарик попытался повторить его подвиг, но сбился на третьем слоге и сердито сплюнул с досады. — Осознание правды в чужих словах режет сильнее ножа! Слава твоей прародительницы Сарпатанайи велика, но хватит ли у тебя самой смелости сравниться с ней?! Достанет ли этого у всех остальных?! Или предо мной стоят одни жалкие ничтожества, которые подобно змеям и скорпионам прячутся под камнями от лучей восходящего солнца?! Есть ли среди вас те, кто не желает довольствоваться долей опарышей и червей, пожирающих падаль?! Мои слова будут обращены к ним!

Народ внизу начал оправляться от первого удивления. Раздались первые истеричные выкрики проклятий кого слова хафаша задели за живое. Но нарастающая волна возмущения была перекрыта высоким женским голосом, громко сказавшим из толпы:

— Достаточно, Мустафа!

Дарик вытянул шею, пытаясь разглядеть из-за спины своего господина говорившую. Судя по звучанию голоса, обладательница его была молода. Были там, в первых рядах, пустынные ведьмы, но такого страшного вида, что не хотелось верить, будто этот приятный слуху сопрано может принадлежать им.

Толпа расступилась, пропуская вперёд невысокую женщину. В походке её чувствовалась лёгкость и грациозность крадущейся кошки. По сравнению с ведьмами она казалась шахиней случайно забредшей в логово нищебродов. Покрытое замысловатой вышивкой платье, закрывало её от горла до пят, но при этом плотно облегало её стройную фигуру от лифа до бёдер. Пара алых миндалевидных глаз с лёгкой насмешкой взирала на Гюлима поверх шёлкового платка.

— Мы уже все осознали свою ничтожность пред тобой, ведь только ты один из всех никогда и ни от кого не прячешься. Ты всегда заходишь на белом коне в главные ворота, а перед тобой всегда идут глашатаи возвещающие: «Смотрите! Вот идет великий и ужасный Гюлим!» Но ты ведь призвал нас не за этим! Что хочешь ты предложить?

«Великий и ужасный» промедлил с ответом, с непонятным выражением на лице разглядывая дерзкую вампиршу, а потом, слегка растягивая первые слова, произнёс:

— Все вы слышали о Зулле Саракаше. Завистники и предатели свергли его, но им оказалось не под силу его уничтожить! Поэтому они сковали его колдовскими путами и заточили в собственной гробнице. — Проникновенный голос Гюлима постепенно набирал силу. Он разносился по площади, эхом отражаясь в руинах. — Им думалось, что он будет сидеть там до скончания времён, но нет — он вернулся и сила его велика как никогда прежде! Он снова возьмёт в свою руку эти земли и будет править ими безраздельно. Но любому царю нужны верные слуги, на которых он может положиться. Они станут его глазами, устами и руками! И будут они править в санджаках от его имени! Так кто же станет, новыми тарганами и мирзами?!

Он сделал короткую паузу, чтобы вдохнуть в грудь побольше воздуха и выдохнул оглушительное: «ВЫ!»

— Точнее те из вас, — быстро поправился хафаш, пока народ пребывал в лёгком шоке. — Кто не побоится встать под его знамя уже сейчас! Отбросьте страх! Стряхните пыль со своих мечей и идите к Дамазтанину![3] Там будет восход нового царства! Там вы получите достойную награду за каждую крупицу затраченной силы! За каждую каплю пролитой крови!

Будучи наёмником, Дарик не раз слышал такие песни. Менялись в них только посулы, а призыв оставался всегда одним: «Вставайте под мои знамёна! Встаньте сейчас и получите дополнительную прибавку к жалованию!»

Но ход со стороны Гюлима очень даже разумный. Вот восстанет древний царь из своей гробницы и… и что? Орды нежити, по мановению его костлявого пальца, из песка не вылезут. С ним будет только Гюлим со своими кровопийцами, которых вряд ли наберётся за сотню — хафаши не собираются в большие кланы. Конечно, у Саракаша есть ещё его магия. Но магия штука такая… творить её надо когда враг от тебя далеко, а не гоняется за тобой вокруг зиккурата, норовя поддеть на копьё. Да и нет такого волшебника, которому будет под силу ушибить целое войско!

По нестройным рядам собравшихся загулял возбуждённый ропот. Получить возможность без страха поклоняться своей богине для какой-нибудь нищей наглис[4] уже хорошее поощрение, а уж стать мирзой — где-то за гранью реальности. Но как минимум половина из присутствующих отнеслась к призыву Мустафы очень критически. Кто-то громко переспрашивал, будто не веря своим ушам, а кто-то, как например дерзкая вампирша, откровенно насмехались, с издёвкой говоря соседям:

— Верный раб мёртвого царя… он так одержим своей идеей, что обезумел!

— Жалкий фанатик… — вторя ей, неслось из задних рядов. — Хафаши лгут как дышат. Он зовёт нас именем Саракаша, но его нет уже почти полтысячи лет!

Хулительные слова долетали до балкона, достигая ушей самого Гюлима, воспринимавшего их со снисходительной улыбкой. Не вступая с крикунами в перебранку, он дал им немного поорать, после чего повернулся к Дарику.

— Достань «Пиалу». — Приказал он. — Настало время показать нашу Силу!

Извлечённая из чрева мешка чаша матово блеснула в лунном свете. Бережно сжимая её в ладонях, он шагнул к бортику, поднимая «Пиалу Жизни» высоко над головой, хотя и близко не представлял какой эффект это должно возыметь. Там же в толпе не исариане и даже не бохмичи — им плевать на Иссы и Амаэля с высокой горы. С удивлением он ощутил, как по его пальцам медленно пополз тонкий тягучий ручеёк, насыщая воздух резким запахом свежей крови.

— Наклони её! — рявкнул Гюлим.

Борагус повиновался и тот час из пиалы хлынул кровавый поток. Он был нескончаемым. Большая кровавая лужа, появившаяся под балконом, стала стремительно разрастаться и, за какую-то минуту между дворцом и площадью уже плескалось целое озеро. Толпа внизу попятилась, бурно реагируя на устроенное представление. Кто-то даже схватился за оружие, решив, что происходящее какая-то ловушка. Хафаш бросил несколько резких шипящих слов, потонувших во встревоженном гомоне толпы. Дарик сумел расслышать только последнее слово «Саракаш». Ослепительное алое сияние взметнулось от кровавого озера к ночным небесам, ровно на один миг, озаряя ярким светом дворец и руины. Оглушительный грохот мощного волшебства творимого в эту минуту, заставив всех, кто хоть чуть-чуть обладал магическим даром, инстинктивно заткнуть руками уши, как будто это могло им помочь. Казалось, что сама земля дрожит под ногами, словно из неё рвутся на поверхность целая сотня сшенн-тантов!

— Яти его мать… — выдохнул ослеплённый сиянием Борагус, зажмуриваясь и отступая от края балкона, бережно прижимая к груди бездонную пиалу.

Никаких стрел не летело, но новый вдох обжёг его лёгкие холодом, какого не могло быть в ночной пустыне. Повисшую тишину постепенно начали нарушать множественные удивлённые возгласы, звучащие со всех сторон, даже из окон дворца. Прошло некоторое время, прежде чем ему удалось протереть слезящиеся глаза и увидеть происходящее.

Луна светила сквозь полупрозрачную исполинскую фигуру худого мужчины, возвышающуюся над дворцом. Несуществующий ветер шевелил его бороду и длинные волосы. Не было видно никаких черт лица или деталей одежды, кроме контуров высокой короны на голове.

— Саракаш? — Борагус недоверчиво приподнял бровь, разглядывая вставшее над руинами видение.

— Пока только его Тень. — Поправил очень довольный Гюлим. — Божественная печать не позволяет ему вернуться в наш мир и держит в Периферии, вместе с душами мёртвых, но в этой штуке, что в твой руках, достаточно Силы, чтобы на время разрушить эти границы!

Фантом распахнул рот — тёмную дырку, через которую было видно ночное небо. Сперва Дарику показалось, что это шелестит ветер над дюнами, но потом он разобрал в нём слова на незнакомом ему языке, протяжном и шипящем, как имена змеедев. Он не понимал Саракаша, но его хорошо понимали змеедевы и жрицы Минры. Первыми перед тенью царя склонили колени несколько колдунов. За ними последовали песчаные ведьмы, даже главная из эламей, привстав на хвосте, изобразила что-то вроде сдержанного поклона, приветствуя Саракаша не как повелителя, но как равного. Провисев над руинами пару минут, царский фантом исчез с громким хлопком. Красное сияние померкло, стекая к подножию руин, вместе с уходящим в песок кровавым озером. Обычная атраванская ночь возвращалась в свои права, окутывая Амбазиль и его площадь своим покрывалом темноты.

Дарик заглянул в «Пиалу Жизни», собираясь обтереть от крови, прежде чем прятать её в мешок, но с удивлением обнаружил, что дно и стенки реликвии сверкают почти первозданной чистотой. Как будто это не из неё сейчас вылилось столько крови, что её хватило бы на сотню человек!

— Передайте мои слова и то, что вы видели остальным! — повторил Гюлим перед притихшей толпой. — Призовите их к Дамазтанину!

И чинно покинул балкон, не оборачиваясь назад.

Полукровка последовал за ним неразлучный как тень, притормозив только в дверях. Что-то заставило его обернуться.

У балконных перил стоял улле Эфеби. Скрестив на животе руки, бединский проповедник, пристально смотрел вслед своему убийце.

«Неужели он решил преследовать меня до скончания веков?!»

Угадав мысли Дарика, улле улыбнулся и медленно поклонился ему.

— Что ты там застрял?!

Сердитый окрик Гюлима отвлёк полукровку, заставив на миг отвернуться. Когда ж он снова взглянул на балкон — место у перил пустовало. Проклятый проповедник исчез, чтобы потом опять прийти в самый неожиданный момент. Знать бы чего он добивается. Если лелеет глупую мечту, что Дарик «одумается» и отступит, когда зашёл уже так далеко, то пусть идёт сторонкой. Он немного потерпит, а потом найдёт способ избавиться от докучливого привидения. Ведь его будет учить сам Саракаш!

_________________________

[1] Авастар (Помощник) — высшее существо, созданное Творцом для помощи самому себе. По своей значимости Авастары сопоставимы с Архангелами в христианстве или с младшими богами в языческих культах.

[2] Зиккурат — так в Атраване называется гробница, построенная в виде многоступенчатой башни из поставленных друг на дружку параллелепипедов. Во времена Саркаша некоторые зиккураты использовались так же как храмы, для поклонения почившим царям.

[3] Дамазтанин (бедин) — «Хвост Дракона» Горный массив в форме подковы расположенный на Севере Атравана. Он окружает пустынную долину, именуемую «Долиной Гробниц». Помимо царских усыпальниц, спрятанных в ее песках, она знаменита тем, что в ней почти никогда не бывает осадков, так как горы окружают её с трёх сторон.

[4] Наглис (бедин.) — песчаная (или пустынная) ведьма. Обязана своим появлением Минре. Атраванцы наглис не любят, так как служение богине пустыни предполагает совсем не добрые дела.

Content

Тьма надвигается с Севера

Пролог

Глава 1. Гости из-за моря

Глава 2. Явление Злодея

Глава 3. Эльфы жаждут развлечений

Глава 4. Нет эльфа — нет проблемы

Глава 5. Где-то в северной пустыне…

Глава 6. Герои отправляются в поход

Глава 7. Находка в пустыне

Глава 8. Сказки не оживают

Глава 9. Мёртвый город

Глава 10. Путь в подземелья

Глава 11. Право выбора

Глава 12. Проклятье Сокровищницы

Глава 13. Людоеды

Глава 14. Когда легенды оживают

Глава 15. Договор меняется

Глава 16. Кровь праведника

Глава 17. Таинственные зеркала

Глава 18. Хозяин оазиса Миражей

Глава 19. Глышак не забыл

Глава 20. Слуга Саракаша

Глава 21. Тьма надвигается с Севера

Глава 22. Тень над руинами