Екатерина Соколова

Волчатник

Сестре Даше

© Е. Соколова, 2017

© К. Корчагин, предисловие, 2017

© В. Крыжановский, фото, 2017

© ООО «Новое литературное обозрение», 2017

«Мы не саженцы твои, а беженцы…»

Предисловие

«Волчатник» — слово, которое на первый взгляд кажется понятным. Так может называться растение или человек, промышляющий охотой на волков, — в словарях изредка встречаются оба варианта, а иногда под таким именем в них возникает лента с флажками, используемая то для охоты, то для украшения моллов и торговых центров. В книге Екатерины Соколовой, кажется, не идет речь ни об одном из этих значений: волчатник здесь не только окружает горные тропы («Волчатник» — слово, которое на первый взгляд кажется понятным. Так может называться растение или человек, промышляющий охотой на волков, — в словарях изредка встречаются оба варианта, а иногда под таким именем в них возникает лента с флажками, используемая то для охоты, то для украшения моллов и торговых центров. В книге Екатерины Соколовой, кажется, не идет речь ни об одном из этих значений: волчатник здесь не только окружает горные тропы (дальше дорога крутая, / волчатник и серпантин), но и, скажем, горит, шевеля плавниками. Эта размытость не случайна. Именно так в целом устроена эта поэзия: основной предмет ее внимания — сущности словно бы стертые, то ли от частого употребления, то ли, напротив, оттого, что никто долго не интересовался их судьбой. Почти каждое стихотворение — вопрос к ним: кто вы, чем занимаетесь в этом мире? И они, обычно пребывающие в сонном забвении, стремятся ответить. Их ответы зачастую смутные, неопределенные, чтобы разобрать — нужно потрудиться: вещи и люди, населяющие эти стихи, не привыкли, когда кто-то говорит с ними. Однако каждому из них должно быть дано право голоса, и отклик каждого из них должен быть выслушан.

Такова стержневая этическая проблема этой поэзии: как дать голос тем, кто его лишен, и, главное, как разобрать то, что они говорят в ответ? Именно такой вопрос, напомню, стоял в центре постколониальной теории, ключевой сюжет которой — отсутствие у бывших колонизируемых собственного голоса, того языка, на котором они могли бы обратиться к остальному миру. Стремясь быть услышанными, они вынуждены использовать язык колонизаторов, что, в свою очередь, порождает глубокий разрыв, проходящий сквозь их жизни: они не могут полностью примкнуть ни к одной из сторон — ни к колонизаторам, чьим языком они вынужденно пользуются, ни к колонизируемым, к которым принадлежат по рождению. Но вопрос, поставленный в стихах Соколовой, шире и глубже: в них такой разрыв обнаруживается внутри каждой вещи, каждого существа — все они хотят выговориться, мучительно ищут собственный голос. Поиски часто заканчиваются ничем, и все же поэт не оставляет попыток, снова и снова выспрашивая у вещей, что же их волнует.

Язык этой поэзии также содержит следы двойственности, гибридности населяющих ее сущностей: иногда они сами свидетельствуют о том, что принадлежат к другому языковому пространству, где реалии, привычные для современной России, перестают что-либо значить, порождая курьезные и двусмысленные ситуации:

некто Ульныр Пиле

зарегистрировался на наше

событие, послушал

нашего старика-композитора,

задал вопрос нашим

великолепным военным,

услышал, что нет, всё будет тихо,

однако рыбу возить перестанут,

и усталый тощий

подумал вернуться в лес.

Однако чаще смутная изнанка вещи скрыта от наблюдателя, пребывающего в убеждении, что имеет дело с привычным и даже в чем-то рутинным миром, — как и положено колонизатору, у которого нет желания вслушиваться в невнятные речи аборигенов.

Колонизированный язык возникает здесь неслучайно: родной город Соколовой — Сыктывкар, столица Республики Коми, слова и имена из этого финно-угорского языка периодически проникают в ее поэзию. Судьба литературы на языке коми близка судьбам литератур на других языках России: писателей коми не видно из метрополии, часто они повторяют то, что уже давно перестало быть актуальным в столицах. Правда, финно-угорское возрождение рубежа XIX — ХХ веков отразилось и на этих территориях: в 1916 году Каллистрат Жаков, вдохновляясь «Калевалой» Лённрота, пишет на русском языке поэму «Биармия», пересказывающую и реконструирующую древнее мифологическое пространство коми. Однако в новейшее время в литературе коми не нашлось своего Геннадия Айги, способного накоротко замкнуть язык колонизаторов и язык колонизируемых, чтобы показать двойственность и призрачность жизни внутри империи и обрести ту особую свободу, которая недоступна поэтам, владеющим лишь одним языком.

Отчасти поэзия Соколовой выполняет для коми ту же роль, что поэзия Айги для чувашского: у Айги образ чувашского пейзажа, напоминавшего окрестности его родной деревни, проступал в подчас мало похожих декорациях — например, в районах московских новостроек. У Соколовой нет такого постоянно повторяемого образа пространства — ей важнее не визуальные, а речевые и коммуникативные категории: то слово, что будет произнесено в ответ. В силу этого ее стихи всегда направлены на Другого, пытаются прислушаться к нему. Этот Другой не обязательно обладает финно-угорскими чертами — Соколова ставит перед собой более широкую задачу: показать, что любая вещь и любой человек, по сути, пребывают в положении колонизируемого, и всё, чем они владеют — от языка до личных примет, — не осознаётся ими как свое: всегда воспринимается как назначенное «сверху», выработанное в недрах огромной машины власти.

Но какова природа этой власти — так и остается неясным, несмотря на то, что разговор о ней идет у Соколовой постоянно. Власть наваливается на людей и вещи удушающей громадой, она непостижимым образом организовывает их жизни, не считаясь ни с чем, кроме себя самой. Она абсолютно самодержавна и, в то же время, призрачна, так что нигде невозможно обнаружить ее центр, то место, откуда исходят команды и указания. Суд, тюрьма, люди в милицейской форме возникают почти в каждом стихотворении, хотя часто лишь смутным намеком. Это ощущение постоянного присутствия власти порождает особую тревогу, выраженную то в сбивчивом канцелярите, то в почти конвульсивной логике развития текста, который словно прощупывает, насколько опасным для его обитателей будет тот или иной вариант развития событий:

отбился от коллектива человек отдыхающий,

не по воле своей сидящий в сизо сотрудник,

не бродяга какой,

не распространитель в местах общего пользования,

не русский вор.

причина его политическая,

непостыдная,

и не нам его осуждать, а нашему государству

Тот Другой, что находится в фокусе внимания этих стихов, тоже часто едва различим, укрыт тенью, отбрасываемой властью. Он назван либо по роду занятий (милиционер, редактор), либо личным именем — иногда говорящим (Гербарий Арсеньевич), иногда загадочным, одновременно узнаваемым и нет (как Кузьбöж Валя, ведь буква ö из алфавита коми неизбежно приковывает внимание). Присущие ему черты всегда размыты — трудно заключить что-то о его поле или возрасте, иногда можно подумать, что он принадлежит к народу коми (как Ульныр Пиле). Но во всех этих случаях важна не этническая принадлежность, а двусмысленное положение персонажа в мире, его неспособность встроиться в существующий порядок, отчасти напоминающая о финно-угорских чудаках из прозы Дениса Осокина. Чем незначительнее выглядит такой персонаж, тем более он сжат тисками власти, почти столь же безличной, как античный фатум, и тем больше у поэта желания поговорить с ним, узнать, что беспокоит именно его, а не ту безличную волю, что направляет его жизнь.

Но именно поэтому поэзия Соколовой — это поэзия одиночества: в книге часто встречается местоимение я, но можно заметить, что это я будто не принадлежит себе, действует на тех же правах, что и другие местоимения — мы, он, они. Это я тоже оказывается тем, кто переживает на себе действие власти — как и другие вещи, живущие собственной жизнью. В таком мире никто не принадлежит себе — вялотекущий, неспешный рок определяет все поступки тех, кто населяет стихи Соколовой, и сами они часто захвачены этим тревожным движением.

Похожую обреченность судьбе можно увидеть и в поэзии Геннадия Айги, у которого, впрочем, отсутствует фигура власти, а проблематичной предстает скорее абсолютная свобода расстилающихся перед взглядом полей. Ближе к Соколовой оказывается Леонид Шваб, чьи герои также словно бы видны сквозь тусклое стекло, рассеяны по миру непонятным роком, который заставляет их забыть, кто они такие и как здесь оказались. Шваб фиксирует диаспорическое состояние с характерной для него невозможностью воспринять ни одну территорию как свою. Диаспора у него лишена голоса — она лишь совершает какие-то неясные действия и вступает в смутные отношения друг с другом: можно сказать, что персонажи его стихов всегда пребывают в тяжелой меланхолии, лишающей их не только способности говорить, но и интереса друг к другу.

Соколова, на первый взгляд, движется из той же точки — изнутри меланхолического рассеяния, однако стремится найти выход из присущей этому состоянию апатии. То, что говорят предметы и люди в ее поэзии, оказывается важным потому, что лишь посредством этих речей можно связать разрозненные фрагменты мира друг с другом, собрать заново разлетевшуюся в разные стороны диаспору. Способность предметов и людей говорить о себе оборачивается предчувствием грядущей солидарности: даже стертые почти до неразличения сущности могут однажды найти общий язык, при помощи которого можно будет обустроить новый мир, лишенный тягостной тревоги и непрерывного властного надзора.

Конечно, эта утопия не столь безоблачна: и говорящий, и слушающий часто устают от бессвязности собственных речей и тщетности попыток понять друг друга. И все же разговор каждый раз возобновляется снова, а каждое стихотворение предстает новой попыткой разговорить вещи. В этом смысле поэзия Соколовой — антропологична, хотя ее внимание направлено не только на людей, но и на предметы:

я говорит антрополог своей жене

по весне понимаю кто под каждым кустом копает

и какой это житель идет ко мне

и сладким мучным меня наделяет

Поэт осуществляет своего рода «включенное наблюдение»: наблюдающий за чужой жизнью — за жизнью трав и листьев, лесов и равнин, — он сам становится одним из тех, что составляют его предмет исследования, или, по крайней мере, приближается к ним настолько близко, насколько это возможно. В этом мире, однако, уже не важно, люди перед нами или вещи: все они в равной мере истощены властью, все они находятся на грани незаметного исчезновения.

Это может напоминать не только об антропологии, но и о традиционных дохристианских верованиях, влияние которых еще заметно на финно-угорских территориях и в граничащей с ними Чувашии (что отчасти фиксирует и поэзия Айги), — о древнем тотемизме, всматривающемся в души предметов. Соколова не без иронии относится к старому язычеству, но далека от того, чтобы отказаться от него: ведь оно не только помогает разговорить мир, но и одно лишь способно сопротивляться повсеместной централизованной власти. Возможно, дело еще и в том, что без поддержки со стороны предметов человек обречен на поражение — только в союзе с ними можно по-настоящему перестроить мир, но для этого стоит спросить, что же предметам, собственно, нужно от мира.

Поэтическая программа Соколовой уникальна в новейшей русской поэзии: она указывает, что помимо политической борьбы, осуществляемой посредством критики властного высказывания, помимо болезненных столкновений разных картин реальности, разрывающих сознание читателей блогов и социальных сетей, современный человек может найти совершенно иную опору для сопротивления — тогда, когда он будет готов выслушать Другого, чтобы его самого услышал Другой.

Кирилл Корчагин

«Передайте, пожалуйста, русскую соль…»

передайте, пожалуйста, русскую соль,

тот, кто исчезнул во тьме.

черный заварочный снег

передайте мне, человек,

близко думающий обо мне.

для того эти звезды горят,

для того облака бегут,

чтоб я ел все подряд.

командир, на меня не смотри,

передачу скорей досмотри.

«Что происходит в доме, где сосед живет…»

что происходит в доме, где сосед живет,

занятиями занимаясь пустыми?

только переливание вод,

перераспределение дыма.

делили мы с ним делянку одну,

ветер в лесу замыкали,

приграничные области по очереди погружали во тьму,

до тех пор, пока жители, дороги и дали

не перешли к нему.

после строители перекрыли нам всякий вид.

сходим посмотрим, свет ли еще горит,

кто-то ли с нами еще говорит,

спрашивает:

болит? не болит?

«В белом окошечке регистратуры…»

в белом окошечке регистратуры

Господи запиши и меня

что ж ты канатка моя Чиатура

не выдержала меня

падая видел отхваченных территорий

сады дома

видел подстанция видел море

видел тюрьма

база граничная

детский сад

солдат

мельком

мелькомбинат

«Греет глаза на солнышке…»

греет глаза на солнышке

работник российской столовой

теперь всё у нас значительно лучше

яблочный сок самый сладкий

томатный

куриный сок самый крутой

тысячи молодых деревьев

на новых территориях принесут плоды

а о бесхозных и подозрительных предметах

помолимся

«З асыпая, слышал незнакомые голоса, дерево…»

засыпая, слышал незнакомые голоса, дерево

видел, огнем охваченное,

ветер с реки,

время, в Новогиреево

потраченное на пустяки.

о ты, которого я не видел,

легким судом суди меня,

составь протокол в присутствии двух запятых.

и не из-за последнего имени, сказанного во сне,

но за то, что не понял, с кем жил, не узнал своих,

махни на меня:

не высовывайтесь, не прислоняйтесь, не

задерживайтесь,

проходите

«Примите наши искренние пустые чашки…»

примите наши искренние пустые чашки:

мы лицо адекватное, но слабое.

мы наносим надписи

и расклеиваем объявления,

по дворам продаем кипяточек,

но не можем начать стрелять,

защищая своих,

защищая места,

где мы арендаторы,

а не собственники помещений,

места,

где над нами горит, шевеля плавниками,

волчатник

в честь вечного праздника.

«Близится, братцы, — тело мое сомнулось…»

близится, братцы, — тело мое сомнулось,

как флажок недоделанный.

кто обступил меня,

как долгожданный снежок?

кто приготовил мешок

этих темных московских улиц? вы?

не повезло, братцы, — водитель

высадил нас в сугроб.

дверь отворил неизвестную,

ознакомил, пригласил родственников,

тонких людей на сложных щах.

день стал веселый, шутной.

строители тихо переговариваются на лесах.

уберите свою овчарочку, поговорите и вы со мной.

«Збигнев приготовился взлетать…»

Збигнев приготовился взлетать.

что ты там намереваешься увидеть?

станешь ли как разъездной заготовитель

с наших лиц водичку собирать?

погоди он говорит немного

просвистит пожарная тревога

сгибнет боевая синагога

и костел и ратуша во тьме

никакого мне не видно Бога

ничего вообще не видно мне

«Во сне покойный отец…»

во сне покойный отец,

защищая меня,

разобрался с одним мудаком.

да хоть что ему принеси —

книгу надорванную,

порезанного зверька,

человека, любимого наполовину, —

всё сладит Палыч,

зарядит в конверт water-safe

и отправит мне почтой оттуда

«Некто У́льныр Пи́ле…»

некто У́льныр Пи́ле

зарегистрировался на наше

событие, послушал

нашего старика-композитора,

задал вопрос нашим

великолепным военным,

услышал, что нет, всё будет тихо,

однако рыбу возить перестанут,

и усталый тощий

подумал вернуться в лес —

где там у них не стреляют? —

Выльтыдо́р? Коччойя́г?

видел ли кто-то его последним

с лайкой его самоедской

в переулке Проточном?

кто-то, кто не был враг,

Пиле столкнул в овраг

«Падает и лежит свет…»

падает и лежит свет,

на девять квадратов разрезанный:

в маленьком следственном изоляторе

тикает человек отчужденный.

то снится ему, что он дымочадец рассеянный,

то сад зеленый,

к поликлинике прикрепленный.

спасибо тебе, добрый следователь,

дело листавший с конца,

но не ты ли входил в этот сад при свете дня,

свете дня,

ягоды государственные срывал

и, моего не видя физического лица,

на меня показал?

не мне, а ему приготовь, друг мой господи,

невидимый прокурор,

ласковый говор, слово вор, разборчивый приговор.

«Я говорит антрополог своей жене…»

я говорит антрополог своей жене

по весне понимаю кто под каждым кустом копает

и какой это житель идет ко мне

и сладким мучным меня наделяет

этот ли житель когда-то ко мне проборматывал

речь свою как последний сорняк

а за окошками прогрохатывал

задавляя ее товарняк

этот ли житель снежок страны моей ест

и меня объест

и когда я иду на свое учение или лечение

крошками начинает сыпать средь белого дня —

то не это ли белое чудское печенье

с переулка идет на меня?

«Так не зря они посадили меня водителем…»

так не зря они посадили меня водителем

в тот автобус,

дали камень для приносящего мир человека,

а теперь оставили на границе

подумирать, —

чтобы я поглядел,

как смех без причины что снег из мужчины идет

и он врет

«Всю жизнь я прожил неизвестно с кем…»

всю жизнь я прожил неизвестно с кем

всю жизнь по Украине я метался

сам для себя я был престранный гость

и монолог пространный

мой умер дед я зеркало завесил

как он еще живой меня просил

и вот я заступил на странный пост

и вот я наступил на странный сон

и вот теперь я в шубе золотой

Шева

не знаете что это — шева?

я вам расскажу

тайное знание как бы из зырянской аптеки

многие из народа коми думают это просто такой жук

многие думают это голос такой сидит в человеке

шева это когда человек просто где-то находится

а потом вдруг кричит

голосом не своим и голос как будто скачет

тяжело отходя как наполненный чем-то мяч

иногда во множественном числе

шевы

часто они приходят к людям без спроса

являются существами волшебными

говорят у одной женщины из Корткероса

нашли в голбце лукошко с шевами

бывает шева как человек опасный

одна молодая заходит в лавку и как закричит:

три метра отрежь красной

красной красной

и снова как нормальная молчит

говорят шева живет в Богородске

сторонники анималистического толкования

в основном дети

говорят что шев женщины кормят грудью

что это мохнатые неприятные жукапы

в общем о шеве рассказывают всякие вещи

я сама толком не знаю какая она

но мне кажется шева это как другая похожая вещь

шева это война

вот именно это война

«Экая шпулька вышла бормочет швец…»

экая шпулька вышла бормочет швец

в первый раз навсегда опуская веки

что мне будет за то

что смеялся над маленькой Анной

жуки заведутся в глазах

или просто по местности незнакомой

циркулировать буду во тьме

«Г де теперь пассажиры…»

где теперь пассажиры

отмененного рейса

такие молодые

им бы летать

и летать

«Предадимся любви и верности…»

предадимся любви и верности,

пока на занятой территории нет большого света,

но уже включены технические огни,

и эти боевые единицы,

эти стареющие афганцы

исследуют лес,

а дети их спят по двое,

и стульев хватило на всех —

у каждой детской кровати

заслонка для безопасного сна,

верного, мирного.

«Первый суд не по делу…»

первый суд не по делу,

дорогие мои отличники,

открываем тетрадочки.

я растратил на вас всё мое состояние

пограничное

и стою, недостаточный,

глазами сухими смотрю.

никого ли там нет, куда вы меня провожаете,

или ходит отец в узком платье,

испытывает неудобства

в знак поддержки,

в знак неприязни к тем,

кто взял меня на закладке камня.

или открыто кафе —

«Русские травмы» — это ли сон?

человек несётся по кругу, шапка его улетела.

там ли, под этим сверкающим колесом

распадется мое уголовное тело,

раздробится подозреваемое лицо?

«Пусть все переедут…»

пусть все переедут

из области донной сюда

и каждый ребенок расскажет

откуда он родом

вот Николай

пробирается огородом

у кого попросить яичко

и газ. воды

чья это мама находится между грядок

я привидел во сне воробьёвый город

полный нормальной воды

и вещей нормальный порядок

«Очнитесь, чтобы отметить друзей, Володя…»

очнитесь, чтобы отметить друзей, Володя,

если считаете их политически неблагонадежными.

вы средоточен и собран,

но куда же вы собираетесь,

вы здесь один,

как заборчик затэганный, посреди пустыря

ограждающий ничего

«Здесь в россии…»

здесь в россии

каждый пытает нас

и «услуги крематория»

и магазин «вариант»

и магазин «а вдруг…»

и лес самозахваченный

и воздух неоплаченный

и там где вчера был автовокзал

теперь военный аэродром

но если хотите

давайте возьмем наш шанс

и я составлю ваше счастье

Алексей Николаевич

из отдельных частей

моей мнительности

неуверенности

и невыносимой пунктуальности

именно здесь

«Товарищи европейцы…»

товарищи европейцы

испортили нашу синагогу

отреставрировали почем зря

взбитые сливки барокко

странные знаки

не наши какие-то

а потом затолкали меня

в середину вагона спасибо

еще кипяточку пожалуйста

вот сюда

«Он нес разборный…»

он нес разборный

удобный

стеллаж

надгробный

слева и справа

был притесняем

терпел от Виктора

страдал от Вячеслава

вот

отдохну —

почитаю

«Я покидаю Замоскворечье в спешке, в аду…»

я покидаю Замоскворечье в спешке, в аду

дедлайна. недорогие

кеды мои хорошенькие,

утонут в морошнике

ваши физические следы.

и пока не стемнело в глазах,

стану ходить по лесу — найду

источник напрасного беспокойства,

ключ к пониманию,

родничок досудебной воды.

люди добрые, с вами ли мне знакомиться?

одолевая дали,

к вам ли лететь после смерти?

эту водичку вам ли отдать насовсем?

— как зовут, сколько лет?

— а сколько дадите?

этому дали

пять,

этому дали

семь

«Обнимите его ибо теперь он…»

обнимите его ибо теперь он

получает свет из другого источника

ноги и голова его разнесены в пространстве

он может быть теперь работник райского сада

откуда вы знаете

утренний орнитолог

ликвидатор последствий

«Устал — говорит луговой человек…»

устал — говорит луговой человек,

голова моя портится, исчезает.

здесь появились животные, которых не узнаю́т,

цветы, которых не знают.

устройся сам — говорят ему — а мы привыкнем.

кто молоком напоит взрослого человека?

кто отдохнет подросшего человека?

вот полевые люди,

родственники твои,

иди к ним.

«Отбился от коллектива человек отдыхающий…»

1

отбился от коллектива человек отдыхающий,

не по воле своей сидящий в сизо сотрудник,

не бродяга какой,

не распространитель в местах общего пользования,

не русский вор.

причина его политическая,

непостыдная,

и не нам его осуждать, а нашему государству

2

пепел во рту у меня

а у вас какой супчик дня?

«Перед нами фотография жителя архипелага…»

перед нами фотография жителя архипелага —

портрет, снятый с близкого расстояния.

в кадре его пустое лицо и ладони,

которые он держит сцепленными на уровне бороды.

мы не понимаем, где он находится,

не узнаём обстановки,

но скорее всего житель располагается в знаменитом кафе,

где взяли многих из нас,

либо в так называемом

ситуационном центре, где давно работает

квалифицированный персонал,

честные, отважные люди,

мужчины

жемчужины

«Высох и стал беззаботен Гербарий Арсеньевич…»

высох и стал беззаботен Гербарий Арсеньевич.

тысячу раз подавал он на визу и к ничему привык,

но однажды нашел возле консульства в перелеске сереньком

гриб-дробовик.

что ты хочешь сказать мне — подумал — сбивчивым этим

сигналом?

что мне сделать такого, чтоб зря русский срок не мотать?

что ли буду ходить по дворам с червивым моим самопалом,

сочувствующих собак собирать?

или в третьем классе, просвеченном солнцем, поеду,

если выпустят, если попросят к доске.

выйду к учителю налегке.

за окном приграничная рощица в поле, как голова на блюде,

остается лежать и меня поминать,

если выпустят, а не выпустят — буду

в воду стрелять, в землю стрелять, в листья стрелять.

«Редактор проявил ко мне неуважение…»

редактор проявил ко мне неуважение,

назвал мой роман рукописью

и не извинился.

я же стал опечален и сразу беден:

кто как не я напишет так изукрыто

о боли болезненной,

о болючей болячке моей?

ни страны в послевоенное время,

ни нормальной работы

в сложившихся обстоятельствах,

ни возможности в тяжелых личных условиях

сдать себя как собаку

на передержку

«Подближается возраст такой…»

подближается возраст такой

свет накатит в добротные окна

будто кто-то заглянет

как собака намоклый потом

свет накатит откатит накатит

забирай уноси босиком

если этого хватит

кто холодную кашу поел

и нечётного хлеба кусочек

тот на небо не хочет

перехотел

«Мы не саженцы твои, а беженцы…»

мы не саженцы твои, а беженцы,

не сеянцы, а бездомные собачцы,

мы пришли осваивать чужие высказывания,

чужие линии электропередач.

станем фотографировать себя и друг друга на мутном фоне,

станем поле пустое пинать,

которое сняли в соседской стране

без детей и славянских привычек, —

вдруг что доброе выйдет:

вид на жительство,

разрешение на работу.

«Возможно ли, Господи…»

Д. С.

1

возможно ли, Господи,

произвести арест

без участия Иуды и прочих,

и побыстрее?

2

сегодня школу прогуляю

как будто в мире нету зла

сегодня я в лесу гуляю

как будто в мире нету зла

я головы не опускаю

как будто в мире нету зла

тебя я дико обнимаю

как будто в мире нету зла

рисуй рисуй моя сестра

как будто в мире нету зла

«Голосом бурым со мной говорит зима…»

голосом бурым со мной говорит зима,

будто я уже отошел на шажок, но еще в доме, —

Кузьбöж Валя, что ты сделал хорошего, кроме

неподписанного письма?

будто я уже отслоился отсюда и вижу, как лесом идут

родственники — они наконец отстали,

дорогие друзья, художники-прокураторы,

маленькими и далекими стали —

не разглядеть ни одного честного

неоплаченного лица.

я растворился и вижу, как у торца,

тихо переговариваясь из уважения

к моему состоянию,

скапливаются новые нумизматы —

продаватели лицевых сторон,

продаватели оборотных.

«Отличная собака встала у моей постели…»

отличная собака встала у моей постели

и разговаривает со мной,

хочет помочь сформулировать то,

что я не могу,

позвонить за меня в справочную о забытых вещах.

да, собака, будь так добра

«Я уже прилегла, до свиданья…»

я уже прилегла, до свиданья,

и в предзимнем этом свету

мне приснятся мои же останья,

вытянувшиеся в высоту.

и за память, где мертвый мой ожит

и потом вовлечён в стих-пустых,

за далеким столом

щучью голову няня положит

мне заместо тефтелей простых.

«Полевой человек пугливый…»

полевой человек пугливый

он смотрел по компьютеру что уехали все

с кем когда-то ходил он на птицу

и тоже уеду решил

вымылся в бане нарочно один

чисто побрился

и сидит ждет визу

брата своего перепела последнего ест

«Замечательный милиционер сделал свою работу…»

замечательный милиционер сделал свою работу

и сфотографировал результат.

я не мог подняться и видел только его сапоги,

высокие и блестящие,

как праздничные деревья.

мне казалось, что после смерти

я был везде —

в окопе под Сталинградом,

в бане под Сыктывкаром,

в одиночке,

в аптеке,

в гастробаре для гастарбайтеров,

но такие деревья впервые.

птиц небесных, лилии полевые —

но такое впервые.

он отходит, падает на меня земля.

началась война.

я лежу и вижу:

эти же тополя

во дворе за школой,

только зачем тополя

перевиты лентой флажковой?

почему перебиты

учителя?

«Там, где зожник подтягивается…»

там, где зожник подтягивается

на простом турнике —

форму свою он готовит для дела, а то просто так, —

там пробежала моя лисица,

простого дизайна,

без дополнительных обстоятельств.

но сколько лет, Кирилл, мы не носим с собой ружья́,

и на сколько нас осудили,

и сколько мы отсидели здесь,

наблюдая?

«Запишусь в школу мяча…»

запишусь в школу мяча

буду бить сгоряча

потом в школу меча

буду рубить с плеча

потом в школу вождения

школу нахождения

школу юного приверженца

школу политического убеженца

школу усталости и досады

школу умения говорить о действительно важных вещах

«За двоих передайте, пожалуйста…»

за двоих передайте, пожалуйста,

что мы устали, но благодарны,

спасибо

«Вода нанесла наносное…»

А. Ч.

вода нанесла наносное —

ниточки и

мусорные

синтетические

материалы,

незаметные объявления,

сообщения пустых дорог,

хорошие и плохие

новости асфальтового покрытия,

резиновой крошки,

песчаного дна москвы

«Дом стал стационаром, знаете…»

дом стал стационаром, знаете,

для неравномерного пребывания,

а взойдешь в лесопарк — всё на своих местах,

золотинка на золотинке,

пчела-песколовка дымит в полете,

обманывает меня,

пустое пространство она исчеркала,

опытный москвовед.

но жало, жало твое, ножело —

наблюдение тяжело

«Мы съели ролл с адвокатом…»

мы съели ролл с адвокатом,

которого ты дал нам.

бесплатный, он был горек, как пустой орех.

он рассовал подписанный договор по драным карманам,

и ходил с восторгом, как мент,

и слова обидные падали из прорех.

последнее, что мы видим, сидя на этом холме,

тайно, будто мы в секте,

но с браслетом на щиколотке, —

как он, уже мертвый, спустясь по холму,

останавливается, достает аппарат из сетки

и снимает окрестность,

где мы не достались ему.

«Нет строительству диснейленда в нагатинской пойме…»

нет

строительству диснейленда в нагатинской пойме

да

звукам ее далеким и близким

разбитым уликам пятничных посиделок

мелким движениям в высоких цветах полевых

импровизированным зонам отдыха сколоченным

из подходящих вплотную деревьев

да

муравьям-воробьишкам несущим

спокойную воду в клювах

да

шмелям перебирающим

лапками невесомые травы

да

свидетелям нам пока мы здесь

«Прекратил горевать человек…»

прекратил горевать человек,

почитав комментарии,

но ведь эти двое вытерли ему все глаза,

а вчера он видел пятерых азиатских людей,

отбивающих мяч,

и одного еще, упражнявшегося в танце,

и он был весел, и они веселы,

и оставил горе свое

непонятным оконным конструкциям выломанным

и выставленным за дверь,

и черным красивым жукам,

выползающим от жары из домов

«А вот что хочется…»

а вот что хочется

сказать тебе:

подожди,

подожди,

эта жара спадет —

и лежащие на скамьях встанут

и лежащие на скамьях

подмосковных платформ встанут

и лежащие на полях встанут

и встанут лежащие на путях

«Тот молодец работник…»

тот молодец работник,

кто удалил историю,

кто держится за поручень

во избежание падения,

держит вещи свои при себе

во избежание

их самопроизвольного перемещения.

вот наконец территория санатория.

пустые ноги движутся быстро.

грибочки труб на застеленных толем юности гаражах.

но не замочек он видит,

в пакет закутанный от дождя,

а куклу шаманскую для дождя.

не коридор, светом оплавленный,

а тамбур оплёванный.

господи, не дай мне одному

всё это съесть.

дай погладить кого за столом.

и если на вверенной мне местности

столовая есть —

дай отыскать вдвоем.

ложки там с нашими именами,

плошки с твоими, господи, семенами

«Человек как блестяшка в траве…»

человек как блестяшка в траве

забыт опрокинут —

военный, он сам себе фотография:

гладкое без улыбки лицо

стало просто лицом отца,

новым растением посреди

огнестрелки кустистой,

пестрянки гранатной,

лютика украинского, —

на обороте: здравствуй лёнечка,

я в львове и видел львов,

вот смешно, представляешь,

завтра лечу, напишу послезавтра

7 июл 79

«Не каникулы, а баночка-морилка…»

не каникулы, а баночка-морилка.

где я, космонавтец отдаленный,

неужели выше

выучу язык определенный,

где антоним слова сел — не встал, а вышел?

дети спрашивают, отпустят ли на плохороны,

тётеньки собираются, как полные капли.

нет, я человек не очень-то религиозный,

так, прихрамываю

«Покрывай меня испарина…»

покрывай меня испарина

по всему стыду

я по площади гагарина

голенький иду

кто раздел меня

накормил

щами с гвоздями

и между мной и товарищами

положил вражду —

сыпай снег тому за шиворот

новогодний снег

а у меня ни рта ни шиворота

ну что я за человек

«Должны ли мы отнестись как к самим себе…»

1

должны ли мы отнестись как к самим себе

предложить лучший суп

обеспечить жильем

и лучшими условиями страхования

или загнать как сделали те

кто постриган дождем

и побрит войной?

должны ли мы думать о людях хорошее

писать за них рефераты

и нянькать младенцев

слезоточивых

их?

2

не могу взять человека

и сказать ему

вези меня

приготовь мне свой лучший

том ям

собаку мою прогуляй

а наш Стасичек

смотрите-ка

на сходных условиях

нанял себя самого

«Не то пальто, брат Чешира, ты подогнал мне…»

не то пальто, брат Чешира, ты подогнал мне, —

а вот вещество другое: мутная фотография,

вынутая из бассейна Боржоми, —

и каково же было подкупываться, когда уже

отпустили воду, и уходила вода,

и подглядывать на граждан, которые уже вышли, —

сланцы,

законченность нашего, брат,

жизнеца,

свежий воздух

«Нет возможности поблагодарить…»

нет возможности поблагодарить

за то, что дали поговорить.

мы готовим свои паспорта на пустой воде —

больше нечего предъявить.

и пока вы скроллите —

что еще от нас скроете?

закроете ли

фейсбук?

мы всё дальше и дальше отходим от вас

ко сну,

мы запомнили вкус

натуральной

валанды крымской,

что ели из ваших рук

«В тех местах, где патрульничаем уже давно…»

в тех местах, где патрульничаем уже давно,

мы получили не менее четырех

ударов зонтом,

а сейчас находимся в поезде,

направляющемся в тупик.

мы читали, что в экстремальных условиях

исповедь может принять любой

оказавшийся рядом, но нет —

мы уже распатронились на тёмные вязкие части —

нечем слушать и говорить,

нечем в тамбуре покурить.

больше не будем скапливаться у стеночки,

ставить тебя на коленочки,

метрота Ганская, —

прощай,

за нами пришли —

опускается парашютник,

качается парашютик.

«Проходи, эта жизнь, проходи…»

проходи, эта жизнь, проходи —

мне не надо.

то ли мутный денек впереди,

то ли корпус пансионата,

то ли синий январский парк,

на косу выходящий,

то ли ад настоящий.

я приезжий в холодном Крыму.

где Смирновы? где Соня?

здесь всё непривычно.

проходи, я тебя не пойму.

и подарки твои не приму —

чай пустой, хлеб простой, шаурму

в лаваше обычном.

«То ли в будке ментовской, а то ли в крутой тачке…»

то ли в будке ментовской, а то ли в крутой тачке,

как в воде искупнулся в не той,

я сидел и сидел костюм предоплаченный

на мне как влитой.

погоди, холодок, не накатывай —

я за ручку еще подержусь,

погоди, поварих, не накладывай

мне червивую белую грусть.

кто похожий на я выпускает эти колечки

дымные на жару,

кто косые мои раскачивает

качельки

на ветру, братцы, на ледяном ветру?

«Что стряслось? — ничего не стряслось…»

что стряслось? — ничего не стряслось,

всё на мне и осталось.

что скакал я, как бес, что шатался, как блиадь,

ничего не отпало.

что мне больно

на работе простой?

на площадке пустой

волейбольной?

расходиться ли нам, мой дружок?

солнце светит так ярко —

только листьям сквоссетку лететь,

только в светлом трамвае лететь

«По техническим причинам…»

по техническим причинам

его больше нет с нами,

но он умер отличным сотрудником,

выдающимся краеведом района,

не то что мы.

мы же не знаем,

кто основал Большелуг,

кто построил ратушу в Шошке,

кто отстоял Щельяюр

и до конца отстреливался в Продольном.

или в Югэре кто

ввел повсеместно

концентрат пищевой,

и дал нам есть,

и мы ели,

некоторые из нас ели.

«Приедешь, и я, стреляный человек, расскажу…»

Г. К.

приедешь, и я, стреляный человек, расскажу,

что ищу любви от любви, добра от добра,

в худых сандаликах в бирюлёвской траве сижу

на кортах, а заденет кто — не жужжу.

сам себе посторонний лицом,

я не парюсь уже в этой баньке предсмертной,

но плесни еще,

Леонидович, запьём это всё

и дело наше с концом

«Откажите мне без объяснения причин…»

откажите мне без объяснения причин,

если начну жаловаться,

отыскивая утешение в будущем,

которое и вам неизвестно,

жучки-самовидцы

«Спереди, в зоне видимости водителя…»

спереди, в зоне видимости водителя, —

музей холмов и озер,

непобедимый русский пейзаж.

в это последнее время

мне попадаются только попутчики,

а родственники находятся в местах отдаленных.

они предлагают мне паспорт местного жителя,

чудские конфеты и дивный их

алкоголь.

но я не хочу, не желаю ехать на захваченный остров,

я просто катаюсь,

я просто любуюсь окрестностями,

я иностранин-улиточка,

человек непреклонный.

«Поздним вечером возвращается в дом…»

поздним вечером возвращается в дом

автобусом делопроизводитель

ему как и мне нравится этот путь

сверкающие ограждения

развязки

железнодорожные переезды

знаки в непонятно какой стране

он думает странные мысли

и кто спросит его о них

бога белая птица

которой не разглядишь

или полчища гномов садовых

вдоль дороги ночной

«Подвязался сон за мной…»

подвязался сон за мной

будто я кого люблю

будто грох больших камней

по дороге ледяной

только что я ни пиши

пусть не видит

как умру —

кишки-корешки

кости-гности

«Люди спать хотят и прилегают…»

люди спать хотят и прилегают

а ты почему

стал обособлен и неконтактен

в дому-крыму

ложись поглажу

смотри что есть предложу

цвета разные покажу поближе

сам такие ношу

что ли поспим

пока говорят

нет застройке московских полей

пока говорят

нет поимке московских собак

«Дорогой Энди…»

дорогой Энди

утром на асфальте увидела странные надписи

Фьоруччи форэва

Диор в массы

тебе бы понравилось

по этим словам прошли солдаты

они барабанили

и двигались в направлении репетиции

завтра здесь будет шумно

пустят городские автобусы

и уже не получится перейти эту улицу

в любом месте

и пока Диор идет в массы

ты видишь табличку

в Москве

в Москве Энди

стой напряжение

ты стоишь и напрягаешься

«Всякий раз перед собственным самолетом…»

всякий раз перед собственным самолетом

привык человек прибирать в голове

мы свалились как жук

мы виноваты

и непонятны

и необняты

а еще эти

боевые действия

и снова надо лететь

прямые рейсы в область полей и рек

унесите нас рейсы

мы теперь пассажир

«Собаки провожающие нас…»

собаки провожающие нас

распределились по склону

то налягут одна на другую то

примутся нюхать спилы деревьев

то спины лопат

оставленных здесь рабочими

пойдем Спотти

пойдем Санни

пойдем Смолли

пока не пришли кто похуже нас

«Тихие узбеки подбирающие наш двор…»

тихие узбеки подбирающие наш двор

принесли новость об отмене

платы за проживание

они с пониманием отнеслись к нашей собаке

с улыбкой смотрели в сторону нашей дочери

сказали хотят поесть

и посмотреть окрестности и ушли

мы остались

«Цуцик ли с обезьянками у вокзала…»

цуцик ли с обезьянками у вокзала

или мальчик, закапанный и смешной,

тибрит последнее у меня,

отщипывая помалу,

в дом приплетаясь

и на работу за мной?

что тебе сделать,

чтоб ты отвязался, нарочный?

ешь свои достопримечательности,

не прислоняясь усни.

не мешай нам,

в чате ли мы отвечатели

или в почте огни

«Где победитель шапку не надел…»

где победитель шапку не надел

и из дому без шапки палку взял

и гнать островитян решил

стоит как будто лес повсюду алый

и ждёт

куда б он ни спешил

везде стоит солдатик захудалый

и песню вьёт

«„Это конец, мой Только-друг“ — он поет…»

«это конец, мой Только-друг» — он поет,

чудится имя свое ему повсюду,

вещи нежные мнятся в близком расположении, —

но никогда не будут:

никто не издаст

соответствующего распоряжения

раз так, возвращусь в Серпиевку,

займусь анатомией,

структурной лингвистикой,

научной фантастикой,

поточной линией

(надевает пальто)

то ли Коля осудит тебя Анатолий

за эту мысль то ли кто

«Пользуясь услугами государства…»

пользуясь услугами государства,

он плакал

«Где курсировать стану посмертно?..»

где курсировать стану посмертно?

увижусь ли с тем, кто мне положил

эту вязкую плитку под ноги,

кто умеет подпрятать и прикопать?

стоит ли повторять:

дождик моей страны —

как веревочка нужной длины

веревочка нужной длины

«Остановили меня…»

остановили меня

в Верхнем Тагиле,

о погугли, брат, —

где это вообще,

скинь кординаты запиской,

в чаю́ растворенной.

в кои-то веки раны мои не болят —

лечит их ветерок районный.

в кои-то веки вроде бы не гнобят.

но выйдешь в метель

на замкнутое крыльцо —

всё равно, всё равно

как будто маленькие гнобики

бросают маленькие гвоздики

в лицо

«Догони меня, птичка-тери́берка…»

догони меня, птичка-тери́берка,

клюнь,

и когда от солнечного удара оправлюсь,

я забуду эти май, июнь,

июль и август,

как носил меня ветер, будто я легкий объект,

к пяти годам приговаривал,

применял смягчающий, знаешь, эффект,

шептал-приговаривал.

«Человек-сухотик хочет добавить меня в друзья…»

человек-сухотик хочет добавить меня в друзья —

похитривает, задумал увезти меня в спальный район.

будьте удобны, говорит, —

а вот скажите,

как после смерти будет в Кузьминках?

будет ли речка,

и прогуливающиеся люди,

и складские помещения?

«Слёзы в глазах, Николай Яковлевич…»

Н. Ш.

слёзы в глазах, Николай Яковлевич,

поправьте ваше лицо,

вспрыгните в трамвай, засветло уходящий,

отрясите с сандалий серенькое говнецо,

поезжайте к жизни своей настоящей,

только пусть она вас, дорогой наш

заместитель начальника отдела обслуживания

депо им. Апакова,

за собой по земле не тащит,

не сворачивает в кольцо

«На зеленой траве расположены будто…»

на зеленой траве расположены будто

анти-тела

отодвинута жизнь от их свитеров

от их кед

побранились ли между собой

или вмешались в политику

но жаль

и вот мы напрасно хотим

чтобы дядя подвигался

чтобы тетя поговорила

«Как оказалась пустая коляска…»

как оказалась пустая коляска

в нашем порту?

зачем она ездит по кругу,

сама собой управляясь,

и как прекратить,

поймать и сложить знакомое кресло для индивида,

и почему знакомое?

бедный менеджер Внуково —

нет у него структуры и понимания,

предоставьте форму, Кирилл,

но паника, руки похолодели.

жена помогла бы, как всегда помогала,

но она пропала

«Некий фикционер прикопался…»

некий фикционер прикопался

и просит мой адресок,

будто я срывной колосок,

диковинное животное,

носорог в оппозиции,

а не парень по-прежнему свой.

но послушай,

но послушай, дорогой,

перед нами встретилась задача:

этот воздух майский голубой, —

словно двести грамм воды любой —

эти сгустки счастья, эти счастки,

как участки поделить между собой, —

чтоб потом, без моего участья,

часть его осталась бы с тобой

«Иссекай, брат, по своим золотым часам…»

иссекай, брат, по своим золотым часам,

сколько времени буду бежать —

через всю страну прогонят меня, дорогой,

без документиков, —

и уже ничего не блеснет в темноте:

ни фудкорт в тц вавилон,

ни ивантеевка, ни дом у железки,

занесенный черным снежком моей дорогой беларуси,

через всю страну ледяную прогонят меня, дорогой,

ничего не блеснет в темноте,

ни форма моя, ни шапка моя меховушка

«Мне ли не надо любви? да мне больше всех надо!..»

мне ли не надо любви? да мне больше всех надо!

да, я переписку стёр, но в облаке переписка моя.

мне ли любви? о, сколько бы я ни падал,

она восставит меня.

прознаменитился — говорят, я теперь знаменит.

я себя в темноте потрогал —

истлело термобелье мое, вышло время мое.

собака трогает снег на морозе —

и снег без любви взрывается и летит,

без любви взрывается

и летит.

«Дежурный охранник гаражного пространства…»

дежурный охранник гаражного пространства

выдает нам ключи

и предметы для ловки мелких врагов.

здесь стало спокойно,

бои погасли,

но мы ползем по неглубокому снегу

в стесненной одежде,

мы научены понимать,

где пролегает недобрая половина леса,

различать,

где прошли ваши псы,

а где заминировано по-настоящему.

«Дедушка жук-пожарник, не приведи…»

дедушка жук-пожарник, не приведи

поджечь этот дом, эту спину и эти растения,

не приведи пребывать в социальной сети, негодуя.

не приведи в запятнашки играть,

растворимое растворять,

книги распределять, уходя:

боулз тебе, фаулз мне, —

а приведи наглядеться

и только потом запалить.

приведи к площадке простой,

к соседке пустой,

к любви опасной:

вот девочки разбежались,

ловите их поскорей,

Митенька-ловитенька,

Алеша!

«Человек вышел к реке…»

человек вышел к реке

не мешайте никто человеку

подтянуться на турнике

посмотреть на реку

поводить большой головой

без ясной речи

то на дом лесной

то на дым человечий

вот холодный пирс

стылый плёс

лодки стоят ровно

в поселке Визябож медведь унес

зимовать к себе Ольгу Петровну

«Круг за кругом виток за витком…»

круг за кругом виток за витком

оборот непричастный

без печали ловец без капкана охотник

для чего на такие широкие лыжи встаешь

если в жизни не хочешь ни перепела ни беляка

«Отпустили к тебе человека…»

отпустили к тебе человека —

прими его как человека.

помести его в рай природный,

полный добрых зверей,

определи место удобное,

как в метро у дверей,

дай ему комнату с видом

на черепичные крыши,

маленькую, как свиблово,

откуда он вышел,

стереги его,

стул к кровати приставь

во избежание трав

ли, во избежание травм.

«Дорогой майор Иван Иваныч…»

дорогой майор Иван Иваныч,

ты всегда находишься при исполнении

и не ценишь мое великолепное чувство юмора.

но в день, когда я умру,

до тебя наконец дойдет тонкий смысл

всех моих шуток,

и, говорю тебе, ты начнешь смеяться

и будешь смеяться долго и счастливо

«Снился мне караван барабашек…»

снился мне караван барабашек

занесенный в российском снегу

я шел с ними и понял что дальше

идти не могу

я прилег и проснулся скорее

приближайся сирийский конвой

если то что я сделал важнее

сна с пробитой моей головой

«Выбрав услуги грузчиков…»

выбрав услуги грузчиков

(славяне),

я отправляю брату таксофонную карту —

позвонить из зоны нормального отчуждения

в солнечную москву, на улицу мою собянку.

однако же мне набирает его начальник —

стырил, вы понимаете,

сто лет, говорит, не говорил с человеком воли.

ну, я с ним поговорил, конечно, конечно.

«Выние ли мое последнее Ты слышишь, Господи…»

выние ли мое последнее Ты слышишь, Господи,

или я устал,

я ли потёр комме́нт неполайканный,

я ли самодоволен, как мент

на работе невольной, или устал,

я ли спал с Катей, с другой Катей, с Кириллом,

с Игорем и остальными, или устал,

в этом же сне не я ли

родственников под поезд толкал,

не я ли лгал,

не я ли письмо подписал,

не я ли сейчас перед Тобой зассал

«Что это красное?..»

что это красное? —

то ли выключен чат,

то ли раны красные

кровоточат?

еле видима взвесь

кустоты, темнеты.

кто ответственник здесь?

не ты.

хлеб покрошим,

без молитвы его поедим.

ты не был хорошим,

ни плохим.

дальше дорога крутая,

волчатник и серпантин

к месту, куда я

пойду наконец один

«Как хозяева ноги мои пошли по земле…»

как хозяева ноги мои пошли по земле

нет ни сыра ни рыбы простой на моём столе

только круглый хлебец-молодец

панеттоне для иностранца

кто-то речь продвигает ко мне

стыдно мне

я бы мог его не бояться

но это отец

«Хотели мы скоротить путь, но не вышло…»

хотели мы скоротить путь, но не вышло:

пробираемся в Бакуриани через самые дальние селения,

без никакой сети, понятное дело.

тех из нас, кто не успел удалить переписку,

схватили приезжие парни, вот ювелиры,

держат, как говорится, в плену,

насильно фотографируют.

«Почему же мы в касках обычных…»

почему же мы в касках обычных,

в ямах простых — это ли нам подобает?

нам бы лежать на раскладушке просторной,

на дувном разноцветном матрасе.

нет сил изменять.

наблюдаем, как в поле переступая

милиционеры несут телевизор,

деревня горит,

обстоятельства изменились.

Content

Екатерина Соколова
Волчатник

«Мы не саженцы твои, а беженцы…» Предисловие

«Передайте, пожалуйста, русскую соль…»

«Что происходит в доме, где сосед живет…»

«В белом окошечке регистратуры…»

«Греет глаза на солнышке…»

«З асыпая, слышал незнакомые голоса, дерево…»

«Примите наши искренние пустые чашки…»

«Близится, братцы, — тело мое сомнулось…»

«Збигнев приготовился взлетать…»

«Во сне покойный отец…»

«Некто У́льныр Пи́ле…»

«Падает и лежит свет…»

«Я говорит антрополог своей жене…»

«Так не зря они посадили меня водителем…»

«Всю жизнь я прожил неизвестно с кем…»

Шева

«Экая шпулька вышла бормочет швец…»

«Г де теперь пассажиры…»

«Предадимся любви и верности…»

«Первый суд не по делу…»

«Пусть все переедут…»

«Очнитесь, чтобы отметить друзей, Володя…»

«Здесь в россии…»

«Товарищи европейцы…»

«Он нес разборный…»

«Я покидаю Замоскворечье в спешке, в аду…»

«Обнимите его ибо теперь он…»

«Устал — говорит луговой человек…»

«Отбился от коллектива человек отдыхающий…»

«Перед нами фотография жителя архипелага…»

«Высох и стал беззаботен Гербарий Арсеньевич…»

«Редактор проявил ко мне неуважение…»

«Подближается возраст такой…»

«Мы не саженцы твои, а беженцы…»

«Возможно ли, Господи…»

«Голосом бурым со мной говорит зима…»

«Отличная собака встала у моей постели…»

«Я уже прилегла, до свиданья…»

«Полевой человек пугливый…»

«Замечательный милиционер сделал свою работу…»

«Там, где зожник подтягивается…»

«Запишусь в школу мяча…»

«За двоих передайте, пожалуйста…»

«Вода нанесла наносное…»

«Дом стал стационаром, знаете…»

«Мы съели ролл с адвокатом…»

«Нет строительству диснейленда в нагатинской пойме…»

«Прекратил горевать человек…»

«А вот что хочется…»

«Тот молодец работник…»

«Человек как блестяшка в траве…»

«Не каникулы, а баночка-морилка…»

«Покрывай меня испарина…»

«Должны ли мы отнестись как к самим себе…»

«Не то пальто, брат Чешира, ты подогнал мне…»

«Нет возможности поблагодарить…»

«В тех местах, где патрульничаем уже давно…»

«Проходи, эта жизнь, проходи…»

«То ли в будке ментовской, а то ли в крутой тачке…»

«Что стряслось? — ничего не стряслось…»

«По техническим причинам…»

«Приедешь, и я, стреляный человек, расскажу…»

«Откажите мне без объяснения причин…»

«Спереди, в зоне видимости водителя…»

«Поздним вечером возвращается в дом…»

«Подвязался сон за мной…»

«Люди спать хотят и прилегают…»

«Дорогой Энди…»

«Всякий раз перед собственным самолетом…»

«Собаки провожающие нас…»

«Тихие узбеки подбирающие наш двор…»

«Цуцик ли с обезьянками у вокзала…»

«Где победитель шапку не надел…»

«„Это конец, мой Только-друг“ — он поет…»

«Пользуясь услугами государства…»

«Где курсировать стану посмертно?..»

«Остановили меня…»

«Догони меня, птичка-тери́берка…»

«Человек-сухотик хочет добавить меня в друзья…»

«Слёзы в глазах, Николай Яковлевич…»

«На зеленой траве расположены будто…»

«Как оказалась пустая коляска…»

«Некий фикционер прикопался…»

«Иссекай, брат, по своим золотым часам…»

«Мне ли не надо любви? да мне больше всех надо!..»

«Дежурный охранник гаражного пространства…»

«Дедушка жук-пожарник, не приведи…»

«Человек вышел к реке…»

«Круг за кругом виток за витком…»

«Отпустили к тебе человека…»

«Дорогой майор Иван Иваныч…»

«Снился мне караван барабашек…»

«Выбрав услуги грузчиков…»

«Выние ли мое последнее Ты слышишь, Господи…»

«Что это красное?..»

«Как хозяева ноги мои пошли по земле…»

«Хотели мы скоротить путь, но не вышло…»

«Почему же мы в касках обычных…»