Александр Михайловский, Александр Харников

Октябрь: Однажды в октябре. Время собирать камни. Вся власть Советам!: сборник

Авторы благодарят за помощь и поддержку Юрия Жукова и Макса Д (он же Road Warrior)

Однажды в октябре

28 декабря 2012 года. Средиземное море, где-то в треугольнике Родос – Кипр – Александрия, борт учебного судна «Смольный»

Александр Васильевич Тамбовцев

Солнце огромным багровым шаром садилось в воды Средиземного моря. Ласковый морской ветерок нежно овевал лицо. По сравнению с зимним Питером, пятнадцать градусов тепла – это лето, даже тропики. Я оставил в своей каюте куртку, шапку и шарф.

А все началось недавно, каких-то две недели назад. Меня неожиданно вызвал шеф питерского отделения Агентства и сделал предложение, от которого я не смог отказаться. А именно – отправиться в очередную командировку в очередную горячую точку, на борту одного из кораблей объединенной эскадры Северного, Балтийского и Черноморского флотов.

Корабли следовали в Сирию, где давно уже шла гражданская война и лилась кровь. Эскадра должна была «показать флаг» соседям Сирии, мечтавшим под шумок урвать от раздираемой смутой страны лакомые кусочки ее территории. А у нас в Сирии были свои интересы плюс база в Тартусе, единственное заграничное место базирования российских кораблей. Командировка обещала быть интересной и, скажем прямо, опасной.

Отправиться в этот «круиз» я должен был на учебном корабле Балтфлота «Смольный». Порт отправления – Усть-Луга. Вместе со мной в группе информационного обеспечения оказалась съемочная группа телеканала «Звезда». Среди телевизионщиков был и мой старый знакомый – оператор Андрей Романов.

Были на «Смольном» и другие мои коллеги, правда, еще по старой службе. Ведь до того, как стать журналистом, я занимался совсем другой работой. Хотя иногда приходилось для прикрытия изображать себя журналистом. Служил я в одной тихой конторе, трехбуквенная аббревиатура которой известна всему миру. К началу «катастройки» я дослужился до капитана, впереди уже маячили майорские погоны, но… Грянул роковой девяносто первый год, и великой страны не стало. А тому, что возникло на ее месте, уже были не нужны такие, как я.

Кто-то из моих бывших коллег подался в начальники коммерческих служб безопасности, кто-то в бандиты, кто-то в бизнес… А я пошел в журналистику. Но несмотря на вполне успешную карьеру, меня не покидала тоска по молодым годам и работе в конторе…

На «Смольном» я встретил не только своего одноклассника, подполковника медицинской службы Игоря Петровича Сергачева, но и бывшего коллегу по конторе Колю Ильина.

Рядом со «Смольным» грузились войсками и боевой техникой учебный корабль «Перекоп», плавучий госпиталь «Енисей» и транспорт «Колхида». На траверзе Усть-Нарвы к нам присоединились сторожевой корабль Балтфлота «Ярослав Мудрый» и танкер «Дубна».

Коля Ильин нашел меня почти сразу же после отхода «Смольного». Да и какой он теперь Коля? Подполковник Службы внешней разведки России Ильин Николай Викторович. Он сообщил мне, что на корабле находится группа его коллег во главе с полковником Антоновой Ниной Викторовной. С ней мне тоже приходилось встречаться в Цхинвале в августе 2008 года.

А потом мы встретили подошедшие из Балтийска два больших десантных корабля 775-го проекта: «Калининград» и «Александр Шабалин» – и морской буксир, кажется СБ-921, который на фоне «больших парней» выглядел несколько забавно. Из Калининграда вертолетом на борт «Смольного» перебросили группу спецов из «племени ГРУ», эмблемой которых была летучая мышь, парящая над земным шаром. Возглавлял группу полковник Бережной. Вячеслав Николаевич тоже был мне знаком, только по новогоднему штурму Грозного в 1994 году, когда он был еще майором.

Бережной рассказал мне, что из Североморска вышла эскадра во главе с тяжелым авианесущим крейсером «Адмирал Кузнецов», а из Севастополя отряд кораблей Черноморского флота во главе с флагманом – гвардейским ракетным крейсером «Москва». Командовал объединенной эскадрой контр-адмирал Ларионов. Сила собиралась нешуточная. Похоже, что предстоял не обычный дальний поход, а нечто большее.

В разговоре с Бережным я услышал вполне прозрачное предложение – вспомнить то, чем я занимался в годы молодости, и тряхнуть стариной. Я не дал с ходу ответ, хотя и намекнул полковнику, что он будет скорее да, чем нет. А для себя уже решил, что если мне будет предложено снова надеть погоны, то от этой чести отказываться не стану.

Так мы дошли до Гибралтара, потом до Мальты, потом… А потом мы встретились с черноморцами. До берегов Сирии оставалось, что называется, рукой подать. И тут произошло это…

Солнце зашло, и вокруг нашей эскадры стал сгущаться странный желтоватый туман. Лучи прожекторов вязли в нем, как в густом киселе. Незадолго до полуночи соединение начало сбавлять ход. По какой-то причине ослепли радары и оглохли сонары. Соединение будто зависло в пустоте между черной водой и черным небом. В ушах моряков и пассажиров, повторяя удары сердца, начал стучать метроном, будто отсчитывая последние минуты жизни. И зазвучал Голос…

Часть 1

Крах «Альбиона»

Нигде и никогда, вне времени и пространства

Голос звучал, перекатываясь в головах людей громовыми волнами:

– Службе Обеспечения Эксперимента приступить к созданию темпоральной матрицы!

– Докладывает Служба Обеспечения Эксперимента. Сканирующая линза создана, процесс обнаружения и локализации объектов запущен.

После длящейся вечность паузы, заполненной стуком метронома, Голос продолжил:

– Обнаружено и локализовано шестнадцать надводных и два подводных объекта, объекты в воздухе отсутствуют. Приступаю к процессу сканирования. Десять… двадцать… пятьдесят… восемьдесят… сто… Сканирование завершено, матрица сформирована.

– Службе Обеспечения Эксперимента приступить к трассировке темпоральных узлов-реципиентов.

– Докладывает Служба Обеспечения Эксперимента. Трассировка темпоральных узлов инициирована. Первый доступный узел-реципиент: 4 января 1942 года от Рождества Христова, координаты – сорок четыре дробь тридцать один в Гринвичской системе координат. Второй доступный узел-реципиент: 11 октября 1917 года, координаты – пятьдесят девять дробь двадцать. Третий доступный узел-реципиент: 9 февраля 1904 года, координаты – тридцать семь дробь сто двадцать пять. Четвертый доступный узел-реципиент: 5 июня 1877 года, координаты – тридцать девять дробь двадцать пять. Остальные энергетически доступные темпоральные узлы-реципиенты заблокированы логическими запретами первого и второго уровней.

– Выявленные темпоральные узлы-реципиенты санкционированы. Службе Обеспечения Эксперимента приступить к процессу копирования матрицы.

– Служба Обеспечения Эксперимента к процессу копирования матрицы приступила. Первая копия – готово, копирование успешно! Вторая копия – готово, копирование успешно!

Потом Голос в манере диктора еще того, советского, телевидения произнес:

– Дорогие товарищи, наш рейс прибыл в 1917 год, за бортом 11 октября означенного года по григорианскому календарю, позиция – в самом центре Балтийского моря. Местное время – восемнадцать часов. Командир корабля и экипаж прощаются с вами и просят сохранять спокойствие и мужество. О своих семьях не беспокойтесь, о них позаботятся ваши оригиналы. – Голос посуровел: – Делайте, что должно, и да свершится, что суждено. Аминь!

Узел второй, 11 октября (28 сентября) 1917 года. Балтийское море

Серый мрачный осенний балтийский закат. Над волнами Балтики, смешиваясь с туманом и низкими дождевыми облаками, медленно расползается линзообразное облако грязно-желтого тумана. Его медленно сносит на восток порывистым, сырым западным ветром. Вокруг не было никого, кто мог бы увидеть, как на только что пустой глади моря из тумана появились невесть откуда взявшиеся корабли под Андреевским флагом. Много кораблей, эскадра, или даже флот.

18:01. ТАКР «Адмирал Кузнецов», каюта контр-адмирала Ларионова

Контр-адмирал Ларионов сидел, словно оглушенный ударом молнии. В глазах фиолетовые и розовые пятна, в ушах звон, во рту сухость. Двадцать восьмое сентября по старому, одиннадцатое октября – по новому стилю. Ровно за четыре недели до того дня, который потряс мир. Рука адмирала протянулась к селектору.

– Капитана 1-го ранга Иванцова, – сказал Ларионов.

– Слушаю, товарищ контр-адмирал, – донесся в ответ чуть хриплый голос.

Адмирал помолчал.

– Значит, так, Сергей Петрович, как нам только что сообщили свыше, здесь и сейчас у нас идет война. Первая мировая, если кто в школе плохо учился и не помнит этого. От моего имени объяви готовность номер один. Приказ – по всему, что несет опознавательные знаки Германской империи, открывать огонь на поражение без всякого предупреждения. И пусть запишут в журнал.

С «Москвы» поднять в воздух вертолет ДРЛО, с «Кузнецова» – Су-33 в комплектации разведчика. Истребительного барража не надо – нам тут пока воевать в воздухе просто не с кем. Доставь сюда со «Смольного» команды гэрэушников и эсвээровцев. – Адмирал сделал паузу. – Журналистов, пожалуй, тоже. Пусть будут под рукой – время такое. Через час военный совет, собери командиров кораблей, Бережного с Антоновой и этого, – контр-адмирал заглянул в список, – спецкора Тамбовцев. Меня о нем предупреждали, что в истории хорошо разбирается, а нам сейчас такой позарез нужен.

– Так точно, товарищ контр-адмирал, сейчас дам задание – все будет сделано… – Начальник штаба соединения помедлил. – Что еще?

Адмирал на мгновение задумался.

– Сергей Петрович, как все сделаешь, зайди ко мне минут на пять, есть разговор.

– Хорошо, товарищ контр-адмирал, – Иванцов кашлянул, – это все?

– Да, все, спасибо, – адмирал Ларионов отключил селектор. Потом немного подумал и потянулся к личному ноутбуку. Он прекрасно понимал, что имел в виду тот, кто их сюда заслал. Завтра утром германская армия и флот начнут операцию «Альбион», цель которой – захват Моонзундского архипелага. Вон на книжной полке стоит затрепанный томик Валентина Саввича Пикуля. «Моонзунд» – книга, которая, можно сказать, и привела его во флот. Адмирал встал и прошелся по каюте. Он размышлял.

Минут через пятнадцать оглушительный грохот на палубе возвестил, что самолет-разведчик стартовал. Еще некоторое время спустя в каюту вошел капитан 1-го ранга Иванцов.

– Разрешите, Виктор Сергеевич?

– Заходи и садись, – кивнул Ларионов, – разговор у нас с тобой будет не совсем обычный.

– Слушаю вас, товарищ контр-адмирал, – с некоторым недоумением произнес начальник штаба.

– Ты ведь, Сергей Петрович, у нас коммунист, – вопрос адмирала выглядел скорее утверждением.

– Коммунист, товарищ контр-адмирал, – ответил Иванцов, – но беспартийный.

– Это как?! – не понял Ларионов.

Иванцов вздохнул и устроился на стуле поудобнее.

– Убеждения у меня стопроцентно коммунистические. Но тот цирк-шапито, в который превратил партию товарищ Зю, мне категорически противен. Можете считать меня убежденным сталинистом.

– Это хорошо, – адмирал кивнул, – потому что вон там, – он указал туда, где, как он считал, находится восток, – в пятистах километрах отсюда, в славном городе Петрограде, сейчас находится товарищ Сталин в самом расцвете своих сил – ему только тридцать девять лет. Сидит, наверное, и готовит к печати очередной номер газеты «Рабочий путь» – так сейчас после многих запретов и закрытий называется газета «Правда».

– Я это помню, товарищ контр-адмирал, – кивнул Иванцов. – Что-нибудь еще?

– Да нет, спасибо, Сергей Петрович, можете быть свободны… – Адмирал встал. – Просто теперь я уверен, что полностью могу на вас рассчитывать. Будьте добры, к началу военного совета подготовьте краткую справку того, что сейчас происходит в России и в мире.

18:30. Учебное судно «Смольный»

Журналист Александр Васильевич Тамбовцев

«Он шел на Одессу, а вышел к Херсону…» – почему-то вспомнилась мне строчка из старой героической песни про «матроса-партизана Железняка». Как и он, отправились мы в Сирию начала XXI века, а угодили прямиком на Балтику образца осени 1917 года.

Кстати, если верить тому, что вещал этот загадочный голос, то у меня есть вполне реальный шанс встретиться с героем вдруг вспомнившейся мне песни, матросом-анархистом Анатолием Григорьевичем Железняковым. Личность, кстати, легендарная. Сей кадр отлично владел французским языком, рисовал, хорошо играл на фортепиано. Это вам не пьяный жорик с двумя классами ЦПШ, семечками, клешами, метущими улицу, и жаргоном гопника с Лиговки.

Шестого сентября 1917 года Железняков сумел удрать из Крестов, где он мотал четырнадцатилетний срок. Сейчас он уже в Кронштадте, заседает в Центробалте. Так что, даст бог, увидимся с человеком, который в 1918 году прикрыл лавочку, именуемую Учредительным собранием.

А пока меня срочно затребовали на «Кузю». Сам адмирал Ларионов захотел меня увидеть. Похоже, что мне придется снова приниматься за дела, которыми я уже давно не занимаюсь. Я встрепенулся, словно старый боевой конь, услышавший звук горна. Значит, повоюем еще!

19:15. ТАКР «Адмирал Кузнецов», адмиральский салон

– Товарищи офицеры, мы собрались здесь, чтобы определиться, что нам делать дальше, и чего от нас хочет та сила, что забросила нас в это время. Вы все уже знаете, что через несколько часов германский флот начнет операцию «Альбион», а еще через четыре недели произойдет Великий Октябрь. И если у нас хватит сил и средств запросто похерить все планы германского командования на Балтике, то я не вижу ни возможности, ни необходимости как-то мешать приходу большевиков к власти…

Невысокий, худощавый, начавший уже седеть мужчина, в полевой форме с полковничьими погонами, поднял руку:

– Полковник Бережной, куратор спецгруппы ГРУ. Товарищ контр-адмирал, я думаю, что все тут разделяют мнение о том, что Временное правительство, которое уже развалило все, что можно развалить, и предало всех, кого можно предать, обречено, и чем быстрее его вынесут на лопате, тем лучше.

Что же должны делать мы? Как сказал классик, «если не можешь предотвратить, то возглавь». Здесь есть работа по нашей специальности. Телефон, телеграф, почта, вокзалы, госбанк, и на сладкое – Зимний. Но считал бы необходимым предварительно провести доразведку на местности. Живая реальность может значительно отличаться от общепринятой истории. Сами знаете, как часто у нас из черного делали белое, и наоборот. Кроме того, было бы неплохо завязать контакты с нужными людьми…

– Товарищ полковник, с кем именно вы хотите контактировать? – ехидно спросил капитан 1-го ранга Иванцов. – Случайно не с Троцким ли?

– Если надо будет, то и с Троцким, – ответил Бережной, – но в первую очередь нас интересует тот, кто уже один раз принял нашу страну с сохой, а оставил ее с ядерным оружием. Слова «товарищ Сталин» вам о чем-нибудь говорят?

– Говорят, товарищ полковник, – кивнул Иванцов. – Но почему, в таком случае, не Владимир Ильич Ленин?

– Так он сейчас не у дел, товарищ капитан первого ранга, – ответил Бережной, – находится в Выборге, на территории Великого княжества Финляндского, и руководит подготовкой к вооруженному восстанию виртуально. Впрочем, его фигура заслуживает внимания. Это теоретик и тактик, каких еще поискать. К тому же он пользуется в партии огромным авторитетом. Но… – полковник помедлил, – очень хотелось бы знать, как Ильич поведет себя в новых условиях…

– Понятно, – сказал Ларионов и переглянулся с Иванцовым. – Кого думаете послать в Петроград?

– Кх-м, – прокашлялась полковник Антонова Нина Викторовна. – Мы тут этот вопрос между собой уже обсуждали. И с Вячеславом Николаевичем пришли к общему мнению, что в случае необходимости, на встречу со Сталиным должен идти Александр Васильевич Тамбовцев. Он и журналист – коллега поймет коллегу, и офицер запаса по нашему ведомству, и вообще человек с большим жизненным опытом. Я считаю, что он найдет для товарища Сталина нужные слова.

Для сопровождения и маскировки вместе с ним в Петроград осени 1917 года пойдет молодая журналистка с телеканала «Звезда» Ирина Андреева. Подобная пара – молодая девушка и пожилой мужчина, хороша тем, что общим вниманием будет пользоваться именно девушка. Кроме того, она сама по себе уже достаточно опытный военный журналист. Пойдут они туда, где можно найти редактора газеты «Рабочий путь» – в типографию «Труд» на Кавалергардской улице, это недалеко от Смольного. Кроме того, дадим им на всякий случай двух-трех крепких ребят для прикрытия.

– Хорошо, – кивнул адмирал, – ваш план пока принимается. Что еще? У кого есть другие мнения?

– Товарищ контр-адмирал, – поднял руку командир сторожевика «Ярослав Мудрый», – а что, если мы, по указанию тех, кто нас сюда забросил, должны переиграть Первую мировую войну?

Адмирал тяжело вздохнул и посмотрел на своего начальника штаба.

– Нет, товарищи, – покачал головой капитан 1-го ранга Иванцов, – не сходится. Тогда нас должны были забросить в август четырнадцатого, а не в октябрь семнадцатого. Ведь всего делов-то – высадить десант под Данцигом, захватить мосты и перерезать железную дорогу на Кенигсберг. С современным вооружением наши морпехи могли бы целую вечность удерживать позиции против полевых пушек немцев и винтовок Маузера. А тем временем Самсонов с Реннекампфом таки заняли бы Восточную Пруссию и уничтожили обороняющую ее 8-ю армию. Ну и конечно, бомбить с воздуха в немецком тылу все, что шевелится, не без этого. А сейчас уже поздно, что выросло, то выросло.

– Это понятно, – кивнул контр-адмирал Ларионов. – Хотя чувствую, что побомбить немцев нам еще придется. Еще вопросы будут? – Офицеры напряженно молчали. – Тогда закончим с демократией и перейдем к приказам.

Первое. Операции по свержению Временного правительства присвоить кодовое наименование «Фестиваль». Ответственный за разведку и планирование – полковник Антонова Нина Викторовна, ответственный за силовую часть – полковник Бережной. Для обеспечения силовой части операции «Фестиваль» полковнику Бережному подчиняются БПК «Североморск», БДК «Саратов», «Новочеркасск», «Калининград», «Александр Шабалин», учебные корабли «Смольный» и «Перекоп», военный транспорт «Колхида», танкер «Дубна». Рота спецназа ГРУ и отдельная вертолетная группа специального назначения уже находятся в его подчинении.

Второе. Операцией «по принуждению Германской империи к миру» командовать буду лично я. Принуждать немцев к приличному поведению будут ТАКР «Адмирал Кузнецов», ракетный крейсер «Москва», эсминец «Адмирал Ушаков», сторожевики «Ярослав Мудрый» и «Сметливый».

Подводные лодки «Алроса» и «Северодвинск» останутся пока в резерве, вместе с небоевыми судами соединения. «Северодвинску» на Балтике тесно, как крокодилу в ванной, а работу «Алросе» мы пока не придумали… Можно, конечно, послать лодку для блокирования восточного конца Кильского канала, но авиация в случае необходимости может разбомбить шлюзы, и сделает она это и быстрее, и эффективнее.

– Товарищ контр-адмирал, – поднял руку командир «Алросы» капитан 2-го ранга Павленко, – моя лодка может занять позицию с балтийской стороны датских проливов, напротив Копенгагена. Я думаю, что англичане могут договориться с Данией, и после разгрома на Балтике германского флота и блокирования Кильского канала попробуют проникнуть в Финский залив. Тогда мы могли бы наглядно, после потопления пары-тройки дредноутов, объяснить адмиралам его величества, что на Балтику посторонним вход воспрещен.

– Хорошо, пойдете сюда, – адмирал Ларионов указал точку на карте, – займете позицию вот здесь. Задача – не пропустить на Балтику ни одного корабля Антанты. Ни военного, ни торгового. Топите без предупреждения, здесь так принято. – Он обвел взглядом собравшихся. – Что-нибудь еще?

Капитан 1-го ранга Иванцов посмотрел на полковника Бережного:

– Вячеслав Николаевич, у меня к вам есть одна просьба.

– Говорите, Сергей Петрович, – кивнул Бережной.

– Поскольку вам подчиняются и рота спецназначения ГРУ, и отдельная вертолетная группа специального назначения, то не могли бы вы поделиться специалистами? Возможно, что в ходе операции нам придется проводить точечные операции на побережье, а у вас в Питере для ударных вертолетов пока совершенно нет задач…

Бережной посмотрел на контр-адмирала.

– Виктор Сергеевич, во время скрытой фазы «Фестиваля» нам понадобится максимум два взвода спецназа и четыре вертолета – пара Ка-27 и пара Ка-29. Когда речь пойдет о взятии власти, то будет необходимо сосредоточить на выполнении главной задачи все силы.

– Вы правы, – кивнул адмирал. – Питер – это главное. Первый же ваш сигнал, и мы будем готовы к действию. Что еще?

Полковник Бережной пожал плечами.

– Все, товарищ контр-адмирал. Командовать полуротой спецназа, прикомандированной к флоту, будет майор Гордин. Кроме всего прочего, на «Североморске» надо освободить ангар. Пусть его Ка-27 перелетит пока на «Адмирал Кузнецов». На этом точно все. Разрешите приступать?

– Приступайте, товарищ полковник. – Адмирал обвел взглядом собравшихся. – Так, корабельная группа «Питер», заместитель полковника Бережного по военно-морской части капитан 1-го ранга Перов. Соблюдая маскировку, выдвигаетесь в Финский залив. Будьте осторожны, возможны минные поля. Я вас, Алексей Викторович, потому и посылаю, что вы сможете провести корабли даже в этом супе с клецками. Первая промежуточная точка – остров Гогланд. Остальные корабли получат конкретные приказы по мере разработки операции. Все, все свободны.

Офицеры молча покидали военный совет. Слишком грандиозна была задача, слишком неопределенными были начальные условия. Все, что они знали об этом времени, это мифы. Советские мифы, антисоветские мифы, постсоветские мифы… И вот теперь им предстоит узнать, каков он был, Октябрь 1917 года, и мало того – принять в этих событиях участие. Встретить многих очень интересных людей. Есть шанс сделать все, чтобы история России пошла другим путем.

20:05. Адмиральский салон ТАКР «Адмирал Кузнецов»

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

Закончился военный совет, и офицеры разошлись, чтобы заняться подготовкой к тому, что случится завтра утром. На горе немецкого командования, спланировавшего операцию «Альбион», наше соединение в полной боеготовности, да к тому же вооружено так, что никто в этом мире не может с ним потягаться. Я не имею в виду ядерное оружие, хотя на этой войне ничего нельзя исключать. Оружие массового поражения в виде ядовитых газов здесь применяется уже вовсю. Если немцы еще раз применят газы против русской армии, то я могу приказать нанести удар спецбоеприпасами по объектам их тыловой инфраструктуры.

Но главное не в этом. Немцы и война с ними – это всего лишь разминка перед большой дракой. Оказывается, нам судьбой предначертано совершить то, что «потрясет мир» – так, кажется, назвал события осени 1917 года американский журналист Джон Рид. Интересную книгу он написал, кстати. Перед началом совещания я быстренько пролистал ее, чтобы вспомнить основные события сентября – октября 1917 года. Ох, и веселое было времечко!

Правда, в отличие от того варианта событий, нам надо не только Временное правительство свергнуть, но и разгромить германский флот у Моонзунда таким образом, чтобы победа в морском сражении отозвалась победой в Петрограде и пошла в зачет уже новой власти. Сложно это все…

Человек я военный, всю жизнь посвятил флоту, от политики же старался держаться подальше. Считал, что мое дело – содержать вверенный мне корабль (а потом – и корабли) в таком состоянии, чтобы друзья уважали наш флот и страну, а враги боялись. И когда 6-й американский флот драпанул от нас до самого Норфолка, для меня это было как золотая медаль для спортсмена, причем олимпийская. Высшая оценка способностей и заслуг. Но оказывается, нас высоко оценили не только американцы… И потому мы здесь и сейчас. А главная задача в этом времени все-таки больше политическая, чем военная, и для нас надо не особо увлекаться игрой «Охота на немцев».

Но сирийские дела в XXI веке тоже были завязаны на политику, поэтому на эскадре есть люди, которые лучше меня разбираются во всех этих хитросплетениях. Буду советоваться с ними, надеюсь, подскажут, если что не так. Главное, что мы знаем, чего хотим и то, как этого можно добиться.

К военному совету со «Смольного» на «Адмирал Кузнецов», вместе с гэрэушниками и эсвээровцами, был доставлен и спецкор ИТАР-ТАСС Александр Васильевич Тамбовцев. Именно его полковник Антонова предложила для выполнения основной миссии в городе Петрограде. На совещании он стоял в задних рядах, молчал и внимательно слушал. В сопроводиловке, которая с самого начала похода лежала в моем сейфе, было написано, что Тамбовцев в доперестроечные времена работал в одной тихой конторе с трехбуквенной аббревиатурой, связанной с «глубинным бурением». После 91-го года вышел в отставку в невысоком чине капитана и подался в журналистику. Неплохо знает историю, рассудителен, не трус, имеет принципы (в наше время это довольно редко встречается), к тому же родился и вырос в Питере и отлично знает все его закоулки.

Хорошее досье, вызывающее уважение. Познакомимся с Александром Васильевичем поближе.

Я щелкнул клавишей селектора, вызывая своего адъютанта:

– Миша, срочно найди мне, пожалуйста, Александра Васильевича Тамбовцева. Он может быть у журналистов или эсвээровцев. И передай Иванцову, пусть начинают без меня.

20:15. ТАКР «Адмирал Кузнецов»

Александр Васильевич Тамбовцев

Когда подтянутый вежливый лейтенант сообщил мне, что со мной хочет увидеться контр-адмирал Ларионов, я был в большой каюте, которую командир «Кузнецова» капитан 1-го ранга Антон Иванович Андреев любезно отвел переведенным сюда со «Смольного» журналистам. Авиагруппа «Адмирала Кузнецова» была примерно втрое меньше, чем рассчитывали, так что в его недрах свободных помещений хватало.

В данный момент в этой каюте бушевал смерч, ураган и землетрясение в одной экономичной упаковке. «Упаковкой» являлся директор съемочной группы телеканала «Звезда» господин Лосев. Завзятый либерал, он просто выходил из себя, узнав, что мы собираемся поучаствовать в Великой Октябрьской революции, причем на стороне большевиков. Вопли о «демократии», «законном правительстве», «европейской семье народов», «верности союзническому долгу» вылетали из его рта вперемешку со слюной.

Ирочка Андреева стояла перед ним взъерошенная, как кошка, и было видно, что она готова своими острыми коготками сделать мгновенный несмываемый макияж на небритом хохотальнике своего шефа. Дорогу в адмиральский салон я запомнил, и поэтому шепнул лейтенанту, что нужно вызвать наряд для того, чтобы завтра на доске объявлений не появился некролог с фамилией «жертвы тоталитаризма и сталинизма». Лейтенант ответил мне, что он даже не знает, что делать в подобной ситуации. Тогда я посоветовал ему зайти в соседнюю каюту и официально обратиться к полковнику Бережному. Для его ребят успокоить разбушевавшегося «хомячка» – проще пареной репы. А поскольку у нас свобода слова, то для содержания этого организма нужно подобрать такое место, где бы он мог продолжить общение со своими братьями по разуму – корабельными крысами.

Закончив инструктаж политически наивного юноши, я направился в сторону адмиральского салона. Мне было ясно, что Виктор Сергеевич Ларионов хочет лично переговорить со мной еще до начала планирования операции, чтобы получить информацию из первых рук и составить обо мне личное мнение. Мое досье он наверняка читал, и теперь хочет посмотреть, что называется, товар лицом. А я вот возьму и соглашусь! Прямо с ходу, не торгуясь…

– Здравствуйте, Виктор Сергеевич, – сказал я, – догадываюсь, что вы хотите мне поручить. Итак, с чего начнем?

– Да, Александр Васильевич, – сказал контр-адмирал, – именно вы и нужны нам в качестве доверенного лица. Отправляться вам придется не мешкая, в самое ближайшее время. Куда – вы уже знаете, а вот к кому? Как вы считаете, с кем в нынешнем Петрограде можно о чем-либо говорить серьезно?

Я задумчиво потер переносицу. Действительно, с кем? Временное правительство отпадает: «Главноуговаривающий» Александр Федорович Керенский власти фактически лишен. Его юрисдикция не распространяется далее территории Зимнего дворца. Ну, а другие политические деятели пока эту власть, которая валяется на земле, поднимать не спешат. Ведь вместе с властью придется брать на себя и ответственность за огромную страну, которая дергается в конвульсиях, словно курица с отрубленной головой. Только такие, вконец отмороженные ребята, как большевики, эту власть решатся поднять.

– Виктор Сергеевич, – сказал я, – других вариантов нет и не может быть. Из серьезных деятелей РСДРП(б) сейчас в Питере всего несколько человек. И реальную работу по подготовке вооруженного восстания ведет один лишь Сталин. Помимо того, что он является редактором большевистской газеты «Рабочий путь», она же «Правда», он входит еще в узкий круг тех, кто занимается реальными делами. Помимо Сталина немалый вес имеют Яков Свердлов, Андрей Бубнов, Феликс Дзержинский и Моисей Урицкий.

– А Ленин и Троцкий? – спросил адмирал Ларионов. – Они что, по-вашему, не имеют веса среди вождей большевиков?

– Имеют, конечно. Но Ленин сейчас отсутствует. Он скрывается в Финляндии от ареста по обвинению в шпионаже. В данное время, если мне память не изменяет, он находится в Выборге. А Троцкий проявит себя как талантливый агитатор уже в ходе революции. Да и среди большевиков у него авторитет еще мизерный, ведь лишь в августе 1917 года на VI съезде партии он и Урицкий, в составе так называемых межрайонцев, вошли в РСДРП(б). Кстати, как вы думаете, кто на этом съезде читал два основных доклада – отчетный и о политическом положении?

Виктор Сергеевич хитро улыбнулся и посмотрел на меня. Я понял, что в своем военно-морском училище он не только изучал навигацию и тактику. Похоже, что и с «Кратким курсом истории ВКП(б)» ему приходилось иметь дело.

– Вот к товарищу Сталину вы, Александр Васильевич, и отправитесь, – став серьезным, заявил мне адмирал Ларионов, – тем более что сейчас он ваш коллега – главный редактор главной большевистской газеты. Как его найти, вы знаете?

– Найти товарища Сталина будет непросто, – задумчиво сказал я. – Редакция «Правды» на Мойке в июле 1917 года была разгромлена. Потом часть персонала работала на Ивановской улице, неподалеку от Загородного проспекта. Но вероятнее всего встретить Сталина в типографии Санкт-Петербургского товарищества печатного и издательского дела «Труд» на Кавалергардской улице – это в пятнадцати минутах ходьбы от Смольного. Ежедневные газеты всегда сдаются в типографию за полночь, и выпускающий редактор не уходит из типографии до тех пор, пока печатный станок не начнет свою работу. Так что искать надо Сталина именно там.

Ну, и остается еще один вариант. Иосиф Виссарионович с августа месяца живет в квартире своего старого друга и однопартийца Сергея Яковлевича Аллилуева на 10-й Рождественской улице в доме 17. Бывает он там редко, но все же бывает. И вы знаете, почему?

– Знаю, Александр Васильевич, знаю, – опять улыбнулся адмирал Ларионов, – любовь, она даже таких твердокаменных большевиков, как товарищ Сталин, не щадит. Наденька Аллилуева его там ждет. К сожалению, семейная жизни у них закончится трагически. Но пока они об этом, слава богу, не догадываются. Вижу, что вы темой владеете прекрасно и выйти на след товарища Сталина сумеете.

– Да уж постараюсь, – сказал я. – Хотя товарищ Коба и хороший конспиратор, но нам все же легче, чем филерам Департамента полиции. Мы знаем, где и когда он должен быть. А как мы попадем в Питер?

– Мы отправим с «Кузнецова» вертолет, который доставит вас в то место, которое вы укажете. Как местный житель прикиньте, где вас вместе с сопровождающими лучше высадить, чтобы не привлечь излишнего внимания к вашим персонам. Кстати, – сказал адмирал, – я кое-что читал о тех порядках, что царят сейчас в граде Петра, но буду благодарен, если вы расскажете мне о них поподробнее.

– Хорошо, – ответил я, доставая свою записную книжку, – слушайте. Итак, 6 марта 1917 года тогдашний министр юстиции Александр Керенский по случаю падения самодержавия объявил в России всеобщую политическую амнистию, согласно которой на свободу выпускались все политзаключенные. Тем же указом Керенский наполовину сократил сроки лицам, содержавшимся под стражей за уголовные преступления. Вскоре из тюрем на свободу вышло около девяноста тысяч заключенных, среди которых было немало отпетых уголовников – воров, убийц, налетчиков и бандитов. Именно их в те дни в народе и стали называть «птенцами Керенского».

«Новый государственный порядок открывает путь к обновлению и к светлой жизни для тех людей, которые впали в уголовные преступления!» – вещал с трибун Керенский. А уже к середине марта 1917 года для многих российских городов стала обычной картина, когда по улицам ходили пестро одетые компании уголовников, успевших к тому моменту пограбить магазины, а также щеголявших в пальто и шубах с чужого плеча. К тому же правоохранительные органы были уничтожены как класс. А мальчишки-гимназисты со ржавыми трофейными винтовками вызывали у местных бродяг и жиганов лишь смех. Только в Москве в первый месяц после мартовской амнистии «птенцами Керенского» было совершено почти семь тысяч краж, около двух тысяч грабежей и разбоев и не менее ста убийств. В Питере дела обстояли не лучше.

– Да, – задумчиво сказал Виктор Сергеевич, – одного вас в Питер отпускать нельзя. Поэтому, как вы уже знаете, для вашего сопровождения и охраны выделят четырех бойцов спецназа под командой толкового офицера. Идемте, обсудим подготовку к предстоящему путешествию в более широком кругу. Ведь нам надо не только аккуратно доставить вас в Питер, но и спланировать наши дальнейшие действия. А потом, уже перед самым вылетом, мы обсудим, с чем вы придете к Сталину.

20:40. ТАКР «Адмирал Кузнецов», оперативный отдел

– Товарищи, перед нами стоят две задачи, одна главная, другая – основная, – начальник штаба соединения капитан 1-го ранга Иванцов обвел собравшихся внимательным взглядом, – причем выполнить их надо одновременно. Главная задача – это разгром немецкого флота на Балтике и срыв операции «Альбион», высадки немецкого десанта на острова Моонзундского архипелага. Основной же для нас является задача, форсировав Передовую и Центральную минные позиции, провести в Финский залив нашу десантную группировку. Начнем с последнего. Как все вы уже знаете, обеспечивать форсирование Центральной минной позиции будет БПК «Североморск» под командованием капитана 1-го ранга Перова. Алексей Викторович, доложите обстановку.

Подтянутый каперанг встал.

– В настоящий момент сформирован походный ордер из следующих кораблей: БПК «Североморск», БДК «Калининград», БДК «Александр Шабалин», учебное судно «Смольный», БДК «Новочеркасск», БДК «Саратов», транспорт «Колхида», учебное судно «Перекоп». После получения команды отряд готов двинуться в район форсирования минных заграждений. На «Североморске» готовы к работе по поиску минных полей два противолодочных вертолета Ка-27ПЛ. Опускаемые гидроакустические станции на вертолетах перед походом прошли поверку и тестирование.

– Очень хорошо, – кивнул Иванцов, – значит, вы можете приступать к выполнению операции. Как только завершите форсирование минной позиции, отправьте противолодочные вертолеты на «Кузнецов», взамен к вам вылетят транспортные Ка-29 со спецназом. – Начальник штаба соединения вопросительно посмотрел на командира «Североморска»: – Какие-нибудь дополнительные вопросы есть?

– Да, Сергей Петрович, один есть, – кивнул Перов. – Какие действия мы должны предпринять при обнаружении подводной лодки? В настоящий момент мы не имеем записанных акустических портретов, чтобы отличить русские, английские и немецкие лодки.

– Дальность прицельного выстрела нынешними пневматическими торпедами не превышает десять кабельтовых. Любая подлодка, подошедшая к вам на эту дистанцию, должна быть немедленно уничтожена, – жестко ответил начальник штаба соединения. – Мы не имеем права рисковать повреждением или гибелью хоть одного нашего корабля. Любой командир подлодки, вышедшей в атаку на корабль под Андреевским флагом, независимо от своей национальной принадлежности, должен понимать, что сам кладет свою голову на плаху. Запомните это и передайте командирам учебных кораблей, и пусть запишут приказ в журналы. Можете делать одиночные предупредительные выстрелы, но на дистанцию выстрела к кораблям не должна подойти ни одна субмарина. К тому же, по данным историков, ни одна русская подводная лодка в Моонзунд не направлялась. Британские были, а наших не было. Еще вопросы?

Капитан 1-го ранга Перов встал.

– Нет, Сергей Петрович, вопросов больше нет. Разрешите приступать?

– Приступайте, Алексей Викторович, – кивнул Иванцов, – и с Богом. На палубе разъездной Ка-27 с номером «013», скажите командиру, что я приказал доставить вас на «Североморск» немедленно.

Когда командир «Североморска» вышел, начальник штаба перевел дух:

– А теперь, товарищи, приступим к нашей главной задаче – противодействию германской операции «Альбион». Для захвата Моонзундских островов немецкое командование выделило десять линкоров, один линейный крейсер, используемый как флагманский корабль соединения, пять легких крейсеров, один из которых – «Эмден» – находится при линейных силах, а четыре других крейсера: «Франкфурт», «Кенигсберг», «Карлсруе» и «Нюрнберг» – идут в сопровождении транспортов с десантом. Все четыре крейсера принадлежат к одному типу – «Кенигсберг II», имеют водоизмещение до 7000 тонн, сбалансированное бронирование, и вооружены восемью 15-см орудиями с длиной ствола в 45 калибров. Максимальная скорость – 28 узлов, экипаж – 475 человек. Как только мы атакуем нашу главную цель – транспорты с десантом, именно эта свора вместе с двумя десятками миноносцев бросится на нас…

– Сергей Петрович, а как же линейные корабли? – спросил командир «Адмирала Ушакова» капитан 1-го ранга Иванов. – Разве не с них будем начинать?

– Михаил Владимирович, а что будут делать немецкие линкоры, если мы угробим десант, который они должны поддерживать? – вопросом на вопрос ответил начальник штаба. – С линкорами, кидающимися четырехсоткилограммовыми болванками на расстояние двадцать километров, как-то не особо хочется вступать в прямое столкновение. Тем более что это настоящие толстокожие, забронированные по полной программе дредноуты. И я не уверен, что против них будут эффективны даже наши «Вулканы», которых всего шестнадцать штук. Противобункерные КАБ-500 будут в этом смысле куда эффективней, но это уже вторая фаза операции.

Капитан 1-го ранга Иванцов посмотрел на собравшихся.

– Значит, так, подводная лодка «Алроса» пока не уходит к Копенгагену, а занимает позиции северо-западнее точки сбора десантной флотилии «Вейс». Это наш «засадный полк». Ее задача – заранее выбить легкие крейсера, сопровождающие транспорты с десантом. Остальные наши корабли будут располагаться в двадцати – тридцати милях северо-западнее точки «Вейс». Давайте сверим часы. На моих – 21:05. Ровно в 04:00, когда линкоры будут уже на месте, а транспорты будут еще идти к точке сбора, «Алроса» выпускает торпеды по крейсерам, а «Ярослав Мудрый» и «Сметливый» запускают по транспортным пароходам все свои «Ураны».

В первую очередь уничтожению подлежат транспортные суда авангарда и те три грузовых парохода, что следуют вместе с передовой группой тральщиков. Судя по воспоминаниям очевидцев, суда в своем большинстве довольно ветхие, даже без внутренних переборок, так что тонуть будут прямо вместе с десантом весело и быстро.

Когда до цели долетит последний «Уран», начнется вторая фаза операции. Место побоища посетят ударные вертолеты. Это произойдет примерно в 04:15. На «Кузнецове» имеется восемь ударных машин типа Ка-52 и Ми-28. Их задача – добить в транспортном флоте все, что еще держится на воде. Кроме пароходов там еще есть моторные лодки, баркасы и прочая мелкая шелупонь. После их налета должны остаться только щепки и трупы. На этом этапе линкоры все еще следует игнорировать. Да, Александр Владимирович, не геройствуйте: по возможности торпедировав крейсера, тут же отходите на глубокую воду…

– А что они мне сделают? – удивился командир подлодки, капитан 2-го ранга Павленко. – Торпеды у меня электрические, бесшумные и бесследные. Срабатывание неконтактного взрывателя будет воспринято как подрыв на мине. Скорость движения – семнадцать узлов. Пока догадаются, я, уже отстрелявшись, скроюсь.

– Вот именно, что бесследно, Александр Владимирович, – вздохнул Иванцов, – не забывайте про минное поле, там есть и мины против подлодок. К тому же много мин, сорванных с якорей. Еще раз говорю, без нужды не рискуйте: выпустили торпеды по крейсерам, и обратно на глубину. Считайте, что это приказ.

– Так точно, Сергей Петрович, выстрел, и на глубину, – кивнул капитан 2-го ранга Павленко. – Приказ надо выполнять…

– Вот и хорошо, Александр Владимирович, – ответил начштаба и продолжил: – Третий этап начнется, когда ударные вертолеты вернутся из налета и будут убраны в ангар. В воздух поднимутся две пары Миг-29, каждый из которых возьмет восемь КАБ-500. В принципе, одного этого вылета хватит, чтобы вбомбить германские линейные силы в морское дно. Если линкоры окажутся крепче, чем мы рассчитывали… Хотя какое, к черту, крепче, даже одно попадание КАБа ставит на корабле отметку «небоеспособен» и «нетранспортабелен». А если бомбу загонят в район артиллерийского погреба, то это однозначно катастрофа.

Пока МиГи занимаются линкорами, в воздух поднимутся три тройки Су-33 с бомбами ОДАБ-500. Они разнесут порт Либавы, известной нам как Лиепая. Там сейчас готовится к погрузке второй эшелон десанта. Когда к утру будет покончено с десантом и крупными кораблями, тогда подойдем поближе и, не залезая на мелководье, где возможны минные поля, будем добивать тральщики, миноносцы и прочую мелочь при помощи артиллерии. В общем, кажется, все. А там, как говорил Наполеон, бой покажет.

– Сергей Петрович, а нам с «Москвой» какая задача? – снова спросил командир «Адмирала Ушакова» капитан 1-го ранга Иванов.

– А вас адмирал приказал оставить в резерве. Если бой пойдет не так, как было запланировано, и немецкие линкоры двинутся в нашем направлении, тогда вы с Василием Васильевичем должны будете быстро выбить их из игры. А пока ваш боезапас нужно экономить. Еще неизвестно, с кем придется иметь дело в следующий раз, может с англичанами. Еще вопросы будут?

Командир «Москвы» капитан 1-го ранга Остапенко только молча кивнул, а вот командир «Адмирала Ушакова» все-таки ответил:

– Никак нет, Сергей Петрович, вопросов больше не имеется.

– Тогда на сегодня все. «Москве» регулярно поднимать вертолет ДРЛО для контроля обстановки. Обо всех изменениях докладывать немедленно. Выход в точку сосредоточения в 03:00.

– Сергей Петрович, – спросил неугомонный командир «Ушакова», – а откуда вам так хорошо известны немецкие планы этой операции?

Иванцов погладил рукой лежащий на столе толстый томик в серой невзрачной обложке.

– Фон Чишвиц, прошу любить и жаловать. «Захват балтийских островов Германией в 1917 г.». Писал начальник штаба десантного корпуса. Сейчас идет в нашу сторону на линейном крейсере «Мольтке». Выживет, зараза, от себя ящик водки поставлю, так все подробно описал. Недаром говорят: болтун – находка для шпиона.

Командиры кораблей напоследок дружно захохотали.

21:15. ТАКР «Адмирал Кузнецов»

Александр Васильевич Тамбовцев

Ну что ж, начнем, помолясь… В помещении, отведенном для «рыцарей плаща и кинжала», мы проведем совещание о том, как будем действовать в предреволюционном Петрограде. Кроме меня и адмирала Ларионова на совещании присутствовали мои старые знакомые: полковник Нина Викторовна Антонова, полковник Вячеслав Николаевич Бережной и подполковник Ильин Николай Викторович. В общем, я как старый журналюга уже придумал название все этой честной компании – «заговор черных полковников». Гм, или, с учетом политической обстановки, можно перекрасить «черных» полковников в «красных». А что, «заговор красных полковников» – тоже звучит.

Перво-наперво надо было обеспечить нас приемлемой одеждой, в которой на улицах Петрограда мы не вызывали бы повышенный интерес у окружающих. К нашему счастью, в те времена в моде был стиль, который бы сегодня назвали «милитари». Чуть ли не половина мужского населения Питера носила полувоенную форму.

Я пометил в блокноте: надо раздобыть у наших каптеров хорошие хромовые сапоги, портянки (когда я их последний раз наматывал?!), бриджи, гимнастерку и какую-нибудь куртку, лучше кожаную. Они здесь уже вошли в моду. На голову – какой- нибудь картуз. Примерно так же можно приодеть и моих сопровождающих, для разнообразия дав некоторым из них старые шинели. Правда, пуговицы со звездочками надо спороть, обшить их материей и снова пришить. Хотя можно взять бушлаты, спороть с них погоны, и получится подобие ватников. На крайний случай любопытным можно будет сказать, что это обмундирование поставлено союзниками по Антанте.

А вот с Ириной было сложнее. Подходящей к тому времени женской одежды мы раздобыть не могли. Пришлось импровизировать. Остановились на платье в стиле «революционная эмансипэ». Длинная юбка, опять же кожаная куртка, гимнастерка (где ж нам ее размерчик-то найти?) красная косынка на голову. В общем и целом сойдет для начала. Потом надо будет попросить товарища Сталина помочь нам экипироваться более правдоподобно, конечно, если это будет еще к тому времени актуально.

Оружие решили брать с собой обязательно – на случай встречи с местной шантрапой или патрулями «временных». Хотя последнее маловероятно – юнкера к Смольному приближаться побаиваются. Но, как говорится, береженого и Бог бережет.

Из многочисленного арсенала я выбрал себе «Гюрзу» СР1МП, Ирине Нина Викторовна дала напрокат свой ПСМ, с приказом использовать только в самом крайнем случае. Конечно, останавливающий эффект его пули калибра 5,45×18 был слабенький. Но зато пистолет был маленький, аккуратный, как раз под изящную девичью ручку нашей тележурналистки. Бойцы из отряда СПН ГРУ и их командир старший лейтенант Бесоев вооружились куда серьезней: бронежилет, пистолет Стечкина с глушителем в плечевой кобуре с левой стороны, АКСУ на отпущенном ремне с правой, в разгрузке запасные магазины к пистолету и автомату, гранаты осколочные, гранаты светошумовые, аптечка, рация, ПНВ. Прямо не люди, а шагающие арсеналы. Мы с Ириной тоже надели легкие бронежилеты и сунули во внутренние карманы курток по многоканальной переносной радиостанции.

Теперь будем прикидывать, как нам лучше добраться до Питера. Самое подходящее время для десантирования – после часа ночи. К этому времени все обыватели, даже страдающие бессонницей, уже похрапывают в своих кроватях. Самые подходящие для высадки места поблизости от типографии «Труд» – это Громовская лесная биржа или Таврический сад. Я лично предпочел бы Таврический сад, потому что биржа наверняка охраняется сторожами с собаками, да и в темноте среди штабелей бревен и досок можно легко переломать ноги. В Таврическом саду есть площадка, на которой занимаются любители конного спорта. На нее можно и приземлиться. Правда, вполне вероятно, что в парке есть сторож, но наши ангелы-хранители, как мне кажется, легко погрузят его в крепкий и здоровый сон без летального исхода.

– В общем, план хороший и должен сработать, – сказал адмирал Ларионов. – А вы, Нина Викторовна, как считаете?

– Я думаю, Виктор Сергеевич, что всего на сто процентов предусмотреть нельзя, но вроде бы особых огрехов я в нем не вижу. Да и время сейчас в Петрограде такое, что обыватели лишний раз стараются не высовывать носа на улицу. Особенно по ночам. К тому же ни милиции, ни полиции, ни жандармерии нет и в помине.

Бережной и Ильин, внимательно слушавшие меня и Антонову, переглянулись и кивнули. Действительно, в любой, даже самый прекрасный план, лишь только начнется его реализация, сразу же начнут вноситься поправки, и тут главное не растеряться и уметь импровизировать исходя из текущей обстановки.

– Примем ваш план за основу, Александр Васильевич, – подвел черту адмирал Ларионов. – К тому же связь с эскадрой будем поддерживать постоянно, и в случае каких-либо осложнений мы постараемся помочь вам.

– Сергей Викторович, – продолжил я, – позвольте теперь поговорить о чисто политических моментах. Насколько мы знаем, узкий круг руководителей РСДРП(б) принял окончательное решение о вооруженном восстании. Через две недели будет сформирован Военно-революционный комитет, в состав которого войдут представители ЦК и петроградских организаций партий левых эсеров и большевиков, делегаты президиума и солдатской секции Петросовета, представители штаба Красной гвардии, Центробалта и крупнейших профсоюзов.

Во главе ВРК формально стоял левый эсер, бывший фельдшер Павел Лазимир и большевики: Лев Троцкий – его представлять не надо, Николай Подвойский – старый боевик, отличившийся еще в 1905 году в Москве, и офицер-дезертир, сбежавший из эшелона, следовавшего на Дальний Восток во время Русско-японской войны, подпоручик Владимир Антонов-Овсеенко. Но это люди, которые много шумели и ничего не решали.

Всем же заправлял Военно-революционный центр, который формально входил в ВРК, но занимался делами, о которых и сейчас мало кто знает. В него входили совсем другие люди. А именно: Андрей Бубнов, Феликс Дзержинский, Яков Свердлов, Иосиф Сталин и Моисей Урицкий. О каждом из них можно много рассказывать. Скажу только, что реальным влиянием в партии обладали всего лишь двое – Яков Свердлов и Иосиф Сталин. Оба они были членами Русского бюро ЦК РСДРП(б) еще первого состава. То есть они осуществляли руководство практической работой местных партийных организаций.

Ну, о Сталине вы все знаете немало, а вот Свердлов… Это личность во многом загадочная и непонятная. В революцию 1905 года, на Урале организовывал отряды боевиков, а сейчас он занимается кадрами партии и умело расставляет своих людей на руководящие посты. Вот, что позднее о нем писал Троцкий. – Я раскрыл свой неразлучный блокнот и прочитал: – «Это был прирожденный организатор и комбинатор. Каждый политический вопрос представал перед ним прежде всего в своей организационной конкретности, как вопрос взаимоотношений отдельных лиц и группировок внутри партийной организации и взаимоотношения между организацией в целом и массами. В алгебраические формулы он немедленно и почти автоматически подставлял числовые значения. Этим самым он давал важнейшую проверку политических формул, поскольку дело шло о революционном действии». В общем, типичный серый кардинал.

А вот Сталин Свердлова не любил. Можно сказать даже, ненавидел. Их взаимная неприязнь началась еще во время ссылки в Туруханском крае. Оба они угодили в поселок Курейка Енисейской губернии. Даже жили в одном доме. Но недолго – разъехались по причине межличностной неприязни, или, как сейчас пишут, «из-за невозможности совместного проживания».

Загадочна и смерть Свердлова – по официальной версии, он умер от гриппа-«испанки» в марте 1919 года. По неофициальной – был избит до смерти на митинге в Орле местными рабочими.

Ну, а сейчас из всех будущих советских лидеров самым вменяемым и толковым бесспорно является Иосиф Сталин. К нему-то мы и пойдем.

– А с чем вы к нему пойдете? – поинтересовался полковник Бережной.

– Естественно, Вячеслав Николаевич, не с пустыми руками, – ответил я. – Как мы уже прикинули с Виктором Сергеевичем, – адмирал Ларионов кивнул мне, – в типографии, где Сталин выпускает газету «Рабочий путь», мы появимся около полвторого ночи, какое-то время уйдет на представление и доказательство нашего иновременного происхождения… Когда же беседа вступит в кульминационную фазу, а будет это около пяти часов утра, наша эскадра уже успеет обломать немецкий «Альбион» и изрядно намять бока германскому флоту у Моонзунда. И эту сенсацию первой растиражирует большевистская газета. Причем второй, вечерний ее номер, выйдет «толстушкой», с кучей фотографий потопленных кайзеровских дредноутов и крейсеров и пленных германских десантников. В статье, повествующей о блистательной победе русского флота, будет сказано, что сие произошло при участии Центробалта, который, кстати, девять дней назад принял решение не признавать власть Временного правительства.

Ну, а далее будем думать с товарищем Сталиным, как половчее и без всякой пиротехники вынести на лопате «временных» и взять власть. К тому же после Моонзунда, как мне кажется, легче будет разговаривать с Германией по поводу заключения почетного мира без аннексий и контрибуций. А если ребята из ставки кайзера будут упираться, то наши авиаторы смогут быстро провести им закрытый массаж печени, показав, что для нас нет в Германии неуязвимых мест.

Впрочем, многое будет зависеть от того, насколько мы сможем установить доверительные взаимоотношения со Сталиным. Чувствую я, что Керенский сотоварищи создадут нам меньше проблем, чем многие «пламенные революционеры». Уж больно многое поставлено на карту, и антантовские кураторы этих «революционеров» сделают все, чтобы наделать нам как можно больше гадостей.

– Вы не исключаете возможность физического устранения кое-кого из этих «пламенных революционеров»? – полковник Бережной задал мне вопрос, что называется, в лоб.

– Все будет зависеть от конкретных обстоятельств, – я уклончиво ответил на этот немного нескромный вопрос. – К тому же более важным я считаю устранить влияние их антантовских кураторов. Список я вам потом предоставлю.

– Ну, хорошо, – адмирал Ларионов подвел черту над нашим «производственным совещанием», – далее каждый из присутствующих будет работать в определенном для него направлении.

Полковник Бережной отвечает за силовое обеспечение операции на втором этапе и назначается командиром сводного усиленного батальона особого назначения в составе роты спецназначения ГРУ, четырех механизированных рот морской пехоты при двух самоходных батареях, роты спецназа, комендантской роты на БТР-80 и танковой роты на Т-72. Тяжелые самоходные орудия и реактивные системы залпового огня, считаю, вводить в город избыточным. Даже того, что будет задействовано, вполне достаточно, чтобы лояльные временному правительству части с писком разбежались бы по углам, как грузины в Цхинвале в 2008-м.

Подполковник Ильин будет исполнять обязанности начальника штаба операции, а полковник Антонова во второй фазе внедрения присоединится к товарищу Тамбовцеву и будет руководить всей нашей работой в городе.

Возможен вариант, при котором мы первоначально возьмем под контроль Кронштадт, Гельсингфорс и Выборг. В плане слишком много неизвестных величин, так что при малейших изменениях в оперативной обстановке я прошу немедленно ставить меня в известность. Все, все свободны. К началу операции приступить немедленно.

22:25. ТАКР «Адмирал Кузнецов», оперативный отдел

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

Выслушав доклад начальника штаба, я подошел в висящему на стене оперативного отдела большому плазменному дисплею. На нем была отображена обстановка, сложившаяся к настоящему моменту на восточно-балтийском ТВД. Черными линиями были обозначены предполагаемые пути немецких кораблей, известные нам по книге фон Чишвица. Синий цвет обозначал их фактически наблюдаемое положение. В настоящий момент расхождения исторических сведений с реальностью не наблюдалось.

Как и было описано, два линкора уже отделились от общей колонны и направились к полуострову Сворбе. По данным фон Чишвица, они были помечены как «Фридрих дер Гросе» и «Кёниг Альберт». Остальные немецкие корабли соблюдали походный ордер. До начала операции оставалось пять с половиной часов… Постойте, фон Чишвиц использовал среднеевропейское или берлинское время! Раз движение кораблей у нас «в колее», значит, оно и выставлено нам Голосом. Для синхронизации действий надо помнить, что в Петрограде на один час больше. Надо предупредить товарища Тамбовцева, пусть после вылета переведет часы.

Отдельно, красным цветом, были обозначены позиции наших кораблей. Что-то не лежит у меня душа к лихим торпедным атакам. Лучше потратить лишние ракеты, чем потерять лодку.

– Сергей Петрович, – говорю я, – есть у меня сомнение по твоему решению с «Алросой». Слишком близко к краю минного поля она должна подойти. Край – это он карте край, а черт его знает, что там на местности. Наши мины сыпали, немцы сыпали, и у тех и у других никакого GPS, навигация плюс-минус лапоть, поэтому там такая каша, что хрен поймешь. Безопасно будет только на больших глубинах. Вот пусть она там и остается.

Так что давай переиграем диспозицию – ударим по «Кенигсбергам» «Москитами» с «Адмирала Ушакова». – Я присел на край стола. – Не будем жадничать. Пусть лучше потратим четыре ракеты, но избежим риска потерять лодку. Если и не утопим их крейсера – по такой мишени «Москиты» никогда не работали, – то бегать они у нас не будут – это уже точно.

И добавьте в этот список линейный крейсер «Мольтке», будь он неладен. На нем штаб десантного корпуса, так что давай тоже не будем экономить – показательно ударим по нему «Вулканами» по высокой траектории. В остальном, товарищ капитан 1-го ранга, ваш план операции утвержден! Исполняйте.

Там же, те же

23:05

Принесли только что полученное с «Североморска» сообщение: «Приступили к форсированию Передовой минной позиции. Вертолетами гидроакустической разведки обнаружены проходы. Кап-1 Перов». Коротко и со вкусом. Уважаю. Хотел послать ему патетическую радиограмму типа: «Судьба революции в ваших руках», – но устыдился. Написал на бланке только две буквы латинского алфавита «ОК».

23:45

Прошел по кораблю. В воздухе словно пахнет озоном. От людей буквально бьет током, так все напряжены. Обстановка далека от самых крутых учений, пусть даже и с участием президента. Для меня лично было бы лучше, если бы сейчас ко мне вдруг каким-то чудом заглянул Владимир Владимирович, быстро спросил бы тихим голосом:

– Ну что у нас нового?

И честное слово, я, как мальчишка, свалил бы на него эту политику. Ему по должности положено. И удрал бить немцев. Не мое это, ну не мое. Но он там, а мы здесь, и поэтому будем делать все, что можем.

Успокоил себя, понемногу успокоил и офицеров. Немцев-то мы обязательно побьем, ничего тут хитрого нет. Деды наши их били, не имея, между прочим, такой техники, а уж нам-то и сам Бог велел их бить. А потом втянемся в процесс и побьем англичан с французами, и американцев тоже. Ибо нефиг… Несправедливо получится – немцы битые, а они нет.

На дисплее в оперативном отделе обстановка развивается согласно графику фон Чишвица. Высотный разведчик нарезает круги над Балтикой и все и всех видит, даже сквозь низкие тучи и мелкий дождь. В окрестностях Виндавы обнаружены три боевых корабля, а на берегу – база дирижаблей. Ничто не укроется от наших зорких глаз, а вот немцы в своих жестянках в такую погоду, да еще и ночью, наверное, совсем слепые.

К полуночи занимаем исходные позиции и ждем. Время ползет медленнее улитки. До начала операции осталось четыре часа. Немцы движутся, как по расписанию. Линкоры вот-вот наедут на хвост авангарда с тральщиками. Остается только получать информацию с нашего самолета разведчика и ставить галочки. Одно плохо, кажется, что сейчас кофе просто польется из ушей.

12 октября (29 сентября) 1917 года, 02:35. Балтийское море. ТАКР «Адмирал Кузнецов»

Поднятый в воздух с ракетного крейсера «Москва» вертолет ДРЛО обнаружил немецкую эскадру. Теперь эта машина, зависшая на высоте 3500 метров, будет постоянно следить за немецкими кораблями. Время ее патрулирования – два с половиной часа, а до ракетной атаки осталось на час меньше.

Для обеспечения второй фазы операции, на смену ей поднимется такой же вертолет с борта «Адмирала Кузнецова». «Адмирал Ушаков», «Сметливый» и «Ярослав Мудрый» параллельным курсом сопровождают немецкую эскадру на дистанции в семьдесят миль, постоянно удерживая ее в пределах досягаемости своих ракет. «Москва», «Адмирал Кузнецов» и танкеры с буксирами находятся на исходной позиции в точке инвазии. Их «главный калибр» простреливает ТВД насквозь, вдоль и поперек. Теперь если что-то пойдет не по плану, мы готовы нанести удар в любой момент. Фигурально говоря, палец застыл на кнопке.

Сообщение с «Североморска»: «Отряд форсировал Передовую минную позицию, и теперь вертолеты ищут проходы, оставленные для линкоров в минных полях горла Финского залива». Так называемая Центральная минная позиция заминирована куда гуще, но выходы в Балтику для собственных линкоров все равно оставлены.

12 октября (29 сентября) 1917 года, 02:45 СЕ, ТАКР «Адмирал Кузнецов»

Александр Васильевич Тамбовцев

Итак, как перелетная птица, я опять возвращаюсь домой. Сердце немного щемит от грусти и предчувствия встречи с родным городом, каким он был за тридцать восемь лет до моего рождения. Городом, который еще не знал ни «красного террора», ни голодных революционных лет и холодных зим. Города, в котором еще живы и никуда не уехали певцы Серебряного века. Не было еще ни строек первых пятилеток, ни страшной 900-дневной Блокады. Да, Петроград 1917 года – это не Петербург 2012 года. Но все же… Все же… Как ни крути, а это мой город, в котором я родился и вырос…

В 02:45 по берлинскому времени Ка-27 ПС с нашей командой на борту оторвался от палубы «Адмирала Кузнецова». В Петрограде в это время уже было почти четыре часа ночи, или утра – кому как нравится. Мы задержались, готовя для встречи с товарищем Сталиным необходимые «методические материалы». Следом за мной на «Североморск» должны были вылететь и Бережной с Антоновой.

Вертолет поднялся почти на максимальные для себя четыре километра и, пробив верхний слой облачности, понесся, освещаемый яркой и полной луной. Лететь нам до Петрограда около часа с небольшим. Штурману приходится ориентироваться только на звезды, компас и приводные радиомаяки «Адмирала Кузнецова» и «Североморска». О прочей роскоши, вроде спутниковой навигации, здесь и слыхом не слыхивали. Впрочем, Питер и тогда был большим городом – так что не промахнемся.

Ночь была, как по заказу, лунная, но облачная. Время от времени я выглядывал в иллюминатор, наблюдая в разрывах облаков Балтийское море. Иногда вертолет на несколько минут нырял в вязкий туман, в котором, казалось, не было ни верха, ни низа. Ногам было непривычно в сапогах – отвык за несколько десятков лет. Китель с чужого плеча немного жал под мышками. Ирина, похожая на молодую работницу с фабрики, смотрелась очень живописно. Она тоже еще не могла никак привыкнуть к новой одежде, и то и дело поправляла на голове косынку и одергивала подол длинной суконной юбки.

Ну, а старший лейтенант Бесоев вместе со своими бойцами были одеты совершенно одинаково. Расстегнутые до пояса камуфлированные, форменные бушлаты со споротыми погонами. Камуфлированные кепи без эмблем. Под бушлатом – забитая оружием разгрузка, под разгрузкой тельник. Сначала «ксюхи» думали спрятать под бушлаты, но потом решили нести их открыто – на плече стволом вниз. Перед самым вылетом мы переиграли, решили взять обычные АКСУ. Сейчас и с фронта дезертиры бегут с оружием.

Время тянулось медленно. Меня мучила одна мысль – успеем ли застать Сталина в типографии, а если нет, то куда он оттуда направится, к Аллилуевым или в Смольный.

Вертолет, завывая турбинами, летел все дальше и дальше на восток, прямо к цели нашего путешествия. Сейчас мы где-то над Финским заливом. Скоро на горизонте должен показаться Кронштадт. Вертолет начал снижаться над заливом, пробивая облака. В Питер мы рассчитывали попасть обогнув его с севера, чтобы не тарахтеть над самим городом. Со штурманом, моим земляком, мы прикинули, что зайдя к месту высадки со стороны Пороховых, мы пройдем над дачей Кушелева-Безбородко и выйдем к Таврическому саду со стороны водонапорной станции. Ее высокая кирпичная башня была хорошим ориентиром.

Еще до отправки экспедиции, мы с полковником Бережным и старшим лейтенантом Бесоевым обсуждали опасность высадки с вертолета в Таврическом саду. И пришли к единодушному мнению, что риск минимальный. Ночное появление над городом грохочущей машины, конечно, не останется без внимания. Но самой высадке, которая, по нашим расчетам, займет не более пяти минут, никто не успеет помешать. В саду может быть сторож, но он вряд ли сунется к нам – будет издали наблюдать за непонятным для него явлением. А жители домов на Таврической улице, запуганные уголовным беспределом, вряд ли захотят выйти на улицу – жизнь дороже. Звонить в милицию-полицию никто не станет – за отсутствием таковых. Ну, а после высадки мы бесследно растворимся в темных улицах спящего города. К тому же я знаю все тамошние проходные дворы, в которых можно мгновенно исчезнуть и вынырнуть уже на другой улице. Хорошо быть местным, хотя и родившимся через тридцать восемь лет после октябрьских событий.

Вот остались позади черные форты Кронштадта, вытянувшиеся цепочкой поперек залива. Где-то там бузят и агитируют «за свободу» балтийские «братишки». С ними нам еще придется помучиться, приводя их к общему знаменателю. Но все это еще впереди. До Кронштадта руки дойдут не скоро.

Вертолет, выйдя в район Полюстрово, начал снижаться. Борттехник махнул рукой, показывая, чтобы мы были готовы к десантированию. Впереди высились громада башни Водопроводной станции и шатер Таврического дворца, а слева виднелись купола Смольного собора.

Высота пятьдесят метров. За раскрытым люком ревет разорванный вертолетными винтами сырой питерский воздух. Перемахнув Неву, мы зависли над Таврическим садом. Высаживаться мы должны были на площадке, где любители конного спорта занимались выездкой своих лошадей. Это место мне было хорошо знакомо – при советской власти здесь играли в футбол. За забором сада, на другой стороне Кирочной, высился шпиль музея Суворова.

Первыми по фалу через открытый люк вертолета соскользнули две «мышки» с ПНВ. Приземлившись, они резво разбежались в разные стороны и, убедившись, что все в порядке, подали нам сигнал инфракрасным фонариком.

Вертолет стал снижаться. Вот его шасси коснулись земли. Мы быстро выпрыгнули из винтокрылой машины и отбежали в сторону. Взревев двигателями, Ка-27ПС взмыл в воздух и отправился в обратный путь. А мы, подхватив свои вещи, резво пошагали по пахнущему конским навозом плацу в сторону деревянного мостика через одну из проток декоративного пруда.

Местное время: 04:55. Петроград, Таврическая улица

Александр Васильевич Тамбовцев

Перебежав через мостик, мы подошли к воротам сада, выходящим на Таврическую улицу. Постояли, прислушались. Было тихо. Никаких сигналов по рации не поступало, значит, «мышки», обеспечивающие нашу безопасность, ничего подозрительного не обнаружили. Бесоев подошел к воротам, отодвинул засов и приоткрыл одну из створок. Мы протиснулись в образовавшуюся щель. На улице вместо привычного асфальта под ногами оказалась булыжная мостовая. Мы дождались, когда прикрывавшие нас бойцы Бесоева перемахнут через ограду сада, и отправились в сторону Тверской улицы. В руках у меня был деревянный чемодан-сундучок, в котором лежал ноутбук и прочие нужные для работы вещи. На углу Таврической и Тверской мы полюбовались домом со знаменитой «башней из слоновой кости» поэта-символиста Вячеслава Иванова.

С Таврической мы свернули на Тверскую, а с Тверской – на Кавалергардскую. Идти было меньше километра. На пустынных улицах не было видно ни одной живой души. Лишь на пересечении Кавалергардской и Шпалерной навстречу нам попался припозднившийся прохожий, но увидев нас, он испуганно шарахнулся в подворотню. На афишных тумбах болтались обрывки каких-то плакатов, улицы освещались редкими фонарями, лампы которых горели вполнакала. Было сыро, темно и неуютно.

На Шпалерной, там, где в мое время стоял памятник Дзержинскому, виднелись одноэтажные корпуса Аракчеевских казарм. До начала войны в них находилась Офицерская кавалерийская школа, которой одно время командовал генерал Брусилов. Сейчас здания казарм стояли бесхозными, и были частично разграблены местными жителями.

А вот и цель нашего путешествия!

В конце улицы стоял массивный пятиэтажный дом, построенный в стиле модерн. Именно в нем и располагалось Товарищество печатного и издательского дела «Труд». В этой типографии сегодня печатался очередной номер большевистской газеты «Рабочий путь».

Мы остановились и стали совещаться. В типографию я решил отправиться вместе с Бесоевым. Ирину пока брать с собой не стали. Женщина, тем более красивая, – это отвлекающий фактор. А беседа со Сталиным предстояла серьезная.

Найдя нужную вывеску, мы с моим спутником вошли в темный, пахнущий сыростью и кошками подъезд, где впотьмах столкнулись с невысоким плотным мужчиной, выходившим из дверей типографии. Он ударился коленом о мой сундучок и сквозь зубы выругался:

– Шени деда…

Я понял, что это не кто иной, как товарищ Сталин собственной персоной.

– Гамэ мшвидобиса, генацвале (Добрый вечер, дружище), – поприветствовал я его по-грузински. Изумленный Сталин машинально ответил мне:

– Гагимарджос, – после чего, справившись с удивлением, спросил уже по-русски: – Товарищ, а мы разве с вами где-нибудь уже встречались? Я не могу в темноте разглядеть ваше лицо.

– Товарищ Сталин, мы к вам пришли по важному делу, – сказал я. – Информация, которую мы вам хотим сообщить, еще не известна никому в Петрограде. Вы можете опередить всех, опубликовав ее на первой полосе вашей газеты. Завтра, точнее уже сегодня, «Рабочий путь» будут рвать из рук мальчишек-газетчиков.

Заинтригованный Сталин задумался. После недолгих размышлений в нем сработал инстинкт журналиста, и он пригласил нас в типографию, где для редактора большевистской газеты был сделан небольшой закуток, отгороженный фанерной перегородкой от цеха, в котором были установлены печатные машины и линотипы. На небольшом столе виднелся чайник и несколько стаканов в подстаканниках. Тут же присутствовал заправленный серым одеялом топчан. Я подумал, что порой Сталину приходится есть и ночевать прямо на рабочем месте.

В помещении пахло знакомым мне ароматом типографской краски, рабочий пронес мимо набранную полосу и положил ее на верстак.

При свете десятилинейной керосиновой лампы мы более тщательно рассмотрели друг друга. Сталин сейчас не был тем монументальным вождем Страны Советов, которого мы привыкли видеть в фильмах о войне или послевоенном времени. Ему было всего сорок лет, и похож он был на обычного кавказца. Одет Сталин был просто – в солдатскую гимнастерку, брюки, заправленные в солдатские сапоги, и поношенную серую куртку. Сталин разглядывал нас с не меньшим любопытством.

– Давайте представимся друг другу, – сказал Сталин. – Как меня зовут и кем я работаю, вы, похоже, уже знаете. А вот я не знаю, с кем имею честь беседовать.

– Тамбовцев Александр Васильевич, – ответил я, – некогда специальный корреспондент одного из информационных агентств. Можно сказать, ваш коллега.

– Старший лейтенант Бесоев Николай Арсентьевич, – представился мой спутник.

Сталин с интересом посмотрел на него. То ли ему показалась знакомой эта осетинская фамилия, то ли он удивился тому, что вроде бы сухопутный офицер носит военно-морское звание.

– Как к вам обращаться, – спросил Сталин после небольшой паузы, – «господа» или «товарищи»?

– Обращение «товарищи» для нас более привычно, – ответил я.

Сталин понимающе усмехнулся.

– Итак, товарищ Тамбовцев и товарищ Бесоев, что же такого важного вы хотели мне сообщить?

– Речь идет о судьбе революции, – сказал я. – Вы, наверное, знаете, что некоторые деятели Временного правительства очень бы хотели, чтобы германцы начали наступление на Петроград?

Сталин кивнул и, достав из кармана портсигар, закурил папиросу.

– Германское командование планирует провести десантную операцию по прорыву немецких кораблей в Рижский залив и захват Моонзундских островов, – сказал я и обратился я к Бесоеву: – Николай Арсентьевич, дайте, пожалуйста, карту.

Тот достал из планшетки сложенную в восемь раз карту с планом немецкой операции. Я развернул ее на столе перед Сталиным, который с любопытством смотрел на мои манипуляции, и продолжил, водя по карте карандашом как указкой:

– Вот смотрите, в случае успеха немцы обойдут приморский фланг русской армии и высадят десант, который беспрепятственно двинется на Петроград. Не факт, что они смогут взять его. Но Временное правительство, а точнее, те, кто выступает за военную диктатуру, объявят столицу на военном положении. Правительство сбежит в Москву, а в Питер введут нераспропагандированные части, которые начнут в городе резню. В первую очередь будут уничтожены руководители Советов всех уровней и лидеры большевиков. Петроград зальют кровью. Вспомните, что нечто подобное произошло в 1871 году в Париже, где французские войска под командованием Тьера, и при поддержке немцев, уничтожили Парижскую Коммуну.

Сталин нахмурился. Он долго смотрел на карту, потом перевел взгляд на нас и неожиданно спросил:

– Товарищи, а вы, случайно, не из ведомства генерала Потапова?

Я улыбнулся. Генерал-лейтенант Николай Михайлович Потапов был начальником военной разведки русской армии. С июля 1917 года он тесно сотрудничал с большевиками.

– Нет, Иосиф Виссарионович, сейчас мы не из этого ведомства, хотя некоторые из нас и имеют к нему прямое отношение. Особенно Николай Арсентьевич, – я жестом указал на Бесоева.

И в этот момент у меня в кармане запищала рация. Достав ее – Бесоев потом сказал мне, что в этот момент глаза у Сталина стали по девять копеек, – я включил прием и услышал голос Вадима Свиридова, одного из бойцов обеспечения, отвечавшего за нашу связь с адмиралом Ларионовым.

– Дед, я Пегий. Только что вышел на связь Первый. Публика прибыла, большая музыка началась. Как понял меня? Прием.

– Пегий, я Дед, понял тебя. Оставайся на связи, – ответил я.

– Что все это значит, товарищи? – несколько изумленно спросил у нас Сталин.

– Это значит, товарищ Сталин, что германский флот сосредоточился на исходных позициях для осуществления операции по прорыву русских минно-артиллерийских позиции в Рижском заливе…

03:55 СЕ. ТАКР «Адмирал Кузнецов», оперативный отдел

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

До рассвета еще полтора часа. Все вокруг укутывает непроницаемая тьма. Ночь. «Час Быка». Время, отведенное нам на раздумье, почти вышло. До начала операции по принуждению Германской империи к миру осталось всего ничего – меньше пяти минут. Только что поступило сообщение от капитана 1-го ранга Перова. Его отряд последовательно форсировал и Передовую и Центральную минные позиции и теперь на максимальной скорости движется к месту временной стоянки у острова Гельголанд. Как это и было предусмотрено планом, получив сообщение, что два противолодочных вертолета Ка-27-ПЛ вылетели на «Адмирала Кузнецова», отправил им взвод СПН ГРУ на двух транспортно-ударных Ка-29.

Немецкий флот тоже прибыл в зону сосредоточения к точке «Вейс». Группы тральщиков с авангардом десанта на борту уже начали прорыв минных заграждений у входа в бухту Тагалахт. Артиллеристы двух русских батарей на мысах Хунденсорт и Ниннаст, которые должны были прикрывать это минное заграждение, сейчас спят сном младенца. Да и что смогли бы поделать против тяжело бронированных германских линкоров береговые батареи калибром в 120–152 мм, предназначенные для борьбы с эсминцами и легкими крейсерами! Хотя десанту проблем они доставили бы предостаточно. Но все дело в том, что в те времена, если цель была не видна невооруженным глазом или в бинокль, означало, что она вообще не видна.

Для своей операции немцы вовсю использовали подготовку своих моряков к действиям в условиях плохой видимости. Отметки, соответствующие немецким кораблям, на планшете почти совпадают с данными фон Чишвица. Новейший германский линкор «Баерн» уже на подходе к своей позиции напротив Серро. Еще два линкора бросили якорь в виду Церельской батареи. Двадцать 12-дюймовых стволов против двух. Если верить старой схеме, то церельцы не смогут им даже ответить, ибо немецкие линкоры стоят вне сектора их обстрела. Адмирал Шмидт, командующий операцией, осторожен, и немцы не рискуют ничем. Десантный же флот на планшете напоминает стаю лососей, идущих на нерест в устье реки.

Быстро поднимаюсь в башню управления полетами. Хочется все видеть своими глазами. На ярко освещенной палубе почти праздничная суета. Экипажи и технический персонал готовят к вылету ударные вертолеты. Три МиГ-29К и один Миг-29КУБ стоят со свернутыми консолями крыльев в специальном кармане перед «островом». Под каждым из них подвешено четыре управляемых высокоточных противобункерных бомбы. Задача простая, как апельсин – максимальный шоковый эффект при минимальных затратах боеприпасов и моторесурса. Не до жиру. Глубины под линкорами небольшие, и впоследствии мы позволим немцам забрать свой металлолом. Но исключительно после заключения мирного договора, а пока пусть побудет у нас в заначке.

Я уже в башне. Время – без одной минуты начало операции. «Москва», «Адмирал Ушаков», «Ярослав Мудрый», «Сметливый» готовы к ракетной атаке. Они легли на курс ост. На палубе «Кузнецова» четыре Ка-52 и четыре Ми-28Н уже установлены на стартовые позиции и раскручивают винты роторов. Шесть Ка-29, находящиеся на кормовой стоянке с еще сложенными винтами, готовы занять их место на старте.

Планшет на башне показывает воздушную обстановку. Пока в воздухе один вертолет ДРЛО Ка-31 с «Москвы» и разъездной вертолет КА-27ПС с «Кузнецова», на котором оператор телеканала «Звезда» готовится снимать свой самый забойный документальный фильм под названием «Крах Альбиона». Кстати, это идея Тамбовцева. Журналисты захватили с собой в Сирию даже принтер, печатающий на кинопленке. Собирались они, как на необитаемый остров. И правильно, лучше ни от кого и ни в чем не зависеть.

Время «Ноль», чуть в стороне от нас два раза полыхнуло багрово-розовое пламя, и две огненные кометы, косо прочертив небо, скрылись в облаках. Это «Москва» нанесла удар двумя «Вулканами» по линейному крейсеру «Мольтке», на котором находится штаб десантного корпуса. Мгновение спустя «Адмирал Ушаков» начал выпускать во тьму свои «Москиты». Их цели – легкие крейсера «Эмден», «Франкфурт», «Кенигсберг», «Карлсруэ», «Нюрнберг». И «Москиты», и «Базальты» за каждую секунду полета преодолевают по 830 метров, до их целей 110–115 километров. Это всего 135 секунд полета ракет. Когда они истекут, немецким морякам придется взглянуть прямо в глаза Большому Полярному Лису.

Стартовавшим одновременно с ними «Уранам», нацеленным в транспорты с десантом, добираться до цели втрое дольше – больше шести минут. Как только последний «Уран» покинул свою пусковую установку и направился к цели, я перевел дух. Как говорил Темуджин Есугеевич Борджигин, больше известный как Чингисхан, «Пущенную стрелу не остановишь». А головной «Вулкан», между прочим, уже преодолел половину расстояния до цели.

Ракеты ушли вперед. Точно в соответствии с графиком от палубы «Кузнецова» начали взлетать ударные вертолеты. Когда все идет согласно заранее составленным планам, то, с одной стороны, по сердцу разливается мед – от осознания хорошо выполненной работы, с другой – возникает тревога. Накапливающаяся энтропия, вылившись в крупный сбой или аварию, способна так дать копытом по зубам, что мало не покажется никому. Поэтому не будем говорить гоп, пока не поймем, во что впрыгнули.

Минус тридцать секунд. Странная сложилась ситуация. Русские моряки и солдаты на берегу ничего не подозревают о нацеленных на них германских орудиях. В свою очередь, немецкие моряки на боевых и транспортных кораблях, солдаты на пароходах и десантных баржах, ничего не подозревают о приближающейся к ним крылатой смерти.

Минус десять секунд. Вспоминаю строчку из труда фон Чишвица: «Всего в двух эшелонах надо было переправить около 24 600 офицеров и нижних чинов, 3500 лошадей, 2500 повозок, 40 орудий, 220 пулеметов, 80 минометов и сверх того большое количество боеприпасов, инженерного имущества и запас продовольствия на тридцать дней; только одно продовольствие весило 2300 т».

А вот лошадок жалко, это вам не «дойчен зольдатен унден официрен», это действительно божьи твари, которые не ведают, что творят…

Ноль – время вышло! Позднее я много раз просматривал отснятый Андреем Владимировичем Романовым фильм. Оба «Вулкана» наводились на центр ЛК «Мольтке», который находился в районе второй трубы. Всего лишь 50-мм бронепалубы прикрывали сверху 3-е и 4-е котельные отделения, а также пороховые и бомбовые погреба башен «В» и «С». И вся эта роскошь в радиусе пятнадцати метров от точки прицеливания.

Ракеты ударили в палубу почти одновременно, под углом примерно семьдесят градусов. Ослепительная вспышка расколола темноту. Боевая часть первой ракеты весом в тонну пробила бронепалубу, прошла через котельное отделение и взорвалась под снарядным погребом башни «С». Кумулятивная струя разрушила внутренние перегородки и пробила в правом борту ниже ватерлинии дыру диаметром в семь-восемь метров, в которую хлынула вода. «Мольтке» – корабль с кочегарками, работавшими на угле.

Взрыв котлов выбросил в небо облако раскаленного докрасна шлака. В принципе, вторая ракета уже не нужна – немецкий крейсер смертельно ранен. Но что сделано, то сделано. Вторая ракета ударила в его середину, между трубами, повредив паропроводы и добавив еще одну пробоину по правому борту. Дело в том, что вся конструкция подводной части боевого корабля была рассчитана на то, что мина или торпеда взорвутся у борта с наружной части корпуса и придется оказывать сопротивление ударной волне, идущей внутрь. Кумулятивная струя, порожденная взрывом полутонны взрывчатки, ударила изнутри. На это немецкие конструкторы не рассчитывали.

Примерно через три минуты после первого попадания, «Мольтке» сел на грунт, имея крен в тридцать градусов. Корма ушла под воду по верхнюю башню, полубак частично остался над водой. Получив доклад о попадании в «Мольтке», я приказал отправить группе Тамбовцева сообщение о начале большой музыки.

Почти одновременно с «Мольтке» взорвался легкий крейсер «Франкфурт», который шел вслед за тральщиками, сопровождая авангард десанта в бухту Тагалахт. «Москит» не умеет бить в палубу. Высокий профиль полета у него не предусмотрен. Он бьет исключительно в борт. Куда попала «Франкфурту» осколочно-фугасная боевая часть, вызвавшая такой эффект, я не знаю. Но факт остается фактом – крейсер был уничтожен почти мгновенно. Правда, это был единственный легкий крейсер, пораженный «Москитом» насмерть. Крейсер «Эмден», получивший семидесятисантиметровую надводную пробоину в левом борту и трехметровую подводную в правом, сумел выброситься на отмель у Памерорт. При этом из-за возникшего крена пользоваться артиллерией он не мог.

Через полтора часа, когда рассвело, сидящий на мели крейсер стала обстреливать русская батарея у Серро, что вынудило команду сойти на берег. «Кенигсберг» горел в ночи, как факел, освещая все вокруг. «Карлсруэ» оказался прошитым насквозь по диагонали. Взрыватель сработал со слишком большой задержкой. Но даже так его скорость после попадания «Москита» не превышала двенадцати узлов.

Еще один крейсер, «Нюрнберг», получив попадание в носовую часть и подводную пробоину, с сильным дифферентом на нос потерял ход, но остался на плаву. Некоторое время спустя, во время спасательных работ, он все же напоролся на русскую мину, сорванную с якоря, и затонул.

Отгремел последний взрыв, и наступила тишина. Но у немецкого экспедиционного корпуса все было еще впереди. Смерть приближалась к ним тремя волнами. В первой шли ракеты «Уран», нацеленные на самые крупные транспорты. Во второй – восемь ударных вертолетов были готовы устранить недоделки, оставшиеся после крылатых ракет. В третьей волне шесть транспортно-ударных вертолетов должны были завершить разгром десанта. Прилетать потом МиГам или нет, я решу, когда мне станет ясна вся картина происходящего.

Линкоры кайзеру было бы неплохо вернуть потом обратно. Но все будет зависеть от того, как поведут себя их командиры. Если они, поджав хвосты, уползут в свой Данциг, то скатертью им дорога. А если попробуют с ослиным упрямством выполнить полученный приказ и начнут обстреливать русские береговые батареи, то… В общем, выбор за ними – и жизни, и смерти. А пока будем гонять вертолеты на уничтожение транспортного флота.

04:57 СЕ

Все, до рассвета еще полчаса. Германского десанта, считай, что уже и нет на этой грешной земле. Сначала по самым крупным пароходам ударили «Ураны», рассекая темноту вспышками взрывов. Большая часть транспортов имела водоизмещение от двух до трех тысяч тонн, при полном отсутствии герметичных внутренних переборок. Тонули они, как утюги. Кроме них море было забито деревянными посудинами самого разного назначения и водоизмещения. Баркасы, баржи, плашкоуты… Примерно в полпятого этот суп с клецками атаковали подоспевшие ударные вертолеты. Они же добили несколько крупных пароходов, не желающих тонуть после попадания «Урана». Подоспевшие Ка-29 занялись тральным флотом, прорывающимся к месту высадки.

Все море заполнилось немецкими солдатами, офицерами и моряками в спасательных жилетах, пытающимися добраться до берега вплавь. Но балтийская вода в октябре – это вам не Ницца в июле, и немцы быстро замерзали насмерть в ледяной воде.

Вернувшиеся с вылета вертолеты уже дозаправляются и перевооружаются.

Глянув на часы, я понял, что все закончилось в течение часа. Десантной армады больше нет, и в любой момент я могу отдать приказ, обрекающий на ту же участь и немецкие линкоры. Сейчас все зависит только от их командиров и высшего командования. Эфир забит морзянкой. Все, теперь при любом изменении обстановки меня немедленно поставят в известность.

А мне сейчас надо спуститься к себе и оттуда попробовать выйти на связь с Тамбовцевым по закрытому каналу. Надо узнать, как там у них идут дела…

12 октября (29 сентября) 1917 года

05:05. Петроград, Кавалергардская улица, дом 40, типография газеты «Рабочий путь»

Александр Васильевич Тамбовцев

После моего заявления Сталин ненадолго, что называется, слегка впал в ступор. Он минуты две молчал, не отрывая взгляда от пламени на конце фитиля керосиновой лампы. Потом он встрепенулся и, внимательно посмотрев на Бесоева, спросил у него (он, видимо, считал Николая Арсентьевича морским офицером, несмотря на сухопутную форму):

– Товарищ старший лейтенант, какими силами германцы намереваются прорваться в Рижский залив?

– Товарищ Сталин, – четко рапортовал Бесоев, – командование германскими вооруженными силами задействовало для осуществления операции «Альбион» десять линкоров, один линейный крейсер, девять легких крейсеров, пятьдесят восемь эсминцев, семь миноносцев, шесть подводных лодок, двадцать семь тральщиков, четыре прорывателя минных заграждений, пятьдесят девять патрульных судов, один минный, два сетевых и два боновых заградителя, пять плавучих баз, тридцать два транспорта и ряд других кораблей – в общей сложности триста пятьдесят одну единицу. Для захвата островов немцы выделили десантный корпус генерала фон Катена: около двадцати шести тысяч человек, двести двадцать пулеметов и сорок орудий. Операция по высадке десанта должна начаться сегодня на рассвете ровно в шесть тридцать по петроградскому времени.

– А какие силы у русских войск, защищающих Рижский залив? – спросил Сталин. – Я слышал, что подступы к заливу заминированы и прикрыты огнем мощных береговых батарей.

– Товарищ Сталин, – вмешался я в разговор, – в настоящий момент русский флот имеет в районе боев два броненосца времен Русско-японской войны, два броненосных крейсера, один бронепалубный крейсер, три канонерки, двадцать шесть эсминцев, семь миноносцев, три подводные лодки, три минных заградителя и другие корабли – всего сто двадцать пять единиц. Наиболее мощные береговые батареи – это 305-мм батареи на мысе Церель и на мысе Тахкона. Ну, и еще одиннадцать тысяч якорных мин, выставленных в этом районе.

Что касается сухопутных войск, то о них можно сказать следующее: они деморализованы и практически небоеспособны. Гарнизон острова состоит из мобилизованных третьей очереди, почти полностью разложившихся и готовых скорее сдаться, чем оказать сопротивление врагу. В лучшем случае эти части способны на организованное отступление. Подчиняющиеся Центробалту отряды матросов-большевиков, конечно, боеспособны, но, в случае высадки десанта, не смогут повлиять на ситуацию из-за своей малочисленности. Вся операция спланирована для того, чтобы организовать захват со стороны суши Церельской батареи.

– Да, положение действительно серьезное, – Сталин озабоченно прошелся по комнате, – немцы могут прорваться в Рижский залив и выйти к Ревелю. А там и до Петрограда рукой подать. Товарищи, вы точно уверены в своих сведениях?

– Товарищ Сталин, – сказал я, глядя прямо в глаза будущему генералиссимусу, – мы совершенно точно осведомлены о планах германского командования. Но у нас есть твердые основания считать, что сейчас в нескольких милях западнее залива Тагалахт на острове Эзель происходят события, которые поставят жирный крест на немецких планах прорыва в Рижский залив, и их десантная операция закончится полным провалом. Германские войска и флот понесут такие значительные потери, что после этого поражения утратят наступательный потенциал и начнут искать возможность заключить с Россией сепаратный мир.

Вы помните, что немцы уже закидывали удочку на эту тему – через фрейлину императрицы Марию Васильчикову в декабре 1915 года и через члена Государственной думы Александра Протопопова в Стокгольме в 1916 году. За мир с Россией выступают такие влиятельные персоны в Германии, как гросс-адмирал фон Тирпиц, дипломаты Ульрих Брокдорф-Рантцау и Хельмут Люциус фон Штедтен. Стать посредником в переговорах между Россией и Германией вызвался племянник вдовствующей императрицы Марии Федоровны датский король Кристиан Десятый.

– И какие условия мира предлагали германцы? – заинтересованно спросил у меня Сталин.

– Речь шла о территории Польши и части Прибалтики, – ответил я. – Взамен немцы предлагали России приращение ее территорий за счет… своей союзницы, Австро-Венгрии…

Сталин рассмеялся.

– Конечно, чужое отдавать не жалко… – Потом он снова стал серьезным: – В общем, условия мира не такие уж тяжелые. Об этом стоит подумать. К тому же в ходе переговоров возможен торг – не так ли, товарищ Тамбовцев?

– Все зависит от обстановки на момент переговоров, – ответил я. – Если дела на фронте у немцев будут идти не очень хорошо, то можно добиться и более существенных уступок.

Сталин опять замолчал, о чем-то задумавшись. Потом он потер руками воспаленные от бессонницы глаза:

– Товарищи, как вы насчет того, чтобы сообразить чаю?

– Мы не против, – ответил я за себя и Бесоева. – Честно говоря, эта ночь выдалась для нас очень бурной, и мы тоже ни минуты не спали.

Сталин взял чайник и пошел куда-то в глубь типографии. Мы с Бесоевым переглянулись. Похоже, что Коба отправился не только за кипятком. Я знал, что практически весь центр Петрограда был телефонизирован. Интересно, кому сейчас звонит Иосиф Виссарионович? Понятно, что не Ленину в Выборг. Интересно все же, кому?

Сталин вернулся минут через десять и уже не выглядел таким озабоченным. Поставив на стол большой медный чайник, он открыл тумбочку в поисках заварки. В жестяной банке было пусто. Для верности Виссарионович поковырялся в ней пальцем, а потом развел руками:

– Прошу прощения, товарищи, чаю не осталось. Весь кончился. Можно, конечно, выпить просто кипятка. У меня есть немного сахарина.

Я приоткрыл свой сундучок и достал оттуда походный набор – пластиковую коробку, в которой лежали с десяток чайных пакетиков и столько же кусочков сахара. Выложив все это на стол, я повернулся к Сталину и увидел его изумленные глаза.

– Это заварка, – сказал я, демонстрируя пакетик с желтеньким ярлычком, – надо положить его в стакан и залить кипятком. Хвостик с бумажкой оставляем снаружи. А это натуральный сахар – кладите его себе по вкусу. Для меня вполне достаточно двух кусочков.

Сталин с удивлением покрутил в руках пакетик, потом, глядя на нас, заварил чай и добавил в стакан сахар.

– Как все удивительно и просто, – пробормотал он себе под нос, – никогда в жизни не видел ничего подобного.

Пока мы не спеша пили по первому стакану чая. Сталин с интересом нас разглядывал. Потом, видимо, сделав какие-то свои выводы, сказал:

– Товарищи, я уже почти час общаюсь с вами, но так и не смог понять, кто вы и откуда. Не могли бы вы раскрыть мне свое инкогнито?

– Иосиф Виссарионович, мы ведь уже представились вам, – ответил я, – поверьте, мы назвали свои настоящие имена и род занятий. А вот ту информацию, которая вас так интересует, мы раскроем вам в самое ближайшее время. Сейчас наш рассказ может показаться вам невероятным. Потерпите немного. Иногда не надо спешить – вы ведь помните кавказскую пословицу: «Быстрая река до моря не добежит».

Сталин молча усмехнулся и пригладил усы. Он с удовольствием прихлебывал горячий чай, продолжая внимательно разглядывать нас. Коба явно чего-то ждал. Чего-то или кого-то? Интересно…

Все выяснилось через несколько минут. Снова у меня в кармане запищала рация. Включив ее на прием, я услышал спокойный, немного замедленный голос еще одного бойца из группы Бесоева – Максима Турдибекова:

– Дед, я Алтай. К дому подъехал тарантас с мотором, – в наушниках раздалось сдавленное хихиканье, – и колеса, как у велосипеда – со спицами. В авто два человека: водитель в коже и пассажир в офицерской форме. Пассажир вышел из машины и идет в редакцию. Нам его брать его, или как? Прием.

– Отставить… – ответил я, искоса посмотрев сначала на Бесоева, потом на Сталина. – Пусть идет, а вы еще усильте наблюдение. До связи.

– Ну, товарищ Сталин, и кого нам ждать? – спросил я нашего гостеприимного хозяина. – С кем мы будем иметь честь познакомиться через несколько минут?

Ответить мне Сталин не успел. В помещение вошел высокий худощавый офицер лет пятидесяти, с небольшими усиками и в пенсне. Я его узнал, хотя качественных фотографий этого человека мне видеть не довелось. И немудрено – люди его профессии не любили, чтобы их фотографировали.

– Доброй ночи, Николай Михайлович, – вежливо поздоровался я с вошедшим, чем привел его в состояние легкого обалдения, – или точнее, доброе утро, – глянув на часы, поправился я. – Наверное, скоро уже начнет светать?

Офицер, точнее, генерал – об этом говорили его золотые погоны с зигзагом и красная подкладка шинели, – удивленно посмотрел на меня и на Бесоева. Но как человек воспитанный, генерал вежливо поздоровался с нами и присел в углу на топчан.

«Удивительно, как он похож на полковника Бережного, – подумал я, – прямо родной брат, интересно будет посмотреть на них, когда они будут знакомиться».

– Вот это те самые люди, о которых я и сообщил вам, Николай Михайлович, – сказал Сталин. – Похоже, что это ваши коллеги. Они обладают совершенно секретной информацией о замыслах германцев, но с ней почему-то пришли не к вам, а ко мне.

– Представьтесь, пожалуйста, господа, – твердым и властным голосом обратился к нам генерал-лейтенант Потапов. – Я начальник военной разведки русской армии.

– Николай Михайлович, – ответил я, – мы ваши коллеги, только пришедшие издалека. Я Тамбовцев Александр Васильевич, в настоящее время журналист и военный корреспондент, но в свое время работал в одной разведывательной структуре, название которой вам незнакомо. Ведь слова «Первое главное управление» вам ничего не говорят?

А вот мой коллега, старший лейтенант Бесоев Николай Арсентьевич, действительно служит в ГРУ – военной разведке, нынче пока именуемой разведуправлением главного штаба, а точнее, в одном из ее специальных силовых подразделений.

– Я ничего не понимаю, – Потапов снял фуражку и вытер пот со лба, – Александр Васильевич, какое Первое главное управление? Что это за структура, о которой я ничего не знаю? А про ГРУ, в котором служит Николай Арсентьевич, я тоже до сегодняшнего дня не имел никаких сведений. Будьте любезны, может быть, вы мне скажете прямо – кто вы и откуда?

Мы с Бесоевым переглянулись. Видимо, подошло время приоткрыть карты.

– Иосиф Виссарионович, Николай Михайлович, – обратился я к Сталину и Потапову. – Мы из вашего будущего, из конца 2012 года. Не считайте нас сумасшедшими или шарлатанами. Мы говорим вам правду…

В этот момент у меня в кармане снова запищала рация.

– Дед, я Пегий. Первый сообщил: «Первое отделение концерта окончено. Антракт. Публика довольна». Как поняли меня? Прием.

– Пегий, я Дед, понял тебя. До связи, – ответил я и посмотрел на часы – шесть ноль пять. Похоже на правду.

На недоуменное молчание Сталина и Потапова я коротко ответил:

– Товарищи, командующий нашей эскадрой контр-адмирал Ларионов только сообщил нам, что германская операция «Альбион» полностью и окончательно провалилась. Десантный корпус и часть флота кайзера Вильгельма уничтожены. – Увидев, как вздрогнул генерал Потапов, я добавил: – Да, Николай Михайлович, именно так. Мы сюда попали не втроем и не вдесятером. В ста верстах западнее острова Эзель находится русская боевая эскадра из нашего времени. И то, что она сделала – это только начало.

Сталин и Потапов изумленно переглянулись. И тут в нашу загородку просунулась вихрастая голова мальчишки-курьера:

– Товарищ Сталин, вам юзограмма из Центробалта…

12 октбря (29 сентября) 1917 года, 04:00. Балтика. Северо-восточный берег острова Эзель. Горло залива Тагалахт

Погода в эту ночь была туманная – наблюдателям, стоявшим с биноклями на вышках, не видно было ни зги. Волнение моря было не более двух баллов. С неба сыпалась морось, слабый западный ветер насквозь пронизывал тонкие шинели русских моряков.

Под утро уставшие и озябшие наблюдатели в предрассветном тумане заметили серые призрачные силуэты неизвестных кораблей, медленно крадущихся к бухте Таггалахт. Впереди шли тральщики и миноносцы, а сзади, едва видные на фоне темно-серого неба, маячили линейные корабли и крейсера.

Четыре шестидюймовых орудия батареи № 45 были изначально предназначены для отражения высадки вражеского десанта в наиболее удобном для этого месте на Эзеле, а именно – в бухте Тагалахт. Однако орудия были вынесены на наружные мысы, и в случае нападения они первыми подвергались огню корабельной артиллерии. Если против эсминцев и даже крейсеров шестидюймовки и смогли бы устоять, то против «чемоданов» германских дредноутов они были бессильны. По существу, артиллеристы на батарее были смертниками. И желания погибнуть за какое-то там Временное правительство и лично за Сашку Керенского моряки не испытывали.

Получив сигнал с наблюдательных постов, командир батареи № 45 приказал сыграть «тревогу». Артиллеристы обреченно направились к орудиям, рассчитывая при первых же выстрелах вражеских линкоров бросить все и спрятаться в бетонированных блиндажах.

Но тут произошло то, чего никто не ожидал. Один из вражеских крейсеров вдруг со страшным грохотом взорвался. Никто не увидит атакующий на скорости 2,8 Маха «Москит» – весь процесс занимает лишь доли секунды, не успевая отобразиться на сетчатке человеческого глаза. И этот «Москит» решил взорваться как раз в носовом бомбовом погребе крейсера. Ослепительная вспышка осветила морскую гладь, буквально забитую вражескими кораблями. Не успели моряки очухаться, как в море прогремело еще несколько взрывов, причем два из них, более мощные, произошли на крупном линкоре или линейном крейсере, который с сильным креном быстро пошел ко дну. Еще один немецкий корабль пылал как факел, два других крейсера, накренившись, едва держались на плаву…

Артиллеристы батареи № 45, уже приготовившиеся к открытию огня по противнику, застыли с открытыми от изумления ртами. После прогремевшей серии взрывов наступила тишина. Текли томительные минуты. Медленно приходящие в себя моряки-балтийцы судорожно пытались понять, что происходит, кто и какое оружие уничтожило германские корабли. Было не похоже, что противника накрыли залпы наконец-то вышедших из Гельсингфорса линкоров. К тому же даже их двенадцатидюймовые снаряды не способны были отправить на дно крейсер одним попаданием.

А через пару минут тишину нарушил гул, раздавшийся с небес. Стаей злобных шершней подходили невидимые в темноте другие участники сражения. Балтийские моряки на берегу не знали, что эти ракеты, в отличие от «Москитов» и «Вулканов», не умели распределять между собой цели, поэтому время их пуска было растянуто по времени, а боевые курсы были рассчитаны так, чтобы зоны захвата их радиолокационных ГСН не пересекались.

Результат превзошел все ожидания. На крупных судах германского транспортного флота загремели взрывы. Набитые десантниками транспорты взрывались, горели, выбрасывались на берег, шли на дно. Перевернулся и затонул самый крупный в германском флоте пароход водоизмещением одиннадцать тысяч тонн, на борту которого был целый пехотный полк. С мостика полузатонувшего линейного крейсера «Мольтке» немецкое командование операцией «Альбион» с ужасом наблюдало за происходящим.

Первым опомнился командующий морскими силами адмирал Шмидт, и вскоре с мостика изуродованного взрывами «Мольтке» замигали вспышки сигнального фонаря: «Всем линкорам! Немедленно отходить в Путциг. Проиграна только битва, но не война. Германия превыше всего! Вице-адмирал Шмидт».

Этот приказ спас моряков линкоров. Предназначенные для них тяжелые бомбы были сняты с подвесок самолетов «Адмирала Кузнецова» и отправлены на склад. Но это был лишь третий акт драмы. Со скоростью двести пятьдесят километров в час к немецкой десантной армаде приближались новые действующие лица.

Не прошло и получаса, как над головами людей, барахтающихся в холодной балтийской воде, раздался странный гул. В серых предрассветных сумерках над черной гладью вод появились силуэты никогда не виданных ранее летательных аппаратов. Похожие на доисторических хищных летающих ящеров, они широким фронтом шли в сторону германской эскадры, чуть рыская на курсе – будто принюхивались к запаху добычи. Вот ведущий группы поймал в прицел набитый германскими солдатами плашкоут, рука в кожаной перчатке откинула предохранительную скобу и на мгновение утопила кнопку. Два НАРа огненными молниями сорвались из-под пилонов винтокрылой машины и огненными кометами унеслись к цели. Яркая вспышка сдвоенного взрыва разломила плашкоут на части и отправила германский взвод из состава авангарда десанта прямиком в Валгаллу.

Мгновение спустя небо над заливом Тагалахт расцвело яркими трассами пушечных и пулеметных очередей, ослепительными кометами летящих во все стороны НАРов… Два винтокрылых аппарата на какое-то время зависли возле полузатопленного немецкого линейного крейсера. Что они там делали, с берега было не разобрать, похоже, что с помощью веревок они кого-то подняли с мостика корабля.

Это было страшное зрелище! Небо над заливом стало красным. Немецкие корабли, баркасы, плашкоуты горели, словно копны сена. С неизвестных летательных аппаратов в их сторону летели огненные стрелы. Корабли германского десантного корпуса и сопровождавшие их миноносцы горели и взрывались. Те из них, кто сохранил ход, пытались найти спасение, судорожно меняли курс и попадали на минные заграждения. К взрывам ракет и снарядов добавились взрывы морских мин. Закончившие свою работу странные летательные аппараты поднялись выше, развернулись и быстро удалились в сторону открытого моря.

Артиллеристы на обеих русских батареях, прикрывающих вход в залив, видя, что работа не закончена, открыли беглый огонь по вражеским судам, столпившимся там, где германские тральщики были атакованы винтокрылыми аппаратами. Белопенные столбы воды от рвущихся шестидюймовых фугасов поражали тральщики и миноносцы. Ополоумевшие от страха немцы не отвечали, и русские орудия расстреливали вражеские корабли, как на полигоне.

Мичман Зверев, вместе с комиссаром Центробалта матросом 1-й статьи Прохором Москвиным наблюдавший в бинокль за происходящим в бухте побоищем из-за бетонного бруствера второго орудия батареи № 45, вздохнул и сказал:

– Это Чесма, Прохор, настоящая Чесма. Была такая битва во время войны с турками в царствование Екатерины Второй. Тогда русский флот ночью в Чесменской бухте, что на острове Хиос, сжег весь турецкий флот. Ужасно интересно было бы узнать, кто и зачем сейчас сжег германцев?

Комиссар лишь пожал плечами. Ему в Центробалте ни о каком таком новом чудо-оружии никто ничего не говорил. Там все больше напирали на революционную бдительность и на то, чтобы не пропустить германца в Петроград. А сейчас произошло такое, о чем надо было срочно сообщить рапортом лично товарищу Дыбенко, председателю Центробалта. Оторвавшись от наблюдения, он ответил Звереву:

– Я, мичман, знаю столько же, сколько и ты. Скажу только, что я на одной такой летающей машине флаг наш Андреевский видел, а значит, они не англичане и не американцы. Наши это, русские. Пойдем, поможешь рапорт товарищу Дыбенко составить. В юзограмме напишем все, как есть, то, что видели своими глазами. Германца побито несметно, и народа, и кораблей. Может, товарищ Дыбенко чего знает?

Тем временем взрывы в заливе практически прекратились. И тогда с моря до артиллеристов батареи, задробивших стрельбу, донеслись крики ужаса и боли. Это орали раненые немецкие солдаты и те, кто сошел с ума во время страшной бомбардировки.

Солнце еще не взошло, но уже было достаточно светло. Немецкие солдаты, безуспешно пытающиеся спастись, сотнями барахтались в холодной осенней воде. Кто-то из них не успел надеть спасательные жилеты и сразу же утонул. Но можно сказать, что этим «счастливчикам» повезло, и смерть их была легкой. Те же, кого пробка жилетов удержала на поверхности, умирал от холода в ледяной воде залива Тагалахт долго и мучительно.

Когда солнце наконец появилось из-за горизонта, к берегу мыса Хундерсорт волны стали выносить трупы в спасательных жилетах и без них. Их было много, очень много…

Выбросившиеся на пустынный берег десантные и боевые суда германцев продолжали гореть. Вся поверхность бухты была усеяна обломками уничтоженных кораблей, трупами десантников в серых мундирах и моряков в черных форменках.

Командир и комиссар батареи, отправив рапорт Дыбенко и заодно комфлоту Бахиреву, снарядили из добровольцев группу, которая на баркасе обследовала берег бухты Тагалахт, а также немецкие корабли, выбросившиеся на мелководье. Никто из тех, кто сумел выбраться из воды и уцелеть на разбитых, изрешеченных осколками транспортах и плашкоутах, и не подумал оказать сопротивление. Противник был настолько деморализован, что при приближении патруля тут же поднимал руки. Тем более что большинство немецких солдат утопили свое оружие в море. Некоторые из уцелевших немецких десантников и моряков находились явно в невменяемом состоянии. Часть из них просто спятила. Те же, что сохранили разум, в ужасе что-то бормотали. Мичман Зверев, немного знавший немецкий язык, перевел комиссару Москвину и другим матросам то, о чем рассказывали немцы.

По их словам, они вышли из Либавы в составе десантного корпуса, для того чтобы захватить острова Моонзундского архипелага. На транспорты было погружено все необходимое для постройки в месте высадки пристаней. Командиры сказали им, что русская армия сражаться не будет, и что им предстоит просто легкая прогулка. Дескать, бравые солдаты кайзера сойдут на берег, не замочив ног, и одним своим видом разгонят русише швайне, которые уже закончили для себя войну и ждут не дождутся, когда немцы возьмут их в плен. И вот тогда, когда от начальников десантных партий поступила команда приготовиться к началу высадки, и произошло самое страшное.

Тут немцы начинали дрожать и нести полную околесицу. Они бормотали что-то о «летающей смерти», об «оружии бога Тора» и о «крылатых всадниках Апокалипсиса». По словам пленных, вдруг разверзлись небеса, и на них набросились все силы ада. И что они – три десятка человек – это все, что осталось от полностью укомплектованного десантного корпуса германской армии.

По мере того как мичман Зверев переводил рассказы пленных, у русских моряков от ужаса начинали шевелиться волосы на голове. Те, кто еще верил в Бога, стали тайком креститься. Можно было верить или не верить пленным, но почти все из того, о чем они рассказывали, моряки видели своими глазами. И главное, молодые немцы, испытавшие на себе всю мощь неизвестного противника, за одно проклятое для них утро стали седыми, словно столетние старцы. Мичман Зверев, который считал себя просвещенным атеистом, и комиссар Москвин, который давно не верил ни в Бога, ни в черта, тоже вдруг почувствовали себя как-то неуютно.

Приказав артиллеристам собрать всех пленных в одном из пустующих капониров батареи, они отправились на КП ждать новых данных об обстановке на море и хоть каких-то распоряжений от командования флота и Центробалта.

12 октября (29 сентября) 1917 года. Петроград, Кавалергардская улица, дом 40, типография газеты «Рабочий путь»

Александр Васильевич Тамбовцев

Сталин взял переданную ему юзограмму – так в то время назывались телеграммы, передаваемые с помощью электромеханического буквопечатающего телеграфного аппарата системы Юза, клавиатура которого напоминала клавиши аккордеона, – и стал внимательно ее читать. Потом он хмыкнул, перечитал снова и протянул бланк генералу Потапову.

– Извините, товарищи, – усталым голосом произнес Сталин, – только теперь я могу поверить в то, что вы мне рассказали. Слишком уж фантастически все это звучало. Как вы там сказали: «Мы люди из будущего, с русской военной эскадры, прибывшей из 2012 года…» А вот теперь, после этого сообщения Центробалта, я даже не знаю, что и думать, – он прошелся по выгородке взад-вперед, потом повернулся в нашу сторону и посмотрел эдаким своим пронзительным, тигриным взглядом. – Мне ничего не остается, кроме как поверить вам.

В ответ на это заявление я только слегка улыбнулся. Ведь доказательств нашей нездешности было у нас достаточно. Тем временем генерал Потапов в свою очередь два раза перечитал сообщение, крякнул, снял с носа пенсне и тщательно его протер белоснежным носовым платком.

– Да, как все просто, – усталым голосом сказал он, – и как все страшно. Еще в середине августа мы получили от наших агентов информацию о том, что германцы готовятся к прорыву в Рижский залив. Сказать честно, никто из нас даже и не рассчитывал на то, что армия и флот, находящиеся в сильнейшей степени разложения, смогут отразить немецкий удар.

Но сейчас наблюдатели на Эзеле сообщают, что в море горят и взрываются немецкие транспортные и боевые корабли, в заливе Тагалахт волны выносят на берег трупы немецких солдат и моряков. – Генерал вздохнул. – Южнее селения Памерорт на берег выбросился поврежденный германский крейсер. Батареи Балтфлота открыли огонь по освещенным пожаром немецким кораблям. На ноги поднят разведотдел Балтфлота, служба радиоперехвата каперанга Ивана Ивановича Рейнгартена пытается перехватить вражеские радиограммы и определить уровень немецких потерь.

– Наши определят быстрее, – машинально сказал я, потом вспомнил про самое главное и повернулся к Иосифу Виссарионовичу и спросил: – Товарищ Сталин, а сегодняшний номер «Рабочего пути» уже печатают?

– Ай, бодиши! – воскликнул будущий вождь и учитель, быстро ухватив мою мысль. От волнения у него на мгновение даже прорезался резкий кавказский акцент. – Адын момент, таварищи, – и главред «Рабочего пути» почти бегом отправился куда-то вглубь типографии.

А генерал Потапов, еще раз пробежав послание Центробалта, задумчиво посмотрел на меня:

– Не знаю, как к вам и обращаться-то…

– Николай Михайлович, – ответил я, – у нас принято обращение «товарищ», но если вам оно непривычно или неприятно, то можете называть нас по имени и отчеству.

– Хорошо, Александр Васильевич, – кивнул генерал Потапов. – В силу моих должностных обязанностей, сейчас меня интересует, каковы дальнейшие планы вашего командования. Дело вот в чем… – Генерал в раздумьях снова начал протирать пенсне. – Германцев вы разбили. Этот фигляр и болтун Керенский, естественно, завтра же объявит себя великим полководцем и припишет себе все заслуги в поражении немецкого флота. А это плохо – лавры победителя могут, хоть и ненадолго, прибавить ему популярности…

Я с интересом посмотрел на генерала.

– Это проблема вполне решаемая, Николай Михайлович. Подумайте сами – не остановить германцев мы не могли. Мы же все-таки русские. Дело еще и в том, что десант во время транспортировки его по морю весьма уязвим, выбивать же потом высадившийся там германский корпус было бы трудно и связано с большими потерями.

Для того чтобы окончательно свергнуть всеми презираемое Временное правительство, теперь остается лишь уговорить товарища Сталина официально возглавить партию большевиков и взять власть в стране в свои руки. Причем сделать это надо как можно быстрее. Первым шагом к этому будет сегодняшний выпуск «Рабочего пути». Утренний – с анонсом, и вечерний – с подробным репортажем с места сражения. К завтрашнему утру «Рабочий путь» станет самой популярной газетой в Петрограде, а большевики – самой популярной партией в России.

Уже сегодня вечером не мальчишки-газетчики будут бегать за читателями, предлагая ее купить, а читатели будут бегать за этими мальчишками в надежде найти газету с описанием разгрома германцев. А что именно будет в вечернем номере – о том особый разговор…

В этот момент в закуток вернулся донельзя довольный Сталин. Он залпом допил уже остывший чай, лихо разгладил свои усы и с улыбкой сказал:

– О чем шушукаемся, господа-товарищи? А я вот едва успел, буквально в последнюю минуту остановил выход номера. Если бы вы слышали, какими словами меня крыл метранпаж! Таких загибов я не слыхал даже от уголовников в баиловской тюрьме. Но я все же уговорил его срочно переверстать первую полосу. И наша большевистская газета первая и единственная сегодня сообщит о славной победе нашей большевистской эскадры… – Сталин вопросительно посмотрел на меня и, дождавшись моей легкой улыбки и короткого кивка, продолжил: – …над германским флотом, рвавшимся к красному Петрограду.

– Все правильно, товарищ Сталин, – еще раз кивнул я, – мы там, у себя на эскадре, готовясь к сегодняшней миссии, решили вам немного помочь. Во время боя наш кинооператор вел съемку всего происходящего на месте событий, и мы решили на своем полиграфическом оборудовании напечатать примерно полторы сотни цветных плакатов, которые неплохо бы сегодня же расклеить на афишных тумбах города. В них будут самые эффектные кадры взрывающихся и горящих германских судов, пленных немецких солдат и офицеров в мокрой и грязной форме. А также сообщение о том, что все подробности о сражении в Рижском заливе можно прочитать в вечернем выпуске газеты «Рабочий путь». Сейчас как раз заканчивают печатать эти плакаты. Кроме того, к завтрашнему утру материал будет переведен на кинопленку привычного вам формата, и было бы неплохо организовать просмотр фильма для всех желающих.

В придачу к этому вы получите в самое ближайшее время… – я посмотрел на часы, – где-то к полудню… целую пачку фотографий с места сражения и репортаж, написанный нашими журналистами. Товарищ Сталин, вы успеете сделать цинковки к вечернему номеру и набрать тексты? Учтите, что номер получится раза в три-четыре толще, чем обычно.

– Сделаем, в лепешку разобьемся, но сделаем, – Сталин от азарта даже вскочил с места. Глаза его горели, весь он был готов тут же сорваться и помчаться делать номер, который будет информационной бомбой огромной силы.

– А вы успеете к полудню доставить с Моонзунда фото? – скептически спросил генерал Потапов. – Ведь расстояние от Эзеля до Петрограда немалое…

– Успеем, Николай Михайлович, – успокоил я Потапова. – Летательному аппарату, который доставил нас в Петроград, понадобился всего один час двадцать минут, чтобы преодолеть расстояние от местоположения нашей эскадры. Как только материалы будут готовы, вертолет вышлют немедленно. О его вылете нас предупредят заранее по радио. – Увидев изумленный взгляд генерала, я пояснил: – Николай Михайлович, вертолет – это такая винтокрылая машина, которая может подниматься и опускаться вертикально и передвигаться по воздуху со скоростью 250 верст в час. Вот только это очень шумная и заметная машина… Мы-то прилетели ночью, когда никто лишний раз носа на улицу не высунет. А вот как быть днем? Могут возникнуть сложности в связи с тем, что посадка вертолета привлечет внимание множества зевак. Николай Михайлович, видимо, придется сажать ее где-нибудь подальше от города. Может быть, вы предложите подходящее место для этого?

В разговор неожиданно вмешался Сталин:

– Не вижу проблемы, товарищи. Мы все равно во всеуслышание заявим, что немцев разбила наша большевистская эскадра, построенная на деньги партии, к примеру, в Америке. Вы сказали, что ваш вертолет может опускаться вертикально. Так вот, товарищи, если он опустится во дворе этого здания, то это только еще больше убедит людей в нашей правоте.

Я побарабанил пальцами по столу.

– Тогда, товарищ Сталин, как говорят на Востоке, «Если вскочил на спину бешеного тигра, то скачи, а то он тебя разорвет…»

– Что вы имеете в виду, товарищ Тамбовцев? – Сталин присел напротив меня. – Я вас не совсем понимаю…

Я вздохнул.

– Товарищ Сталин, давайте будем говорить откровенно…

Сталин задумчиво кивнул, а потом сказал:

– Мне кажется, что это будет непростой разговор.

– А кто вам обещал, что все будет легко и просто? – парировал я.

– Тоже верно, – снова кивнул мне Сталин, – но нет таких крепостей на свете, которые не смогли бы взять большевики. Говорите, товарищ Тамбовцев, я вас внимательно слушаю.

– Примерно через сутки в Петрограде высадится около пяти сотен бойцов, прекрасно обученных, вооруженных и экипированных. С учетом их подготовки, вооружения, техники, боевого духа и решимости, их можно было бы приравнять к нынешнему армейскому корпусу. Теперь вы понимаете, что бешеный тигр, о котором говорится в пословице, уже на подходе.

Попав в город, наши люди пинком вышвырнут правительство Керенского, и власть можно будет передать в руки тех, кто остановит распад страны и превращение ее в колонию европейских государств. И не только европейских. Вакуум власти надо заполнить немедленно. Мы с Николаем Михайловичем, несмотря на то что нас разделяет без малого век, единогласно сошлись в одном – той силой, которая будет способна остановить распад страны и иностранную интервенцию, могут стать только большевики.

Только вот вопрос – согласна ли партия большевиков вообще и товарищ Сталин в частности взять на себя этот страшный груз ответственности? Скажу сразу, в наше время большевики взяли власть и спасли страну. Но каких жертв и крови это все стоило… Мы хотим, чтобы те муки в этот раз не повторились.

По ходу моего рассказа Сталин то краснел, то бледнел. На его лице явственно обозначились оспинки, обычно незаметные. Потом он вытянул из кармана коробку с папиросами и закурил. Я ему не мешал и не торопил с ответом. Такую информацию нужно переварить не спеша.

Наконец, раздавив в пепельнице окурок, Иосиф Виссарионович пристально посмотрел на меня. За эти пять минут он будто постарел на десять лет.

– Непростую задачу, товарищ Тамбовцев, вы поставили передо мной. Мне приходилось бежать с каторги, участвовать в эксах, не бояться ни бога, ни черта. Но каждый раз что-то приходилось делать впервые. Как вы правильно заметили, товарищ Тамбовцев, нам, большевикам, никто не обещал, что будет легко. Могу ли я переговорить с адмиралом Ларионовым?

– Можете, товарищ Сталин, только я бы посоветовал вам побеседовать с Виктором Сергеевичем вживую, с глазу на глаз. Вы прекрасно понимаете, почему именно так и никак иначе…

А вот радиостанция нам сейчас понадобится. Надо согласовать время и место передачи посылки из будущего.

По рации я вызвал в типографию Вадима Свиридова с его мобильным радиоузлом за спиной. Зайдя в закуток, он быстро, по-деловому, скинул рацию с плеч и стал разворачивать свою бандуру, что-то бормоча себе под нос. Минуту спустя, включив питание, Вадим стал настраивать рацию, перебирая каналы. Генерал Потапов с изумлением смотрел на нашего «маркони». Ведь полевые радиостанции в это время представляли собой кучу ящиков и сундуков, перевозимых на двух пароконных повозках.

Наконец, добившись приемлемого результата, он быстро проговорил:

– Гнездо, я Пегий, как меня слышите? Прием, – Вадим вызывал флагмана нашей эскадры.

Среди шороха и потрескивания мы услышали голос радиста с «Кузнецова»:

– Пегий, я Гнездо, слышу вас на четверку. Прием…

Я взял у нашего радиста микрофон.

– Гнездо, я Дед, дайте Третьего.

Какое-то время пришлось подождать, и вот в динамике прозвучал вполне узнаваемый знакомый голос Коли Ильина, моего бывшего коллеги:

– Дед, я Третий, слушаю тебя, прием.

– Третий, я Дед, – сказал я, – когда будет отправлена посылка для товарища Сталина? Мы готовы принять ее в любое время. Прием.

После короткой паузы Ильин ответил:

– Дед, посылку вам отправим через минут сорок, у нас возникли небольшие трудности при печати. Но уверен, что картинки всем очень понравятся. Все, что называется, в цвете, снимали с подсветкой от горящих германских кораблей.

– Третий, я Дед, будем ждать вашего сигнала…

– Александр Васильевич, – обратился ко мне генерал Потапов, – я предлагаю место приземления вашей летающей машины – ипподром в Коломягах. Бегов там сейчас считай что нет, место практически безлюдное. Я возьму в гарнизонном гараже грузовичок с охраной, и можно будет доставить, как вы говорите, посылку хоть в Смольный, хоть куда не более чем за час.

– Спасибо, Николай Михайлович, – поблагодарил я генерала, – но товарищ Сталин уже решил не скрывать своей связи с нами, поэтому вертолет мы приземлим… – Я повернулся к Сталину. – В этом дворе, пожалуй, маловато места, размах винтов этой машины – семь с половиной саженей, да еще воздушные потоки во дворе-колодце… Пилот просто не возьмется сажать машину. Лучше использовать то же место в Таврическом саду, в котором мы и высадились этой ночью.

Сталин утвердительно кивнул, соглашаясь с моими доводами, и я снова вызвал по рации Ильина:

– Третий, место посадки прежнее, Таврический сад. Экипаж в курсе!

– Дед, все понял, – сказал Ильин, – время прибытия откорректируем позднее.

– Вот и все, – сказал я, передав трубку радисту. – Будем ждать посылку. – Посмотрев на изумленные лица Сталина и генерала Потапова, я улыбнулся: – Вижу, что у вас появилось много вопросов к нам. Я готов на них ответить.

– Вопросы есть, как же без них, – генерал Потапов достал из кармана записную книжку, полистал ее, что-то прикинул, а потом сказал: – Александр Васильевич, а что, если я пошлю с вашим, как вы его называете, вертолетом моего представителя. Нам желательно установить и поддерживать связь с вашим командованием, – он вздохнул, – у нас это называется «делегат связи».

– У нас тоже, Николай Михайлович, – сказал я и добавил: – Я думаю, что это будет наилучшим вариантом, в преддверии, так сказать, предстоящих важных событий.

Генерал Потапов кивнул:

– Вот именно. К сожалению, мне самому нет возможности отлучиться из Петрограда и лично познакомиться с вашей эскадрой и адмиралом Ларионовым. Но я готов созвониться с генерал-майором Михаилом Дмитриевичем Бонч-Бруевичем, который несколько дней назад по приказу Керенского отстранен от командования Северным фронтом. Обстановка в районе Рижского залива ему достаточно хорошо известна. Я думаю, что общение вашего командующего с Михаилом Дмитриевичем будет полезно для обеих сторон.

Я вопросительно посмотрел на товарища Сталина. Тот прошелся по выгородке взад-вперед и задумчиво проговорил:

– Я бы, со своей стороны, попросил отправить на вашу эскадру представителя от нашей партии. В качестве такового я хочу предложить товарища Дзержинского. Он недавно приехал из Москвы для участия во Всероссийском Демократическом совещании. Оно закончилось неделю назад. – Неожиданно Сталин хитро прищурился: – Скажите, а у вас, в будущем, помнят товарища Дзержинского?

Я только молча развел руками. Фотографии Железного Феликса до сих пор украшают кабинеты высокопоставленных чинов ФСБ. Поговаривают, что она есть и в кабинете самого…

– Товарищ Сталин, – сказал я, – мы прекрасно помним всех вас. Только многих наши современники знают лишь по фамилиям. К сожалению, как сказал классик, «Мы ленивы и нелюбопытны…» Но в данном случае вы угадали, товарищ Дзержинский – великий человек.

Сталин устало потянулся и, извинившись, вышел из закутка. Через несколько минут он вернулся, гордо демонстрируя свежий оттиск первой полосы газеты «Рабочий путь». Больше половины ее занимало экстренное сообщение о разгроме германской эскадры у берегов архипелага Моонзунд. На самом видном месте огромным кеглем – почти санспарелью – был набран заголовок: «Историческая победа Революционного Красного Балтийского флота! Вражеское нашествие на Петроград с целью удушения революции завершилось полным разгромом неприятеля!»

Я прикинул, как этот выкрик будет звучать в устах мальчишек, распространяющих большевистскую газету. А если к делу добавить еще и баннеры… Впечатлило даже меня.

В конце сообщения жирным шрифтом было набрано: «Подробности этой великой битвы на Балтике читайте в вечернем выпуске нашей газеты! Корреспонденты газеты „Рабочий путь“ пишут с места событий».

Сталин был горд, как именинник, причем вполне заслуженно.

– Да, Иосиф Виссарионович, – в тему пошутил я, – вас можно номинировать на Пулитцеровскую премию в категории «За выдающуюся подачу сенсационного материала». Вы имеете вполне реальный шанс стать лауреатом. Только вот в этом году премия сия уже вручена. Да и вряд ли американские империалисты вручат ее редактору-большевику.

Сталин довольно усмехнулся:

– Товарищ Тамбовцев, мы, знаете ли, тут не за доллары работаем. А вот взрывной силы у этой газеты хватит, чтобы взбудоражить сначала весь Петроград, а потом и всю Россию. Я надеюсь, что многие, кто распинается про то, что большевики развалили армию и флот, после этого приумолкнут.

Однако, товарищи, прошу меня извинить – мне надо созвониться с распространителями и сообщить, что сегодня «Рабочий путь» выйдет увеличенным тиражом и с возможной допечаткой, и будет еще вечерний спецвыпуск. Да и товарища Дзержинского надо предупредить о предстоящем специальном задании партии…

Иосиф Виссарионович отправился решать все свои партийные дела, ну а мы с генералом Потаповым стали беседовать на наши, чисто житейские темы.

– Николай Михайлович, – сказал я, – пока идет предварительная подготовка к окончательному решению вопроса о власти, нам с товарищами необходимо место, где мы могли бы разместиться. Что-то вроде штаб-квартиры. Один, два, максимум три дня, и все будет закончено. Но на эти дни, нам нужно будет место, где бы мы могли развернуть свою радиостанцию. Там также необходим телефон, ибо возможно до вас или товарища Сталина потребуется довести срочную информацию…

Генерал задумался.

– Я подумаю, Александр Васильевич, – сказал он. – Ведь вам надо помещение где-нибудь в центре, поблизости и от Генштаба, и от Смольного. Кажется, у нас есть одна такая, пустующая сейчас квартира. Мы ее время от времени используем как явочную. Кстати, а как насчет охраны?

– Охрана у нас, Николай Михайлович, лучше не бывает, – я кивнул в сторону нашего радиста. – Вы думаете, сержант Свиридов – обычный «телеграфист Ять»? Глубоко ошибаетесь. Вадим – боец специального воинского формирования, в наше время подчиненного вашему коллеге, начальнику Главного разведывательного управления Генерального штаба. Вадим прошел полный курс диверсионной и контртеррористической подготовки, участвовал в боевых действиях. В нынешних условиях он стоит как минимум десяти фронтовиков или полусотни новобранцев.

Вон, старший лейтенант Бесоев, тот служит все в том спецформировании, да еще и в офицерской группе особого назначения. В бою стоит двоих-троих сержантов Свиридовых. Внешний периметр издательства сейчас прикрывают еще трое бойцов того же отряда… – тут я остановился, вспомнив, что за всеми этими разговорами о спасении России я забыл про мерзнущую на улице Ирочку.

– Скажите, – в ответ на мои слова со скепсисом в голосе произнес генерал Потапов, – а ваших великих и ужасных бойцов можно как-нибудь увидать в деле? А то, знаете ли, рассказы – это одно…

– Одну минутку, – сказал я генералу и повернулся к старшему лейтенанту Бесоеву: – Николай Арсентьевич, приведите сюда нашу Ирочку, а то мы совсем о ней забыли. – Игнорируя недоуменный взгляд генерала, я продолжил: – Николай Михайлович, там, где им приходится действовать, посторонним желательно не присутствовать. Там, где они выживут и победят, другие не продержатся и пяти минут. А насчет дела… Вам не нужен командующий 8-й германской армией генерала Гутье? Можно доставить его живьем для задушевной беседы на Дворцовой…

Какое-то время генерал молча смотрел на меня, потом сказал:

– Ну и шуточки у вас, Александр Васильевич. А кайзера вы случайно выкрасть не сможете?

– Кайзер далеко, – сказал я, – а генерал Гутье здесь, рядом, в Риге. И при некоторой подготовке, захватить его в плен и вывезти за линию фронта вполне возможно… Вот только зачем и кому он нужен?

Тут произошло сразу два события. Точнее, даже три – но наступивший рассвет никак от нас не зависел. Во-первых, старший лейтенант Бесоев ввел в типографию немного продрогшую и уставшую Ирочку, а во-вторых, рация у Вадима высветила сигнал вызова. В принципе, это мог быть только контр-адмирал Ларионов. Этот вызов отвлек наше внимание от Ирочки. Ничего, она свою долю комплиментов получит позже, когда вернется ИВС. И кстати, если сравнить ее с Наденькой Аллилуевой, то еще неизвестно, кто из них красивее.

Сержант Свиридов взял в руку микрофон.

– Гнездо, я Пегий, прием.

– Пегий, – отозвалась рация, – я Гнездо, здесь Первый, спрашивает Деда. Прием.

Вадим бросил взгляд в мою сторону.

– Гнездо, даю Деда, – и передал мне микрофон.

– Гнездо, Дед на связи, – сказал я. – Прием.

– Дед, на связи Первый, – услышал я голос Виктора Сергеевича. – Мы решили нанести удар по штабу 8-й армии в Риге и по Либаве. Там вроде еще должен оставаться второй эшелон и тыловые подразделения десантного корпуса. Да и надо показать нашим оппонентам, что и на сухопутье мы кое-чего стоим. Прием.

– Первый, вас понял, – я прокашлялся, – когда вы пришлете нам материалы по операции «Альбион», с обратным рейсом к вам вылетят делегаты связи: генерал-лейтенант Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич от Генштаба и Феликс Эдмундович Дзержинский от ЦК партии большевиков.

– Дед, я Первый, – ответил Ларионов, – вас понял. Прилетят как раз к обеду. Встретим, как полагается. У вас все? Прием.

– Первый, я Дед, – ответил я, – у нас все. Прием.

– Тогда конец связи, – отозвалась рация и умолкла. Я задумался, да так, что генерал Потапов с тревогой окликнул меня:

– Александр Васильевич, с вами все в порядке?

– Спасибо, Николай Михайлович, – отозвался я, – извините, задумался… А вот у немцев скоро будут проблемы. – Я вкратце рассказал суть моей беседы с адмиралом Ларионовым.

– Да, если бомбежка будет результативной, то давление на наши войска на Северном фронте уменьшится, – сказал генерал Потапов. – Кстати, – он посмотрел на Ирочку, – Александр Васильевич, вы не представьте меня вашей прелестной спутнице?

– Буду рад, – откликнулся я. – Ирина Владимировна, позвольте вам представить начальника военной разведки русской армии, Генерального штаба генерал-лейтенанта Потапова Николая Михайловича. – Генерал лихо щелкнул каблуками и наклонил голову.

– А я вам, генерал, хочу представить Ирину Владимировну Андрееву, военного корреспондента армейского издания «Красная звезда». Ирочка – смелая девушка, спортсменка и, наконец, просто красавица.

– Очень приятно, – сказал генерал Потапов и, повернувшись к Ирине, разразился целой серией гвардейских комплиментов по поводу свежести и красоты нашей журналистки.

В этот момент в выгородку вернулся товарищ Сталин и с некоторым удивлением уставился на нашу Ирину, которая, опустив глаза, с удовольствием выслушивала генеральские комплименты.

– Это что за прекрасное дитя? – шутливо заявил он, оглаживая усы. – Товарищ Тамбовцев, признайтесь, в будущем наука достигла таких небесных высот, что вы сумели пронести сюда эту прекрасную пэри в своем кармане?

– Нет, товарищ Сталин, – ответил я, – это Ирина Андреева, журналист, литератор и военный корреспондент. В общем, ваша коллега. А еще она предана делу революции, как его понимаем мы с вами. Одним словом, не только прекрасная девушка, но и верный боевой товарищ. Просто она ожидала на улице завершения нулевого цикла наших с вами переговоров. Ну, а мы, недостойные, немножко увлеклись и про нее забыли. Надо бы извиниться перед Ириной Владимировной…

– Вай, товарищ Андреева, – воскликнул Сталин, – мапатиэт, ту шеидзлэб, Ирина Владимировна. На языке моей родины это означает: «Простите, пожалуйста». Могу ли я познакомиться с образцом вашего творчества? Интересно, как пишут журналисты в XXI веке…

– Конечно можно, – сказала Ирина, доставая из висящего на ремне планшета распечатку черновика своей статьи о подготовке нашей эскадры к отражению немецкого нападения, и протянула его Сталину. – Только учтите, у нас в ходу новая орфография.

Сталин подошел к тусклой керосиновой лампе и углубился в чтение. Было видно, что он прочитал статью несколько раз, хмыкая в самых интересных местах. Потом вернул листок Ирине и заявил:

– Хорошо, товарищ Андреева, это пошло бы прямо в наш сегодняшний вечерний номер. Особенно мне понравилось то, как вы пишете о чувствах ваших людей, об их желании защитить свою Родину от германских захватчиков, а революцию – от примазавшихся к ней попутчиков-паразитов. Однако, – он поднял вверх палец, – у вас все написано хорошо, но мало. У этой статьи должна быть вторая часть, а именно – о разгроме немецкого флота. А так, – Иосиф Виссарионович хитро улыбнулся, – я бы с большим удовольствием принял на работу в редакцию нашей газеты такую симпатичную и талантливую сотрудницу.

– Вы обещаете, товарищ Сталин? – Ира лукаво улыбнулась, скидывая с плеч свой спортивный рюкзачок черного цвета. – Я буду иметь в виду ваше предложение…

Из рюкзачка на стол были выложены ноутбук, внешняя батарея и портативный принтер Epson. Сталин с интересом следил за ее манипуляциями.

Тем временем генерал Потапов вышел позвонить по телефону, чтобы решить вопрос с конспиративной квартирой, транспортом и генералом Бонч-Бруевичем.

– Итак, товарищи, – сказала Ирина, развернув свою технику, – у меня тут есть болванка статьи. Александр Васильевич, – обратилась она ко мне, – были ли какие-нибудь изменения в реальной операции по сравнению с планом?

Я встал у Ирины за спиной и начал пересказывать ей то, что нам передали с «Кузнецова». Вадим из своего угла тоже время от времени вставлял свои пять копеек, пересказывая то, о чем разговаривал с радистами «Кузнецова», пока сидел в кустах. Минуты через две товарищ Сталин не выдержал и тоже подошел, чтобы наблюдать, как летают над клавиатурой ее тонкие изящные пальцы.

Время от времени в выгородку заглядывали пришедшие на работу сотрудники редакции, но видя, что двое мужчин, один из которых их главред, что-то диктуют девушке, которая быстро- быстро печатает на чем-то вроде пишущей машинки, исчезали. Они понимали, что люди работают над экстренным выпуском и мешать им не следует.

Подобная идиллия продолжалась минут сорок. Успел вернуться и тихонько присесть в уголке генерал Потапов, а мы все азартно наблюдали за рождением нетленки. Наконец, творческий процесс был закончен. Прожужжав, принтер выбросил несколько листов А4 с готовым текстом. Эта большая статья предназначалась стать гвоздем вечернего спецномера. Прочие материалы должны были подвезти с эскадры – этим вопросом занимался мой ученик и коллега подполковник Ильин. Он, в отличие от меня, закончил журфак. Так что дело это он знал.

Коля подготовил ряд интервью с офицерами и рядовыми моряками эскадры, протоколы допроса пленных, которые наши Ка-27ПС выловили из воды. Высадившийся на мостик полузатонувшего «Мольтке» отряд «мышек» повязал уцелевших чинов штаба во главе с самим адмиралом Шмидтом и командиром 23-го резервного корпуса генералом от инфантерии фон Катеном. Был среди пленных и небезызвестный оберст фон Чишвиц, начальник штаба десантного корпуса. Его уже отделили от прочих немцев и, ничего не объясняя, приступили к спаиванию. Все это, присланное Ильиным, должно потянуть даже не на газету-«толстушку», а на документальный роман «Как мы угробили „Альбион“».

Перечитав готовый текст, Сталин понес его к редакторам. Вообще, все поступающие от нас письменные материалы пока нуждались в переводе с русского на русский. Стилистика и орфография начала двадцать первого века сильно отличалась от стилистики и орфографии начала века двадцатого.

Пока он ходил, генерал Потапов рассказал, что ему удалось уладить наши бытовые проблемы. Явочная квартира находилась в доходном доме на углу Кавалергардской улицы и Суворовского проспекта, дворник – свой человек. В квартире есть электричество, холодная вода, канализация и телефон. Номера, по которым мы сможем найти генерала Потапова или товарища Сталина, нам скажут. Для обеспечения наших потребностей в транспорте, из гаража Академии Генерального штаба – это в трех сотнях метров от нашего дома – за нами зарезервирован грузовик, который будет в нашем распоряжении до самого вечера. В первую очередь он должен будет доставить сюда генерала Бонч-Бруевича, а потом мы, все вместе, включая и товарища Сталина, отправимся на встречу с вертолетом в Таврический сад. Там мы примем ценный груз, который торжественно вручим товарищу Сталину, и отправим делегатов – посланцев в будущее. А уже затем с закрепленным за нами офицером связи направимся на конспиративную квартиру. Насчет нашей безопасности у меня голова не болела – огневой мощи наших «мышек» хватило бы на отражение нападения как минимум роты нынешних пехотинцев. Но мы надеялись, что до этого дело не дойдет.

Тем временем из недр типографии вернулся донельзя довольный товарищ Сталин.

– Успех, товарищи, – сказал он, – можно сказать даже – триумф! Ирина Владимировна, все редактора, корректоры и наборщики взахлеб читают ваш материал. Мне пришлось даже употребить власть, чтобы вернуть людей к работе. Такое здесь у нас происходит впервые.

– Товарищ Сталин, – Ирочка скромно опустила долу свои прекрасные глазки, ну прямо пай-девочка, – это не только мой материал. Это труд нашего коллективного творчества. Ведь мне помогали вы, Александр Васильевич и вот даже товарищи старший лейтенант и сержант, которые щедро поделились своим личным опытом.

– Хорошо, товарищ Андреева, пусть это будет ваша общая статья, – Сталин огладил усы, – а вот вас с этой минуты я считаю внештатным корреспондентом газеты «Рабочий путь». Мне нравится ваш стиль. Скажите, товарищ Андреева, а как вас называют друзья?

– Друзья вообще-то называют меня Ирочкой, – строго сказала наша красавица, – но с вами, Иосиф Виссарионович, я еще недостаточно хорошо знакома.

– Ирочка, – галантно сказал Сталин, – я постараюсь сделать все, чтобы оказаться в числе ваших друзей!

Ирина покраснела, а я подумал: оба-на! Такого эффекта мы и не предвидели. Если Ирочка поднажмет еще немного, то юная Наденька Аллилуева пролетит над Парижем волшебной птицей обломинго. Правда, зная из мемуаров о ее порывистом и непредсказуемом характере, надо присматривать за тем, чтобы барышни зенки друг другу не повыцарапали из-за перспективного жениха кавказской национальности…

А Сталин тем временем присел на краешек стола и уже серьезным, немного усталым голосом заговорил о совершенно другом, о главном.

– Мы вообще-то планировали взять власть немного позднее, в день открытия Второго съезда Советов, – задумчиво сказал он. – Тем самым процесс передачи власти нам, большевикам, выглядел бы вполне законным. Но с учетом появления вас как некоей третьей силы, все придется переигрывать. Не знаю, лучше это будет или хуже?

– Фактор силы как способа взятия власти – это основное в политике, – ответил я. – Как говорил один коммунист в далеком Китае – пока еще никому не известный, «Винтовка рождает власть!» А этих винтовок сейчас на руках огромное количество.

Только нужно будет сделать все, чтобы эти винтовки были направлены в нужную сторону. И не считайте нас третьей силой. Мы целиком на вашей стороне и, грубо говоря, являемся той гирей на весах истории, которая поможет вам совершить революцию быстро и относительно бескровно. Только нам, в отличие от вас, известно то, что делать нужно, а что – нет…

– Поясните, пожалуйста, товарищ Тамбовцев, – тихо сказал Сталин, – что именно вы бы посоветовали сделать в первую очередь?

Я кивнул.

– Например, нам известно, что сейчас в быховской тюрьме за участие в мятеже находятся под стражей генералы Корнилов, Деникин, Алексеев. В нашей истории сразу же после октябрьских событий главковерх генерал Духонин своим приказом освободил их из тюрьмы, после чего генералы бежали на Дон, где и стали лидерами Белого движения. Позднее солдаты линчевали генерала Духонина. Потом даже такое циничное выражение появилось – «отправить в штаб Духонина», что означало «расстрелять».

– Николай Михайлович, – Сталин, внимательно меня слушавший, посмотрел на генерала Потапова, – вы не могли бы распорядиться, чтобы указанных генералов срочно этапировали в Петроград? Самосудов в любом виде мы не можем допускать.

– Товарищ Сталин, – сказал я, – с генералом Деникиным мне очень хотелось бы поговорить по душам. Неоднозначный человек. А с Корниловым неплохо было бы побеседовать коллегам Николая Михайловича. Уж очень из его дел торчат британские уши. Да и Духонина бы неплохо заранее заменить кем-нибудь, кому можно было бы доверять. Например, Генерального штаба генерал-майором Новицким Федором Федоровичем, командующим 82-й пехотной дивизии. А Духонин – хороший штабник, я думаю, что в Петрограде для него найдется работа.

– Хорошо, товарищ Тамбовцев, – сказал Сталин, – у вас есть еще что-нибудь?

Немного подумав, я сказал:

– Сейчас, товарищ Сталин, надо срочно вызвать из Шуи в Петроград товарища Фрунзе. Поверьте мне, этот человек – настоящий полководец-самородок. После того как большевики возьмут власть, главковерхом должен стать не генерал, а человек из народа, большевик. Фрунзе с этой ролью наверняка справится. Генерал Новицкий поможет товарищу Фрунзе побыстрее войти в курс дела. Я думаю, что они сработаются. Во всяком случае, в нашей истории они прекрасно ладили и довольно успешно руководили боевыми действиями на Восточном и Туркестанском фронтах.

А вам, товарищ Сталин, желательно кроме премьерских обязанностей принять на себя и обязанности военного министра. Или, лучше, комиссара. Мы знаем, вы справитесь.

Сталин в ответ только крякнул, а я продолжил:

– В день Д из стотысячного гарнизона Петрограда за Керенского вступятся лишь считаные единицы. По нашим данным в той истории, за неделю до начала вооруженного восстания в поддержку большевиков выступили Егерский, Гренадерский, Московский, Волынский, Павловский, Кексгольмский, Семеновский, Финляндский, Измайловский, Преображенский полки.

К тому же, насколько я помню, из Кронштадта и Гельсингфорса прибудет большой отряд моряков, которых как огня боятся тыловые крысы из запасных полков. Сюда же плюсуем Красную гвардию. Противостоят же большевикам лишь юнкерские училища, да и то не все.

Проблем с нехваткой сил у большевиков нет, не было и не будет. Нашим людям в Петрограде останется быть лишь статистами и наблюдать со стороны за свержением власти Керенского. А вот как пройдет передача власти по всей России?

Вы знаете, что по всей Руси Великой уже расплодилось неимоверное количество сепаратистов, которые, пользуясь тем, что «Главноуговаривающий» Керенский как правитель абсолютно импотентен, поспешили провозгласить на местах свои республики, княжества и ханства. Придется им прочищать мозги. И порой весьма болезненным способом.

– Да, товарищ Тамбовцев, – сказал Сталин, – задача перед нашей партией стоит весьма сложная. Тем более что, для вас это не секрет, сама партия – довольно рыхлый конгломерат революционеров самых разных взглядов и течений. Пока единства мы добивались тем, что против нас был общий враг. А что произойдет, если он исчезнет?

– Иосиф Виссарионович, – сказал я, – в условиях революции и формирования новых органов власти, партия на первых порах станет чем-то вроде самостоятельного органа власти. Зачастую многие вопросы будет куда проще решить внутри партийной организации. Как у нас говорили, партия стала коллективным руководителем. Естественно, к ней примажутся не только те, кто имеет свои взгляды на строительство социализма в России, но и откровенные карьеристы и рвачи. Вот они-то и являются самой большой опасностью для правящей партии…

В этот момент Вадим, сидевший на приеме в наушниках, поднял голову:

– Сообщение Деду от Третьего. Птица вылетела, груз с ней.

– Так, – сказал я, посмотрев на часы, – без пятнадцати двенадцать. Товарищи, давайте пока закончим этот разговор. Вертолет уже в пути, так что, Николай Михайлович, мы ждем грузовичок, потому что скоро нам надо отправляться на встречу посылки от адмирала Ларионова. А ведь перед этим нужно еще заехать за генералом Бонч-Бруевичем. Кстати, товарищ Сталин, – спросил я, – Дзержинский уже вышел из Смольного?

– Да, товарищ Тамбовцев, – ответил Сталин, – по телефону мне сообщили, что он вышел минут десять назад, так что должен быть уже на подходе.

Генерал Потапов вышел к телефону, и вернувшись через несколько минут, сообщил, что минут через десять грузовик выедет из гаража. Время, что называется, пошло.

12 октября (29 сентября) 1917 года. 07:55. Балтика, северо-восточный берег острова Эзель, борт русского гидросамолета М-15

Летчик 2-го авиаотряда Балтийского флота подпоручик Телепнев

Доживу до ста лет, но никогда не забуду этот день. Хотя начинался он вроде бы как обычно. С утра эти черти полосатые, наши командиры, опять не дали мне поспать! Прибежал дневальный, растолкал, сказав, что меня срочно требует к себе командир авиаотряда штабс-капитан Вавилов.

А все это из-за того, что наша станция гидросамолетов на Кильконде находится на самом опасном направлении, и случись германский десант, авиаотряд со всей нашей дюжиной аппаратов окажется на пути их главных сил.

Мы все это прекрасно понимаем и на судьбу не сетуем, да и от противника не прячемся. Летчики у нас еще те. Ведь не секрет, что когда закончились добровольцы, желавшие стать авиаторами, в летные части российской армии и флота стали отправлять самых отчаянных офицеров, у кого были серьезные проблемы с начальством.

В общем, я быстро оделся, разбудил своего летнаба, прапорщика Сергеева, и мы быстро пошли к своему аппарату. Наша летающая лодка М-15, с надписью «Глаголъ» на борту, была уже спущена на воду. Механик доложил, что аппарат заправлен горючим, а диски к пулемету «Льюис» набиты патронами. Мы с летнабом заняли свои места, прижавшись друг к другу плечами, словно молодожены на свадьбе. Механик раскрутил винт, я включил зажигание, мотор «Испано-Сюиза» сначала чихнул, потом взревел, выплевывая дым из патрубков, и аппарат, рассекая свинцовые воды Балтики, пошел на взлет.

Лететь пришлось в низкой дымке, прямо над самой водой. Еще на подходе к бухте Тагалахт потянуло гарью. В самом горле залива мы увидели жуткое зрелище. Весь залив был забит обломками, полузатопленными транспортами. Кое-где из воды торчали мачты, а кое-где, наоборот, ржавые днища перевернутых судов. Несколько кораблей, в том числе и один крейсер, горели, выбрасывая в воздух черные клубы дыма. Особо впечатлял накренившийся и наполовину притопленный корпус какого-то дредноута, выбросившегося на мель недалеко от берега. Стволы огромных орудий уткнулись в воду.

И самое главное, трупы, трупы, трупы… Они покрывали поверхность воды, словно стайка мальков салаки, всплывших после разрыва в воде бомбы. На берегу мы увидели пленных германцев, стоявших под охраной наших матросов и солдат.

Выжившие немцы на немногих уцелевших баржах и баркасах, увидев над головой самолет с эмблемами русской военной авиации, в ужасе начинали метаться по палубе, потом падали ничком, закрывая голову руками. Никто и не думал о том, чтобы открыть огонь по нашему самолету, летящему на небольшой высоте. Не спеша мы сделали круг над бухтой Тагалахт и, покачав крыльями над батареей на мысе Хунденсорт, повернули вдоль берега в сторону острова Даго. Надо было проверить береговую линию вплоть до пролива Солоэзунд.

На полпути к селению Паммерорт мы увидели выбросившийся на берег германский крейсер. В его борту зияла огромная дыра. А недалеко от него из воды, словно погребальные кресты, торчали мачты нескольких затонувших германских судов. И снова обломки, и снова трупы. И жирные радужные пятна на воде – похоже, что тут разлился бензин или мазут.

Очевидно, сегодня ночью или ранним утром здесь произошло сражение, по масштабам, пожалуй, ненамного уступающее тому, что произошло в прошлом году у побережья Ютландии. А странно то, что в наличие только побежденные, но не видно победителей. Вряд ли наши линкоры могли выйти из Гельсингфорса и устроить германцам такой погром. Хотя бы потому, что с самого начала войны командование флотом тряслось над ними, как нищий над найденным в грязи золотым червонцем. Ну, а прорыв британского флота в Балтику – это сказка для детишек. Во-первых, вряд ли англичане смогли бы пройти заминированные Датские проливы. Вон, взять, к примеру, их подводные лодки, которые базируются и у нас в Гангэ. Так они прорывались через Зунд с большим трудом, рискуя подорваться на минах, выставленных там всеми, кому не лень. А тут эскадра дредноутов!

Во-вторых, это означало бы, что Британское адмиралтейство разделило силы и дало германскому командованию шанс уничтожить свои линкоры по частям. Нет, англичане, скорее всего, тут совсем ни при чем. Мне было непонятно, откуда на Балтике могли взяться другие линейные силы, не наши и не английские. А другие типы кораблей вряд ли могли бы устроить погром и нанести германцам такие страшные потери.

Прошло уже почти два часа полета. От Солоэзунда мы развернулись и через остров Эзель напрямую полетели к полуострову Сворбе. Это было довольно рискованно, поскольку в случае отказа мотора было бы почти невозможно благополучно посадить аппарат. Но Господь миловал, обошлось.

Долетев почти до Ирбен, мы так и не обнаружили больше никаких следов противника. Горючего в баках оставалось ровно, чтобы хватило для возвращения на авиастанцию. Я уже начал разворачивать свой аппарат, чтобы лечь на нужный нам курс, когда мой напарник толкнул меня локтем в бок. Он указал рукой куда-то на зюйд. Со стороны захваченной германцами Курляндии к нам приближались четыре поплавковых биплана. По характерному хвостовому оперению и черным тевтонским крестам на крыльях я определил, что это были двухместные германские морские разведчики «Фридрихсхафен» FF 33. Скорость у них была не намного больше нашей, но вот вооружение…

На каждом «Фридрихсхафене» стояло по два пулемета. Один, неподвижный, стрелял вперед, а второй был установлен на вращающейся платформе в задней кабине стрелка. Получалась невеселая арифметика: восемь германских пулеметов против одного нашего. Огромный перевес. К тому же германские самолеты были более маневренными, чем моя летающая лодка.

Я развернул свой аппарат и на полном газу стал уходить со снижением в сторону Эзеля. Сидящий рядом прапорщик крикнул мне на ухо, что он будет сражаться до последнего и рассчитывает прихватить с собой на тот свет парочку-другую немцев. Но вот только получится ли у него это? Догнав нас, – а по моим прикидкам получалось, что это произойдет минут через двадцать, – «Фридрихсхафены» за пару заходов изрешетят нашу фанерную летающую лодку, превратив ее, а заодно и нас, в дуршлаг для откидывания макарон. И единственный пулемет прапорщика тут вряд ли чем поможет. Я прикинул, что неплохо было бы опуститься пониже, почти к самой воде, чтобы при вынужденной посадке можно было успеть покинуть тонущий аппарат и суметь доплыть до берега.

И тут произошло чудо – иначе мне трудно назвать то, что случилось. Господь послал нам на выручку ангела в сияющих доспехах. Нет, про ангела – это я выразился немного образно, а вот то, что нам помог Господь – это совершенно очевидно. Уже на подходе к берегу, на встречном курсе, мы увидели прямо перед собой странную летающую машину, похожую на геликоптер Поля Корню. Два полупрозрачных диска удерживали аппарат в воздухе. Серая, с какими-то странными разводами, машина напомнила мне рисунок доисторического хищного ящера.

Все, мы теперь точно попались, подумал я. Но чудовищная летающая каракатица не обратила на наш гидроплан никакого внимания. Она шла навстречу германским аэропланам. Когда геликоптер пролетел мимо, мы с прапорщиком Сергеевым смогли разглядеть ее во всех деталях. Этот аппарат был больше нас раза в два, а тяжелее, наверное, раз в десять. Под короткими крыльями было подвешено вооружение. Мы не смогли разобрать, какое, но создавалось впечатление, что он вооружен до зубов. Корпус был покрыт серыми разводами. На хвосте аппарата была нарисована красная звезда, а на борту в задней части корпуса – Андреевский флаг. Красная звезда – это, наверное, эмблема эскадрильи. У нас тоже любят рисовать разные картинки на самолетах – бубновые тузы, чертей на помеле и прочую ерунду. Может, в сочетании с Андреевским флагом эта машина имеет какое-то отношение к большевикам и Центробалту?

Пока же геликоптер, с неожиданно большой для такой машины скоростью, летел навстречу германским «Фридрихсхафенам» и, похоже, собирался вступить с ними бой и тем самым спасти наши жизни. Ничего не понимаю. Это явно похоже на самоубийство, ведь вражеские самолеты своими восемью пулеметами быстро превратят его в решето.

Разворачиваю свою летающую лодку навстречу германцам: никогда еще подпоручик Телепнев не прятался ни за чьими спинами! Прапорщик хлопает меня по плечу – значит, одобряет мой поступок. Но, как оказалось, наш новый таинственный союзник был вооружен во много раз лучше, чем германцы.

Под брюхом винтокрылого аппарата полыхнуло пламя выстрелов. Головной «Фридрихсхафен» вдруг вспух огненным шаром. Во все стороны полетели обломки германского аппарата. Остальные прыснули во все стороны, словно стая испуганных ворон. Но возникшая из серых балтийских туч Немезида и не думала успокаиваться. Еще одна очередь, и очередной германский аэроплан перевернулся на спину и, дымя мотором, плюхнулся в воду. Два уцелевших «Фридрихсхафена» круто развернулись, и бросились наутек.

Но геликоптер не оставил им никаких шансов на спасение. Опять сбоку у него появилось несколько вспышек, и очередной германский аппарат рассыпался, словно карточный домик. Обломки его еще кружились в воздухе, когда последний из оставшихся вражеских аэропланов резко снизился и, поднимая буруны своими поплавками, попытался, словно катер, уйти от погони.

Похоже, что геликоптер решил не щадить германцев. На пологом снижении он догнал «Фридрихсхафен» и хладнокровно расстрелял его, словно мишень. Немецкий биплан вспыхнул, как факел. Летчик-наблюдатель был, по всей видимости, убит – выскочил из кабины и теперь качался на волнах, судорожно вцепившись в кусок крыла с тевтонским крестом.

Победитель в этом удивительном воздушном бою подлетел к нам так близко, что мой самолет затрясло от потока воздуха, исходящего от его винта. Я с удивлением разглядывал этот странный аппарат. Верхняя передняя его часть была остеклена, и в ней можно было разглядеть головы пилотов в странных белых шлемах. Теперь мы в деталях смогли разглядеть вооружение, подвешенное под крылышками аппарата. Но все равно ничего не поняли. Какие-то заостренные бочонки с множеством круглых дырок. И странная длинная труба, похожая на сигару. Интересно, что это?

Про геликоптеры Поля Корню я когда-то, еще до войны, читал в журнале «Воздухоплаватель». Но тот геликоптер был просто большой игрушкой, а этот… Он был настоящим чудовищем. Я уже начал догадываться, кто мог устроить немцам бойню в заливе Тагалахт. Только вот одного такого аппарата было маловато. Где-то еще должно быть множество таких же. И, возможно, их корабль-матка. Вроде нашего гидроавиакрейсера «Орлица» на Балтике. То, как эта машина в бою летала вперед, назад и боком, а потом буквально зависла над подбитым германским гидропланом, говорило о том, что садиться и взлетать он может вертикально.

Мы вместе с летнабом решили поприветствовать наших спасителей. Я покачал крыльями, а прапорщик Сергеев снял шлем и помахал им, поблагодарив летчиков этого винтокрыла за помощь. В ответ пилот винтокрыла совершенно отчетливо показал нам поднятый вверх большой палец, а потом отдал честь. Мы ответили ему тем же.

Аппарат взял курс на вест, а мы с прапорщиком Сергеевым полетели в сторону Кильконда, чтобы сообщить всем о том, что нам довелось увидеть. Только мы не были уверены, что наш рассказ воспримут с доверием. Особенно тогда, когда мы будем рассказывать о неизвестном боевом аппарате и о том, как он легко, словно играючи, расправился с четырьмя германскими самолетами. Так, господа, и я бы не поверил в подобное, если бы не видел своими глазами!

Часть 2

Накануне

12 октября (29 сентября) 1917 года. 08:35. Петроград, Смольный

Феликс Эдмундович Дзержинский

Пся крев, когда же мне удастся поспать хотя бы четыре часа подряд! Вот и сегодня не сложилось – почти всю ночь в Смольном шло совещание военки, где мы с Подвойским встречались с представителями солдатских комитетов Петроградского гарнизона. Все они единодушно обещали свою поддержку в случае вооруженного свержения правительства Керенского. Этот лайдак уже всем настолько осточертел, что ни один нормальный человек не заступится за него.

Уже под утро, распрощавшись с солдатами и с Подвойским, я решил хоть немного поспать на топчане в комнатушке под лестницей. Так вот, холера ясна, и там меня нашли! Прибежал какой-то мальчишка с запиской от Сталина, в которой тот просил, нет, скорее требовал, чтобы я срочно пришел в редакцию нашей газеты на Кавалергардскую. Причин такой срочности Коба не указал, написал лишь, что это «архиважно» и «архисрочно». На языке Ленина, который сейчас находится в Выборге, сие означает, что нужно отнестись к этому сообщению со всей серьезностью.

Я быстро оделся, наскоро привел себя в порядок и отправился в редакцию. Свернув со Шпалерной на Кавалергардскую, я заметил в конце улицы, у дома, в котором находилась наша газета, группу военных. То, что это были военные, я понял сразу. Форма, правда, незнакомая, выправка, оружие. Кроме Сталина среди этих людей я приметил генерала Потапова. Я знал, что Николай Михайлович с июля этого года активно помогает нашей военке, активно снабжая ее важнейшей информацией. Его присутствие здесь стало подтверждением того, что произошло что-то действительно весьма важное.

Я поздоровался со Сталиным, генералом Потаповым и поприветствовал остальных, доселе незнакомых мне людей. Потом Коба взял меня за рукав и отвел в сторону.

– Феликс, то, что я тебе сейчас скажу, является самой большой тайной, которую тебе придется узнать и потом хранить, как зеницу ока, – сказал мне Сталин. – Видишь людей рядом с генералом Потаповым?

Я кивнул. Сталин пристально посмотрел мне в глаза, после чего почти шепотом продолжил:

– Так вот, Феликс, это люди из будущего.

– Иезус Мария! – воскликнул я. – Коба, ты ведь позвал меня не для того, чтобы в такое время и в таком месте шутки шутить?

– Феликс, я еще раз тебе говорю серьезно, как может сказать старый большевик старому большевику: эти люди попали к нам в 1917-й из 2012 года. И не одни они, а целая эскадра военных кораблей, которая сегодня утром разнесла в пух и прах германский флот, попытавшийся высадить десант на Эзеле и прорваться в Рижский залив.

– Матка боска Ченстоховска! – опять воскликнул я. – Коба, это правда?!

– Правда, Феликс, истинная правда, – сказал Сталин, – я имел возможность в этом убедиться. Они сумели доказать, что пришли из будущего, не только мне, но и генералу Потапову. А ты прекрасно знаешь, кто этот человек, и как мало он верит в разную чепуху. Так вот, Феликс, мы решили послать тебя к их командованию в качестве полномочного представителя от РСДРП(б). Ты полетишь на их летательном аппарате, который они называют вертолетом. Он прилетит сюда из Рижского залива и приземлится в Таврическом саду. Это совсем рядом, ты знаешь…

Я снова кивнул. В этом саду я пару раз гулял, когда выпадали свободные час-полтора. Он был очень красив и живописен. К тому же находился всего в десяти-пятнадцати минутах ходьбы от Смольного.

Значит, мне поручено лететь к нашим потомкам. Что ж, поручение партии надо выполнять. Полетим на вертолете. Хоть на ковре-самолете!

Мы подошли со Сталиным к удивленно взирающим на нас пришельцам из будущего.

12 октября (29 сентября) 1917 года, 09:00. Петроград, Кавалергардская улица, дом 40, типография газеты «Рабочий путь»

Александр Васильевич Тамбовцев

Когда мы вышли из типографии, было уже совсем светло. С серого питерского неба моросило что-то похожее на водяную пыль. «Как через комариный член поливает», – говаривал в таких случаях один мой знакомый старшина. Сталин, генерал Потапов, сержант Свиридов со своей рацией и Ирочка, поеживаясь, стояли у дома. Старший лейтенант Бесоев пошел снимать с постов своих головорезов, которые бдительно охраняли все подходы к типографии.

Генерал Потапов с интересом разглядывал вооружение и снаряжение наших «мышек». Он, видимо, очень хотел расспросить меня о набитых всякой всячиной жилетах и о карабинах необычного вида – с кривыми магазинами и насадками на конце ствола. Но улица революционного города не самое лучшее место для изучения вооружения начала XXI века. Потому-то Николай Михайлович и отложил до поры до времени все расспросы.

Вскоре я заметил приближающуюся со стороны Шпалерной высокую худую фигуру в поношенном пальто и мятой шляпе. Высокий лоб, бородка клинышком. Я узнал Дзержинского. В то время он еще не носил знаменитую солдатскую шинель, гимнастерку и фуражку, и в таком прикиде был слегка похож на поменявшего имидж Боярского.

Заметив нас, он подошел поближе и сначала поздоровался со Сталиным, потом, к моему удивлению, дружески пожал руку генералу Потапову, после чего с любопытством стал разглядывать нас. Ирина, старший лейтенант Бесоев и подчиненные ему «мышки», в свою очередь, с таким же любопытством разглядывали легендарного Железного Феликса.

Известие о нашем прибытии из будущего, по всей видимости, весьма удивило будущего председателя ВЧК. Я услышал восклицания: «Матка Боска!», «Иезус Мария!», «Не може быц!» – словом, выражения, которые не раз слышал от своей покойной бабки-полячки, когда она чему-то очень удивлялась.

Я неожиданно засмеялся. Генерал Потапов посмотрел на меня с удивлением.

– Знаете, Николай Михайлович, – сказал я, – тот район Питера, в котором мы сейчас находимся, там, в будущем, более пятидесяти лет носил название «Дзержинский район». Парадокс, не правда ли?

Потапов заулыбался, оценив мою шутку.

– А Сталинский район у вас был? – спросил он, рассчитывая на положительный ответ.

– Нет, такого района в Питере не было, – ответил я уже серьезно, – но был город Сталинград, нынешний Царицын, на улицах которого и в прилегающих к нему степях во время Великой Отечественной войны произошло одно из величайших в мире сражений, прославившее нашу страну на весь мир. Брусиловский прорыв рядом с этим сражением покажется вам Царскосельскими маневрами. Недаром один гениальный чилийский поэт назвал Сталинград орденом Мужества на груди Земли.

Потапов вопросительно посмотрел на меня:

– Александр Васильевич, вы найдете время, чтобы рассказать мне о той войне? Профессиональное любопытство, знаете ли. Кстати, когда и с кем мы воевали?

– Я обязательно все вам расскажу, Николай Михайлович, – сказал я. – Отлично понимаю, что вам как военному человеку очень хочется узнать о величайшей войне в мировой истории. А продолжалась она, – я понизил голос, – под руководством товарища Сталина ровно 1418 дней – с июня 1941 года по май 1945 года. И воевали мы с немцами, но на самом деле, как и в ту Отечественную войну 1812 года, фактически со всей Европой… А потом, покончив с Германией и подняв на руинах Рейхстага свой флаг, развернулись на 180 градусов и за два месяца одним ударом нокаутировали японцев, рассчитавшись за позор Цусимы и руины Порт-Артура.

Впрочем, Николай Михайлович, я смотрю, товарищ Сталин закончил свою беседу с Феликсом Эдмундовичем.

Действительно, невозмутимый, со смеющимися глазами Сталин и взъерошенный, изумленный донельзя Дзержинский подошли к нам.

– День добрый, Александр Васильевич, – с легким польским акцентом поприветствовал меня Дзержинский.

– Дзень добжий, Феликс Эдмундович, – ответил я.

– Пан поляк? – с любопытством поинтересовался Дзержинский.

– И да и нет, товарищ Дзержинский, – усмехнувшись, ответил я. – Поскольку моя бабушка была полькой, то можете считать меня поляком ровно на одну четверть. Именно она, царствие ей небесное, в детстве научила меня немного говорить по-польски. А вообще-то я русский.

– Если вы из будущего, – поправил меня Дзержинский, – то бабушка ваша сейчас должна находиться в добром здравии и весьма молодых годах…

В ответ я только кивнул, признавая его правоту. Моей бабушке сейчас всего одиннадцать лет. А Железный Феликс, похоже, уже, что называется, включился и теперь воспринимал все происходящее как реальность, данную ему в ощущениях.

Тем временем со Шпалерной на Кавалергардскую свернул легковой автомобиль неизвестной мне марки. Выглядел он до предела карикатурно: огромные фары, спицованные колеса, кожаный верх кузова. Наши «мышки» насторожились и взяли оружие наизготовку.

– Все в порядке, товарищи, – успокоил их генерал Потапов, – это мой авто. Я посылал его за генералом Бонч-Бруевичем. А вот и обещанный мне грузовик!

Вслед за легковой машиной на Кавалергардскую свернул небольшой грузовичок с кузовом, закрытым брезентовым тентом, размером приблизительно с полуторку ГАЗ-АА. По полукруглому переду капота я узнал машину фирмы «Рено».

Из легковой машины вышел среднего роста плотный генерал в пенсне и с лихо закрученными усами. Это был генерал-майор Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, еще один кандидат на знакомство с потомками. Но в этот раз уже генерал Потапов отошел в сторону с генералом Бонч-Бруевичем, а мы терпеливо стали ждать исхода их переговоров.

Но недаром выпускников Российской академии Генерального штаба учили излагать свои мысли емко и кратко. Не прошло и пяти минут, как оба генерала подошли к нам и поздоровались со всеми присутствующими.

Взаимное созерцание и обмен любезностями мог бы затянуться еще на долгое время, но тут неожиданно наш радист, сержант Свиридов, присевший на корточки у рации и внимательно слушавший эфир, поднял руку, призывая всех присутствующих к тишине.

– Александр Васильевич, – сказал он, – вертушка уже на подходе. Она будет в условленном месте через десять минут. Надо поторопиться.

Мы быстро погрузили в «Рено» свое имущество, загрузились в машины сами и отправились в Таврический сад встречать вертолет.

Тогда же. Петроград, Таврический сад

Александр Васильевич Тамбовцев

До ворот сада мы добрались без особых приключений. Да и ехать-то было всего каких-то пять минут. По дороге мы остановились на углу Кавалергардской и Суворовского и высадили троих из пяти наших «мышек» со всем тяжелым грузом, в том числе и рацией. Пусть они обживаются пока в нашем временном штабе. Встретивший их у подъезда дворник – со слов Потапова, свой человек – проводит их в квартиру.

Ну, а мы успели подъехать к воротам Таврического сада ровно в тот момент, когда со стороны Водопроводной станции в небе появился силуэт вертолета. Заехав на территорию сада и выйдя из машин, вся наша компания быстрым шагом направилась на пыльный, засыпанный опилками и желтой листвой плац. В саду в это время было малолюдно. Но на всякий случай двое оставшихся с нами бойцов и сам старший лейтенант Бесоев перекрыли три небольших мостика через протоки, отделяющие небольшой островок с нашим импровизированным аэродромом от основной территории сада. Нам не хотелось бы, чтобы кто-то посторонний крутился здесь в момент посадки вертолета.

Вот, отбрасывая вниз ревущие потоки ветра, винтокрыл завис над нашими головами, а потом с ревом и свистом турбин начал снижаться. Сталин, Дзержинский и генералы, щурясь от пыли и держась обеими руками за головные уборы, с изумлением глядели на это чудо техники из будущего. Вертолет, поднимая кучи пыли, опилок, песка и опавших листьев, мягко приземлился в самом центре плаца. Вращение винтов замедлилось, но не остановилось.

Мы подошли к вертолету. Дверь в его борту открылась, и на свет божий вылез здоровенный морпех. Увидев меня, он подошел ко мне и, лихо вскинув ладонь к берету, отрапортовал, пригибаясь от ветра и перекрикивая рев турбин:

– Товарищ капитан, сержант контрактной службы Кукушкин и еще двое бойцов прибыли в ваше ра… – тут увидел стоящих чуть поодаль Сталина и Дзержинского. Двое малоизвестных генералов не произвели на него особенного впечатления, но вот вожди революции… Эти легендарные личности стояли перед ним и, посмеиваясь, в свою очередь с любопытством разглядывали сержанта. А там было на что посмотреть, ведь сержант Кукушкин не косил, подобно «мышкам» Бесоева, под дезертиров, а был экипирован в полное боевое.

– Тащ капитан, извините, – наконец сумел произнести он, поворачиваясь в сторону Сталина с Дзержинским, – по уставу, старшего по званию начальника приветствуют первым. – Он выпрямился и снова приложил ладонь к берету: – Здравия желаю, товарищи Сталин и Дзержинский.

– Здравствуйте, товарищ Кукушкин, – ответил Сталин, подойдя к морпеху и пожав ему руку. – Мы в ближайшее время собираемся делать революцию… Согласны ли вы нам помочь?

– Так точно, товарищ Сталин, – четко ответил сержант. – Вы только прикажите, а уж мы сделаем так, что никто не позавидует той Бабе-Яге, что была против!

Сталин усмехнулся:

– У вас, товарищ Кукушкин, очень простой и совершенно правильный взгляд на жизнь.

Я демонстративно посмотрел на часы и обратился ко всем присутствующим:

– Товарищи, все это замечательно, только надо в пожарном темпе разгрузить вертолет и отправить его в обратный путь. Время не ждет. Кстати, гляньте, сюда скоро половина улицы сбежится.

Действительно, из-за ограды Таврического сада на невиданное доселе зрелище с изумлением смотрели десятка два прохожих.

После моей реплики все зашевелились и забегали. Морпехи выгрузили из вертолета большой, тщательно упакованный брезентовый мешок с яркими цветными плакатами – анонсом вечернего спецвыпуска газеты «Рабочий путь». Сталину прямо в руки вручили папку с фото- и печатными материалами для этого номера. Кроме того, сноровистые парни в камуфляжах извлекли из недр вертолета два пулемета «Печенег», один «Утес», ящики с патронами, связку «Мух» и «Шмелей», какую-то аппаратуру в ящиках. Все это они быстро перетащили через мостик и погрузили в кузов стоящего у ворот сада «Рено».

А мы тепло попрощались с Дзержинским и Бонч-Бруевичем, которые не без робости забрались в вертолет. Турбины взревели на повышенных оборотах, винты слились в белесые круги. Поток воздуха сорвал фуражку с головы Сталина, и она покатилась по усыпанному опилками плацу. Когда он ее догнал и, отряхнув, надел на голову, вертолет уже поднялся над садом и взял курс на запад.

– Ну что, товарищи, за работу, – сказал Сталин, – надо срочно делать номер. Александр Владимирович и Ирина Владимировна, вы поможете нам?

– Обязательно, товарищ Сталин, – ответил я. – Только давайте сначала заеду к нашим ребятам на их штаб-квартиру, любезно предоставленную Николаем Михайловичем, и узнаю последние новости о событиях на фронте. А Ирина пока поможет вам в работе над номером. Как вы убедились, она достаточно опытный и талантливый журналист.

Сталин довольно кивнул. Было видно, что он совсем не против подобной рокировки. Ирина тоже кокетливо посмотрела на Сосо, всем своим видом показывая, что готова к совместной работе с будущим генералиссимусом. Тут к Сталину подошел сержант Кукушкин. Его бойцы, закончив погрузку, расположились около грузовичка. Было забавно наблюдать, как праздношатающиеся обыватели с опаской поглядывают на этих крепких, до зубов вооруженных парней в лихо заломленных на ухо черных беретах.

Кукушкин снова козырнул:

– Тащ Сталин, наше командование поставило перед моим отделением задачу взять под охрану здание типографии и вас лично. Адмирал сказал, что в тот раз накануне революции юнкера закрыли газету и уничтожили тираж. Этот вечерний номер должен выйти любой ценой.

– Сержант, а не слишком ли вас мало для такой задачи? – спросил генерал Потапов.

– Если обстановка осложнится и нам потребуется помощь, сюда немедленно вылетят несколько боевых вертолетов с подкреплением, – ответил Кукушкин. – Наша же задача – продержаться до их подхода. А потом придет «лесник» и разгонит господ юнкеров по казармам.

Сталин кивнул и вместе с Ириной, сержантом Кукушкиным и прочими морпехами на грузовичке отправился в типографию. А мы с генералом Потаповым не спеша пошли по Таврической в сторону музея Суворова. Можно было немного прогуляться и не спеша поговорить о делах наших скорбных, но весьма насущных…

12 октября (29 сентября) 1917 года, 09:35. Балтика, Моонзундский пролив, Куйваст. Флагман соединения, броненосный крейсер «Баян»

Командующий морскими силами Рижского залива вице-адмирал Михаил Коронатович Бахирев

Вице-адмирал Бахирев, командующий морскими силами Российской республики в Рижском заливе, этим утром проснулся задолго до рассвета. И причиной тому была не узкая и жесткая койка в адмиральской каюте, а донесшийся откуда-то издали глухой звук сильнейшего взрыва. За ним раздались еще несколько взрывов послабее.

«Началось», – только и смог подумать он, разлепляя глаза. Весь последний месяц к нему поступала информация о том, что германцы затевают какую-то гадость. И похоже, что разведка не подвела. Прорыв немецкого флота в Рижский залив начался. «Но как воевать с ними, господа?!» Армия совершенно разложена, флот в ненамного лучшем состоянии. Все делается лишь по соизволению господ-товарищей из судовых комитетов, и никто им не указ, даже пресловутый Центробалт. Делают, что хотят, точнее, не хотят ничего делать.

Иногда балтийцы сражаются, как львы, а порой бегут, словно зайцы. Над офицерами и адмиралами все время дамокловым мечом висит угроза нового матросского бунта, бессмысленного и беспощадного. А тут еще во главе России болтун и фигляр «Главноуговаривающий» Сашка Керенский. С одной стороны, матросиков можно понять – служить такому охламону просто противно. Только вот независимо от того, как и из-за чего началась эта война, сейчас флот реально защищает Россию от германского нашествия. Керенский когда-нибудь провалится в тартарары, а Россия останется.

Вот только если немцы возьмут в придачу к Риге еще и Ревель, Гельсингфорс и Петроград, то эта Россия окажется отброшенной сразу в XVII век, к временам царя Алексея Михайловича Тишайшего. Об этом мечтают некоторые политики в окружении Вильгельма. Ну, а на союзников надеяться не стоит, они уже вовсю кроят-перекраивают наши земли, деля их на сферы влияния. Только вот Керенский ничего не видит, он трещит, словно сорока, и, не видя ничего дальше собственного носа, прямым ходом ведет страну к катастрофе. Но как бы оно ни было, но надо вставать, разбираться в обстановке и воевать. Что-то делать-то надо однозначно…

– Качалов! – позвал адмирал своего вестового, который остался ему верным, несмотря на все революции. – Неси мундир, да побыстрее…

Через полчаса, заправленный стаканом «Адвоката» и застегнутый на все пуговицы, вице-адмирал поднялся на мостик «Баяна». Видимость была почти нулевая, низкая облачность, дождик… Лишь где-то на юго-западе, за островом Эзель, полыхало зарево, метались дальние зарницы и громыхали взрывы.

Здесь же на мостике находился контр-адмирал Владимир Константинович Пилкин, старый и верный друг Бахирева. Рядом с ним стоял по-немецки подтянутый и немногословный командир крейсера «Баян» капитан 1-го ранга Александр Константинович Вейс.

– Ничего не понимаю, Михаил Коронатович, – повернулся Пилкин к подходящему Бахиреву. – Кто воюет, с кем… Орудийных залпов вроде не слышно, одни взрывы. Сигнальщики сказали, что самый первый раз рвануло в пять утра с минутами, причем вспышка была такая, что зарница осветила половину неба. Явно это детонация погребов на крейсере, или даже линкоре. Несомненно, немцы начали свою операцию, но кто там с ними так сейчас яростно сражается? Неужели англичане?

– На англичан, Владимир Константинович, где сядешь, там и слезешь. Да и нет у них тут никаких крупных сил, одни подлодки. А ими много не навоюешь, пакостей разных наделать можно, а вот победить – нет. Передайте нашему доблестному гидроавиатору штабс-капитану Вавилову на Папенсхольм, пусть его гидропланы, как рассветет, произведут облет района. Отправьте запросы на все батареи. В первую очередь меня интересует бухта Тагалахт. Судя по всей этой иллюминации, воюют именно там. Сейчас обсуждать просто нечего. Можно позвать цыганку и раскинуть карты, а можно попробовать погадать на кофейной гуще. Больше информации, господа! Прикажите удвоить вахты сигнальщиков и привести корабли в боевую готовность, – помолчав, Бахирев добавил тихо: – Конечно, насколько это возможно.

Информация начала поступать позже, но обстановка от этого яснее не становилась. Сначала, около половины шестого утра, поступили юзограммы с батарей на мысах Хундсорт и Нинаст. Сведения, содержащиеся в них, были просто фантастическими. Германский флот вторжения, подошедший к бухте для высадки десанта, внезапно, еще в полной темноте, был атакован неизвестным оружием. Большое количество кораблей потоплено и повреждено. Десант разгромлен. Также сообщалось о ранее никому не известных летательных аппаратах с двумя винтами наверху и о взорвавшемся немецком крейсере (у матросов на берегу бескозырки от взрывной волны посносило) и о севшем на грунт после двух взрывов тяжело поврежденном дредноуте. Потом юзограмма с мыса Сеппо на острове Даго известила, что на противоположной стороне Солоэзунда на берег выбросился тяжело поврежденный мощным взрывом еще один германский крейсер.

Поднявшиеся на рассвете пять гидропланов отряда штабс-капитана Вавилова разлетелись во все стороны, и к восьми часам утра начали возвращаться с разведданными. Гидроплан, проводивший разведку в юго-западном направлении, обнаружил шесть германских линкоров, на всех парах уходивших, можно сказать бегущих, от залива Тагалахт в направлении Данцига. Их сопровождали немногочисленные миноносцы. Еще два германских линкора, имеющих скорость не более десяти узлов – скорее всего, тяжело поврежденных, – были обнаружены севернее. По отсутствию явно выраженных внешних разрушений был сделан вывод, что имел место подрыв на минах.

Еще один гидроплан, посланный на запад от залива Тагалахт, завернул назад уже упомянутый винтокрылый летательный аппарат. Предупредительная очередь из пулемета очень крупного калибра и недвусмысленные жесты пилотов ясно показали экипажу летающей лодки, что дальше им лететь не стоит. Было еще несколько сообщений о таких аппаратах. Их видели в самых разных концах Моонзундского архипелага. Юзограмма капитана 1-го ранга Кнюпфера с Церельской батареи сообщала о двух германских линкорах, прошедших на большой скорости мимо западной стороны полуострова Сворбе. Совершенно непонятно, в чем был смысл сих маневров.

Чем больше скапливалось у командующего информации, тем более запутанной выглядела картина. Вернее, не совсем так, картина была довольно ясной: немцы потерпели сокрушительное поражение, их враг был настолько страшен, что линкорам, самым ценным кораблям германского флота, был дан приказ срочно уходить в главные базы на Балтике. Но кто сумел нагнать на противника такого страха? И с помощью каких сил германцам были нанесены такие тяжелые потери?

– Марсиане, Михаил Коронатович, – посмеиваясь, сказал Пилкин, – прилетели и разгромили за нас германцев. Наверное, боевые треножники с тепловым лучом. Помните, как у английского писателя Герберта Уэллса? Самый закономерный итог этой дурацкой войны.

– Будет вам шутить, Владимир Константинович, – отмахнулся Бахирев, – с каких это пор марсиане малюют на своих аппаратах Андреевский флаг? И вот, читайте: красные пятиконечные звезды. Как бы ваши марсиане не оказались родом из Центробалта.

– Пятиконечная звезда вроде бы масонский символ? – с сомнением спросил Пилкин. – Я еще слышал, что в древности красная звезда обычно именовалась Марсовой звездой – по имени древнеримского бога войны Марса.

А вообще, тут сам черт ногу сломит. Не удивлюсь, если ваша догадка истинна, и наши загадочные союзники действительно связаны с Центробалтом и стоящими за ним большевиками. Вот капитан 1-го ранга Иван Иванович Ренгартен, начальник нашей радиоразведки, путем радиоперехвата и расшифровки совершенно точно определил потери германцев. Но ему не удалось поймать ни одного сообщения, кроме германских и наших. Ни морзянку, ни голос – ничего. Только на некоторых частотах странный треск и писк в эфире, никому опознанию и расшифровке не поддающийся.

Потом аппарат Юза поднапрягся и родил пришедший из Гельсингфорса циркуляр Центробалта. А был тот циркуляр до предела странным и не лезущим ни в какие ворота. Вот его текст:

«Товарищи балтийцы! Революционное Отечество в опасности! Кровавые германские палачи рвутся к сердцу нашей революции – городу Петрограду. Настоящим приказом Центробалта Балтийский флот приводится в полную боевую готовность. Всем судовым комитетам немедленно мобилизовать команды на отпор империалистической угрозе. Все на борьбу с германским нашествием! Любой, кто не подчинится боевому приказу командования или проявит трусость, будет считаться изменником дела революции со всеми вытекающими из этого последствиями.

Председатель Центробалта Дыбенко».

Не успели господа адмиралы почесать в затылках, раздумывая, что бы все это значило, как аппарат застучал снова. На этот раз депеша Центробалта была адресована непосредственно адмиралу Бахиреву и подписана двумя фамилиями:

«Командующему морскими силами Рижского залива вице-адмиралу Михаилу Коронатовичу Бахиреву. Срочно. Чрезвычайно важно.

Получением сего приказа привести вверенные вам корабли в состояние боевой готовности. В дальнейшем вам предписывается, путем обмена офицерами связи, установить непосредственное взаимодействие с революционной эскадрой контр-адмирала Ларионова и совместными усилиями окончательно довершить разгром германской десантной флотилии. Неподчинение сему приказу будет считаться изменой Революционному Отечеству и караться расстрелом.

Командующий Балтийским флотом контр-адмирал Развозов. Председатель Центробалта Дыбенко».

– Ну-с, Михаил Коронатович, – контр-адмирал Пилкин энергично прошелся по маленькой каюте взад вперед, – что вы мне на это скажете?

Бахирев провел рукой по лицу, потер красные от бессонницы глаза.

– Скажу, Владимир Константинович, лишь одно: множество малых загадок сменились одной большой с довесками. Кто такой этот контр-адмирал Ларионов, и что это за его революционная эскадра, от которой с таким испугом драпал германский флот? Куда посылать офицеров связи, чтобы установить взаимодействие? Что вообще означает весь этот поворот в войне?

Пилкин задумчиво почесал затылок.

– Михаил Коронатович, совершенно очевидно могу вам сказать лишь одно: большевики или уже взяли власть в Петрограде, или возьмут ее в ближайшие дни или даже часы. Однозначно Керенскому этой победы уже не праздновать. Победителями окажутся совсем другие люди, и это уже вполне очевидный факт.

Но остается только один вопрос, главный: откуда у них взялась эта самая революционная эскадра? Из каких кораблей она состоит? Немецкие линкоры не стали бы удирать от вооруженных гражданских пароходов – или чего там смогли набрать в свой флот сторонники господина-товарища Ульянова?

– Владимир Константинович, вы читали рапорт наблюдателя с одной из летающих лодок с авиабазы в Папенсхольме? – вопросом на вопрос ответил ему Бахирев. – Той самой, что идентифицировала полузатопленный крупный германский корабль как линейный крейсер «Мольтке» и несколько раз облетела его на небольшом расстоянии и малой высоте. Вот, полюбуйтесь, – адмирал достал из вороха бумаг бланк юзограммы и начал читать вслух: – «Никаких повреждений на надводной части германского корабля не обнаружено, за исключением двух отверстий в центральной части палубы от полубронебойных снарядов калибром примерно в тридцать дюймов. Взрыв этих двух снарядов в районе котельного отделения, очевидно, и привел к разрушению подводной части корпуса и гибели корабля», – Бахирев отбросил бланк. – Тридцать дюймов! Теперь вы поняли, от чего бежали немцы?! Я не знаю, как это удалось, но судя по тому, что нынешняя позиция этой эскадры расположена в шестидесяти – семидесяти милях от залива Тагалахт, то за рамки моего понимания выходит не только калибр этих орудий, но и их дальнобойность. Немецкие линкоры бежали от врага, который может уничтожить их одним-двумя снарядами, при этом ничем не рискуя сам.

– Михаил Коронатович, вы забыли еще одну вещь, – улыбнулся Пилкин, – даже при самом точном накрытии кроме прямых попаданий бывают еще и промахи. Как правило, из всего бортового залпа в цель попадает не более одного снаряда, а остальные ложатся рядом. Так вот, наблюдатели на батареях, прикрывающих бухту Тагалахт, вообще не заметили промахов, одни только попадания. Вы представляете, какой столб воды должен дать эдакий тридцатидюймовый снаряд, даже просто упавший в воду без разрыва! Такое заметит даже слепой.

– Согласен с вами, Владимир Константинович, – кивнул Бахирев, – но, в принципе, это ничего не меняет. Германцев прогнали отсюда, как мальчишек, залезших в соседский сад, а самых нерасторопных еще и высекли. Как это было сделано – абсолютно непонятно, но к этому делу каким-то образом приложили руку Центробалт и стоящие за ним большевики…

В этот момент адмиралы услышали слабый, почти неслышный, но ранее не знакомый им звук – какой-то вой пополам со свистом и стрекотом. Почти одновременно в каюту после короткого стука ввалился весь растрепанный вестовой адмирала, Качалов.

– Ваш… превосх… вас капитан 1-го ранга Вейс зовет на мостик, срочно. Там… такой… такая… такое… летит!

Встревоженные адмиралы поднялись на мостик «Баяна». По небу к стоящим на якорях кораблям приближался удерживаемый в воздухе двумя вращающимися сверху огромными винтами странный пузатый аппарат, размером с хороший сарай. Именно он и издавал тот самый свист и грохот, которые адмиралы услышали у себя в каюте. Обогнув по широкой дуге стоящие на якорях корабли, показав всем Андреевский флаг на борту и красные пятиконечные звезды на высоких килях, аппарат направился прямо к «Баяну». Поглазеть на бесплатное зрелище вылезла почти вся команда.

Еще несколько минут, и вот он, огромный, навис над баком «Баяна», обрушивая вниз и в стороны настоящий ураган своими вращающимися винтами. Адмиралы и офицеры привычно, как при шторме, схватились за фуражки, а вот некоторые матросы на палубе сплоховали, и в воду, кувыркаясь, полетели бескозырки. Аппарат завис саженях в трех – четырех от палубы, и из открытого люка вниз упал канат. По нему, как лихие матросы парусного флота, которых удалось в мичманской юности застать адмиралу Бахиреву, вниз начали соскальзывать одетые во все черное фигуры.

– Воистину марсиане! – пробормотал контр-адмирал Пилкин, когда разглядел лица бойцов, покрытые устрашающей раскраской из черных полос, словно это какие-то индейцы из прерий САСШ. Быстро рассредоточившись, не говоря худого слова, они взяли под контроль носовую часть корабля.

Последним, на чем-то вроде подвесного кресла, опустили человека в черной флотской форме. Рыбак рыбака видит издалека. Если первые из незваных гостей походили скорее на кубанских пластунов или на головорезов из пехотных охотничьих команд, то этот последний был, несомненно, морским офицером, причем в немалых чинах.

Успокоив жестом своих телохранителей, он поднялся по трапу и подошел к замершим на мостике в напряжении адмиралам. Остановившись перед Бахиревым, козырнул и отрапортовал, стараясь перекричать шум двигателя винтокрыла:

– Михаил Коронатович, разрешите представиться: капитан 1-го ранга Сергей Петрович Иванцов, начальник штаба особого соединения контр-адмирала Ларионова. Виктор Сергеевич просил, чтобы вы с обратным рейсом выслали к нему своего офицера для установления связи.

– Очень приятно, Сергей Петрович, – Бахирев немного растерянно пожал Иванцову руку. – Ну хоть что-то тайное станет явным. Скажите, Сергей Петрович, а что это за люди прибыли вместе с вами?

– Виктор Петрович осведомлен о том печальном падении дисциплины, произошедшем на русском флоте, и, во избежание каких-либо эксцессов, снабдил меня надежной охраной. Если кто-то не захочет во исполнение циркуляра Центробалта подчиниться вашему приказу, то эти ребята моментально разъяснят ему политику партии большевиков и товарища Сталина. На пальцах.

Но, Михаил Коронатович, вертолет не может висеть в воздухе вечно. Вы уж определитесь поскорее – кто будет отправлен делегатом связи на нашу эскадру. Могу сказать сразу, на нашем большевистском флоте царит жесточайшая дисциплина, и вашему представителю совершенно нечего опасаться.

– Вертолет – ах да, значит, так это называется, запомним! – вице-адмирал Бахирев повернулся к своему давнему другу и соратнику контр-адмиралу Пилкину: – Владимир Константинович, я думаю, что именно вам нужно слетать к загадочным «марсианам» и увидеть все своими глазами. Ступайте, и да хранит вас Господь!

12 октября (29 сентября) 1917 года, 10:05. Балтика, ТАКР «Адмирал Кузнецов»

Контр-адмирал Владимир Константинович Пилкин

Я приник к квадратному иллюминатору летательного аппарата. Корабль, к которому мы приближались, выглядел весьма непривычно для меня. Я знал о попытках военно-морских офицеров САСШ совершить взлет и посадку с палубы линейного корабля «Пенсильвания» и о переоборудовании в Британии недостроенного линейного крейсера «Фьюриес» в авианосец.

Но корабль, который я увидел сегодня, просто потряс меня своими размерами и необычностью конструкции. Во-первых, он был огромен, во-вторых, палуба его была плоской, как ипподром.

Корабль лежал на серой глади Балтийского моря, а над его мачтой, вызывая во мне законную гордость за русский флот, развевался Андреевский флаг. На палубе корабля, к которому мы подлетели на нашем странном летательном аппарате, шла какая-то малопонятная мне деятельность. Громадные самолеты, больше похожие на наконечник копья, транспортировали по палубе небольшие машины. Несколько винтокрылых стрекоз кружились в воздухе.

Еще чуть дальше, на глади моря, застыли темно- серые силуэты других кораблей эскадры. В такую погоду и при такой окраске было сложно определить их тип, но мне почему-то казалось, что это крейсера. Два корабля 1-го ранга и два корабля 2-го ранга. Входили ли в эту эскадру еще какие-нибудь корабли, понять было трудно. В первую очередь, из-за ограниченной видимости и из-за маскировочной окраски этих кораблей.

Лишь только колеса нашего аппарата коснулись палубы морского гиганта в районе кормы, рев двигателей стал стихать, а лопасти – постепенно замедлять вращение. Я вылез наружу, пригибаясь от ветра, и внимательно осмотрелся.

Картина была фантасмагорическая. Борт корабля был как минимум в два раза выше борта «Баяна», море плескалось где-то далеко внизу, и у меня появилось ощущение, что я стою на плоской крыше огромного дома. Тем временем мотор винтокрыла умолк. Обернувшись, я увидел, как аппарат складывает лопасти, а подъехавшее к нему маленькое смешное авто оранжевого цвета берет его на буксир.

Я не знал, что мне делать дальше и куда идти. Но тут ко мне подошел молодой лейтенант и, козырнув, представился:

– Вахтенный офицер старший лейтенант Снегирев. Господин контр-адмирал, командующий эскадрой контр-адмирал Ларионов ждет вас. Прошу следовать за мной.

Не успели мы сделать несколько шагов, как вдруг совсем рядом раздался оглушительный вой и грохот. Я посмотрел в сторону бака, откуда доносился этот звук. Из-за перегораживающих палубу металлических щитов поднялось мерцающее марево раскаленного воздуха. Потом из-за одного щита вперед рванулся один из тех похожих на наконечник копья аппаратов. Быстро пробежав по короткому отрезку палубы, он подпрыгнул на задранном вверх носу, но вместо того чтобы упасть вниз, начал карабкаться все выше и выше в серое балтийское небо. И тут я понял, что этот аппарат – аэроплан совершенно новой конструкции. Под крыльями этого аэроплана гроздьями висели какие-то округлые предметы, делающие его похожим на возвращающуюся с рынка хозяйку, – это бомбы, догадался я. Следом за ним стартовали еще два аэроплана.

– На Либаву пошли, – проводил аэропланы взглядом мой сопровождающий, – будет сегодня у немцев дискотека!

Я хотел было спросить у старшего лейтенанта, что такое дискотека, но не стал. По тому количеству бомб, что понесли на Либаву эти аэропланы, было и так понятно, что тамошний германский немецкий гарнизон ожидают большие неприятности.

Контр-адмирал Ларионов встретил меня в довольно просто, пожалуй даже аскетично обставленном адмиральском салоне.

– Добрый день, Владимир Константинович, – приветствовал он меня, пожимая руку, – как долетели?

– Спасибо, Виктор Сергеевич, – ответил я, садясь в предложенное мне кресло, – долетел я нормально, если не считать того, что подобное воздушное путешествие я совершаю первый раз в жизни. Самое главное, что все мои кишки остались при мне, ничего не вытрясло. Скажите, чем мы обязаны столь неожиданному визиту и, откровенно признаюсь, столь своевременной помощи? Лично меня несколько беспокоит и тайна происхождения вашей эскадры, и ее, эээ… большевистский статус. От господ Ульянова и его окружения лично я не жду ничего хорошего для России.

Мой собеседник какое-то время пристально смотрел прямо мне в глаза. Потом он жестом предложил мне курить и сказал задумчиво:

– Об окружающих Ульянова-Ленина господах-товарищах можно поспорить. Некоторые из них, например, некий Троцкий-Бронштейн, считают нашу Россию охапкой хвороста, которую необходимо бросить в огонь мировой революции. Но среди большевиков, хочу вам заметить, есть люди, для которых Россия – не пустой звук. Со многими, чьи фамилии я вам позже назову, стоит… нет, просто необходимо сотрудничать!

Впрочем, давайте отложим на время все разговоры о политике. Дело в том, что из Петрограда с минуты на минуту к нам должны прибыть еще два человека. От высшего командования Российской армии мы ждем генерала Бонч-Бруевича, а от руководства партии большевиков – весьма толкового и незаурядного человека, Феликса Эдмундовича Дзержинского. Каждый из них уполномочен принимать решение от имени своего руководства. Пока же примите как данность то, что Андреевский флаг для нас не менее свят, чем для вас, а сохранение России как государства и русских как народа является для нас задачей, не требующей никаких обоснований.

Я только кивнул, принимая позицию моего собеседника.

12 октября (29 сентября) 1917 года, 10:45. Балтика, ТАКР «Адмирал Кузнецов»

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

Узнав, что к нам из Питера вылетела представительская делегация в составе генерала Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича и Феликса Эдмундовича Дзержинского, я объявил по трансляции: «Кто после выпуска купался в фонтане у Адмиралтейства и начищал до блеска причиндалы коня Медного всадника, в свободное от вахты время могут собраться на палубе и встретить человека, чье имя носило их училище».

А для незнающих напомнил, что основанное в конце XVIII века императором Павлом I Училище корабельной архитектуры в советское время носило имя Дзержинского.

Наконец, все в сборе. От Балтийского флота присутствует контр-адмирал Пилкин. Вице-адмирал Бахирев, которого он представляет, весьма уважаем как офицерами, так и матросами. От армии – генерал-майор Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, фактически создатель советской военной контрразведки. Наши особисты как мухи вились вокруг генерала, стараясь хоть одним глазком глянуть на легендарную личность. Ну, а Железный Феликс в представлении не нуждался.

Все присутствующие по своему статусу были полномочными представителями тех военных и политических сил, которые отправили их для того, чтобы решить наконец вопрос о власти. Моим помощником во время этого исторического совещания стал подполковник СВР Николай Ильин.

На висящий на стене адмиральского салона плазменный экран была выведена карта Балтики. Собравшиеся приготовились внимать и высказывать свои мысли.

– Итак, господа и товарищи, – я заметил, как при последнем слове контр-адмирал Пилкин слегка поморщился, – не буду ходить вокруг да около. Вы все уже знаете, что по произволу судьбы, Господа Бога или каких-то других неведомых сил, наша эскадра оказалась в этой точке пространства-времени как раз накануне начала германской операции «Альбион». В силу данной нами присяги защищать Россию, мы не задумываясь нанесли удар по германскому десанту, готовившемуся высадиться на Моонзундских островах…

– Но при этом, господин адмирал, как я понимаю, вы приказали отпустить с миром десять германских линкоров, – саркастически заметил Пилкин. – Вряд ли этот шаг можно считать дружественным по отношению к России.

– Владимир Константинович, – ответил я, – да, я приказал не обстреливать линкоры, если они, в свою очередь, не откроют огонь по русским батареям или кораблям. По моему приказу, в штаб Хохзеефлотте была направлена радиограмма, в которой я предупреждал гросс-адмирала Тирпица, что уничтожив «Мольтке», я также уничтожу и линкоры 3-го и 4-го отрядов, если он немедленно не уберет их – сначала в Путциг, а потом и в Вильгельмсхафен. Что и было незамедлительно исполнено.

Кроме того, крейсера адмирала Гопмана оставили Виндаву и тоже ушли на запад. Господин адмирал, у нас нет желания делать легкой жизнь британскому королевскому флоту. Или вы считаете, что Россия и дальше должна воевать за чуждые ей британские и французские интересы? В данный момент и германцы, и Антанта одинаково враждебны России. Вы знаете, что сказал Клемансо, когда узнал об отречении русского императора? Его слова были буквально следующими: «Одна из наших целей в этой войне – достигнута!»

Но бог с ними, с французами и англичанами. России сейчас нужен мир, и немедленно.

Дзержинский одобрительно хмыкнул.

– Мир почетный, не позорный и не похабный, что бы там ни говорили по этому поводу разные политические болтуны. Но для заключения такого мира немцев надо убедить в том, что в случае их дальнейшего давления на Россию их потери в этой войне будут неприемлемы. Разгром немецкого десанта лучше всего показал противнику наши возможности. Но сухопутное командование рейхсвера, в отличие от морского, закоснело в своей гордыне и отвергло саму возможность заключить мир по нулевому варианту…

Генерал Бонч-Бруевич поднял голову:

– Прошу прощения, Виктор Сергеевич, а что такое «нулевой вариант»?

– Это установление временной демаркационной линии по границе бывшей Российской империи за исключением части Царства Польского. – Я посмотрел на Дзержинского: – Вы уж извините, Феликс Эдмундович, но возиться с вашими буйными соотечественниками у новой власти нет ни сил, ни времени. Через несколько лет они сами запросятся к нам, ибо после немецкого орднунга власть Советов им покажется раем.

Я снова обвел взглядом всех собравшихся.

– Но в настоящий момент все это чистая теория, поскольку немецкое командование уперлось и не собирается идти на компромисс. Их требования абсолютно неприемлемы для любой власти, какая бы ни существовала в России. Поэтому мы начинаем операцию «Принуждение к миру». По германцам будут нанесены ракетно-бомбовые удары. В основном бомбардировать мы будем места дислокации их штабов, начиная с дивизионного уровня и кончая фронтовым. Исходя из опыта предыдущей подобной операции, вряд ли на это понадобится больше пяти дней. Потом можно будет начинать переговоры об отводе германских войск.

Теперь перейдем ко второму вопросу, который в наших обстоятельствах является основным. Это вопрос о власти. Все вы знаете, что Временное правительство Керенского довело страну до полного развала. Дальше так продолжаться не может. В нашей истории, чуть меньше месяца спустя власть Временного правительства рухнула от легкого пинка, который отвесила «Главноуговаривающему» партия большевиков и их попутчиков. Правда, потом началась кровопролитная трехлетняя Гражданская война. В нашей истории, я надеюсь, ничего похожего не произойдет.

Хочу вам сказать, что альтернативы власти большевиков нет. Временное правительство окончательно угробит Россию, превратив ее в колонию бывших союзников по Антанте. Военная хунта генерала Корнилова – из той же оперы. Из-за спины Лавра Георгиевича явственно маячат те же бритты. Есть еще один, мало приемлемый для России, вариант – чудовищных размеров пугачевщина и война всех против всех. Города против деревни, сытых против голодных, образованных против неграмотных. Пять миллионов мужиков с винтовками, которые на протяжении трех лет умирали и убивали! Поверьте, жестокость и безумия Великой Французской революции покажутся всем легкомысленным водевилем.

К счастью, господа и товарищи, нам известен человек, который в нашем прошлом сумел вернуть России ее силу и могущество, превратив ее в великую державу. Как вы думаете, товарищ Дзержинский, товарищ Сталин справится с теми обязанностями, с которыми не справились Николай Второй, князь Львов и Керенский?

– Вы считаете, что можно совершить революцию и избежать эксцессов? – ответил вопросом на вопрос Дзержинский.

Неожиданно в разговор вступил до сего момента молчавший подполковник Ильин:

– Да, товарищ Дзержинский, мы так считаем. Более того, у нас в будущем был соответствующий политический опыт, который завершился вполне успешно. Я вам потом при личной беседе изложу наш план.

Я поднял руку:

– Позвольте представить вам подполковника Ильина Николая Викторовича, – потом кивнул Ильину: – Продолжайте, Николай Викторович.

– Позднее, когда власть перейдет к большевикам, каждый может найти себе достойное место в новой России. Для начала надо заключить с Германией мир, на условиях предложенного нами нулевого варианта. Для мужиков, измаявшихся в безземелье, это земля… Для рабочих – справедливое трудовое законодательство и достойная оплата за их работу. Для всех – бесплатное здравоохранение и образование. Для умных и талантливых людей – возможность занять любой пост и любую должность, без оглядки на происхождение.

Для нынешнего офицерского корпуса и чиновников мы откажемся от идеи господина Энгельса о полной ликвидации старого государственного аппарата, армии и флота. Сохранив армию и флот, пусть на первых порах и в кадрированном составе, мы предотвратим появление большого количества безработных офицеров и чиновников, которые в нашей истории и стали питательной средой для Белого движения.

Кроме того, не все воинские части будут кадрированными. На окраинах Российской империи, стараниями господ из Временного правительства, поднимает голову местечковый национализм, с которым в любом случае придется бороться железной рукой. К тому же вероятна интервенция англичан, французов, американцев и даже японцев. В срочном порядке необходимо воссоздать органы по борьбе с уголовной преступностью, разрушенные Керенским, и принять все меры к обузданию разгула бандитизма самыми крутыми мерами, вплоть до расстрела уголовников, взятых с поличным, прямо на месте преступления. Работы много, вся она нелегкая, но мы ее не боимся.

– Большевики не боятся нелегкой работы, товарищ Ильин, – сказал Дзержинский, – мы будем с вами сотрудничать, если это не потребует от нас отказа от идеи социальной справедливости.

– Не потребует, – сказал я, – если, конечно, не считать социальной справедливостью желание некоторых горячих и глупых голов перестрелять всех бывших – от царя до последнего городового.

Дзержинский кивнул. Очевидно, он не хуже меня знал реальное состояние дел в России. Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич сделал свой выбор уже давно. Еще тогда, когда вместе с генералом Потаповым они сделали все, чтобы сорвать замысел Корнилова стать диктатором. Он и в нашей истории служил большевикам не за страх, а за совесть. Думаю, что и в этой истории он не изменит себе.

Контр-адмирал Пилкин молча сидит за столом, опустив голову. Ему тяжелее всего. В тот раз он примкнул к генералу Юденичу, участвовал в Гражданской войне на стороне белых, потом эмигрировал и умер в Ницце. Будем надеяться, что на сей раз он все же сделает правильный выбор. Я решил с ним побеседовать отдельно, с глазу на глаз, как адмирал с адмиралом. А вслух сказал:

– Николай Викторович, проводите, пожалуйста, генерала Бонч-Бруевича в оперативный отдел. Пусть он поделится с нашими офицерами информацией об обстановке на фронте в Прибалтике. Чем сильнее мы будем бить немцев, тем быстрее они согласятся на мир. Потом, будьте добры, полностью введите товарища Дзержинского в курс текущих дел. А я тут поговорю с Владимиром Константиновичем как моряк с моряком.

12 октября (29 сентября) 1917 года, 11:00. Петроград, Кирочная улица, угол с Таврической

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

Вертолет улетел, машины уехали, остались на улице лишь я да генерал Потапов. Николай Михайлович был задумчив и немного грустен.

– Пойдемте, Александр Васильевич, – сказал он, – как говорили древние, suum cuique – каждому свое. Кому мировая революция, а кому черная работа, про которую обывателям лучше не знать. Но ведь должен же кто-то думать о безопасности России, какой бы государственный строй в ней ни был! Как я понял, вы и сами выходец из структуры, которая в вашем времени занималась чем-то подобным?

– Не совсем так. Я занимался в нашем времени не военной, а политической разведкой, но суть от этого, однако, не меняется… Посмотрите, Николай Михайлович, – воскликнул я, – все те же мозаичные панно, какие были в моем детстве! – Я указал на музей Суворова, подобно башне старинного русского кремля возвышавшегося на другой стороне Кирочной улицы. На его фасаде размещались две мозаики: «Отъезд Суворова в поход 1799 года» и «Суворов, совершающий переход через Альпы».

– Я помню, – сказал задумчиво Потапов, – как накануне завершения моего обучения в Академии Генерального штаба шли разговоры о том, чтобы построить на территории, принадлежащей Академии, этот музей. Потом собирали деньги на него по подписке – я тоже внес свою лепту, – и в 1904 году музей был открыт. На открытии присутствовал сам государь.

– А во время войны в него попала немецкая авиабомба, и он был разрушен. Восстановили лишь в 1951 году. За четыре года до моего рождения. Я ведь родился и вырос на этой улице. Правда, тогда она носила имя Салтыкова-Щедрина. И в детстве часто, почти каждую неделю, я бегал в этот музей, где рассказывалось о жизни и подвигах моего великого двойного тезки.

– Так вы здешний? – с изумлением спросил меня Потапов. – То-то я и гляжу, что вы прекрасно знаете Петроград. А я вот, представьте себе, москвич. В 1888 году закончил Первый московский кадетский корпус.

– Как же, знаю такой, – ответил я, – это который в Лефортово… Сейчас в нем находится Общевойсковая Академия вооруженных сил Российской Федерации.

– Жива, жива, значит, моя альма-матер, – радостно воскликнул генерал Потапов, – а я уж грешным делом посчитал, что в революционной буре ремесло офицера станет и ненужным.

– Да нет, Николай Михайлович, – сказал я, – офицеры еще долго будут нужны России. Знаете, как хорошо было сказано в одном замечательном кинофильме, «Есть такая профессия – Родину защищать».

12 октября (29 сентября) 1917 года, 11:30. Петроград, Суворовский проспект, дом 48

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

За этими разговорами мы дошли до дома на углу Кирочной, Суворовского и Кавалергардской. Здесь, на последнем этаже, в круглой мансарде, напоминающей крепостную башню, располагалась квартира, которая на время стала нашим пристанищем. У подъезда бородатый могучий дворник – похоже, из отставных унтеров – лихо козырнул генералу. Мы поднялись по лестнице и позвонили в медный звонок с фарфоровой пупочкой.

Тяжелая дубовая входная дверь открылась моментально. В дверях стоял один из бойцов спецназа с автоматом в руках. Я хотел сделать ему замечание – ведь нельзя открывать дверь, не убедившись в том, что на лестнице нет нежелательных лиц, но боец, улыбнувшись, пальцем показал наверх. Я поднял голову и увидел, что над дверью уже установлена видеокамера. Оперативно – ведь не прошло и часа, как наши орлы здесь обосновались. Наверху, на чердаке были слышны шаги.

– Это наши ребята разворачивают антенну, – ответил спецназовец на мой немой вопрос. В общем, работа кипела.

Мы прошли с генералом в большую квадратную комнату и там разделись. Как и обещал, я решил показать Потапову видеофильм о Великой Отечественной войне. По моей просьбе телеоператор «Звезды» Андрей Романов сделал, что называется, на коленке документальный фильм, состоящий из нарезки фильма «Великая Отечественная» Романа Кармена и вставок из лучших художественных фильмов о войне.

Достав ноутбук, я включил его и, дождавшись, когда он загрузится, щелкнул мышкой. Генерал Потапов, с любопытством наблюдавший за моими манипуляциями, вздрогнул, когда на экране появилось постаревшее лицо его недавнего собеседника, и чуть глуховатый знакомый голос с кавказским акцентом произнес: «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!» Следом зазвучала бессмертная песня, ставшая гимном Великой Отечественной войны: «Вставай, страна огромная…»

Замелькали кадры с немецкими солдатами, пересекающими границу СССР, самолетами люфтваффе, бомбящими наши города и расстреливающими колонны с беженцами. Потом пошел отрывок из фильма «Брестская крепость» и документальные кадры – огромная 60-см самоходная мортира «Карл», расстреливающая цитадель. И надпись на стене: «Умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина!»

Десятки тысяч людей записывались добровольцами в народное ополчение. На восток шли эшелоны с эвакуированными заводами и фабриками. И непрерывные сражения. Видеоряд: немецкие солдаты, молодые и довольные, маршируют мимо горящих русских деревень. И аккуратные и ровные шеренги березовых крестов с надетыми на них стальными шлемами.

Генерал Потапов бледный, едва дышащий от волнения, не отрывая глаз смотрел на экран. Вот он снял запотевшее пенсне, протер его платочком, и снова надел.

Далее шли кадры сражения за Смоленск, бои на Лужском рубеже, оборона Одессы, редкие контрудары и горечь отступления. И нечеловеческое упорство красноармейцев. Цитаты из дневника начальника штаба ОКВ генерала Гальдера: «Следует отметить упорство отдельных русских соединений в бою. Имели место случаи, когда гарнизоны дотов взрывали себя вместе с дотами, не желая сдаваться в плен…», «Сведения с фронта подтверждают, что русские всюду сражаются до последнего человека».

Далее шли кадры сражения осенью 1941 года на Бородинском поле 32-й стрелковой дивизии полковника Полосухина из фильма «Битва за Москву», подвиг панфиловцев, кадры военной Москвы и парад 7 ноября 1941 года на Красной площади. Сталин, стоящий на трибуне Мавзолея, и его слова, обращенные к войскам: «Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!»

Блокада Ленинграда, умирающие от голода женщины и дети, снаряды, рвущиеся на Невском, колонны автомашин с продовольствием, идущие по льду Ладоги. Первые победы – под Тихвином, Ростовом, и, наконец, наступление под Москвой. Забитые брошенной немецкой техникой дороги, трупы солдат вермахта, колонны пленных. Год 1942-й, после успехов новые поражения. Окружение под Харьковом, взятый немцами Севастополь, колонны танков с белыми крестами на башнях, идущие по донским степям, поднимая пыль, горные стрелки с изображением цветка эдельвейса на кепи на перевалах Кавказа, флаг со свастикой над Эльбрусом.

И Сталинградская эпопея. Бои вокруг города, бой в городе, горящая нефть, стекающая в реку, разбитые даже не дома, а целые кварталы, и слова: «За Волгой для нас земли нет». И страшный разгром армии Паулюса. Немецкий фельдмаршал, сдающийся в плен, и колонны оборванных и голодных «победителей Европы», уныло бредущих по заснеженной степи.

Прорыв блокады Ленинграда, общее наступление. После контрудара неудача под Харьковом. Военный совет, на котором Сталин и его генералы и маршалы, уже в погонах, рассуждали о планах летней кампании 1943 года. Курск, сражение танковых армий, когда уральская броня выдержала натиск брони крупповской. Кадры из «Освобождения», на которых день превратился в ночь от дыма горящих танков, а чудом уцелевшие танкисты сошлись в рукопашной друг с другом на поле сражения.

Потом наши победы и освобождение захваченной врагом территории. И международная конференция в Тегеране. Потомок герцога Мальборо и холеный американский аристократ внимательно слушали сына грузинского сапожника, за которым стояла огромная страна, страна-победительница.

Освобождение Европы, бои в Польше, Венгрии, на Балканах. И как апофеоз – штурм Берлина. И красное знамя, поднятое на крыше Рейхстага. Капитуляция Германии. Вильгельм Кейтель, роняющий от волнения монокль, который раскачивается на шнурке, как висельник в петле. Фельдмаршал подписывает акт, признающий поражение Третьего рейха и сдачу германских вооруженных сил на милость победителя.

Парад Победы на Красной площади. Голос Андрея Романова, комментирующий происходящее:

– Командует парадом маршал Константин Рокоссовский, бывший младший унтер-офицер 5-го Каргопольского драгунского полка, награжденный за храбрость двумя Георгиевскими крестами. Принимает парад маршал Георгий Жуков, унтер-офицер 10-го Новгородского драгунского полка, награжденный за храбрость двумя Георгиевскими крестами.

Вот проходят перед трибуной командующие фронтами: Ленинградского – маршал Леонид Говоров, подпоручик, младший офицер мортирной батареи; 1-го Прибалтийского – генерал армии Иван Баграмян, прапорщик 2-го пограничного пехотного полка; 3-го Белорусского – маршал Александр Василевский, штабс-капитан, командир роты 409-го Новохоперского полка; 2-го Белорусского – генерал-полковник Кузьма Трубников, поручик Семеновского полка, начальник команды пеших разведчиков, полный Георгиевский кавалер; 1-го Украинского – маршал Иван Конев, младший унтер-офицер 2-го отдельного тяжелого артиллерийского дивизиона; 4-го Украинского – генерал армии Андрей Еременко, ефрейтор 168-го Миргородского пехотного полка; 2-го Украинского – маршал Родион Малиновский, ефрейтор пулеметной команды 1-й особой пехотной бригады Экспедиционного корпуса во Франции, награжденный двумя Георгиевскими крестами за храбрость. 3-го Украинского – генерал армии Федор Толбухин, штабс-капитан, командир роты 13-го пограничного Заамурском полка.

На трибуне Мавзолея стоит маршал Семен Буденный – старший унтер-офицер 18-го драгунского Северского полка, полный Георгиевский кавалер. И всего полтора месяца не дожил до Победы маршал Борис Михайлович Шапошников – Генерального штаба полковник, командир Мингрельского гренадерского полка.

Апофеоз Парада Победы – знаменосцы, бросившие к подножью Мавзолея немецкие знамена вместе с личным штандартом Адольфа Гитлера.

А потом был разгром Японии, самураи, покорно складывающие к ногам русских солдат свое оружие, колонны пленных, красные флаги и советский военно-морской флаг над Порт-Артуром. И священник православного храма на кладбище русских воинов, павших во время обороны Порт-Артура, целующий стволы советских пушек и со слезами повторяющий:

– Я верил, что вы вернетесь. Дождался, теперь можно и умирать…

Такие же слезы катились по щекам генерала Потапова. И он не стеснялся их. Это были слезы гордости за свою страну и свой народ. И за того человека, который только готовился взять власть в разрушенной и разваливающейся на куски России.

– Александр Васильевич, – наконец сказал он, – какое страшное и великое будущее прожила наша страна! Я клянусь вам и обещаю, что приложу все свои силы к служению России, пусть даже и Советской. И сделаю все, чтобы русские офицеры, сохранившие любовь к своей родине, были на вашей стороне…

– Не на «вашей» стороне, Николай Михайлович, – ответил я, – а на «нашей». Сторона у нас всех одна, и имя ей Россия. А теперь давайте сделаем так, чтобы нам потом, всю оставшуюся жизнь, не было мучительно больно за то, что мы делали, или, наоборот, не сделали в эти роковые часы.

Ночью в город прибудут наши части. Необходимо подготовить для них пункт постоянной дислокации и определить перечень объектов, которые необходимо взять под контроль в первую очередь. Владимир Ильич Ульянов оставил нам хорошую методичку по захвату власти. Вокзалы, телеграф, телефон, почта, банк… Необходимо предотвратить побег Керенского из Зимнего и его истошные крики на всю страну, что большевики погубили революцию. Добровольная отставка с последующим домашним арестом – «во избежание самосуда со стороны отдельных несознательных личностей» – будет для него самым лучшим вариантом.

А еще, и это самое главное, именно мы должны обеспечить, чтобы после часа Ч власть оказалась в руках ответственных людей, болеющих душой за Россию, а не разных парламентских болтунов и политических позеров.

Генерал Потапов слушал меня, согласно кивая головой. Потом он встал, пожал мне руку и пошел к телефону.

12 октября (29 сентября) 1917 года, 14:00. Петроград, Суворовский проспект, дом 48

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Сделав куда-то звонок, генерал Потапов снова зашел в комнату, извинился, сказав, что он вынужден ненадолго покинуть нас, после чего уехал. Ну, а я не спеша принялся изучать квартиру, в которой нам предстояло провести самое интересное с точки зрения истории время.

Это была большая пятикомнатная квартира в доходном доме. В ней было все, что нужно человеку для длительного проживания: кухня с большой дровяной плитой, огромная, похожая на калошу медная ванна, туалет с уже забытым в наше время верхним бачком, и большая прихожая. Имелись электрическое освещение и телефон в коридоре. В общем, как в объявлении об обмене, «все удобства».

«Мышки» уже потихоньку обжили наше жилище. В одной из комнат был установлен монитор, на который выводилось изображение с установленных на лестнице и за окнами видеокамер. В углу на столе стояла радиостанция, за которой с наушниками сидел наш бессменный радист сержант Свиридов. Судя по его довольной физиономии, связь со штабом адмирала Ларионова была устойчивой.

На кухне двое спецов раскочегаривали плиту, чтобы приготовить на ней обед. С непривычки дело шло со скрипом, и наши «повара» вдоволь наглотались дыма, пока печь, наконец, разгорелась.

В ванной комнате Бесоев задумчиво рассматривал смеситель, силясь понять – почему, когда открываешь вентили для горячей и холодной воды, из носика крана течет лишь одна холодная вода. Я посмотрел на его мучения и рассмеялся.

– Николай, здесь еще нет централизованной подачи горячей воды. Если ты хочешь помыться с комфортом, то надо протопить дровяную колонку. Вон, видишь, здоровенный толстый цилиндр – это и есть та самая колонка.

– Надо же, а я думал, что это обычная печка, – сконфуженно сказал Бесоев.

А часа через полтора к нам заехал генерал Потапов. Он был с незнакомым нам офицером средних лет. Судя по внешности, штабс-капитан был родом откуда-то с юга Европы. Николай Михайлович представил его нам как своего подчиненного, с которым ему пришлось повоевать в Черногории, когда генерал Потапов был там советником штаба королевской армии. Звали нашего нового знакомого Николой Якшичем. Я напряг извилины. Фамилию эту я вроде уже где-то слышал. Ба! Да ведь это фамилия матери Елены Глинской, а следовательно, бабки Ивана Грозного.

Я напрямую спросил у штабс-капитана – не родственник ли он царю Иоанну Васильевичу, на что черногорец, усмехнувшись, сказал, что если и родственник, то дальний.

Генерал Потапов сказал мне, что Никола Якшич – человек, которому он полностью доверяет, и что он будет решать наши повседневные вопросы и обеспечивать связь с российской военной разведкой.

Потом Потапов поинтересовался, не хочу ли я совершить ознакомительную прогулку по Петрограду. Мол, мне как коренному питерцу будет весьма интересно посмотреть на родной город, каков он осенью 1917 года. А заодно присмотреть места, где можно разместить нашу боевую технику. Я согласился.

12 октября (29 сентября) 1917 года. Петроград

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

С собой я решил взять, на всякий пожарный, старшего лейтенанта Бесоева. Спустившись по лестнице, мы вышли на улицу и уселись в легковой автомобиль, оказавшийся нашим, отечественным, марки «Руссо-Балт». По Суворовскому мы отправились в центр города, на Невский.

Удивительно было видеть знакомые и незнакомые дома, улицы, так похожие на дома XXI века и в то же время непохожие.

На углу 8-й Рождественской и Суворовского мы увидели мальчишку-газетчика, который, размахивая над головой газетой «Рабочий путь», громко кричал: «Разгром флота кайзера у острова Эзель! Потоплены несколько германских линкоров и крейсеров! Красный революционный флот преследует противника!»

Прохожие, услышав выкрики продавца, брали газеты нарасхват. Через несколько минут сумка пацана была уже пуста, и он вприпрыжку помчался по Суворовскому в сторону Кавалергардской. Как я понял – в типографию «Труд», за новой пачкой газет.

А на углу 2-й Рождественской я увидел афишную тумбу, у которой толпилась куча народа. Отпихивая друг друга локтями, студенты и мастеровые, чиновники и купцы с ближайших складов на Мытнинской, с увлечением рассматривали красочную афишу-анонс вечернего спецвыпуска.

Наши мастера от души постарались. На афише аршинными буквами было написано: «Читайте большевистскую газету „Рабочий путь!“ Только там вы узнаете все подробности блестящей победы Красного Балтийского флота над грозной эскадрой кайзера Вильгельма!»

Вокруг этого выкрика был размещен коллаж из цветных фото. Тут были и погрузившийся в воду по самую башню линейный крейсер «Мольтке», и пленный адмирал Шмидт, больше похожий на мокрую курицу, чем на блестящего германского флотоводца. Усеянный трупами немецких солдат и матросов берег Эзеля, толпы унылых пленных, окруженных довольными русскими матросами и солдатами. А самое главное – странного вида корабли под Андреевским флагом, со стартующими с них ракетами, не менее удивительные летательные аппараты с красными звездами на хвостах и крыльях.

Мы с генералом Потаповым вышли из машины и подошли к десятку людей, обсуждающих у афишной тумбы новость, которая взбудоражила весь город.

– Я говорю вам, что это американцы… Только у них может быть такая великолепная техника! – горячо жестикулируя, доказывал своему оппоненту интеллигентного вида толстяк в котелке. – Они в апреле вступили в войну и наконец-то показали кайзеру, где раки зимуют.

Собеседник толстяка, мужчина средних лет в форме земгусара, с сомнением качал головой, не соглашаясь с аргументами поклонника заокеанской техники.

– Ну, конечно, эти американцы ваши объявили себя «красными моряками Балтики», подняли Андреевский флаг и пошли бить германцев… Нет уж, во что, во что, а уж в это я никак не поверю…

– Так эти кайзеровские наймиты, приехавшие из Женевы в пломбированном вагоне, за деньги могут все что угодно, – злобно прошипел человек в чиновничьем мундире и фуражке с треснутым козырьком…

– Это кто кайзеровские наймиты! – неожиданно взревел мастеровой, до этого внимательно слушавший перепалку зевак у афишной тумбы, но в спор ни с кем не вступавший. – Да я тебя за это, гнида!.. У меня брательник на «Славе» там сейчас воюет, а ты – наймиты!

И мастеровой, весьма не по-парламентски, с размаху врезал кулаком в ухо чиновнику. Тот вскрикнул как испуганный заяц и, подхватив слетевшую с головы фуражку, пустился наутек…

– А вот кум сегодня мне рассказывал, что поутру в Таврическом саду приземлился чудной аппарат, – сказал молодой парень, с виду приказчик. – Дескать, еще и не рассвело, как что-то в небе страшно зашумело, загремело, а потом в сад спустилась машина, ни на что не похожая. Сама как вагон конки, а наверху крылья крутятся, как у мельницы. А из нее люди вылезли. Лица у них черными масками закрыты…

– Ахти ты! – воскликнула с испугом бабулька с кошелкой, прислушивавшаяся с любопытством к разговору мужчин. – Матерь Божья, царица небесная, это что ж такое на свете происходит?!

В это время с Невского на Суворовский завернул молодой морской офицер. Погон на флоте сейчас не носили, поэтому в каком он чине, сказать было затруднительно. Он подошел к афишной тумбе и принялся с изумлением рассматривать плакат-анонс. Глаза его полезли на лоб от удивления, а лицо осветила глуповато-радостная улыбка.

– Братцы! – воскликнул он. – Да что ж это?! Это ж победа, братцы! Ура!

Столпившиеся у тумбы с удовольствием трижды прокричали ура, а потом, от избытка чувств, бросились к мичману и стали его качать. Не привыкший к такому выражению восторга, юный офицер взлетал над головами людей, испуганно прижимая к груди фуражку…

Вдоволь налюбовавшись на бурное проявление народных чувств, мы снова сели в автомобиль и поехали дальше. Свернув на Невский, мы добрались до Караванной улицы, повернули на нее и выехали к Михайловскому манежу.

Я знал, что во время Первой мировой войны в нем располагался запасной бронедивизион. Впрочем, часть броневиков сейчас была в ремонте, часть охраняла Смольный. Личный состав бронедивизиона в основном сочувствовал большевикам, поэтому Сталин предложил расположить нашу технику в Манеже, благо размеры здания позволяли. Да и место было выбрано удачно – центр города, рукой подать до важнейших государственных объектов.

Сделав соответствующие пометки на карте города, мы поехали дальше. К вечеру надо все закончить, чтобы прибывшие ночью части знали, куда и каким путем им выдвигаться на исходную. Времени у нас было не так уж и много…

12 октября (29 сентября) 1917 года, 15:35. Финский залив, на траверзе Гельсингфорса

Германский разведывательный дирижабль L-30 совершал свой обычный полет над акваторией Финского залива. Шесть двигателей внутреннего сгорания фирмы «Maybach», каждый по двести пятьдесят лошадиных сил, тянули вперед жесткую 198-метровую сигару с черными тевтонскими крестами на боках. Пройдя над якорными стоянками Гельсингфорса, фрегаттен-капитан Ганс Венд убедился, что в главной военно-морской базе русского Балтийского флота все спокойно. Русские линкоры и крейсера не разводят пары и не собираются сниматься с якорей. Презрительно усмехнувшись, фрегаттен-капитан приказал передать результаты разведки на базу. Радиостанция, произведенная компанией «Telefunken», и состоящая из трех частей 120-метровая антенна обеспечивали связь на дальности полторы тысячи километров. Но, как ни странно, Либава молчала. Не добившись ответа от своей базы, фрегаттен-капитан приказал выйти на связь с Главным морским штабом.

Сообщение, полученное из Вильгельмсхафена в ответ на радиограмму о ситуации в Гельсингфорсе, повергло фрегаттен-капитана в ужас:

«База в Либаве полностью уничтожена аэропланами противника. Немедленно возвращайтесь в Путциг, а если хватит запасов топлива, то и прямо в Вильгельмсхафен. Смертельная опасность в центральной части Балтики, прокладывайте маршрут, избегая района к западу от Моонзундских островов».

На вопрос командира, нет ли какой ошибки в расшифровке, радист побледнел и пожал плечами:

– Герр фрегаттен-капитан, я два раза все перепроверил. Да и база в Либаве не отвечает уже больше трех часов…

– Хорошо, обер-маат, – кивнул командир L-30, – с этим мы разберемся, когда прибудем в Вильгельмсхафен. Но на всякий случай проложим курс через Либаву, посмотрим, что и как там уничтожено.

Ганс Венд не знал, что в рамках операции по принуждению Германии к миру, по базе разведывательных дирижаблей в окрестностях Либавы был нанесен бомбовый удар. Три истребителя-бомбардировщика Су-33 в один заход равномерно засеяли летное поле и ангары мелкими осколочными бомбами из разовых бомбовых кассет РБК-250.

И с ужасом и недоумением взирали на картину рукотворного апокалипсиса те из немногих немецких пилотов цеппелинов и техников, кто не был убит еще в первые секунды налета, не сгорел заживо, когда взорвались склады ГСМ и газгольдеры, кого не погребло под пылающими руинами казарм, штаба и ангаров. Сдетонировавшие бомбы, в том числе и с химической начинкой, добавляли к дымам пожарища непередаваемое амбре сгоревшего тротила, хлорциана и иприта. Всего три похожих на наконечник копья стремительных, как молния, аэроплана с красными звездами на крыльях поставили точку в существовании базы. Видимые отсюда дымы, сплошной пеленой поднимающиеся над Либавой, говорили понимающим людям о том, что и там эти пришельцы из ада не оставили камня на камне.

«Сушки» нанесли свой удар в тот момент, когда персонал базы лихорадочно готовил все имеющиеся в наличие дирижабли к массированному ночному налету на Петербург, спланированному по образу и подобию ночных налетов на Лондон. Более того, по русской столице было приказано применить даже химические боеприпасы, которые немцы никогда не использовали при налетах на Лондон и Париж. Это необдуманное и, скорее, истеричное решение было вызвано тем, что Германский генеральный штаб был разъярен крахом «Альбиона» и жаждал крови.

Всего этого не знал фрегаттен-капитан Венд, когда командовал штурману корветтен-капитану Клаусу Функу:

– Курс зюйд, скорость крейсерская. Если папа Тирпиц запрещает нам соваться в центр Балтики, то пойдем через Ригу – Либаву – Данциг. Как у нас с топливом?

– Хватит до Вильгельмсхафена, даже если вы прикажете лететь туда через Новгород и Киев, – ответил штурман.

– Не прикажу, – засмеялся Венд, – пройдем над Либавой, посмотрим сверху на базу. А то всякое может быть, помнишь, было нечто похожее, когда старина Питер пролил пиво на свой аппарат?

Но до предела изношенной старушке L-30 (в нашей истории этот дирижабль был списан по износу 17 ноября 1917 года) не суждено было не только пролететь над Либавой, но даже над Ригой. Более того, даже эстонским берегом Финского залива германским аэронавтам не удалось полюбоваться хотя бы издали.

Со скоростью, характерной скорее для городского такси конца XX века, L-30 направился на юг. В разрывах облаков изредка мелькала морская гладь. Вдруг впереди, прямо по курсу дирижабля, показались военные корабли под Андреевским флагом, много кораблей. Это пересеклись пути германского дирижабля L-30 и десантного соединения, возглавляемым БПК «Североморск».

Там внизу, на борту «Североморска», да и других военных кораблей радары ПВО давно обнаружили приближающийся с левого траверза германский цепеллин. Какое-то время было сомнение в его государственной принадлежности, но потом в разрывах облаков мелькнул серый корпус с тевтонским крестом на борту, и все стало ясно. До самого последнего момента цель сопровождали две одноствольных 100-мм установки АК-100 на Североморске, четыре двухствольных 76-мм установки АК-726 на учебных кораблях и семь двухствольных 57-мм установок АК-725 на БДК.

Капитан 1-го ранга Перов принял решение, и в небо ударила стена огня. Для интегрированной системы ПВО, предназначенной для отражения массированных атак низколетящих ПКР и истребителей-бомбардировщиков со штурмовиками, цепеллин стал просто летающей мишенью. Огромная сигара утонула в цветах разрывов снарядов с радиовзрывателями.

– Шайзе! – только и успел выкрикнуть Курт Венд, когда идущие снизу корабли вдруг заполыхали частыми-частыми зенитными очередями. Про пулеметы трех-, четырехдюймового калибра фрегаттен-капитан никогда не слышал. Вокруг дирижабля во множестве стали вспыхивать разрывы зенитных снарядов, по обшивке гондолы забарабанили осколки. В памяти командира L-30 на всю жизнь отпечаталась яркая бело-голубая вспышка прямо перед носовым остеклением, ледяное крошево битого стекла, брызнувшее в рубку, и окровавленное тело рулевого, повисшее на штурвале.

Пол гондолы под ногами подозрительно перекосился, а стрелка альтиметра стремительно раскручивалась, показывая, что дирижабль падает. В этом была причина того, что гондола еще не была охвачена пламенем. Корветтен-капитан Клаус Функ, зажимая окровавленную рану на предплечье, обернулся к своему командиру:

– Уходи отсюда, Курт, немедленно уходи! Иначе ты сгоришь вместе с нами…

– Только вместе с тобой, дружище, – Курт потянул раненого боевого товарища к помещению за рубкой, в котором на специальной привязи висели парашюты системы Хейнике. Быстро застегнув на штурмане ремни подвески, Курт Венд резким движением вытолкнул его из гондолы. Парашют Хейнике раскрывался принудительно, при выдергивании привязанного к корпусу летательного аппарата специального фала. Правда, и раскрывался он далеко не всегда, но об этом у фрегаттен-капитана уже не было времени подумать.

Дирижабль падал, заваливаясь на левый борт и кренясь на нос, где были разорваны большинство ячеек с водородом. Кроме того, к фрегаттен-капитану со страшным гулом приближался самый страшный враг любого дирижабля с водородной начинкой – Его Величество Пожар…

Курт Венд быстро влез в привязную систему, которой надеялся никогда не воспользоваться, и, застегнув ремни, бросился за борт. И вовремя – вслед за ним из распахнутой двери на свободу вырвалась сначала струя дыма, а потом ревущее ярко-желтое пламя. Но этого он уже не видел, потому что в этот самый момент ощутил рывок раскрывшегося парашюта, как ему казалось, чуть не вытряхнувший его из подвесной системы.

Но все обошлось, парашют раскрылся, и сам он остался жив, ниже был виден еще один белый купол, а значит, с камрадом Клаусом тоже все в порядке. Не успел Курт поднять глаза, как мимо него, оставляя жирный черный след, пронесся потерявший форму пылающий комок того, что еще несколько минут назад было дирижаблем L-30. Кроме них с Клаусом больше никто наружу не выбрался.

Теперь двум германским аэронавтам предстояла не самая приятная процедура приводнения в ледяные осенние воды Финского залива. Пробковый жилет, конечно, вещь хорошая, но он не защитит от холода. И кроме того, важно было еще постараться не утонуть, пытаясь освободиться из не самой удобной подвесной системы. Намокший купол утянет парашютиста на дно так же надежно, как чугунная гиря.

Волны стремительно приближались, русские корабли оказывались все ближе и ближе. Кроме того, морскую гладь рассекали несколько быстроходных лодок, только и ждущих того момента, когда немецкие парашютисты коснутся воды. Клаус приводнился первым, и к накрывшему его белому куполу сразу же устремились две лодки. Плен?! Курт цапнул рукой кобуру на животе и похолодел. Она оказалась расстегнутой и пустой. Его «морской» парабеллум вылетел из нее во время раскрытия парашюта и уже покоился на дне Финского залива.

Дальше все произошло быстро. Не успел фрегаттен-капитан, окунувшись в холодные воды, расстегнуть ремни, как возле него тут же оказались две русские лодки. Его не накрыло куполом, как беднягу Функа, и поэтому он видел своих спасителей во всех подробностях. Крепкие парни в зеленых пятнистых комбинезонах и черных пробковых жилетах, безо всяких церемоний втащили его в одну из лодок. Связав Курту руки за спиной, они быстро освободили его от остатков подвесной системы. При этом кожаные ремни не расстегивали, а просто разрезали. Для ножа такой остроты человеческое тело – не более чем мягкая глина.

Последнее, что запомнил фрегаттен-капитан Венд, было действие, которое он воспринял как жестокую пытку и одновременно изощренное издевательство. Один из русских, поболтав над ухом отстегнутой с пояса фляжкой, резким движением запрокинул Курту голову и, зажав ему пальцами нос, влил в его глотку не менее полстакана настоящего жидкого огня, ничуть не похожего по вкусу на германский шнапс. Конечно, что русскому здорово (разведенный спирт, настоянный на горьком стручковом перце), то немцу не совсем. Через три минуты алкогольная «анестезия» подействовала, и немец захрапел, свернувшись калачиком на дне лодки.

12 октября (29 сентября) 1917 года, 15:00. Петроград, Кавалергардская улица, дом 40, типография газеты «Рабочий путь»

Александр Васильевич Тамбовцев

Закончив рекогносцировку, мы на генеральской машине подъехали к месту службы генерала Потапова на Дворцовую площадь. Там мы тепло попрощались с генералом, после чего со штабс-капитаном Якшичем отправились в типографию газеты «Рабочий путь».

У входа в нее было настоящее столпотворение. Прочитав наш плакат-анонс о вечернем спецвыпуске, у типографии собралась невиданная толпа народу. Последний раз нечто подобное я видел, когда к нам в Питер заявилась Луиза Чикконе, с невероятной наглостью присвоившая себе псевдоним Мадонна. Был бы я папой римским, то отправил бы на костер эту старую вешалку за святотатство. Но здесь до такого разврата было еще далеко, и большинство из собравшихся хотели всего-навсего первыми купить этот спецвыпуск и узнать все подробности великого сражения с флотом кайзера.

Было тут немало наших коллег-журналистов из газет самых разных политических направлений. Они пытались всеми правдами и неправдами пробраться внутрь, чтобы урвать для своих газет хоть какие-то подробности эпохального события. Но сделать это было не так-то просто – вход в типографию был наглухо закрыт для посторонних. Сталин созвонился с солдатским комитетом ближайшего к редакции Волынского полка, который дислоцировался на Парадной улице, и оттуда прислали взвод солдат во главе с фельдфебелем. После того как молодцы-волынцы оцепили здание типографии, войти в редакцию «Рабочий путь» стало возможно лишь по разовому пропуску, который выписывал лично товарищ Сталин. Мы попросили мальчишку-посыльного, которого уже утром видели, сообщить главному редактору о нашем приходе. Тот сбегал в типографию и вернулся с пропуском на два лица.

Хмурый пожилой солдат с подозрением покосился на штабс-капитана, потом на меня, но, не сказав ни слова, пропустил нас, привычным движением нанизав наш пропуск на штык своей «трехлинейки».

Мы вошли в типографию, где все бегали, как наскипидаренные. Я почувствовал хорошо мне знакомую обстановку сдачи номера, когда еще многое не готово, а срок сдачи уже близок.

Сталин, на ходу вычитывая гранки, сообщил мне, что утренний тираж ушел с допечаткой почти в двадцать тысяч экземпляров, и все равно его не хватило. Можно было бы продать еще столько же, но надо было уже начинать печатать вечерний спецвыпуск. Ирина, вся в пене и мыле, кусая взмокший черный локон, рассказала, что особо долго пришлось возиться с цинковками присланных с места событий фотографий. В типографии цинкографы едва-едва успевали изготовлять клише, а отдавать на сторону уникальные снимки не хотелось.

Во многом помогло то, что рукописные материалы уже были выведены Ириной на принтер, и линотипистам проще было их набирать. Правда, наша орфография была для них непривычна, и корректорам пришлось потрудиться. Но дело шло, уже вычитывались гранки, типографский рабочий со смешным названием «тискальщик» делал оттиски уже сверстанных металлических полос. А было их, как гордо сказал Сталин, целых двенадцать. Своего рода газета-«толстушка».

Я представил, как взвоет вечером город, когда прочтет подробности разгрома вражеского флота. Кстати, как рассказал мне Сталин, солдаты у входа в типографию уже отшили несколько хорошо одетых господ, которые размахивая дипломатическими паспортами, пытались прорваться в редакцию «Рабочего пути». Но волынцам было глубоко наплевать на всякие там дипломатические штучки-дрючки, и не имеющих пропуска импортных господ они отправили в пешее эротическое путешествие.

Но были звоночки и более серьезные. Объявились некие представители премьера Керенского, причем в немалых чинах, которые, ссылаясь на личное распоряжение самого, потребовали, чтобы редактор немедленно выдал им все имеющиеся материалы о сражении в Рижском заливе. Солдаты, давно уже испытывающие к «Главноуговаривающему» вполне определенные чувства, на чистом русском языке послали подальше как самого Керенского, так и его представителей. И пошли они по указанному адресу, солнцем палимы… но впрочем, обещали вернуться.

Поэтому, от греха подальше, Сталин попросил подкрепления. И оно пришло. Точнее, приехало. К дому на Кавалергардской, отчаянно тарахтя и дымя, подъехали два броневика. Один, «Гарфорд-Путиловский», был вооружен 76-мм противоштурмовой пушкой образца 1910 года и тремя пулеметами «максим». Второй был полегче – «Остин», вооруженный двумя максимами. Он был копией того ленинского броневика, который в наше время стоит в одном из залов Артиллерийского музея.

Из броневиков вылезли их командиры, обряженные в отчаянно скрипящие кожаные куртки. Они заявили, что направлены в распоряжение товарища Сталина и готовы выполнить все его приказы. Заняв указанные им места, они развернули свои пулеметы, готовые отбить вторжение незваных гостей. Морские пехотинцы во главе с сержантом Кукушкиным, присланные адмиралом Ларионовым, заняли позиции в ключевых точках обороны и играли роль засадного полка, спрятанного за Вороньим камнем. На всякий случай я спросил у Сталина, не вызвать ли нам для подкрепления наших бойцов с подходящих к Питеру кораблей. Сталин, немного подумав, сказал, что имеющихся у него в наличии сил пока вполне достаточно.

– Поймите, Александр Васильевич, – сказал он, потирая красные от бессонницы и усталости глаза, – «временные» в данный момент не решатся направить против нас крупные силы. А от взвода юнкеров мы уж всяко отобьемся.

– Ну что ж, товарищ Сталин, вам виднее, – ответил я, – только ведь у нас говорят, что береженого и бог бережет…

– Уважаемый Александр Васильевич, – сказал Сталин, – большое вам спасибо за заботу, только мы не хотим, чтобы ваших людей в полной красе увидели здешние обыватели. Нужное время пока еще не подошло…

– Дело ваше, – я поднял глаза к потолку, кое-что прикидывая, – но в случае внезапного обострения обстановки первое наше подкрепление в виде взвода спецназовцев ГРУ, вылетевшего на вертолетах с борта десантного соединения, сможет прибыть минут через сорок. Еще минут через тридцать с основной части эскадры прибудет два взвода таких же бойцов.

Мало-помалу наша работа над номером подходила к концу. Готовые и вычитанные полосы ложились на стол Сталину. Печатники готовили печатные формы для ротационного станка. Наготове была бригада фальцовщиц, которые должны были брошюровать отпечатанные полосы.

Наконец все было готово к выпуску номера. Мы со Сталиным зашли в его закуток, чтобы перевести дух, выпить чаю и побеседовать.

– Александр Васильевич, – спросил он меня, – как там наши посланцы, благополучно ли добрались до места назначения?

– Все в порядке, – ответил я, – тут мне по рации сообщили, что Дзержинский и Бонч-Бруевич уже на флагманском корабле адмирала Ларионова. От адмирала Бахирева к ним присоединился контр-адмирал Пилкин, и сейчас там идет совещание. Думаю, что наш адмирал найдет общий язык с Феликсом Эдмундовичем и Михаилом Дмитриевичем. А я сегодня имел беседу с Николаем Михайловичем Потаповым. Он полностью поддерживает большевиков и вас, Иосиф Виссарионович, в частности.

– Да, Александр Васильевич, – задумчиво сказал Сталин, – генерал Потапов честный человек, который хорошо понимает, что дальнейшее правление Керенского и его компании – это смертный приговор для России. Неплохо будет, если и остальные генералы и офицеры русской армии это поймут. Ваша помощь в разгроме германского флота спасла не только Красный Петроград от опасности захвата. Когда люди, болеющие за судьбу страны и народа, узнают, что именно произошло в Моонзунде, и что благодаря вашей победе появилась возможность закончить эту проклятую войну без аннексий и контрибуций, то власть перейдет Советам без кровопролития и вооруженной борьбы.

– Да, товарищ Сталин, так оно и было в нашей истории, – сказал я, – очень многие люди, которые поначалу не приняли Советскую власть, позднее стали служить ей не за страх, а за совесть. Среди них были и некоторые министры Временного правительства. В частности, Александр Васильевич Ливеровский, министр путей сообщения. Позднее он преподавал в питерском Институте инженеров путей сообщения, а во время войны участвовал в строительстве ледовой дороги через Ладогу, которую потом назвали Дорогой жизни. Был награжден тремя советскими орденами. Чтобы уменьшить количество честных людей, которые не приняли революцию, нужно будет признать неактуальным тезис Энгельса о полном сломе старой государственной машины. Может, тогда еще и Гражданской войны сумеем избежать.

– У нас многие будут против, – задумчиво ответил Сталин. – Им лишь бы разломать все «до основания». А вот над тем, как будут строить «наш, новый мир», они не задумываются… Кстати, об этом Ливеровском. Интересный человек, надо с ним будет поговорить, – потом он осторожно спросил меня: – Александр Васильевич, простите, нам так и не удалось поговорить с вами спокойно, без помех. Вы не расскажете мне о том, что произошло с Россией в ХХ веке? Ведь я ничего не знаю ни о войне, которая была, как я понял, с германцами, ни об этой Дороге жизни, которую строили через Ладогу. Вот только закончим с этим номером…

В этот момент прибежала раскрасневшаяся Ирина с пачкой готовых полос.

– Все, Иосиф Виссарионович, готово, – дрожащим от волнения голосом сказала она, – ставьте вашу визу, товарищ Сталин, и можно приступать к печати.

– Как говорят верующие – с Богом! – сказал, улыбнувшись, Сталин и красным карандашом написал на первой полосе: «В печать», после чего поставил свою подпись.

– Ой, что теперь будет, – пискнула от восторга Ирина, – Александр Васильевич, как здорово, что мы попали в это время, ведь это так интересно – делать историю!

Довольный Сталин с улыбкой посмотрел на Ирину, потом на меня и сказал:

– Итак, товарищи, мы готовы сделать свой ход. Посмотрим, чем ответит нам господин Керенский…

12 октября (29 сентября) 1917 года. Петроград, Зимний дворец

Министр-председатель Российской республики Александр Федорович Керенский

Дурные предчувствия мучили меня с самого утра. И дело даже не в том, что власть утекала из рук, словно вода сквозь пальцы. Внутренне я уже смирился с тем, что скоро придется передать бразды правления в другие руки, а самому пересесть в уютное кресло депутата Государственной думы (или как там потом будет называться подобный орган?)… Даже возвращение к адвокатской практике не особенно пугало меня. Я боялся другого.

Мне уже довелось посидеть в тюрьме. В 1905 году, под самое Рождество, меня, тогда еще молодого адвоката и члена партии социалистов-революционеров, арестовала охранка за хранение партийной литературы и оружия. В тюремной карете с зарешеченными окнами меня отвезли в Кресты – знаменитую петербургскую тюрьму.

Я попал в одиночную камеру. На всю жизнь она запомнилась мне: помещение пять с половиной шагов в длину и три с половиною в ширину, оштукатуренные стены, окрашенные темно-коричневой масляной краской. В середине двери было проделано квадратное отверстие, четверти в полторы – форточка, откидывавшаяся в сторону коридора и запиравшаяся на замок. В эту форточку подавали из коридора пищу.

Здесь я выучил тюремную азбуку, что позволило перестукиваться с соседями. В общем-то, жизнь в Крестах была не настолько уж скверной. Я, как это ни покажется странным, почти наслаждался своим одиночным заключением, которое предоставляло время для размышлений, для анализа прожитой жизни, для чтения книг сколько душе угодно.

Правда, сидеть за решеткой мне пришлось недолго. Пятого апреля 1906 года я был отпущен на свободу, так как в России была объявлена амнистия. Через двенадцать лет, когда открылись полицейские архивы, выяснилось, что за решетку я попал на основании донесений о том, что мою квартиру эсеровские террористы использовали для подготовки покушения на самого Николая II! А эти сведения жандармам предоставил не кто иной, как Евно Азеф, самый знаменитый провокатор охранного отделения!

Вот только в этот раз тюремное заключение может оказаться не таким уж приятным. Народ озлобился, и меня могут просто не довезти до тюрьмы, если к власти придут мои нынешние оппоненты – эсдеки-большевики во главе с Ульяновым.

Эх, а ведь мы с ним родились в один день, вдруг с горечью подумал я, только он старше меня на одиннадцать лет. А вот учились мы с ним в одной гимназии. Правда, заканчивал учебу я в Ташкенте, куда отправили моего отца в качестве главного инспектора народных училищ Туркестанского края. Там я даже заработал золотую медаль. Как и Ульянов в Симбирске.

Но что меня ждет здесь, в Петрограде? Этот Ульянов и его однопартийцы – люди далеко не сентиментальные. Им прикончить меня – проще пареной репы…

Мои грустные размышления прервал неожиданный визит послов Франции и Англии. Ничего приятного от подобного визита я давно не ждал и сразу же насторожился.

После приветствия французский посол Жозеф Нуланс протянул мне свежий номер большевистской газеты «Рабочий путь», с огромным заголовком на первой странице: «Историческая победа Революционного Красного Балтийского флота! Вражеское нашествие на Петроград с целью удушения революции завершилось полным разгромом неприятеля!»

– Уважаемый Александр Федорович, – спросил меня французский посол, – не могли бы вы пояснить нам, о чем, собственно, идет речь? О какой такой победе над флотом кайзера?

– Насколько нам известно, – вступил в разговор британский посол Джордж Бьюкенен, – германское командование планировало провести во второй декаде сентября крупную операцию по захвату островов Моонзундского архипелага. Наши разведчики заранее оповестили Адмиралтейство о замыслах противника, а мы, в свою очередь, сообщили о планах германцев вашему командованию.

Силы, которые они предполагали задействовать, во много раз превосходили силы Балтийского флота. И вдруг – такое тяжелое поражение… Причем, если верить этой газете, немецкий десантный корпус понес просто ошеломляющие потери. Проще сказать, что он просто уничтожен. Сейчас мы не в состоянии ничего понять, но рано или поздно мы все выясним… Может быть, уважаемый господин премьер-министр, вы нам поможете разобраться в том, что сейчас происходит в районе Рижского залива?

Я выслушал вопросы послов союзной нам Антанты и уныло подумал, что ничего по существу сказать им не могу. Эти проклятые большевики подмяли под себя Центробалт, который – какая наглость! – десять дней назад заявил, что не признает Временное правительство и отказывается выполнять мои распоряжения. А командование Балтфлотом и офицеры сидят тише воды ниже травы, опасаясь сказать хоть одно слово против. Они еще не забыли зверские расправы разнузданной матросни в феврале и в июне, когда офицеров убивали просто ради забавы.

– Господа, – я попытался сохранить хорошую мину при плохой игре, – я всенепременно наведу справки и постараюсь дать вам исчерпывающий ответ на все ваши вопросы. Сейчас же я отправлю запрос морскому министру адмиралу Вердеревскому, чтобы он сообщил мне все, что ему известно о положении в районе Моонзунда.

Я позвонил в колокольчик, и в кабинет вошел адъютант. Дав ему поручение связаться с Вердеревским, я продолжил беседу с послами.

– Господа, как бы то ни было, но я все же полагаю, что известие о победе над флотом нашего общего противника можно считать хорошей новостью. Я не совсем понял – что вас так встревожило?

– Господин премьер-министр, – ответил Бьюкенен, – нас тревожит все непонятное, по городу ходит слух, что так проявила себя некая третья сила, которая не принадлежит ни флоту Антанты, ни флоту какой-либо другой страны… Поверьте, иной раз даже известный враг лучше неизвестного союзника. Никто не знает, что у него на уме…

– Позвольте, господин посол, – удивился я, – о какой такой третьей силе может идти речь? Разве не моряки нашего Балтийского флота нанесли поражение эскадре кайзера?

– Если бы это было так, – ответил Бьюкенен, – но наша разведка перехватила переговоры командиров немецких судов по радиотелеграфу. Очень любопытные переговоры. Так вот, речь в них шла о внезапной атаке в полной темноте каким-то сверхъестественным оружием, способным в один-два удара повредить и даже утопить новейший дредноут. Говорилось и о летательных аппаратах неизвестного типа, не похожих ни на дирижабли, ни на аэропланы и оснащенных каким-то ужасным и смертоносным оружием. Такого оружия и таких летательных аппаратов нет ни у нас, ни тем более у вас…

В этот момент в кабинет вернулся адъютант и доложил мне, что адмирал Вердеревский прибыл и хочет сообщить мне нечто очень важное. Я попросил немедленно пригласить адмирала войти.

Дмитрий Николаевич был возбужден и очень встревожен. В левой руке у него был свернутый в тугую трубку большой лист бумаги. Я подумал, что это карта района боевых действий. Поздоровавшись с послами, он сразу перешел к делу.

– Александр Федорович, вы просили прояснить ситуацию, сложившуюся в районе Моонзунда. Я связался с вице-адмиралом Бахиревым, но Михаил Коронатович не смог мне сообщить ничего вразумительного. По его сведениям, едва начавшуюся германскую операцию неожиданно пресекла эскадра боевых кораблей, над которыми поднят Андреевский флаг. По его данным, этой эскадрой командует некий контр-адмирал Ларионов. Насколько мне известно, в русском флоте не было и нет адмирала с такой фамилией, но тем не менее существование и данной эскадры, и самого Виктора Сергеевича Ларионова подтверждает контр-адмирал Пилкин, посланный туда офицером связи.

По его сообщению, именно эти корабли полностью уничтожили десантный корпус немцев, а также потопили линейный крейсер «Мольтке», несколько легких крейсеров и неустановленное количество мелких кораблей, от эскадренных миноносцев до баркасов и плашкоутов. По сообщениям с береговых батарей, командиры которых своими глазами наблюдали всю картину, в ходе сражения корабли адмирала Ларионова применяли доселе неизвестные виды оружия. Более подробный отчет о произошедшем в Рижском заливе сражении вице-адмирал Бахирев обещал составить и прислать позднее.

Вердеревский неожиданно криво усмехнулся.

– И еще, Александр Федорович. Вот, посмотрите, что сейчас расклеивают и уже читают на улицах города, – с этими словами Вердеревский протянул мне свернутую в трубку бумагу, которая оказалась не картой, а большим плакатом. Я положил его на стол и развернул. Послы, внимательно слушавшие наш разговор с морским министром, подошли поближе и заглянули мне через плечо. Действительно, посмотреть было на что. На прекрасного качества листе гладкой бумаги была напечатана подборка фотографий с картинами морского сражения.

На первой был виден огромный полузатопленный корабль.

– Это линейный крейсер «Мольтке», однотипный «Гебену», – пояснил мне адмирал Вердеревский.

Выглядел «Мольтке» весьма непрезентабельно. Похоже, что он был потоплен после попадания в него снарядов чудовищного калибра. Во всяком случае, разрушения на нем были заметны невооруженным глазом.

На второй фотографии мы увидели берег моря, сплошь усеянный трупами немецких солдат и матросов. На третьей – несколько десятков пленных, испуганных и жалких. На четвертой был изображен немецкий адмирал с кучкой испуганных и каких-то помятых офицеров. Как следовало из подписи, это был адмирал Шмидт со своим штабом, взятый в плен большевистскими морскими пехотинцами.

Похоже, германский адмирал перед фотографированием какое-то время плавал в море. Во всяком случае, было видно, что одежда на нем была еще мокрая, а сам он был хмур и зол на всех на свете.

А вот следующие фотографии вызвали возглас изумления у господ послов. И было чему удивляться. На ярком цветном фото был изображен боевой корабль с развевающимся на его мачте Андреевским флагом. Корабль стрелял из… Тут я затрудняюсь сказать – из чего. Я вопросительно посмотрел на Дмитрия Николаевича, который в ответ лишь пожал плечами. Было лишь понятно, что это оружие. Пламя вырывалось из какой-то трубы, множество подобных которой были наклонно установлены вдоль борта этого корабля. Сам же корабль выглядел необычно. Я еще раз посмотрел на Вердеревского.

– Александр Федорович, – сказал он, – таких кораблей нет ни в одном из флотов мира. Это я вам могу сказать точно. Это что-то совершенно новое, совершенно неизвестное, я затрудняюсь даже точно определить класс этого корабля…

Рядом красовалась еще одна фотография, на которой мы увидели странный летательный аппарат с Андреевским флагом на борту и красными звездами на высоких килях. Эти аппараты не имели крыльев и держались в воздухе с помощью огромных винтов, которые вращались над ними. Судя по всему, винтокрылые аппараты были боевыми машинами. Во всяком случае, под одним из них были подвешены предметы, напоминающие бомбы или снаряды.

– Что вы теперь скажете, господа? – спросил я у послов.

Те в ответ лишь развели руками. Я же обратил их внимание на огромных размеров заголовок плаката: «Читайте большевистскую газету „Рабочий путь!“ Только там вы узнаете все подробности блестящей победы Революционного Балтийского флота над грозной эскадрой кайзера Вильгельма!»

– Получается, что эта таинственная эскадра действительно союзна большевикам? – растерянно спросил у меня французский посол Нуланс.

В ответ я лишь пожал плечами, ибо сам знал не больше, чем они. В глазах Нуланса и Бьюкенена недоумение сменилось тревогой. Они неожиданно стали прощаться и заторопились к выходу. Понятно, побегут сейчас в свои посольства, писать спешные депеши своим правительствам.

Послы ушли, и я посмотрел на Вердеревского, он – на меня… Почему-то мне вдруг вспомнилась немая сцена из «Ревизора» и поза судьи Ляпкина-Тяпкина, который, «с растопыренными руками, присевший почти до земли и сделавший движенье губами, как бы хотел посвистать или произнесть: „Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!“…».

Откланявшись, морской министр тоже покинул меня, обещая держать в курсе всех событий. Ага, сейчас! Побежит к победителям по известному адресу в Смольный…

А вот что мне делать-то? Кому писать донесение? На деревню дедушке? Государю-императору Николаю Александровичу? Вон, стоит телефон, снять трубку и сказать:

– Барышня, дайте Кавалергардскую улицу, дом 40, типографию газеты «Труд», – и попросить к аппарату товарища Сталина.

Эх, была не была… Сталин – не Ульянов, он всегда придерживался спокойной, взвешенной и разумной позиции… Ноги сами привели меня к столику с телефоном, рука взяла трубку и поднесла к уху. Словно кидаясь в бурную горную речку с обжигающей кожу водой, я произнес:

– Алло, барышня, дайте, пожалуйста, Кавалергардскую улицу, дом 40, типографию газеты «Труд», – и после короткой паузы: – Позовите, пожалуйста, к аппарату товарища Сталина. Говорит Керенский Александр Федорович, министр-председатель Российской республики…

12 октября (29 сентября) 1917 года. Петроград, Кавалергардская улица, дом 40, типография газеты «Рабочий путь»

Александр Васильевич Тамбовцев

Товарищ Сталин подписал номер к печати, зашумели- загремели ротационно-печатные станки, выплевывая полосы. На длинных столах расположились фальцовщицы, которые ловко собирали из отпечатанных разворотов книжку спецвыпуска и сбрасывали готовый номер упаковщице. У входа в типографию за оцеплением волынцев рыли землю от нетерпения распространители, предвкушая неслыханный заработок от продажи газет. А на Кавалергардской улице уже собралась гудящая от возбуждения толпа потенциальных покупателей, сжимающих в потных ладонях мятые керенки.

Мы расположились в закутке типографии и с наслаждением, не спеша листали газеты, остро пахнущие типографской краской. Выпуск оставлял ощущение хорошо сделанной работы. Конечно, по нашим временам, качество печати выглядело на троечку – изображение на фотографиях было не очень хорошим, бумага сероватая, почти оберточная. Но главное ведь не в этом, а в содержании газеты.

Там во всех подробностях рассказывалось о разгроме немецкого десанта, о потоплении линейного крейсера «Мольтке» и легких крейсеров, о бегстве флота кайзера в Вильгельмсгафен и прочих героических делах Революционной Большевистской эскадры флота. Здесь же были интервью с героями этого сражения, в том числе и с командующим эскадрой большевиков контр-адмиралом Ларионовым.

На полосах были фотографии невиданных кораблей, боевых летательных аппаратов, именуемых вертолетами, пленных немецких солдат и моряков, потопленного «Мольтке», по палубе которого пробегали волны; жалкие, торчащие из воды обломки того, что было когда-то германским легким крейсером «Франкфурт». Словом, информационная бомба в несколько мегатонн была готова к употреблению.

Довольный Сталин, хитро поглядывая на нас, сунул руку в неказистую тумбочку и выудил оттуда большую, покрытую пылью бутыль темного стекла. Потом, пошарив, достал несколько пряников и жестяную коробку с леденцами.

– Вот, хорошее домашнее вино, – смущенно сказал он, – недавно земляк был проездом, подарил. Думаю, товарищи, что сегодня мы имеем полное право отметить выход нашего спецномера. Как вы на это смотрите, Александр Васильевич?

Я кивнул.

– Нормально смотрю, товарищ Сталин. Все мы взрослые мужчины, а хорошее грузинское вино позволительно пить даже дамам.

Действительно, поработали мы неплохо – это я скажу как газетчик. А если вино и в самом деле домашнее…

Сталин налил в стакан красное как кровь вино, расправил усы и приготовился произнести какой-то витиеватый и красивый тост. В этот момент подошел один из печатников и что-то тихонько шепнул ему на ухо. От изумления Сталин чуть не выронил из рук стакан.

– Кто, говоришь, звонит? – спросил Сталин. – Иван, ты не ошибся?

– Нет, товарищ Сталин, – сказал печатник, – именно так и сказал: Керенский Александр Федорович. Просит вас сейчас подойти к аппарату.

Наступила немая сцена. Вид у товарища Сталина был такой, что приходили на ум слова бессмертной комедии Гайдая: «Честное слово, ничего не сделал, только вошел…» Наконец Иосиф Виссарионович опомнился от удивления и посмотрел на рабочего, который принес ему эту новость.

– Передай, что сейчас подойду. – Сталин обернулся к нам: – Вот уж не ожидал, что господина «Главноуговаривающего» так проймет наша газета. А ведь он еще не читал вечерний спецвыпуск «Рабочего пути».

– Скорее всего, ему доставили один из наших плакатов, – сказал я, – там все было изображено более чем убедительно. Керенский по натуре патологический трус. И сейчас он спасает свою шкуру.

– Да уж, понимаю, Александр Васильевич, – сказал Сталин и, поставив стакан на стол, вышел из закутка. А мы переглянулись. Ирина сидела с глазами, круглыми, как юбилейные рубли.

– Александр Васильевич, – спросила она удивленным голосом, – выходит, революции не будет? И «Аврора» не выстрелит, и Зимний не будут брать штурмом?

– Скорее всего, да, – ответил я, – похоже, что в этот раз все обойдется без пиротехники. Чисто как было у нас под Новый год: «Я устал, я ухожу…» Тихо и мирно «временные» сдадут власть и, получив пинка в зад для ускорения, пойдут в пешее эротическое путешествие. Конечно, потом каждый из них ответит за свои грехи. Если человек толковый, то он и без портфеля министра сможет принести пользу России. Ну, а если ему на роду написано быть пламенным революционером, то флаг ему в руки и барабан на шею. Грохнут болезного – или большевики, или их оппоненты… А потом еще сто лет все будут спорить, что это было, и является ли товарищ Сталин политическим наследником Керенского или нет.

– Александр Васильевич, – спросила меня Ирина, – а что будет с Керенским?

– Ну, я думаю, что Иосиф Виссарионович сам решит этот вопрос. Возможно, отпустит на все четыре стороны. Ведь Сталин «ужасный душегуб и вурдалак» только в рассказах наших либерастов, которые сами себя так запугивали в вечерних посиделках на кухне под дешевый портвейн, что ночью боялись встать в туалет и писали в кроватки. А может, будет судить. За распродажу Родины англичанам. Но как бы то ни было, Керенский теперь – политический труп. Этакий зомби.

– А какая теперь будет власть в России? – спросила неугомонная Ирочка.

– Власть будет советская, – ответил я, – а что там и как будет дальше, давай не будем спешить. Кто персонально возглавит новое правительство, и кто за что будет отвечать, решить можно и позже. Тут главное – не допустить к власти Троцкого с его бандой. Слишком дорого это может обойтись России. Мы, к счастью, знаем, кто есть кто, и постараемся отсечь от власти тех, кто наломал дров во время революции, Гражданской войны и сразу же после нее.

Тут в закуток вернулся Сталин. У него было довольное лицо, совсем как у кота, наконец-то дорвавшегося до блюдца с «Китти-кэтом». Он еще не сказал ни слова, но уже и так было ясно, что Александр Федорович Керенский выбросил белый флаг. Сталин молча взял со стола стакан с вином и вместо тоста произнес:

– Поздравляю вас, товарищи, с тихой и незаметной, но от этого не менее великой социалистической революцией. – Сталин до дна выпил стакан и вытер усы. – Керенский подает в отставку вместе со своим правительством, предварительно передав власть партии большевиков. Формирование правительства можно начинать уже сейчас. Официально он объявит о своей отставке завтра утром.

Взамен Керенский выпросил у нас гарантию своей личной безопасности. Придется первое время его держать под надежной охраной, чтобы народ не устроил самосуд. Кстати, на охране настаивал сам «Главноуговаривающий». Уж больно он напуган. – Сталин посмотрел в мою сторону: – Скажите, Александр Васильевич, а как в ваше время большевики взяли власть?

Я помялся.

– Иосиф Виссарионович, в Петрограде свержение правительства Керенского прошло без особых эксцессов. Если не считать эксцессом разгром винных подвалов Зимнего дворца и грандиозную пьянку этак на сотен пять персон. Жертв было мало.

Вот в Москве дело дошло до уличных боев. Там были большие потери. А в общем и целом к началу революции выяснилось, что правительство Керенского уже настолько всем осточертело, что, за небольшим исключением, сражаться за него и умирать никому не хотелось. Но последующая за ней Гражданская война повлекла многомиллионные жертвы.

Сталин задумался, потом улыбнулся и налил нам с Ириной по полстакана вина. Потом он, посмотрев на красное вино в стакане, сказал:

– Товарищи, давайте выпьем за то, чтобы на этот раз, с вашей помощью, в России все обошлось малой кровью, а лучше совсем без нее, и нам не пришлось воевать со своими соотечественниками на радость европейским капиталистам. Лучше строить, чем разрушать, лучше улыбаться, чем плакать, лучше любить, чем ненавидеть. За нашу Советскую власть…

И мы выпили вместе со Сталиным.

12 октября (29 сентября) 1917 года. Петроград, Суворовский проспект, дом 48

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

После того как весь тираж нашего вечернего номера был напечатан, сфальцован и упакован в пачки, мы решили немного отдохнуть и перекусить. Сразу скажу, несколько пачек с газетами, на самой верхней из которых Сталин поставил свой автограф, ждали оказии, чтобы отправиться на эскадру. Если бы удалось переправить одну такую газетку в наш XXI век, у публики был бы шок и когнитивный диссонанс.

Для принятия пищи товарищ Сталин предложил нам отправиться на 10-ю Рождественскую, к Аллилуевым, а я – на Суворовский, где расположились наши бойцы. Мы решили начать с Суворовского. Во-первых, надо было узнать, не поступила ли новая информация от адмирала Ларионова, а во-вторых, необходимо было переговорить со Сталиным с глазу на глаз. Это можно было сделать лишь на Суворовском – в квартире Аллилуева было слишком много людей, которым не стоило знать ни о нашем иновременном происхождении, ни об уже произошедшем перевороте. А то желающих во власть много, набегут – замучаешься их отшивать. А ведь у каждого из них в голове свои тараканы – хорошо, если их фантазии продвигаются не далее национализации всех женщин.

Мы вышли на улицу. Толпа у входа в типографию уже рассосалась. Все желающие купить спецномер уже купили его, и теперь на Шпалерной и Кавалергардской кучками стояли люди, читающие вслух «Рабочий путь» и тут же, наподобие пикейных жилетов из «Золотого теленка», обсуждали подробности сражения в Моонзунде.

Мы отпустили караул волынцев, стоявший в оцеплении и обеспечивавший нашу безопасность, и броневики. В благодарность мы дали и тем и другим по пачке нашего спецвыпуска. Солдаты, забросив винтовки на плечо, гурьбой побрели по Шпалерной. А броневики, окутавшись черным дымом, потарахтели в сторону Смольного.

Ну а мы со Сталиным, Ириной и штабс-капитаном Якшичем, который все это время тихонечко сидел на стульчике в типографии, наблюдая за нашей работой, забрались в «Руссо-Балт» и поехали на Суворовский. Сержант Кукушкин вместе со своими орлами загрузился в прикомандированный генералом Потаповым грузовичок и запылил за нами следом.

На Суворовском наши «мышки», как оказалось, не теряли время даром. Они успели сбегать на находящийся неподалеку Мальцевский рынок и выменять на пару газовых зажигалок кое-что из продуктов. Сюда же добавили несколько банок из сухпая… В общем, к нашему приходу поздний обед, или уже ранний ужин, был готов.

Сержант Свиридов принял с «Кузнецова» несколько радиограмм. Я быстро их прочитал. Переговоры с Дзержинским, Бонч-Бруевичем и примкнувшим к ним адмиралом Пилкиным шли успешно. Виктор Сергеевич сумел их убедить в том, что альтернативы большевикам нет и в настоящее время не предвидится.

За истекшее время наши самолеты успели совершить по несколько налетов на Либаву и другие порты Балтики. Уничтожены портовые сооружения, базы авиации, станция германских цеппелинов, командные центры противника. В Либаве, Данциге и Кенигсберге в портах горят угольные склады. Авиабомбы ЗАБ-500 ТШ – это страшная сила. Тот, кто их выдумал, был настоящим пироманьяком. Даже если немецкое командование и вернет линкоры в восточную часть Балтики, то их совершенно нечем будет бункеровать.

Судя по перехваченным немецким телеграммам, среди высшего сухопутного и морского командования нарастает паника. Сам кайзер, находящийся в своей ставке в Кройцнахе, вызвал к себе ушедшего в отставку в марте прошлого года Альфреда фон Тирпица. Возможно, что Вильгельм, учитывая пророссийские взгляды гросс-адмирала, предложит ему пост канцлера и даст полномочия на ведение переговоров с Россией о заключении сепаратного мира.

Обо всем этом я сообщил Сталину. Тот немного подумал и неожиданно предложил перекусить, напомнив римскую пословицу: Satur venter non studet libenter, что в переводе на язык наших родных осин означает: «Пустое брюхо к ученью глухо».

– Давайте поедим, Александр Васильевич, – сказал он, – а уж потом, не спеша, с чувством, с толком и расстановкой поговорим о наших насущных делах.

Я вспомнил, что Сталин на ногах уже вторые сутки и почти ничего не ел. Поэтому не стал возражать и вместе со всеми отправился в столовую…

После принятия пищи все курящие дружно направились отравлять атмосферу. Сталин ушел вместе со всеми. Под курительную использовали маленькую комнатку, в которой, по всей видимости, раньше жила прислуга. А я стал прикидывать, как начать с будущим вождем обсуждение самого щекотливого вопроса – о власти. Вообще-то, у меня был в ноутбуке записан небольшой документальный фильм о том, как проистекала борьба внутри партии большевиков в период с 1917 по 1934 год. Я решил показать его Сталину. Пусть смотрит, размышляет. Если что еще спросит – подскажу.

Иосиф Виссарионович пришел из курилки довольный и провонявший табачным дымом.

– Ох, и веселые у вас ребята, Александр Васильевич, – сказал он мне, приглаживая усы. – Хотя по моим догадкам, – сказал Сталин уже серьезным голосом, – бойцы они первоклассные, прошли, что называется, огонь, воду и медные трубы. Наверное, пришлось им у вас повоевать?

– Да, люди обстрелянные, проверенные, – ответил я. – И пороху они понюхали вдоволь. К сожалению, и в нашем времени приходится стрелять и убивать.

– Значит, не получилось ни у нас, ни у вас обойтись без стрельбы и насилия, – печально сказал Сталин, – а ведь мы мечтали, что с переходом мира к социализму больше никогда на свете не будет войн. Несовершенное все же существо – человек… Вы согласны со мной, Александр Васильевич?

– Полностью согласен с вами, Иосиф Виссарионович, – ответил я, – только дело, скорее, не в несовершенстве человека вообще, а в том, что слишком многие порочные по натуре люди пытаются дорваться до управления государством. И дорвавшись, они в борьбе за власть льют кровь людскую потоками, даже реками.

– Да, вопрос власти, наверное, один из самых важных в политике, – осторожно сказал Сталин, – как в вашем времени все обстояло? Ну, в общем, после того как победила революция и был низложен Керенский.

– Иосиф Виссарионович, – я посмотрел ему прямо в глаза, – мы предполагали, что вы зададите нам подобный вопрос и подготовили для вас небольшой фильм, посмотрев который, вы многое поймете. Я сейчас включу аппарат для просмотра фильма – у нас он называется ноутбук – и выйду, чтобы вам не мешать. Вы посмотрите его. Когда же я вернусь, то можете задавать мне какие угодно вопросы.

Настроив ноутбук, я щелкнул мышкой, запустив фильм и развернув его экраном к Сталину, и вышел к радистам. У них я выяснил, что известие о том, что Керенский готов передать власть большевикам, уже доложено адмиралу Ларионову и участникам совещания. Реакция самая различная: Дзержинский доволен, кажется, его аналитический мозг срисовал картинку и оценил красоту игры. Теперь нам с ним будет легче сотрудничать. Генерал Бонч-Бруевич сразу же стал прикидывать расклад политических сил, а контр-адмирал Пилкин глубоко задумался, впрочем, пока воздержавшись от комментариев. Но особых эмоций это известие ни у кого из них не вызвало. Может быть, потому, что «Главноуговаривающий» у всех уже сидел в печенках. Пусть думают. Самое интересное начнется завтра.

Примерно через час я зашел в комнату к Сталину. Фильм, похоже, кончился всего пару минут назад. Иосиф Виссарионович сидел, тупо уставившись в экран, разминая пальцами папиросу и не замечая, что бумага уже порвалась и табак сыпется на пол. Услышав, что открылась дверь, он повернулся ко мне, и взгляд его стал осмысленным.

– Вот, значит, как, Александр Васильевич, – голос Сталина звучал глухо, – из-за этой самой власти бывшие мои товарищи, с кем я вместе сидел в тюрьме, с кем был на каторге и в ссылке, будут интриговать, поливать друг друга грязью – словом, вести себя хуже, чем самые заклятые наши враги. Что происходит с людьми, Александр Васильевич, – сказал он горечью, – как можно им верить?

– Верить людям надо, Иосиф Виссарионович, и без веры этой жить нельзя. Но надо помнить, что не все люди могут устоять перед богатством, властью, славой и почестями. Многие из тех, с кем вы делали революцию, не смогли устоять.

Сталин задумчиво посмотрел на заставку на мониторе.

– Александр Васильевич, скажите, у вас есть еще такие же фильмы о том, что произошло в вашем мире? Я бы очень хотел познакомиться с ними. Или книги – я обещаю, что, кроме меня, никто не узнает, что в них написано.

– Иосиф Виссарионович, – сказал я, – вы ведь прекрасно поняли, что в нашей истории именно вы стали человеком, который сумел снова собрать порушенную Российскую империю и превратить ее в великую державу. Под вашим руководством наша страна выиграла, пожалуй, самую страшную в истории войну, когда вопрос стоял даже не о независимости, нет, о самом существовании нашего народа. И во всех этих делах рядом с вами были соратники, которые вам не изменили, устояли перед соблазнами. Вот на них и надо опираться.

Но вы узнали и о тех, кто был злейшим врагом вашим, тот, для кого Россия – всего лишь охапка хвороста для разжигания пожара мировой революции. Да и мировая революция этим людям, в общем-то, не нужна. Они хотят власти, поклонения, возможности распоряжаться чужими жизнями для удовлетворения собственного тщеславия. Вы прекрасно знаете, о ком я говорю.

– Знаю, – коротко ответил Сталин, – и обещаю, что сделаю все, чтобы не допустить их к власти. Как и тех, кто видел в революции лишь возможность набить свои карманы и стать новой коммунистической аристократией.

– Вам придется нелегко, – сказал я, – но, Иосиф Виссарионович, мы обещаем вам, что окажем любую помощь в борьбе с теми, о ком вы сейчас говорили.

Сталин немного успокоился. Он достал из кармана куртки блокнот и карандаш. Положив их на стол, он внимательно посмотрел на меня.

– Александр Васильевич, подскажите, кого бы вы порекомендовали в качестве членов нашего будущего правительства? Кстати, мне понравилось то название, какое было придумано в вашем времени для людей, должности которых соответствуют министерским. Народный комиссар – а что, красиво!

– Неплохо, тем более что слово «министр» себя, с подачи господина Керенского, окончательно дискредитировало. А в качестве председателя Совета народных комиссаров я бы порекомендовал вас, Иосиф Виссарионович. В нашей истории вы тянули всю практическую работу, в то время как другие занимались пустопорожней болтовней. Вы умели и сами работать, и заставлять работать других. Что называется, руководитель от Бога.

Наркомом обороны – так можно назвать должность военного министра – я бы предложил назначить товарища Фрунзе. Вы знаете такого? – Сталин кивнул. – Так вот, этот исключительно штатский человек оказался прекрасным военным руководителем. К сожалению, Михаил Васильевич рано умер. Но мы с нашей медициной постараемся сделать все, чтобы он прожил как можно дольше.

Феликс Эдмундович в нашей истории возглавил ВЧК – службу, которая боролась с контрреволюцией, бандитизмом и преступностью. Впрочем, для борьбы с уголовной преступностью я бы посоветовал привлечь старые и опытные кадры. Их разогнал полгода назад Керенский, но они будут честно работать, если не заниматься их травлей и унижением.

Вот, к примеру, Аркадий Францевич Кошко, бывший начальник сыскной полиции России. При нем на состоявшемся в Швейцарии Международном съезде криминалистов русская сыскная полиция была признана лучшей в мире по раскрываемости преступлений.

Наркомом иностранных дел, вместо Троцкого, который в нашей истории ухитрился перессорить Россию со всем миром и сорвать мирные переговоры с немцами в Бресте, может стать потомственный дипломат Георгий Васильевич Чичерин. Талант, умнейший человек, искренне преданный России. Это не его заместитель – Макс Валлах, известный также как Максим Литвинов, который сделал все, чтобы Советская Россия оказалась втянутой в войну с Германией, женатый на англичанке, а дети-внуки подались в диссиденты.

Сталин внимательно слушал меня, делая какие-то пометки в блокноте. Потом он поднял глаза и спросил:

– А кем должен быть в нашем правительстве Владимир Ильич Ленин?

– Владимир Ильич – человек, пользующийся огромным авторитетом в партии, – сказал я, – но он, скорее, не практик, а теоретик и политик. Основой нового государства станут Советы. Пусть Ильич возглавит ВЦИК – Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет. Орган этот коллегиальный, поэтому ладить со всеми, добиваться единодушия, компромисса в принятии законов – это именно то, что лучше всего удается Ленину. Тем более что он юрист по образованию.

То, что ему предстоит сделать – воистину адова работа. Ведь все законодательство Российской империи нуждается в пересмотре и приведении в соответствие с реалиями Советской власти. «Временные» и так наломали дров, устроив в стране анархию. Нужно будет все это как можно скорее привести в порядок.

Мы, со своей стороны, можем предоставить Владимиру Ильичу тексты советских конституций 1923 и 1936 годов. Первая конституция декларировала построение социализма, вторая – закрепляла уже достигнутые социалистические завоевания.

Сталин согласно кивнул. Скорее всего, он и сам бы предложил на эту должность кандидатуру Ленина. В нашей истории председателем ВЦИК был Свердлов. Но с Яковом Михайловичем его отношения были скверными давно, еще со времен сибирской ссылки, когда им пришлось вдвоем жить в одном доме. Все закончилось тем, что они окончательно разругались, и властям пришлось отправить Свердлова отбывать ссылку в другой населенный пункт.

Да и роль Свердлова в построении Советской власти крайне противоречива и отдает трупным запашком. Наш спец по острым акциям полковник Бережной уже намекал на возможность скоропостижной смерти «Андрея Уральского». Имитация инфаркта или инсульта – в нашем XXI веке дело не такое уж сложное.

– Да, Александр Васильевич, я внимательно подумаю над тем, что вы сказали, – задумчиво произнес Сталин. – Но Ильич сейчас в Выборге. Надо его побыстрее доставить в Питер. Можно ли это сделать с вашей помощью? А то в наше неспокойное время путешествие из Выборга в Петроград может быть весьма рискованным. Я видел, как люди путешествуют на вертолете. Может, и за Лениным в Выборг послать вертолет?

Я попросил у Сталина немного времени, чтобы переговорить с контр-адмиралом Ларионовым и решить этот вопрос. А чтобы Иосифу Виссарионовичу было не скучно, я предложил ему почитать одну умную книгу, которую нашел в библиотеке Смольного – не знаю, каким чудом она там оказалась. Книга эта была «Краткий курс истории ВКП(б)»…

Вернувшись, я нашел товарища Сталина погруженным в чтение. Вот железный человек – как минимум полтора дня на ногах, и хоть бы хны!

– Товарищ Сталин, – отвлек я его от этого увлекательного занятия, – Виктор Сергеевич говорит, что вертолет – это очень шумно и напугает полгорода. А у товарища Ленина здоровье и так шалит. Представьте, явятся наши архаровцы в полном боевом, начнут спрашивать Ульянова, и все. Владимир Ильич подумает чего-то неправильное – и здравствуй, инфаркт или инсульт. Не стоит пугать человека, жизненный опыт у него пожиже вашего будет. Если немного подождать, то БПК «Североморск» доведет транспортный караван до Питера. А потом быстро обернется в Выборг. Завтра утром Владимир Ильич не замочив ног сойдет на набережную у Смольного. Только вот проводник нужен надежный, которого Ильич в лицо знает и верит ему…

– Наверное, вы и ваш адмирал правы, – сказал Сталин, подумав, – несколько часов погоды не делают, а вот риск потерять Ильича очень велик. Тем более что на него в последнее время была открыта настоящая охота, и он действительно может принять ваших бойцов за убийц. Верного человека я вам дам, нужно только позвонить по телефону, когда все будет готово – скажете…

12 октября (29 сентября) 1917 года, вечер. Гатчина

Бывший великий князь, бывший командир Дикой дивизии, бывший почти император Михаил Александрович Романов

Гатчинский пленник, скучая, смотрел в темнеющее за окном небо, затянутое серыми осенними тучами. Так же серо и беспросветно было в его жизни. Храбрец, отчаянный рубака, он всю жизнь боялся только одного – абсолютной власти и связанной с этим ответственности. Ведь даже царю Алексею Михайловичу Тишайшему приходилось и головы рубить, и войны соседям объявлять. А к подобному несостоявшийся император готов не был. Потому, наверное, и женился так, чтобы наверняка закрыть себе путь на престол. Наталья Сергеевна Шереметьевская-Мамонтова-Вульферт-Брасова, жена трех мужей – опытная красавица с изрядной долей польской крови, что придавало ей определенный шарм, которая каждый раз искренне считала, что она наконец нашла свою «любовь с первого взгляда».

Она и их маленький сын Георгий, которому недавно исполнилось семь лет, – это и есть его единственная отрада в этом мире. Сейчас жена, наверное, укладывает спать сына, который, как всегда, воспринимает это с большой неохотой. Старшей дочери Натальи от ее первого брака с племянником знаменитого Саввы Мамонтова, тоже Наталье, а по-домашнему – Тате, недавно исполнилось четырнадцать лет. Вся в мать пошла, такая же шаловница, сидит, небось, и портит глаза, читая книжку у тусклой керосиновой лампы. Хорошо, что бывший великий князь и бывший император не читал еще не написанную книгу скандально-знаменитого русского эмигранта и писателя-педофила Набокова «Лолита», а то бы мозги Михаила Александровича и вовсе съехали набекрень.

Посещали его и мысли суицидального толка: «Ну почему, – думал он, – туберкулезом заболел не я, а брат Георгий? Он бы, наверное, со всем этим справился, а я бы тем временем спокойно лежал в могиле».

При этих мыслях у Михаила отчаянно заныл больной желудок.

«Что-то Джонни задерживается, – подумал он, отходя от окна и сворачиваясь на кушетке в клубочек, – поехал в Петербург, обещал быть еще засветло, а сейчас уже почти совсем темно. Вот лечь бы, заснуть, проснуться – и ничего нет. Ни гадкого Керенского, ни ужасного Ульянова, ни глупого Корнилова, ни всех этих предателей Гучковых, Милюковых, Родзянок, которым империя дала все, а они ее распяли, как шлюху на панели. Да и я хорош…»

С этими мыслями он закрыл глаза, стараясь не шевелиться, авось боль успокоится хоть немного быстрее. В этот момент где-то вдалеке послышался шум мотора. Михаил поднял голову. Явно это был его «роллс-ройс». Встав с кушетки, Михаил Александрович выглянул в окно. Где-то вдали на темной дороге метался свет ацетиленовых фар. Это возвращался Джонни.

«Джонни» Михаил Александрович ласково называл Брайана Джонсона, своего личного секретаря, однокашника по Михайловскому артиллерийскому училищу и друга. Сын англичанки, преподававшей музыку царской семье, он настолько обрусел, что принял православие с именем Николай Николаевич. Друг человека, жизнь которого в любой момент может оказаться в смертельной опасности. В нашей истории они так и умерли от рук палачей в один день и в один час. Неизвестно, кто отдал приказ об убийстве, но это явно был не Ленин. Глава советского государства не нуждался в тайных приказах, замаскированных под банальную уголовщину. Есть версия, что и убийство Михаила Романова, и убийство других членов царской семьи были произведены по распоряжению Якова Свердлова, ведь Урал был его вотчиной. Но вернемся к нашему повествованию.

Брайан Джонсон ворвался в комнату к Михаилу, потрясая толстой газетой, и с каким-то плакатом в другой руке.

– Майкл, Майкл, ты тут сидишь и ничего не знаешь! – тараторил он. – Большевики разгромили немцев при Моонзунде, ужасные потери германского флота, десантный корпус почти полностью уничтожен! – в этот момент маленький и полненький Джонсон был похож на мальчишку-газетчика, зазывающего клиента.

– Вранье! – безапелляционно ответил Михаил.

– Какое вранье! Вот смотри! – с этими словами Джонсон раскатал перед Михаилом большой плакат. – Буквально отобрал у расклейщика. Весь город гудит, как растревоженное осиное гнездо.

Михаил склонился над плакатом, да так и застыл. Он увидел нечто совершенно невероятное. Разбитый и полузатопленный немецкий линейный крейсер, всего две дыры в палубе, других повреждений не видно, но корабль полностью уничтожен. Прочие сцены полного разгрома, которому подвергся германский флот, неоспоримы и не могли быть подделаны. А самым главным было то, что с прекрасных цветных фотографий на Михаила будто глянул иной мир. На снимках были не только побежденные и пленные немцы. Там Михаил увидел и победителей, не похожих на русских матросов и офицеров, несмотря на то что на их плечах были соответствующие званию погоны, а над кораблями развевался Андреевский флаг.

И еще. Везде и всюду присутствовал доселе неизвестный Михаилу символ – красная пятиконечная звезда. Пока Михаил не мог сформулировать, в чем именно, кроме совершенно незнакомого оружия и техники, заключается странность всего увиденного, но это чувство было настолько острым, что опять заныл желудок, о котором Михаил уже совсем забыл. Техника, конечно, была совершенно неизвестная, но сейчас она развивается так быстро, что еще десять-пятнадцать лет назад никто и помыслить не мог ни о броневиках и танках, ни о гигантских аэропланах «Илья Муромец», ни о линкорах и быстроходных линейных крейсерах. А вот люди… Люди за это время совершенно не поменялись. Какими они были в Русско-японскую войну, такими же пошли и на германскую.

Михаил прекрасно осознавал, что именно тень той, бездарно проигранной войны, лежащая и на России, и на его брате и привела страну сначала в объятия к Антанте, а потом и в пекло мировой бойни, ненужной ни русскому царю, ни его народу. И вот теперь мы имеем то, что имеем. Михаил был хорошим физиономистом, без этого нельзя было командовать Дикой дивизией. Так вот, на лицах офицеров и нижних чинов большевистской эскадры, запечатленных на фото, лежала тень совсем другой войны. Войны победоносно выигранной, закончившейся взятием вражеской столицы и капитуляцией вражеской армии.

Присев на кушетку, Михаил взял в руки газету. Рядом с ним тихонечко пристроился Брайан Джонсон. Большевистский листок был напечатан на отвратительной по качеству, почти оберточной бумаге, но он был сенсацией. Утренний выпуск, в котором бывшего великого князя интересовал только анонс, был сразу отложен в сторону. Развернув вечернюю «толстушку», бывший великий князь поближе придвинул к себе керосиновую лампу и в полной тишине стал читать. Летели минуты, а Михаил все перелистывал страницы, внимательно вчитывался, иногда задумчиво хмыкал… Потом отложив газету в сторону и внимательно посмотрел на своего друга и секретаря.

– Интересную вещь ты мне принес, Джонни. Ну, что скажешь, что теперь со всеми нами будет?

Джонсон склонился к уху Михаила:

– Известно совершенно точно, что Керенский подает в отставку. Говорят, что он испуган всем этим до нервного тика.

– А кто будет новым премьером, эсер Чернов? – поинтересовался Михаил.

– Ни за что не поверишь, Майкл, – прошептал в ответ Джонсон, – правительство будут формировать большевики, а премьером будет грузин Джугашвили – ну тот, который Сталин…

– Ты уверен, Джонни? – недоверчиво переспросил Михаил.

– Совершенно точно, Майкл! – уверил Джонсон своего друга. – Перепуганный до смерти Керенский – а ведь ты знаешь, какой он трус – сразу после того, как узнал о разгроме большевиками немецкой эскадры, бросился звонить Сталину в газету. Телефонистка, которая их соединяла, просто не могла не прослушать разговор, ну ты же знаешь дамское любопытство. А потом немедленно растрезвонила об услышанном всему городу. Теперь, два часа спустя, об этом, наверное, уже знает каждая собака.

– Понятно, – сказал Михаил и постучал пальцем по газете. – И как думаешь, как скоро эти будут здесь?

– А они уже здесь, Майкл, – с заговорщицким видом сказал Джонсон, – еще утром в редакцию к Сталину явились несколько человек. Представительный пожилой мужчина, молодой офицер кавказской наружности, чернявая девка и несколько жуткого вида головорезов, то ли абреков, то ли дезертиров. После этого все и началось. А перед этим в том районе видели чудную летательную машину с двумя винтами наверху. Вот как на этой картинке. Теперь весь город уверен, что это именно люди Сталина остановили немцев, рвущихся к Петрограду. И ты обратил внимание, – Джонсон кивнул в сторону лежащей на столе газеты, – во всем толстом номере ни единого плевка в сторону «проклятого царского режима», что необычно для революционной прессы.

– Ничего странного, Джонни, – невесело отозвался Михаил, – господин-товарищ Сталин больше похож на льва или тигра, ему плеваться незачем. А вот наши записные либералы и революционеры трибунные – все они первостатейные верблюды. Если не оплюют кого, то спать спокойно не лягут. Опыт у них большой, на Ники долго тренировались.

– Майкл, – ответил Джонсон, – насколько я понял Сталина, это не Ники. Если кто попробует в него плюнуть, то он оторвет такому наглецу голову. Надо бы завтра в Петроград съездить, узнать, что там к чему.

Но следующего дня ждать не пришлось. Михаил поднял голову: где-то в отдалении появился и теперь постоянно нарастал странный звук, будто к Гатчине приближались несколько огромных майских жуков.

Гул все время нарастал. Встревоженные Михаил с Брайаном Джонсоном быстро выбежали на крыльцо перед северным фасадом дворца. Вслед за ними там же оказались также чада и домочадцы Михаила. Звук этот приближался к Гатчине откуда-то со стороны Финского залива, примерно с северо-запада.

– Летят, летят! – острые молодые глаза Таты, в одном наброшенном на плечи пальтишке выскочившей на крыльцо вслед за матерью, разглядели мигающие проблесковые огни над темными водами Серебряного озера.

Михаил, как и все собравшиеся, вглядывался в темноту. Вдруг оттуда ударил сияющий бело-голубой луч поискового прожектора, на мгновение ослепив всех стоящих на крыльце. Секунду спустя к нему присоединился еще один. Немного пометавшись по дворцовому фасаду, круги света остановились на лужайке перед дворцом. Проморгавшись, Михаил увидел два силуэта пузатых летательных аппаратов, зависших на мерцающих кругах винтов над лужайкой перед дворцом. Тугой порыв ветра ударил по собравшимся перед дворцом людям. В воздух полетели сухие листья, мусор и чьи-то шляпы. Хорошо, что осенние дожди давно прибили к земле летнюю пыль.

Михаил непроизвольно выступил вперед – показать сейчас свой страх и убежать было бы немыслимо, даже если его будут убивать прямо здесь, на месте. Аппараты то ли коснулись земли своими лапами, то ли зависли в дюйме прямо над ней. Из них горохом посыпались вооруженные до зубов солдаты. Бряцание оружия, резкие команды, отдаваемые на русском командно-матерном языке. Высадившиеся солдаты развертывались в стрелковую цепь, охватывая дворец с обеих сторон. Другие фигуры выбрасывали прямо на мокрую траву какие-то большие мешки и что-то брякающее железом. Освободившись от людей и груза, винтокрылые аппараты взвились вверх и направились в ту же сторону, откуда и прилетели.

Михаил отметил, что если бы он инспектировал эту часть на маневрах, то она получила бы «отлично» за скорость высадки и образцовый порядок. От цепи пришельцев отделилась невысокая худощавая фигура и решительным размашистым шагом двинулась навстречу Михаилу.

– Романов Михаил Александрович? – спросила фигура и, в ответ на неуверенный кивок Михаила, представилась: – Полковник войск специального назначения Бережной Вячеслав Николаевич.

Наступила неловкая пауза, Михаил понял, что прямо тут и немедленно его убивать не будут, раз уж дело дошло до официальных представлений. Поэтому, немного помявшись, сказал:

– Э-э, господин полковник, чем обязан?

– Надо поговорить, Михаил Александрович, – сказал полковник, машинально поглаживая ствол висящего на плече карабина. – Желательно наедине. И передайте своим домашним, чтобы занимались своими делами – представление окончено.

– Скажите, Вячеслав Николаевич, – Михаил оглянулся по сторонам, – а ваши люди, они с какой целью прибыли?

– Да успокойтесь вы, Михаил Александрович, – ответил полковник. – Несмотря на почти полную дискредитацию идеи монархии, вы и ваши близкие представляете некоторую идеологическую, а также материальную ценность. Про идеологию пока помолчим, но вот серебряные часы в кармане вашего секретаря, и тем паче бриллианты, зашитые в корсет вашей супруги – это то, что может стать причиной нападения разных мазуриков. Мои люди имеют задание от контр-адмирала Ларионова обеспечить охрану и оборону вашего семейства.

– Ах, адмирала Ларионова, – глубокомысленно сказал Михаил, – ну тогда понятно. Пойдемте, полковник, поговорим в моем кабинете. – Он повернулся, сделал два шага и снова посмотрел через плечо на Бережного: – Скажите, Вячеслав Николаевич, а мой друг и секретарь Брайан Джонсон может присутствовать при нашем разговоре?

Михаил обратил внимание, как при этих словах лицо полковника Бережного недовольно скривилось.

– Крайне нежелательно, – сказал он, – ведь мистер Джонсон – подданный Великобритании? – Михаил кивнул, и полковник добавил: – Лучше будет, если мы с вами поговорим с глазу на глаз, а мистеру Джонсону вы потом расскажете то, что сами сочтете нужным.

Михаил еще раз кивнул, и до самого кабинета они шли молча. Уже внутри, когда закрылась дверь и снаружи встал часовой, Михаил обернулся и немного раздраженно, как будто он все еще был вторым лицом в империи, спросил:

– Ну так что у вас, полковник? Зачем такой осколок прошлого, как я, мог понадобиться большевикам?

– Да вы не волнуйтесь, Михаил Александрович, – успокаивающе сказал полковник, оглядывая помещение, – садитесь и поговорим. Такие, как вы говорите, «осколки империи» ухитрились загнать Россию в такое болото, что мы теперь не знаем, как ее оттуда и вытащить. Но будьте уверены, мы справимся, ни ваш покорный слуга, ни адмирал Ларионов, ни товарищ Сталин белоручками никогда не были. Так что достанем Русь-матушку из грязи, отмоем, раны уврачуем, и будет она, красавица наша, хоть куда. Только вот крови русской при этом может пролиться море.

– Да кто вы такой?! – захлебнулся Михаил от возмущения. – Да я… – Тут его согнуло в очередном приступе желудочной колики.

– Я же говорил вам, Михаил Александрович, не надо волноваться, – полковник Бережной аккуратно довел собеседника до кушетки. – Сядьте вот и выпейте эту пилюлю, врач передал специально ее для вас.

Когда боль у Михаила немного утихла и он смог хоть немного перевести дух, полковник продолжил свою речь:

– Ну вот, так-то лучше. Вы только больше так не нервничайте. Критиковать вас я не собираюсь, что выросло, то выросло, да и поздно уже. Брат ваш дров наломал куда больше, но и у него были обстоятельства – не приведи господь каждому. Меня сейчас другое интересует: что именно бывший наследник бывшей Российской империи, бывший командир Дикой дивизии собирается делать дальше?

– Не знаю, – с некоторым усилием выговорил тот, – господа демократы выставили меня отовсюду. Боялись, наверное, что я подниму на них армию…

– Эх, Михаил Александрович, Михаил Александрович, – покачал головой полковник, – разве возможно было вам поднять армию, которая подняла на штыки своих офицеров? Российская армия была обречена еще в феврале, после «Приказа № 1». А сейчас продолжается ее агония…

– Так кто же вы все-таки такой, господин полковник? – Михаил постарался сесть прямо. – Вы не очень-то похожи на обычного офицера.

– Да, мы не совсем обычное войско, точнее совсем необычное, – сказал полковник Бережной. – Но самую суть вам пока знать еще рано. Могу сказать лишь одно: нас сюда прислали для того, чтобы не допустить самого худшего.

Если вы думаете, что страна уже достигли дна и господа Керенские и Львовы – это худшее, что может ждать Россию, то глубоко ошибаетесь. На старте стоит такая мразь, что рядом с ней болтун Керенский покажется идеалом. И в то же время нынешняя система власти изжила себя настолько, что рушится под собственным весом.

– Так вы, господин полковник, – саркастически улыбнулся Михаил, – вроде бы выступаете на стороне этой мрази, имя которой – большевики.

– Ошибаетесь, Михаил Александрович, – с таким же сарказмом ответил полковник, – наша задача – отделить агнцев от козлищ, или, как говорят у нас, мух от котлет, и привести к власти именно тех большевиков, что однажды уже сделали Россию величайшей державой в мире. А всех остальных – на помойку истории.

– Господин полковник, – растерянно сказал Михаил, – я вас не понимаю. Когда это большевики сделали Россию великой державой?

– Узнаете чуть позже, – заверил его полковник. – Но факт в том, что именно Сталин…

– Да откуда вы можете знать?! – вскричал Михаил. – Откуда вам может быть известно, что будет завтра, а не только то, что случится через десять или пятнадцать лет!

– Успокойтесь, Михаил Александрович, – сказал Бережной. – То, что случится завтра, мы уже точно знать не можем, как и то, что случится через десять лет. Мы сказали свое слово, мир получил толчок, свернувший его с накатанной колеи, и снова обрел свободную волю. А насчет того, откуда мы это можем знать…

Вы видели фото наших кораблей – вон, плакат и газета до сих пор на столе. Но фото можно подделать. Вы своими глазами видели два наших вертолета и снаряжение бойцов. Можно ли в век полотняных этажерок подделать боевые вертолеты? Можно ли подделать сверхзвуковые противокорабельные ракеты «Вулкан», два попадания которых и утопили «Мольтке»? Два из двух, заметьте. – Сунув руку в карман пятнистой жилетки, полковник вытащил оттуда какую-то плоскую коробочку. – Можно ли подделать вот эту штуку, названия для которой даже нет в вашем языке? Как телефон она сейчас не работает, поскольку еще нет базовых станций, но… Минуту! Улыбнитесь! – Комната озарилась вспышкой, от которой Михаил немного зажмурился. Через минуту он имел возможность посмотреть на свое изображение с глуповато приоткрытым ртом – в стеклянном прямоугольнике на лицевой панели неизвестного прибора.

– Ничего не понимаю, господин полковник, – опять сказал он, – вы опять говорите загадками. Я вижу множество вещей, которые мне кажутся невероятно совершенными, но еще пятнадцать лет назад сказкой казались автомобиль или аэроплан. Пока мы, дикие, воевали, в Америке изобретатели опять понаделали всяких хитрых штук, чтобы морочить нам голову. И при чем тут ваше знание будущего?

– Михаил Александрович, простите, но вы наивны, как дитя, – улыбнулся полковник, – до большинства из этих штук техническому прогрессу двигаться не десять и не двадцать, а более пятидесяти лет. Вспомните роман одного англичанина по имени Герберт Уэллс…

– «Машина времени»! – резко выпрямился Михаил.

– Скорее уж «Пинок времени», – покачал головой полковник. – Нас взяли там, в декабре 2012 года, и высадили здесь, в октябре 1917 года, по дороге попутно объяснив задание… Мы не можем делать чудеса, а можем только применить свои знания и толику грубой силы, чтобы Россия избежала самого страшного – Гражданской войны. И нам нужно, чтобы вы были на нашей стороне…

– Зачем? – хрипло произнес Михаил. – Зачем я вам, со всей вашей мощью?

– А затем, – ответил Бережной, – чтобы те сторонники монархии, которые еще есть среди русских людей, вместе с нами работали на благо России, а не втянулись бы в междоусобную войну. Если у вас еще есть хоть капля чувства долга перед Россией, то вы не будете колебаться…

Михаил устало потер виски.

– Дайте мне подумать до утра…

Бережной уже было направился к выходу, как бывший наследник престола остановил его:

– Подождите, господин полковник, будьте любезны, скажите, что нас ждало там, в вашем прошлом?

Бережной пожал плечами.

– Там вы все умерли! Вашего брата со всей его семьей отморозки, называвшие себя большевиками из Уралсовета, расстреляли в Екатеринбурге. Там же на Урале упокоились и многие иные из ваших родственников. Сказано же было, что императорская корона, в отличие от шляпы, снимается только вместе с головой.

Вас, вместе с вашим секретарем, убили и ограбили в Перми. В живых, дай бог памяти, остались ваша мать, сестры Ксения и Ольга, великий князь Александр Михайлович и великий князь Кирилл Владимирович. Позже он самопровозгласит себя императором Всероссийским в изгнании. Царь Кирюха, и никак иначе. Трагедия дома Романовых закончилась ярмарочным балаганом.

Ваш сын Георгий благополучно спасся из объятой хаосом России, но погиб в 1931 году под Парижем в автомобильной катастрофе. Ваша супруга Наталья умерла в 1952 году от рака в полной нищете. Падчерица Тата, вся в мать, три раза была замужем, имела двух дочерей и умерла, кажется, в 1962 году. Примерно вот такая история вашей семьи.

История страны была не менее трагична. Революция, потом хаос трехлетней гражданской войны. Сталин, который готовил тихую передачу власти, был отодвинут в сторону на десять лет. Результат тех экспериментов – два миллиона эмигрантов и вдесятеро больше погибших – от голода и эпидемий, расстрелянных. Итог был таков, что когда на Советскую Россию в 1941 году опять напала Германия, то мобилизационный ресурс армии оказался меньше, чем в августе 1914-го. И это через четверть века, притом что по советским законам службе подлежали все, независимо от вероисповедания.

Хозяйство страны после Гражданской войны находилось в таком упадке, что только к 1928 году оно достигло уровня последнего предвоенного, 1913 года. А потом у победителей в революции и Гражданской войне начался термидор. Набившиеся во власть разрушители начали откровенно мешать строить страну, и от них начали избавляться. Процесс растянулся на десять лет и стоил еще крови.

Параллельно страна строилась. Заводы, фабрики, железные дороги… Если вы помните историю, во Франции термидор тоже повлек за собой экономический бум. Товарищ Сталин тогда сказал: «Мы отстали от передовых стран на пятьдесят – сто лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

Мы почти успели. Следующая война с Германией была выиграна путем величайшего напряжения сил и величайших жертв. Но наши солдаты водрузили Знамя Победы в Берлине над руинами Рейхстага, внушив всему миру уважение к русским за мужество и героизм. Так вот наша цель – чтобы термидор наступил уже завтра и страну не надо было бы чистить от всякой мрази целых десять лет. Давайте на этом закончим наши исторические экскурсы, ведь завтра еще не конец света.

Михаил, завороженно слушавший Бережного, наконец встрепенулся:

– Ах да, конечно… Наверное, действительно лучше продолжить наш разговор утром. Когда выйдете, будьте любезны, скажите, чтобы позвали ко мне управляющего. Я распоряжусь, чтобы вас разместили, как полагается. Я ведь заметил, что все ваши люди – офицеры, слишком уж они дисциплинированны для нижних чинов, не так ли?

Бережной кивком ответил на этот пассаж.

– Михаил Александрович, любой рядовой из нашего времени обладает знаниями вашего прапорщика. Так что считайте нашу часть большевистской лейб-гвардией с допуском в офицерское собрание. Но это так, к слову, а сейчас – честь имею! – И с этими словами полковник Бережной вышел, оставив Михаила наедине с собственными мыслями…

Часть 3

День Д

12 октября (29 сентября) 1917 года, 20:45. Балтика, ТАКР «Адмирал Кузнецов»

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

Новость о завтрашней отставке правительства Керенского, мягко говоря, меня очень удивила. Стоило только легонько толкнуть эту колченогую конструкцию, и она рассыпалась, словно карточный домик. Либералы, что с них возьмешь? Они такими были, есть и будут…

Но это значит, что нам надо действовать еще активнее и быстрее. Новому правительству мир с Германией нужен, как хлеб. Хлеб, кстати, тоже нужен, и дрова, и порядок на улицах… Когда я был еще совсем пацаном, то наслушался от деда рассказов о тех временах. А дед у меня все помнил: и царя, и революцию, и войну с блокадой… До Горбачева с Ельциным, к счастью, не дожил, помер в восемьдесят четвертом своей смертью в возрасте семидесяти девяти лет. Ну, ладно об этом, сейчас надо снова собрать наших гостей и объявить им, что история уже не плетется шагом, а понеслась галопом.

Первым ко мне в адмиральский салон зашел контр-адмирал Владимир Константинович Пилкин. По нему видно, что большой любви к Керенскому человек не испытывает, но предстоящие события его просто пугают.

Сев напротив меня, он вздохнул:

– Эх, Виктор Сергеевич, Виктор Сергеевич, что же будет дальше?

– Дальше? – переспросил я. – Дальше мы продолжим операцию по принуждению к миру Германии, а товарищи большевики во главе со Сталиным займутся наведением порядка в том бардаке, который им оставил в наследство Керенский.

– Эти наведут, – как-то спокойно и отрешенно ответил мне Пилкин. – Там один Троцкий чего стоит со всей его жидовской бандой, да и господин Ульянов далеко не ангел. Кто из них обещал по приходу к власти разобрать Россию, будто негодную машину, по винтику? Я уже молчу про всем известные вещи вроде германских денег…

– М-да, Владимир Константинович, – сказал я, – как у вас все запущенно. Да вы сидите-сидите, это я вам не в обиду говорю. Скажем, Троцкий для нас никакой не товарищ, а самый настоящий враг. Товарищ Сталин, по-моему, еще в мае метко назвал его «красивой ненужностью», а товарищ Ленин – «иудушкой». Но мы, Владимир Константинович, знаем, что он куда хуже, чем просто «ненужность», и постараемся обойтись без его услуг.

Впрочем, внутрипартийная борьба – это такая скользкая штука… Вы об этом лучше у Николая Викторовича Ильина поинтересуйтесь, он по этим делам дока.

– Дока не дока, но кое-что соображаю… – совершенно неожиданно для нас раздался голос подполковника Ильина. Мы непроизвольно вздрогнули. Пока мы с разговаривали, он вошел в адмиральский салон совершенно бесшумно. За эту привычку кое-кто прозвал его Призраком. Когда подполковника спрашивали, где он научился так ходить, он неизменно с серьезным видом отвечал, что таким, как он, это положено по службе. Мол, вдруг придется пробраться в спальню британской королевы, чтоб подменить сонные капли на цианистый калий. Да, еще тот юморист наш Николай Викторович…

Получив разрешение, Ильин подсел к нам. Он участливо посмотрел на Пилкина:

– Вы, господин контр-адмирал, не переживайте, никакого роспуска армии и флота, никакого демонтажа государственной машины не будет. Да и зачем? Ведь в результате вместо Русской армии построили Красную, почти точную копию того, что было, за исключением, может быть, элементов декора. А потом и это вернули, и погоны, и аксельбанты и все, все, все. Разве что кроме власти дома Романовых. Так что постулат о «разрушении до основания» положим мы на гроб дорогому Фридриху Энгельсу, хотя практически сделать сие затруднительно, потому что, по желанию покойного, его кремировали, а пепел развеяли над морем…

После наших слов контр-адмирал Пилкин немного повеселел. Тем временем в салон подошли Дзержинский и генерал Бонч-Бруевич. Феликс Эдмундович, услышав о таком тихом и бесславном крахе Временного правительства, поначалу удивился и пробормотал под нос что-то вроде «пся крев». Потом заулыбался и полез поздравлять и жать руку. Нам с подполковником Ильиным пришлось немного охладить его пыл.

– Вы, товарищ Дзержинский, не забывайте одного. Страна, которой вам придется управлять, находится сейчас в таком состоянии, что впору ее сравнить с иной латиноамериканской банановой республикой. Все не просто плохо, а очень плохо. Архиплохо, как сказал бы Владимир Ильич…

– Вот-вот, – подхватил подполковник Ильин. – Двадцать три года правления одного из самых бездарных российских царей, две войны, три революции, Столыпинская аграрная реформа, по поводу которой у меня нет никаких слов, кроме матерных. Потом пришли «временные» и, воплотив свои либеральные мечтания, удобрили все вокруг толстым слоем, с позволения сказать, «шоколада». Одним словом, не страна, а настоящие авгиевы конюшни.

В тот раз все убрали по рецепту Геракла, смыв страну вместе с дерьмом. Мы не можем позволить себе поступить подобным образом, а значит, нам с вами придется все эти фекалии разгребать собственными руками. Вы, Феликс Эдмундович, так головой не крутите, именно вас мы порекомендовали товарищу Сталину на пост министра, то есть народного комиссара внутренних дел. И не волнуйтесь, справитесь вы. Тем более что в Смольном вы уже занимались вопросами безопасности. Ну, а по уголовным делам спецы еще не разбежались, так что рабоче-крестьянскую милицию и уголовный сыск вам создавать есть с кем.

Ну, а в создании разведки и контрразведки вам помогут Михаил Дмитриевич и Николай Михайлович. Эти люди – настоящие профессионалы, и агентура их работает прекрасно. Насчет бывших чинов охранки и корпуса жандармов разговор особый. Есть среди них и порядочные люди, а есть и откровенные подонки. Тут надо кадры просеивать через мелкое сито. У нас говорят: глаза боятся, а руки делают. Вы будете не одни. Стоит вам начать наводить порядок, и врагов у вас, конечно, заведется немало, но еще больше будет друзей и помощников.

Потом я добавил:

– Поскольку мы здесь все в основном решили и договорились о взаимодействии, то завтра рано утром вы с генерал-майором Бонч-Бруевичем вылетите обратно в Петроград. Надо будет принимать дела и браться за работу. Подполковник Ильин отправится вместе с вами и окажет всю возможную помощь. Чуть позже к вам присоединится еще один наш специалист, полковник Антонова Нина Викторовна, но ее мы планировали назначить контролировать в Гатчине царскую семью, которую, впрочем, еще предстоит там собрать – кто в Сибири, кто в Крыму, кто на Урале. «Временные» разбросали камни, а нам теперь собирать.

Подполковник Ильин только кивал. Сейчас, когда события стали набирать скорость и, подобно горной лавине, сорвавшейся с горного склона, понеслись, все сметая на своем пути, необходимо действовать решительно и быстро.

– Э-э… – только и смог произнести Бонч-Бруевич.

– Михаил Дмитриевич, вы что-то хотите сказать? – обратился я к нему.

– Скажите, Виктор Сергеевич, а почему так быстро? – спросил он. – Я еще не закончил знакомство с боевыми возможностями вашего соединения.

– Обстоятельства вынуждают нас к тому, чтобы мы действовали быстро, – ответил я. – Россия отчаянно нуждается в мирном договоре с Германией. Но со слабыми почетный мир не заключают, слабых просто вынуждают принять условия сильного.

После разгрома германского флота нужно нанести поражение их 8-й армии в Прибалтике. Мы сможем перевернуть там все вверх ногами, вдребезги разбомбить штабы, склады и железнодорожные узлы, навести на немецкие войска ужас неуязвимыми танками и боевыми машинами пехоты, но для окончательного успеха необходимо, чтобы русский солдат перестал кормить вшей в окопах, почувствовал себя победителем и пошел занимать освобождаемую немцами территорию. Поэтому мы будем настаивать на вашем незамедлительном возвращении в должность командующего Северо-Западным фронтом. Там, в ходе совместных боевых операций, вы и изучите все наши боевые возможности.

– Ну, разве что так, – генерал Бонч-Бруевич достал из кармана платок и стал машинально протирать пенсне. – Что ж, другие времена, другие нравы. Может, ваша резкость и выйдет кому-то боком. Пока противник приходит в себя, вы уже все сделаете. Только вот, Виктор Сергеевич, я хотел бы сначала наедине переговорить с Владимиром Константиновичем.

– Поговорите, – пожал я плечами, – почему бы и нет. Может, все-таки сагитируете его за советскую власть, а то, как я вижу, господин адмирал пока еще сомневается.

– Да, сомневаюсь, – твердо сказал контр-адмирал. – Вот вы, Виктор Сергеевич, сказали, что планируете собрать всю царскую семью в Гатчину. С какой, позвольте сказать, целью?

– Можно я отвечу, товарищ контр-адмирал? – снова вступил в разговор подполковник Ильин. Я кивнул, и он продолжил: – Владимир Константинович, постарайтесь понять одно – даже отрекшись от престола, Николай Александрович Романов не перестает играть, возможно, и пассивно, политическую роль. Только если раньше он играл эту роль, отдавая распоряжения, подписывая указы и манифесты, то теперь, став заложником обстоятельств, он подвержен воле тех политических сил, во власти которых ему повезет или не повезет оказаться. Один раз он буквально под дулом револьвера подписал отречение… – Пилкин уставился сначала на подполковника, потом на меня выпученными глазами. – Да, да, не удивляйтесь, это была не просто отставка ввиду трудных политических обстоятельств, а самый настоящий заговор генералов. Ведь в случае отказа императору угрожали убийством его самого и всех близких. Лично он своей жизнью не очень-то дорожит, но очень любит жену и детей.

Потом, кстати, то же самое проделали и с великим князем Михаилом, который и сам не горел желанием занимать трон. Да, да, измена, измена, кругом одна измена. И вот теперь мы хотим иметь господ Романовых у себя под рукой. Во-первых, чтобы они случайно не пострадали от местечкового самодурства или иностранного заговора, как это случилось в нашей истории. Во-вторых, мы не хотим, чтобы оставшиеся живыми и здоровыми Романовы оказались втянуты в какую-либо интригу или заговор, направленные против советской власти. В-третьих, их активное и показательное сотрудничество с новой властью должно будет окончательно успокоить ситуацию в стране.

Контр-адмирал Пилкин пожал плечами:

– А почему вы думаете, что бывший российский император будет с вами сотрудничать?

– А как им жить при новой власти – и одновременно отказываться эту власть признавать? Николай Александрович просто будет вынужден принять наши правила игры. Иначе никто не сможет гарантировать безопасность ему лично и членам его семьи. К тому же, как это было в нашей истории, все его венценосные родственники отказались принять бывшую царскую семью. Есть и еще один немаловажный фактор.

Все последние тринадцать лет царская чета живет в постоянном страхе потерять своего единственного и любимого сына. Один случайный порез, травма или, не дай бог, открытый перелом – и все, летальный исход неизбежен. После 1905 года именно этот фактор стал ключевым в российской политике, а совсем не поражение в Русско-японской войне. Оно только усилило ощущение безысходности и обреченности в царской семье. Представьте себе, ваш единственный сын – и четыре тысячи восемьсот дней и ночей, каждый из которых может стать последним по независящим от вас обстоятельствам. – Пилкина передернуло. – Мы можем помочь несчастному ребенку. Наши врачи хоть и не способны полностью излечить Алексея, но им под силу путем регулярных процедур сделать так, чтобы он мог жить жизнью почти обычного подростка.

В других странах подобные заболевания и купировать еще не умеют. Именно поэтому семья Романовых будет жить в Гатчине или в каком-либо другом месте неподалеку от Петрограда жизнью обычных обывателей. Ну почти обычных. Не больше, но и не меньше. Пока так, а потом поглядим, предложить ли Николаю Александровичу карьеру сельского учителя, или он способен на нечто большее.

– Понятно, Николай Викторович, – контр-адмирал Пилкин опустил голову. – Я, с вашего позволения, подумаю над услышанным.

– Подумайте, – кивнул подполковник Ильин. – А пока мы оставим вас с Михаилом Дмитриевичем. Поговорите с ним, мы не будем вам мешать.

Там же

Генерал-майор Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич и контр-адмирал Владимир Константинович Пилкин

– Еще дня два назад я посчитал бы все происходящее фантастикой, – задумчиво сказал генерал Бонч-Бруевич. – Но это не фантастика, а вполне реальный факт, в чем вы уже успели убедиться. Я очень многое понял за эти два дня.

– Михаил Дмитриевич, я понимаю вас, но и вы меня поймите, – сказал растерянно адмирал Пилкин, – сколько всего произошло за этот страшный год! Отречение царя – как я узнал сейчас, под угрозой насилия. Потом эти ужасные убийства офицеров, в феврале и в июле- августе. Полное разложение армии и флота. Этот фигляр Керенский и его ужасающее пустословие. Никто уже ни во что не верит. Как быть, как жить дальше…

– Владимир Константинович, – ответил Бонч-Бруевич, – у вас появилась вера и надежда на лучшее для России будущее. Тем более что выбора у нас, тех, кто считает себя патриотом России, просто нет…

– Вы так считаете, Михаил Дмитриевич? – осторожно спросил Пилкин.

– Да, именно так. И я постараюсь вам это объяснить. Вы, Владимир Константинович, мало знаете о планах наших так называемых союзников в отношении России. А мы, генштабисты, об этих планах наслышаны. Но, как говорится в Книге Экклезиста, «во многих знаниях многие печали».

Вот вы, Владимир Константинович, наверное, считаете, что в случае победы в этой злосчастной войне Россия получит Черноморские проливы. Но это не так. Вот, к примеру, высказывание британского посла в Париже лорда Берти. Датировано февралем 1915 года. «Здесь (в Париже) все больше возрастает подозрительность касательно намерений России в отношении Константинополя. Считают целесообразным, чтобы Англия и Франция (в этом вопросе Англия ставится вне Франции) заняли Константинополь раньше России, дабы московит не имел возможности совершенно самостоятельно решить вопрос о будущем этого города и проливов – Дарданелл и Босфора».

– Подлецы, – сквозь зубы процедил Пилкин, – обещали нам то, что втайне решили нам не отдавать. Действительно, нет подлее нации, чем эти бри- танцы…

– Но это еще не все, – сказал генерал, – готовится к подписанию документ, согласно которому представители Франции и Великобритании поделили юг России на сферы интересов и районы будущих операций британских и французских войск. В английскую сферу действий вошли Кавказ, казачьи области Дона и Кубани, Средняя Азия, а во французскую – Украина, Бессарабия и Крым. Лондон и Париж сошлись на том, что отныне будут рассматривать Россию не в качестве союзника по Антанте.

– А как же наши войска? – изумленно и растерянно спросил Пилкин. – Неужели они позволят это сделать?

– А они уже нас всерьез не берут, – с горечью сказал Бонч-Бруевич, – вот что говорит о нас французский генерал Табуи: «Россию в настоящее время можно сравнить с такими дезорганизованными странами, как Судан и Конго, где нескольких дисциплинированных европейских батальонов вполне достаточно для водворения порядка и прекращения анархии»…

Теперь-то вы понимаете, Владимир Константинович, почему я за большевиков? – спросил генерал Бонч-Бруевич. – Есть два пути – с ними, за могучую и независимую Советскую Россию, и второй – за колонию, где всем будут распоряжаться наши бывшие союзники, а мы, русские, будем низведены до положения китайских кули или индийских крестьян, снимающих шапку перед британскими «сагибами»…

– Да, Михаил Дмитриевич, огорошили вы меня, – тихо сказал адмирал Пилкин. – Действительно, надо сделать выбор. Или – или… Как русский адмирал, я не могу видеть свою Родину чьей-то колонией. Так что я с вами, Михаил Дмитриевич… Ну, и с большевиками, соответственно…

12 октября (29 сентября) 1917 года, около 22:00. Петроград, 10-я Рождественская улица, дом 17-а. Квартира Сергея Яковлевича Аллилуева

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

За нашими разговорами мы не заметили, как наступил вечер. Сталин, спохватившись, заторопился на 10-ю Рождественскую. В квартире Сергея Яковлевича Аллилуева его ждал не только хозяин, старый большевик и хороший знакомый по Кавказу, но и его дочка – шестнадцатилетняя гимназистка Наденька, с которой у Сталина был роман. В нашей истории через год они поженятся. В текущей истории, поглядев на то, как Иосиф Виссарионович увивается вокруг нашей Ирочки, я засомневался в этом.

Он пригласил нас в гости. Немного подумав, я согласился. Со мной туда отправились Ирина, которую Сталин пригласил персонально, и наш телохранитель сержант Игорь Кукушкин. Время было позднее, а Пески – так назывался район Рождественских улиц – по разгулу уголовной преступности не намного уступали знаменитой Лиговке.

По Суворовскому мы дошли до Большой Болотной улицы, два года назад переименованной в Скобелевскую. В наше время она называлась улицей Моисеенко. На углу Дегтярного переулка мы свернули на 10-ю Рождественскую. Миновав Мытнинскую улицу, я увидел знакомый мне дом.

– Иосиф Виссарионович, – сказал я, – а ведь я уже был в этом доме, в квартире Сергея Яковлевича. Там у нас музей. И обстановка сохранилась практически такая же, как сейчас.

– И я там был, – отозвался Игорь Кукушкин, – когда учился в школе. Нас водили туда на экскурсию. Очень интересно было посмотреть, как жили люди в начале века.

Сталин удивленно посмотрел на нас, но, видимо, сообразив, о чем идет речь, только крякнул и улыбнулся. Забавно, конечно, ведешь гостей туда, куда они почти через сто лет ходили как экскурсанты, и собираешься знакомить их с людьми, о которых экскурсоводы рассказывали в их времени как об исторических персонажах.

Дом в стиле модерн был построен совсем недавно – в 1911 году. Мастер-электрик «Общества электрического освещения 1886 года» Сергей Яковлевич Аллилуев считался ценным работником и получал хорошую зарплату. Он мог себе позволить снимать три комнаты в четырехкомнатной квартире и отправить в гимназию своих детей. А было у него их четверо.

Мы вошли в парадную, облицованную узорчатой плиткой и с большим мраморным камином в холле. Сам хозяин жил на последнем этаже шестиэтажного дома. Поднявшись, мы увидели мощную деревянную дверь с табличкой с цифрой «20» на ней. Это и была квартира, в которой жил Сталин.

Дернув за медную пупочку механического звонка, мы услышали за дверью звон колокольчика. Не прошло и минуты, как мужской голос спросил:

– Сосо, это ты?

Сталин усмехнулся и ответил:

– Сергей, открывай, я еле стою на ногах от усталости. Только я не один, а с гостями.

– Как говорят на Кавказе, гость в доме – Бог в доме, – ответил Сергей Аллилуев, открывая входную дверь. Из-за его плеча выглядывали три женские головки. Одна принадлежала хозяйке дома, Ольге Евгеньевне, а две – его дочкам, двадцатиоднолетней Анне и шестнадцатилетней Надежде. Они с любопытством смотрели на гостей своего квартиранта.

– Проходите, не стойте на лестнице, – пригласил нас хозяин и, повернувшись к своим дамам, сказал: – А вы, сороки любопытные, не глазейте, а лучше соберите на стол – люди пришли с работы и проголодались.

Повесив одежду на вешалку, мы вошли в гостиную. Сталин по-хозяйски предложил Ирине присесть на большой диван с валиками, обтянутый белым полотняным чехлом, а мне и Кукушкину предложил стулья, стоявшие вокруг стола в центре комнаты. Игорь не оставил свой АКС на вешалке, а, укоротив ремень, повесил его на спинке своего стула поверх разгрузки. Если кто-то попробует внезапно ворваться в квартиру, то получит очередь в морду, а не Шарапова.

Потом Иосиф Виссарионович представил нас хозяину, который с любопытством поглядывал то на нас с Ирочкой, то на сержанта Кукушкина, ловко управлявшегося со своими смертоносными игрушками. По легенде Сталина, мы были русскими, приехавшими из эмиграции. Долго жили в САСШ и немного отвыкли от здешних порядков и быта. Так что если мы что-то будем делать не так, то хозяевам не стоит обращать на это особого внимания.

С кухни доносились звяканье посуды и женские голоса. Я кивнул Игорю Кукушкину, и тот, поняв, вопросительно посмотрел на автомат. Я махнул ему, дескать, если что, так я не забыл, как этой штукой пользоваться. Подхватив вещмешок с продуктами из сухпая, Игорь отправился на помощь дамам, готовившим ужин. А я присоединился к беседе, которую вел Сталин с хозяином дома.

Речь шла о слухах, взбудораживших сегодня весь Петроград. Аллилуев рассказывал о том, что весь город сегодня обсуждает известие о блестящей победе русского флота над германским в Рижском заливе. А ведь после сдачи Риги Корниловым все уже считали, что вот-вот немцы возьмут Петроград, и не случайно «временные» завели песню о необходимости переноса столицы в Москву… А тут вот такое.

Я вспомнил, что золотой запас империи еще не эвакуирован Керенским в Казань, и первое, что надо будет завтра сделать, это взять под контроль вокзалы и Госбанк, чтоб ни один слиток, ни один золотой червонец не утек из столицы. О чем я между делом и поведал товарищу Сталину. Тот только кивнул: Советское правительство с золотым запасом, или оно же без оного – это две совершенно разные вещи…

Хитро посмеиваясь в усы, Сталин подмигнул мне и Ирине и, достав из своего саквояжа экстренный выпуск «Рабочего пути» и плакат-анонс, протянул их Сергею Яковлевичу. Тот с восторгом схватил их и погрузился в чтение. А я тем временем оглядел комнату, в которой гостевал Сталин, и обратил внимание на полочку с книгами. Там стояло полное собрание сочинений Чехова. Из некоторых томов торчали хвостики закладок. Я вопросительно посмотрел на Сталина.

– Да, Александр Васильевич, – сказал он, – люблю, грешным делом, перечитывать Антона Павловича. Замечательный писатель, настоящий знаток человеческих душ. Читаю его время от времени, если, конечно, это время находится.

В этот самый момент в гостиной появилась хозяйка дома и потребовала, чтобы мужчины прекратили все свои дела и шли мыть руки. А она с дочерями тем временем накроет на стол. Мы с Иосифом Виссарионовичем послушно отправились в ванную. Выйдя оттуда, увидели, как Игорь Кукушкин, совсем освоившись, с шутками и прибаутками помогает Анне и Надежде расставлять на столе тарелки, раскладывать ложки и вилки. Кажется, наш бравый морпех пришелся по душе сестричкам. Не только Анна, но и Надежда постреливали на него глазками, хихикали над его шуточками в стиле незабвенного поручика Ржевского и для приличия краснели. Такого лихого кавалера они видели впервые.

Кстати, Сталин совершенно не обращал внимания на то, что его дама сердца, юная Наденька, сейчас совсем потеряла к нему интерес. Он подсел поближе к Ирине и начал активно ее охмурять, рассказывая то, что обычно рассказывают завзятые сердцееды объектам своих увлечений. Ну, это, как говорил известный всем Карлсон, дело житейское…

А я тем временем беседовал с четой Аллилуевых. Ольга Евгеньевна пыталась пококетничать со мной, но заметив, что ее старания не замечены, быстро остыла. Вот откуда в Наденьке все то легкомыслие, в конце концов ее и сгубившее. А вот с Сергеем Яковлевичем было о чем поговорить. Это был настоящий работяга, мастер золотые руки. Даже став родственником Вождя, он, по рассказам современников, ни дня не сидел без дела. Он был прекрасным электриком, при этом мог починить в доме сантехнику, водопровод. Насколько я помню, умер он уже в 1945 году от рака.

А сейчас хозяин, разрумянившийся от хороших вестей и душевной обстановки в доме, шутил, рассказывал разные забавные истории и расспрашивал меня о жизни в САСШ. Пришлось импровизировать, вспоминая мировую литературу. Со скользких тем (к примеру, сколько получают рабочие на фирме «Вестингауз электрик») я старался съезжать. Я больше напирал на экзотику типа «моя жизнь среди индейцев». Ирина, краем уха слушавшая меня, откровенно хихикала.

А Наденька от разглагольствований Кукушкина просто млела. Юной гимназисточке впервой было общаться со «старым солдатом, не знающим слов любви». Впрочем, если разобраться, то Игорь не так уж и привирал. Ему довелось понюхать пороха в войне «трех восьмерок». Правда, я успел ему шепнуть, чтобы он не особо распространялся о том, как их часть ставила в позу пьющего оленя «храбрых воинов» Мишико Сабакошвили. Сталину может стать стыдно за соплеменников. Хотя он сам прекрасно их знает, хлебнул лиха от грузинского гостеприимства товарищей по партии во время приключений в Батуми, когда будущие меньшевики объявили его провокатором. Да и теперь назревающий грузинский сепаратизм под знаменем меньшевизма в скором времени потребует хирургического вмешательства, и нам придется еще раз приводить в чувство «гордых, но мелких».

Впрочем, Сосо, видимо, совсем голову от страсти потерял, весь вечер оказывая внимание только Ирочке. А та вполне грамотно доводила Сталина до нужной кондиции. Похоже, что Аллилуевы так и не станут в нашей истории родственниками Вождя.

Может, это и к лучшему. Наденька хороша только своей молодостью. Верной спутницей Сталину ей в нашей истории так и не удалось стать. Вечные скандалы, разъезды, потом мир, и снова скандалы. Все закончилось глупо, страшно и нелепо – выстрелом в висок из пистолета, подаренного братом Надежды.

В данном варианте Ирина предпочтительнее. Красотой она не уступает сопернице. Кроме того, у нее есть ум, знания, профессия, которой в этом мире даже и не подобрать названия, ну и характер у нее боевой. Так что она могла бы стать для Сосо не только хорошей супругой и матерью его детей, но и боевой подругой. Уж с ней товарищ Сталин точно может быть спокоен за свой тыл. Что ж, поживем – увидим…

Дождавшись, когда сестры Аллилуевы закончат смеяться над очередной шуткой Игоря Кукушкина, я глазами показал Ирине на дверь. Кукушкин, как мы и договаривались, останется здесь в качестве телохранителя, а нам настало время прощаться. Дескать, погостили, пора и честь знать. Время позднее, но ночевать нам у гостеприимных хозяев не хотелось. Во-первых, надо держать руку на пульсе событий, а ретранслировать сюда с Суворовского сообщения по рации не стоило. Во-вторых, хотелось немного поспать, а у Аллилуевых и так негде было развернуться. Сами хозяева уступили Сталину свою спальню и перебрались в гостиную. Спать на полу мне приходилось, но в данном случае предпочтительнее было бы пройти чуть больше километра до нашей квартиры. На всякий случай я, выйдя в ванную, вызвал по рации парочку «мышек», которые должны были встретить нас у подъезда дома на 10-й Рождественской и обеспечить нашу безопасность.

Мы стали прощаться. Я пожал руку Сергею Яковлевичу, пригласив его к нам в гости на Суворовский, и заинтриговал его тем, что обещал показать много интересного из области электротехники. Потом дружески чмокнул в щечку Ольгу Евгеньевну, помахал ручкой сестрам и дал последнее ЦУ Игорю – типа береги товарища Сталина, как полковое знамя.

В кармане у меня три раза пискнуло. Это означало, что «мышки» уже ждут нас у подъезда. Я взял под руку Ирину и, сопровождаемый Кукушкиным с автоматом в руке, вышел на лестничную площадку. В парадной было вроде бы тихо. Мы с Ириной стали спускаться по лестнице, которую едва освещали тусклые электрические лампочки, горящие вполнакала… В квартире № 20 хлопнула дверь, и щелкнул ключ в замке. Потом загремела цепочка. Ну все, пора домой…

12 октября (29 сентября) 1917 года, около полуночи. Петроград, 10-я Рождественская улица

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Мы вышли из парадной. На улице было темно, как у негра в… Короче, тьма египетская. Редкие и тусклые электрические фонари освещали участок тротуара в радиусе метров трех – четырех. У входа нас уже поджидали двое «мышек», это были Дрозд и Карел, в миру – Антон Дроздецкий и Герман Курбатов. Оба имели при себе ПНВ, были одеты в ночной камуфляж и вооружены акээсами и «стечкиными» с глушителями в плечевой кобуре. Они дружески кивнули нам, и мы тронулись в путь. Избегая света фонарей, Дрозд шел впереди по противоположной стороне улицы, метрах в пятнадцати от нас, Карел – точно так же страховал сзади. Я галантно взял Ирину под ручку, и мы зашагали в сторону Суворовского.

Моя пятая точка настойчиво подсказывала мне, что сегодня нам не обойтись без приключений. И, как всегда, предчувствие не обмануло меня. У пересечения 10-й Рождественской, Дегтярной и Скобелевской из подъезда навстречу нам вышли три фигуры, одетые в солдатские шинели. Но к доблестной русской армии они явно не имели никакого отношения. Двое молодых парней шли первыми. У одного из них в руке был длинный тонкий нож с деревянной ручкой, именуемый в народе свиноколом. У другого – тяжелый безмен, который в драке вполне можно употреблять в качестве дубины. Похоже, что эти милые деревенские юноши совсем недавно приехали в Питер, рассчитывая безнаказанно «пограбить буржуев» и разжиться добротным спинжаком и часами с золотой цепочкой.

А вот третий их подельник и по внешнему виду, и по повадкам был явно не новичком, и уличным гоп-стопом промышлял уже давненько. И вооружен он был посолидней – в руке я разглядел револьвер, смахивающий на полицейский «Смит и Вессон». По всей видимости, он и был в этой шайке главарем.

– Господин хороший, – произнес неожиданно тонким, почти бабьим голоском «бывалый», – не угостишь сельских пролетариев табачком?

«Боже мой, – вздохнул я про себя, – почти сто лет прошло, а уличная гопота ничуть не изменилась! И в мое время питерские грабители начинают свои экспроприации с подобных вопросов. Только про пролетариат, как сельский, так и городской, в наше время говорить как бы неприлично…»

Неожиданно у меня в ухе пропищало:

– Дед, Дрозд в канале. Мне этих козлов сразу валить, или ты им сначала грехи отпустишь? – и мгновение спустя: – Дрозд, Карел в канале, страхую.

– Шел бы ты своей дорогой, любезный, – вежливо ответил я, – а насчет курева – так я сам не курю и другим не советую…

Двое стоявших впереди молодцов радостно осклабились и придвинулись к нам поближе. Я толкнул Ирину себе за спину, от греха подальше… Главарь, заметив мое движение, проблеял:

– А маруху-то свою ты не прячь, она у тебя пригожая. Мы ее возьмем с собой, немного попользуемся. Ведь сыцилисты сейчас что говорят – надо делиться…

Два сельских долбодятла заржали, услышав шутку своего атамана. А я коротко сказал:

– Вали! – И с сожалением посмотрел на этих козлов. Эти недоумки не понимали, что они уже покойники. Они пока стоят, гнусно лыбятся и похотливо поглядывают на Ирину, но… это одна видимость. Одной ногой они уже в могиле. Дрозд и Карел свое дело знают и никакой жалости к таким ублюдкам не испытывают.

Главарь, почуяв неладное, хотел обернуться. Но было уже поздно. Сбоку и чуть спереди хлопнул АПС Дрозда, и с головы налетчика слетел его щегольской картуз с лакированным козырьком – вместе с половиной черепа. Ирина ойкнула у меня за спиной – она еще не привыкла к подобным картинкам. Сзади и слева от нас раздался еще хлопок. Это уже Карел. Парень с ножом тупо уставился на нас и начал медленно опускаться на колени. Потом он ничком свалился на холодный булыжник. Последний, пока оставшийся в живых, детина с безменом после очередного хлопка вдруг всхлипнул, как обиженный ребенок, и упал на своего приятеля. На груди у него слева расплывалось темное пятно. Я даже не понял, кто из двоих завалил его. Должно быть, от волнения – я больше переживал за Ирину, которую от всего происходящего трясло, как в лихорадке.

Оглядевшись вокруг, я подозвал к себе обоих «мышек».

– Молодцы, ребята, чисто сработано, – сказал я им. – Только если бы вы знали – сколько еще таких урок сейчас пасется на улицах Петрограда… Стрелять их не перестрелять, топить их не перетопить… Ну что, товарищи бойцы, двинулись дальше?

Остальной путь прошел без приключений. В нашей квартире я отпоил Ирину валерьянкой и уложил спать. А сам стал набрасывать в блокноте план действий на грядущий день, который обещал быть весьма интересным…

13 октября (30 сентября) 1917 года, 07:00. Петроград, Суворовский проспект, дом 48

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

А утром к нам – по дороге в Смольный – зашли выяснить обстановку товарищ Сталин и сержант Кукушкин. Первым делом, конечно, мы угостили их кофе. Прихлебывая горячий напиток, Иосиф Виссарионович, хитро улыбаясь, рассказал, что рано утром неподалеку от их дома нашли трех убитых. Дворник опознал покойничков. Один из них оказался известным на все Пески налетчиком, двое других – его племяшами, приехавшими месяца три назад из деревни. По слухам, эта тройка промышляла разбоями, грабила и убивала припозднившихся прохожих. И вот, видимо, гопники в эту ночь нарвались на кого-то, кто смог дать им отпор. Самое интересное, что все убиты из огнестрельного оружия, а стрельбы поблизости никто не слышал. И еще каждому выстрелили прямо в голову – ну, чтобы наверняка…

Во время рассказа Сталин поглядывал на меня. Видно, что он кое о чем догадался.

Мне тоже было о чем рассказать Иосифу Виссарионовичу. Уже под утро пришла радиограмма о том, что сейчас на подходе к Питеру на траверзе Выборга находятся наши десантные, транспортные и вспомогательные корабли с четырьмя ротами морской пехоты, тяжелой боевой техникой и личным составом для нее, а также сопровождающий их большой противолодочный корабль «Североморск». Морскую пехоту вместе со всей ее бронетехникой мы планируем десантировать в район Стрельны. После выхода на берег, все четыре роты совершат марш по Петергофскому шоссе до Путиловского завода, на территории которого они и будут находиться до особого распоряжения.

После подписания Керенским заявления об отставке и сложении полномочий, по условленному сигналу отряды морской пехоты, усиленные красногвардейцами, должны выдвинуться к стратегическим объектам Петрограда и взять их под охрану. Во избежание, так сказать… Одновременно необходимо блокировать казачьи части, военные училища и юнкерские школы, где настроения далеко не большевистские.

– Товарищ Сталин, – сказал я, – помните наш вчерашний разговор насчет доставки товарища Ленина в Петроград? Так вот контр-адмирал Ларионов и другие наши товарищи пришли к общему мнению, что в связи со сложившимися обстоятельствами его присутствие при формировании нового правительства остро необходимо.

По нашим данным, сейчас он находится в Выборге, живет в поселке Таликкала в доме местного журналиста Юхани Латукка. Надо отправить за ним надежного человека и пригласить его прибыть в Питер на БПК «Североморск», который по приказу контр-адмирала Ларионова специально ожидает его неподалеку от Выборга. Это будет очень солидно, по-государственному, и сразу же покажет и оппонентам большевиков, и некоторым товарищам внутри партии и рядом, что к власти пришли не просто болтуны, а люди, за которыми стоит Сила.

– Гм, идея неплохая, – сказал Сталин, – только найдете ли вы там Ильича?

– Да проще пареной репы, товарищ Сталин, – вмешался в наш разговор Игорь Кукушкин, – я сам родом с Выборга, и то место, где находится музей Ленина, найду хоть с завязанными глазами. Вот только поверит ли мне Ильич? Представьте, к вам заваливается незнакомый человек, и говорит: «Здрасьте, я ваша тетя!..»

Сталин задумался, потом сказал, поднимаясь на ноги:

– Товарищ Кукушкин, я пошлю с вами человека, которому Владимир Ильич доверяет, как себе. С соответствующей запиской. Ваша задача – сделать так, чтобы с головы товарища Ленина не упал ни один волос. – Он вышел в коридор, чтобы позвонить по телефону.

Когда Сталин вернулся, мы с ним продолжили разговор.

– И еще, товарищ Сталин, – сказал я, – помните, я говорил вам про то, что мы высаживаем в город своих бойцов морской пехоты. Но они здесь пока чужие. Нам необходимо сформировать сводные группы из наших морских пехотинцев и отрядов красногвардейцев, а также солдат частей, настроенных пробольшевистски. Задачей этих групп будет взятие под контроль важнейших объектов города. Необходимо разработать план, по которому эти группы выдвинутся к своим объектам, а также схему расстановки караулов и заслонов. В этом вам мы поможем… Николай Арсентьевич, – обратился я к сидевшему рядом с нами Бесоеву, – свяжитесь, пожалуйста, с полковником Бережным. Настало время ему прибыть сюда и помочь товарищу Сталину наладить взаимодействие наших подразделений с отрядами красногвардейцев.

– Так точно, товарищ капитан, – ответил Бесоев. – Немедленно свяжусь. Думаю, что стоит связаться с генералом Потаповым и подключить к этому делу его офицеров.

– Кроме того, товарищ Сталин, – продолжил я, – надо связаться с товарищами с Путиловского завода, чтобы они подготовили ангары для размещения нашей боевой техники. К ее прибытию должно быть все готово. И нельзя ли связаться с профсоюзом портовых рабочих, чтобы они помогли нашим морякам в разгрузке вспомогательных кораблей? Я думаю, что они не откажутся поработать во имя победы социалистической революции?

Сталин, записывая что-то в блокнот, кивнул. Потом опять пошел к телефону, установленному в коридоре. Было слышно, как он снова связывается со Смольным. Переговорив с кем-то, он вернулся к нам.

– Товарищ Тамбовцев, – сказал он, – минут через двадцать придет товарищ Эйно Райхья, личный связной и охранник товарища Ленина. Сейчас я напишу небольшое послание Владимиру Ильичу. Думаю, что товарищ Ленин все сразу поймет. Ну, а остальное ему расскажет товарищ Кукушкин.

Сталин повернулся к сержанту:

– Итак, товарищ Кукушкин, сейчас вы поедете в свой родной город и посмотрите на то, каким он был за восемьдесят лет до вашего рождения. Вы готовы?

Тот весь расцвел:

– Конечно, товарищ Сталин, готов!

– Возьмите с собой еще пару человек, – товарищ Сталин хитро посмотрел на меня: – Ведь товарищ Тамбовцев нам не откажет.

– Не откажу, – коротко ответил я.

– Ну и хорошо, – кивнул Сталин, садясь за стол, и на листе бумаги начал писать послание Ильичу.

В это время дежурный, обозревавший через камеры наблюдения лестницу, сообщил, что у двери стоит какой-то усатый тип в кожаной куртке, в карманах у него, кажется, гранаты, а за поясом точно пистолет. Или даже два…

Сталин, подойдя к монитору, посмотрел на изображение, улыбнулся и сказал:

– Это и есть товарищ Рахья, пусть он войдет…

Короче, Сим-Сим, откройся! И тут из прихожей я услышал слова, сказанные с незабываемым чухонским акцентом:

– Мне тофарищ Сталин нужен… Кде я могу его найти?

13 октября (30 сентября) 1917 года, 07:15. Балтика, ТАКР «Адмирал Кузнецов»

Контр-адмирал Владимир Константинович Пилкин

Прежде чем отправиться обратно на «Баян», контр-адмирал решил посоветоваться с командующим. Уж больно важные и интересные дела творились сейчас в Петрограде. Контр-адмирал с трудом переносил это новомодное название города, как будто если мы воюем с немцами, можно похерить волю самого Петра Великого, нарекшего город Санкт-Петербургом. Получилось смешно – город, названный в честь апостола, разжаловали, дав ему имя царя. Может, с этого и пошел раздрай в головах, не понимающих, что есть вещи, которых лучше вообще не касаться, как не стоит касаться плавающей по поверхности воды рогатой морской мины.

Связаться с эскадрой, которая сейчас должна стоять на якорях у Кувайста, оказалось до смешного легко. В радиоцентре «Кузнецова» офицер-радист со странным погоном без просвета, но с двумя звездами (мичман?!), связался с рацией, переданной на «Баян», и протянул контр-адмиралу телефонную трубку вполне обычного вида.

– Алло, – прокричал в нее контр-адмирал Пилкин, – вице-адмирала Бахирева позовите к аппарату. Кто его спрашивает? Контр-адмирал Пилкин.

Примерно через пару минут в трубке раздался знакомый голос:

– Вице-адмирал Бахирев у аппарата. Добрый день, Владимир Константинович.

– Добрый день, Михаил Коронатович, – ответил Пилкин. – У меня к вам вопрос.

– Слушаю вас, Владимир Константинович, – донеслось из трубки.

– Вам известно, что в Петрограде опять сменилась власть?

– Наслышаны, наслышаны, – засмеялся в трубку Бахирев, – господин Керенский сдался на милость победителя еще до боя, после первого выстрела в воздух.

– Так вот, Михаил Коронатович, – хмыкнул Пилкин, – хочу съездить, посмотреть на господина Сталина. Контр-адмирал Ларионов, Виктор Сергеевич, утверждает, что теперь тот наш царь, бог и воинский начальник на следующие полвека. Вон, при Петре Алексеевиче поначалу тоже лихо было, а потом оно совсем по-другому обернулось.

– Поезжайте, Владимир Константинович, поезжайте, почему бы нет, – ответил Бахирев, – и людей посмотрите, и себя покажете. А честно сказать, у нас тут второй день такое творится… Это я вам говорю, чтобы вы, смотря на господина Сталина, понимали, что это за человек.

Почти сразу после того, как вы убыли, прилетел еще один этот вертолет, а на нем главарь Центробалта большевик Дыбенко и его товарищи-матросы. Я уж думал, что это по мою грешную душу, даже помолился на всякий случай… Ан нет, совсем наоборот, товарищи прибыли по поручению господина Сталина и большевистского ЦК навести у нас строгий большевистский порядок и дисциплину, совсем как в их партии.

Хе-хе, Владимир Константинович, мы уже не стоим у Кувайста, а идем на юг, к Церелю, и никакие судовые комитеты нам в этом не мешают. Те, что вздумали бунтовать, были тут же распущены и переизбраны, а заводил товарищи тут же вывели в расход самым вульгарным способом. Так что мы тут немного оживаем, господа офицеры перестают вздрагивать от каждого шороха, а матросики вспоминают, что значит нести службу со всем тщанием.

Дойдем до Ирбен, врежем германцу по Виндаве, чтоб жизнь им медом не казалась. Тут каперанг Иванцов убеждал меня, что и при большевиках адмиралы тоже нужны и необходимы. И социализм – это даже не конец света, а совсем наоборот. Ты поезжай, посмотри на этого Сталина, если будет возможность, поговори с ним. Если он и вправду такой, как мне рассказали, то буду служить верой и правдой до самой смерти под его командованием.

– Ну, Михаил Коронатович, тем лучше, – сказал контр-адмирал Пилкин, – я постараюсь коротенько, одна нога здесь, другая там. Мы тут тоже и с адмиралом Ларионовым беседовали, и с генералом Бонч-Бруевичем. Была у меня мысль к англичанам податься. Так я теперь понимаю, что нельзя этого делать, ни в коем случае нельзя. Мне тут Михаил Дмитриевич порассказал, что про их шашни против нас наша разведка нарыла. Только вот государь ко всем их словам был глух, а «временные» у британцев были вообще на коротком поводке. Будем надеяться на то, что что бы ни делалось – все к лучшему.

– Будем надеяться, – завершил разговор Бахирев. – Удачи вам, Владимир Константинович, и ни пуха – как-никак в логово льва идете.

13 октября (30 сентября) 1917 года, 07:35. Петроград, Суворовский проспект, дом 48

Сержант контрактной службы Игорь Андреевич Кукушкин

Во влип! Жизнь закружила и понесла, только успевай отплевываться. Если бы кто-нибудь дней эдак десять назад сказал мне, что я попаду в Питер накануне Великой Октябрьской социалистической революции и буду запросто сидеть за одним столом и пить чай с самим товарищем Сталиным, то я бы послал этого сказочника… В общем, в дальнее пешее эротическое путешествие. А может быть, и морду бы набил, чтоб не издевался. А теперь мое отделение назначено охранять Сталина, а я, выходит, начальник его личной охраны. Доверие вождя, знаете ли, надо еще заслужить.

Во-первых, вчера вечером Надя Аллилуева так и крутилась вокруг меня. Тьфу, вертихвостка. Знаю я про нее все, читал. Вон, мамаша ее, при живом и рядом сидящем муже, к Александру Васильевичу подкатить пробовала, но получила облом – наш Дед по чужим огородам не лазает. Ну, так и я не дурак, к хозяйским дочкам вежливо и аккуратно, а дальше ни-ни. Яблоко от яблони недалеко падает – так и Надежда вся пошла в свою маман. Слышал я, сколько крови у товарища Сталина она выпила. Такую жену только врагу и пожелаешь. Ирина Владимировна – это совсем другое дело, иметь такую жену и я не прочь. Но куда уж нам – не доросли.

Ночью, когда ложились спать, постелили мне на полу, рядом с диваном Сталина. АПС под подушку, «ксюху», под бок, можно и отдохнуть. Так нет ведь, Иосиф Виссарионович, железный человек, сам больше суток не спал и мне не давал. Все расспрашивал про нашу жизнь в XXI веке, про Брежнева. Того я совсем не помню, он умер, когда я еще не родился. Про правление Горбачева я тоже ничего рассказать не мог, меня тогда тоже не было… Вот Ельцина я уже помню, в дефолтном 98-м пошел в школу. Короче, едва мы дошли до новогоднего обращения Бориса Алкогольевича, Сталин окончательно отрубился. Даже захрапел, болезный.

Когда утром мы с ним шли от Аллилуевых на Суворовский, то нашли то место, где ночью наши «летучие мыши» немного намусорили – завалили трех ночных «стопорил». Наша работа видна сразу. Во-первых, все дырки только по делу – в сердце или в голову. А во-вторых, стрельбы никто не слышал, а глушаки на оружии есть только у наших. Сталин перекинулся парой слов с местным дворником – здоровенным усатым татарином в белом фартуке, и мы пошли дальше, оставив позади кучку зевак.

На Суворовском наскоро попили кофе. Тут я узнал еще одну новость. Оказывается, мне предстоит отправиться в мой родной Выборг. В город, в котором я родился и вырос. И отправиться не просто так, на экскурсию – полюбоваться на замок и Анненские укрепления, а для выполнения ответственного партийного задания.

Когда я узнал, что это было за задание, то я снова был в шоке! Мне предстояло встретиться с еще одним, может быть, самым главным, персонажем нашей истории, с самим Лениным! Да-да, с тем самым Владимиром Ильичом, вечным жильцом Мавзолея. И не просто встретиться, а обеспечить охрану при его путешествии из Выборга в Петроград на большом противолодочном корабле «Североморск». Кроме меня обеспечивать выполнение задания должны двое бойцов из моего отделения и личный связной Владимира Ильича, товарищ Эйно Рахья. Мне о нем в свое время рассказали на уроке истории. А вот теперь лично познакомлюсь.

Финном Рахья оказался изрядно обрусевшим. Дело в том, что родился он в Кронштадте, потом, правда, лет десять работал железнодорожником в Великом княжестве Финляндском. Перед Февральской революцией снова вернулся в Петроград и, работая на заводе за Невской заставой, вращался в основном среди русских.

Вид у него был крайне устрашающий – рослый мужик с лихими «буденновскими» усами, из-за пояса торчат два нагана, а карманы кожаной куртки топорщатся от гранат. Только непонятно, что он с ними собрался делать. А так вид прямо как у какого-то полевого командира. Похоже, что нам с ним скучать не придется.

Товарищ Сталин быстренько написал записку для Владимира Ильича и передал ее мне, а Дед, то есть Александр Васильевич, провел с нами традиционную мозговую накачку, дескать, разбейтесь в лепешку, но чтоб с товарища Ленина и волос не упал. Да, какой там волос, ведь Владимир Ильич сейчас уже изрядно полысел!

Снарядились мы, словно уходили в глубокий рейд по вражеским тылам. Взяли АКСУ с глушаками, «стечкины», надели бронники, еще один дали Эйно Рахья, а один прихватили для Ленина. Также в джентльменский набор лениноспасателей входили пулемет «Печенег», две «Мухи», рация, ПНВ и несколько светошумовых гранат «Факел». Впрочем, Эйно Рахья, одобрительно обозрев весь наш арсенал, сказал, что с местным начальством у него все схвачено и осложнений быть не должно.

– Но, – сказал он с непередаваемым финским акцентом, – как у вас гофорят, береженого и Бог бережет! Пошли, ребята!

Получив последние благословения от Сталина и Александра Васильевича, мы отправились в Таврический сад, который наши шутники уже успели окрестить «Пулково-2». Согласно сообщению, полученному нашим «маркони», Вадиком Свиридовым, вертолет, вылетевший с эскадры в Петроград, уже находился на подходе. Выгрузив в саду пассажиров, он заберет нашу команду, чтобы подбросить ее до «Североморска». Сам БПК сейчас двигался в сторону Выборга, и к моменту нашего прибытия уже должен встать на якорь примерно в миле-двух от Торгового порта.

13 октября (30 сентября) 1917 года, 08:05. Петроград, Таврический сад

Сержант контрактной службы Игорь Андреевич Кукушкин

Похоже, что народ, проживающий вокруг Таврического сада, уже немного привык к прилетающим и улетающим вертолетам. Во всяком случае, сверхъестественным явлением они здесь быть перестали. Прохожие на улице посматривали на нас с любопытством, но уже без первобытного ужаса в глазах. Согласно распоряжению ВРК не подпуская зевак к плацу, периметр Таврического сада оцепили солдаты Волынского полка, казармы которых были отсюда в двух шагах.

Вот, наконец, с севера раздалось далекое жужжание вертушки. Через несколько минут винтокрылая машина появилась в небе и зависла над площадкой. В воздух взлетели опавшие листья, мусор и опилки. Непонятно, откуда берется вся эта дрянь, ибо вертолеты тут летают регулярно, и весь мусор уже давно должно было разметать во все стороны. А он тут как тут.

Вертолет коснулся колесами земли, и из него навстречу нам вылезли три человека. Двоих из них я уже видел сутки назад на этом самом месте. Это были Феликс Эдмундович Дзержинский и генерал Бонч-Бруевич, брат знаменитого большевика и детского писателя про Ленина. В тот раз мы прилетели, а они улетали. Теперь было наоборот. Кроме того, с ними был третий, высокий, худой в черной морской форме и с погонами контр-адмирала.

– Ну, товарищ Эйно, – сказал я, когда бортмеханик приглашающе замахал рукой, – вперед за орденами, и не робеть!

Придерживая руками головные уборы, мы направились к машине. Ураганный ветер от лопастей. Сдвинутая вбок и назад квадратная дверь на левом борту вертолета. Выглядывающий оттуда весельчак, надрывая глотку, кричит:

– Кто тут такси на Дубровку заказывал? Давай быстрей!

– К-какое такси? – не поняв, оглянулся Эйно.

– Пароль это, черт побери! – крикнул я и подтолкнул в сторону дверного проема растерянного и немного испуганного товарища Рахью. Потом с клацаньем и лязгом внутрь привычно проследовали мои парни, вооруженные до зубов. Ну, а я уже, как и положено командиру, залез в вертолет последним. Александр Васильевич Тамбовцев, провожавший нас до самого вертолета, по-отечески помахал ручкой. Бортмеханик-юморист закрыл дверь, турбины взревели на стартовом режиме, и винтокрылая машина стремительно рванулась в небеса…

Кроме нас в салоне находился еще один подполковник, в смысле наш подполковник, а не местный. Надвинув фуражку на глаза, он дремал, вытянув ноги поперек салона. Я даже как-то не обратил на него внимания. Если человек летит с нами на «Североморск», значит, это ему надо по долгу службы. Долетели мы нормально.

По дороге Эйно Рахья быстро отошел от робости и жадно глазел в иллюминатор квадратными глазами, что-то бормоча себе под нос. Впечатление, конечно, было ого-го-го, сам помню ощущения первого полета. В грохоте турбин и свисте лопастей трудно было расслышать и нормальную человеческую речь, но мне показалось, что он читает молитву. Ну, а мои парни, которые налетали на вертушках не одну сотню часов, в полете откровенно прикемарили, как и тот незнакомый офицер.

Около девяти часов утра наша машина приземлилась на вертолетную площадку БПК. Бортмеханик-шутник, продолжая прикалываться, прокричал:

– Граждане, конечная, состав идет в парк!

И все мы, включая подполковника, покинули салон вертолета. Доложив командиру корабля о нашем прибытии, я с его разрешения отправился в радиорубку, откуда сообщил Александру Васильевичу, что первый этап нашего путешествия прошел успешно.

Когда мы прилетели, «Североморск» уже стоял на якоре в Выборгском заливе, примерно в миле от Торгового порта. Я видел такую знакомую мне до боли картину – башню святого Олафа, самую высокую башню Выборгского замка. Хорошо можно было разглядеть причалы и краны торгового порта. Вот мы и оказались у цели нашего путешествия.

Команда БПК быстро спустила на воду быстроходный моторный катер. Лейтенант Синицын, взводный местных морпехов, быстро осмотрел нас и сказал:

– Ну, парни, ни пуха вам ни пера!

– К черту, товарищ лейтенант, – бодро ответил я, внутренне приготовившись к встрече с родным городом, каким он был за восемьдесят лет до моего рождения…

13 октября (30 сентября) 1917 года, 09:25. Выборг, Торговый порт

Сержант контрактной службы Игорь Андреевич Кукушкин

Ну, вот я и дома! Когда год назад я приезжал в отпуск, то забегал в Торговый порт к своему приятелю, который там работал на автопогрузчике. А этот порт… Мало он был похож на тот, который я видел в наше время. И причальная линия поменьше, и портовые краны пожиже. Да и кораблей что-то не видать. Стоят несколько парусных финских лайб да пара буксиров. Ну да, идет война, на море пока господствует немецкий флот.

На катере, спущенном с «Североморска», мы мигом домчали до Торгового порта. При виде нас на причале появилось несколько фигур в замызганных робах. Рулевой аккуратно притер катер вплотную к пирсу. Пока мы по сброшенному веревочному трапу перебирались на берег, один из портовых рабочих придерживал катер багром. К моему удивлению, Эйно Рахья вскарабкался наверх, словно заправский мореман. Но потом я вспомнил, что он родился и вырос в Кронштадте, а там практически все с пеленок считай что готовые матросы.

Потом с катера подали наше приданое – пулемет, рацию и две «Мухи». Эйно что-то сказал по-фински местному портовику, и тот оттолкнул катер от пирса багром. Взвыл двигатель, катер развернулся и, описав полукруг, снова лег в дрейф метрах в ста от берега, ожидая нашего возвращения.

Вдоль берега залива мы пошли в сторону замка. Там, за Крепостным мостом, рядом с Анненскими укреплениями, находился дом, в котором расположился Выборгский Совет рабочих и солдатских депутатов. В соседнем доме находился Выборгский комитет РСДРП(б). Как вы понимаете, большевики и местный совет жили душа в душу. Товарищ Сталин написал для Эйно Рахьи очень грозную бумагу, согласно которой все должны предъявителю этого мандата «всячески помогать и оказывать».

Тут мы на личном опыте убедились, что имя Сталина вызывает уважение у товарищей по партии даже в Выборге. Пока наша тройка любовались видом старинного замка, Эйно Рахья сходил в комитет и совдеп, о чем-то там переговорил, и через десять минут подъехал к нам на новеньком легковом «Форд-Т», на котором мы и отправились в поселок Талликала, где в небольшом деревянном домике, принадлежащем сотруднику местной рабочей газеты Юхо Латукки, и жил Ленин.

13 октября (30 сентября) 1917 года, 10:05. Выборг, поселок Талликала

Владимир Ильич Ленин

Лидер большевиков сидел за столом в комнатушке за кухней, которую предоставили ему хозяева, и быстро писал карандашом в блокноте.

Он набрасывал черновик письма, которое собирался послать в Петроград. Связь с ЦК Ленин поддерживал через Александра Шотмана, который часто приезжал в Выборг и привозил для него письма и разную информацию. Корреспонденцию из Петрограда в Выборг посылали и его родные – жена и сестра – с помощью машиниста паровоза № 293 Гуго Ялавы, или его жены, которые, в свою очередь, передавали адресованные Ленину письма служащему почтового вагона курьерского поезда Петроград – Гельсингфорс Кэсси Ахмале на Финляндском вокзале. Конечно, такая связь была не очень оперативной, зато вполне надежной.

Ленин не рассчитывал надолго задерживаться в Выборге, потому что находиться здесь было небезопасно. Это не Гельсингфорс, где под охраной орудий дредноутов с большевистскими командами можно было плевать на все угрозы Сашки Керенского. Выборг был слишком близко к Питеру, в городе матросов не было, но был гарнизон, офицеры которого отнюдь не сочувствовали большевикам. Поэтому приходилось строго соблюдать правила конспирации. Ленин не рисковал без надобности появляться в городе, и только вечером ненадолго выходил из дома, чтобы посидеть во дворике или пройтись пешком по безлюдной улице. В доме Хайконенов (родителей жены Юхо Латукки) Ильич чувствовал себя спокойно и свободно. Он подружился с хозяевами и по вечерам, когда они приходили с работы, ужинал за одним столом с ними. Завязывались беседы – все члены семьи довольно свободно говорили по-русски.

Сейчас Ленина волновал только один вопрос – подготовка вооруженного восстания. Он знал, что Сталин, Дзержинский и другие члены военного бюро вели большую работу как по формированию Красной гвардии, так и по вовлечению в заговор против «Главноуговаривающего» высших чинов русской армии. О последнем было известно лишь немногим из руководства партии. Все должны считать, что власть буржуев сверг вооруженный народ, а не офицеры, для которых Керенский, если сказать честно, был более ненавистен, чем Ленин и его соратники по партии.

Глухие слухи о странных событиях, происходящих сейчас в Петрограде и на морском театре военных действий в районе Рижского залива, доводили Ильича до приступов бешенства. Черт возьми, если эти слухи верны хоть на одну десятую, то это может изменить всю картину.

Вчера ближе к вечеру Ильичу из Питера передали экземпляр утреннего номера «Рабочего пути». Происходили какие-то странные события, понять суть которых не мог даже изощренный мозг большевистского лидера. Остро не хватало информации. По обрывочным сведениям, полученным из разных источников, было понятно лишь одно – немцы потерпели в окрестностях Моонзундского архипелага поражение, сравнимое лишь с бойней, которую Нахимов устроил туркам у Синопа. Помнится, в гимназии ему всю печень проели этим Синопом и славой русского оружия. Но сейчас биты были не турки, а немцы, самая культурная и технически развитая нация Европы.

Кроме того, что-то происходило и в Петрограде. Но известия, скорее их можно было назвать слухами, оттуда приходили совсем фантастические.

Люди, приехавшие из Питера, рассказывали о каких-то невиданных летательных аппаратах, прилетающих и улетающих из Таврического сада. Кроме того, эпицентром всех этих событий каким-то образом оказывалась большевистская газета «Рабочий путь» и лично товарищ Сталин. В анонсе вечернего выпуска, который прочитал Ильич, эскадра, разгромившая немцев, была названа «большевистской» и «революционной». Откуда, черт возьми, у Кобы взялась эскадра, которая не только плавает по морю и не тонет, но еще и способна громить немецкий флот? Так, может, завтра выяснится, что у хитрого грузина есть еще и революционная большевистская армия, готовая по одному его слову растерзать кого угодно? Не слишком ли много силы сосредоточил в своих руках товарищ Сталин, и не готовит ли он революцию для себя лично?

Вот об этом Ленин и писал в черновике письма, которые он намеревался отправить сегодня вечером в Петроград. А уж лучше бы самому там побыстрее очутиться. Только вот не пускают его туда товарищи по партии, говорят, что Керенский так и не успокоился, все мечтает упечь его в Петропавловку. А вернее всего, его холуи просто пристрелят вождя большевиков якобы при попытке к бегству, и ничего никому потом не докажешь…

За этими невеселыми размышлениями Ленин не услышал шум автомобильного двигателя. Через раздвинутые занавески он увидел машину лишь тогда, когда она подъехала к дому. Сначала Ильич было всполошился, но быстро успокоился, увидев, как из авто вылез его старый знакомый, связной и охранник Эйно Рахья. А вот вслед за ним, разминая ноги, из машины выбрались…

Ленин даже не знал, как их назвать. Трое крепких молодых парней, казалось, с ног до головы, были увешаны оружием, и одеты в невиданную им никогда мешковатую военную форму из какой-то зеленой пятнистой ткани. Дополняли их наряд такие же пятнистые кепи, напоминающие шапо времен русско- турецкой войны, и высокие, до середины икры, шнурованные полуботинки-полусапоги на толстой рифленой подошве. Ильичу приходилось бывать во многих странах и видеть тамошних военных, но ничего похожего до сих пор он не встречал.

Эйно Рахья пошел к дому, приветливо помахивая рукой, как бы успокаивая и демонстрируя дружеские намерения. Ильич помахал в ответ из окна и вышел из дома навстречу старому знакомому…

13 октября (30 сентября) 1917 года, 10:15. Выборг, поселок Талликала

Сержант контрактной службы Игорь Андреевич Кукушкин

У меня щемило сердце. Несмотря на то что этот Выборг не был похож на мой – начала XXI века, все равно на меня повеяло чем-то родным, домашним.

Допотопное авто нещадно качало и трясло на ухабах, внутри движка что-то брякало, а в кузове едко воняло бензином. Но как гласит древняя солдатская мудрость, лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Миновав окраину города, мы въехали в район, который в мое время назывался поселком Ленина. Сейчас тут настоящая деревня, конечно финская, сплошные одноэтажные домики и огороды, а в мое время это был уже фактически сам Выборг.

Вот и домик Юхо Латукки. Эйно Рахья, который сидел рядом с водителем, повернувшись к нам, сказал:

– Товарищи, пожалуй, я схожу к Ильичу один. Вы пока посидите тут, а то, увидев вас, он может решить, что приехали его арестовывать. Товарищ Сталин меня особо предупредил, что не надо пугать Владимира Ильича вашим грозным видом. Пусть потом вас пугаются те, кто захочет нам помешать.

Я пожал плечами, дескать, а мы, собственно говоря, и не лезем поперед батьки в пекло. Наше дело охрана и передача послания Сталина лично в руки Ленину. Ну, а если будут вопросы – с удовольствием на них ответим…

С этими словами я выбрался из машины размять ноги, а мои бойцы последовали за мной. Оружие мы, разумеется, взяли с собой, ибо по уставу вне ППД расставаться с табельным оружием бойцу запрещено. А где оно теперь, то ППД?!

Рахья пошел к дому, приветственно помахав кому-то, осторожно выглядывавшему из окна через занавеску. Очевидно, его узнали, потому что занавеска дрогнула, и через несколько минут на пороге появился мужчина средних лет, без знаменитых усов и бороды. Он больше был похож не на вождя пролетариата, а на бухгалтера-ветерана из средней руки фирмы, занимающейся торговлей ширпотребом. Я помнил из истории, что «В. И. Ленин, скрываясь от ищеек Временного правительства, изменил внешность, сбрив бороду и усы». Но одно дело читать, другое дело – увидеть своими глазами.

Слегка картавя, Ильич спросил у своего связного:

– Товарищ Рахья, скажите, что это за люди?

Рахья, нагнувшись к уху Ленина, что-то зашептал. Я увидел, как у Ильича удивленно поползли вверх брови. Он протестующе потряс большой головой и замахал руками:

– Нет, этого просто не может быть, товарищ Рахья, марксизм и современная наука не допускают подобных фактов. Это все выдумки попов и мистиков!

– Товарищ Ленин, – вступил я в разговор, – я начальник личной охраны товарища Сталина гвардии сержант морской пехоты Кукушкин, должен передать вам его личное письмо, – с этими словами я расстегнул полевой планшет и вытащил оттуда послание Иосифа Виссарионовича и протянул его Ильичу. – А от себя лично могу сказать, что якобы наука, которая не допускает существование хоть каких-либо фактов, никакой наукой не является, а является самым настоящим мракобесием. Факт нельзя допускать или не допускать, факт – это объективная реальность, он либо есть, либо его нет. Я и мои товарищи – это объективная реальность, с которой вам, товарищ Ленин, придется считаться в любом случае.

Немного обалдев от философской лекции, прочитанной ему простым унтером, Ленин схватил записку Сталина и начал ее быстро читать. Дочитав до конца, он схватился за голову и, раскачиваясь, как еврей на молитве, стал повторять:

– Что теперь будет, что теперь будет, что теперь будет?!

– Товарищ Ленин, – сказал я, – успокойтесь, пожалуйста! В Питере прямо сейчас происходит революция, а поэтому у нас крайне мало времени. Собирайтесь, товарищ Сталин приказал сегодня же доставить вас в Питер. Керенский безоговорочно капитулировал, и партии большевиков срочно надо формировать правительство и брать власть в свои руки… Промедление смерти подобно.

– Ах да! – Ильич посмотрел на меня со своим знаменитым прищуром. – А вы, товарищ Кукушкин, какой партии сочувствуете?

– Собирайтесь, товарищ Ленин, – сказал я, – философско-политические диспуты мы можем с вами вести и в дороге. Как писал товарищ Джек Лондон, «время не ждет!»

Ильич быстро забежал в дом и так же быстро выскочил оттуда с небольшим фанерным чемоданчиком в руках. Это и был весь его багаж. Остановив Ильича буквально на мгновение, мы накинули на него броник. «Форд-Т», туда-сюда его мать, первое изделие массового автопрома, с трудом вместил в себя пятерых, да еще и одетых в бронежилеты. Ильич оказался зажатым на заднем сиденье между мной и Костей Филином, немногословным парнем откуда-то с Урала. Товарищ Рахья, недоделанный Мика Хаккинен – если кто помнит, был такой финский шумахер, – гнал так, что из нас чуть не повылетали все кишки.

Но все когда-нибудь кончается, и мы снова оказались на знакомом пирсе. Тут уже скучал товарищ в кожаной куртке, такой же кепке и больших очках- консервах, сдвинутых на лоб – очевидно, это и был местный Адам Козлевич, штатный водитель этой «Антилопы гну».

Увидев наше возвращение, катер запустил движок и метеором подскочил к пирсу. Снова его придержали багром, только теперь надо было не карабкаться наверх, а спускаться. Первым спустили самый ценный объект – Ильича, потом пошел товарищ Эйно Рахья, следом за ним – оба моих бойца, которым я из рук в руки передал так и не потребовавшееся нам тяжелое вооружение, и только самым последним в катер вступил ваш покорный слуга собственной персоной. Взвыл мотор, и наш кораблик стремительно помчался в сторону серого силуэта «Североморска».

Мы причалили к трапу, спущенному с почетного правого борта. Немного пошатываясь после езды в катере, Ильич поднялся и попал в объятья командира корабля капитана 1-го ранга Перова и того самого незнакомого подполковника. Поняв, что сейчас всем не до нас, я еще раз бросил взгляд на раскинувшийся передо мной город, такой родной и такой чужой.

13 октября (30 сентября) 1917 года, 11:15. Финский залив, борт БПК «Североморск»

Подполковник СВР Николай Викторович Ильин

Когда катер с Владимиром Ильичом причаливал к нашему борту, то БПК уже стоял, развернутый носом в сторону островов Большой Щит и Малый Щит, готовясь немедленно отправиться в путь. Интересно было глядеть со стороны на наших матросов и офицеров, которые знали, за кем их корабль отправился в Выборг. Что называется, шила в мешке не утаишь. Они столпились у трапа и молча смотрели на «вечно живого», как папуасы на телевизор.

Но тут появился старший офицер и, дабы не вгонять Ильича в тягостные мысли и избежать опрокидывания корабля из-за того, что на одном борту столпилась вся команда, сделав страшное лицо, разогнал любопытных по боевым постам. Только что на палубе было полно народу, и вот уже пустынно, как будто прозвучал сигнал боевой тревоги. Остались только матросы у трапа, которые, нагло пользуясь служебным положением, вовсю глазели на Ильича, первым поднимавшегося по трапу.

Вместе со мной появления вождя мировой революции ждал и командир «Североморска» капитан 1-го ранга Алексей Викторович Перов. Поднявшись на палубу, Ильич с удивлением покрутил головой, будто говоря: «Господи, куда я попал?!» Сейчас он совсем не походил на свои хрестоматийные изображения, но было в его личном деле и подобное фото без бороды и усов, но зато с кучерявым шиньоном, как раз относящееся к периоду финской полуэмиграции.

Чтобы не вводить товарища Ленина в смущение откровенным разглядыванием, мы почти тут же подошли к нему и представились. Пусть привыкает к тому, что теперь он государственный деятель, а не оппозиционная шантрапа. Следом за Ильичом на палубу поднялись его сопровождающие – три наших морских пехотинца и финский товарищ Эйно Рахья.

Начал накрапывать небольшой дождик, и мы пригласили вождя в кают-компанию попить кофе и поговорить за жизнь. Его охрана, видя, что их подопечный попал в надежные руки, тихо ушла в кубрик морских пехотинцев. Мы почувствовали, как палуба под ногами слегка завибрировала. «Североморск» начал свой путь в Петроград, имея на борту бомбу невиданной разрушительной силы. Доведя нас до кают-компании, Алексей Викторович с извинениями откланялся. Именно ему предстояло выводить корабль по узкому и извилистому фарватеру на просторы Финского залива.

Интересно, что Ленин довольно быстро освоился в непривычной для него обстановке. Сидя за столом и прихлебывая горячий кофе, которым нас угостил стюард «Североморска», он с любопытством крутил головой, то обводя взглядом окружающую обстановку, то с интересом поглядывая на меня…

– Товарищ, или господин, подполковник… Простите, не знаю, как к вам обращаться, – заговорил со мной Ильич, отставив чашку с кофе.

Я читал его, как открытую книгу. Пока это было легко. Его неслабый, надо сказать, мозг требовал «информации, информации, информации».

– Уважаемый Владимир Ильич, лучше обращайтесь ко мне «товарищ», – ответил я. – Когда у нас говорят «господин», то это либо иностранец, либо имеется в виду «очень большое дерьмо».

– Вот как замечательно, товарищ Ильин, – Ленин потер руки, – скажите, а вы член нашей партии?

Я улыбнулся.

– Нет, Владимир Ильич, я беспартийный, хотя у нас и есть так называемая коммунистическая партия, но, даже разделяя идеи социальной справедливости, вступать в нее я как-то не спешу…

– А почему же, позвольте вас спросить? – заинтересовался Ленин. – И почему вы назвали эту партию «так называемой»?

– Два вопроса, – ответил я, – и один ответ на них. У этой партии только название то же – «коммунистическая». А все остальное даже на эсдеков-меньшевиков не тянет. А еще их лидер отчаянно боится победить на хоть каких-нибудь выборах, потому что тогда придется нести ответственность за все сделанное и несделанное. Да и, собственно, что-то реальное придется делать, а не только в парламенте заниматься словоблудием.

– Гм, – нахмурился Ленин, – а кто же тогда у вас защищает интересы трудящихся? Ведь должна же быть организация, которая занимается этим?

– Да никто… – пожал я плечами. – Каждый сам по себе, а организаций разных полно, только они все больше занимаются защитой своих собственных интересов. Считается, что защитой прав народа занимаются прокуратура, следственный комитет, суд и так называемые правозащитники. Последние, под видом защиты прав трудящихся, в основном занимаются защитой интересов иностранных государств.

– Ужасно, товарищ Ильин, это просто ужасно! – воскликнул Ленин. – Скажите, как вы докатились до жизни такой?

– Вот так и докатились, – ответил я. – Однажды один умный человек создал партию, которая должна была защищать интересы трудящихся путем построения государства этих самых трудящихся, а для этого нужно было разрушить старое государство «до основанья, и затем…»

В ходе разрушения старого случилась Гражданская война, от которой с обеих сторон погибло примерно двадцать миллионов человек, а еще два миллиона бежали из страны. Это при том, что численность прослойки людей, которых хоть как-то можно причислять к эксплуататорам, не превышает и полумиллиона человек.

Потом, когда Гражданская война закончилась, а основатель партии умер, власть в партии взял его ближайший помощник, железный рукой искоренил все расколы и оппозиции, беспощадно выкорчевывал из партийных радов разрушителей и бездельников. Авторитет партии поднялся до небес. Под ее руководством страна ликвидировала безграмотность, построила новую индустрию, сравнявшись с европейскими странами, под руководством этой партии мы победили в ужасной войне, которая была пострашнее нашествия Наполеона.

Именно эта партия сделала нашу науку самой мощной в мире, а наших трудящихся самыми защищенными. Именно под руководством этой партии мы создали самое страшное оружие из когда-либо существовавших на земле, и угроза военного нападения навсегда отступила от наших границ.

Потом и этот человек умер, и к власти в партии попал мерзавец, паяц и бездельник. Первое, что он сделал, это запретил правоохранительным органам расследовать дела в отношении партийных руководителей. В партии потихоньку стала заводиться гниль.

Затем прошло еще три десятка лет, и правящая партия выродилась окончательно. Товарищи захотели стать господами. А в таком качестве партия не смогла ни власть удержать, ни интересы трудящихся защитить. А большинство ее руководителей, спалив публично или спрятав подальше партийные билеты, начали строить дикий рыночный капитализм. Я как раз и взрослел в период перехода из развитого социализма в дикий недоразвитый капитализм…

Ленин задумался. Уставившись куда-то вдаль, он машинально поглаживал бритый подбородок, словно там все еще была его знаменитая рыжеватая бородка. Похоже, что мои слова его сильно расстроили. Потом он посмотрел мне в глаза и спросил:

– Николай Викторович, скажите, только честно, люди у вас все еще верят в идеи коммунизма? Ведь не может же мир жить по закону, который позволяет богатому угнетать бедных, сильному гнуть слабых… Ведь это неправильно…

– Да, неправильно. И вера в справедливость тоже есть у людей. Но знамя лежит в грязи, потому что некому его поднять, пока политические болтуны отвлекают людей от главного. А еще наш народ помнит времена, когда у нас была идея, с которой мы жили и побеждали. И человека, который стал олицетворением этой идеи… И он сейчас ждет нас в Петрограде.

– Это вы о товарище Сталине? – быстро спросил меня Ленин. – Да, он настоящий большевик, хотя с теорией у него как-то не очень. Впрочем, «теория, мой друг, суха…»

– «…но зеленеет жизни древо», – закончил я, – да и к тому же теоретизировать легко, а вот сделать что-либо на практике – сложно. Тем более если исходить из научного метода, то практика – это критерий истины, и именно из нее выводятся теории. Ведь ни Маркс, ни Энгельс не построили ни одного государства трудящихся и не убедились в их жизнеспособности в условиях враждебного окружения. А товарищу Сталину удалось такое государство построить. И не забывайте старинную мудрость о том, что благими намерениями устлана дорога в ад. И еще одна фраза, о которой не следует забывать: «Хотели как лучше, а получилось, как всегда»!

– Да, удивительные вы люди, и похожие, и не похожие на нас, – в раздумье произнес Ильич. – И история, рассказанная вами, весьма поучительна. Если вы не возражаете, то я побуду здесь один. Хочется поразмышлять о том, что нас ждет…

Я кивнул Ильичу и вышел из кают-компании.

13 октября (30 сентября) 1917 года, 12:35. Финский залив, БПК «Североморск»

Владимир Ильич Ленин

Этот день стал крушением всего, что составляло основу моего мировоззрения. Нет, я не отказался от коммунистической идеи и ни на йоту не усомнился в справедливости того, чему посвятил всю свою жизнь.

Но только зачем все это? Если наши потомки, начав строить новую жизнь, принеся страшные жертвы для этого, сами, без боя, сдаются врагу и спокойно наблюдают за тем, как перекрасившиеся большевики наперегонки бегут на поклон к нашим классовым врагам…

А может быть, вот эти люди, появление которых в нашем мире невозможно объяснить никакими законами материализма, и появились для того, чтобы мы, начав строить новый мир, не повторили их ошибки? И почему они пошли сразу не ко мне, а к Сталину? Видимо, на это есть веские основания.

Как я понял из записки Иосифа Виссарионовича, с помощью гостей из будущего удалось сделать так, что Керенский сам уходит в отставку со всеми своими министрами-капиталистами и мирно передает власть нашей партии. Это, конечно, замечательно. Но, во-первых, сие означает, что нам теперь не нужно будет идти на компромиссы с разными партиями-попутчиками, и мы сможем сформировать однородное правительство из тех людей, которых мы захотим взять в это правительство. А во-вторых, мы становимся легитимной силой, с которой бороться нашим врагам будет затруднительно. В-третьих, мы можем с позиции той же силы добиваться заключения мира с Германией, которая не менее нас стремится прекратить воевать, хотя бы с нами… Гм…

А мы как партия ничем не обязаны странам Антанты, так что насчет прекращения войны на Западном фронте можно лишь задекларировать, но не настаивать на этом во время грядущих переговоров. Что нам Гекуба… Пардон, «И все из-за чего? Из-за Антанты! Что ему Антанта, Что он Антанте, чтоб о ней рыдать?..» Да простит меня Шекспир… Что там сказал этот полковник насчет того, что «хотели, как лучше, а получилось, как всегда»? Хорошее, кстати, выражение, следует его запомнить.

Так вот, действительно надо пересмотреть идею мировой революции? Да пусть Германия, Франция и Англия сражаются друг с другом до изнеможения, а наша революционная Россия в это время будет оправляться от ран и набирать силы. Точно так же, как война создала революционную ситуацию в России, она создаст ее и в Европе, и там тоже рухнут империалистические государства. К этому моменту надо будет накопить определенные резервы, которые можно будет бросить на весы истории.

Достав из своего чемоданчика бумагу и карандаш, я стал быстро набрасывать тезисы новой программной статьи, которая должна была обосновать необходимость мирного перехода власти в руки трудящихся. Тем более что она и так уже в них перешла.

13 октября (30 сентября) 1917 года, около 15:35. Недалеко от Петрограда, район Стрельны

Капитан морской пехоты Сергей Александрович Рагуленко

«Мама дорогая!» – подумал я, влезая в люк БМП и надевая шлемофон. Разве раньше мне пришло бы в голову, что капитан Рагуленко, больше известный как капитан Слон или как герр гауптман, будет делать Великую Октябрьскую социалистическую революцию! Взревели дизеля, несмотря на вентиляцию, наполняя танковый трюм угаром. Но уже широко распахнулись десантные ворота, открывая выход из тускло освещенного трюма в тусклый осенний день.

Когда аппарель пошла вниз, я скомандовал:

– Внимание!

И захлопнул люк. Двигатели взвыли на повышенных оборотах, и тут же – как только путь стал свободен – раздалась команда:

– Вперед!

Машина рванулась, пробежалась по аппарели и нырнула в балтийскую воду. Вслед за нами десантировались и остальные БМП роты. До берега было метров сто, не больше. Десантирование техники было решено провести прямо на берег в районе сразу за Стрельнинским яхтклубом. Все четыре БДК выстроились фронтом и подошли к берегу на минимально безопасное расстояние.

Сейчас в октябре, да еще в дождик, эти пляжи пусты и безлюдны. Даже влюбленной парочки не встретишь. Берег тут хороший: отлогий, песчаный. Кстати, примерно здесь в 1941 году моряки-балтийцы высаживали десант. Это когда немцы были уже у Кировского завода.

Проплыв сто метров меньше чем за минуту, БМП легко выбралась на берег. Я покрутил командирский перископ. Мои орлы плыли следом, как утята за мамой-уткой. Зрелище со стороны было фантасмагорическим.

Оказавшись на берегу, машины выстроились в колонну и устремились вслед за мной в сторону Петергофского шоссе. Как я уже говорил, место высадки было выбрано сразу за яхт-клубом. Миновав пляж и прибрежные кусты, машины выбрались на дорогу. Найти ее нам было легко, поскольку разведгруппа, высаженная заранее на быстроходных катерах, работала для нас маяками-регулировщиками. В командирский перископ прекрасно был виден боец в камуфлированной накидке, взмахами жезла обозначавший вход на дорогу, в наше время именуемую Сосновой аллеей.

Так, вписались нормально! Аллея – это скорее прямая грунтовка, обсаженная соснами, и выводит она нас на Петергофское шоссе. А оттуда прямо, прямо, прямо. Мой водитель местный, дальше он и сам знает дорогу. Окна дач темные, глухие. Нигде и никто не шелохнется. Неизвестно, что думают немногочисленные обитатели этих домиков, когда мимо них с ревом и лязгом проносятся невиданные ими ранее боевые машины. Может, прилипают носами к стеклу, стремясь разглядеть это диво дивное; может, перекрестившись, лезут подальше от греха в подпол, поближе к мешкам с картошкой и кадкам с огурцами; может, хватаются за телефон, если он есть в такой глуши, и звонят, куда попало, о прорвавшихся немцах. Нам же до этого дела нет.

Когда голова колонны миновала центр Стрельны, я получил сообщение, что все четыре роты вышли на шоссе. А теперь газу, товарищи механики-водители! Водяная пыль из-под гусениц, брызги грязи и прочая прелесть… Когда шоссе начинает поворачивать к северу в сторону Питера, откладываю карту и берусь за тангенту рации. Необходимо доложиться товарищу Второму – в миру полковнику Бережному – и сообщить ему, что мы прошли первую контрольную точку. А он уже даст команду – или занимать вокзалы согласно первоначальному плану, или уйти в запасной район к Путиловскому заводу.

Все, полковник на связи.

– Товарищ Второй, докладывает Слон, прошли первую точку, опережаем график, – я глянул на светящийся в полутьме циферблат командирских часов, – примерно на пять минут.

В ответ слышу приглушенный смешок и голос командира:

– Товарищ Слон, уходите на запасной район к Путиловскому. Повторяю, уходите к Путиловскому, там вас встретят. И удачи вам! Конец связи.

Отвечаю:

– Спасибо, товарищ Второй, и к черту! Конец связи.

Ну что же, к Путиловскому так к Путиловскому… А значит сие, что пока все обходится без нашего прямого вмешательства. Петергофское шоссе проходит буквально вдоль забора Путиловского завода. Еще четверть часа, и вот уже мы въезжаем на заводскую территорию.

Тут жизнь кипит ключом. Народ самый разный: отряды красной гвардии, солдаты пробольшевистски настроенных полков, какие-то местные офицеры. И над всем этим бардаком царят полковник Бережной и, о господи, Феликс Дзержинский, сколачивающий из всего этого хоть какое-то подобие боевого соединения. До нашего прибытия дело шло туго, полковник и помогавшие ему местные офицеры генштаба буквально охрипли и сбились с ног, пытаясь сформировать часть из штатских и пентюхов-тыловиков. Процесс больше смахивал на какой-то митинг.

Прибытие сорока БМП-3Ф, двенадцати самоходных гаубиц «Нона-С» и четырех КШМ сразу остудило луженые глотки митинговых крикунов, и процесс формирования первой бригады Красной гвардии сдвинулся с мертвой точки. К каждой нашей роте должны присоединить отряд Красной гвардии в триста – четыреста штыков, после чего рота станет батальоном. Тут еще надо учитывать психологию красногвардейских командиров, не желающих подчиняться ахфицерам, несмотря на то что сами по себе они представляют всего лишь ноль без палочки.

Таких посылали на собеседование к Железному Феликсу, после чего у отряда, как правило, появлялся новый командир, у которого в голове были свои закидоны. Но худо-бедно дело двигалось, и к вечеру мы уже сможем выпустить в город хотя бы совместные патрули. А ведь в самом скором времени сюда должна прийти и тяжелая гусеничная техника, которую сейчас разгружают в Торговой гавани, и тогда бардак может достигнуть фортиссимо. Боюсь, что вся эта публика, не имея перед собой общего врага, будет весьма сложно управляема. Тут нужен один хороший бой, который выжжет шлак и отделит агнцев от козлищ и мух от котлет. Беда только в том, что обычно в таком бою плохо сформированное и полуобученное соединение способно потерять до половины личного состава. Вот так.

13 октября (30 сентября) 1917 года, около 16:05. Петроград, Торговая гавань

С началом войны судоходство на Балтике практически замерло, и причалы Торговой гавани опустели. Лишь изредка приходили небольшие каботажные суда из Великого княжества Финляндского.

Но 30 сентября Торговая гавань вдруг ожила. Сначала, около полудня, к удивлению немногочисленных сторожей, у пустующих причалов появилась большая группа докеров. Часть их, вооруженная винтовками и возглавляемая известным большевиком Дзержинским, оцепила территорию порта, а остальные собрались у причалов и принялись вглядываться вдаль, будто ожидая прибытия каких-то неведомых кораблей.

И корабли появились на горизонте где-то около трех часов дня. В их внешнем виде было несколько странностей. Во-первых, они не дымили, что указывало на крайне дорогое нефтяное отопление. Во-вторых, как ни странно, на своих мачтах они несли отнюдь не флаги «Доброфлота» или, например, шведские, а Андреевский флаг русского военного флота, несмотря на то что один из них по силуэту был явно очень крупным грузовым пароходом. Таких здесь еще не видывали. На нем не было никаких признаков вооружения.

Два других казались безусловно пассажирскими пароходами, вооруженными лишь по случаю военного времени. Предводительствующий всей этой компанией крейсер незнакомых очертаний направился дальше ко входу в Неву, а транспорты пошли к причалам Торговой гавани. Собравшиеся на пирсах докеры быстро и умело организовали швартовку прибывших кораблей.

Один огромный белоснежный пароход едва уместился у причала. Как только были закреплены швартовы, на борту гиганта ожили грузовые стрелы огромных кранов. Этот пароход для разгрузки не нуждался ни в чем, кроме причала, на который можно было бы опустить груз. Но из глубоких недр трюма на свет божий появились не связки мешков или поддоны с ящиками, а легковые и грузовые авто, а также броневики непривычных очертаний. Два других корабля, поменьше, были ошвартованы у других причалов, и с них по трапам бегом, прямо на глазах несколько ошарашенных докеров, спускались увешанные с ног до головы оружием солдаты. Они быстро садились в спущенные с борта большого парохода броневики и по Гутуевскому мосту направлялись в город.

Но первым из порта выехали два небольших пассажирских авто.

Водители обеих машин хорошо знали город, пусть и в другом времени. За одной из них последовал броневик с солдатами. Эта пара уверенно направилась в сторону Невы по четной стороне Обводного канала. Конечной целью ее маршрута был Смольный. Другая легковушка сразу за мостом свернула направо и двинулась в сторону Путиловского завода.

Следом за ними по ключевым точкам города начали разъезжаться и остальные БТР-80 с бойцами комендантской роты. Сразу после бэтээров началась разгрузка тяжелой гусеничной техники, танков Т-72, самоходных гаубиц Мста-С, РСЗО «Тайфун», ТОС-1М «Солнцепек», пусковые и транспортно-заряжающие установки комплекса «Искандер-М», ЗСУ «Панцирь» на шасси все того же Т-72.

На глазах у изумленных работников порта из трюмов белоснежного лайнера один за другим появлялись все более устрашающие с виду и непонятные по назначению железные монстры. Вся тяжелая техника тоже предназначалась быть отогнанной к Путиловскому заводу, где она, как засадный полк князя Дмитрия Донского, до поры до времени будет стоять в пустующих ангарах завода. Если немцы будут настолько глупы, что решат повторить наступление, но уже на сухопутном фронте, то их Восьмую армию ждет судьба десанта, рвавшегося к Моонзунду.

13 октября (30 сентября) 1917 года, 17:15. Петроград, Зимний дворец

Министр-председатель Временного правительства Российской республики Александр Федорович Керенский

Весь вечер и всю ночь я провел без сна. После вчерашнего звонка Сталина и разговора с ним по телефону я поначалу успокоился. Лично мы знакомы не были, но по отзывам знающих Сталина людей можно сделать вывод о том, что это человек слова. Один из вождей большевиков подтвердил мне, что Сталин действительно имеет прямую связь с командующим той неизвестной эскадры, о которой рассказывал адмирал Вердеревский, и которая нанесла немцам катастрофическое поражение под Моонзундом. Весь материал, который я прочитал в большевистской газете, был им получен из первых рук.

По словам Сталина, эта эскадра имела в своем составе не только несколько крупных кораблей, способных легко разгромить любую эскадру любой страны мира, но и десантный корпус, в котором в большом количестве имелись тяжелые пушечные броневики и новейшие боевые машины, именуемые на английский лад – танки.

Вчера из нашего телефонного разговора я понял, что Сталин не блефует. По отзывам всех, кто сколько-нибудь его знал он, Сталину вообще это было не свойственно. Скорее, он был скрытным человеком, не выкладывающим на стол сразу все свои карты, но если уж он засветил козыри, значит, игра сделана.

Как он мне сообщил, передовые отряды большевистского десантного корпуса будут в Петрограде уже сегодня днем. И если я не сдержу своего слова, они вместе с отрядами Красной гвардии и революционными солдатами и матросами готовы по приказу лидеров большевиков взять власть силой. Так что выбора у меня нет. Или я ухожу в отставку со всеми министрами моего правительства, или… Что последует за этим «или», мне даже не хотелось думать…

Время от времени издали, со стороны Смольного, слышится странный гул. Посланный мной на разведку поручик сообщил, что в Таврическом саду взлетают и садятся летательные аппараты с двумя большими винтами наверху. Гроза уже приближается.

Я согласился на требования большевиков еще и потому, что Сталин гарантировал личную безопасность мне и моим министрам. Он даже издевательски посочувствовал мне:

– Конечно же, дорогой Александр Федорович, мы предоставим вам надежную охрану. Ведь многие горячие головы могут решить с вами расправиться, а мы не можем, не имеем права допустить самосуд. Вы нужны нам живым и здоровым, по крайней мере на этом этапе политической жизни России. Если кто из ваших министров опасается за свою безопасность, то пусть не стесняются, всем желающим из состава вашего правительства охрана будет предоставлена.

Какой позор! А ведь совсем недавно толпа почитателей носила меня на руках! Но политическое счастье переменчиво, а толпа не помнит прошлых заслуг. То она ликует и поет: «Осанна, осанна!» – а через минуту беснуется и требует: «Распни его!»

В общем, я подумал и согласился. Жить-то хочется. Потом, уже ближе к ночи, я обрисовал создавшуюся ситуацию прибывшим по срочному вызову министрам моего правительства. Ознакомившись со всеми вещественными доказательствами, никто из министров не стал возражать против моего решения. Военно-морской министр адмирал Вердеревский и военный министр генерал Верховский даже выказали желание продолжить работу в новом правительстве большевиков, если и не в качестве министров, то хотя бы товарищей министров. К ним готовы были присоединиться и министр юстиции Малянтович (ну, с этим понятно – он в свое время защищал большевиков на судебных процессах), министр земледелия Маслов, министр путей сообщения Ливеровский, министр просвещения Салазкин. Колебались в принятии подобного решении лишь министр труда Гвоздев и министр торговли Прокопович.

Вот так! Как там в Святом Писании говорилось? Тут я не удержался и процитировал им Евангелие от Матфея: «Говорю тебе, Петр, не пропоет петух сегодня, как ты трижды отречешься, что не знаешь меня». Кое-кто из моих бывших коллег сконфузился, а самый дерзкий из них, Павел Николаевич Малянтович, отпарировал:

– Александр Федорович, но ведь вы не Спаситель, готовый идти за свои идеи на Голгофу.

Поговорили, в общем… Хорошо, хоть Иуду никто не вспомнил. Разошлись почти друзьями, но все прекрасно понимали, что с завтрашнего дня – каждый сам за себя. Правительство бывшего социалиста-революционера, потом «трудовика» и масона Керенского почило в бозе. Да здравствует правительство большевика Сталина! Все, как полтора столетия назад у французов. Революция развивается скачками. Голов, правда, пока никому не рубили, хотя крови уже пролилось предостаточно. Хорошо, хоть у нас, минуя Робеспьера-Ульянова, к власти приходит сразу Наполеон-Сталин.

А ближе к полуночи завалились снова эти – французский посол Жозеф Нуланс и британский – Джордж Бьюкенен. Они немедленно стали меня уговаривать не уходить в отставку, а вступить в схватку с «большевистской заразой» и дать отпор «зарвавшимся люмпенам от революции». Легко рассуждать этим господам. Ведь они здесь чужие и пользуются дипломатической неприкосновенностью.

Простите, господа хорошие, а с какими силами я должен дать отпор большевикам?! Командующий Петроградским военным округом полковник Георгий Петрович Полковников доложил мне сегодня днем, что по его сведениям, на защиту Временного правительства в случае конфликта с большевистской Красной гвардией не выступит ни один из полков, дислоцированных в Петрограде и его окрестностях. Даже казаки, и те заявили, что в возможном вооруженном столкновении они будут сохранять нейтралитет. Лишь несколько военных училищ пока более-менее надежны. Воевать с таким соотношением сил с большевиками – это просто самоубийство. А ведь мы еще не учитывали моряков из Кронштадта и Гельсингфорса. Эти канальи ненавидят меня еще с июля месяца, когда я попытался привести в чувство матросскую вольницу. Если они окажутся в Петрограде – и это при том, что до Кронштадта рукой подать, – то даже все гарантии Сталина не спасут нас от расправы.

Я вздрогнул… Уж лучше десантный корпус большевиков, где, по слухам, дисциплина куда крепче той, что была в старой императорской армии. Его солдаты уж точно будут слушать приказы командиров.

Тот поручик случайно видел Сталина, а с ним двоих… даже не сказать, как их назвать, уж точно они не солдаты. Подтянутые бойцы, несмотря на мешковатую пятнистую форму, вооруженные до зубов.

– А глазами зыркают, – сказал поручик, – будто цель выискивают. – Он у меня фронтовик, опытный, всякое повидал, и потому я ему верю. – Не приведи Господь, Александр Федорович, с такими в бою встретиться – сожрут, как волки ягненка, – сказал он, вышел из кабинета и исчез неведомо куда, прихватив с собой несколько знакомых и сослуживцев. Наверное, тоже подался на службу к этим…

Послы, заметив мои колебания, переглянулись и с новым пылом стали убеждать меня не склоняться перед грубым шантажом. Они вдохновенно вещали о том, что союзники по Антанте не бросят нас в трудную минуту и направят экстренную помощь для того, чтобы удержать Россию на краю пропасти.

Только на мой вопрос, как скоро эта помощь окажется в Петрограде, никто из дипломатов так и не дал вразумительный ответ. Лишь британец Бьюкенен что-то пролепетал про отряд подводных лодок, дислоцированный в Гельсингфорсе, который немедленно выйдет в море, чтобы потопить корабли эскадры адмирала Ларионова, и про английский бронедивизион, который находится в Курске. Только где Курск, а где Петроград! Да и что он сделает, этот бронедивизион? Это около трех десятков пулеметных и пушечных бронемашин и шесть сотен солдат и офицеров. Ну, а про подводные лодки он бы лучше не вспоминал. Стоит Сталину сделать один звонок в Гельсингфорс, и моряки возьмут британские субмарины на абордаж вместе с их плавбазой «Амстердам».

Нуланс и Бьюкенен, поняв, что все их слова выглядят, мягко говоря, неубедительными, снова заговорили о том, что среди лидеров большевиков есть люди, которые сотрудничают с разведкой Франции и Британии.

– Ну и что из этого? Да, пусть все обстоит именно так! Не секрет, что многие революционеры получали деньги от правительств других держав. Даже мне приходилось… гм… Только не об этом сейчас идет речь.

Даже если эти большевики, как бы влиятельны они ни были среди своих товарищей, попытаются сказать что-то в мою пользу, то я им не завидую… Нет, тот вариант, который мы обсудили со Сталиным, с моей точки зрения, наиболее подходящий. Я сам загнал себя в ловушку, из которой приходится выбираться такой дорогой ценой.

Послы ушли. Я остался один. Лист бумаги – заявление об отставке и о передаче власти партии большевиков, лежал на столе. Я еще не подписал его, стараясь оттянуть до последнего роковую минуту. Поставить подпись – это всего лишь мгновение… Но после того как этого история России, как паровоз, проскочит стрелку и свернет на совсем другой путь. И двинется по нему то ли к новым победам, то ли к пропасти…

В этих тяжких раздумьях прошли остаток ночи и утро. А на следующий день ближе к полудню ко мне заявились торжествующие победители. Сначала на Дворцовой площади раздался приглушенный звук моторов. Я выглянул в окно. К парадному подъезду Зимнего подкатили три броневика незнакомой мне модели на восьми огромных колесах и закрытый легковой автомобиль угловатой формы. Почти одновременно из броневиков выпрыгнули солдаты в той самой пятнистой мешковатой форме, а из автомобиля не спеша вышли несколько человек в цивильном и военном и направились во дворец. Юнкера у входа, вот канальи, даже не пошевелились, чтобы спросить у прибывших хоть какие-то документы. Очевидно, их убедили не проявлять лишнее любопытство двойные пулеметы броневиков, один из которых был весьма солидных размеров, и три десятка головорезов, выразительно поглядывавших на мою охрану и державших наизготовку оружие. Нет сомнений, что и эти, сменившись с поста, тут же покинут Зимний дворец в неизвестном направлении.

И вот громкие шаги в коридоре. Идут, как хозяева… А ведь в самом деле они уже здесь хозяева… А кто тогда я?

Мои мысли были прерваны явлением трех фигур, которые словно греческие богини судьбы – мойры – без стука вошли в мой кабинет. Это были Иосиф Сталин, Феликс Дзержинский – их фото в свое время демонстрировали мне сотрудники военной контрразведки – и еще какой-то офицер, в той самой странной пятнистой форме. Знаков различия на его погонах не разглядел – после бессонной ночи у меня болели и слезились глаза. Но я сумел понять, что большевистские лидеры относились к нему с подчеркнутым уважением.

Этот офицер был вооружен пистолетом в странно закрепленной кобуре в левой подмышке и коротким карабином с длинным кривым магазином. И тут я с ужасом понял, что это один из тех самых безжалостных офицеров-большевиков с таинственной эскадры адмирала Ларионова. Руки у меня предательски задрожали, а по спине побежали струйки холодного пота.

Первым заговорил Сталин.

– Господин Керенский, вы уже подписали заявление о сложении ваших полномочий, отставке возглавляемого вами правительства и передаче власти правительству, сформированному партией большевиков?

Я утвердительно кивнул, подошел к столику и, вздохнув, размашисто расписался. Сталин взял из моих рук документ, внимательно прочитал его и, бережно сложив, положил в полевую офицерскую сумку, висевшую у него на боку.

– Все правильно, господин Керенский, вы сдержали свое обещание, – сказал Сталин, – в свою очередь, и мы сдержим свое.

Он повернулся к офицеру, следившему за всем происходящим с легкой улыбкой, и сказал:

– Товарищ Бережной, будьте добры, пригласите, пожалуйста, караул.

Тут я увидел то, что поразило меня до глубины души. Офицер, которого Сталин назвал товарищем Бережным, достал из кармана небольшую черную коробочку с торчавшим из нее смешным хвостиком, нажал какую-то кнопку и произнес:

– Малюта, полковник Бережной на связи!

Я вздрогнул, а из коробочки раздался очень отчетливый голос:

– Товарищ полковник, старший лейтенант Малюта слушает.

Мысли в моей голове смешались. Несомненно это была рация… Но такая маленькая, размером с портсигар… О таких я никогда не слышал. Кроме того, словосочетание «товарищ полковник» резало ухо мне, но ничуть не смущало остальных явившихся… Ну, и Малюта – он что, потомок того самого Скуратова-Бельского, или это прозвище? Второй вариант был куда хуже первого, ибо просто так подобные прозвища не даются. У меня опять потемнело в глазах.

А полковник продолжал:

– Товарищ старший лейтенант, приказываю вам направить в Готическую библиотеку наряд из двух бойцов. Надо доставить господина Керенского к месту его назначения.

Коробочка отозвалась:

– Вас понял, товарищ полковник, наряд направляю, прибуду с ним лично через пару минут!

Вот как, а с дисциплиной, судя по всему, у них действительно полный порядок…

В кабинет вошли еще трое военных. Обмундированы они были почти одинаково, так что трудно было отличить внешне офицера от нижнего чина. Один из них, по всей видимости командир, здоровенный и наглый, вскинул руку к козырьку кепи и произнес:

– Товарищ полковник, старший лейтенант Малюта по вашему приказанию прибыл, – и тут же бросил на меня такой взгляд, будто спросил: «Этот, что ли, Керенский? Ну-ну…»

Я вздрогнул, а полковник Бережной продолжил:

– Товарищ старший лейтенант, вы лично доставите гражданина Керенского в указанное вам надежное место. И чтоб все было в полном порядке, этот человек нам еще пригодится!

– Так точно, товарищ полковник, – козырнул старший лейтенант и ухмыльнулся: – Гражданин Керенский, на выход с вещами…

Какие там вещи – маленький саквояж на случай внезапного бегства был сложен уже давно. Судьба революционера неверна, только что ты произносил пламенные речи, и вот уже твой соперник отправляет тебя на гильотину. Я совсем не желал разделить судьбу Дантона, Робеспьера и Сен-Жюста, а потому давно приготовился оставить стремительно идущий на дно корабль русской революции. Под командой лейтенанта Малюты двое головорезов, у одного из которых я заметил нашивки унтер-офицера, вывели меня на улицу. Там мы все, и еще двое солдат, уселись в нутро броневика и покатили в какое-то неизвестное мне «надежное место». Именно тут, на жесткой встряхиваемой скамейке, зажатый с двух сторон вооруженными солдатами, под внимательным взглядом сидящего напротив Малюты, я понял, что моя жизнь еще раз разделилась на до и после.

13 октября (30 сентября) 1917 года, 17:45. Финский залив, борт БПК «Североморск»

Владимир Ильич Ленин

Где-то наверху противно взвыла сирена. Я посмотрел в иллюминатор. Корабль уже вошел в Неву и сейчас осторожно шел по фарватеру, приближаясь к Николаевскому мосту. Я торопливо собрал свои записи и сунул их в чемодан. Не доходя до моста, корабль остановился. В дверь кают-компании постучали. Вошел уже знакомый мне унтер-офицер Кукушкин, который и забирал меня из Выборга. Внимательно посмотрев на меня, он сказал:

– Товарищ Ленин, пора, катер спущен на воду. Вас уже ждут на набережной у Зимнего дворца. Там целый торжественный митинг, с оркестром и цветами.

Тот же катер, который в Выборге доставил меня с берега на корабль, теперь стремительно несся по реке. Вместе со мной были Эйно Рахья, подполковник Ильин, унтер-офицер Игорь и двое его солдат. Миновав Дворцовый мост, катер сбавил ход. На набережной, напротив входа в бывший царский дворец, стояла толпа. Развевались красные флаги. Когда мы выбрались на пристань, духовой оркестр на набережной заиграл «Интернационал».

По моим щекам покатились слезы. Конечно, в апреле 1917 года меня так же торжественно встречали у Финляндского вокзала, но тогда мы еще не были у власти, и Временное правительство могло бы нас прихлопнуть, как котят. А вот теперь… Теперь Временное правительство низвергнуто, причем больше собственными усилиями, чем нашими. Мы победили – ну, или почти победили, и при этом открыли новую страницу истории государства, которое совсем недавно именовалось Российской империей, а потом Российской республикой. Как эта страна будет называться дальше, я еще пока не решил, но это уже не так важно. Именно здесь мы построим первое на земле общество социальной справедливости и освобожденного труда!

Поднявшись по каменным ступеням пристани, я увидел улыбающегося Сталина, рядом с ним стояли довольный, буквально сияющий Дзержинский и какой-то генерал в пенсне. Еще несколько человек в уже знакомой мне пятнистой форме держались отдельно, хотя и находились в первых рядах встречающих. Видно, что главным среди них был офицер среднего роста, худощавый, с лицом, помеченным мелкими шрамами. Чутье подсказывало мне, что он успел немало повоевать, и грязь окопов для него привычнее паркета штабов. Рядом стоял еще один офицер, только помоложе, с жестким лицом кавказца. Третьим в их компании был немолодой, с короткой седой бородой мужчина, одетый в цивильный костюм. Но по его выправке было видно, что он тоже когда-то носил форму.

– Здравствуйте, товарищ Ленин, – сказал Сталин, пожимая мне руку. – Вот, разрешите вам представить, – он повернулся к встречающим. – Генерального штаба генерал-лейтенант Потапов Николай Михайлович, – генерал в пенсне подчеркнуто вежливо приложил ладонь к своей фуражке. – Полковник Бережной Вячеслав Николаевич, – козырнув, худощавый офицер пожал мне руку. Ну и у него и ручка, так сразу и не подумаешь, что он такой силач… – Старший лейтенант Бесоев Николай Арсентьевич, – офицер-кавказец, отдав честь, сделал шаг в сторону. Было заметно, что он все время поглядывает по сторонам, словно выглядывая возможную для нас опасность. Понятно, он у них кто-то вроде охранника… – Тамбовцев Александр Васильевич, журналист, – седобородый добродушно улыбнулся и протянул мне руку. Но по его хитрым глазам я понял, что он не так уж прост, как старается казаться. Как, впрочем, и я. Но у него преимущество, поскольку он про меня знает все, а я про него ничего. – А теперь, товарищи, давайте отправимся в Смольный, где обсудим все вопросы, связанные с передачей власти Керенским и формированием нового правительства, – пригласил Сталин. – Прошу вас.

Толпа, встречавшая меня, расступилась, и я увидел три удивительных автомобиля, совершенно не похожих на те, которые мне раньше доводилось видеть. Два из них, относительно небольшого размера, были выкрашены темно-зеленой краской с желтыми и коричневыми разводами. Наверху у одного стоял пулемет, другой был украшен какой-то штукой с очень толстым стволом и массивным круглым барабаном. Третий автомобиль с восемью большими колесами был, скорее всего, броневиком: цельнометаллический, без окон, а на самом верху небольшая круглая башенка, из которой торчат два ствола – один большой, второй поменьше. Возле броневика стоял десяток солдат все в той же пятнистой форме, вооруженных короткими карабинами. Поневоле поверишь если не в переселение душ, то в пришельцев из других времен.

Тут мне вспомнилась встреча в апреле этого года у Финляндского вокзала. Я попросил солдат, стоявших у восьмиколесного броневика подсадить меня. Встав на крыше этой боевой машины, я посмотрел на людей, обступивших ее, на развевающиеся красные флаги, на окна Зимнего дворца, и произнес:

– Товарищи! Рабочая и крестьянская социалистическая революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась!

Толпа дружно закричала:

– Ура!

Оркестр снова заиграл, на этот раз «Марсельезу». Я спустился с броневика и, на прощание помахав кепкой, сел в одну из машин, разукрашенных замысловатыми узорами. Туда же сели Сталин, Дзержинский, Потапов, Бережной, Бесоев, Тамбовцев и унтер-офицер Игорь Кукушкин, которого Сталин при всех похвалил за образцовое выполнение задания партии. Было немного тесновато, но вполне терпимо. Еще несколько человек, включая подполковника Ильина и одну миловидную чернявую даму, сели во второе авто.

– Ну, поехали? – спросил Бережной, сев за руль нашей машины. Люди из будущего почему-то заулыбались. Заурчал мотор, и автомобиль плавно тронулся с места…

Я оглянулся. Вслед за нами двигался второй автомобиль, а за ним следовал и броневик. Подумав, что нападение на нас было бы сейчас натуральным самоубийством, я впервые за несколько последних месяцев почувствовал себя в полной безопасности…

13 октября (30 сентября) 1917 года, 18:30. Суворовский проспект, дом 48

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

После триумфальной встречи Ильича на набережной у Зимнего дворца мы дружно погрузились в «Тигры» и, вывернув на Невский, не спеша поехали в сторону Николаевского вокзала. Ленин с удивлением крутил головой, разглядывая оборудование нашего автомобиля.

– Да, товарищи, – сказал он, – вижу, что за это время техника получила значительное развитие. И пользоваться ею могут лишь грамотные люди. Похоже, что в ваше время значительная часть сознательных пролетариев и крестьян получили неплохое образование.

– В общем, вы правы, Владимир Ильич, – ответил я, – всеобщее среднее образование обязательно и бесплатно. Молодого человека, не имеющего среднего образования, к примеру, не допустят до отбытия воинского долга.

– Это же замечательно, товарищ Тамбовцев! – воскликнул Ленин. – Ну, а каких еще успехов вы добились в вашем будущем?

– Товарищ Ленин, – вмешался в разговор Сталин, – давайте поговорим не о будущем, а о настоящем. Без него будущее просто не наступит. Нам сейчас предстоит очень ответственное дело – необходимо сформировать правительство большевиков, которое возьмет власть, выпавшую из немощных рук Временного правительства господина Керенского.

– А где, кстати, сейчас сам Керенский? – встрепенулся Ленин. – Наверное, сбежал, подлец…

– Нет, товарищ Ленин, – ответил Сталин, – он в надежном месте и под охраной. Мы решили приберечь его до Второго съезда Советов. Как вы знаете, тот должен состояться недели через две. И на нем Керенский самолично подтвердит, что власть добровольно была передана им большевикам, которые единственные из всех партий способны сделать для России хоть что-то полезное. Ну, а потом мы подыщем гражданину Керенскому работу по плечу.

– Неплохо придумано, – заметил Ленин, – так мы заткнем рты разным там Черновым, Данам, Чхеидзе и Мартовым, а также всяким местным и зарубежным писакам, которые станут упрекать нас в узурпации власти.

Мне вдруг в голову пришла одна мысль.

– Товарищи, – сказал я, – в нашем времени была такая государственная должность, по-английски звучащая как омбутсмен, или защитник прав человека. Александр Федорович – персонаж не злой, только безволен и глуп чрезвычайно. Назначить его таким вот омбутсменом, дать кабинет, правильного человека в секретари, и пусть к нему идут жалобщики со всей Руси Великой, Малой, Белой и прочая, прочая, прочая. Большая часть жалоб будет, конечно, обычными кляузами, но таким образом можно очень быстро узнавать в том числе и о больших безобразиях. Естественно, за Керенским будут присматривать соответствующие люди, чтобы его снова не потянуло в политику…

– Пусть жалуются товарищу Сталину или мне, – проворчал Ленин.

– Товарищ Ленин, не каждый вообще решится жаловаться вам или товарищу Сталину. Вот такие люди и составят клиентуру господина-товарища Керенского, – ответил я. – И у тех слоев общества, у которых Керенский еще имеет хоть какой-то авторитет, было бы неплохо, как говорится, держать руку на пульсе.

– Владимир Ильич, – сказал Сталин примиряюще, – вреда от предложения товарища Тамбовцева нет, а вот польза выйти может.

– Ладно, – отмахнулся Ленин, – попробовать, действительно, можно, но если он и здесь все завалит, то придется гнать его со службы поганой метлой.

Мы с товарищем Сталиным синхронно вздохнули, будто говоря – и чего в таком деле можно завалить? Знай себе сиди и подставляй жилетку слезливым дамам, жалующимся на несправедливость жизни.

Тем временем наш караван, свернув с Невского на Суворовский, помчался в сторону Смольного.

– Товарищ Ленин, вопрос о власти – наиважнейший, я бы даже сказал архиважнейший, – употребил я любимое слово Ильича, – поэтому правительство надо сформировать как можно быстрее, дабы не дать опомниться нашим противникам. Это как руль в руках водителя – выпусти его хоть на несколько секунд во время движения автомобиля, и случится несчастье – машина, потеряв управление, врежется в столб или упадет в пропасть.

Сталин, внимательно слушавший наш разговор с Лениным, в очередной раз одобрительно кивнул.

За разговорами мы подъехали к дому на Суворовском, в котором находилась наша временная штаб-квартира. Из подъезда выглянул один из «мышек», который, увидев «Тигры» и бэтээр, приветливо помахал нам рукой. Мы выгрузились и вошли в подъезд. До двери квартиры поднимались тихо, каждый думал о своем.

В квартире мы расселись вокруг большого стола и начали «думу думати». Предварительный разговор со Сталиным у нас уже был, и он, достав из кармана рабочий блокнот, начал:

– Товарищи, мое первое предложение: вместо дискредитированного и ненавидимого всеми слова «министр» глав министерств назвать народными комиссарами. Ну и сами министерства, естественно, народными комиссариатами, или наркоматами. А Совет министров – Советом народных комиссаров, или Совнаркомом. Возражений нет?

Никто не возразил, все кивнули, и Сталин продолжил:

– Теперь по персональному составу. Одна из ключевых должностей сейчас – это нарком внутренних дел. Все наши недруги с первых же минут начнут против нас бешеную борьбу. Кроме того, необходимо в кратчайшие сроки укротить разгул уголовщины. Ни в коем случае нельзя считать уголовника классово близким трудящемуся, ибо трудящийся зарабатывает свой кусок хлеба, а уголовник его отнимает.

На этом посту нужен твердый, верный коммунистическим идеям член нашей партии, пользующийся всеобщим доверием и уважением. Предлагаю утвердить на пост наркома внутренних дел Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Кандидатура Железного Феликса была принята единогласно.

– Второй, не менее важный пост, – продолжал Сталин, – наркома по военным и морским делам. По совету наших потомков, которые хорошо знают то, что в их прошлом произошло после революции, военным наркомом предлагаю Фрунзе Михаила Васильевича. Он не профессиональный военный, но определенно талант, во время Гражданской войны он побеждал противников, у которых за плечами была Академия Генерального штаба. Михаил Васильевич сейчас в Шуе, но мы уже вызвали его в Питер телеграммой, и он прибудет сюда завтра утром. Конечно, товарищу Фрунзе поначалу будет трудно, но ему помогут заместители из действующих высших офицеров Русской армии. О персоналиях можно поговорить позднее. Не правда ли, Николай Михайлович?

Генерал Потапов утвердительно кивнул. Ленин, немного подумав, тоже согласился.

– Следующая должность – это пост наркома иностранных дел. Сейчас, когда нам в самое ближайшее время предстоят переговоры с Германией о заключении перемирия и последующего мирного договора, требуется человек, имеющий опыт дипломата. У нас в партии есть человек, имеющий опыт такой работы. Это Георгий Васильевич Чичерин. Правда, он мягковат и, так сказать, излишне интеллигентен. Но к нему можно направить строгого и требовательного заместителя, который поможет Георгию Васильевичу управлять таким сложным хозяйством, как Наркоминдел.

Против Чичерина Ленин тоже не возражал.

Наркомом земледелия и продовольствия Сталин предложил назначить Александра Дмитриевича Цюрупу. У него есть опыт работы агрономом, и потом, он двенадцать лет был управляющим имением.

На пост наркома по делам торговли и промышленности Сталин предложил назначить Леонида Борисовича Красина. Как-никак он был управляющим порохового завода Барановского и управляющим российских филиалов фирмы «Сименс».

Наркомом труда Сталин предложил назначить Григория Ивановича Петровского, наркомом здравоохранения – Николая Александровича Семашко, наркомом просвещения – старого знакомого Ленина и сотрудничавшего с газетой «Рабочий путь» Анатолия Васильевича Луначарского. Должности наркома финансов, юстиции, железнодорожного транспорта, почт и телеграфов остались пока вакантными. Сталин не исключил, что на эти должности можно будет пригласить кое-кого из министров Временного правительства. Например, Ливеровского, который в нашем будущем сделал много для развития советских железных дорог, за что был награжден двумя орденами.

И вот настал момент, который с нетерпением и даже некоторым трепетом ожидали все. Кто возглавит новое правительство? Тут я прокашлялся, встал с места и сказал:

– Товарищи, во главе Совнаркома должен стать товарищ Сталин. В нашей истории именно он сумел справиться с огромными трудностями и сделать Советскую страну великой державой. А товарищ Ленин как признанный лидер партии большевиков должен официально возглавить партию, которая станет правящей. Руководить одновременно и партией, и правительством для одного человека просто невозможно. В нашем прошлом товарищ Ленин попытался совместить эти два поста и буквально сгорел на работе примерно за четыре года. К тому же для руководства Советами на местах будет создан ВЦИК – Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет – высший законодательный, распорядительный и контролирующий орган государственной власти. Как потом вы скажете, Владимир Ильич, «этот орган дает возможность соединять выгоды парламентаризма с выгодами непосредственной и прямой демократии, то есть соединять в лице выборных представителей народа и законодательную функцию и исполнение законов».

Особо прошу обратить внимание на законодательную функцию ВЦИК. Старых законов уже нет, новые – пока еще не приняты. Налицо законодательный вакуум. Нужны новые законы. Это очень сложная работа, которая должна быть сделана в кратчайшие сроки. А ведь вы, Владимир Ильич, по образованию юрист. Как говорится, вам и карты в руки. Так что пусть товарищ Сталин занимается повседневной, кропотливой практической работой, а вы, товарищ Ленин, будете нашим главным теоретиком и законодателем.

Ленин, который поначалу с настороженностью и явным неудовольствием слушал мое выступление, к концу его успокоился. На лице у него появилась даже довольная улыбка. Дело в том, что как нам было известно из истории, большинство лидеров большевиков, как и других партий, чурались практической, «черной» работы. Их стихией были митинги, парламентская и публичная деятельность. Именно то, что позднее Сталин назовет «парламентским идиотизмом». Только он, трудоголик и практик, знал, что подлинная власть находится в руках тех, кто исполняет законы. Ведь как бы эти законы и благие намерения ни были бы хороши, исполнить их можно по-разному.

Ленин, согласился с моими доводами, и Сталин засобирался в Смольный, чтобы довести до упомянутых в списке будущих наркомов то, чем им, начиная с сегодняшнего вечера, предстоит заняться. С собой он взял Ирину, которая буквально упросила Иосифа Виссарионовича позволить ей посмотреть на Смольный «образца 1917 года». Действительно, историческое место, и любой журналист готов продать душу дьяволу, чтобы увидеть, «как все там было».

Туда же отправился и Дзержинский. Ему поручили также подобрать место для размещения Совнаркома. Смольный – это штаб партии большевиков, и должен таковым оставаться. А правительство должно быть удалено от партийных органов. Не стоит позволять функционерам РСДРП «путать партийную шерсть с государственной» – меньше будет лишней спеси и того, что сам Ленин называл комчванством.

А мы с Владимиром Ильичом пока остались на Суворовском. Нам обоим было необходимо срочно побеседовать с глазу на глаз.

13 октября (30 сентября) 1917 года, 20:30. Смольный

Журналистка Ирина Владимировна Андреева

Ой! У меня от всего происходящего просто дух захватывает! Только что своими глазами видела живого Ленина. И разговаривала с самим Дзержинским – сегодня мы даже обедали вместе. Могла ли я мечтать, что за мной будет ухаживать такой человек, как Сталин? Причем серьезно ухаживает, без дураков. По его глазам видно, что пылкой Наденьке ничего не светит. С досады она было сунулась к нашему морпеху, сержанту Игорьку Кукушкину, но и там получила кукиш с ружейным маслом.

И самое главное, я своими собственными руками, вместе с Александром Васильевичем, Лениным, Дзержинским и Сталиным, совершаю Великую Октябрьскую революцию! О-бал-деть!

Правда Александр Васильевич Тамбовцев говорит, что такого шума, как в тот раз, сейчас не будет. Никакой пальбы с «Авроры» и Петропавловки холостыми, никакого штурма винных подвалов Зимнего дворца революционными матросами и местной гопоты не должно случиться.

Но, сказать честно, все происходящее мне очень нравится. О подобном любой из моих коллег-журналистов мог только мечтать.

Я не присутствовала во время переговоров наших главных вождей, которые, как я поняла, занимались тем, что делили портфели в будущем правительстве. Но, как мне показалось, тот самый интимный вопрос «о власти» был решен полюбовно, и товарищ Сталин весьма довольный вышел из комнаты, где происходили переговоры, чтобы выкурить папироску в нашей «резервации для бытовых наркоманов». Там я его и отловила.

Тут, знаете ли, в связи с возможным пылким романом между нами, полным самой настоящей мексиканской страсти, встал еще один вопрос. Как мне называть моего бойфренда в частной, так сказать, обстановке? Товарищ Сталин – слишком официально. Представите, обнимаемся мы, и я ему нежно шепчу на ухо: «Товарищ Сталин, обнимите меня покрепче». Смех, да и только… Или называть его Кобой. Но так его зовут лишь старые товарищи, которые знали Сталина еще в начале века, а я для этой компании чужая. И тут я вспомнила про одного сладкоголосого, как патока, грузинского певца и заодно тезку советского вождя. Пойдет! Приняв, наконец, решение, я храбро вошла на кухню.

– Сосо, – сказала я, проведя кончиками пальцев по его небритой, заросшей черной колючей щетиной щеке, – миленький, голубчик, скажите, вы ведь сейчас в Смольный едете? – Умильно заглядывая ему в глаза, я жалобно взмолилась: – Возьмите меня с собой!.. Я буду хорошей девочкой, послушной и вежливой. Я обещаю вам, что буду себя хорошо вести, слушаться вас и ни в какие истории не влезать.

В этот момент глаза у Сосо сделались совершенно шальными. Он накрыл мои пальцы своей ладонью, прижав их к своему лицу. Сложив губки бантиком, я сделала вид, что сейчас заплачу. Как все женщины, я знала, что даже самое твердое мужское сердце не выдержит такого напора. И не ошиблась. К тому же, как я уже догадывалась, Иосиф Виссарионович уже испытывал ко мне нежные чувства. Не знаю, насколько эти чувства были серьезны, но смотрел он на меня так, что, казалось, сейчас схватит в охапку и понесет на руках прямиком в спальню…

В общем, своей цели я добилась. Сталин поцеловал кончики моих пальцев, что-то пробормотал по-грузински и велел мне собираться.

Александр Васильевич Тамбовцев, услышав о моем предстоящем визите в штаб революции, сперва нахмурился, но потом махнул на меня рукой, видимо решив, что кому-то, в конце концов, требуется разузнать о том, что сейчас творится в Смольном и что его обитатели и гости думают о смене власти. А персонажи там водились разные – забавные и не очень.

Александр Васильевич лишь потребовал, чтобы я захватила с собой оружие – маленький пистолетик ПСМ, и радиостанцию. И дал нам с Сосо сопровождающих: старшего лейтенанта Бесоева и еще одного бойца с характерным прозвищем Шварц, а в миру – Илью Алексеева. Николаю Арсентьевичу тоже поднадоело сидеть сиднем в нашей штаб-квартире, и он с удовольствием отправился вместе с нами на поиски приключений. Ну, а рядовой Шварц получил свое прозвище как за выдающиеся габариты, так и за то, что считал зазорным появляться на людях меньше чем с пулеметом «Печенег». Все остальное оружие выглядело в его руках детскими игрушками.

Надо сказать, что в натуре все выглядело немного иначе, чем показывали в фильмах о революции. Никаких тебе тут лихих комиссаров в кожанках, ни матросов с пулеметными лентами крест-накрест. Обычное здание, в котором, кстати, еще до сих пор находится Смольный институт благородных девиц. В садике горят костры, у которых греются озябшие солдатики, несколько смешных бронемашин стоят у входа. Здесь же около десятка обычных местных легковушек и небольших грузовичков. На ступени главного подъезда кто-то додумался вкатить несколько орудий. Выглядело эффектно, но стрелять эти пушки вряд ли смогли бы.

У входа в здание стоял красногвардеец с винтовкой, который спрашивал у всех входящих документы. Если таковых не было, посетителя все равно пропускали. Бесоев, увидев такой оригинальный вариант несения караульной службы, лишь вздохнул и покачал головой, а Шварц презрительно сплюнул. Да, как говорил один персонаж отечественной истории: «Тут еще начать и кончить». В общем, сплошной «день открытых дверей».

Мы поднялись по большой мраморной лестнице. На втором этаже Сталин нос к носу столкнулся с человеком лет сорока, характерной внешности: у него была большая шапка кучерявых волос с легкой проседью, усики, маленькая бородка клинышком и пенсне. Я сразу же узнала этого исторического персонажа. Лев Давидович Троцкий, он же Лейба Бронштейн, поздоровался со Сталиным и с любопытством посмотрел на меня и на Бесоева. По остановившемуся позади нас Шварцу с его пулеметом взгляд Троцкого скользнул, как по предмету обстановки.

Впрочем, смотрел «демон Революции» больше на меня, чем на Бесоева. Товарища старшего лейтенанта Троцкий, по всей видимости, принял за одного из земляков или родственников Сталина. Он даже не обратил внимания на его вооружение и снаряжение, мол, мало ли что носят у себя в горах эти головорезы- абреки.

Зато меня он окинул взглядом, похожим на тот, которым сексуально озабоченные граждане с толстыми кошельками рассматривают «ночных бабочек», дефилирующих по Старо-Невскому. Иосиф Виссарионович, заметив это, нахмурился. Но Троцкий не обратил внимания на недовольство Сталина и стал рассыпаться передо мною в пошлых комплиментах. Узнав, что я журналист, он с ходу стал предлагать мне должность редактора в газете Петросовета. Ну, и свою всемерную поддержку и дружеское участие… Угу… Много таких благодетелей ко мне уже подкатывало. Могу повторить адрес, куда я их отправляла…

Сталину, человеку и без того горячему, быстро надоели эти донжуанские расшаркивания Льва Давидовича. Он довольно бесцеремонно перебил очередную донжуанскую трель и прямо в лоб сообщил, что глава Временного правительства Керенский добровольно сложил полномочия в пользу партии большевиков. Потом, полюбовавшись на переливы эмоций на лице ставшего вдруг серьезным и озабоченным Льва Давидовича, добавил, что Ленин уже несколько часов как прибыл в Петроград на военном корабле, и что уже фактически сформировано первое большевистское правительство, которое с ноля часов первого ноября возьмет власть в России в свои руки. Вот тут-то Троцкий и взорвался!

– Да вы в своем ли уме?! – заорал он. – Как вы посмели решать за всю партию и без обсуждения персоналий? Ведь наверняка по вашей воле в правительство не попали многие заслуженные и уважаемые деятели социалистического движения, которые доказали свою преданность марксизму многолетней борьбой с самодержавием!

– Кем уважаемые? – ехидно поинтересовался Сталин. – И за что? Уж не себя ли вы имеете в виду, товарищ Троцкий? Только, если помнится, вас Владимир Ильич как-то называл «Балалайкиным» и «Иудушкой», еще в те времена, когда вы интриговали вместе с Парвусом, агитируя за «перманентную мировую революцию». Ну, а в нашей партии, вы, любезный, официально состоите лишь с мая этого года, когда переметнулись к нам из межрайонцев, почуяв, откуда ветер дует.

Троцкий покраснел от бешенства и чуть было не задохнулся от ярости, став неожиданно похожим на Сениора Помидора из детского мультика «Чиполлино». Я даже хихикнула, представив Троцкого в этой роли…

– Вы… Вы… Вы грубый и неотесанный дикарь, который ничего не смыслит в марксизме и в теории революционной борьбы! Вы настоящий диктатор, восточный сатрап, который оседлал партию и превратил ее в послушного вам ишака! Я… Я подниму на ноги марксистов всего мира, которые быстро загонят вас в хлев – место, единственно для вас достойное… Да я…

Я была удивлена тому, что Сталин не вспылил, услышав из уст Троцкого эти оскорбления. Видимо, горское терпение и выдержка не позволили ему опуститься на уровень беснующегося гешефтмахера от революции. Сталин презрительно улыбнулся и, склонив голову, наблюдал за истерикой Троцкого. Наконец, когда Лев Давидович прекратил свои завывания, Сталин сказал:

– Товарищ Троцкий, вы занимаете достаточно ответственный и важный пост. Вы избраны десять дней назад председателем Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. У миллионного города очень много проблем. В частности, хлеба по карточкам выдается уже меньше фунта на человека, сахар, который положено выдавать по два фунта в месяц, люди не получают вообще. Половина детей Петрограда не имеет возможности получить молоко. Фрукты, которые сейчас должны продавать на каждом углу, продаются редко и чуть ли не по рублю за штуку. За хлебом, сахаром и табаком жители Петрограда, в основном жены и дети пролетариев, стоят часами в очередях, часто под пронизывающим осенним дождем.

А электричество? На электростанциях кончается уголь, и город скоро останется без света. Есть вопросы с водопроводом и канализацией… Вот где для вас прорва работы! Покажите, что вы можете успешно с ней справляться, тогда можно будет и подумать о достойной для вас должности в советском правительстве.

Во время этой довольно длинной речи Сталина Троцкий стоял неподвижно, с кривой ухмылкой на лице. Лишь когда Иосиф Виссарионович упомянул проблемы с водопроводом и канализацией, лицо его дернулось в нервном тике. Троцкий не мог никак понять – говорит ли Сталин всерьез, или над ним издевается. И лишь последняя фраза поставила все точки над i. «Лев Революции» опять взорвался:

– Вы предлагаете мне кормить всю эту прорву бездельников? Да пусть они поголодают! Только это еще не голод… Вот когда матери начнут есть своих детей, тогда можно будет сказать: «Мы голодаем».

Услышав это, я вздрогнула. Я вспомнила, что примерно такие же слова сказал Троцкий и в нашей истории. Только там речь шла о голодающих москвичах…

Сталин, услышав откровения Троцкого, потемнел лицом. Глаза сощурились, а руки сжались в кулаки. За спиной я услышала двойной щелчок взводимого затвора. Мне подумалось, что компанеро Рамон Меркадер может и не получить звание Героя Советского Союза. Потому что старший лейтенант Бесоев пристрелит Троцкого сейчас, прямо на лестнице Смольного. Или это сделает рядовой Шварц из своего «Печенега». Да и моя рука непроизвольно потянула ПСМ из кармана кожанки.

Увидев наши взгляды, Троцкий, похоже, догадался о том, что сболтнул лишнего и что сейчас с ним может произойти. Забыв про болтающуюся на поясе желтую кожаную кобуру с браунингом, он вздрогнул, отпрянул и, пробормотав под нос какое-то ругательство на немецком или идише – я толком не расслышала, резво сорвался с места и сломя голову, зигзагами, помчался вверх по лестнице.

– Жаловаться побежал, – ухмыльнулся Сталин. – Только вряд ли кто ему сейчас поможет. Найдутся, конечно, сочувствующие, но так уж у этой братии устроено, что спасать от неприятностей своих они бросаются лишь тогда, когда ничем не рискуют. А вот если надо за други своя шкурой рискнуть, то все эти большевики-скороспелки тут же разбегаются, как тараканы.

– Товарищ Сталин, – спокойно произнес старший лейтенант Бесоев, убирая АПС в кобуру, – а ведь нам, хошь не хошь, а все равно придется избавляться от этих… Ну, для которых Россия – лишь «охапка хвороста, брошенная в костер мировой революции». И чем раньше, тем лучше.

– Вы о Троцких или Бронштейнах? – спросил Сталин. – Если о Троцких, то с подобными мы цацкаться не будем. А если о Бронштейнах… Не скрою, что в нашей партии немало выходцев из черты оседлости. В еврейском народе есть многие неплохие качества: работоспособность, спаянность, политическая активность. Да у них активность выше средней, безусловно. Поэтому есть среди них очень горячие в одну сторону и очень горячие в другую. Немало и настоящих товарищей, – вздохнул Сталин. – И в основном это выходцы из еврейской бедноты. А папенька Лейбы Бронштейна, к примеру, зерном спекулировал, миллионами ворочал.

Пойдемте, товарищи, нам еще надо найти тех, кого мы внесли в список будущих наркомов. У нас впереди слишком мало времени и слишком много работы…

13 октября (30 сентября) 1917 года, 20:35. Суворовский проспект, дом 48

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Сталин со своими спутниками направился в Смольный, а мы с Лениным остались в квартире на Суворовском, уже ставшей нам пусть и временным, но домом. На войне всегда так: случайный дом, землянка, палатка на какое-то время становятся для бойца родным домом. А у нас сейчас как раз идет война, война за будущее страны.

Я прислушался. За стеной работает радиостанция, и радист вызывает какого-то Седьмого, в комнате напротив – столовой, наши бойцы бойко звенят посудой. По распорядку дня сейчас ужин. Неожиданно я почувствовал, как в животе заурчало. Почему-то вспомнилось коронное, из Василия Алибабаевича: «А в тюрьме сейчас ужин – макароны!» Ведь за весь сегодняшний день я так и не успел поесть по-человечески, если не считать перехваченный на лету стакан чая и пару галет из сухпая. Похоже, что Ильич чувствовал себя примерно так же. Он принюхался к запахам, доносившимся из столовой, а потом сглотнул слюну.

– Владимир Ильич, – сказал я, – а не откушать ли нам, что бог послал?

– Не возражаю, Александр Васильевич, – улыбнулся Ленин, – я со вчерашнего дня ничего не ел. Ваши люди вытащили меня из дома, когда я как раз собирался позавтракать.

Я вздохнул.

– Знаете, Владимир Ильич, а ведь гастрит и язва желудка – это профессиональные болезни политиков и журналистов, происходящие из двух причин: неправильного и нерегулярного питания и нервотрепки. Впрочем, есть и еще одна пара болезней этой профессии…

– И какая же вторая пара? – спросил Ильич, вставая.

– Инфаркт и инсульт, – ответил я. – Но к сегодняшнему ужину, товарищ Ленин, это отношения не имеет.

Ильич нетерпеливо кивнул, признавая мою правоту, и мы дружно отправились в столовую.

Появление живого Ленина, пусть и в неклассическом имидже, вызвало там шок и трепет. Куда там Бушу-младшему. «Жору Кустова» наши морпехи и спецназовцы, люди, понюхавшие пороху, побывавшие там, где нормальному человеку лучше бы и не бывать, послали бы так далеко, что он сразу же перестал бы путать Австрию с Австралией. Зато в присутствии Владимира Ильича они притихли, как нашкодившие пацаны при виде милиционера. Еще бы – к ним в комнату запросто заходит человек, которому в каждом городе стояли, да и сейчас много где еще стоят, памятники, чье имя носят улицы и города. Ленин! Сам!!! Можно руками потрогать!

Дабы немедленно прекратить смущение умов и дать возможность нам поужинать, я громко поинтересовался у дежурного по кухне Германа Курбатова – будут ли нас сегодня кормить. Буквально через несколько секунд перед нами на столе очутились две глиняные миски, полные макаронами с армейской тушенкой, ложки и по куску хлеба. Мы с Владимиром Ильичом принялись трапезничать.

Умяв макароны, я налил себе из большого медного чайника крепкого чая и не спеша стал отхлебывать его мелкими глотками из фаянсовой кружки с улыбающимися ангелочками.

Ленин, несмотря на голод, ел не спеша, аккуратно и тщательно пережевывая пищу. Время от времени он внимательно поглядывал на сидевших в столовой бойцов.

– Товарищи, – сказал он, – а вы что не едите? Или уже сыты?

– Мы уже поели, Владимир Ильич, – вразнобой ответили они. – Вот сейчас немного посидим, и займемся нашими повседневными делами, – а Герман Курбатов добавил:

– Ибо даже в Уставе сказано, что полчаса после приема пищи боец должен находиться в неге и безделии. Вот товарищ капитан сказал, что завтра будет много работы…

– Да, кстати, Александр Васильевич, а какие у вас планы на завтра? – обратился ко мне Ленин. – Чем вы намерены заняться?

Я пожал плечами.

– Товарищ Ленин, сегодня мы вместе с вами взяли власть, а завтра ее уже надо будет защищать. И ведь вот что странно, Владимир Ильич – брать власть, а с ней и ответственность за судьбу России вообще никто не хотел, и правительство Керенского разлагалось заживо. А как только мы с вами решились на этот безумный, с точки зрения наших оппонентов, поступок, так сразу появится куча желающих эту власть у нас отобрать…

Ленин задумчиво сказал:

– А я ведь помню, как на Первом Всероссийском съезде Советов господин Церетели на трибуне витийствовал, дескать, в России нет сейчас политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место. Я не выдержал и сказал: «Есть такая партия!» Как над нами тогда смеялись…

А вот теперь не знаю, будут ли они снова смеяться, или начнут ставить нам подножки и устраивать разные пакости. Эти люди разрушители, созидать они не могут…

– Да, этот Церетели уже успел наломать дров, – ответил я. – Это именно он в составе руководства делегации Временного правительства признал автономию Украинской Центральной рады. При этом без согласования с правительством, руководимая им делегация согласилась с предложениями Центральной рады и включила в состав автономии все юго-западные губернии России. Ох, как дорого нам потом это обошлось!

А потом, после того как большевики взяли власть и распустили Учредительное собрание, он уехал к себе в Грузию, где, как дешевая проститутка, последовательно ложился под турок, немцев и англичан… «Независимая Грузия» ухитрилась перессориться со всеми своими соседями, устроить резню абхазов и осетин. Кончилось все тем, что в феврале 1921 года Красная Армия вошла в Грузию и разогнала бардак, именуемый грузинским правительством. Господин Церетели сбежал во Францию, а потом в США. Там он и умер, до конца своих дней продолжая лить ушатами грязь на Россию и большевиков.

– Вот, значит, как… – задумчиво произнес Ленин. – А ведь мы с ним когда-то делали одно дело. Боролись с самодержавием, занимались агитацией. Правда, он как-то сразу примкнул к меньшевикам…

– Владимир Ильич, – сказал я, – тогда было сложно определить, с чем борется господин Церетели – с самодержавием или с самой Россией. Вон, Юзеф Пилсудский тоже в социалистах ходил. А потом пошел войной на «москалей»… Если бы вы знали, сколько ваших бывших соратников по РСДРП в самое ближайшее время станут вашими злейшими врагами! Такова судьба любой революции – вспомните Великую Французскую… Те, кто вместе штурмовали Бастилию, потом не дрогнув подписывали смертные приговоры друг другу. Эбер, Дантон, Демулен, потом Робеспьер и Сен-Жюст. А кончилось все Бонапартом…

– Так вы считаете, что и у нас будет свой Бонапарт? – полуутвердительно спросил Ленин. – И звать его…

– Да, Владимир Ильич, именно он, – ответил я. – Товарищ Сталин создаст государство, которое в кратчайший срок пройдет путь от сохи до вершин науки, до современной промышленности, сумеет победить самого страшного завоевателя в истории мировых войн и сделать Россию величайшей державой мира.

– Гм, надеюсь, что меня в вашей истории не постигла судьба Дантона или Робеспьера? – с иронией спросил Ленин. – Или меня, как Марата, убили враги революции?

– Нет, Владимир Ильич, – ответил я, – на гильотину вас никто не отправил, а вот убить вас пытались. Кстати, как и на Марата, покушалась на вас женщина – эсерка Каплан. Но вы выжили. А умерли все равно рано… Но давайте мы не будем сейчас говорить на эту тему. Лучше сначала получить квалифицированное мнение врачей о текущем состоянии вашего здоровья. – Заметив в глазах Ленина недоумение, я добавил: – Наших врачей. Как только закончится принуждение Германии к миру, в Питер придет наш плавгоспиталь «Енисей». Так что, товарищ Ленин, этот разговор лучше продолжить после вашего полного медицинского обследования. Уверяю вас, что это совсем не больно.

– Хорошо, – недовольно буркнул Ленин. – Тогда, дорогой Александр Васильевич, скажите, произошла ли в вашей истории Мировая революция?

Я вздохнул.

– Нет, Владимир Ильич, мировой революции мы так и не дождались. Правда, после разгрома германских нацистов в освобожденных нашей армией государствах к власти пришли правительства, объявившие себя социалистическими. Но, как показала жизнь, социалистические идеи в этих странах не пустили глубокие корни. Мелкобуржуазный характер этих народов, в самом худшем его понимании, все время провоцировал антисоциалистические мятежи и беспорядки. Венгрия в 1956 году, Чехословакия в 1968 году, Польша в 80-х, Румыния в 1988 году, распад Социалистической Федеративной Республики Югославия в 1992 году и кровавая гражданская война, последовавшая вслед за этим.

После развала Советского Союза к власти в странах «социалистического лагеря», как и, собственно, в бывших республиках СССР, включая и Россию, пришли к власти нормальные капиталисты, которые быстро доказали большинству жителей этих стран преимущество социалистического строя. Только было уже поздно – поезд ушел…

Но хочу вас все же порадовать – социализм как государственный строй, правда, в весьма специфической форме, существует в такой огромной и могучей стране, как Китайская Народная Республика. И в маленькой латиноамериканской стране – Кубе, где люди не поддались на шантаж и давление, и до сих пор строят социалистическое общество для себя и своих детей.

– Да, старик Маркс во многом был прав и во многом заблуждался, – задумчиво сказал Ленин, – но критерий истины – опыт. И никуда от этого не денешься, даже если этот опыт показывает, что изначально ставилась неразрешимая на данный момент задача…

– Ну почему же неразрешимая? – пожал я плечами. – Теперь с самого начала Советская Россия станет передовым отрядом социализма, а не «охапкой хвороста». СССР будет заниматься не дурацкими экспериментами, а постоянно наращивать свою промышленность и поднимать уровень жизни населения, чтобы у трудящихся всего мира была возможность сравнивать. И особое внимание надо уделять мощи Красной Армии. Вот тогда во время грядущего кризиса капиталистической системы мы с ними и поборемся…

– Понятно, – протянул Ленин. – А когда в вашем прошлом был этот самый кризис?

– В конце октября 1929 года, – ответил я, – ровно через двенадцать лет. И начнется он в самой могущественной и богатой стране капитализма – в США. Если все пойдет, как нами задумано, без Гражданской войны в России, у нас будет достаточно времени подготовиться.

– Я подумаю над этим, – серьезно сказал Ленин. – Вместо концепции перманентной революции, безудержным апологетом которой является товарищ Троцкий и некоторые его единомышленники, как я понял, вы предлагаете начать не штурм здания мирового капитала, а его планомерную осаду… – потом Ильич вдруг резко поменял тему и спросил меня: – Скажите, Александр Васильевич, а вы член коммунистической партии?

– Нет, Владимир Ильич, – покачал я головой. – На данный момент я беспартийный коммунист, – и, увидев удивление на лице Ленина, пояснил: – Сие означает, что я согласен с идеями социальной справедливости и всемирного человеческого братства. Но я не вижу партии, которая готова взяться на практике за осуществления этих идей. В моем времени тамошняя компартия занималась борьбой за свои мелкие шкурные интересы и держалась на плаву лишь из-за своего названия. Это ухудшенный вариант здешних меньшевиков. Вы не поверите, у нас со временем даже свои эсеры завелись, тоже, кстати, бледная копия здешних.

Настроение Ильича совсем испортилось. И это понятно, ведь недаром говорится в Святом Писании: «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». То, что ему виделось простым и легким – вот победим, и будет всем счастье! – на самом деле оказывалось только первым шагом к нечеловечески тяжкому труду.

Дабы немного развеяться, я начал рассказывать Ильичу о том, как благодаря нашему послезнанию правительству большевиков удастся бескровно разрешить многие конфликты, вовремя предотвратить ошибки, разобраться в хитросплетениях мировой политики – словом, шагать по краю пропасти не с завязанными глазами, а с ярким фонарем, который будет освещать путь.

Тут у меня начали слипаться веки, и сон навалился, словно огромный мягкий матрац. Но перед тем как отправиться в комнату, превращенную нами в спальное помещение, я сходил в кладовку, порылся в своем вещмешке и нашел одну очень умную книгу. Ее я и дал почитать Ленину, в надежде на то, что она окончательно поможет разобраться в нашем прошлом, а его будущем.

Ильич, жадно схватив ее, с изумлением прочитал на серой затертой обложке: «История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. Под редакцией комиссии ЦК ВКП(б). Госполитиздат, 1946».

Ленин раскрыл книгу и стал внимательно ее читать, делая карандашом пометки на полях.

Это было последнее, что я увидел перед тем, как уйти к себе и провалиться в глубокий сон…

14 октября (1 октября) 1917 года, 03:30. Суворовский проспект, дом 48

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Проснулся я уже под утро. Все, кому положено было, спали, кому положено – бодрствовали. А в кабинете, где оставался один Ильич, горел свет. Я осторожно заглянул в приоткрытую дверь.

Ленин, по всей видимости, только что закончил штудировать «Краткий курс» и находился сейчас в полном смятении чувств. Точнее даже, в полной прострации. Глаза у него были красными, как у кролика, а остатки волос на голове всклокочены. Увидев меня, он вскочил из-за стола, и схватил за руку.

– Александр Васильевич, голубчик, – как-то по-детски запричитал он, – ведь что же это происходит?.. Неужели все, что написано в этой книге, это правда?!

– Истинная правда, Владимир Ильич, – ответил я. – Конечно, в «Кратком курсе» все изложено конспективно, но тем не менее здесь верно отображено все происходившее в нашей стране после революции.

– В какое страшное и великое время пришлось жить людям, – воскликнул Ленин и всплеснул руками. – Ах, если бы я предполагал, что так все обернется… У Маркса было все так просто и красиво. А в жизни оказалось совсем не так, как в теории… – он начал возбужденно бегать по маленькой комнатке взад и вперед. – А знаете, Александр Васильевич, ведь все-таки правильно, что не я, а товарищ Сталин будет главой советского правительства. Я понял, что просто не справлюсь с такой работой… И умру я не через семь лет, а гораздо раньше. Я просто не выдержу такого напряжения. – Потом он остановился и посмотрел мне прямо в глаза. – Видите ли, дорогой Александр Васильевич, если сказать по-честному, я – барин… Нет-нет, батенька, – замахал руками Ленин, увидев мой изумленный взгляд, – это непреложный факт, и от него никуда не денешься. Барин и интеллигент! Происхождение и воспитание – это архиважная вещь, и от них во многом зависит поведение человека.

Я больше кабинетный работник, привык трудиться за письменным столом, в библиотеках, вести публичные дискуссии и выступать на митингах. Ну, нет у меня мужицкой привычки надрываться, рвать жилы, но делать свое дело, несмотря ни на что! Это хлебопашец знает, что один день может кормить год, и будет тянуть свою лямку, надрываясь, не жалея себя. А я так не смогу – сломаюсь.

А сейчас для управления страной нужен совсем другой человек – не боящийся черной работы, со стальной волей и хорошо знающий народ. Все это есть у товарища Сталина. Он – мужик по происхождению… Хоть и грузинский, но мужик. Иосиф Виссарионович вдоволь хлебнул лишений, вырос в нищете, познал измену товарищей, прошел ссылку в Туруханском крае, вдоволь насиделся по тюрьмам, был бит не один раз.

Он привык заниматься именно черной, практической работой. Я прочел, как в вашей истории он справился с управлением государством, причем в самые трудные моменты его истории. Ведь помимо Гражданской войны у вас были индустриализация, коллективизация, ликвидация неграмотности… А эта страшная война с германцами! Нет, наверное, вы вчера были правы, когда говорили, что Мировую революцию можно сделать только шаг за шагом. Так ходят в горах. Я, знаете ли, не скалолаз, но жить в Швейцарии и хотя бы раз не сходить в горы… Каждый неверный шаг – это путь в пропасть.

Да, да, все правильно – каждый сверчок должен знать свой шесток! Когда вчера здесь обсуждался состав будущего советского правительства, я еще колебался, считал, что товарищ Коба рвется к власти, не имея на то ни таланта, ни заслуг. Теперь же я буду на заседании ЦК нашей партии отчаянно поддерживать его, и только его кандидатуру. Да-с!

А мне тоже найдется работа, архиважная и архисрочная! Надо заняться теорией коммунистического движения. Исходя из тех данных, которые я получил от вас, необходимо будет разработать новую тактику коммунистов в борьбе за власть трудящихся. Надо будет учесть и наши, и ваши ошибки. Работы здесь – непочатый край. И работа с Советами. Это тоже важнейшее направление нашей деятельности. Так что, уважаемый Александр Васильевич, считайте меня вашим союзником и можете полностью располагать мною!

– Ну что ж, – сказал я, – тогда вы с товарищем Сталиным составите тандем. Вам приходилось, наверное, кататься на подобном велосипеде?

В глазах у Ильича заплясали чертики. Конечно, на таком тандеме он катался не только со своей Наденькой, но и с «товарищем по партии» Инессой Арманд. Ленин почесал непривычно бритый подбородок и сказал:

– Я понял вашу аналогию, крутят педали двое, а руль только у одного…

– Зато обязанность второго – смотреть вдаль, – парировал я, – сидящий за рулем смотрит на дорогу, а сидящий за ним указывает направление и предупреждает о грядущей опасности. Да и цель у велосипедистов общая…

– Хорошо, – кивнул Ленин. – Только у меня будет к вам одна личная просьба, – он посмотрел мне в глаза, голос дрогнул, – ведь я могу попросить у вас что-то для себя как человека, а не политического деятеля?

– Если это в наших силах, Владимир Ильич, – ответил я, – то мы непременно сделаем все, о чем вы нас попросите…

– Выполнима, – вздохнул Ленин. – Просьба заключается вот в чем… Когда я умру – не знаю, правда, когда это случится в этой истории, то похороните меня рядом с мамой на Волковском кладбище. Не хочу я быть выставленным на всеобщее обозрение – словно какой-то фараон египетский! Хочется быть рядом с родным человеком. Помните, как у Пушкина:

И хоть бесчувственному телу

Равно повсюду истлевать,

Но ближе к милому пределу

Мне всё б хотелось почивать.

– Пусть будет так, Владимир Ильич, – сказал я. – Мы выполним вашу просьбу. Только не спешите умирать, дел нам всем предстоит еще много…

Часть 4

Самый лучший день

14 (1) октября 1917 года, 6:00. Петроград, Таврический дворец

Журналистка Ирина Владимировна Андреева

«Главное начать, и прибыля пойдут», – так кажется, говаривал один отрицательный персонаж той нашей недавней истории. Тот самый, что с пятном на лысине. Но к черту Меченого, сегодня более актуальной будет строчка из песни времен молодости моих родителей: «Сегодня самый лучший день, пусть реют флаги над полками…» Действительно, настроение приподнятое, и к тому же налетевший южный ветер разогнал обложившие небо тучи, через которые даже проглянуло бледное осеннее солнце.

В такой день самое то начинать строительство нового государства, новой политики и новой жизни. Но это новое – уже подзабытое нами старое. Нам довелось заново строить страну, которую мы уже однажды потеряли. Я знаю, что этот праздник перейдет в тяжкий нечеловеческий труд спасения России. Новому правительству в наследство от предшественников достались авгиевы конюшни. Для того чтобы заняться этим геракловым трудом, сегодня с утра пораньше в Таврическом дворце собираются особые люди, и имя им – большевики. Самое главное, что в отличие от того правительства, которое мы оставили в XXI веке, среди них нет ни одного вора, дурака или предателя.

Но давайте по порядку. Вчера вечером в Смольном, после той сцены с Троцким на лестнице, мы прошли в комнату, которая была чем-то вроде гостиной: диван, стол, несколько стульев. При желании можно было здесь и поспать, правда, без особого комфорта. Сосо оставил меня с сопровождающими, то ли всерьез, то ли в шутку сказав при этом:

– Нечего людей пугать, а то тут некоторые слабонервные, хуже барышень, так что посидите покуда, а я сейчас…

И исчез часа на полтора. Ничего себе «сейчас»! Потом он все-таки появился, весьма довольный, с горячим чайником в одной руке и краюхой в другой. Поставив чайник на стол, Сталин выудил из кармана куртки завернутый в чистую тряпицу кусок сала и бумажный фунтик с колотым сахаром. Как я поняла, по нынешним временам это была просто царская еда и невиданная роскошь.

Илюша Алексеев – хотя какой он Илюша, фигура в дверь не помещается! – в свою очередь, пошарив в вещмешке, поставил на стол банку тушенки, пластиковую коробочку с пакетиками заварки и пачку печенья из сухпая.

– Да вы просто буржуи! – пошутил Сталин. – Надеюсь, товарищи из будущего поделятся с бедным голодным председателем Совнаркома?

– Обижаете, Иосиф Виссарионович, – укоризненно пробасил Илья, – у нас как раз все по-товарищески, – подумал и добавил: – И по завету отцов: «все, что есть в печи – на стол мечи». Если мы с вами объединим капиталы, то у нас получится достаточно калорийный и вполне полезный ужин на четверых. Так что в связи с этим, товарищ председатель Совнаркома, у меня к вам встречное предложение – как там насчет сала? Вы нам тоже, надеюсь, не откажете?

Во время ужина Сталин сообщил нам, что сумел проинформировать практически всех своих будущих коллег по правительству. Отсутствовал лишь Фрунзе, но и он должен к вечеру или к следующему утру приехать из Шуи.

– Люди готовы трудиться, – со вздохом говорил Сталин, накладывая на хлеб ломоть сала, – боязно им, конечно, но ведь никуда не деться, все делается в первый раз. Вон, взять Александра Дмитриевича Цюрупу – он прекрасно справлялся работой управляющего имением князя Кугушева, а тут – огромная Россия. Он долго отказывался, но я его в конце концов уломал. Примерно так же пришлось разговаривать почти с каждым. Но это и хорошо. Если бы кто-то из них сразу же согласился, то я не стал бы доверять такому вот торопыге – наверняка не справится с порученным делом. Но, как народ говорит, глаза боятся, а руки делают.

В общем, товарищи, – закончил Сталин, – сбор народных комиссаров назначен на завтрашнее утро. Ровно в 6:00 все члены советского правительства собираются у входа в Смольный и идут пешком к Таврическому дворцу. Мы решили, что Совнарком лучше всего расположить именно там. Здание большое, правда, во время пребывания там «временных» его немножко подзагадили. Но уже с месяц как Таврический дворец стали приводить в порядок, чтобы разместить в нем Учредительное собрание. Еще днем я послал туда одного товарища, чтобы он осмотрел Таврический дворец. Мне сообщили, что хоть ремонтные работы еще ведутся, но помещения для работы Совнаркома найдутся.

Старший лейтенант Бесоев, допивая чай, спросил:

– Товарищ Сталин, а что вы собираетесь делать с Учредительным собранием? Как мне кажется, сейчас это крайне ненужная и бессмысленная структура.

– Товарищ Бесоев, – кивнул Сталин, – вы, в общем, правы. Мы, большевики, постараемся свести на нет эту совершенно неуместную инициативу «временных». А то как-то несправедливо получается – кому-то разгребать дерьмо, а кому-то ораторствовать с трибуны Учредилки и ставить нам палки в колеса. Не выйдет!

Вот товарищ Тамбовцев советует пока укреплять советские структуры, а всеобщие выборы провести позже, весной или летом следующего года. В любом случае нам будет нужен некий отстойник, куда мы могли бы сплавить собственных болтунов от политики. Товарищ Зиновьев, Каменев, Бухарин, Пятаков, Рыков и иже с ними все равно не способны сделать ничего хорошего, а вот навредить могут преизрядно. Сейчас нам нужно будет думать о том, куда их девать до тех пор.

Старший лейтенант Бесоев кивнул, и разговоры о политике на этом завершились. После ужина мы еще немного поболтали на разные темы, о том, о сем, и легли спать. Мне Сосо галантно уступил диван, а сам улегся вместе с остальными мужчинами на полу. Немного поворочавшись, они быстро захрапели. Вскоре уснула и я.

Проснулась рано утром от того, что Сталин свистящим шепотом ругал кого-то, просунувшего голову в комнату:

– Ти что арошь, нэ видишь, дэвушка спыт, устала, бэдная, – от волнения Сосо заговорил с акцентом, – ти мнэ скажы толком, что случылос?

– Товарищ Сталин, – отвечал незнакомый голос, – тут у ворот авто приехали, вас спрашивают. Говорят, что транспорт для товарищей народных комиссаров подан.

Эге, подумала я, это Васильич, похоже, подсуетился. Посмотрим, что за «членовозы» он нам подогнал.

Проснувшись окончательно, я с неохотой выползла из-под теплой шинели, которой укрыл меня Сталин. Заботливый. Мои коллеги мужского пола, оказывается, уже давно совсем не спали и успели умыться, побриться и прочие утренние дела. Я тоже быстренько привела себя в порядок, сходила куда надо – б-р-р-р, и это называется Институт благородных девиц!

Потом мы все пошли к выходу. По дороге нам попался человек, которому Сосо был так же рад, как перебегавшей дорогу черной кошке. Весь в коже, начиная от черных хромовых сапог и до черной кожаной кепки, сам чернявый, с вывернутыми губами, в пенсне… Одним словом – черт! На нас он смотрел… В общем, очень нехорошо смотрел. Образно говоря, шерсть у меня на загривке тут же встала дыбом. Рука опять, как в случае с Троцким, сама потянулась к пистолету. Хотя этот тип поздоровался с нами почти вежливо. Не знаю. Товарищ Сталин тоже был крайне не рад этой, может быть, и совсем неслучайной встрече. Что-что, а тот момент, когда в кустах начинают появляться рояли, я чувствую очень хорошо.

Этот дядя явно тут неслучайно появился. Сосо с ним поздоровался, а минутой позже пробормотал под нос какое-то грузинское ругательство. Я напрягла извилины и, наконец, вспомнила – мы встретили Свердлова. Ох, и попьет он нашей кровушки!

Очевидно, то же пришло в голову старшему лейтенанту Бесоеву, и тот зашептал Сталину на ухо, кстати, кажется, тоже по-грузински. Сталин пожал плечами и так же тихо ответил.

У больших чугунных ворот стояли с десяток новоиспеченных наркомов. В лицо я узнала лишь Дзержинского и Семашко. У мамы на работе – она у меня была медиком – висел его портрет. Вообще-то, накануне Октября он должен был находиться в Москве, но оказывается, его вызвали в Питер по делам Моссовета два дня назад. Так что, скорее всего, он уже в Москву не вернется. Будет заниматься своими делами здесь, в Питере.

Тут же стояли и сами «членовозы». Увидев их, я негромко хихикнула. Сталин удивленно посмотрел на меня, а я продолжала посмеиваться. Ляксандра Васильич ничего лучше не придумал, как прислать за нами два бэтээра. В общем, он был по-своему прав – надежно и, относительно местного транспорта, вполне комфортно. Поездила я на здешних костотрясах, скажу вам прямо: езда на них – это сплошной экстрим. Конечно, нормальная подвеска и шины-пневматики еще не получили большого распространения.

У одного из бэтээров нетерпеливо переминался с ноги на ногу незнакомый мне старлей. Он козырнул Сталину и предложил товарищам наркомам занимать места. Из второго бэтээра вылез сам Тамбовцев. Он подмигнул мне, поздоровался со старшим лейтенантом Бесоевым и рядовым Алексеевым, потом пожал руку товарищам Сталину и Дзержинскому, после чего был представлен всем наркомам.

Мы забрались в теплое нутро бэтээра, бронированные двери захлопнулись, и машина, урча двигателем, плавно тронулась, набирая ход…

Дорога до Таврического дворца обошлась без приключений. Должно быть, ранние прохожие смотрели на наши транспортные средства выпучив глаза. Да и неудивительно: шурша шинами, мчится по мостовой этакая невиданная диковина, больше похожая на огромный гроб о восьми колесах, ревет дизелем и плюется сизой соляровой гарью.

Вскоре после нас к Таврическому на «Тигре» подъехал с Суворовского Ленин. С всклокоченными, кое-как причесанными волосами и красными, как у кролика-альбиноса, глазами, Ильич выглядел неважно – похоже, он всю ночь не спал и имел большой и содержательный разговор с Васильичем. Да и Дед тоже выглядел как огурчик – весь зеленый и в пупырышках. Время от времени он прикладывал ладонь к левой стороне груди и тайком от всех глотал какие-то таблетки. Да, достается ему, бедному. Но, как говорил отец, солдат сначала идет, сколько может, а потом – сколько нужно. А все мы здесь сейчас солдаты…

Для заседания Совнаркома товарищи подобрали длинную комнату, в которой имелось все необходимое. То есть длинный стол для совещаний и набор разномастных стульев. По крайней мере, никому стоять не придется. Открыл заседание, как и полагается, сам Сталин. Ленин сидел рядом с ним по правую руку и олицетворял единство теории и практики. Я как представитель прессы скромно устроилась в сторонке с ноутбуком на коленях и быстро набрасывала эскиз статьи об этом знаменательном событии в завтрашний номер «Рабочего пути». Дело есть дело, и ничего тут не попишешь.

– Товарищи! – сказал Сталин. – Социалистическая революция, о необходимости которой так долго говорили большевики, совершилась. Но я не обещаю вам легкой жизни. Будет не просто трудно, будет очень трудно. Теперь нам предстоит длительная и тяжелая работа по наведению в России элементарного порядка и построению в ней самого прогрессивного и справедливого социалистического государства…

– Начнем, товарищи, с насущных проблем, – продолжил Сталин. – И прежде всего, с наведения элементарного порядка в городе и в стране. Это задача для вас, товарищ Дзержинский. Повсюду царит разгул бандитизма. Режут, грабят, насилуют, убивают, зачастую прикрываясь при этом революционными лозунгами. Это совершенно недопустимо.

Особое внимание вы должны обратить на хранящиеся в Петрограде запасы спиртного. В ближайшее время можно ожидать пьяных погромов. Толпы люмпенов, направляемые врагами революции, с вожделением уже поглядывают на подвалы Зимнего дворца. Там хранятся ценные вина и более крепкие спиртные напитки. Правда, Зимний дворец сейчас находится под охраной наших особых большевистских подразделений, а с этими ребятами особо не забалуешь.

Этой ночью они уже отбили первую попытку погрома, открыв пулеметный огонь поверх голов. Но обращаю ваше внимание, что Зимний дворец очень большой, и его охрану необходимо усилить отрядами красногвардейцев. К тому же неприкрытыми остаются винные склады, частные винные погреба и прочие места, где есть алкоголь. Примите все возможные меры.

На улицах – самый настоящий разгул уголовщины и бандитизма. Старая полиция распущена, а милиция, созданная Керенским, со своими обязанностями явно не справляется. Да и как она может с ними справляться, если сформировали ее большей частью из безусых пацанов-гимназистов и из тех же уголовных элементов, которых к милицейским делам нельзя допускать категорически. От вас требуется реорганизовать ее в рабоче-крестьянскую советскую милицию, пополнить ее ряды политически грамотными товарищами и опытными профессионалами старой школы.

Тут встал Александр Васильевич:

– Товарищ Дзержинский, я предлагаю разыскать бывшего начальника российской сыскной полиции Аркадия Францевича Кошко и поручить ему сформировать новую службу – уголовный розыск. Кошко сейчас находится где-то на юге России. Он скрывается от своих бывших «клиентов», которые вышли на свободу по амнистии, устроенной Керенским, и они теперь ищут лучшего сыщика России, чтобы расправиться с ним.

И еще. Должен сказать, что необходимо жестоко карать злодеев, пойманных за руку. Если нет никаких сомнений в совершенных ими преступных деяниях, то убийц, грабителей, насильников и громил следует расстреливать на месте.

Товарищ Чичерин, по извечной интеллигентской привычке, попробовал заикнуться о жестокости таких мер, но тут Дед не выдержал:

– Кого жалеть-то?! – воскликнул он. – Убийц, у которых руки по локоть в крови?

Сталин дослушал Деда и молча обвел взглядом присутствующих. Больше вслух о гуманности в отношении душегубов никто не заикнулся. Ленин как председатель ВЦИК заявил, что уже сегодня будет принят Декрет о беспощадной борьбе с преступностью, где в отношении убийц, грабителей, насильников и громил, пойманных на месте преступления, будет предусмотрен расстрел на месте.

Дальше товарищ Сталин поставил задачу наркому продовольствия Цюрупе организовать снабжение города продуктами питания. Он сказал, что есть договоренность с советами хлеборобных губерний о посылке в Петроград эшелонов с зерном и мукой.

– Да и вы, Александр Дмитриевич, посоветуйтесь с Феликсом Эдмундовичем и тщательно проверьте оптовые склады – наверняка их хозяева припрятали продукты и теперь ждут, когда цены на них поднимутся еще выше. Найдите таких спекулянтов и изымите у них продовольствие. Дайте расписку в том, что после того как будет восстановлена финансовая система и напечатаны новые деньги, мы с ними рассчитаемся. Не по спекулятивной, разумеется, цене.

Наркома промышленности и внешней торговли Красина Сталин попросил по своим каналам провести зондаж немецкой стороны о возможности заключения перемирия.

– Леонид Борисович, ведь у вас остались связи с партнерами из «Сименса»? – спросил Сталин.

Красин утвердительно кивнул и сказал, что он попробует довести до некоторых влиятельных германских промышленников предложение Сталина.

Потом выступил Ленин и сообщил, что уже готовы к опубликованию декреты новой власти. Правда, Декрет о земле пришлось создать на основе эсеровской программы, но, как сказал Ильич:

– Неважно, кто что придумал, важно, что мы его примем и воплотим в жизнь. А там пусть социал- революционеры возмущаются, как говорится, поезд-то ушел. Декрет о мире мы опубликуем чуть позднее, когда станут известны результаты официальных усилий Наркоминдела и неофициального зондажа Красина.

– Прошу прощения, Владимир Ильич, – опять встал со своего места Дед, – как представитель той силы, которая отвечает за желание Германии провести мирные переговоры, должен вам сказать, что Декрет о мире должен быть принят ВЦИК незамедлительно. Надо заявить о намерениях советского правительства выйти из этой бессмысленной для нас войны не только уставшим от трех лет бойни жителям России, но и на весь мир. Ну, а уж мы, со своей стороны, организуем товарищу Чичерину на переговоры с немцами делегацию вполне легитимную и договороспособную.

Сталин кивнул и, подводя итоги первого заседания, сообщил, что наркомов в их министерствах, еще не ставших наркоматами, возможно, ждет саботаж чиновников. С ним надо бороться, но так, чтобы не развалить окончательно само министерство. В успешной работе по преодолению саботажа могут помочь бывшие руководители этих министерств. Сталин сказал, что некоторые министры ушедшего в отставку правительства Керенского готовы сотрудничать с новой властью. Часть из них приглашена в Таврический дворец, и после завершения первого заседания Совнаркома товарищи могут встретиться с ними и оговорить условия совместной работы.

На этом повестка дня была исчерпана. Все стали расходиться. Сталин попросил остаться Дзержинского, чтобы переговорить с ним относительно некоторых вопросов, которые должно знать лишь тем, кому это необходимо.

Как я поняла, речь пойдет о борьбе с саботажем чиновников и разоружении военных училищ и школ прапорщиков. Я тихонько спросила у Васильича, где находится полковник Бережной, который, как я знала, тоже должен был присутствовать на Совнаркоме. На что Дед мне тихонько ответил, что Бережной этой ночью при полуроте «летучих мышек» и трех бэтээрах выехал по железной дороге в Могилев за особо ценными узниками, томящимися в Быховской тюрьме. Так что в ближайшее время мы будем иметь честь любоваться на особо редкий экземпляр льва с головою барана. Но писать об этом пока не надо…

Я вздохнула – ну, это уже чисто мужская работа…

14 (1) октября 1917 года, 08:00. Петроград, Таврический дворец

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

С вновь назначенными наркомами я вышел в коридор, где в окружении нескольких наших бойцов стояли бывшие министры правительства Керенского. Из присутствующих я узнал лишь Ливеровского – видел его фотографию в музее Дороги жизни на Ладожском озере, и адмирала Вердеревского – его фото было в книге об эсминце «Новик». Вердеревский, тогда еще капитан 2-го ранга, стал его первым командиром. Остальные господа были мне не знакомы.

Вежливо поздоровавшись с ними, я заявил, что уполномочен новым главой большевистского правительства Иосифом Сталиным провести с ними переговоры на предмет участия бывших господ министров в работе нынешнего правительства.

Господа бывшие министры слегка помялись, но никто из них не сделал попытку покинуть помещение, что было воспринято мною как знак согласия. Я предложил им на выбор – или они будут присутствовать во время переговоров с каждым из них, или данные переговоры провести приватно, с глазу на глаз. Попросив у меня пару минут на раздумье, они посовещались и устами бывшего министра юстиции Павла Николаевича Малянтовича заявили мне, что хотели бы поприсутствовать на переговорах с их коллегами, чтобы была ясна диспозиция новой власти и отношение их к тем моментам, которые касаются не только их ведомства.

Что ж, позиция здравая. Я пригласил бывших министров в пустующее пока помещение, где был большой стол для совещаний и стулья. Занавеси и люстры отсутствовали, делая комнату неуютной. Но сие, по моему мнению, не должно помешать нашей содержательной беседе.

Когда все расселись, я прокашлялся и начал свою речь.

– Не знаю, как к вам и обращаться, – начал я, – большинство из вас привыкли к обращению «господа», некоторые – «товарищи». В новом правительстве обращение будет, естественно, «товарищи», так что желающие работать в Совнаркоме пусть привыкают к этому обращению.

Итак, товарищи, скажу вам сразу – на портфели министров, или, как сейчас будут называться эти должности, народных комиссаров вы можете пока не рассчитывать. Такое доверие еще надо заслужить. – Кое-кто из приглашенных при этих словах слегка поморщился, но вслух никто не возразил, и я продолжил: – Начну с того, что новые министры, или народные комиссары, будут нуждаться в советах людей, пусть и не разделяющих их политические взгляды, но искренне желающих исправить ту катастрофическую ситуацию, в которой оказалась Россия. Если говорить честно, то во многом и вашими стараниями, товарищи бывшие министры…

Но не будем искать виновных. Надо думать о том, как выбраться из того болота, куда мы все угодили. Работы будет много. Сразу же предупреждаю вас, что придется не просто высиживать время в своих кабинетах, а пахать, как пашут мужики в страдную пору.

Первым я обратился к бывшему министру земледелия Маслову:

– Вот вы, Семен Леонтьевич, должны это хорошо себе представлять. Я понимаю, что вам, старому социалисту-революционеру, будет нелегко работать в большевистском правительстве. Но тут уж ничего не поделаешь. К тому же не такой уж большой секрет и то, что не сегодня-завтра одним из первых Совнаркомом будет принят и опубликован Декрет о земле. В этом документе нашли отражение те идеи, которые вы высказывали в течение длительного времени, и которые вошли в программу партии социалистов-революционеров.

Так что теперь, Семен Леонтьевич, вы получите шанс на деле осуществить все то, о чем когда-то мечтали. Должность наркома земледелия сейчас совмещается с должностью наркома продовольствия, обязанности которого исполняет Александр Дмитриевич Цюрупа. Ведь наверняка вы с ним знакомы? – Бывший министр кивнул мне. – Так вот, Семен Леонтьевич, работать вы будете вместе с ним. Поскольку вы теперь все «товарищи», то должность ваша будет называться «заместитель наркома по земледелию». Надеюсь, что у вас с Александром Дмитриевичем сложатся подлинно товарищеские отношения.

– Хорошо, госпо… то есть товарищ Тамбовцев, – ответил мне Маслов. – Где и когда я смогу встретиться и переговорить с товарищем Цюрупой?

– Нет ничего проще, – ответил я, – с сегодняшнего дня в этом здании и будет находиться Совнарком. Александр Дмитриевич уже обживает один из кабинетов, предназначенных для его наркомата. Так что сразу же после нашей беседы вы можете его найти и более подробно поговорить о предстоящей совместной работе.

Маслов сел, а я посмотрел на Александра Васильевича Ливеровского, бывшего министра путей сообщения.

– Теперь о другом, не менее важном вопросе. Мы с вами, Александр Васильевич, оказывается, двойные тезки. Так вот, товарищ Ливеровский, нам надо срочно налаживать работу транспорта. Россия – страна огромная, и без связи всех ее частей в единое целое она существовать не может. Я знаю, что вы опытный специалист, у которого за плечами большой опыт строительства железных дорог. Огромна ваша роль в строительстве Кругобайкальской железной дороги, Средне-Сибирской и Восточно-Амурской железных дорог. Я хочу сказать, что ваш опыт бесценен, и будет нам очень нужен во время строительства новых железнодорожных магистралей. Поверьте мне, что планы строительства железных дорог нового правительства большевиков приятно вас удивят. Железные дороги будут проложены туда, куда еще можно добраться лишь на санях, да и то по зимнику.

Но пока вам необходимо наладить работу с Викжелем. Вашим наркомом будет Марк Тимофеевич Елизаров, который был кооптирован туда от РСДРП(б). Но он, скорее, будет лишь политическим руководителем, который будет разруливать ту сложную ситуацию, которая на настоящий момент сложилась в этом самом Викжеле. А вся техническая работа по обеспечению движения ляжет на ваши плечи. Ну как, товарищ Ливеровский, вы согласны взяться за эту работу?

– Да, товарищ Тамбовцев, согласен, – кивнул мне бывший министр. – Сразу как кончится это совещание, я немедленно отправлюсь в свое министерство, где перед прибытием Марка Тимофеевича буду успокаивать нервных дамочек и не менее нервных чиновников мужского пола. А то можете себе представить, сколько охов и ахов насчет ужасных большевиков я наслушался за весь вчерашний день. Либеральная публика перед вами просто вибрирует.

– Я догадываюсь, – вздохнул я и обратился к бывшему министру юстиции Малянтовичу: – Павел Николаевич, теперь поговорим о наших законах, которые естественным образом должны сменить законы царские и те юридические благоглупости, которые издавал в свое время ваш предшественник, министр юстиции Александр Федорович Керенский.

Разгрести эти авгиевы конюшни придется вам, Павел Николаевич. Я знаю, какую огромную помощь вы оказывали большевикам, защищая их на судебных процессах. Но сейчас вам предстоит большее – надо почти с нуля создавать новую, справедливую социалистическую юстицию, с новыми законами и судами.

Правда, вам будет, наверное, полегче, чем вашим коллегам. Работать над новым законодательством вы будете вместе с лидером партии большевиков Владимиром Ильичом Ульяновым-Лениным. Он по образованию юрист и с сегодняшнего дня является председателем ВЦИК, в обязанности которого и входит принятие новых законов. Я думаю, что вы с Владимиром Ильичом легко найдете общий язык. Еще я бы посоветовал вам привлечь к работе над новыми законами вашего бывшего помощника Андрея Януарьевича Вышинского.

Если вы согласны на все эти условия, то после окончания этого совещания мы с вами отправимся в Смольный, где вы встретите немало ваших бывших подзащитных. Там можно будет обсудить с Владимиром Ильичом самые срочные декреты и подзаконные акты, которые необходимо будет принять уже сегодня.

– Хорошо, – кивнул Малянтович, – я согласен. Никогда не думал, что вот так сразу, можно сказать, с чистого листа придется писать законы, не оглядываясь при этом ни на Петра Алексеевича, ни на Анну Иоанновну, ни на Екатерину Великую или Николая Павловича. Даже как-то страшновато.

– Ничего не боятся только дураки, но мы им завидовать не будем, – кивнул я. – Мне ведь тоже страшно, но глаза боятся, а руки делают. – Я повернулся в сторону бывшего министра народного просвещения Салазкина: – Сергей Сергеевич, вам нужно будет встретиться с Анатолием Васильевичем Луначарским, который в новом правительстве назначен на должность наркома просвещения. Я знаю, что вы давно уже готовили проект реформы высшей школы. Это, конечно, замечательно, но сейчас главное – это просто школа. Ваш народный комиссариат сразу же должен будет заняться поголовной ликвидацией безграмотности. В России миллионы людей, которые вообще не умеют читать и писать. В начале ХХ века это настоящий позор.

Нам надо ликвидировать неграмотность и малограмотность, и тем самым провести еще одну революцию, на этот раз культурную. Конечная цель большевиков в сфере образования – это дать возможность приобщиться к культуре не узкой прослойке избранных, а всему народу. Вот сие и будет вашей основной задачей, Сергей Сергеевич. Работа предстоит неимоверная. Но нас, большевиков, это не пугает. Мы надеемся на вашу помощь, товарищ Салазкин.

Дослушав мои речи, Сергей Сергеевич только кивнул и спрятал в карман маленький блокнот, в котором по ходу разговора делал какие-то пометки. Будем надеяться, что этот кивок означает знак согласия.

Теперь мне предстояло переговорить с военной частью Временного правительства. Адмирал Вердеревский и генерал Верховский терпеливо слушали нашу беседу, практически мой монолог, с их бывшими коллегами. Естественно, сделали определенные выводы из всего сказанного, но помалкивали до поры до времени. Теперь, наконец, настала и их очередь.

– Александр Иванович, Дмитрий Николаевич, – обратился я к ним, – вам я скажу вот что. Независимо от общественного строя, Россия была и будет вожделенной добычей для ее алчных соседей. Такой уж Господь ее создал. Поэтому нашей стране всегда будут нужны те, кто сможет и будет ее защищать. Я знаю, что вы всегда были патриотами Отечества, поэтому не стану тратить слов попусту и задам вам один-единственный вопрос: согласны ли вы служить так же честно и добросовестно новой России, как служили Российской империи?

И генерал Верховский, и адмирал Вердеревский не сговариваясь кивнули. Я продолжил:

– Тогда, товарищи, я прошу вас помочь нашему новому народному комиссару по военным и морским делам побыстрее войти в курс дела. Имя Михаила Васильевича Фрунзе вам ничего не говорит. Он большевик, был в свое время приговорен к смертной казни, замененной позднее пожизненной каторгой. Военного образования не имеет. Но поверьте мне, у нас есть достоверные сведения, что Фрунзе как раз из тех самородков, из каких в свое время Наполеон Бонапарт делал маршалов. Вспомните Нея – сына бочара, и Мюрата – сына трактирщика.

Есть еще и другие причины, по которым наркомвоенмором назначен именно Фрунзе. Но пока о них рассказывать не стану. Всему свое время. Скажу только, что Россия вовсе не погибла, как считают некоторые. Наоборот, Россия, как птица феникс, возродится и будет жить вечно.

В Евангелии от Луки говорится: «И никто не вливает молодого вина в мехи ветхие; а иначе молодое вино прорвет мехи, и само вытечет, и мехи пропадут; но молодое вино должно вливать в мехи новые; тогда сбережется и то и другое».

Сейчас происходит нечто подобное. Россия обновляется. И если вы не воспользуетесь возможностью приложить свои силы, ум и опыт на благо новой России, то никогда потом себе этого не простите.

Как и штатским товарищам, я не могу пообещать вам легкой жизни. Но, поверьте мне, еще при жизни вы увидите обновленную Красную Русскую империю, которая займет достойное место в мире. И тогда сможете сказать своим детям и внукам: «Я был одним из тех, кто начинал строить эту махину».

– Да уж, Александр Васильевич, – покачал головой адмирал Вердеревский, – слишком уж заманчивую картинку вы тут нам нарисовали… Но почему-то я вам верю. Скажите, а где мы с Александром Ивановичем сможем встретиться с господином, извините, товарищем Фрунзе для передачи дел по министерствам?

Я посмотрел на часы и ответил:

– Его поезд прибывает на Николаевский вокзал около одиннадцати часов утра. Если хотите, подходите сюда к десяти тридцати. Тогда мы отправимся встречать Михаила Васильевича все вместе: вы, я и товарищ Дзержинский.

Потом наступила томительная тишина, и, наконец, Александр Иванович Верховский спросил, глядя мне прямо в глаза:

– Александр Васильевич, скажите нам, кто вы и откуда? Откуда вы пришли к нам со своими фантастическими кораблями, аэропланами, этими, как у вас их называют, вертолетами и тяжелыми бронемашинами? Если вы за Россию, то и мы с Дмитрием Николаевичем тоже будем с вами, как и другие честные офицеры, пусть даже вас послал сам сатана. Хоть с чертом, господин Тамбовцев, но за Россию.

– Господа, – вздохнул я, – уверяю вас, что к нечистой силе ни я, ни мои товарищи отношения не имеем. Слуги дьявола не цитируют Святое Писание, – пошутил я, а потом сказал уже серьезно: – Хотя в любой момент мы способны устроить для наших недругов самый настоящий ад кромешный.

Но все эти разговоры давайте отложим на потом. А пока смотрите на нас внимательно и думайте. Тогда истина откроется вам сама…

14 (1) октября 1917 года, 09:00. Петроград, Министерство иностранных дел бывшей Российской империи, у Певческого моста

Старший лейтенант ГРУ Николай Арсентьевич Бесоев

Пост сдал – пост принял. Это только у часовых все легко и просто. А в цивильной жизни передача полномочий от старого начальства новому сопровождается такими ритуалами, что нам, военным, до них, как до Пекина раком. Особенно если пост передают друг другу злейшие политические враги.

В МИД мы выехали представительной делегацией. Естественно, возглавлял ее новый нарком товарищ Чичерин. В помощь ему генерал Потапов выделил своего порученца, штабс-капитана Якшича. Был и представитель Центробалта Николай Григорьевич Маркин. Я вспомнил, что и в той, реальной, истории этот человек вместе с назначенным на пост наркома иностранных дел Троцким ставил на уши МИД, разыскивая тайные договоры Российской империи со странами Антанты. Думаю, что в этот раз наезжать на бывшего министра иностранных дел Временного правительства миллионера Терещенко не понадобится. Мы теперь не какие-то там самозванцы и узурпаторы, а вполне легитимные чиновники нового правительства, пришедшие принимать дела. Впрочем, господин Терещенко и его правая рука, управляющий министерством господин Нератов – те еще фрукты. От них в любой момент можно ждать какую-нибудь пакость.

Но как ни странно, в здании у Певческого моста встретили нас довольно спокойно. Никто не корчил нам рожи и не плевался вслед. Смотрели на нас господа дипломаты, естественно, без особой радости, но нам и не нужны были их восторженные лица и вопли восторга.

Бывший министр, Михаил Иванович Терещенко, принял нашу делегацию в своем кабинете. Он с усмешкой посмотрел на матроса Маркина, который в чопорном и строгом кабинете министра действительно выглядел инородным телом в своей лихо заломленной бескозырке и с деревянной кобурой маузера на боку. Терещенко кивнул Чичерину, скользнул взглядом по штабс-капитану, после чего его внимательный взгляд остановился на мне. Я, разумеется, был не во фраке, а в своей повседневной полевой камуфляжной форме. Правда, автомат, бронежилет и разгрузку с прочими орудиями смертоубийства я оставил под охраной своих ребят в «Тигре», на котором мы приехали в МИД. Единственно, что при мне были пистолет АПС в плечевой кобуре и ручная рация в чехле на поясе.

Видимо, до господина Терещенко уже успели дойти кое-какие сведения о разгроме немецкого десанта под Моонзундом, а также так называемой Большевистской эскадре и ее возможностях. И поэтому взгляды, которые он бросал в мою сторону время от времени, были настороженными и опасливыми. А я, в свою очередь, с интересом смотрел на здешнего олигарха. А как же иначе назвать этого человека? И миллионер (личное состояние семьдесят миллионов золотых рублей – огромные деньги по довоенным временам), и любитель бриллиантов (обладатель второго в мире по величине алмаза, носящего его имя), и яхта у него одна из самых больших в мире – словом, нечто вроде нашего Абрамовича.

Выдержав паузу, Терещенко прокашлялся и, стараясь выглядеть невозмутимо, предложил нам присесть и, при желании, курить. После чего, наконец, поинтересовался целью нашего прихода. Выслушав ответ товарища Чичерина, он ненадолго задумался, глядя на равнодушно машущие маятником старинные часы в углу кабинета.

Потом, перервав паузу, Терещенко, наконец, начал было говорить:

– Господа… – успел сказать он, но матрос Маркин довольно бесцеремонно перебил экс-министра и миллионера:

– Господа остались в прошлом, гражданин Терещенко, отныне все служащие будут обращаться друг к другу «товарищи».

Терещенко поморщился, словно от зубной боли, но пререкаться с Маркиным не стал и продолжил:

– Хорошо, пусть будут товарищи. Но я уже не служащий министерства, поэтому считаю, что, во-первых, вы мне не товарищи, а во-вторых, ваши распоряжения меня не касаются. – Терещенко вздохнул и облизал губы. – Итак, господа-товарищи, насколько я понял, вы пришли принять у меня дела. Не соблаговолите ли вы предъявить соответствующие документы, которые подтверждали бы ваши полномочия?

Георгий Васильевич Чичерин протянул бывшему министру несколько бумажек. Одна из них была ксерокопией заявления Керенского об отставке и передаче власти партии большевиков, вторая – выпиской из решения ЦК партии большевиков о назначении товарища Чичерина Г. В. народным комиссаром, сиречь министром иностранных дел.

– Гм, значит, вы теперь народный комиссар, Георгий Васильевич, – с иронией сказал Терещенко, – все, как во времена Французской революции. Только вы, наверное, помните, чем закончилась та революция?

– Помню, Михаил Иванович, – спокойно сказал Чичерин, – только мы постараемся не повторить ошибок якобинцев. Мы сделаем все, чтобы нам не пришлось отбивать нашествие интервентов и вести кровопролитную гражданскую войну с Вандеей.

– Ну, у вас, наверное, уже и Наполеон приготовлен, – ехидно сказал миллионер, – кто только, не пойму – Ленин или Сталин? А может быть, некий Троцкий?

Я непроизвольно хихикнул – это надо же, балабола Троцкого обозвать Наполеоном, или, к примеру, Ленина. Наверное, господин Терещенко так шутит, или же он просто не понимает того, о чем говорит.

А товарищ Чичерин невозмутимо поднял бровь и с достойной иронией ответил господину бывшему министру:

– Михаил Иванович, дорогой, давайте не будем щеголять друг перед другом остроумием. В свою очередь скажу только, что Тайлераном ни мне, ни вам не быть. А пока прошу передать нам все текущие дела и ключи от архивов министерства. А также шифры для дипломатической переписки.

– А если я откажусь все это вам передавать?! – неожиданно огрызнулся Терещенко.

– В этом случае вы совершите поступок, о котором впоследствии будете сильно жалеть, – спокойно ответил Чичерин.

– Очень сильно и очень недолго, – добавил я, демонстративно разминая пальцы в спецназовских перчатках, – ровно до конца вашей бренной жизни. У нас есть способы получить от вас нужную информацию, только они сопряжены с некоторыми крайне неприятными процедурами.

Терещенко развел руками, словно показывая, что он сдается под угрозой грубого физического насилия. Ему хотелось до конца доиграть свою роль униженного и оскорбленного интеллигента, которого принуждают оставить штурвал руководителя внешней политики Российской республики какие-то там большевики.

Примерно в таком же духе состоялся разговор с управляющим министерством иностранных дел действительным тайным советником Анатолием Анатольевичем Нератовым. Тот сразу и без затей обозвал всех нас узурпаторами и хамами, заявив, что признает лишь ту власть, которая будет назначена Учредительным собранием. А власть большевиков он не признает и дел с нами иметь не желает.

Пришлось господина Нератова взять под стражу и отправить в Таврический дворец, где в подвале уже были приготовлены особые помещения – КПЗ для особо несговорчивых чиновников. Пусть посидят там, подумают. Глядишь, через день-два станут более покладистыми. А если и не станут, так это только их проблема. Мы не толстовцы, и не собираемся отпускать на свободу людей, которые из ненависти к «хамам» будут до конца жизни гадить России.

Вместе с Чичериным и штабс-капитаном Якшичем, у которого, оказывается, здесь было множество знакомых, мы прошли по лабиринтам министерства. С нами было двое моих ребят и десяток красногвардейцев. При обходе мы выставляли посты у помещений, в которых хранились дипломатические документы, шифры и личные дела дипломатов. Я знаю, что многие разведки мира были бы рады порыться в этих документах.

Служащие министерства поглядывали на нас настороженно, а кое-кто и откровенно враждебно. Я с сочувствием посмотрел на Георгия Васильевича. Ох, и труднехонько ему здесь придется! Но товарищ Чичерин спокойно шагал по коридорам министерства, в котором проработал не один год, здоровался со знакомыми, включая сторожей и архивариусов, и на ходу делал пометки в своем блокноте.

Закончив обход, мы снова поднялись в кабинет министра. Терещенко собрал свои личные вещи и, уже одетый в пальто и котелок, сидел на диване, задумчиво глядя в окно.

– Господа-товарищи, – задумчиво сказал миллионер, – на что вы надеетесь? Ведь ваше правительство не признает ни одно государство в мире. Как только страны Антанты добьются победы над Германией и Австро-Венгрией, они сразу же с помощью оружия свергнут вашу власть. И я уверен, что в этом они найдут поддержку в самой России. Вы понимаете, что вы халифы на час?

– Ошибаетесь, господин Терещенко, – я покачал головой, – мы взяли власть надолго и всерьез. Вы ошибаетесь буквально во всем, начиная со стратегического положения на фронтах и кончая вашей оценкой настроений русского народа. Я не выдам вам тайны, когда скажу, что правительство большевиков намерено в самое ближайшее время выйти из совершенно ненужной и бесцельной войны. У нас есть надежные средства для того, чтобы объяснить германскому командованию всю пагубность продолжения боевых действий на Восточном фронте. И будьте уверены, они нас послушают, ибо невозможно не прислушаться к силе, способной за один раз доставить пять тысяч пудов бомб в любую точку Германии или Австро-Венгрии.

Ну а потом, о какой победе Антанты вы будете говорить, когда германцы стоят в сорока верстах от Парижа. И это при том, что половину их сил сковывала русская армия. Скоро на Западном фронте будут все немецкие солдаты, и там состоится новый Седан и осада Меца. А мы еще поможем изнывающим от блокады немцам продовольствием и сырьем.

Ничего личного, господа, только бизнес. Вы ведь делец, господин Терещенко, и знаете, что в коммерции отсутствует такое понятие, как мораль. Я не возьмусь пророчествовать, но года на два мясорубка на Западном фронте еще затянется точно. И в конце ее будет не победа одной из сторон, а бессмысленнейшее перемирие, случившиеся от того, что стороны исчерпали все возможности для борьбы. Поверьте, лет десять – пятнадцать Европе точно будет не до нас.

Я не поручусь за то, что в Австро-Венгрии, Германии, Франции не произойдут какие-то свои революции, вызванные разочарованием итогами войны. Пока там будет продолжаться европейская смута, мы будем укреплять Россию, врачевать ее раны, нанесенные войной и бездарным царским и вашим правлением. Пройдет совсем немного времени, и Советская Россия станет одной из величайших держав на планете. Мы позаботимся о том, чтобы она могла сокрушить любого врага, а уровню жизни ее народа будут завидовать рабочие и крестьяне во всем мире. Все будет так, как я говорю, будьте в этом уверены!

По мере того как Терещенко слушал мою речь, он поочередно то краснел, то бледнел, а когда я закончил, криво нахлобучил на голову котелок и, не прощаясь, выскочил за дверь.

– Эка вы с ним немилосердно, Николай Арсентьевич, – покачал головой товарищ Чичерин. – Человек был так уверен в своей значимости и незаменимости, а вы его носом в грязь. И кстати, что вы там говорили о мире с Германией?

– Об этом, Георгий Васильевич, вы скоро узнаете, – ответил я. – Придет день, и перед вами будут сидеть германские дипломаты, готовые к подписанию мирного договора на условиях сохранения довоенного статус-кво, – я подумал и добавил: – Возможно, за исключением Польши. Как конкретно это будет сделано, я вам сейчас сказать не могу. У нас, военных, тоже есть свои секреты.

14 (1) октября 1917 года, 11:00. Петроград, Николаевское инженерное училище (Инженерный замок)

Старший лейтенант ГРУ Николай Арсентьевич Бесоев

Только-только успели мы разобраться с фрондирующими дипломатами, как мне по рации сообщили еще одну «приятную» весть. Агенты генерала Потапова доложили ему о том, что началась непонятная и подозрительная возня в юнкерских училищах. Услышав об этом, наш Дед насторожился. Возможность попытки мятежа они заранее обговорили с полковником Бережным перед его отъездом в Могилев. В нашем прошлом на четвертый день после прихода большевиков к власти взбунтовались и попытались совершить контрпереворот юнкера нескольких военных училищ, подстрекаемые неким Комитетом спасения родины и революции. Им удалось захватить телефонную станцию и отключить Смольный, арестовать часть членов Военно-революционного комитета и даже начать разоружение красногвардейцев. Мятеж удалось подавить лишь с помощью броневиков и артиллерии.

И вообще, все это совершенно не вовремя и как бы беспричинно. Революции в классическом смысле не было, власть была передана полюбовно и вполне легитимно, а вот контрреволюция, причем в самом ее классическом виде, имеется. Загадка? А отгадка, как учат нас товарищи Шарп и Сорос, непременно находится либо в британском, либо во французском посольстве. Либо в обоих сразу.

Я понял, почему Дед так забеспокоился. В наше время в определенных кругах было принято лить слезы по «невинно убиенным злыми красными комиссарами мальчикам-юнкерам». На самом же деле этим «мальчикам» было уже далеко за двадцать, а иногда и за тридцать, и убить их было не так уж просто. Они сами могли кого хочешь прихлопнуть. В военное время, когда большая часть кадровых офицеров была выбита на фронте, для подготовки пополнения командных кадров военные училища были преобразованы в школы прапорщиков. Были среди юнкеров этих школ и юноши бледные со взором горящим. Но в большинстве своем обучались в бывших военных училищах фронтовые унтер-офицеры, которые после окончания учебы рассчитывали получить офицерские погоны.

Для бывших крестьян, рабочих и мастеровых одинокая звездочка на погонах могла стать путеводной звездой. Ведь табель о рангах никто пока не отменял, да и чины на войне шли быстро. Поэтому юнкера так болезненно встретили известие о переходе власти к большевикам, поначалу обещавшим распустить армию. Все надежды на карьеру, на возможность вылезти из грязи в князи могли пойти прахом. Потому-то и взбунтовались юнкера в Москве и в Питере в октябре 1917 года в нашей реальности. То же самое могло произойти и сейчас. Если, конечно, не принять решительные меры и не придушить недовольство на корню. Была лишь одна маленькая разница – правительство под председательством Сталина не собиралось делать ничего подобного.

В нашем прошлом штабом мятежа стал Михайловский замок, в котором находилось Николаевское инженерное училище. Похоже, что и в этом времени недовольные новой властью стали собираться в нем и готовиться к вооруженному выступлению. Перво-наперво Дед отдал команду блокировать все петроградские военные училища сводными оперативными группами. Каждая такая группа состояла из одного-двух отделений наших морских пехотинцев и приданного им отряда красногвардейцев. Для оказания особого впечатления на недовольных, всем этим группам придавалась бронетехника.

Следующим этапом работы были переговоры с командованием этих училищ с требованием на всякий случай разоружить юнкеров. Ну а потом, на третьем этапе, было необходимо провести с каждым индивидуальную беседу, предложив на выбор – остаться и дальше продолжать учебу, получить офицерские погоны и отправиться в войска, или снять военную форму и катиться на все четыре стороны. А перед этим сообщить всем, что русская армия никуда не денется, грамотные и опытные офицеры ей нужны, и все, кто свяжет свою судьбу со службой в этой армии, никогда не пожалеет об этом.

Моей группе было поручено заняться штабом готовящегося мятежа, Михайловским, или как его сейчас здесь называют, Инженерным замком. В помощь мне были приданы до взвода морской пехоты при полном боевом, два БМП-3, БТР-80 и «Тигр» с пулеметом. Кроме того, несколько пулеметчиков с «печенегами» и снайпера с СВД будут держать на прицеле окна замка во время переговоров. Роль массовки выполнял отряд красной гвардии с Путиловского завода, один из самых преданных Сталину и дисциплинированных.

Решение было твердым, если кто-то из юнкеров захочет проявить ненужный героизм и пострелять, то тут же получит пулю в лоб или любое другое место, обеспечивающее летальное поражение организма. Дед сказал, что надо действовать решительно и не подвергать наших людей риску.

И вот мы у замка. Похоже, что агенты-информаторы генерала Потапова не ошиблись. Вокруг здания, в котором когда-то придушили императора Павла I, отирались какие-то подозрительные личности с винтовками. Некоторые из них были в военной форме, некоторые – в гражданском. Увидев наш кортеж, который вывернул со стороны Марсова поля, они засуетились и, пригибаясь, словно под обстрелом, помчались к воротам.

Пока мы приближались, в замке успели закрыть наглухо толстые входные ворота и выставить в открытые окна пулеметы. Похоже, что ребята собрались отсидеться за толстыми стенами царевой крепости и не сдаваться каким-то там большевикам.

Я сел в «Тигр», велел водителю подъехать поближе к воротам и через мегафон начал вести переговоры с засевшими в Михайловском замке обормотами.

– Господа юнкера и господа офицеры! Предлагаю открыть ворота и впустить парламентеров для переговоров. Новая власть обещает вам, что все желающие продолжить службу в качестве офицеров в обновленной русской армии, продолжат учебу и к ним не применят никаких репрессивных мер. В этом я даю вам слово офицера!

– А в каком полку вы служите, господин офицер? – крикнул мне в ответ из окна человек в офицерской форме с погонами полковника. – Почему мы должны вам доверять?

– Старший лейтенант ГРУ Бесоев, честь имею, – ответил я слишком любознательному полковнику. – А кто вы, господин полковник? Пока, боюсь, это у меня нет оснований доверять вам. Надеюсь, что вы не побоитесь сообщить мне свое имя?

– Полковник Полковников Георгий Павлович, главнокомандующий войсками Петроградского военного округа, – ответил мой собеседник, – а что это за часть такая – ГРУ? Я никогда не слышал о ней.

– Это подразделение Главного разведывательного управления Главного штаба Русской армии, а то, что вы о ней не слышали – неудивительно. Германцы вот тоже никогда не слышали о нас, до разгрома их десанта на острове Эзель. Но теперь те, что выжили и попали в плен, знают о нас уже достаточно. Но эта история, господин полковник, вам, наверное, уже известна? Сейчас наше командование приняло решение, что нельзя позволить господину Керенскому и ему подобным окончательно развалить Россию, и заключило союз с большевиками.

– Так это ваших рук дело… – полковник замолчал, а потом, после небольшой паузы, продолжил: – Если это так, то я готов поверить вам. Но сдержат ли слово и не расправятся ли с юнкерами и офицерами ваши союзники-большевики? Ведь мы хорошо помним, что происходило в Кронштадте и Гельсингфорсе в феврале этого года. Тогда с офицерами не церемонились.

– Георгий Павлович, – сказал я, наблюдая за тем, как в окнах показались лица юнкеров и офицеров, с интересом прислушивающихся к нашей беседе, – вы правильно сказали, что нашими союзниками являются большевики. Они понимают, что Россия – страна огромная и богатая, и именно потому она вызывает вожделенный интерес у прочих стран. И чтобы умерить аппетиты у желающих нас пограбить, нашему государству, какой бы общественный строй в нем ни существовал, необходима сильная армия и флот. Помните, еще император Александр Третий говорил, что у нас, кроме этих союзников, нет больше никого. Армия же не может существовать без офицерского корпуса. Так что желающие посвятить свою жизнь служению Отечеству могут нас не опасаться. А вот те, кто хочет повернуть оружие против своего же народа, будут уничтожены безо всякой пощады. Ибо нет страшней войны на свете, чем война гражданская.

Несколько минут господа офицеры у окна совещались, потом полковник Полковников ответил:

– Хорошо, господин старший лейтенант ГРУ, мы верим вашему слову, мы откроем ворота и не будем оказывать вам сопротивления. Скажите, что нас ждет?

– Разговор по душам. Все желающие остаться в армии – останутся, дав клятву служить народу и России. Своего рода новая присяга. Ведь старая, с момента отречения Николая Второго, уже недействительна. Ну, а те, кто не захочет этого делать, будут уволены из армии. Вас устраивает мой ответ?

– Вполне, – ответил Полковников.

Ворота замка со скрипом распахнулись, и из них с опаской начали выходить юнкера. Они были без оружия.

Но, как я позднее узнал, не везде переговоры прошли так же гладко. Кое-где пришлось пострелять, например, во Владимирском пехотном училище на Петроградской. Были жертвы с обеих сторон. Погибло несколько красногвардейцев и все оказавшие сопротивление. Наши снайпера и пушечно-пулеметный огонь с бронетехники быстро охладили горячие головы.

В общем, денек выдался жаркий. Но, слава богу, мы успели, и отдельные горячие очаги недовольства были быстро и решительно подавлены. Для советского правительства это первое испытание закончилось благополучно. Но впереди еще было много дел, много нерешенных проблем, много пота, крови и слез…

Кстати, задушевные беседы с полковником Полковниковым и другими офицерами подтвердили, что в этом деле наличествует британский и французский след. Можно сказать, что господа дипломаты вели себя с истинно слоновьей грацией и не стеснялись в методах. Пора ловить их на горячем и устраивать скандал. Вот приедет полковник Бережной со своим «цирком», он ими займется…

Уже после этой операции вернувшись в Смольный, я встретился с капитаном Рагуленко, известным всему честному народу под позывными Слон. Он мне и рассказал о том, как они тормознули броневики, которые юнкера пытались угнать из Манежа.

– Проезжали мы тут по Невскому на машине с генералом Бонч-Бруевичем, – начал он свой рассказ. – Слышим, по рации сообщают, что какие-то типы с оружием ломятся в Манеж и хотят угнать броневики. Просят помощи, в общем… Ну, педаль на газ, бронетранспортер вперед. Завернули мы, что называется, на огонек. Оказывается, с десяток юнкеров и офицеров решили угнать несколько броневиков. Пришлось с ними разобраться и разъяснить противоправность их поведения.

Поначалу попробовали воздействовать на сознательность. Но они не захотели слушать даже генерала и полезли в драку. Правда, стрельбы не было. Но тут мои ребята показали им мастер-класс рукомашества и ногодрыжества… Дерьмо они, а не фронтовики. Скажу – слабаки против нас. Неудивительно, что у них фрицы до Риги доперли безо всякого блицкрига.

В общем, отметелили мы их – любо-дорого смотреть. Каждому пару визитов к дантисту точно обеспечена, а к травматологу – через одного. Тут и Красная гвардия подоспела. Мы господ юнкеров и офицеров разоружили и передали этим, которые с красными повязками на руках. И пошли они солнцем палимы на губу – она все там же, на Садовой, как в мои юные годы. Как-то раз по молодости довелось там побывать.

А генерал еще долго удивлялся тому, как это мы лихо руками и ногами машем. Потом оставили мы все хозяйство на Красную гвардию и вернулись с генералом в Смольный. Только магнето я со всех броневичков поскручивал и спрятал понадежней, ибо нефиг баловаться.

Да, подумал я, как говорится, наш пострел везде поспел. Не он ищет приключения, а наоборот – они его.

Покачав головой, я пошел отчитываться Деду о проделанной работе.

14 (1) октября 1917 года, 11:35. Балтика, ТАКР «Адмирал Кузнецов»

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

Операция по принуждению Германии к миру шла своим чередом. Садились и взлетали на палубу «Кузнецова» самолеты и вертолеты, наносящие удары как по ближним тылам 8-й армии, так и по территории Восточной Пруссии, Польши, Саксонии и Бранденбурга. Ввиду отсутствия бесконечного запаса боеприпасов и ресурса техники, в качестве целей были избраны узловые железнодорожные станции и мосты через крупные реки.

C одним не совсем полноценным авианосцем и с полутора десятками самолетов я совершенно точно не смогу разгромить всю германскую армию. Но вот разнести вдребезги всю их логистическую структуру нам по силам. И теперь на Восточном фронте вместо орднунга наступает хаос. Еще не поднялся в атаку ни один русский солдат, а немецкие генералы уже начали испытывать беспокойство.

Сегодня, на второй день операции, удар перенесен на немецкую союзницу, Австро-Венгрию, в которой целями должны стать крупнейшие железнодорожные узлы и мосты через Дунай. Не стоит забывать и о тех, чье ослиное упрямство дало старт этой мировой бойне, открывшей дорогу всем ужасам ХХ века. И если заказчиком войны была Великобритания, она же должна была стать и ее главным бенефициаром, то первый выстрел точно сделали австрийцы, прекрасно зная, каков будет ответ из Петербурга на бомбардировки Белграда. По итогам Первой мировой не было своего Нюрнбергского трибунала, людей, допустивших зверства против мирного населения, не судили как военных преступников. Что же, придется нам выступить в одном лице и судьями и палачами.

С минуты на минуту должны начать возвращаться самолеты, совершившие сегодня уже свой второй боевой вылет на Вену. После первого были полностью уничтожены все мосты в окрестностях австрийской столицы, а после второго, целью которого был железнодорожный узел, командир авиагруппы полковник Хмелев кратко доложил с места событий:

– Гнездо, я Буран, цель полностью уничтожена, не осталось и камня на камне. Мы возвращаемся. Следующей целью нашей авиации станут мосты через Дунай в районе Будапешта и железнодорожные узлы обеих половинок второй столицы Австро-Венгерской империи.

Но не успел я передать в оперативный отдел указание о подтверждении цели для следующего удара, как сначала с «Ярослава Мудрого», потом со «Сметливого» мне сообщили, что к нам приближаются незваные гости – две подводные лодки под электромоторами на перископной глубине. Теоретически это могли быть и немецкие, и британские, и германские лодки, но нам все это как-то было без особой разницы. Андреевский флаг на флагштоках различим издалека, и любая лодка, выходящая на нас в атаку, априори считается вражеской. Просто сейчас расстояние до них на порядок превосходит дистанцию хода местных торпед. Значит, поиграем с гостями в кошки-мышки.

Было бы желательно вынудить хотя бы одну лодку всплыть из-за полученных повреждений. Что называется, «Гюльчатай, покажи личико». Но, к сожалению, для подводных лодок этого времени такой исход является ненаучной фантастикой. Но мы все же попытаемся.

Тогда же, совсем рядом, британская подлодка Е-19

Капитан-лейтенанта Кроми

Приказ, полученный из посольства в Петербурге, был недвусмысленным: найти и по возможности потопить союзные большевикам боевые корабли под русским флагом, крейсирующие в центре Балтики, а также принадлежащие этой же эскадре несколько вспомогательных крейсеров и транспортов, ошвартованных в Торговой гавани Петрограда. Приказ вероломно атаковать союзника был бы чудовищным для военного флота любой державы, кроме Великобритании. Эта страна не ставила ни во что любого союзника, считая их или временными попутчиками, или простыми вассалами. Зато различных интересов у Британии было хоть отбавляй.

Капитан-лейтенант Кроми был не только моряком. Точнее, не столько моряком. Основной своей работой он считал Секретную службу его величества. Он знал, что сейчас у его страны только один интерес – русские должны продолжать приковывать к себе более половины всех наличных сухопутных сил Германской империи. После победы им можно кинуть кусочек вражеской территории (а может, и нет), но сейчас они должны продолжать умирать во имя священных британских интересов.

Правительство большевиков и их таинственные союзники придерживались прямо противоположной точки зрения. Капитан-лейтенант Кроми знал, что они собирались в ближайшее время выйти из совершенно не нужной России войны, направив всю ярость тевтонов в западном направлении. Этого ни в коем случае нельзя было допустить, тем более что и среди большевиков были сторонники так называемой «революционной» войны с Германией. Но в правительство большевиков не попал ни один из этих людей, давно и прочно связанных с одной или несколькими разведками Антанты.

То, что премьером стал не Ульянов, не Троцкий, не Свердлов, а мало кому известный Сталин, еще больше обостряло ситуацию. Когда к финишу первой приходит темная лошадка, значит, здесь дело нечисто, и кому-то это выгодно. Внезапный разгром германского флота у Моонзунда показал, что кому-кому, а немцам большевики точно не служат. Десантный корпус, линейный крейсер и несколько легких крейсеров – слишком большая цена за «операцию прикрытия». Всю картину ужасающей бойни, устроенной немцам неизвестной эскадрой под русским флагом, сподобилась увидеть команда лодки С-26 лейтенанта Дауни.

В общем, получив приказ посла Бьюкенена, капитан-лейтенант Кроми колебался недолго. Три малых лодки типа «С»: С-26, С-27 и С-35 – он направил к Петрограду, приказав уничтожить транспортные суда и вспомогательные крейсера. Сам же командующий британской бригадой подводных лодок возглавил отряд средних субмарин типа «Е»: Е-1, Е-8, Е-9, Е-19, – который направился на поиски таинственной эскадры в центре Балтики. Первой, по причине неполадок в дизельном двигателе, вернулась на базу в Гельсингфорс лодка Е-1 капитан-лейтенанта Лоренса. Потом, принужденный взбунтовавшейся командой, повернул назад капитан-лейтенант Гудхард на Е-8 – узнав о том, кто должен стать их целью, британские моряки встали на дыбы.

Роял Нэви во все времена славился не только своим мужеством, но и буйным нравом моряков. Недаром британские матросы никогда не расстаются с ножами, а офицеры с револьверами. Только вот револьвер в кобуре на поясе – это слабое утешение, если нож уже приставлен к горлу. Да и с поломкой дизеля на Е-1 тоже не все чисто. Иногда не обязательно бунтовать, вместо этого можно всего лишь подсыпать песочка в смазку. Вот вам и поломка дизеля.

Таким образом, в поход отправились лодки капитан-лейтенанта Хортона Е-9 и Е-19 самого Кроми. Осталось лишь найти цель и уничтожить ее. У Кроми было несколько зацепок на район поисков. В докладе лейтенанта Дауни указывался курс, по которому к Моонзунду прилетали и улетали эти странные летательные аппараты с винтами сверху. Капитан-лейтенанту Кроми оставалось лишь обогнуть остров Даго, выйти в тот район, в котором двенадцатого числа находилась лодка Дауни, и лечь на указанный им курс.

Четко и педантично британские штурманы проделали все необходимые вычисления. И вот, в перископ на горизонте стали видны неизвестные корабли. Капитан-лейтенант сразу понял, что союзная большевикам эскадра лежит в дрейфе. Корабли неподвижны, а над трубами не видно ни дымка. Один же из кораблей был настолько огромным и имел столь непривычные формы, что Кроми сразу же решил атаковать именно этот корабль. Вид взлетающих с необычной плоской палубы аэропланов только укрепил его решимость. Ущерб, нанесенный лишь одной атакой, должен был стать для этих странных людей невосполнимым.

Приняв решение, командир Е-19 повел свой корабль на сближение с целью; Е-9 кралась за ним по пятам. Английские подводники не знали, что давно обнаружены, взвешены, измерены и взяты на мушку. А их медленное приближение делало их похожими на двух слонов, ползущих по-пластунски по посудной лавке. Ибо стоит только сесть на рабочее место акустика, как сразу становится понятным все несовершенство и убожество этих подводных лодок. Когда британским субмаринам осталось до авиаматки около двух миль, все вокруг пришло в движение.

Тогда же и там же, ТАКР «Адмирал Кузнецов»

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

Как я уже говорил, у нас не было никакой уверенности ни в том, какова национальная принадлежность этих лодок, ни в их намерениях. Но всему есть предел. Их скрытное приближение в подводном положении к «Адмиралу Кузнецову» нельзя было объяснить ничем, кроме подготовки к торпедной атаки. А «Кузнецов» – это такая дура, что в проекцию его борта даже не надо особенно целиться – торпеда сама найдет цель.

Когда расстояние между нами и неизвестными лодками сократилось до двадцати кабельтовых, я отдал приказ на их уничтожения. Все очень просто, неизвестные подлодки сами того не ведая вошли в зону поражения противолодочных комплексов РБУ-6000 одновременно «Адмирала Ушакова», «Москвы» и «Ярослава Мудрого».

Вой косо летящих по небу реактивных бомб, исполинские взрывы, выбрасывающие высоко в небо тонны воды и обломков. Не успела отбушевать ярость огня, как с палубы «Адмирала Кузнецова» в воздух поднялся Ка-27ПС на поиски выживших подводников. Нам все-таки было интересно, кто это таким оригинальным способом попытался нанести нам визит. Если немцы, то это одна история, а вот если кто-то еще, так совершенно другая.

Одна лодка – как мы позже выяснили, британская Е-9, – смятая взрывами РГБ-10, ушла на дно почти сразу. Воздушный пузырь, вырвавшийся через трещины в обшивке, не выбросил на поверхность ничего, кроме мелкого мусора.

Другая же, Е-19 капитан-лейтенанта Кроми, от близкого разрыва разломилась пополам. Когда к месту ее гибели подлетел вертолет, то на поверхности воды кроме мусора плавали несколько человеческих тел в форме британских военных моряков, в окружении сотен рыбьих тушек. Похоже, что одна из бомб угодила в стайку салаки. Уйти на дно телам моряков не давали одетые поверх их одежды пробковые жилеты. Большая часть британцев, находившихся в центральном посту лодки Е-19, утонули и теперь были так же мертвы, как и салака, убитая подводными взрывами. Но два офицера, когда их вытащили из воды, начали подавать признаки жизни и были направлены сначала к врачу, а потом в разведывательный отдел на допрос.

И если вахтенный офицер лейтенант Шарп не представлял для контрразведчиков особого интереса, то имя капитан-лейтенанта Кроми нашим смершевцам было хорошо известно. У нас больше не было сомнений в том, кто именно пытался на нас предательски напасть.

Я приказал передать сообщение о случившемся на «Североморск». Некоторое время спустя был получен ответ. Сообщалось, что в Финском заливе у Кронштадта были уничтожены две малые лодки англичан типа «С», а еще одна такая лодка всплыла и выкинула белый флаг.

На допросе, находясь под воздействием неких особых препаратов, капитан-лейтенант Кроми сильно разоткровенничался. Информацию Кроми, на этот раз абсолютно добровольно, подтвердила и команда сдавшейся под Петроградом С-26. Теперь у нас появились твердые основания интернировать остатки британского отряда подводных лодок и взять за мягкое место мистера Бьюкенена. Уж больно далекой от статуса дипломата оказалась его деятельность.

14 (1) октября 1917 года, 13:35. Николаевская железная дорога, поезд Москва – Петроград

Член партии большевиков с 1904 года Михаил Васильевич Фрунзе (Товарищ Арсений)

Поезд мерно постукивал колесами на стыках и стрелках. До Петрограда оставалось всего ничего. Из вагонного окна уже была видна угрюмая серая туча дыма, нависшая над миллионным городом. Конечно, это не Лондон, но все-таки. Всего неделю назад Михаил Васильевич выехал отсюда в Шую, после участия в так называемом Демократическом совещании. Бессмысленная восьмидневная говорильня, инициированная меньшевиками и правыми эсерами с одной лишь целью – продлить агонию Временного правительства. Результат, как можно было предсказать заранее, оказался нулевым. Господа делегаты поговорили и разъехались, не учредив за действиями Временного правительства никакого внешнего контроля, что планировалось изначально. Был лишь создан некий орган, получивший название Предпарламент, окрещенный тут же острословами Предбанником. Тогда уже было видно, что ситуация зашла в тупик. И вдруг вчера утром телеграмма в Шую на его имя: «Арсений, срочно выезжай в Петроград. Дело особой важности. Коба».

К концу сентября Сталин-Коба стал фактически вторым человеком в партии. А с учетом добровольной эмиграции Ленина в Финляндию, то и первым. Именно на нем лежала вся черновая кропотливая работа по подготовке к взятию власти большевиками. Фрунзе предполагал, что случиться это может не раньше чем через месяц, и не позже Рождества. Правительство так называемых революционных партий стремительно разлагалось, и если большевики не возьмут власть, то может случиться очередная корниловщина. Или что еще похуже.

Но вот срочный вызов всего через неделю после последней встречи со Сталиным наводил Арсения на определенные мысли. Подчиняясь партийной дисциплине, Фрунзе немедленно сел на первый же поезд, идущий в Петроград. По старой революционной привычке, в дороге Михаил Васильевич обходился минимумом вещей, легко умещавшимся в маленьком фанерном чемоданчике.

Сейчас он стоял в тамбуре, задумчиво курил и смотрел на пролетающие мимо окон деревья, роняющие наземь желтеющую листву. До Петрограда было рукой подать, и по обе стороны пути уже мелькали пригородные деревеньки и дачные поселки. Еще немного, и, добравшись до Смольного, он, наконец, найдет Сталина и прояснит причины столь срочного вызова.

Михаил Васильевич еще не знал, что пришельцы из будущего, с целью застать врасплох разные неприятные личности вроде генералов Каледина, Духонина и быховских сидельцев, отрезали столицу бывшей Российской империи от остальной страны. На почте и телеграфе подчиненные генералу Потапову офицеры Главного штаба ввели тотальную цензуру, задерживая все сообщения об отставке правительства Керенского и назначении премьером Сталина. Операция «Красный Октябрь» развивалась согласно всем правилам военного искусства.

Вот поезд, уже замедляя ход перед поворотом, пронесся мимо песчаного карьера, оставив позади Фарфоровский пост. За карьером Михаил Васильевич увидел проводящих воинские учения солдат и людей в штатском, скорее всего красногвардейцев. Особое удивление Фрунзе вызывали участвующие в этих учениях броневики на гусеничном ходу. Не ломая строя, они двигались по заросшему кустами пустырю и одну за другой пересекали нисколько линий окопов. То есть проделывать то, на что ни один обычный броневик не был способен.

Красногвардейцы и солдаты при этом не шли цепью, как это было принято, а собирались небольшими кучками позади боевых машин, прикрываясь их корпусами от воображаемого ружейного и пулеметного огня. На двух машинах в центре строя развевались флаги – на одной белый, с косым синим крестом – Андреевский, а на другой революционный – красный.

Но вот и эта сюрреалистическая, оставившая много вопросов картина и осталась позади. Поезд миновал Сортировку и приближался к Обводному каналу. Это был уже Петроград.

Тогда же. Петроград, Николаевский вокзал

Компания, собравшаяся на перроне Николаевского вокзала, выглядела весьма пестро. Невысокий, рябой грузин Сталин с пышными усами; рядом такой же невысокий господин с аккуратно подстриженной седоватой бородкой. Тут же генерал Потапов в классической генеральской шинели с красной подкладкой и молодой офицер кавказской внешности, с погонами поручика, в пятнистой полевой форме неизвестного образца. Полдесятка солдат, одетых в такую же, как и у молодого поручика, форму, рассыпалось по перрону, окружив Сталина и компанию. Настороженные взгляды, оружие наготове, «разгрузки» топорщатся от боекомплекта.

Фланирующие неподалеку казачки обходят энтих стороной. Всему городу уже стало известно, что они сначала метко стреляют, а уж потом смотрят – в кого. Насчет подраться бойцы в пятнистом тоже были не промах, и среди городских задир и гопников появились искалеченные и даже убитые. Смешно наблюдать, как ожидающая прибытия поезда «чистая» публика обтекала эту компанию по краю перрона. Офисный планктон – он и в семнадцатом году был таким же, как в XXI веке.

– Вы, Николай Михайлович, не сомневайтесь, – говорил Тамбовцев генералу Потапову, поглядывая при этом на показавшийся вдали дым приближающегося поезда. – Михаил Васильевич Фрунзе – это просто прирожденный военный талант, примерно как Наполеон и его маршалы. Тем более что на первых порах ему и делать особо ничего не надо будет, немцев мы ломать уже начали. Лишь бы дипломаты нас не подвели. Никаких перемирий, прекращений огня и прочей ерунды. Только мирный договор.

– Вы, Александр Васильевич, я смотрю, оптимист, – грустно улыбнулся генерал, протирая свое пенсне, – германцы еще очень сильны, и выбить их из войны будет крайне тяжело.

– Посмотрим, Николай Михайлович, посмотрим, – кивнул Тамбовцев, – вот увидите, все будет наилучшим образом. Самое главное…

– Все, товарищи, – прервал их беседу Сталин, – потом поговорите, поезд уже на подходе, – потом сам не удержался и добавил с легкой ехидцей: – Товарищ генерал, вы же убедились, что наши товарищи всегда держат слово. Нет таких крепостей, которые не смогли бы взять большевики!

Генерал Потапов только пожал плечами, как бы признавая правоту своего собеседника. В это время мимо них неспешно прокатился пышущий дымом и паром локомотив, таща за собой обшарпанные вагоны.

Лязгнули буфера, и состав замер как вкопанный. Среди стоящих на перроне Фрунзе сразу узнал Сталина. Но что это за люди рядом с ним? Странная компания. Царский генерал, во всем своем великолепии, рядом с ним незнакомый товарищ – интуиция подсказывала Михаилу Васильевичу, что этот невысокий человек в полувоенной одежде является именно товарищем, а не господином. И весь этот натюрморт дополняли молодой офицер в полевой форме незнакомого образца, а также несколько одинаково с ним одетых и экипированных солдат. Фрунзе заколебался было, стоит ли ему подходить к этим людям, или лучше самостоятельно добраться до Смольного и там все выяснить. Но тут его заметили. Один из солдат махнул рукой, и головы этой странной компании повернулись в его сторону. У Фрунзе не осталось сомнений в том, что встречают именно его скромную персону.

– Товарищ Арсений, – окликнул Сталин, и снующие вокруг обыватели втянули головы в плечи, словно солдаты, заслышавшие свист пролетевшей мимо пули, – идите сюда, мы вас ждем, а вы от нас прячетесь.

Фрунзе еще раз внимательно посмотрел на Сталина. Того откровенно потешал комизм ситуации. Не было ни малейшего намека на то, что это ловушка или провокация. Ну, и потом, будет смешно, если он бросится бежать от товарищей по партии. Да и к тому же удрать от этих – он бросил взгляд на насторожившихся бойцов – вряд ли удастся. Догонят вмиг.

– Здравствуйте, товарищ Фрунзе, – снова поприветствовал его Сталин, – с приездом вас. Знакомьтесь, это товарищ Тамбовцев. Вы его еще не знаете, но когда вы его узнаете, то будете уважать так же, как и я. Он в нашем правительстве занимается вопросами пропаганды и информации.

В ответ на недоумевающий вид Фрунзе, Сталин шлепнул себя рукой по лбу:

– Ах, вы ведь еще ничего не знаете! Так вот, вчера правительство Керенского в полном составе подало в отставку и передало всю полноту власти большевикам. Не верите? Я и сам бы не поверил, но с сегодняшнего утра сформированный нами Совнарком и есть законное правительство Российской Советской Республики, а я его председатель. А вам в этом правительстве предназначен пост народного комиссара по военным и морским делам. Вот начальник Разведки Главного штаба генерал Потапов, он будет вашей правой рукой и наставником в военной науке.

Бывшие министры Временного правительства по военным и морским делам генерал Верховский и адмирал Вердеревский выказали желание стать вашими заместителями. Вам будет подчинена особая большевистская эскадра под командованием контр-адмирала Ларионова, которая уже всыпала как следует немцам под Моонзундом, и особая бригада Красной гвардии под командованием полковника Бережного. Давайте, товарищ Фрунзе, думайте скорее, времени на раскачку совершенно нет.

– А как же товарищ Ленин? – осторожно спросил Михаил Васильевич, пытаясь собраться с мыслями после ошеломивших его новостей.

– Товарищ Ленин у нас взял на себя руководство ВЦИКом, – быстро ответил Сталин, увлекая Фрунзе к выходу из вокзала. – Ведь надо кому-то руководить Советами всех уровней. Да и с законами полная неразбериха. Шутка ли, у Советской Республики нет ни одного писаного закона, одна лишь революционная целесообразность. Как выразился сам Владимир Ильич, «адово море работы, все надо сделать архисрочно». И так обстоят дела у всех, никому не будет легко. Да, кстати, все кандидатуры наркомов, конечно же, утверждены через ЦК.

Пока товарищ Сталин говорил, вся честная компания, прикрываемая грамотно распределившими сектора ответственности бойцами, миновала здание вокзала и вышла на привокзальную площадь со стоящим в центре ее памятником императору Александру III Миротворцу.

Тут товарищ Фрунзе опять удивился. Он думал, что их будут ждать пролетки или бензиновые тарахтелки вроде «Рено» или «Форда». Но то, что стояло на площади, ничем не напоминало известные ему модели машин. Фрунзе подвели к огромному крытому авто, длинному и просторному, как американский дилижанс. Еще один солдат за рулем сделал какое-то движение на приборной панели, и прямо перед ними дверцы вдруг сами щелкнули и открылись. Сопровождавшие их солдаты споро грузились в стоящий рядом длинный восьмиколесный броневик, вооруженный пулеметом в небольшой приплюснутой башенке.

«Куда я попал?» – немного растерянно и тоскливо подумал Фрунзе. Но тут же эту мысль вытеснила другая. Товарищ Фрунзе подумал, что если ему партией доверен один из наиболее ответственных постов, то он ни в коей мере не должен обмануть доверие партии. И самой главной его задачей будет разобраться в том, что происходит, и учиться военному делу настоящим образом…

14 (1) октября 1917 года, 15:35. Петроград, Захарьевская улица, д. 23

Глава секретариата ЦИК РСДРП(б) Яков Михайлович Свердлов

Все пошло совсем не так, как планировалось изначально. Шагающий по Шпалерной Яков Свердлов ломал голову над проклятым вопросом – почему переход власти от Керенского к партии большевиков случился так неожиданно для него? И почему эта власть перешла не к Ленину, а к Сталину, которого до сего момента в партии мало кто брал в расчет? В чем его ошибка, что помешало свершиться тому, что было задумано им и его друзьями за пределами России?

Для того, чтобы попытаться разобраться во всем этом, Свердлов и шел на конспиративную квартиру на Захарьевской, где его ждал старший брат Залман, сменивший имя и фамилию и ныне известный как Зиновий Пешков. Фамилию он взял у своего крестного отца, знаменитого писателя Максима Горького. Но в душе остался все тем же Свердловым, сыном гравера Мойши Израилевича Свердлова.

Сейчас Зиновий находился в Петрограде. Капитан французской армии, потерявший правую руку в сражении под Верденом и награжденный Военным крестом с пальмовой ветвью, Зиновий Пешков был направлен правительством Пуанкаре летом 1917 года на свою бывшую родину в качестве представителя Французской республики при правительстве Керенского. Правда, теперь этого правительства уже нет, и захочет ли Сталин общаться с Зиновием? На этот вопрос Яков не мог сейчас ответить.

Сзади него шагал охранник – его родственник Енох Иегуда, правда, называвший теперь себя Генрихом Ягодой. Шустрый молодой человек – далеко пойдет.

Яков Свердлов знал, что вскоре в Петроград должен прибыть из Британии связной от его младшего брата Беньямина, который жил в САСШ и был там банкиром. Беньямин был хорошо знаком лично и поддерживал деловые отношения с банком «Кун, Лейб и Ко» и его фактическим владельцем банкиром Яковом Шиффом. Яков вспомнил имя посланника от Беньямина – Сидней Рейли, или, как его звали когда-то в Одессе, Соломон Розенблюм. Он давно уже работал на английскую разведку. Но в еще большей степени он работал на Якова Шиффа.

Зиновий ждал своего младшего брата в доме, построенном в египетском стиле. «Не может никак избавиться от своих масонских замашек», – усмехнулся Яков, подходя к дому. Поднявшись по лестнице на третий этаж, Свердлов позвонил в бронзовый звонок. За дверью раздался шорох, щелчок, а потом знакомый голос брата спросил:

– Яша, это ты?

– Это я, Зяма, – ответил Свердлов, – свои…

Дверь приоткрылась. В темноте маячил силуэт человека в военной форме с револьвером в левой руке.

– Смотри, Зяма, не застрели родного брата, – с усмешкой сказал Яков.

– А кто это там с тобой? – подозрительно спросил Зиновий Пешков.

– Зяма, это наш родственник, Энох, муж Иды Авербах, дочери нашей сестры Софы, – ответил Свердлов.

– Это тот самый, который дважды обокрал нашего отца, будучи его учеником? – насмешливо спросил Зиновий Пешков.

– Было такое, – спокойно ответил Яков Свердлов, – только молодой человек уже взялся за ум и больше ничего такого себе не позволяет. Но надеюсь, мы с тобой не будем на лестнице обсуждать наши семейные дела? Да и не за этим я к тебе пришел.

– Проходите, – Зиновий шагнул в глубь прихожей. Яков Свердлов и его спутник вошли. Пешков еще раз настороженно оглянулся и, сунув револьвер в кобуру, закрыл входную дверь.

Войдя в дверь, Яков сразу же перешел к делу,

– Зяма, что происходит в Петрограде?! Я ничего не понимаю! Откуда появилась эта проклятая эскадра, которая смешала все наши карты? Что об этом знает ваша разведка? Что это за неизвестные аппараты, прилетающие неизвестно откуда и приземляющиеся прямо в центре города? Как Ленин сумел незаметно попасть в Петроград, когда мы еще не успели подготовить всех членов ЦИК к решению вопроса о вооруженном восстании, и с чего это вдруг этот фигляр Керенский передал власть этому грузинскому недоумку Сталину?

– Яша, ты задаешь слишком много вопросов, – меланхолично проворчал Зиновий Пешков, – ни на один из них я и сам не знаю ответа. Скажу только, что появившаяся ниоткуда эскадра адмирала Ларионова и разгром ею германского десанта у Эзеля – все это и нам самим изрядно спутало карты. Кроме того, до нас дошла достоверная информация о том, что группа Сталина в вашей РДРСП(б) и их неизвестно откуда появившиеся помощники намерены силой принудить Германию к заключению полноценного мирного договора с кайзером Вильгельмом. Этого допустить никак нельзя. Если такое случится, то станет настоящей катастрофой. Россия должна сражаться с Германией до последней капли крови русских солдат. Только так, и никак иначе!

– Гм, Зяма, – задумчиво сказал Яков, – насчет продолжения войны не все так просто. Русскому народу война уже осточертела, и многие в ЦИК тоже считают, что надо с ней кончать. Но надо закончить ее так, чтобы не было ни мира, ни войны. Чтобы германцы не могли снять с русского фронта ни одного солдата, и в то же время, чтобы народ убедился, что войны уже нет. Я предполагал направить для переговоров одного нашего человека, Лейбу Троцкого. Он умеет хорошо владеть языком и, как мне кажется, сумеет уболтать немецких дипломатов на грядущих мирных переговорах.

Но Сталин назначил на должность наркома иностранных дел этого интеллигента Чичерина и тем спутал все мои планы. А Троцкого сделали питерским градоначальником. Из-за этого он тут же повздорил со Сталиным, за что сталинские держиморды чуть было не пристрелили на месте бедного Лейбу.

– Ну, Яша, это уже твои проблемы, – ответил Зиновий Пешков, покачав головой. – Я, конечно, помогу тебе всем, чем смогу, но главную работу ты должен будешь сделать сам. Если тебе нужны деньги… – Зиновий вопросительно посмотрел на брата.

– Зяма, ты же знаешь, что деньги никогда не бывают лишними, – ответил Свердлов. – Сейчас в первую очередь нужно срочно сместить с поста Сталина и поставить на его место одного из нас.

– Что ты конкретно намерен сделать? – с интересом спросил Зиновий Пешков. – Как именно ты хочешь избавиться от Сталина?

– Прежде всего, наши люди организуют в Петрограде погромы… – начал Яков Свердлов.

– Надеюсь, не еврейские? – настороженно спросил Зиновий Пешков.

– Нет, толпа начнет громить винные склады, аптеки – словом, места, где хранится спиртное, – ответил Свердлов. – Кроме того, нападению подвергнутся дипломатические представительства. Естественно, не стран Антанты. Это осложнит впоследствии дипломатическое признание нового правительства.

А насчет Сталина… Есть у меня одна мысль. С юнкерами у меньшевиков и эсеров ничего не вышло. Сталин и его люди, надо отдать им должное, справились с этим быстро и почти без стрельбы и крови. Теперь нам надо попробовать взбунтовать гарнизон. Особое внимание следует обратить на казаков.

Надо распустить слух о том, что правительство Сталина намерено продолжить войну с германцами и отправить казачьи полки на фронт. А чтобы этому слуху поверили, надо, чтобы его подтвердил авторитетный член нашей партии, умеющий убеждать людей. Я думаю направить в казармы казаков на Обводном Лейбу Троцкого. И, скорее всего, вместе с ним поеду туда сам.

Я прочитаю приказ, якобы подписанный Сталиным, в котором будет говориться о том, что казачьи части должны быть срочно направлены на фронт под Ригу, чтобы освободить ее. А потом выступит Троцкий, который заведет казачков и натравит их на Смольный. Одновременно в городе начнутся погромы и грабежи. Все лояльные Сталину части отправят на подавление беспорядков. Так что Смольный будет захвачен, что называется, голыми руками. Ну, и на всякий случай, несколько верных людей будет направлено на 10-ю Рождественскую, в гости к Аллилуевым…

– Хороший план, – немного подумав, сказал Зиновий Пешков. – Яша, скажи, что тебе нужно для его осуществления?

– Люди и деньги, – сразу же ответил Яков Свердлов, – и то, и другое, в больших количествах.

– Я доложу послу Нулансу, – пообещал Пешков, – и думаю, что ты получишь все, что просишь…

Когда Яков Свердлов покинул конспиративную квартиру и направился в сторону Смольного, в чердачном помещении дома напротив человек в неприметном костюме мастерового отключил аппаратуру, которой еще не существовало в этом мире. Весь разговор между братьями был снят с оконного стекла лазерным микрофоном и записан на соответствующую аппаратуру, чтобы быть в дальнейшем представленным заинтересованным лицам. Николай Ильин, подполковник еще не существующей спецслужбы, предтечу которой еще предстояло создать, стащил с головы наушники и посмотрел на своего напарника – сержанта ГРУ:

– Ну что, брат-храбрец, полный трындец?!

Тот молча кивнул, разбирая и упаковывая прослушивающую аппаратуру. Еще прошлым утром, когда в Петроград были переброшен взвод спецназначения и офицеры ГРУ и СВР, под самый плотный контроль попали все негативные фигуранты той истории. И Яков Свердлов был одним из первых. В слежке помогали и сотрудники военной разведки, руководимые генералом Потаповым. За эти два дня это был уже второй визит Якова на Захарьевскую, так что ничего удивительного не было в том, что «кровавой гэбне» захотелось прослушать то, о чем будут беседовать братья.

14 (1) октября 1917 года, 16:05. Петроград, Думская улица, д. 1, здание Петроградской Городской думы

Среди гласных Петербургской Городской думы настроения царили самые упаднические. Все шло совсем не так, как это виделось господам гласным еще полгода назад. Представители революционных и не очень демократических партий предполагали, что после падения самодержавия Россия немедленно воспрянет и воспарит, безо всяких дополнительных усилий. А вышло-то все наоборот. Кругом тлен и запах плесени. Вот и правительство Керенского ушло в небытие.

Собравшиеся к трем часам пополудни унылые депутаты уныло читали унылые речи, призывающие «сплотиться, как один, перед лицом большевистской угрозы». Время от времени по Невскому, рыча моторами и шурша шинами по брусчатке, проносились огромные трехосные грузовые авто и восьмиколесные броневики. В эти моменты все господа гласные, не сговариваясь, испуганно вжимали головы в плечи, ожидая визга тормозов, лающих армейских команд и топота десятков ног. Сначала «народные избранники» боялись арестов, но Силе, которая сейчас хозяйничала в городе, было глубоко наплевать на все их бестолковые речи и резолюции.

Господ интеллигентов особенно возмущал союз большевиков с самой махровой военщиной. Больше всех распинался на эту тему Абрам Гоц, а Петроградский городской голова Григорий Ильич Шрейдер выразился еще хлеще – «большевистская корниловщина». Но дальше разговоров дело не пошло, член ЦК партии кадетов Софья Панина даже предложила всей Петроградской думой пойти маршем на Смольный, но ее предложение было встречено довольно вяло.

Что особенно потрясло господ членов городской думы, так это известие о том, что часть министров правительства Керенского вступила в сговор с большевиками. Фамилии Маслова, Верховского, Вердеревского, Ливеровского, Малянтовича, Салазкина, Прокоповича, Гвоздева передавались из уст в уста, то с оттенком осуждения, то с оттенком зависти.

Правительство Керенского мало того что безвременно умерло, так оно своей смертью показало породившей ее демократии большую фигу.

Потом избранный от партии большевиков депутат Михаил Калинин принес в зал заседания настоящую информационную бомбу. Роль ее сыграл утренний выпуск газеты «Рабочий путь» с интервью-исповедью бывшего министра-председателя А. Ф. Керенского, данного им сразу после отставки большевистской журналистке И. Андреевой. Заслушав получасовую исповедь, полную извинений и раскаяния, причем вполне искреннего, господа народные избранники на какое-то время впали в ступор. Отложив газету, все тот же депутат вытащил из внутреннего кармана пиджака еще несколько листов бумаги, и Петербургская Городская дума выслушала первые декреты нового правительства. Декрет о мире заставил господ депутатов завистливо крякнуть. Отношение к этой войне в народе было таковым, что этот декрет сделает большинство солдатиков горячими сторонниками новой власти. Декрет о земле вызвал у господ эсеров горячий утробный вой – обокрали! Как это так, земельный вопрос решить обещали эсеры, а декрет издают большевики. А эсеры как были с самого начала в составе Временного правительства, так и ничегошеньки из своей программы в жизнь не воплотили. Безобразие и непорядок.

Особую же злобу господ интеллигентов вызвал Декрет о наведении революционного порядка. Вот этот декрет:

1. Для поддержания в стране революционного порядка и прекращении всемерной анархии и беспорядков организовать Народный комиссариат внутренних дел. На должность народного комиссара внутренних дел назначить члена партии большевиков Феликса Эдмундовича Дзержинского.

2. В состав Народного комиссариата внутренних дел входят:

а) Рабоче-крестьянская народная милиция, имеющая своей задачей поддержание общественного порядка;

б) Главное управление уголовного розыска, имеющее своей задачей раскрытие тяжких и особо тяжких уголовных преступлений, а также борьбу с бандитизмом и прочей организованной преступностью;

в) Главное управление государственной безопасности, имеющее своей целью борьбу с преступлениями контрреволюционной и антигосударственной направленности, этническим сепаратизмом, религиозным экстремизмом;

г) Главное управление по борьбе с экономическими преступлениями, имеющее своей целью расследования случаев хищения государственной и общественной собственности, злостной спекуляции и преступлений в сфере экономики;

д) Главное управление исполнения наказаний, обеспечивающее исполнение приговоров, вынесенных преступникам народными судами.

3. Для формирования штатов НКВД в дополнение к проверенным товарищам рабоче-крестьянского происхождения широко привлекать ничем не запятнавших себя преступлениями против трудового народа сотрудников старого МВД, сыскного агентства и жандармерии.

4. В исключительных случаях привлекать к выполнению задач по охране общественного порядка подразделение Красной гвардии.

5. В связи с разгулом бандитизма и насилия, вызванным бездействием предыдущего правительства, объявить на всей территории Российской Советской Республики чрезвычайное положение. Во время действия режима чрезвычайного положения органам НКВД и приданным им частям Красной гвардии делегируются особые полномочия.

Бандиты, воры, убийцы, грабители и насильники, пойманные с поличным сотрудниками внутренних органов и бойцами Красной гвардии, будут расстреливаться на месте. Следствие по остальным делам будет вестись по упрощенной схеме.

Подписано 1 октября 1917 года.

Председатель ЦК партии большевиков В. И. Ленин

Председатель Совета народных комиссаров И. В. Сталин.

Абсолютно все в этом документе вызывало яростное сопротивление либерально настроенных депутатов. Тут же на трибуну полез господин Абрам Гоц.

– Что такое НКВД?! – вопил он с трибуны, потрясая рукой с зажатым в ней пенсне. – Да это же воссоздание МВД, господа! Скажите, будьте любезны, а как же завоевания революции, оплаченные кровью наших борцов с самодержавием? Эти большевики снова зовут себе на помощь душителей свободы из старого МВД, сыскного агентства и жандармерии.

Мало мы гремели кандалами в ссылках и на каторгах при проклятом царском режиме. Попомните мое слово, большевики окажутся стократ хуже царизма, – постепенно, слово за слово Остапа, то есть, простите, Абрама начало нести. Он, бедный, не знал, что на галерее для гостей стоит человек из военной разведки с диктофоном в руках и терпеливо записывает всю ту чушь, которую извергает один из вождей правых эсеров. – А эти расстрелы без суда, – продолжал Гоц, – видите ли, только на том основании, что бедного мальчика поймали с поличным. А как же суд, адвокат, присяжные, наконец! А эта борьба с экономическими преступлениями – скажите, как нам теперь прожить в этом мире, если ничего нельзя?

Потом господин Гоц понял, что наговорил лишнего даже для столь либерального собрания, и бочком, бочком удалился с трибуны. Пока он там ораторствовал, все двенадцать депутатов-большевиков покинули зал заседания. Назревала развязка.

Следующим на трибуну вылез городской голова Шрейдер и призвал в едином порыве идти в Смольный и высказать свое возмущение действиями большевистского правительства.

Господа протестующие не учли одного – их выход на свежий воздух после вброса, осуществленного большевистским депутатом, был совершенно ожидаем. Думскую улицу с двух сторон перегораживали поставленные поперек броневики и цепи революционных матросов с эсминца «Забияка», перемешанных с морскими пехотинцами из XXI века в полном боевом облачении. Свои всегда опознают своих, и паролем при первой встрече послужила обычная тельняшка. После некоторого периода взаимного обнюхивания между новыми товарищами по оружию установились вполне товарищеские отношения.

Вот и сейчас, когда разгоряченные депутаты вывалились из здания, с ходу наткнулись на матросско-морпеховские цепи. Завязалась отчаянная перепалка, перешедшая затем в потасовку, квалифицированную в дальнейшем как «преднамеренное злостное нарушение общественного порядка в условиях чрезвычайного положения». После некоторой возни особо буйные депутаты со связанными за спиной руками были положены мордами на брусчатку, загружены в два больших грузовика и «до выяснения» отвезены в Кресты. Уже там, внутри, вождей отделили от массы, и охочие до истины товарищи начали их допрашивать, особо не заморачиваясь процессуальными тонкостями.

А Петроградская Городская дума была закрыта как не имеющая кворума, и вновь открылась уже через два месяца после перевыборов по новому закону как Петроградский Городской совет народных депутатов.

14 (1) октября 1917 года, 16:15. Петроград, Таврический дворец, ныне Совнарком

Подполковник Ильин и товарищ Сталин

В дверь сталинского кабинета постучали. В дверь заглянул дежуривший снаружи морской пехотинец:

– Разрешите, товарищ Сталин, к вам подполковник Ильин.

– Хорошо, пусть войдет, – вздохнул Сталин, отодвигая в сторону книгу, которую только что читал. Ильин – это было серьезно. Когда от товарищей из будущего товарищ Сталин узнал, что не все товарищи по партии имеют в революции те же цели, что и он, то не очень сильно удивился. Люди, они все разные, и между ними возможны расхождения во взглядах. Но спустя некоторое время он понял, что эти расхождения настолько велики, что победа людей, придерживающихся противоположных взглядов, может привести Россию вместо процветания к катастрофе. Недавняя стычка с Троцким и вырвавшиеся у того слова о желательной для петроградцев участи, еще больше укрепили Сталина в этом мнении. Когда вместе с Владимиром Ильичом в Петроград прибыл «жандарм из будущего» подполковник Ильин, товарищ Сталин недолго думая попросил его взять наиболее одиозных товарищей на контроль, поставив только одно условие – без разрешения ЦК руками никого не трогать. Сталин был жестким прагматиком, и идеологические штампы не имели для него особого значения. Если есть подозрения в измене, то надо их или развеять, или, убедившись в их справедливости, принять все необходимые меры, в том числе и радикальные. И вот этот самый подполковник Ильин приходит к нему с сообщением, по всей видимости, весьма важным.

– Добрый день, товарищ Сталин, – поздоровался вошедший подполковник и, подойдя к столу, положил на него маленькую плоскую коробочку, – нам удалось прослушать разговор Якова Свердлова с его старшим братом Залманом, ныне капитаном французской службы Зиновием Пешковым. Ничего не буду вам говорить, послушайте разговор и сами сделайте вывод, – с этими словами подполковник нажал на кнопку аппарата и отошел в сторону.

Сталин слушал получасовую запись в гробовой тишине. Только в самом конце, когда Сверлов упомянул о квартире Аллилуевых, председатель Совнаркома негромко выругался по-грузински. Когда разговор закончился, Сталин поднял голову и желтыми тигриными глазами посмотрел на подполковника.

– Значит, это все-таки заговор, товарищ Ильин?

– Относительно партии большевиков – да, это заговор, – немного подумав, ответил подполковник, – а относительно России, это совершенно точно измена в форме шпионажа в пользу иностранной разведки и подготовка государственного переворота.

– Да уж, – хмыкнул Сталин, – друзей среди иностранных правителей у нас нет, – потом его буквально прорвало: – Бозишвили, эту гадину нужно давить сразу. Вы, товарищ Ильин, побудьте здесь, а пока… – Сталин повысил голос: – Товарищ Сергеев!

В дверях появился морской пехотинец.

– Слушаю вас, товарищ Сталин.

– Товарищ Сергеев, будьте добры, сообщите по своей рации товарищам Ленину и Дзержинскому, что нам необходимо срочно встретиться, лучше всего в моем кабинете. Передайте им, что дело очень важное и срочное.

Морпех вышел, и в кабинете снова повисла гнетущая тишина. Слова были уже не нужны, осталось убедить Ленина в серьезности ситуации, и можно начинать…

Полчаса спустя. Там же

Подполковник Ильин, Ленин, Сталин и Дзержинский

Первым в кабинет Сталина зашел Дзержинский, снял пальто и шляпу, повесил их на обшарпанную вешалку и, аккуратно пригладив волосы, сел рядом с подполковником Ильиным, прикрыв глаза. Вид у Феликса Эдмундовича был откровенно замученный. Буквально на коленке приходилось создавать НКВД. И если бы не помощь товарища Антоновой… Некоторые жандармские полковники после разговора с ней уходили на полусогнутых ногах. Да и старым подпольщикам доставалось немало. Кадры в НКВД подбирались медленно, но зато была твердая надежда, что работать они будут на Россию, а не на другого хозяина, который лучше платит.

Ильич буквально влетел в кабинет Сталина, размахивая иностранными газетами. По его возбужденному виду было понятно, что он нашел в них нечто весьма интересное, и только срочный вызов к Сталину оторвал его от смакования нюансов.

– Товагищ Сталин! Это пгосто погазительно! – выкрикнул он, едва переступив порог. – Ваш матегиал по Моонзунду пегепечатали все газеты Европы! Удивительный успех! – Ленин оглянулся, увидел сидящих Дзержинского и Ильина, запнулся и настороженно спросил: – В чем дело, товарищи, что-то случилось?

Сталин угрюмо ответил:

– Случилось, товарищ Ленин, очень даже случилось… Вы, это, лучше присядьте… – потом будущий лучший друг советских физкультурников посмотрел на подполковника Ильина: – Включите ваш аппарат, товарищ Ильин. И разбудите, пожалуйста, товарища Дзержинского, а то он совсем умаялся, спит на ходу…

Подполковник подошел к столу и щелкнул кнопкой диктофона. Из динамика донесся известный всем присутствующим голос Якова Свердлова: «Смотри, Зяма, не застрели родного брата…»

При первых же звуках этого голоса Дзержинский открыл глаза и огляделся, всем своим видом будто говоря: где тут эта сволочь?

При прослушивании записанного диалога Ленин с Дзержинским реагировали по-разному. Феликс Эдмундович тут же превратился в слух, пытаясь запомнить и проанализировать все нюансы, отстраняясь при этом от моральной стороны вопроса. Ленин же, наоборот, воспринимал все достаточно экспрессивно, постоянно порывался вскочить со стула и произнести речь. А ведь ему было, от чего нервничать. С поступлением информации из будущего, в его неслабом, надо сказать, мозгу уже сложилась обновленная теория поэтапного построения социализма. Сначала взять власть в одной стране – России, потом провести ее социализацию и индустриализацию. Потом, раз мировая война под номером два все равно неизбежна, превратить ее в победный марш советских армий до Ла-Манша на Западе и до Сайгона на Востоке. Снова социализация и новый рывок, теперь уже за океан.

Ильич понял то, что в свое время не дошло до Хрущева, Брежнева и их последователя Горбачева. Преимущества советской системы в развитии. Нельзя останавливаться и снижать планку. Планы правительства должны быть хоть и реалистичными, но до предела амбициозными, можно сказать, на грани возможного. При таком раскладе, с учетом недопущения гражданской войны, ускорения развития и помощи медиков из будущего, у Ильича появилась надежда самому дожить до этого самого социализма и, что называется, потрогать его своими руками.

И тут этот нехороший человек Яша впутывает в нашу революцию французскую разведку… Нет, это французская разведка впутала Яшу в нашу революцию. Впрочем, какое там – два родных брата пытаются сделать в России семейный гешефт.

Переворот в партии, осуществи его сейчас Свердлов, скорее всего, означает, что товарищ Ленин не увидит никакого социализма. Ленин тогда вообще ничего не увидит, кроме безвременной и безымянной могилы, как и товарищ Сталин, вместе со всеми товарищами из будущего. А в России начнется такое, по сравнению с чем Гражданская война из мира пришельцев покажется детской игрушкой. Этим только дай дорваться.

Да, информация вышла совершенно убойная, и решение нужно было принимать быстро.

– Не ударим мы, – решил Ильич, – ударят по нам. Как говорил в их прошлом, а в нашем будущем Коля Бухарин: «В революции побеждает тот, кто первым проломит голову другому».

И ведь уже изменился баланс сил в партии, и сложилась так называемая Большая Тройка – Ленин, Сталин и Дзержинский.

Он, Ленин, был и остается крупнейшим авторитетом в марксизме, а Сталин и Дзержинский резко набрали политический вес, получив от появившейся из будущего эскадры полную и неограниченную поддержку. Теперь, убрав Свердлова и его группу, можно будет отодвинуть на второй план некоторых товарищей, не понимающих тонкостей политического момента. А уж группировку бундовцев и межрайонцев, с благоволения Якова Свердлова севших летом на большевистский поезд, снова высадить на пустой и холодный перрон.

Немного успокоившись, Ильич распорядился срочно созвать заседание ЦК для того, чтобы:

– …обсудить пегсональные вопгосы этих мегзавцев, – как всегда, волнуясь, Ильич картавил больше обычного.

Обсуждение персональных вопросов в этом контексте могло означать только вывод из состава ЦК и исключение из партии большевиков. Уж на это у блока Ленина – Сталина голосов в ЦК хватало вполне.

Сталин был одновременно и зол, и доволен. Во-первых, его ярость вызывало то, с какой легкостью Свердлов и его группа перешли «на личности» во внутрипартийной борьбе. Особенно его взбесила идея отправить убийц в дом давшим ему приют Аллилуевым. В душе Сталин так и оставался буйным горцем Кобой, не забывающим ничего – ни хорошего, ни плохого. Так что положение тех, кто затеял против него эту интригу, было хуже губернаторского.

Во-вторых, естественным путем в прошлое уходили два его главных противника. Разделаться после этого с Рыковыми, Бухариными, Каменевыми и Зиновьевыми не представляло большого труда. Тем более что у него с товарищем Дзержинским теперь появилось четкое представление о том, кто и чего стоит.

Но вот заседание ЦК… Сомнительно. Наверняка у Свердлова в ЦК имеются союзники и просто сочувствующие. Пара неосторожных слов, и мятеж, осложненный расколом в партии, неизбежен. Тут надо сработать втихую… И сработать должны товарищи из будущего вместе с товарищем Дзержинским. Тайный заговор и устранен должен быть тайно. Пусть все думают, что товарищи Свердлов и Троцкий героически отравились буржуйскими солеными грибами или чего еще там потомки придумают…

Выслушав Сталина, Ильич согласился, что да, после поспешного и необдуманного расширения, партия вообще и ЦК в частности сейчас не инструмент для захвата и удержания власти, а какой-то бордель на колесах. Кого там только нет… Так что пусть товарищи Ильин и Дзержинский ликвидируют угрозу, а товарища Свердлова мы и посмертно из партии исключить сможем, если это вообще понадобится. А так его еще и героем революции можно будет сделать, и город Екатеринбург снова Свердловском назвать.

Вот после этих слов подполковник Ильин как бы ненароком и завел разговор о последних представителях династии Романовых. Партии большевиков было необходимо принять в отношении бывшей царской семьи какое-то определенное решение. Нельзя же просто делать вид, что их будто бы и нет на свете.

Бывший царь вместе со своими родственниками был головной болью для всех властей, начиная от Керенского и кончая Сталиным. Непонятно, куда девать клан, который всего четыре года назад пышно отметил трехсотлетие у власти.

Второй Ганиной ямы, по зрелом размышлении, ни Ленин, ни Сталин, ни Дзержинский допускать не хотели. Понятно, что тогда семейство Романовых было уничтожено руками людей Свердлова исключительно по заказу стран Антанты, желавших, чтобы этим актом большевики окончательно изолировали себя от внешнего мира. Изоляция вышла недолгой, но вот осадочек-то остался. Особенно скрежетал зубами Ильич, когда узнал, как его там провели товарищи Свердлов и Ко.

Подполковник Ильин высказался в том смысле, что думать о политике можно сколько угодно, но на месте товарищей Ленина и Сталина он бы сначала доставил всех Романовых туда, где их можно будет легко контролировать. Например, в ту же Гатчину, под гласный надзор НКВД. А уж потом можно решать, что с ними делать-с! Кого судить, кого перевоспитывать, а кого и за границу выслать. А то грохнут их опять в той же Перми или Екатеринбурге, или контрреволюция какая оседлает. Обсуждай потом этот вопрос, не обсуждай – все будет без толку.

Ленин немного поартачился, но потом под напором Сталина и Дзержинского согласился, что да – наименьший вред от этой семейки будет тогда, когда все Романовы окажутся под надежным крылом людей из НКВД. И никаких зверств ЧК и прочей художественной самодеятельности. Все должно проходить строго в соответствии с решениями ЦК партии большевиков и буквой еще не написанных советских законов. В конце концов, бывший император в свое время помиловал столько большевиков, приговоренных судами к смертной казни, что не помиловать сейчас его и его семью было бы верхом неблагодарности.

Кроме того, сам Николай качественно позаботился о том, чтобы в ближайшие сто лет ни о какой реставрации монархии, а уж тем более династии Романовых и речи быть не могло. Россия выработала к царям стойкий иммунитет и просто не захочет, да и не сможет еще раз войти в одну и ту же лужу. Зато какой будет повод для зарубежной пропаганды – бывший царь учит деревенских детишек, к примеру, географии!

Немного подумав, Сталин позвонил генералу Потапову и распорядился, чтобы по линии военного ведомства все члены царской семьи были разысканы и, по возможности быстро, доставлены в Петроград. При этом особое внимание необходимо обратить на доставку из Тобольска в целости и сохранности самого Николая Александровича Романова с чадами и домочадцами, а также его матери Марии Федоровны и сестры Ольги Александровны, пребывающих в настоящее время в Крыму. В пути с семьей бывшего императора обращаться вежливо, не допуская грубости и самоуправства местных властей.

После этого товарищ Сталин поблагодарил подполковника Ильина за прекрасно проделанную работу и попросил вечером доставить к нему из Гатчины гражданина Михаила Романова. Когда подполковник ушел, Сталин немного подумал и написал короткую записку для Александра Васильевича Тамбовцева, с приглашением поучаствовать в этом разговоре. Записку адресату доставил один из морских пехотинцев из прикомандированного к Сталину отделения.

14 (1) октября 1917 года, 20:45. Петроград, Таврический дворец, ныне Совнарком

Сталин и Тамбовцев, а также бывший великий князь, бывший командир Дикой дивизии, бывший почти император Михаил Александрович Романов

Когда Александр Васильевич Тамбовцев вошел в кабинет Сталина, оборудованный на скорую руку в одном из закутков Таврического дворца, тот с трудом оторвался от вороха бумаг, над которыми работал.

– Добрый вечер, товарищ Тамбовцев. Вы, как настоящий большевик, готовы работать и днем и ночью. Удивительное дело, умом я понимаю, что знаю вас меньше трех суток, а кажется, что мы вместе работаем целую жизнь. Садитесь, пожалуйста.

Сегодня у нас будет очень интересный гость – Михаил Романов-младший. С царя Михаила династия Романовых началась, Михаилом же она и закончилась. Но оставим все это гадалкам и хиромантам. Скажите, что вы думаете об этом человеке?

Тамбовцев пожал плечами:

– Товарищ Сталин, у нас о Михаиле писали очень мало. В основном все внимание уделялось его царствующему брату. Могу сказать, что он отчаянно храбр в личном плане, даже убийцы отмечали, что он не испугался, когда его стали убивать. И в то же время, он как огня избегает ответственных должностей, самым большим его страхом было оказаться на отцовском троне. Страх этот не осознанный, а какой-то внутренний, что ли. Именно по этой причине он так скандально женился на дважды разведенной особе. Известный нам предел его компетенции – это уровень командира отдельной дивизии, максимум корпуса.

– Поясните, товарищ Тамбовцев, – заинтересованно спросил товарищ Сталин, – что значит «предел компетенции»?

– Это такая максимальная должность, на которой данный работник еще может приносить пользу, – ответил Александр Васильевич. – Если поднять его выше, то из-за появившегося служебного несоответствия данный человек вместо пользы начнет причинять вред.

– Мысль понятна, – кивнул Сталин. – И какой же предел компетенции был у бывшего императора?

– Не многим выше, чем у его младшего брата, – ответил Тамбовцев. – Все беды Российской империи за последние двадцать лет проистекают от полного служебного несоответствия первого лица государства…

Неизвестно, что на это хотел ответить Сталин, но как раз в это время в дверь кабинета постучали.

– Да? – откликнулся Сталин, и в приоткрывшейся двери показался дежуривший снаружи морской пехотинец.

– Товарищ Сталин, прибыл гражданин Михаил Романов.

Тамбовцев и Сталин переглянулись, потом председатель Совнаркома разгладил пышные кавказские усы и сказал:

– Пригласите, товарищ Сергеев.

В кабинет вошел заросший клочковатой рыжей бородой Михаил Романов, не понимающий еще – то ли он гость, то ли особо ценный пленник. Было видно, что этот человек свое уже отбоялся и уже готов к самому худшему.

– Присаживайтесь, гражданин Романов, – кивнул ему Сталин, – мы с Александром Васильевичем хотели с вами немного посоветоваться…

Михаил присел на самый краешек стула, не сводя со Сталина светлых, чуть навыкате глаз и настороженно сказал:

– Я вас слушаю, господин Сталин.

Сталин вздохнул.

– Я понимаю, что для вас я никогда, наверное, уже не стану товарищем, но все же предпочел бы именно это обращение. Гражданин Романов, мы хотели бы знать, как вы видите ваше будущее в новой России? Я имею в виду не только вас лично, но и всю вашу семью, включая мать, старшего брата и сестру.

– Если это возможно, гос… товарищ Сталин, мы хотели бы уехать за границу, – осторожно ответил Михаил.

– К сожалению, на данном этапе это маловероятно, – вздохнул Сталин. – Объясните, почему, товарищ Тамбовцев.

– Вас не примет ни одна страна, – подключился к разговору Александр Васильевич, – об этом уже позаботились ваши британские родственники. А если примут… Скажите, Михаил Александрович, вы любите Россию? Не торопитесь отвечать, подумайте. Россию не как вотчину вашего отца, деда, прадеда и прапрадеда, а Россию как страну, в которой вы родились и выросли, которая дала вам и вашей семье абсолютно все, что вы имели и имеете. Любите ли вы ее и сейчас, в роковой момент испытаний, на пороге братоубийственной гражданской войны?

– Да, Александр Васильевич, – кивнул Михаил, – я действительно люблю Россию, и мне очень горько, что я не сумел оправдать ее ожиданий.

– Так вот, Михаил Александрович, – продолжил Тамбовцев, – если какая-либо зарубежная держава и согласится принять вас и ваших родственников, то только потребовав взамен участие в активной борьбе с большевиками. Те же самые люди и организации, которые вчера финансировали революционеров, подрывавших власть вашего брата, завтра начнут поддерживать контрреволюционеров, воюющих с большевиками. Таковы правила Большой игры сильных мира сего. К сожалению, сначала ваш отец забыл высказанную им же самим мысль о том, что у России нет других союзников за исключением собственной армии и флота, и заключил роковой для страны союз с Францией. А потом и ваш брат оказался не на высоте, в результате чего Россия вляпалась в Антанту, как в кучу дерьма. Это я к тому, что революционеры, стрелявшие в царя, попадали при этом и в Россию. А их противники, стреляя в большевиков, тоже ведут огонь по России.

– Я вас понял, Александр Васильевич, – вскинулся Михаил, – но никогда и ни за что я не буду ничего делать против России. Вы, господин пришелец из будущих времен, могли бы мне об этом и не напоминать! – потом, немного успокоившись, он добавил: – Не могу ручаться за своих родственников, но лично я и мой брат делом уже доказали свой нейтралитет в политике.

– Я обязан вам напомнить это, – жестко ответил Тамбовцев, – потому что там после эмиграции вы будете не великим князем Михаилом Александровичем, пусть даже и бывшим, а нищим и бездомным изгнанником, который или делает то, что ему говорят власть имущие, или волен подыхать с голоду. Если вы действительно не хотите причинить вред своей Родине, то должны подумать о том, как помочь ей не покидая ее пределов. Теперь никто не заставит вас занять трон, но, черт возьми, хоть какую-то пользу вы принести России можете?

– Сейчас не время отсиживаться в стороне, – кивнул Сталин, – я не во всем согласен с товарищем Тамбовцевым, но в главном он прав. Сейчас каждый должен думать только о том, что он может сделать для своей страны. Подумайте и вы, гражданин Романов. Мы будем рады использовать ваши способности и ваш личный опыт для общего блага. Со своей стороны, в случае сотрудничества, обещаю вам и вашей семье личную неприкосновенность.

– Я об этом подумаю, товарищ Сталин, – ответил Михаил Романов. – И если у вас ко мне больше нет вопросов, то я хотел бы поскорее вернуться в Гатчину. А то мои домашние могут начать волноваться. Ваши люди так неожиданно увезли меня на встречу с вами, что это больше походило на внезапный арест, чем на приглашение для беседы.

– Да, возвращайтесь, – кивнул Сталин, – и передайте своим домашним, пусть приготовятся встречать гостей. В ближайшее время, во избежание самоуправства со стороны местных властей, в Гатчину будут доставлены ваш старший брат с семьей, сестра Ольга и Мария Федоровна, ваша мать. Скажу честно, им всем придется решать ту же дилемму, что и вам. – Сталин чуть повысил голос: – Товарищ Сергеев!

В дверь заглянул давешний морской пехотинец.

– Слушаю, товарищ Сталин!

– Товарищ Сергеев, – Сталин быстро что-то написал карандашом на четвертушке бумажного листа, – вот записка, а на словах передайте товарищам, что гражданина Романова необходимо побыстрее доставить в Гатчину. Если нет другой возможности, то моя личная просьба – пусть его отвезут вертолетом. Все, товарищ Сергеев, выполняйте.

Когда дверь за бывшим великим князем закрылась, Сталин провел руками по лицу, пытаясь снять усталость, и посмотрел на Тамбовцева:

– Ну, что скажете?

– Сам Михаил прост, как дважды два, – ответил Тамбовцев, – а вот его супруга и секретарь для нас мутноваты. В первую очередь надо бы заняться связями его секретаря, некоего мистера Джонсона, к которому Михаил крайне привязан. Госпожа Вульферт-Брасова попроще, она всего лишь искательница приключений. Но она также может быть каналом для влияния на ее супруга. Причем влияния извне, из-за границ России.

Сталин вздохнул.

– Я понимаю, что ваши люди пытаются успеть везде и всюду, но их силы тоже ограничены. Но если мы хотим хоть чего-то добиться, то, ничего не поделаешь, придется просить товарища Ильина подключиться и к этой работе. Гатчину теперь придется контролировать не менее тщательно, чем Смольный. Когда туда прибудут остальные Романовы, она станет просто приманкой для заговорщиков всех мастей.

– Товарищ Сталин, – сказал Тамбовцев, – я бы посоветовал вам привлечь к работе молодежь. В частности, отозвать с Румынского фронта одного молодого инженера-гидролога. Его зовут Лаврентий Берия.

– Берия, – переспросил Сталин, – тот самый?

– Тот самый, товарищ Сталин, – ответил Тамбовцев.

– Хорошо, – Сталин сделал пометку в своей записной книжке…

14 (1) октября 1917 года, 21:05. Петроград, улица Моховая, д. 11

Яков Свердлов и Лев Троцкий

Они встретились в квартире, принадлежавшей питерскому коммерсанту, имеющему интересы в САСШ. Он периодически предоставлял свое жилище для секретных встреч Льва Троцкого с людьми, которые желали бы приватно переговорить с восходящей звездой русской революции.

Еще в САСШ Троцкому была сделана бешеная реклама. Нью-йоркская киностудия «Vitagraph Studios» сняла фильм под названием «Моя официальная жена» (My Official Wife), с Троцким в главной роли. За это владельцы киностудии отвалили Троцкому такой гонорар, который, наверное, не платили ни одному актеру в Новом Свете. На эти деньги Лев Давидович безбедно жил в Нью-Йорке, а потом, наняв пароход, отправился в Россию. Провожающие его местные евреи с уважением говорили: «Наш Лева едет отбирать работу у русского царя».

После прибытия в Петроград в мае 1917 года, Троцкого избрали председателем Петросовета. Здесь подсуетился другой его знакомый – Парвус-Гельфанд. Ну, а деньги из САСШ Троцкий получал прямо в Петрограде, из подконтрольного Якову Шиффу банк «Ниа Банк».

И вот все пошло прахом. Этот рябой грузин Сталин, с помощью каких-то шлимазлов с неизвестно откуда взявшейся эскадры, объехал на кривой козе их, сынов Израилевых. Сказать, что Троцкий был в ярости – это значит ничего не сказать.

Троцкий скрежетал зубами, вспоминая пережитое унижение в Смольном, когда этот рябой коротышка Сталин так гнусно над ним насмехался, а его верные псы-телохранители вообще чуть было не пристрелили «демона Революции». На всю оставшуюся жизнь Лейба запомнит взгляды тех двух военных и чернявой девки. Они смотрели на него так, как будто он был уже мертв, но попустительством Сатаны сумел выбраться из могилы. Подумав об этом, Лейба непроизвольно потер вдруг зачесавшееся темя.

Сейчас у Троцкого была назначена встреча с Яковом Свердловым. Льву Давидовичу было известно, что этот человек имеет контакты с французской и британской разведками. Больше все-таки с французской. Рыбак рыбака, хе-хе, видит издалека. Те же самые люди обидели не только их, Льва Троцкого и Якова Свердлова, они до икоты напугали и послов великих держав. Настало время объединить силы и действовать. Вот только как?

Яков Свердлов пришел немного опоздав. Он был возбужден и до крайности озабочен. И это еще мягко сказано – Свердлов откровенно паниковал.

– Лейба, – сказал Свердлов, нервно бегая по комнате, – наши дела совсем плохи. Сталин ведет войну против нас, истинных революционеров, у него повсюду глаза и уши. Он заигрывает с царскими генералами и даже с братом царя. До меня дошли слухи о том, что его люди взяли в Гатчине под свою защиту бывшего великого князя Михаила. И вообще, он как-то умудрился создать свою личную армию. Их люди отлично обучены, дисциплинированны и вооружены. Они смотрят Сталину в рот, как будто этот грузинский недоумок может сказать что-то умное! Это черт знает что!

Троцкий стал в картинную позу оратора.

– Яков, это все, конечно, скверно, но нам нельзя опускать руки. Подумай, что скажут наши друзья во Франции и Америке! Необходимо бороться. Я немедленно начну агитацию против предателя революции Сталина, который готовится сдать завоевания трудового народа бывшим царским сатрапам.

«Дурак! – подумал Свердлов, – Хотя бы передо мной не кривлялся», – а вслух задумчиво сказал:

– Лейба, это, конечно, все замечательно, но надо агитировать не просто массы, а вооруженные массы. Надо поднимать военных. Их можно напугать тем, что якобы под влиянием царских генералов Сталин захочет продолжить войну с германцами. И направит гарнизон Петрограда на фронт под Ригу, чтобы отбить ее у противника. То-то они будут рады такому известию. Как ты считаешь?

– Интересная мысль, – сказал Троцкий, поглаживая свою бородку а-ля Мефистофель, – если умело ее подать этому быдлу в солдатских шинелях, то возможно, и удастся натравить его против Сталина и его прихлебателей.

– Моряков сагитировать, скорее всего, не удастся, – вслух размышлял Свердлов, – они смотрят Сталину в рот и готовы за него порвать в клочки любого, кто скажет хоть что-то против. То же самое Красная гвардия. Путиловский – это самое настоящее сталинское гнездо, и соваться тебе туда, Лейба, не с руки – могут сгоряча и пристрелить.

Остаются еще солдаты запасных полков. Они набраны зимой прошлого года из питерской шпаны и дрожат, как зайцы, при слове фронт. Правда и под пули сталинских головорезов они тоже не пойдут – просто разбегутся. Значит, надо работать с казаками. Они хотя и понюхали пороху, но воевать не желают. Кроме всего прочего, на них меньше, чем на остальных, действует сталинская пропаганда. Ведь Декрет о земле, который так ждали крестьяне в солдатских шинелях, для казаков, у которых с землей проблем нет, обычная бумажка. Вот их и надо попробовать поднять против Сталина.

– Понятно, – протяжно сказал Троцкий, – только с казаками с моей внешностью мне будет трудно разговаривать. Говорят, что они евреев не очень любят.

«Точнее, очень не любят», – подумал Свердлов, но вслух опять сказал нечто другое:

– Ерунда! Они как все! Побольше трескучих фраз, побольше комплиментов казачкам, вспомни их земляков – борцов с царизмом за вольность Дона и Урала – Разина и Пугачева. Они и растают. И больше эмоций. Скажи, что в подвалах Смольного люди Сталина прячут награбленные во дворцах царя и его родственников сокровища. И что по старому казачьему обычаю ты разрешишь забрать все в качестве трофеев. Запомни – зависть и алчность правят этим миром!

– Хорошо, – повеселел Троцкий, – так я, пожалуй, и сделаю. А пока надо потихоньку раскачивать ситуацию. Надо пустить слухи о скорой отправке на фронт среди солдат гарнизона и казаков. Пусть пока пообсуждают эту новость в казармах.

– И еще, Лейба, – с кривой усмешкой сказал Свердлов, – у тебя есть надежные люди? Ну, которые не боятся крови. Пусть они в день твоего выступления у казаков начнут погромы в городе. Пусть громят винные склады, квартиры богатых людей. Побольше шума и крови. Пусть поднимают всех городских люмпенов и призывают их пустить кровь буржуям. Надежные части, на которые может полагаться Сталин и Дзержинский, будут брошены на подавление бунтов. А ты, Лейба, поведешь казачков на Смольный. Пусть твои люди будут готовы уничтожить Сталина и его людей. На всякий случай надо будет заняться жильцами дома на 10-й Рождественской. Говорят, что дочка Аллилуева приглянулась этому грузину. Если что, пусть она будет заложницей.

– Ну и голова у тебя, Яков, – восхитился Троцкий, – ты, именно ты должен стать вождем в этой дикой стране. Ну, и мне, конечно, найдешь подходящую должность.

Свердлов улыбнулся похвалам Лейбы. Толковый человек, только опасный. Такой не остановится и подсидит тебя, не успеешь и глазом моргнуть. Надо за ним приглядывать, а когда надобность в нем отпадет, тогда…

«Что ж поделаешь, – подумал про себя Свердлов, – у настоящего вождя нет привязанностей. Он велик и одинок, словно горная вершина». Яков гордо вскинул подбородок и, подражая Бонапарту, заложил руку за отворот своей кожаной куртки…

14 (1) октября 1917 года, 21:35. Петроград, Путиловский завод, один из пустых ангаров

Общее собрание рот морской пехоты и моряков с БДК «Новочеркасск» и «Саратов»

Стоя на корпусе БМП рядом с командирами рот десантных кораблей, Дзержинский, уже одетый в знакомую всем шинель, фуражку и маузер, обозревал сверху собравшихся. Их было более трех сотен. Именно от этих людей сейчас зависело, удастся ли провокация Свердлова и Троцкого, или нет. Большинство из них родом с юга России, а значит – среди них обязательно должны быть потомки казаков, у которых от фамилий Свердлов и Троцкий шерсть на загривке должна вставать дыбом. Первое – надо, чтобы они согласились участвовать в этой операции, и второе – чтобы сумели найти общий язык со своими прадедами. Набрав в грудь воздуха, Феликс Эдмундович поднял руку и сказал:

– Здравствуйте товарищи!

– Здравия желаем, товарищ Дзержинский! – слитно проревели в ответ морпехи-попаданцы.

Дзержинский, смеясь, потряс головой.

– Спасибо, товарищи, – ответил он, – совсем оглушили. – Потом Железный Феликс обвел взглядом собравшихся и продолжил: – Товарищи, мы собрали вас здесь для того, чтобы попросить вашей помощи в одном очень важном и щекотливом деле.

Дело в том, что в настоящий момент в Петрограде расквартированы три донских казачьих полка – 1-й, 4-й и 14-й – всего около трех тысяч сабель. Нам стало известно, что иностранные разведки и затесавшиеся в ряды большевиков авантюристы Свердлов и Троцкий задумали втемную использовать казаков для свержения правительства товарища Сталина и установления своей диктатуры. Среди вас наверняка есть потомки людей, в свое время переживших задуманное Свердловым и Троцким расказачивание. Сейчас гешефтмахеры от революции решили обмануть казаков, сообщив им, что на самом деле правительство Сталина за продолжение войны, а сами казаки будут направлены на фронт под германские пулеметы.

Нам нужны добровольцы, которые пошли бы к своим прадедам и разъяснили им, что это абсолютнейшая чушь. Во-первых, на заседании Совнаркома мы единогласно приняли Декрет о мире, а во-вторых, никого под пулеметы мы посылать не будем. Кончилось то время, когда солдат был кем-то вроде бессловесной скотины, а царские генералы знали только один прием – послать в атаку побольше народа, авось кто и добежит до германских окопов. Даже если немцы в ближайшее время не решатся пойти с нами на переговоры о мире и нам придется поторопить их, освободив Ригу, то освобождать мы ее будем по новому методу – огнем и броней, а не как раньше – солдатскими жизнями. Ну, не мне вам это объяснять, вы все лучше меня знаете…

Товарищи бойцы и офицеры, для такой сложной и ответственной задачи, как разъяснительная работа среди казаков, нам нужны только добровольцы. И помните, если вам не удастся их убедить, то вам, возможно, придется убивать своих собственных прадедов при подавлении абсолютно бессмысленного и никому не нужного мятежа. Все, товарищи, решайтесь!

Дзержинский замолчал, а на его место поднялся Тамбовцев. Он не стал витийствовать, а просто показал морпехам стопку распечатанных на принтере листков с Циркулярной инструкцией Оргбюро ЦК от 24 декабря 1919 года за подписью Свердлова. В ней говорилось: «…признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления. Никакие компромиссы, никакая половинчатость пути недопустимы. Поэтому необходимо: 1. Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью».

– Вот, товарищи, покажите этот документ сомневающимся. Именно такие планы искоренения казаков как социальной группы. Да вы и сами можете рассказать многое, что слышали от своих родных и близких о тех страшных временах. Нельзя допустить их повторения.

Среди морских пехотинцев и моряков началось движение. К бэтээру, ставшему импровизированной трибуной, один за другим выходили люди. Это их предки столетиями защищали Россию на дальних кавказских и причерноморских рубежах. Сейчас им предстояло вернуть еще один долг своим прадедам, избавив многих от участи, которая, возможно, была для них хуже смерти.

Еще полчаса спустя из ворот Путиловского в сторону казачьих казарм на Обводном выехали три БМП-3, облепленных бойцами в полном боевом снаряжении…

14 (1) октября 1917 года, 23:35. Где-то в районе ст. Невель

Полковник СПН ГРУ Бережной и генерал-майор Бонч-Бруевич

Стучат по стыкам колеса, плещется в большом медном чайнике кипяток. В теплушке под потолком тускло светит аккумуляторная лампочка, на нарах, застеленных невиданной здесь пенкой, сидят и лежат спецназовцы. Кто дремлет, кто не торопясь курит и разговаривает, а дежурная смена находится у дверей при оружии и в полной боевой готовности. Полковник Бережной и генерал Бонч-Бруевич сидят у приоткрытого багрового зева буржуйки и ведут свой неспешный разговор. Обсуждается извечный на Руси вопрос – кто виноват и что делать. Сейчас разговор крутился вокруг первой половины ХХ века, ставшей для России воистину дорогой на Голгофу. Генерала интересовало то, как увести страну с этого пути, и какова при этом должна быть роль армии.

– Поймите, Михаил Дмитриевич, – полковник Бережной задумчиво ворошил кочергой раскаленные угли в буржуйке. – Армия – она ведь не сама по себе, она тоже плоть от плоти и кровь от крови народа во всех его проявлениях. И наш сегодняшний главный фигурант, генерал от инфантерии Лавр Георгиевич Корнилов, человек, между нами говоря, весьма недалекий, тоже оказался на белом коне лишь потому, что, кроме своей несомненной храбрости, больше ничего за душой не имеет. Ему в сражении не фронтом, не армией, а только полком на расстоянии прямой видимости можно командовать, и никак иначе. А его главковерхом делают после Брусилова…

Как я уже говорил, он храбр. В нашей истории уже в Гражданскую он самолично в пехотной цепи ходил, пулям не кланяясь. А потому генерал Корнилов был уважаем и любим офицерами, которые сами также были храбры – и беспомощны, как дети, в политических вопросах. Как объяснить этим офицерам, что произошедшая в октябре семнадцатого революция – это не гибель, а обновление России? Нам бы только суметь избавиться от таких личностей, как Троцкий, и ему подобных, и ничего враждебного большинству представителей российского офицерского корпуса в большевиках не останется. Господа корниловцы жаждут восстановления порядка, но сами не ведают, что они имею в виду под этим словом.

В безвозвратное прошлое отошел тот мир, в котором господа генералы под угрозой жизни близких государя-императора заставили его подписать отречение. С этого самого времени тот порядок приказал долго жить, и начался период распада власти. «Одна из целей этой войны достигнута», – узнав об отречении русского императора, сказал в парламенте премьер-министр Британии Ллойд Джордж. Французские власти также испытывали по поводу февральской революции ничем не скрываемую радость.

И к эдаким-то союзникам и собирается обратиться за помощью генерал Корнилов. Весь их интерес к нему – это разжигание и затягивание Гражданской войны. Пусть русские как можно дольше и как можно больше убивают друг друга. Пусть льется кровь, пусть нация расколется на два непримиримых лагеря, и еще много лет соотечественники будут стрелять друг в друга из-за угла.

Бонч-Бруевич зябко поежился под своей генеральской шинелью.

– Страшные вы вещи говорите, Вячеслав Николаевич, – задумчиво сказал он, – Но, знаете, я вам верю. Государь на этой войне совершил две главных ошибки, после которых русскую армию было уже невозможно спасти…

– Господин генерал, – сказал один из спецназовцев, слушавших разговор с верхнего яруса деревянных нар, – извините, что я вмешиваюсь в ваш разговор, но мне хотелось бы узнать – первая ошибка заключалась в том, что он в эту войну вообще ввязался?

– Совершенно верно, молодой человек, – кивнул Бонч-Бруевич, – мы, офицеры Главного штаба, совершенно ясно понимали, что эта война абсолютно не нужна России. Хотя австрийцы и турки давно были нашими потенциальными противниками, но нашим главным врагом были назначены немцы, делить с которыми нам было решительно нечего.

– Война была нужна англичанам, – сказал полковник Бережной, – и как только Россия присоединилась к Антанте, они сразу приступили ко второй части своего плана, предусматривающего смертельную схватку двух континентальных империй. И не взбалмошный сербский гимназист Гаврила Принцип стал причиной этой войны. Были и до него поводы к началу боевых действий, но российская дипломатия до поры до времени ухитрялась не доводить дело до войны. Как я понимаю, вторая ошибка была сделана Николаем Вторым уже в ходе начального этапа войны в августе-сентябре четырнадцатого года.

– Вы почти правы, – покачал головой Бонч-Бруевич, – за одним небольшим исключением. Я бы ограничил этот период не сентябрем, когда по требованию французского генштаба было прекращено успешное русское наступление на Будапешт и были разгромлены в Восточной Пруссии армии Самсонова и Реннекампфа, а ноябрем, когда наша армия мирного времени, неплохо обученная и вооруженная, разбилась о твердыни Силезского вала.

Полковник Бережной хмыкнул.

– В нашей Второй мировой войне Верховный Главнокомандующий, наш общий знакомый товарищ Сталин, посылал таких просителей подальше. Так что просьба премьер-министра англичан, попавших в Арденнах в весьма неприятную ситуацию, звучала примерно так: «Я буду благодарен, если вы сможете сообщить мне, можем ли мы рассчитывать на крупное русское наступление на фронте Вислы или где-нибудь в другом месте в течение января…»

– И что дальше произошло? – заинтересованно спросил генерал. – Началось это «крупное наступление на фронте Вислы»?

– Да, началось, – кивнул полковник. – Это была Висло-Одерская операция. За две недели наши армии преодолели расстояние между этими двумя реками, при этом еще в районе Вислы окружив и уничтожив большую часть противостоящих им германских частей, которые просто не успели отступить на заранее подготовленный мощный оборонительный рубеж. Его, не занятого войсками противника, наши части проскочили с ходу и вторглись на территорию Германии.

Если Первая мировая война обогатила военную науку таким понятием, как позиционный тупик, то Вторая мировая сделалась войной скоротечных глубоких операций. Сначала немцы путем молниеносных рывков механизированных частей дошли до Петрограда, Москвы, Царицына, Владикавказа и Новороссийска, а потом уже мы, тоже кое-чему научившись, загнали немцев на линию Триест – Вена – Прага – Берлин.

Одной из задач, которую нам предстоит выполнить после того, как все закончится – это вылечить нашу армию от пораженческого синдрома. Ведь практически сто лет, с окончания наполеоновских войн, наша армия не одерживала побед над регулярными противниками европейского класса. Войны на Кавказе и в Туркестане не в счет. Они, конечно, укрепили государство, но не добавили армии ни славы, ни боевого опыта.

Напротив, все крупные войны были или проиграны, или закончились, если так можно выразиться, вничью. Крымская, она же Восточная – проиграна. Русско-турецкая 1877–1878 годов, которую мы вели за освобождение Болгарии – была для России бесплодной с точки зрения военного искусства, если не считать победой взятие Карса и Батума, что весьма скромно, исходя из масштаба человеческих потерь и напряжения всех сил государства. Русско-японская – проиграна, причем исключительно по внутренним причинам, заключавшимся в качестве офицерского и особенно генеральского корпуса. Первая мировая – в нашей истории была проиграна, мы же сейчас пытаемся перевести ее в разряд ничьей.

От войны к войне качество и моральное состояние офицерского корпуса все время падало, и сейчас находится ниже плинтуса. Зато Советская армия, одержав решительную победу во Второй мировой войне, приобрела такой авторитет и высокий моральный дух, которого ее потомкам хватило на много десятков лет. А вот как привить этот дух победителей существующей русской армии без ее полного демонтажа, этого я пока не знаю. Хотя, наверное, ее надо сначала сохранить от грозящего ей полного распада.

Полковник Бережной замолчал, отхлебнув горячего чаю, а генерал Бонч-Бруевич задумался.

– Так вы считаете, что даже закончив воевать с германцами, мы все равно не избавимся от угрозы оккупации и расчленения страны? – через некоторое время спросил он.

– Михаил Дмитриевич, даже если мы избежим гражданской войны в общероссийском, так сказать, смысле, то все равно останется сепаратизм национальных окраин, поддержанный нашими нынешними «друзьями» по Антанте. Нас будут пробовать на прочность самыми разными способами. Надеюсь, что нам все же удастся затянуть бойню на Западе, и что у французов и англичан после победы над Германией (если она в конце концов произойдет) просто не останется сил на серьезную войну с Советской Россией.

Правда, за это время почти наверняка на Дальний Восток сумеют влезть японцы. Не знаю, может, возрождение армии начнется с реванша за 1905 год? Сейчас мы знаем, кто из командиров чего стоит. И тех красных, и тех белых. Не завидую я воинам микадо в таком случае. Но это уже как выйдет, – полковник Бережной потянулся. – Ладно, Михаил Дмитриевич, давайте закончим этот разговор. Надо хоть немного отдохнуть, ведь завтра день может быть нелегким. Только запомните одно: чем меньше шума мы произведем в Могилеве, тем лучше.

– Да, я понимаю, Вячеслав Николаевич, – сказал Бонч-Бруевич, ложась на любезно предоставленную ему пенку. – Спокойной ночи.

– Спокойной и вам ночи, Михаил Дмитриевич, – ответил полковник Бережной, закрывая глаза.

Время собирать камни

Пролог

Социалистическая революция, о которой так мечтал пролетариат, наконец свершилась… Без выстрела крейсера «Аврора» и штурма Зимнего дворца. Все произошло тихо и буднично – социалистическое правительство Керенского передало власть социалистическому же правительству Сталина. Большинство обывателей, измученных постфевральской революционной чехардой и неразберихой, даже не обратили на сей факт никакого внимания. А зря…

К власти в великой стране пришли люди, которые ничуть не были похожи на «Главноуговаривающего» Керенского, фигляра и позера, для которого главным в жизни было произношение речей. В отличие от Александра Федоровича, большевики предпочитали больше делать и меньше говорить. И это сразу поняли многие из тех, кто мечтал добраться до руля управления государственной машиной и немного порулить.

А все началось с того, что неведомо каким путем в осеннюю туманную Балтику 1917 года были заброшены эскадра российских боевых кораблей из XXI века. И оказались гости из будущего у берегов острова Эзель, неподалеку от германской эскадры, приготовившейся к броску на Моонзунд. Адмирал Ларионов не колебался ни минуты – ударом с воздуха кайзеровские корабли были потоплены, а десантный корпус практически полностью уничтожен.

Ну, а потом направленные в предреволюционный Петроград люди с эскадры пришельцев установили связь с большевиками: Сталиным, Лениным, Дзержинским – и представителями русской военной разведки генералами Потаповым и Бонч-Бруевичем.

Результатом такого сотрудничества стали отставка правительства Керенского и мирный переход власти к большевикам. Но, как оказалось, получить власть – это полбеды. Гораздо труднее было ее удержать. Этим и должны были заняться люди из XXI века вместе с теми, кто мечтал построить новую Советскую Россию, без гражданской войны, голода и разрухи. Вот только получится ли это у них – на этот вопрос пока не было ответа…

Часть 1

Время собирать камни

14 (1) октября 1917 года, полночь. Петроград, казачьи казармы на Обводном канале

Эти трехэтажные здания строгого казенного вида на берегу Обводного канала знал каждый петербуржец. В них уже более полувека располагался лейб-гвардии Казачий полк, сформированный из лихих наездников, выходцев с берегов Тихого Дона. Правда, сейчас, когда уже четвертый год шла страшная и кровавая война, настоящих гвардейских казаков в этих казармах практически не осталось, и в солдатских и офицерских корпусах жили обычные станичники из обычных казачьих полков.

Большая часть их уже успела повоевать, понесла немалые потери, вдоволь хлебнула лиха и была отведена в Петроград на переформирование. Здесь полки и застряли в ожидании приказа, который решил бы их судьбу. Правда, на фронт никому из казаков уже не хотелось. Они не желали воевать неизвестно за что, нести потери и кормить вшей на фронте. И это тогда, когда другие – окопавшиеся в тылу интендантские крысы и мальчики из богатых семей в мундирах земгусаров – разворовывали военное имущество, набивали карманы шальными деньгами из казны и не вылезали из дорогих ресторанов, прогуливая наворованное в обществе дорогих проституток.

Нельзя сказать, что казачки так уж сочувствовали большевикам. Но и за правительство Керенского они отнюдь не рвались класть свои головы. Во время передачи власти, когда юнкера в военных училищах попытались выступить против нового правительства, казаки заявили прибывшим сладкоголосым агитаторам, призывавшим их «спасти Россию от новой власти, возглавляемой немецкими шпионами Лениным и Сталиным», что они хранят политический нейтралитет и в столичные политические игры играть не собираются. Пусть господа политики поищут дураков в других местах!

К тому же многие из станичников сразу засомневались насчет «немецких шпионов». Ведь в газете «Рабочий путь», которая дошла и до казачьих казарм, было написано, что эти «шпионы» уже ухитрились как следует врезать германцам при Моонзунде. «Вот так шпионы! – думали казаки. – У германцев почитай целый корпус в море бесследно сгинул. Не, братцы, – чесали они в затылке, – что-то тут не так. Пообождать надо и приглядеться, а то как бы впросак не попасть…»

Об этой самой большевистской эскадре, корабли которой отличились в сражении с германцами, среди казаков ходили самые разные слухи. Также поговаривали и о каких-то не менее таинственных войсках, которые должны были со дня на день прибыть в Петроград. Возможно, что эти войска уже и прибыли, просто казаки, в силу своей оторванности от городских новостей, сие просто не заметили.

Старший урядник Горшков клялся и божился, утверждая, что находясь у своей зазнобушки, которая жила в Стрельне, он своими глазами видел какие-то удивительные боевые машины, двигавшиеся по Петергофскому шоссе в сторону Путиловского завода.

– Братцы, – говорил старший урядник, размахивая зажатой в руке дымящейся трубкой-носогрейкой, – было это, значится, аккурат двадцать девятого. Сижу я, значит, у Катьки, чаи с вареньем гоняю, тут шум, грохот, лязг… Ажно дом затрясся. В окно выглядаю, смотрю – по Петергофскому шоссе прут такие чудные железные коробки. Каждая размером с хороший сарай и с пушкой не меньше трехдюймовки. И прут, и прут, и прут, и прут… Я до двух десятков досчитал и сбился. И у каждого на боку знаки – белый номер из трех цифирей и флаг Андреевский. Я, братцы, с августа четырнадцатого на фронте. Все довелось повидать, но вот такое видал впервой.

Учитывая, что старший урядник действительно три года был на фронте, где заработал два Георгия, в военном деле он разбирался неплохо и о разной боевой технике знал не понаслышке.

Хорунжий Тимофеев, в свою очередь, рассказал о том, что, прогуливаясь по Кирочной улице утром все того же двадцать девятого сентября и проходя мимо Таврического сада, он стал свидетелем удивительного события. Дескать, в сад, на площадку, на которой раньше богатые горожане обучались верховой езде, прямо с неба опустился странный аппарат с двумя крыльями, как у мельницы наверху, на борту которого был намалеван Андреевский флаг. Из аппарата, как заводные, повыпрыгивали какие-то чудные солдаты в невиданной ранее пятнистой форме, вооруженные такими же невиданными карабинами. Они что-то выгрузили, что-то погрузили в этот аппарат, после чего он свечой взмыл в небо и умчался куда-то на север, в сторону Выборга.

Казаки понимали, что события в Петрограде приобретают странный оборот. Где это видано, чтобы правитель России сам, добровольно, без борьбы, отдавал власть сопернику и удалялся в отставку. Командование казачьих полков, еще раз посовещавшись, решило, что не стоит лишний раз влезать в дела политические. Власти сами разберутся, кто из них самый главный. Ну, а простые казаки и тем более придерживались старой солдатской мудрости – быть подальше от начальства и поближе к кухне.

Избранные еще летом этого года полковые комитеты 4-го и 14-го казачьих полков находились под сильным влиянием большевиков. Их делегаты решили отправиться в Смольный, чтобы там разобраться во всем происходящем. Вернувшись оттуда, они собрали сход всех членов полковых комитетов и долго о чем-то шушукались. Ну, а потом заявили, что и в самом ЦК большевистской партии, который находился в Смольном, сам черт ногу сломит.

Оказалось, что одни видные большевики, многие годы боровшиеся против царизма, выступают за новую власть и председателя Совета Народных комиссаров Сталина, а другие – за тех, кто называл себя «старыми большевиками». Главным среди «старых большевиков» был Андрей Уральский, или, как его еще называли, Яков Свердлов. О предательстве народной революции в Смольном говорил также председатель Петросовета Лев Троцкий. Говорил он много и красиво – просто заслушаться можно.

Так получилось, что делегаты казачьих полковых комитетов первыми в Смольном попали к противникам новой власти. Да это и неудивительно, ведь сторонники Сталина были в это время заняты не прекраснодушной болтовней, а созданием Совнаркома, который и должен был вытаскивать Россию из той задницы, в которую ее завели краснобаи вроде Керенского. Короче, поболтавшись по Смольному, казаки попали в объятья сладкой парочки Свердлов – Троцкий и вдоволь наслушались о том, что Сталин предал революцию, окружив себя генералами-золотопогонниками и теперь хочет отправить казачьи полки на фронт, чтобы бросить на германские пулеметы. А потом вообще уничтожить все казачьи вольности, а войсковые земли на Дону отдать иногородним.

От таких известий и речей у многих станичников голова пошла кругом. Они не знали, кому и верить. Положим, на то, предал Сталин революцию или нет, им было глубоко начхать. Но в то же время им совсем не хотелось ни под пулеметы, ни отдавать свою землю иногородним. Расея большая, и земли в ней много, нехай идут куда-нибудь еще.

Но в том же самом Смольном у одного из членов полкового комитета 14-го казачьего полка подхорунжего Круглова тоже состоялась случайная встреча с одним интересным человеком. Подхорунжий шел по коридору и вдруг увидел одного из тех самых «пятнистых» солдат, о которых два последних дня было так много разговоров. Три лычки унтер-офицера и общий подтянутый вид «пятнистого» подсказали Круглову, что перед ним человек знающий и бывалый. Унтер сидел на широком подоконнике и, прижимая локтем к боку короткий карабин со странным изогнутым магазином, пил из жестяной кружки чай. Рядом с ним на тумбочке стоял горячий чайник и лежала пачка галет. Подхорунжий, не евший с утра, почувствовал, что у него в животе предательски забурчало.

Унтер поднял глаза и встретился с казаком взглядом. Неожиданно лицо его озарила широкая улыбка.

– О, зема! – сказал он странное для подхорунжего Круглова слово. – Присоединяйся!

Подхорунжий не стал отказываться. С первых же слов, по характерному произношению, Круглов понял, что унтер откуда-то из их краев. И действительно, оказалось, они земляки – оба были родом из Второго Донского округа области Войска Донского, из станицы Нижне-Чирской. Правда, этот унтер, назвавшийся Федором Мешковым, служил не в казачьих частях. Хотя, по его словам, он был из казаков, а не из иногородних. И звание его было, как выяснилось, не унтер-офицер, а невиданный в Русской армии сержант. Да и бригада, в которой он служил, тоже был не совсем понятной – какая-то краснознаменная гвардейская бригада морской пехоты.

– Это вроде пластунов кубанских? – поинтересовался у него подхорунжий.

– Нет, – словоохотливо ответил старший сержант, – хотя чем-то наша служба и похожа. Но мы воюем не на коне, как кавалерия, и не на своих двоих, как пехота и пластуны. Мы идем в бой верхом на броне, с корабля прямо на бал. Ты наши машины боевые видел?

– Это те, которые у входа в Смольный стоят? – спросил подхорунжий. – У них еще колес аж восемь штук. И еще другие, с четырьмя колесами, как у обычных авто, и с пулеметом сверху? Они что, и в самом деле бронированные? Не похожи они, Федя, на броневики. Я видел машины бронеотряда под Перемышлем. Хорошая штука, но вот только передвигаться они могут лишь по дороге. Чуть в сторону съехал – и сразу застрял, да так, что и дюжиной лошадей не вытащить.

– Эх, зема, – с усмешкой ответил ему унтер Мешков и начал рассказывать такие страсти, от чего у подхорунжего волосы вставали дыбом, – то, что похожее на обычное авто, так это «Тигр», он для начальства и для разведки. Машина с восемью колесами называется бронетранспортер, или просто БТР. Ни в какой грязи он не застревает, ходит везде и всюду, да в придачу еще и плавает. При этом она перевозит отделение бойцов и вооружена пулеметом КПВТ, калибра семь линий, который на дальности в две версты уложит и слона. По пехоте с пятисот шагов – девятерых навылет, в десятом застрянет. Причем если пуля попадает в живот, от человека остаются две половинки – верхняя и нижняя.

Но это так, легкая кавалерия. Для серьезных дел у нас есть боевые машины и посильнее, чем те, которые ты видел. Их просто в город не пускают, боятся всех перепугать, да и порушить они могут немало. Тот же танк Т-72 проедет этот Смольный насквозь и не заметит. Водила скажет – ну в поворот не вписался, зрение плохое.

Подхорунжий поежился, представляя, как огромное железное чудовище, рыча мотором и плюясь вонючим дымом, проламывает себе дорогу через это здание. А странный земляк тем временем продолжал:

– Так что для боя у нас есть такая техника, что ты даже себе и представить не можешь. Зема, нашей ротой местный полк положить – раз плюнуть, только патронов жалеть не надо. В этом смысле нам что папуасы с копьями, что мужики с трехлинейками – все едино.

Наконец, подхорунжий Круглов осторожно задал главный вопрос:

– А вот тут в Смольном один, из этих, из большевиков, только что нам говорил, что такие, как ты, Федя, которые Сталину служат, собираются всех казаков повывести…

– Это Троцкий, что ли? – с презрением процедил сквозь зубы старший сержант. – Так ты его еще послушай, такой соврет – недорого возьмет. У нас даже поговорка есть: «П…т, как Троцкий». Да и Свердлов – это тот, который весь в черной коже с головы до ног – тоже еще та сука. Вот кто нас, казаков, под корень извести собирается. Ты, зема, среди той компании хоть одного казака или хотя бы москаля видел? Вот то-то же. Я еще к вам заеду в гости и покажу бумагу, которую подготовили Свердлов с Троцким. Поверь мне, там такое понаписано, что твоя рука сама к нагану или шашке потянется.

– Да что ты говоришь? – удивился подхорунжий. – А ведь они так складно нам обо всем говорили. О вольностях Тихого Дона, о казаках, которые русским совсем не родня, и которые должны жить по своим, казачьим законам. О наших атаманах, которые с царем воевали, за волю нашу головы клали…

– А это, зема, – сказал старший сержант, – такая ихняя хитрозадая политика. Чтобы нас всех между собой поссорить и заставить воевать друг с другом. А они будут делать на этом свой обычный гешефт под сто процентов годовых. Ничего личного, только бизнес.

Подхорунжий взорвался:

– Значит, на самом деле выходит, что эти обманщики бессовестные, волки в овечьей шкуре, мечтают на нашей казацкой крови урвать себе власть…

– Да не выходит, – кивнул головой Мешков, – понимаешь, слушать, что тебе говорят разные люди, конечно, надо, но и своей головой тоже думать обязательно. – Тут в кармане у Феди Мешкова что-то запищало, и он легко спрыгнул с подоконника, лязгнув подковками ботинок. – Ну, пока, зема, бывай! Пора мне – служба. Ты, это, – унтер оглянулся и понизил голос: – у нас в батальоне не я один такой, есть и еще станичники с Дона и Кубани. Так что готовься встречать гостей, господин подхорунжий, на днях заедем к вам в гости в казармы на Обводном. – Приветите земляков?

Круглов машинально кивнул, допивая чай, а странный унтер, подхватив чайник, рванул куда-то по длинному и темному коридору Смольного. Подхорунжий Круглов разыскал своих из полкового комитета и все им рассказал. Потом еще долго степенные казаки чесали затылки, размышляя, что бы это все значило.

Вот с такими вестями и слухами вернулись в казармы делегаты полковых комитетов. Они долго думали думу, решая, чью сторону принять в случае возможной заварухи в городе. Но, так ничего и не решив, они уже за полночь постановили расходиться, понадеявшись, что утро вечера мудренее и время подскажет – как им жить дальше.

И тут случилось вот что. На ночной дороге за Обводным каналом полыхнули яркие лучи фар, и послышался тот самый лязг и грохот, о которых так красочно рассказывал старший урядник Горшков. Мысли об отдыхе моментально вылетели из казачьих голов, и они гурьбой высыпали на набережную, не зная, куды бечь и кому сдаваться.

Ревя двигателями и лязгая гусеницами, три приземистые коробки двигались по набережной Обводного канала. Теперь казаки точно поняли, что эти прибыли по их душу. В свете фар было видно, что на грозных машинах восседали, словно мужики на телеге с сеном, вооруженные люди.

Пока железные коробки приближались к казармам, в первые ряды глазеющих казаков протолкнулись члены полковых комитетов. Страха не было. Во-первых, казачки по натуре своей были не робкого десятка, а во-вторых, им почему-то думалось, что русские люди не должны стрелять в своих же, русских. Большевики на этот раз пришли к власти тихо, без пальбы и кровопролития, никого не напугав, кроме разве что питерских гопников и послов Антанты. Но ни мнением первых, ни тем более мнением вторых казаки, в общем-то, не интересовались. Им вполне хватало и своих забот.

Поэтому никто из них даже не вздрогнул, когда все три машины остановилась шагах в двадцати от толпы. С первой из них ловко спрыгнула высокая плотная фигура.

– Здорово, земляки-станичники! – сказал военный. Должно быть, главный среди незваных гостей. Следом за ним с брони посыпались и остальные. В темноте не было видно, что механики-водители и наводчики-операторы БМП остались все на своих местах

Казачки в ответ тихо загудели и вытолкнули из своих рядов хорунжего Платона Тарасова, одного из самых уважаемых и степенных казаков.

– И вам здорово, добрые люди, – осторожно ответил Платон, потом немного помолчав, спросил: – Вы чьи же такие бу- дете?

Офицер-поручик – в свете фар блеснули три маленькие звездочки на погонах, сделал шаг вперед:

– Господин хорунжий, не знаю, как там вас по имени-отчеству, мы роду-племени казачьего и служим лишь России-матушке и товарищу Сталину, а более – никому.

– Сталину, говорите, – почесал в затылке Платон, – а пошто ваш Сталин всех казаков под германские пулеметы погнать хочет, чтобы всех казачков извести, а землю нашу иногородним отдать? – Хорунжий с победным видом обернулся: – Верно я гутарю, братцы?

– Верно, верно, – загудела толпа.

– И кто тебе сказал такую ерунду? – со смехом выкрикнул из темноты один из прибывших.

– Так такой же большевик, Яковом Свердловым его кличут, – степенно сказал Платон Тарасов, – своими ушами слыхал, что, дескать, по наущению Сталина нас, казаков, генералы-золотопогонники пошлют под Ригу, в самое пекло, прямиком под германские пулеметы. И когда никого не останется, Сталин нашу землицу для иногородних-то и заберет. Так что отвечай, поручик, пошто нехристю служишь?

– Ты, станичник, до седых волос дожил, да только ума не набрался, – язвительно ответил морской поручик. – Это кто же нехристь-то, товарищ Сталин, что ли? Да чтоб ты знал, грузины в православии постарше даже нас будут. А товарищ Сталин, так он вообще в семинарии учился, не доучился только. Пошел за правду бороться, как Христос заповедовал.

– Точно, дядь Платон, он правду гутарит, – крикнул откуда-то сзади молодой голос, – православные они, грузины эти.

Хорунжий Тарасов, уже имеющий вид «сижу в луже», возвысил на молодого казачка голос:

– Цыц, Митрофан, не лезь в разговор старших. Ума-разума сначала наберись! Без тебя знаю, что православные они, это я так – проверял.

Если Платон Тарасов и собирался кого этим заявлением запутать, то он дал маху. Грохнул такой взрыв хохота с обеих сторон, что дезавуированный «авторитет» тихо и незаметно покинул площадку, чем моментально воспользовался его оппонент.

– Станичники, да вы что, совсем из ума выжили? Кому вы поверили? Тем, для кого, как они сами говорят, «Россия – это охапка хвороста, брошенная в мировой пожар революции»? Да вы для них быдло, которое должно убивать друг друга для торжества их революции. Вот что говорил Свердлов о русской деревне, – поручик вытащил из кармана лист бумаги и начал читать вслух: – «Только в том случае, если мы сможем расколоть деревню на два непримиримых враждебных лагеря, мы сможем разжечь там гражданскую войну». Понятно теперь, что им нужно?

Из толпы казаков раздались возмущенные голоса:

– Ироды!

– Так вот они что хотят!

– Убить за такое мало!

– Но и это еще не все. Тут и про вас написано… Хотите знать, что он про «искоренение казаков как сословия» говорил? Вам прочитать вслух? – спросил поручик.

Толпа жадно выкрикнула:

– Давай! Читай, что там эти ироды еще придумали!

И поручик начал читать:

– «Признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления…»

Толпа, услышав эти слова, ахнула от возмущения… А поручик продолжал читать страшные для казаков слова человека, который совсем недавно клялся в любви к ним:

– «Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно… Конфисковать хлеб и заставить ссыпать все излишки в указанные пункты. Это относится как к хлебу, так и ко всем сельскохозяйственным продуктам… Провести разоружение, расстреливать каждого, у кого будет обнаружено оружие после срока сдачи… Вооруженные отряды оставлять в казачьих станицах…»

Поручик не дочитал все, что было когда-то сказано Свердловым и воплощено в жизнь на казачьих землях… Станичники буквально ревели от ярости. Какие-то горячие головы уже размахивали обнаженными шашками и порывались тут же рвануть на Смольный, чтобы порубить в капусту Свердлова с его подручными.

А поручик, решив окончательно довести казачков до кондиции, сначала подождал, пока они немного успокоятся, потом продолжил:

– А вот с этим, «кожаным», был еще один, с бородкой, кучерявенький такой. Троцкий его фамилия. Хотите знать, что он о вас говорил? – Услышав рев толпы, который можно было посчитать за знак согласия, поручик снова развернул свой листок. – Вот что было написано в газете, которую редактировал этот Троцкий: «У казачества нет заслуг перед русским народом и русским государством… Дон необходимо обезлошадить, обезоружить, обезнагаить. На всех их революционное пламя должно навести страх, ужас, и они, как евангельские свиньи, должны быть сброшены в Черное море…»

Страшно было смотреть на то, что творилось сейчас на набережной Обводного канала. Все казаки, даже те, кто считал, что не надо соваться в неказачьи дела, готовы были порвать в клочья голыми руками Свердлова и Троцкого. В казачьи казармы тем дорога теперь была навек заказана.

Когда крики доведенных до бешенства казаков стихли, оказалось, что в толпе, в которую замешались и приехавшие на боевых машинах морские пехотинцы, бок о бок стояли старые знакомые – подхорунжий Круглов и сержант Мешков.

– Это правда, Федя? – спросил Круглов, показывая рукой на помятый лист бумаги, который держал в руке выступавший перед казаками поручик.

– Самая что ни на есть правда, – ответил Федор, – вот, возьми, – и сержант достал из своей жилетки со множеством карманов пачку листовок, напечатанных на серой газетной бумаге. – Товарищ Сталин и его правительство делают все, чтобы эта правда с бумаги дошла до вас и до ваших станиц, – сержант повысил голос: – Казаки, смотрите, чтобы вас не провели эти краснобаи, как детей малых!

– А как насчет того, что нас хотят послать под германские пулеметы? – выкрикнул кто-то из задних рядов. – Ведь ваш Сталин и вправду дружит с генералами. А эти золотопогонники солдат и казаков за людей не считают, мильеном больше, мильеном меньше – им все едино, лишь бы новый чин получить или награду за это!

– Генералы генералам рознь, – степенно ответил поручик, – воевать-то можно по-разному. Где с умом, а где и без ума. Кто прет на немецкие пулеметы, не считаясь с потерями, а кто людей бережет и воюет, как Александр Васильевич Суворов и Матвей Иванович Платов учили – не числом, а умением.

Насчет же того, что, когда и как, я вам сейчас ничего не скажу, потому как сам не знаю, ибо военная тайна. А то, как мы воюем, рассказывать долго, проще поглядеть. Завтра в десять пополудни на пустыре у песчаного карьера, что у Фарфоровского поста, будут учения нашей броневой техники бойцами Красной гвардии. Кто хочет, станичники, может прийти, авось, кто чего и поймете. А сейчас прощевайте, поговорили мы хорошо, встретимся завтра – еще погутарим. – Поручик обернулся к своим и крикнул: – А ну, орлы, по коням!

Снова взревели моторы, лязгнули гусеницы, и облепленные людьми боевые машины снова рванулись в темноту.

Еще немного посудачив после отъезда странных гостей, члены полковых комитетов, посовещавшись, приговорили – послать завтра с утра сразу две делегации. Одну – к песчаному карьеру, посмотреть на обещанные хитрые маневры. А другую – на Путиловский завод, где, по слухам, квартируют эти странные солдаты.

15 (2) октября 1917 года, утро. Тобольск

Бывший царь, а ныне гражданин Николай Александрович Романов

– И повелели тя, твое бывшее величество, доставить в Петроград со всем возможным поспешанием вместе с чадами и домочадцами. Завтра придет пароход, вот вас с последним рейсом в Тюмень и отправим. А там фьють, скорый поезд Тюмень – Санкт-Петербург, аллюр три креста. Не пройдет и недели, господа хорошие, и вы уже там, – комиссар Временного правительства перед визитом к бывшему императору для храбрости в меру выпил и, кажется, теперь с трудом удерживал себя в руках, чтобы не начать куражиться. Ведь что, по мнению бывшего народовольца, а ныне правого эсера Василия Панкратова могла означать телеграмма, требующая срочно отправить бывшего царя в Петроград? Правильно – суд и расстрел!

Бывший царь выслушал это известие молча, при этом на его лице не дрогнул ни один мускул. Что ж, еще один удар судьбы. Сколько их уже было, таких ударов, начиная от неожиданной болезни и безвременной кончины отца, за которым Николай чувствовал себя как за каменной стеной, и кончая заговором господ генералов в феврале этого года. В его царствование судьба была крайне скупа на радостные и приятные события. Царь шутил: «Это от того, что родился я в день поминовения святого Йова Многострадального, и мне свыше предназначено много страдать».

Вот и сейчас, находясь в великом смятении духа, Николай поднялся на второй этаж, где и проживала его семья. Он еще ничего не знал о том, что произошло в Петрограде, и потому недоумевал, отчего так резко изменилось настроение Временного правительства. Дело в том, что новости о событиях в Петрограде пока еще не дошли до такого медвежьего угла, как Тобольск. И не дойдут еще долго. В тот раз об Октябрьском восстании тут узнали лишь через десять дней. А пока в Тобольске никто не ведал ни о сражении в Рижском заливе, ни о разгроме немецкого десантного корпуса на Эзеле, ни об отставке Керенского, ни о передаче власти правительству Сталина. Тишина и покой. Так бывший царь вместе с семьей почти два месяца и наслаждались этим покоем, отдыхая душой.

Но вот всему приходит конец. В Петрограде вдруг вспомнили, что у них в запасе имеется целое царское семейство, можно сказать, настоящие живые трупы, над которыми легко устроить судилище, а потом повесить на потеху толпе. Николай хорошо помнил судьбу своих царственных коллег по несчастью. В Англии королю Карлу I Стюарту мясники Кромвеля отрубили топором голову, во Франции короля Людовика XVI и королеву Марию-Антуанетту отправили на гильотину. Размах жестокостей идет по нарастающей, и теперь, вполне возможно, Керенский и Ко вознамерились убить всю его семью.

Николай помнил, как еще до его ссылки в Тобольск бесновалась так называемая «прогрессивная общественность», с пеной у рта вопившая «распни его, распни». Всеобщая ненависть постоянно преследовала семью бывшего царя. И нельзя сказать, что ненавидящие оказались лучше него. Нет, совсем не так. Так же, как и он, новые правители России были бессильны что-либо исправить или что-то сделать лучше.

На лестнице Николай столкнулся со спускающейся Александрой Федоровной. Лицо императрицы было бледным, как смерть.

«Она все слышала, – догадался Николай, – эта пьяная скотина орала так, что было слышно и в спальнях наверху».

С запоздалым сожалением царь подумал, что нужно было повесить его еще лет двадцать назад. Александра Федоровна, не говоря ни слова, бросилась на шею мужу.

– Нас повезут в Петроград, – тихо сказал Николай на ухо супруге, – комиссар сказал, что Керенскому хочется устроить судилище. Наверное, его дела совсем плохи, и он желает отвлечь внимание толпы от своей драгоценной персоны. Завтра в Тобольск с последним рейсом придет пароход. На нем мы и отправимся в Тюмень, а уже оттуда по железной дороге в Петроград. Крепись, душа моя. Христос терпел, и нам велел.

– Пойдем, – так же тихо ответила Аликс, – помолимся за наших детей. Пусть хоть их минует чаша сия.

И царская чета направилась в спальню, чтобы, может быть, последний раз в жизни спокойно помолиться перед иконами. Вскоре к родителям присоединились дочери Ольга, Мария, Анастасия и Татьяна и сын Алексей. Чуть позже еще раз явившийся к Романовым Панкратов заявил, что он де сам возглавит переезд, а поскольку средства на него выделены ограниченные, то кроме бывших царя и царицы, а также их детей в Петроград поедут только ближайшие слуги: лейб-медик Боткин, лейб-повар Харитонов, камердинер Трупп, горничная Демидова… И двадцать наиболее революционно настроенных солдат для охраны. При этом старый революционер, народоволец и правый эсер думал о германском пистолете «Маузер», лежащем у него в чемодане. Если что-то пойдет не так, и по дороге царя вместе с его выводком попытаются освободить, то пока солдаты будут отстреливаться, двадцати патронов в его магазине вполне хватит на то, чтобы лишить смысла любую подобную затею.

15 (2) октября 1917 года, утро. Петроград, Таврический дворец

Председатель Совнаркома Сталин, Тамбовцев и старший лейтенант Бесоев

Сталин поднял от бумаг покрасневшие от усталости и недосыпа глаза и посмотрел на Александра Васильевича Тамбовцева, который тоже сейчас находился не в самой лучшей форме. Тяжкое это дело – тащить из болота огромную страну, куда ее загнали предыдущие правители. Это что-то вроде аттракциона с участием барона Мюнхгаузена, который вытаскивал сам себя за косу из непролазной топи. И при том, что в государственном аппарате, как крысы в амбаре, продолжали активно разрушать все, до чего они могли дотянуться, чиновники и прекраснодушные болтуны, кои считали, что именно они «мозг нации». «А на самом деле они говно» – вот тут Ильич был абсолютно прав. А еще лучше сказал об этой «образованщине» великий русский писатель Антон Павлович Чехов: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, лживую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр». Недаром Сталин так любил Чехова.

Вот и сейчас борьба за народное счастье сменилась в умах этих людей борьбой за какую-то абстрактную свободу, которой якобы угрожают эти ужасные большевики. И не важно, пусть от голода умрет половина Петрограда, но правительство Сталина должно пасть.

С другого фланга активизировалась вся ультралевая шушера, которой лишь бы кровь лить: Свердловы, Троцкие, Урицкие и прочие Эйхе. Для сторонников «революционной» войны с Германией правительство Сталина тоже было как кость в горле, хуже, чем свиное ухо для раввина.

И среди всех этих забот немалое место занимала семья бывшего царя. Для того чтобы успокоить волнения, необходимо действовать, с одной стороны, твердо и решительно, а с другой стороны, не совершая резких движений, способных раскачать лодку, которую и так носят волны по штормовому морю. Правда, нет никакой гарантии, что такие движения не начнут совершать другие люди. Но на то есть НКВД, товарищ Дзержинский, полковник Антонова, подполковник Ильин и прочие бойцы невидимого фронта.

Но сейчас дело не в этом. Сейчас товарища Сталина беспокоит та информация, которую он почерпнул из книг, предоставленных пришельцами из будущего.

– Товарищ Тамбовцев, – сказал председатель Совнаркома, – вот вызвали мы сюда бывшего царя с семьей. Я понимаю, что оставлять его в Тобольске было нельзя. Но если, к примеру, его пристрелят по дороге? Что тогда делать будем?

Я тут прочел, что комиссаром Временного правительства при царской семье был некто Василий Панкратов. Старый революционер и политкаторжанин, начинал еще в 1883 году в движении «Народная воля», с 1903 года в партии социалистов-революционеров. В вашей истории после Октябрьской революции не принял Советскую власть и развернул с ней активную борьбу. Поддерживал Колчака. – Сталин внимательно посмотрел на Тамбовцева. – И как вы думаете, что сделает такой человек, когда по мере приближения к Петрограду узнает, кому именно понадобились Романовы? Не получим ли мы вместо Ипатьевского дома Ипатьевский вагон?

– Вполне возможно, что и получим, – немного подумав, кивнул Тамбовцев. – Я, в общем-то, как-то не обратил внимания на такие детали, думал, что сидит в Тобольске какой-нибудь мальчик-одуванчик из студентов-недоучек. А тут старый и матерый террорист…

В этот момент в кабинет Сталина, постучавшись, вошел старший лейтенант Бесоев.

– Здравия желаю, товарищ Сталин, – козырнул он. – Извините за задержку. Вот… – с этими словами он вытащил из кармана за ствол «маузер» и аккуратно положил его перед Сталиным рукоятью вперед, накрыв сверху мятой бумажкой. – Некто Урицкий Моисей Соломонович, не имея пропуска, пытался проникнуть в Совнарком, размахивая подписанным Свердловым мандатом и вот этой железякой. Красногвардейцы – ребята хорошие, но против старых революционеров нестойкие. Пришлось вмешаться мне. Урицкого в состоянии нирваны увезли к товарищу Дзержинскому в НКВД, а «маузер» и мандат – вот они…

Сталин и Тамбовцев переглянулись. Террариум единомышленников пришел в движение. Не так уж было важно, планировалось ли покушение на Сталина прямо сей момент, или Урицкий просто пришел для рекогносцировки. Важно было совсем другое – не найдя в окружении Сталина нужных людей, «старые большевики» перешли к привычному для них террору.

Сталин вспомнил рассказ про то, как накануне революции 1905 года Свердлов создал на Урале Боевой отряд народного вооружения. От своих боевиков он требовал жестокости и крови. Когда один из них, Иван Бушенов, высказал сомнения в методах Свердлова, тот зловещим голосом произнес:

– Ты что же, Ванюша, революцию в белых перчатках хочешь делать? Без крови, без выстрелов?

Так что опыта террора Андрею Уральскому не занимать. Сталин прочитал в одной из книг будущего о том, что весьма была запутанной и странной роль Свердлова в покушении на Ленина 30 августа 1918 года. Сразу после покушения Свердлов первым прибыл в Кремль. Жена Свердлова рассказывала, что в тот же вечер он занял кабинет Ильича. Именно Свердлов провел спешное расследование по делу Фанни Каплан, и именно по его приказу Каплан быстро расстреляли и на территории Кремля сожгли в бочке.

В то же время до поры до времени НКВД не могло предпринять никаких мер против руководства заговора. Во-первых, потому что само Главное управление госбезопасности находилось еще в стадии становления, а во-вторых, потому что резкие телодвижения грозили расколом в партии. Необходимо было дождаться выступления и, не дав разгореться огню мятежа, разгромить путчистов. Но сейчас тема разговора была несколько другая.

– Товарищ Бесоев, – сказал Сталин, – спасибо вам за проявленную революционную бдительность. Товарищ Тамбовцев, наверное, стоит назначать в караулы вместе с красногвардейцами и ваших бойцов. Но мы, товарищ Бесоев, позвали вас для другого. Есть работа, которую можно поручить только вам и вашим людям.

– Слушаю, товарищ Сталин, – старший лейтенант был весь внимание.

Сталин продолжил:

– Вы отправитесь навстречу поезду, в котором везут в Петербург бывшего императора с семьей. Встретив его, вы должны будете сменить назначенного Временным правительством комиссара и подчиненный ему караул. Это очень опасный человек, не для вас опасный, а вообще. В первую очередь он опасен для Романовых. Вы должны сделать все, чтобы в нашей истории такой позорный поступок, как расстрел семьи Романовых, не свершился именем Советской власти. Вам решать, что сделать с этим Василием Панкратовым. Можете его выкинуть из поезда, можете доставить в Питер и передать в ведомство товарища Дзержинского. В конце концов, если он попытается оказать сопротивление, пристрелите его. И сделайте все, чтобы по дороге в Петербург с головы царя и его семейства не упал ни один волос. Вот, пожалуй, и все. – Сталин помолчал, разминая папиросу. – Сколько человек вы возьмете с собой?

Старший лейтенант Бесоев на мгновение задумался.

– Пяток моих спецназовцев, десятка два морпехов, запас продуктов на четырнадцать дней для нас и на неделю – для эскортируемых. Один классный вагон для Романовых, две теплушки для личного состава и три четырехосные платформы. Две платформы пойдут под бэтээры и одна под «Тигр». Это на тот случай, если вдруг в поисках царской семьи придется отклоняться от железной дороги.

– Лучше не отклоняться, – серьезно сказал Сталин и посмотрел на Тамбовцева: – Ну как, можно выделить товарищу Бесоеву все, что он просит?

– Вполне можно, – ответил Тамбовцев, – и срок в две недели кажется мне достаточно реальным, хотя, наверное, можно уложиться и в десять дней.

– Договорились, – сказал Сталин, – я сейчас распоряжусь, чтобы вам организовали поезд, а вы собирайте своих людей и технику. По уму, отправить вас нужно было еще вчера. Да, царя повезут северным маршрутом, через Вологду и Вятку, так что и вам придется следовать тем же путем. – Он махнул рукой. – Все, товарищ Бесоев, идите. Счастливого пути!

Не успел старший лейтенант выйти, как Сталин снова окликнул его:

– Постойте, мне вот что сейчас пришло в голову… Тут по Петрограду, как некая субстанция в проруби, болтается контр-адмирал Пилкин. Возьмите его с собой, ведь он, кажется, монархист? Пусть тоже поучаствует в спасении бывшего царя. Да и гражданин Романов будет вести себя спокойнее, увидев с вами знакомое лицо. Теперь все, товарищ Бесоев, можете идти. А вы, товарищ Тамбовцев, пожалуйста, найдите Пилкина и морально подготовьте его к предстоящему путешествию.

15 (2) октября 1917 года, полдень. Петроград, Николаевский вокзал

Контр-адмирал Владимир Константинович Пилкин и старший лейтенант Николай Арсентьевич Бесоев

Беспорядочная суета последних минут перед отправлением поезда. Чтобы его составить, потребовались последние остатки авторитета генерала Потапова, звонок в Викжель от самого Сталина, неуемная энергия товарища Тамбовцева и настырность старшего лейтенанта Бесоева. Попавший сюда уже в последние минуты перед отправлением контр-адмирал Владимир Константинович Пилкин чувствовал себя, мягко говоря, не в своей тарелке. Еще утром он думал, не пора ли ему вернуться на свой флагманский крейсер «Баян» и вновь приступить к обязанностям командующего эскадрой крейсеров.

И тут его находят и чуть ли не за шиворот тащат к некоему господину Тамбовцеву, который делает ему предложение, от которого контр-адмирал не мог отказаться. Да и как тут откажешься, когда в твоей помощи нуждается сам император всероссийский! Пусть даже все и считают его бывшим императором. Но контр-адмирал был одним из последних твердокаменных монархистов. Он понимал, что нереально рассчитывать на возвращение Романовых на престол. Но эта идея была у него как первая романтическая любовь. Знаешь, что предмет твоей страсти недостижим, а все равно так сладко и приятно иногда помечтать о несбыточном…

А в том, что реставрация невозможна, он убеждался, каждый раз выходя на петроградские улицы. Не было сейчас в России людей более ненавидимых, чем царь и царица. Причем ненависть эта была взращена не усилиями революционеров-подпольщиков, а самой царской семьей и фрондировавшими сливками общества. Иногда контр-адмирала обуревали тоска и чувство безнадежности, а иногда и ощущение бешеной злобы от бессилия изменить ситуацию.

И вот ему предложен достойный выход. Тем более что и делать-то ничего не придется. Надо только показаться перед светлы очи Николая Александровича и убедить того не делать глупостей. Ибо бывшему императору и его семье не грозит ничего, кроме ограничения передвижения (в пределах Гатчины) и гласного контроля НКВД.

Все, решение принято, вино налито, и надо его пить. Контр-адмирал бросил недокуренную папиросу в урну и вскочил на подножку пассажирского вагона. Часовой в тамбуре отдал ему честь. Пронзительно крикнул паровоз, лязгнули вагонные сцепки, и состав отправился в путь. Владимир Константинович Пилкин стоял и смотрел, как убегает назад перрон Николаевского вокзала, как мелькают телеграфные столбы и исчезает в туманной дымке Петроград.

– Владимир Константинович, – окликнул Пилкина проходивший по коридору поручик Бесоев, – пройдемте в мое купе, есть разговор.

– Господин контр-адмирал, – сказал поручик, закрыв за собой дверь купе, – вы, пожалуйста, поймите правильно. Этим парадом командовать поручено мне. До момента встречи с царской семьей вы пребываете на положении пассажира. Потом ваша задача – предельно подробно рассказать бывшим монархам о событиях последней недели…

– Я все понимаю, господин поручик, – задумчиво ответил Пилкин, – в нынешних условиях у меня просто нет другого выхода… – он немного помолчал. – Скажите, а что, если те люди, которые сейчас сопровождают Николая Александровича, откажутся его вам передавать? Или даже, напротив, пригрозят вам их убийством.

Улыбающееся лицо поручика неожиданно стало жестким.

– А вот тогда, Владимир Константинович, им придется об этом очень сильно пожалеть. Мы не позволим, чтобы с голов членов царской семьи упал хотя бы волос. Вы уж поверьте, такие штуки, как освобождение заложников, мы умеем делать очень хорошо. Ибо этому нас специально учили.

Вы не поверите, до каких пределов подлости способны дойти люди с целью достижения своих политических целей. Ни одному Азефу или Савинкову не приходило в голову захватить и заминировать театр вместе со зрителями или гимназию вместе с детьми… По сравнению с той сволочью, что водилась в наше время, ваша сволочь – это просто малые дети. Так что ответственность за безопасность семьи Романовых целиком и полностью лежит на мне, а ваше дело – чтобы они не осложняли нашего положения лишними телодвижениями.

Немного обидевшись на последние слова Бесоева, Пилкин спросил:

– Скажите, господин поручик, а почему вы так пренебрежительно относитесь к Николаю Александровичу? Ведь он как-никак император, хотя и бывший.

– Господин контр-адмирал, – старший лейтенант сказал это таким тоном, что Пилкину показалось, что его сейчас пошлют по известному каждому русскому человеку адресу, но он ошибся. – Все, что происходит сейчас, и все, что происходило в дальнейшем в моей истории – все беды, несчастья, смуты, разрушительные войны, голодоморы, терроры и прочее – все имеет своим основанием действия и бездействия Николая Александровича Романова, беспартийного, женатого, имеющего четырех дочерей и одного сына. Во всех его решениях, которые стали губительными для российского государства и миллионов русских людей, не было обстоятельств неодолимой силы. С подобными вызовами, наверное, не смогли бы справиться только Петр Третий и Павел Первый. Но и короны на их головах держались куда слабее. Ваш Николай Александрович умудрился про…ть все, к чему прикасался. Начиная от Ходынки и кончая этой злосчастной войной. А спасаем мы его сейчас только потому, что эти одиннадцать человек, включая горничную, камердинера, повара и доктора Боткина, над которыми смерть уже занесла свою косу, станут первыми, кого мы вытащим из кровавой мясорубки Гражданской войны.

А знаете ли вы, каков был результат неуемного желания красных и белых помахать шашками? Двадцать миллионов русских людей убитыми. И среди них многие хорошо знакомые вам люди. А также два миллиона навсегда эмигрировавших, как у нас говорят, в страны дальнего зарубежья. Между прочим, включая и вас лично.

Сейчас мы видим свою задачу в том, чтобы затоптать все искры братоубийственной войны и перейти к обустройству России. Ибо состояние дел в российской провинции небрежением последнего царя доведено до катастрофического уровня. Нищета, голод, болезни, младенческая смертность такая, что в возрасте до года умирают двое из трех новорожденных. А наркомат – министерство – здравоохранения впервые появился только в правительстве товарища Сталина. А до этого всем было наплевать, чем болеют и отчего умирают русские люди.

Так что спасаем мы этих, в общем-то, никчемных людей не из жалости. Нет, этот шаг сугубо политический, и он должен показать всем, что проскрипционных списков и массовой резни не будет. Конечно, многие деятели предыдущих режимов и люди из их окружения, по нашим понятиям, совершили государственные преступления. Например, деятели из Военно-промышленного комитета, проворачивавшие во время войны многомиллионные мошеннические контракты на поставку оружия и снаряжения, или великий князь Николай Николаевич-младший, подчинивший русскую армию французскому генеральному штабу.

Каждое из этих деяний было оплачено кровью сотен тысяч и миллионов русских солдат, и будет справедливо, если после открытого гласного процесса этих деятелей приговорят к наказанию, которое они заслужили. А если в присяжные посадить безутешных вдов и сирот, родителей, потерявших на фронте детей, безруких и безногих инвалидов, то тогда этим кадрам не поможет ни один адвокат. Если есть преступление, то за него должно быть и наказание.

– Я подумаю над вашими словами, господин поручик, – сказал контр-адмирал, – а теперь позвольте откланяться, – Пилкин чуть заметно улыбнулся: – И спасибо вам за познавательную беседу.

15 (2) октября 1917 года, 18:45. Могилев, Ставка Главковерха

Полковник Бережной и генерал Бонч-Бруевич

Генерал-лейтенант Николай Николаевич Духонин смотрел на прибывших представителей нового правительства России усталыми, красными от бессонницы глазами.

– Итак, господа, что вы от меня хотите? – тихим, словно плачущим голосом спросил он у Бережного и Бонч-Бруевича. – Я, в конце концов, не тюремщик, и не мне решать, как поступить с генералами, арестованными по решению предыдущего правительства. А у меня и своих забот хватает.

Вы ведь, Михаил Дмитриевич, сами совсем недавно исполняли обязанности командующего фронтом и знаете, в каком плачевном состоянии находится дисциплина в войсках. Причем не только среди нижних чинов. Многие офицеры позабыли о своих прямых обязанностях и несут службу спустя рукава. Ума не приложу, как можно командовать фронтом в таких условиях. Ведь достаточно одного нажима германцев, и все побегут, как зайцы. Воевать никто не хочет.

– Я прекрасно понимаю вас, Николай Николаевич, – тихо сказал генерал Бонч-Бруевич, – но ведь нельзя опускать руки. Россия должна выйти из этой проклятой войны, но так, чтобы не потерять лицо и территории. Новое правительство большевиков рассчитывает, что ему удастся заключить мир с кайзером именно на таких условиях.

– Чтобы заключить почетный мир, Михаил Дмитриевич, – ответил Духонин, – надо добиться хотя бы нескольких крупных побед над германцами. А мы пока ничем таким похвастаться не можем. Так что новому правительству будет очень трудно вести переговоры с командованием германских вооруженных сил.

– Николай Николаевич, – вмешался в разговор полковник Бережной, – не все так плохо. Вы, наверное, еще не знаете, что несколько дней назад при попытке высадиться на острове Эзель был наголову разгромлен германский десантный корпус. Если исходить из его штатной численности в двадцать шесть тысяч штыков и вычесть одну тысячу сто пятнадцать пленных, то можно сделать вывод, что это германское соединение было практически полностью уничтожено.

Кроме того, германский флот потерял там же несколько крупных кораблей, включая линейный крейсер «Мольтке» и несколько новейших легких крейсеров типа «Кенигсберг II». В настоящий момент железнодорожные узлы противника на восточном направлении и его военно-морские базы на Балтике подвергаются бомбардировкам с воздуха. По сообщениям нашей воздушной разведки, восточнее Одера разрушены все железнодорожные мосты через реки Висла, Неман, Сан… Инфраструктура снабжения немецких войск нарушена, и противник уже испытывает на фронте нехватку боеприпасов и продовольствия.

– Все именно так, Николай Николаевич, – подтвердил генерал Бонч-Бруевич, – полковник Бережной сам принимал участие в разгроме германского десанта на Эзеле.

– Вот даже как?! – генерал Духонин удивленно приподнял одну бровь. – Так вы, господин полковник, простите, не знаю вашего имени и отчества, из той самой неизвестно откуда взявшейся эскадры, о которой и до нас уже дошли слухи! Как же вам удалось победить германский флот? Ведь перед вами был сильный и опасный противник…

– Господин генерал, – козырнул полковник Бережной, – позвольте представиться: полковник сил специального назначения ГРУ Бережной Вячеслав Николаевич… И Михаил Дмитриевич мне сильно польстил. Главными в том деле были моряки во главе с контр-адмиралом Виктором Сергеевичем Ларионовым.

А секрет победы, скажу я вам, был прост: командующий отдал взвешенный и абсолютно верный приказ, а его подчиненные, от командиров кораблей до последнего матроса, выполнили это распоряжение безукоризненно и с полной самоотдачей. Кроме того, наша боевая техника была сильнее германской, а наши бойцы были лучше подготовлены, чем немецкие моряки и десантники. Вот и получилось, что это не они были опасны для нас, но мы для них.

– Вячеслав Николаевич, – вздохнул Духонин, – к сожалению, не всегда успех сражения заключается в технике и подготовке. Сейчас, в отличие от 1915 года, у нас достаточно и оружия, и боеприпасов. И люди научились воевать. Вот только не хотят они это делать. Моральный дух в войсках очень низкий. Дело доходит до братания с германцами.

– Мы прекрасно знаем о том, что происходит у вас на фронте, Николай Николаевич, – сказал генерал Бонч-Бруевич, – поэтому мы и считаем, что мир нужен, и чем быстрее, тем лучше. Четвертая волна мобилизации была уже явной ошибкой. Кроме того, нам необходимо забрать с собой в Петроград тех господ генералов, которые во главе с бывшим главковерхом Лавром Георгиевичем Корниловым попытались летом выступить против правительства Керенского. Требуется тщательно разобраться – что подвинуло их на мятеж против законной власти. Одно дело, если это был просто необдуманный поступок офицера-патриота, желающего восстановить дисциплину и порядок в войсках – а если что-то другое, например, попытка установить военную диктатуру? К тому же во всем происходящем замечены следы и иностранной агентуры…

– Я не думаю, чтобы офицеры или генералы из окружения генерала Корнилова были связаны с германской разведкой, – осторожно сказал Духонин.

– Николай Николаевич, – ответил ему полковник Бережной, – кроме германской в мире существуют и другие разведки. Наши союзники по Антанте давно активно вмешиваются во внутренние дела России. Причем чем дальше, тем бесцеремонней. Они уже поделили нашу страну на сферы влияния, словно какую-то африканскую колонию. Господин генерал, мне ли вам рассказывать об этом – ведь вы в свое время тоже курировали вопросы разведки и кое-что знаете о том, что собой представляют наши «союзники».

А насчет генерала Корнилова, так британский след в его авантюре просматривается весьма зримо. Впрочем, для того, чтобы выяснить все обстоятельства этого дела, нам и нужно побеседовать со всеми его фигурантами.

– Да, Николай Николаевич, – вступил в разговор генерал Бонч-Бруевич, – я попрошу выдать предписание на перевод всех арестованных, содержащихся в Быховской тюрьме, в Петроград.

– Господа, – развел руками генерал Духонин, – я как человек военный и привыкший выполнять приказы готов отдать соответствующее предписание. Только мне хотелось бы получить от вас обещание, что разбирательство с арестованными генералами будет беспристрастным и справедливым. И что невиновные не будут подвергнуты самосуду толпы.

– Обещаем, – кратко ответил за всех полковник Бережной. – Самосуд исключен. Все, чья вина в мятеже незначительна, будут отпущены на свободу под честное слово и условный приговор. И скорее всего, всем им дадут возможность и дальше продолжить службу в рядах Русской армии.

Генерал Духонин сел за стол и собственноручно написал документ, согласно которому все быховские сидельцы передавались в распоряжение представителей власти господина (товарища?) Сталина. В нем значились бывший Главковерх генерал от инфантерии Лавр Георгиевич Корнилов, бывший командующий Юго-западным фронтом генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин, командующий 1-й армией Юго-западного фронта генерал-лейтенант Глеб Михайлович Ванновский, командующий Особой армией Юго-западного фронта генерал от кавалерии Иван Георгиевич Эрдели, начальник Штаба Главковерха генерал-лейтенант Александр Сергеевич Лукомский, генерал-квартирмейстер Штаба Главковерха генерал-майор Иван Павлович Романовский, начальник штаба Юго-западного фронта генерал-лейтенант Сергей Леонидович Марков.

Всех их надлежало забрать из тюрьмы города Быхов. Сделать это было не так-то просто. Дело в том, что добровольную охрану тюрьмы взяли на себя джигиты Текинского конного полка. Они были фанатично преданы генералу Корнилову и в Быхове, скорее, охраняли сидельцев от самосуда, чем стерегли их. Они же могли воспрепятствовать перевозке арестованных до вокзала в Могилеве, оказав вооруженное сопротивление.

Получив нужную бумагу от генерала Духонина, Бонч-Бруевич и Бережной отправились на станцию, где уже заканчивалась разгрузка их спецэшелона. Для того чтобы минимизировать потери, надо было заранее обсудить все детали операции.

15 (2) октября 1917 года, 22:00. Могилев, Ставка Главковерха

Полковник Бережной

Пока мы с генералом Бонч-Бруевичем побеседовали с генералом Духониным, пока получили от него предписание на перевод арестованных генералов в Петроград, пока закончили разгрузку нашей военной техники, стало совсем темно. Не могло быть и речи о ночном движении из Могилева до Быхова. Как-никак между этими городами было примерно сто верст. Разбитые грунтовые дороги и мосты, дышащие на ладан, могли стать для нас серьезным препятствием. Поэтому было решено переночевать в Могилеве, а утром, едва начнет светать, отправиться в Быхов.

Пока мы с генералом Бонч-Бруевичем решали, что нам делать, на станции появился трескучий легковой «Рено» с адъютантом Главковерха, который передал приглашение генерала Духонина составить ему компанию за ужином. Мы с Михаилом Дмитриевичем решили не отказываться от местного гостеприимства.

За столом разговор крутился в основном вокруг событий, происходящих сейчас в Петрограде, и планов нового правительства на продолжение боевых действий на германском фронте. Генерал Бонч-Бруевич больше отмалчивался, а я по-военному коротко сообщил генералу Духонину, что мы не собираемся заканчивать войну в Берлине, но постараемся свести на западном направлении территориальные потери России к минимуму. Зато, назло нашим так называемым союзникам по Антанте, вполне возможны значительные территориальные приращения на южном направлении, уже после того, как практически разбитая нами Турция будет окончательно выведена из войны.

– Вячеслав Николаевич, говоря о приращениях на южном направлении, вы имеете в виду захват Константинополя и Проливов? – осторожно спросил генерал Духонин.

– Возможны варианты, – также осторожно ответил я, – во всяком случае, мы рассчитываем решить, наконец, этот проклятый для нас вопрос с Проливами и превратить Черное море в безопасное для плавания русских коммерческих судов внутреннее море. Кроме того, господин генерал, не забывайте о таких жемчужинах в султанской короне, как Западная или Великая Армения, Сирия и Палестина… Османская империя все равно не переживет окончания этой войны, так почему бы не воспользоваться этой их слабостью?

– Интересно, интересно… – задумчиво сказал Духонин. – Впрочем, я давно уже ничему не удивляюсь. Время, знаете ли, господа, сейчас такое, что может произойти все, что угодно…

Уже в конце ужина я осторожно поинтересовался у генерала, не придется ли нам силой забирать арестованных генералов из места их заключения. Ведь текинцы преданы лично Корнилову и готовы защищать его от любого, кто посягнет на его жизнь. Духонин немного подумал, вздохнул и еще раз переспросил, нет ли угрозы жизни арестованных. После нашего с генералом Бонч-Бруевичем повторного ответа о том, что поездка в Петроград должна только отвратить генерала Корнилова и его товарищей от совершения ими новых необдуманных поступков, генерал Духонин предложил послать вместе с нами в Быхов офицера, который ранее был командиром одной из сотен в Текинском конном полку. Уж ему-то они поверят.

– Вы ведь не намерены разоружать полк? – осторожно спросил Духонин.

Я еще раз ответил ему, что таких намерений у нас нет, и конное подразделение этих отменных кавалеристов сможет еще не раз поучаствовать в грядущих сражениях.

16 (3) октября 1917 года, 09:30. Быхов

Полковник Бережной

Ночь прошла спокойно, совсем без приключений. Поутру, едва на востоке небо начало светлеть, был объявлен подъем, и личный состав команды стал готовиться к маршу.

В путь мы двинулись около семи утра. Взревели моторы «Тигра» и бэтээров, и наши машины выкатились на дорогу. Вместе со мной и генералом Бонч-Бруевичем в головном «Тигре» в Быхов следовал штаб-ротмистр Раевский. Он был в командировке в Могилеве для решения каких-то интендантских вопросов и был рад вместе с нами доехать до места дислокации его полка.

– Господа, – словоохотливо рассказывал нам штабс-ротмистр, – мои джигиты – прирожденные наездники. Если бы видели, как они сидят в седле! Как влитые! А храбры они, как черти… В ноябре 1914 года под Ловичем они в капусту изрубили батальон немецких гренадер. Германцы просто оторопели при виде кавалеристов в громадных папахах и халатах, с кривыми саблями. Они были похожи на воинство Чингисхана. Дикие на вид, смуглые, на стройных и сухих лошадях, седла с круглыми чепраками красного цвета, вышитые яркими шелками… Просто сказочное зрелище…

– Наверное, и вне боя они ведут себя, как татаро-монголы, – спросил я, – грабят, поди, всех подряд?

– А вот и нет, господин полковник, – с улыбкой сказал штабс-ротмистр Раевский. – Никаких грабежей. Они охотно покупают у местного населения продукты и аккуратно до педантизма со всеми расплачиваются. Текинцы привезли с собой запасных коней, палатки из ковров – словом, приехали на войну, как на праздник…

– А как насчет настроений в полку? – спросил я. – Наверное, им война тоже поднадоела?

– Надоела, – охотно согласился штаб-ротмистр, – но служат они исправно и разложению не подвержены. Они полностью доверяют своим командирам, независимо от их происхождения. Своим, естественно, больше, но и нам, русским, тоже. Знаете, как они нас называют, господин полковник? – Раевский улыбнулся. – Мы для них «бояре». А больше всех они доверяют генералу Лавру Георгиевичу Корнилову. За него они пойдут в огонь и в воду.

Вот то-то и оно, подумал я, все будет зависеть от поведения господина Корнилова. А он известен своим упрямством. Скажет текинцам, что его хотят увезти в Петроград на расправу, и начнется веселуха! Пострелять-то мы их постреляем. Но как не хочется губить столько совсем неплохого народа из-за упрямства этого «льва с головой барана»!

Быхов появился на горизонте внезапно. Да и городом его можно было назвать лишь условно – обычное местечко, только очень большое. Население чуть больше десяти тысяч человек, из всех достопримечательностей – замок, построенный гетманом Ходкевичем и перестроенный магнатом Львом Сапегой, да старинная синагога – массивное здание с двухметровой толщины стенами. А вот и здание местной тюрьмы. Ранее в нем находилась женская гимназия. Довольно скромный двухэтажный дом с маленькими оконцами, забранными решетками.

Вскоре мы увидели и текинцев. Вокруг наших машин на удивительной красоты конях крутились всадники, выглядевшие на фоне маленького городишка черты еврейской оседлости весьма экзотично. Одеты они были в малиновые шаровары, поверх пояса намотан шелковый малиновый кушак, нож-бичак весь в серебре и золоте. На поясной портупее у каждого всадника висела кривая сабля-клыч, тоже вся изукрашенная серебром-золотом и часто – цветными каменьями. Теми же материалами были отделаны и нагрудники и налобники на знаменитых текинских жеребцах. На голове текинцы носили огромные папахи – «телпеки». Сделаны они были из шкуры целого барана и скручены в виде цилиндра. Не всякая голова могла выносить такую тяжесть. Штабс-ротмистр Раевский пояснил, что русским офицерам, которые были одеты в ту же форму, что и их подчиненные, приходилось долго привыкать к подобным головным уборам.

Наш караван подрулил к зданию тюрьмы. По всей видимости, генерал Духонин уже успел сообщить в Быхов о нашем визите, и арестованные генералы, настороженно поглядывая на нас, собрались в садике, примыкавшем к зданию тюрьмы.

Когда первым из нашего «Тигра» на свет божий выбрался штабс-ротмистр Раевский, текинцы, которые поначалу настороженно поглядывали на наши машины, радостно завопили. И напряжение спало. Подъехавший к нам офицер-туркмен, представившийся командиром эскадрона ротмистром Ораз-Сердаром, приветствовал меня и, с уважением поглядывая на ствол пулемета, установленного на «Тигре», сообщил, что он и его сослуживцы рады будут видеть у себя в гостях великих воинов, прославивших свое имя в сражениях с неприятелем. Я поблагодарил его по-туркменски (кое-что помню со времен службы в Афгане), чем привел ротмистра в полный восторг.

Но я объяснил ему, что гостем его стану лишь после того, как улажу все дела, ради которых и приехал сюда из Петрограда. И заодно расскажу о том, что произошло за последние несколько дней в столице бывшей Российской империи.

Ораз-Сердар почтительно приложил правую руку к груди, легко взлетел на своего ахалтекинца и словно вихрь помчался по улице, распугивая согбенные фигуры местных жителей, большей частью одетых в лапсердаки и ермолки.

А мы с генералом Бонч-Бруевичем направился в сторону тюремного дворика. При нашем приближении генералы-сидельцы прервали свою оживленную беседу и, как по команде, развернулись в нашу сторону. Так реагирует на угрозу стая волков. Но ничего, мы тоже не овцы. Я узнал многих из них по фотографиям. Вот круглолицый и коренастый Антон Иванович Деникин, а вот – маленький и худощавый Сергей Леонидович Марков, с бородкой и усиками а-ля Генрих Четвертый. А вот и их неформальный лидер, сам Лавр Георгиевич Корнилов – скуластый, с неподвижным равнодушным лицом, словно статуя Будды. Похоже, что разговаривать с нами будет именно он. И мы не ошиблись.

– Здравствуйте, господа, – первым поздоровался с ними Михаил Дмитриевич, – вас, наверное, уже проинформировали о цели нашего приезда?

– Здравствуйте и вы, господин генерал, – резким неприятным голосом ответил на приветствие Корнилов. – Вы при новом правительстве в тюремные надзиратели записались? А это кто с вами – наш конвоир или палач?

Я с трудом сдержал смех. Баран, он и в Быхове баран, подумал я, точно его современники в мемуарах описали. Как увидел новые ворота – сразу бодает. Обижаться на такого бессмысленно, лучше всего его поддеть, вот так…

– Лавр Георгиевич, – сказал я, немного ленивым равнодушным тоном человека, сознающего свою силу, – первый признак воспитанного человека – это умение вести себя в обществе. И особенно с незнакомцами. А то ведь может выйти очень нехорошо. Вы согласны с этим?

Услышав это, Корнилов побагровел от злости. Но, видимо, поняв, что, действительно, повел себя не лучшим образом, резко сбавил обороты.

– Извините, но я не знаю, с кем имею честь говорить. – уже более спокойным тоном сказал он. – Насколько я понял, вы, господин полковник – я правильно называю ваш чин? – являетесь кем-то вроде комиссара нового правительства господ большевиков?

– Вы ошиблись, Лавр Георгиевич, – ответил я, – мой род занятий несколько иной. Если вам нужен комиссар, то сразу бы предупреждали, был бы вам комиссар. Но только не бандит и убийца, вроде Бориса Савинкова, с которым вы сработались, будучи командующим Юго-западного фронта.

Я же полковник сил специального назначения Главного разведывательного управления Главного штаба, боевой офицер военной разведки. Несколькими днями ранее я принимал участие в сражении у острова Эзель, где нашим частям совместно с флотом удалось почти полностью уничтожить германский десантный корпус. Кроме того, моряки записали на свой счет линейный крейсер «Мольтке», несколько легких крейсеров типа «Кенигсберг II» и кучу тральной и десантной мелочи. Результатом этого побоища стало то, что германские линкоры покинули Балтику, направившись в базы Северного моря и полностью оголив приморский фланг немецких армий. Надеюсь, что информация о сражении в Рижском заливе дошла до вашего казенного дома?

Генералы переглянулись. Кривые ухмылки с их лиц куда-то исчезли. Деникин смотрел на меня с уважением, а Марков – с нескрываемым интересом.

– Господа, – продолжил я, – вместо того чтобы упражняться в остроумии, я бы хотел поговорить с вами о вещах более серьезных. Вы, как я полагаю, своим августовским демаршем не хотели России ничего плохого, а всего лишь стремились к восстановлению порядка и дисциплины. А потому и сейчас вы не собираетесь в отставку, а намерены продолжить службу в рядах Русской армии. Мы с вами еще поговорим – и про новый порядок, и про источник нашего российского хаоса. Я не требую от вас немедленного ответа. Вот, почитайте и подумайте, – я протянул быховским сидельцам несколько номеров спецвыпуска «Рабочего пути». – А вы, Сергей Леонидович, пожалуйста, посмотрите вот на это, – вслед за газетами я передал генералу Маркову (в свое время он был кем-то вроде моего коллеги, тоже работал в военной разведке) пачку фотографий, на которых была запечатлена наша военная техника и морские пехотинцы в полном боевом.

Посмотрите, господа, почитайте, подумайте… А мы снова встретимся с вами часика через два…

Два часа спустя. Там же

Полковник Бережной

Два часа, прошедшие после первого свидания с генералами, я потратил на оформление бумаг и прочие бюрократические процедуры. Ну и беседу с Михаилом Дмитриевичем Бонч-Бруевичем, с которым мы оговорили тактику обработки мятежных генералов. Можно, конечно, было применить к ним грубую силу, но после обсуждения этого момента с моим собеседником мы пришли к выводу, что тогда они будут потеряны для нас, так как люди их звания и воспитания не забудут подобного унижения.

Ровно в полдень мы снова вернулись в тюремный садик, где нас уже с нетерпением ожидали арестанты в генеральских шинелях. Судя по выражению их лиц, в их рядах царили «разброд и шатания», а значит, прочитанное ими в газете и увиденное на фотографиях весьма впечатлило господ бывших военачальников. Или не бывших – это как карта ляжет.

Кроме того, я не заметил у них того единодушия, с каким они встретили нас утром. Похоже, что сейчас уже не все из них разделяли убеждения Корнилова, который был готов в штыки встретить все сделанное и предложенное новой властью.

– Еще раз здравствуйте, господа, – обратился я к генералам, – не буду ни о чем вас спрашивать. А вот на все ваши вопросы отвечу, кроме того, естественно, что является государственной и военной тайной…

Первым вопрос задал генерал Деникин:

– Вячеслав Николаевич, как артиллерист я был крайне удивлен меткости орудий кораблей эскадры адмирала Ларионова, которые обстреливали вражеский десант и германские корабли. По всей видимости, вы применяли какие-то новые приборы для наведения орудий и определения дистанции до цели? Не могли бы вы о них рассказать?

– Антон Иванович, – ответил я, – эскадра контр-адмирала Ларионова не выпустила по немцам ни единого снаряда. По причине дистанций, многократно превышающих дальность стрельбы орудий. Удар по германским кораблям был нанесен высокоточными противокорабельными ракетными снарядами – своего рода развитие идей, высказанных еще генералом Засядько сто лет назад. Вы видели линейный крейсер «Мольтке», разбитый всего двумя попавшими в него подобными снарядами.

Генерал Деникин удивленно посмотрел на меня, а потом кивнул.

– А когда, господа генералы, немецкий флот оказался приведенным в состояние шока и трепета, – продолжил я, – на месте событий появились летательные аппараты вертикального взлета и устроили побоище десантной флотилии, – я выбрал из пачки несколько фотографий, – вот посмотрите.

– Каракатица какая-то, – со скепсисом сказал Антон Иванович, рассматривая фото Ка-29. – И как, позвольте вас спросить, она летает с винтом сверху, а не спереди или сзади, как у приличных аэропланов?

– Наклон винта создает тягу вперед, вбок или назад по желанию пилота, – пояснил я. – Эта «каракатица», как вы изволили ее назвать, несет до ста двадцати пудов различного вооружения, включая ракетные снаряды малого калибра и тридцатипудовые авиабомбы, – генералы невольно открыли рты, – и по скорости превосходит лучшие современные аэропланы раза в два.

Сказав это, я прикусил язык. Ну, кто, блин, меня тянул за язык. Сказал вот слово «современные», а не «лучшие иностранные». Но, как говорится, слово не воробей… Надо следить за собой…

И я продолжил:

– А вы знаете, уважаемый Антон Иванович, эти самые «каракатицы» так впечатлили уцелевших германских солдат, что они прозвали их «мясниками» и «ангелами смерти». А вы говорите – «каракатица»… Вон, спросите у Михаила Дмитриевича, – я повернулся в сторону внимательно слушавшего нашу беседу генерала Бонч-Бруевича, – ему уже довелось полетать в качестве пассажира на таком вот вертолете.

Генерал Бонч-Бруевич подтвердил:

– Господа, все, что сказал сейчас полковник Бережной – истинная правда. Мне действительно довелось совершить перелет из Петрограда на флагманский корабль адмирала Ларионова. Скажу лишь одно – поражение Германии теперь лишь вопрос времени.

– Сдаюсь, сдаюсь, Михаил Дмитриевич, – улыбнулся Деникин, шутливо поднимая руки, – сто двадцать пудов бомб – это и в самом деле серьезно. А сколько, позвольте узнать, аппаратов участвовало в операции?

– Шестнадцать, – сказал я. – Восемь ударных и восемь вооруженных транспортных. Именно высадившись с такого аппарата на полузатопленный линейный крейсер «Мольтке» мои люди взяли в плен командующего немецкой эскадрой адмирала Шмидта и все руководство 26-го пехотного корпуса…

– Эх, если бы такие аппараты были у меня в Карпатах в 1915 году, – с горечью сказал Деникин, – тогда моим «железным стрелкам» не пришлось бы класть головы под огнем австрияков. Тридцатипудовые бомбы, подумать только! Мы бы могли просто разметать их всех и двигаться походным маршем на Будапешт и Вену.

Я кивнул, и тут в беседу вступил генерал Марков:

– А позвольте вас спросить, господин полковник, где были изготовлены столь замечательные аппараты?

– Господин, генерал, – чуть заметно улыбнулся я, – не задавайте мне неудобных вопросов, и вы не получите лукавых ответов. Скажу только одно – информация о том, где и когда изготовлена наша военная техника, является величайшей военной тайной России.

Генерал Марков серьезно посмотрел в мою сторону.

– Вообще-то по образованию я тоже артиллерист, как и Антон Иванович, в своей время мне довелось закончить Константиновское артиллерийское училище, но по роду службы мне больше приходилось заниматься несколько другими вопросами… – Тут я понимающе кивнул, показав Маркову, что мне известна его работа в русской разведке. – Так вот, Вячеслав Николаевич, я никогда не видел ничего подобного. Хотя информация о новых, пусть даже опытных образцах боевой техники, появившейся в армиях мира, к нам поступала своевременно… А тут вы со своими неудобными вопросами. Не знаю, не знаю.

Вопрос опять, что называется, был с подвохом. Сказать правду я, естественно, не мог, а поэтому лишь только развел руками, показывая, что раскрыть эту тайну перед господами генералами не в моей власти.

– Господа, о происхождении нашей боевой техники я в данный момент ничего вам сказать не могу. Еще раз повторю то, что вы прекрасно понимаете и без меня: подобные образцы вооружения, как правильно сказал Сергей Леонидович, являются уникальными, а потому – секретными. Я и так проявил к вам доверие, дав ознакомиться с фотографиями этой техники. Надеюсь, что никто из вас не побежит рассказывать об увиденном здесь представителям иностранных держав? Ведь у России есть только два настоящих союзника – ее же собственные армия и флот. И бывший государь, забыв об этом, подвел страну к краю пропасти, – я посмотрел в глаза генералу Корнилову. Тот, не выдержав моего взгляда, отвернулся.

– Гм, господин полковник, – задумчиво сказал генерал Деникин, – ей-богу, я уже внутренне готов продолжить службу в вашей армии. Надеюсь, что она не опозорит себя борьбой со своим же народом?

– Антон Иванович, – ответил я, – нет никакой «вашей» и «нашей» армии. Все мы солдаты России, желающие ее защитить. И вообще, нет необходимости повторять печальный опыт императорской армии, которая лет десять назад разъезжала по русским деревням и селам, занималась поркой крестьян и скорострельно приговаривала «врагов внутренних» к смерти. Русской армии с лихвой хватит врагов внешних. Ведь война с германцами еще не закончилась, да и германцы не самые опасные из наших врагов…

– А скажите, господин большевик-полковник, – заговорил, наконец, генерал Корнилов, – не вы ли хотели превратить войну империалистическую в войну гражданскую и замириться с германцами?

– Нет, не мы, – сказал я твердо, – мы категорически против гражданской войны как таковой, считаем ее самым страшным бедствием для государства. С этим вопросом вам надо обратиться к господину-товарищу Троцкому, который за подобные взгляды оставлен в новом правительстве без места.

Я обвел господ генералов внимательным взглядом.

– А с германцами нам мириться все равно придется. Ни одна война не может продолжаться вечно. И при заключении мирного соглашения важен только один вопрос – на каких условиях.

– Но вы же, большевики, настаиваете на мире без аннексий и контрибуций, – не унимался Корнилов.

– Лавр Георгиевич, – ответил я, – скажем честно, наша армия сейчас совсем не в том состоянии, чтобы мы могли чего-нибудь аннексировать и требовать контрибуций. Союзники же уже разделили Россию на сферы влияния, как какое-нибудь африканское королевство. Они ждут не дождутся, когда смута в России достигнет такого предела, когда можно будет беспрепятственно приступить к колонизации наших территорий. Вы, Сергей Леонидович, по роду своей деятельности должны знать о планах наших уважаемых союзников…

Генерал Марков зыркнул глазами на Корнилова и мрачно кивнул, подтверждая сказанное мною.

– Кроме того, – продолжил я, – не стоит путать лозунги и условия мирного договора, публичную политику и дипломатию. Все хорошо в меру. Государство должно уметь отстаивать свои интересы. Вооруженной силой на войне и дипломатией в мирное время. Иногда хороший дипломат стоит пары-тройки армий.

Впрочем, давайте оставим дипломатию нашим дипломатам – у них своя работа, у нас своя. Как военные, мы должны думать сейчас о том, чтобы нанести неприятелю такое поражение, после которого он поймет, что лучший для него выход – пойти на мировую.

– А как же наши союзники по Антанте, – спросил неугомонный Корнилов, – ведь сепаратный мир с Германией, какой бы он ни был выгодный для нас, покроет наше Отечество позором предательства.

– Господин генерал! – я, сам не желая того, повысил голос. – Меня прежде всего интересует выгода и польза для России! А если союзники, которые всю войну только тем и занимались, что предавали нас – если хотите, я докажу вам это с помощью документов, – останутся у разбитого корыта, то это их проблемы. Помните, как говорил в свое время великий Суворов, который был отнюдь не большевик: «Доброе имя есть принадлежность каждого честного человека; но я заключал доброе имя мое в славе моего Отечества, и все деяния мои клонились к его благоденствию». Слова Александра Васильевича стали для меня девизом всей моей жизни. И поэтому обида разных там Черчиллей и Ллойд-Джорджей, Пуанкаре и Клемансо меня интересует в последнюю очередь…

Генералы слушали меня с нескрываемым одобрением. Один Корнилов остался недоволен всем мною сказанным. Но я и не рассчитывал его уболтать. Уж больно он был упертый. К тому же, похоже, англичане крепко держали его за жабры.

Бог с ним, можно обойтись и без него, главное же было то, что мы теперь, похоже, без приключений доберемся до Питера. Как бы Корнилов ни относился к новой власти, но на конфронтацию со своими бывшими сокамерниками он вряд ли пойдет…

Окончательно определившиеся со своей позицией, генералы засыпали меня вопросами чисто практического свойства: как, какими силами, на какую глубину, сколько орудий и какого калибра на одну версту фронта…

Короче говоря, мой разговор с ними продолжался до обеда. Генералы ушли в здание тюрьмы, а я стал организовывать перевозку сидельцев до станции в Могилеве. Тут надо было предусмотреть многое. В том числе и провокации со стороны упертого Корнилова. За ним нужен был особый присмотр. На всякий случай генералу нужно будет сделать укол, или дать выпить чего-нибудь «релаксирующего», чтобы он погрузился в нирвану и смирнехонько вел себя до самого Петрограда.

Текинцам же я обещал навестить их вечерком, чтобы вместе поесть наваристой шурпы и ядреного плова с перцем. Заодно поговорить с джигитами насчет продолжения дальнейшей службы в составе русской армии. Кавалерия нам нужна, ведь война продолжалась, и до формирования крупных кавалерийских соединений вроде знаменитой 1-й конной армии было еще далеко.

Кстати, Семен Михайлович находится где-то в этих краях. Кавказская кавалерийская дивизия, в которой служит полный георгиевский кавалер и председатель полкового комитета вахмистр Буденный, стояла, если мне память не изменяет, в Орше. Надо бы позвонить в Могилев и переговорить с генералом Духониным и попросить его откомандировать вахмистра Буденного в наше распоряжение…

16 (3) октября 1917 года, полдень. Петроград, песчаный карьер у Фарфоровского поста

Начальник штаба сводной бригады Красной гвардии майор Юдин, комиссар бригады Михаил Калинин, председатель Совнаркома Иосиф Сталин, главком Михаил Фрунзе

По заброшенному пустырю, вдоль и поперек изрытому саперами, с лязгом и рычанием ползли странные и невиданные досель боевые машины. Летела из-под гусениц влажная земля, редкие пехотные цепи группировались сзади и сбоку надвигающихся на «вражеские» позиции железных монстров. Установленные на флангах «максимы» били короткими очередями поверх голов, наполняя воздух нежным посвистыванием пролетающих пуль. Красногвардейцы в желто-зеленых балахонах, наброшенных поверх своей обычной одежды, бежали вслед за танками, время от времени по команде залегая и открывая стрельбу из трехлинеек. Когда один взвод залегал, другой в это время броском преодолевал расстояние до следующего рубежа.

За учениями с окраины поселка Волково наблюдало несколько человек. Среди них был председатель Совнаркома Сталин, наркомвоенмор и новый главком Фрунзе, а также и командование самой бригады. Полковника Бережного, отправившегося в командировку в Могилев, заменял начштаба майор Юдин, а местный контингент представлял комиссар бригады Михаил Иванович Калинин. Особенно внимательно в бинокль за ходом учений смотрел Михаил Васильевич Фрунзе.

Неподалеку от высоких гостей за тренировками бригады Красной гвардии наблюдали немолодые степенные станичники. Бинокль, взятый с боя у убитого германского офицера, был один на всех, поэтому и на «поле боя» станичники смотрели с помощью него по очереди. Интерес их к происходящему был более чем профессиональным. Каждый из них успел повоевать без малого три года. Они наступали в Мазурских болотах и в Галиции в четырнадцатом, отступали из Польши в пятнадцатом, совершали вместе с Брусиловым его знаменитый прорыв в шестнадцатом.

Но нигде и никогда ранее они не видели ничего подобного. Двое казаков, посланных вчера на это самое место «полюбопытствовать», вернулись в полном восторге, рассказывая совершенно невероятные вещи. И сегодня сюда прибыла для перепроверки представительная делегация, которой казаки доверяли полностью. По сути дела, для сынов Тихого Дона стоял вопрос – с кем быть во время нынешней заварухи? Даже самому наивному было понятно, что выбор невелик – реальную силу в Петрограде сейчас представляли две группировки большевиков. Это «старые большевики» Свердлова и Троцкого и «новые большевики» Сталина, Ленина и Дзержинского. Свердлов и Троцкий в союзники казакам после всего услышанного в ту ночь не годились. Правильно сказали тогда таинственные земляки-станичники – эти за ломаный грош продадут, как Иуда Искариот Спасителя. Значит, надо или договариваться со Сталиным, или плюнуть на все и любыми правдами и неправдами пробиваться домой в свои родные станицы. Ошибка в выборе могла дорого обойтись. Вот и смотрели казаки в оба и мотали все увиденное на ус.

А там, под мелким моросящим дождем, сначала танки, а потом и пехотная цепь перевалили через линию окопов. При этом шагов с тридцати в траншеи градом полетели предметы, издали напоминающие ручные гранаты, а потом часть бойцов, вооруженная оружием более коротким, чем винтовка Мосина, спрыгнула на дно окопов, чтобы вести зачистку, а остальные продолжили свой путь дальше ко второй траншее в глубине обороны противника. Словом, все как обычно.

Эти тренировки начались с первого дня существования бригады, когда отряды рабочей Красной гвардии влили в состав рот невесть откуда появившихся бойцов, именуемых морскими пехотинцами. Сначала казалось, что из этого ничего не выйдет, уж больно настороженно относились друг к другу новые однополчане. Но потом все как-то довольно быстро срослось. Боевой наукой пришельцы делились щедро, за урок спрашивали строго, а их унтера-сержанты хоть иногда и говорили неизвестные даже рабочим матерные слова, но никогда не распускали рук. И вообще, ругались не по злобе, а для быстроты обучения.

Нельзя сказать, чтобы красногвардейцы вообще не имели боевого опыта. В августе они готовились отражать поход Корнилова на Петроград, и кроме того, многие из рабочих постарше успели поучаствовать в отгремевшей тринадцать лет назад Русско-японской войне. Были в бригаде бойцы, которым довелось оборонять Порт-Артур, драться на реке Шахе, участвовать в сражениях при Ляоляне и Мукдене.

Все, учебное сражение закончилось, танки и БМП повернули к исходным позициям, по пути подбирая на броню морских пехотинцев и красногвардейцев. Места, конечно, хватало далеко не всем, так что некоторые бойцы продолжали идти пешком, беззлобно поругивая устроившихся на броне счастливчиков. А на дороге со стороны Александровской слободы уже показались два крытых грузовика походно-полевой кухни. Тут уже зашевелились самые ленивые. Конечно, голодным еще никто не оставался, но и опаздывать к обеду тоже было как-то не принято.

Увидев приближающихся кормильцев, практически одновременно тронулись со своих мест и обе группы наблюдателей. Сталин, Фрунзе, Калинин и майор Юдин сели в поджидавший их чуть поодаль «Тигр», а казачьим авторитетам один из молодых казаков, взятый сюда в качестве коновода, подвел накрытых попонами коней. Ехали станичники молча, думы их были серьезны. Выходило, что еще неделю назад у Сталина не было ничего, кроме разрозненных и плохо обученных отрядов Красной гвардии, а дня три или четыре назад в Петрограде появилось несколько отлично обученных, вооруженных и дисциплинированных рот с танками и бронемашинами, сразу и безоговорочно поддержавших именно Сталина. Баланс сил качнулся так резко, что Керенский, презираемый всеми, в том числе и казаками, сбежал со своего поста в добровольную отставку.

Теперь же, через три дня после прихода большевиков к власти, у сторонников Сталина имеется бригада почти в полторы тысячи штыков, и при этом невиданной боевой мощи. И дело тут даже не в броневиках или в танках. Красногвардейцы быстро учились, а дисциплина в бригаде была строжайшей, сравнимой только с довоенными гвардейскими полками. И хотя одна такая бригада на всю Россию – это капля в море, у других претендентов на власть не было и такой силы. Тем более что, похоже, Сталин не собирался останавливаться на достигнутом, и подобных бригад вскоре будет несколько.

Не только казаки прикидывали – присоединиться или не присоединиться к «правильным» большевикам. Вон, саперы, которые по приказу своего начальства каждый день подновляли учебную линию «германской обороны», тоже шустро собрали свой шанцевый инструмент и потянулись на обед. Оно и понятно, голод не тетка. С другой стороны, сейчас каждому, кроме самых идейных, хочется угадать, кто станет победителем в схватке за власть, и оказаться на стороне победителя.

Наблюдавшие за учениями казаки, не раз на германском фронте попадавшие под шквальный пулеметный огонь германцев, теперь злорадно думали о вражеских пулеметчиках, на которых из утреннего тумана вместо русской кавалерии или пехоты вскоре попрут бронированные монстры, вооруженные пушками корабельных калибров. Пусть они теперь попляшут, не все коту масленица…

А пока казаки думали думу, Сталин размышлял вот о чем. Сейчас для молодого советского правительства вопрос войны и мира был наиважнейшим. Как на предмет внушения Германии скорейшего желания мира, так и с целью предотвращения дальнейшей внутренней смуты. А ведь на территории России находилось еще несколько иностранных воинских частей, вроде английского и бельгийского бронедивизионов, Чехословацкого корпуса и прочих славянских легионов. Эти точно затеют смуту безо всяких раздумий.

Поэтому, взяв по большой железной миске наваристого борща и по куску хлеба, товарищи командиры отошли в сторону, где за едой продолжили начатую еще в поле беседу.

– Товарищ Сталин, – горячо убеждал председателя Совнаркома майор Юдин, – вы поймите, что Красная гвардия должна заменить не старую русскую армию, а стать самостоятельной силой в структуре сухопутных войск. Большая численность Красной гвардии и не нужна. Сперва надо довести ее численность до одного корпуса, а уже потом, по мере возможности, добавить еще несколько. Но это должны быть обученные и боеготовые, и наиболее надежные с политической точки зрения, войска. Действительно гвардия – элита, занявшая место старой царской гвардии, потерявшей свое предназначение после падения самодержавия.

– А какое же предназначение было у царской гвардии? – поинтересовался Фрунзе, с аппетитом уминая борщ.

– В основном охрана монарха и его резиденций, гарнизонная служба в столице, ну, и иногда – участие в боевых действиях, – ответил майор Юдин, – впрочем, царским гвардионцам в свое время приходилось решать и такие деликатные вопросы, как возведение на престол или, наоборот, свержение самодержцев. Но это было в прошлом. Красная гвардия тоже должна охранять Советскую власть от покушений как изнутри, так и снаружи, а кроме того, служить образцом и примером для обычных воинских частей.

– Хорошо, – сказал Сталин. – А сейчас т-с-с-с, – вполголоса произнес он, – у нас гости.

К обедающим подошел коренастый казак средних лет с окладистой пегой бородой и четырьмя Георгиями на кителе. Было видно, что первые два креста были получены как бы еще не за Русско-японскую войну.

– Здравия желаю, господа хорошие, – вежливо обратился казак к присутствующим, – Артемий Татаринов меня зовут. А кто из вас будет товарищ Сталин?

– Ну, я товарищ Сталин, – с легкой усмешкой ответил председатель Совнаркома.

– А ты не врешь? – казак подозрительно посмотрел на невысокого рыжеватого рябого человека. – Товарищ Сталин – это, наверное, он, – и станичник указал на Фрунзе, – мне односум сказал – он большой и с усами.

С трудом скрыв улыбку, все присутствующие подтвердили, что «большой и с усами» – это товарищ Фрунзе, нынешний, если можно так сказать, военный министр, а тот, кто назвался Сталиным, и в самом деле самый главный большевик.

– Ну что, Артемий, поверишь ли ты мне теперь? – с улыбкой спросил Сталин.

– Теперь поверю, – с достоинством сказал казак-ветеран, – ты не обижайся на меня, уж все сейчас непонятно и чудно. Голова кругом идет.

А пришел я к вам, господа-товарищи, вот с каким делом. Тут наши казачки решили на вашу сторону перейти. Войско у вас организованное, справное, порядок виден во всем, обед хороший – значит, интендант и артельный не воруют… Да и сами вы, как я вижу, обедом из солдатского котла не брезгуете. Надо бы вам с нашей казацкой делегацией переговорить, обсудить, что к чему… Зима скоро, а зимой и волки в стаи сбиваются, а уж людям и сам бог велел…

– Хорошо! – Сталин вытащил из кармана кожаной куртки небольшой блокнот и сделал в нем пометку. – Завтра в десять утра приходите в Таврический дворец, там для вас уже будет выписан пропуск… Все понятно?

– Понятно, – с улыбкой сказал Артемий, – всенепременно будем. – Казак поправил фуражку и отошел к ожидающим его в стороне приятелям-станичникам.

– Ну и что у нас в остатке, товарищи? – спросил Сталин, когда казак отошел подальше.

– А имеем мы прикуп с двумя тузами, то есть казачьими полками, – ответил майор Юдин, – и хотя они еще не вполне наши, но и это уже кое-что.

17 (4) октября 1917 года, утро. Крым, дворец Ай-Тодор

Вдовствующая императрица Мария Федоровна, великий князь Александр Михайлович, великие княгини Ксения и Ольга, полковник Куликовский

Над великокняжеским дворцом Ай-Тодор уже который месяц реяла пелена страха. Взятые под арест большевиками из Севастопольского совета члены дома Романовых мучились от неизвестности и нехороших предчувствий. Когда-то великая империя разваливалась на глазах. Романовы, не ожидая в будущем ничего хорошего для себя, занимались каждый своими маленькими проблемами. Никому из них не разрешалось входить или выходить из дворца, так же как и из имения Дюльбер, в котором проживали вместе с женами великие князья Николай Николаевич и Петр Николаевич.

Одна лишь великая княгиня Ольга Александровна, вышедшая замуж за простого смертного – полковника Куликовского, и утратившая статус небожительницы, перемещалась по ближайшим окрестностям подобно неприкаянному духу. Несмотря на ее крестьянское платье и грубые башмаки, Ольгу узнавали, где бы она ни появлялась. Но и у нее тоже были неприятные моменты в жизни. Ее мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна, не признавала мужа Ольги за ровню и никогда не приглашала его на семейные посиделки. Вот таково оно сословное общество – пусть ты полковник и «его высокоблагородие», но для коронованных особ ты все равно не будешь своим. Пусть даже отец Николая Куликовского был генерал-майором Кавалергардского полка, а прадед – генералом, героем войны 1812 года. Правда, после рождения внука, первенца Ольги, сердце императрицы немного смягчилось.

А великий князь Александр Михайлович, знаменитый Сандро, полностью потерял интерес к жизни, и его жену великую княгиню Ксению Александровну одолело отчаяние, и она, совсем опустив руки, перестала обращать внимание на своих пятерых детей. От такого «счастья» малолетние «Романовы в квадрате» совершенно одичали.

Пустопорожняя светская болтовня и ностальгические воспоминания о минувшем стали основным времяпровождением членов семьи Романовых. Между собой ялтинских сидельцев объединяло лишь беспокойство за жизнь остальных родственников, волею судеб разбросанных по необъятным просторам России. Самым главным предметом их тревог было благополучие Ники, Аликс и их детей в далеком Тобольске.

И вот четвертого октября по старому стилю вся их привычная жизнь обрушилась, как стена ветхого дома. На рассвете во дворец Ай-Тодор явился громила в матросской форме и, представившись матросом Задорожным, заявил, что у него есть приказ председателя Совнаркома товарища Сталина, согласно которому всех Романовых, которые находятся в своих крымских владениях, необходимо в полной целости и сохранности отправить в Петроград. Так Мария Федоровна и прочие арестанты узнали, что уже четвертый день они живут в совершенно другом государстве – Российской Советской Республике.

Последовавшая за этим немая сцена удивила бы даже Гоголя. К тому же и сам Задорожный довольно смутно представлял ситуацию в Петрограде. Но он точно знал, что большевики взяли власть без стрельбы и поножовщины. Удивленный Сандро переглянулся с обоими Николаевичами, а Мария Федоровна безапелляционно заявила нахалу в матросской форме, что от этого адвокатишки Керенского ничего иного и не ожидала, и что она никуда не поедет, пусть большевики ее убивают прямо тут, на месте.

Матрос Задорожный, равнодушно пожав плечами – ну что можно ожидать от вздорной бабы, – с нескрываемым удовольствием наблюдал за смятением и суетой, овладевшими еще недавно монаршими особами. Когда шум и гам немного утихли, он добавил, что те, кто решит остаться, сделают себе только хуже. Ибо Совет в Ялте, состоящий из разной шушеры, постановил никуда их не отпускать и расстрелять прямо на месте, невзирая на пол и возраст.

Великая княгиня Ксения ахнула и упала в обморок. Сандро попытался привести жену в чувство, а их пятеро сорванцов подняли страшный шум, после чего гостиная стала напоминать сумасшедший дом.

Вместо того чтобы успокоить слабонервных, матрос Задорожный еще подлил масла в огонь, заявив, что времени на сборы он дает всего пару часов, а кто не успеет собраться, отправится в Петроград в чем есть.

– Если нужно, доставлю вас в чем мать родила! – сказал с нехорошей улыбкой громила, перепоясанный пулеметными лентами.

Началась бестолковая суета. Пронзительно вопили «черногорки» – жены великих князей Николаевичей. В чем мать родила недавние владыки России ехать не захотели, и потому сборы в дорогу разного нужного и ненужного барахла несколько затянулись. Заупрямившуюся было императрицу Марию Федоровну два здоровенных матроса с крейсера «Кагул» вынесли к обозу прямо вместе с массивным дубовым креслом, и в таком виде водрузили ее на телегу. Ольга Александровна попробовала было затеряться в этой суете, попытавшись сбежать из дворца с полуторамесячным сыном Тихоном, но матрос Задорожный аккуратно прихватил ее за локоток, заявив:

– А вас, гражданка Романова-Куликовская, я попрошу остаться. У меня в отношении вас есть особое указание. А именно – доставить в Петроград в целости и сохранности. И супруга вашего.

Сапфиры, рубины и изумруды, приготовленные Романовыми для бегства, так и остались лежать в тайнике на берегу Ялтинской бухты, охраняемые лишь старым собачьим черепом. А их хозяева отправились в Петроград, гадая о том, что это может быть – дорогой в эмиграцию или шествием на Голгофу.

Тронулись они уже после полудня. Обоз охраняли два десятка матросов с винтовками. Конечно, против сил, которыми располагал Ялтинский совдеп, этого было слишком мало. Но Задорожный схитрил, отправившись с обозом не по дороге на Севастополь, вдоль берега моря, а горными тропами прямиком на Бахчисарай, куда Романовы и прибыли уже после наступления темноты, уставшие, пропыленные, но живые и невредимые.

То, что они увидели на станции Бахчисарай, вызвало у них шок. Мария Федоровна от изумления и возмущения даже забыла все те ругательства, которые она обрушивала на головы своих конвоиров во время путешествия в тряской повозке. А зрелище стоило того.

В свете тусклых станционных фонарей перед Романовыми стоял грязный и обшарпанный санитарный эшелон, на котором были намалеваны череп с мослами и надпись: «Осторожно, тиф!» Когда первое изумление у знатных пассажиров прошло, Задорожный заявил им, что никаким другим способом доставить их живыми и здоровыми из Бахчисарая в Петербург невозможно. И что это не его идея, а помощника товарища Сталина Тамбовцева. Сам бы он никогда в жизни до такого не додумался. Ведь никому и в голову не придет искать членов бывшей царской фамилии в таком нехорошем месте.

Все те же матросы с «Кагула» составили караул, и около полуночи, отчаянно дымя, поезд тронулся в сторону Симферополя. Далее следовал Армянск, потом Херсон. Киев путешественники решили миновать не останавливаясь. Ибо там сейчас заседала Центральная Рада, издававшая один «универсал» за другим. Пан Петлюра и пан Винниченко пока еще не заявили публично об отделении Украины от России, но уже были готовы провозгласить УНР (Украинскую Народную Республику). В общем, такой же бедлам, только с местным незалэжным колоритом.

Уже позднее Романовы узнали, что дворец Ай-Тодор и имение Дюльбер на другой день после их тайного отъезда были разграблены и сожжены.

18 (5) октября 1917 года, полдень. Петроград, Совнарком (Таврический дворец)

Журналист Джон Сайлас Рид и его жена Луиза Брайант, известная марксистская и феминистская писательница

К парадному входу в Таврический дворец подошел высокий человек в шляпе и костюме явно иностранного покроя, под руку с красивой черноволосой женщиной.

Человек в странной пятнистой военной форме, по всей видимости, старший красногвардейского караула, сделал шаг вперед и сказал:

– Товарищ, будьте добры, предъявите пропуск.

Человек в шляпе сказал с заметным английским акцентом:

– У меня нет пропуска, товарищ. Я Джон Рид, американский журналист, член Социалистической партии Северо-Американских Соединенных Штатов. Пришел взять интервью у вашего нового премьера, товарища Сталина. А это моя жена, товарищ, Луиза Брайант.

Пятнистый достал из сумки блокнот, заглянул в него, а потом спросил:

– Джон Рид? Есть такой! Рад с вами познакомиться, товарищ Рид.

– А вы разве меня знаете? – изумился человек в заграничной шляпе.

– А как же, товарищ Рид, – ответил «пятнистый», захлопывая блокнот, – наслышан про вас, наслышан. Добро пожаловать в Совнарком. Товарищ Сталин вас ждет, мы как раз собирались послать за вами автомобиль.

– За мной? – удивился Джон Рид, глядя на крытый пятнистый легковой автомобиль, своими массивными рублеными формами производивший впечатление несокрушимой мощи. – Но, товарищи, я всего лишь журналист, работаю на журнал The Masses – «Массы» по-русски. Я знаю товарища Сталина – не лично, конечно, но по репутации, как редактора главной большевистской газеты. А теперь он стал первым человеком в новом правительстве. Поэтому я хотел бы взять у него интервью. Думаю, что рабочим всего мира будет интересно узнать, кто он – руководитель первого в мире государства рабочих и крестьян.

Человек в пятнистом кивнул.

– Заходите, пожалуйста, товарищ Рид, я вас провожу. И вы, мисс Брайант. Или вас лучше называть миссис Рид?

Луиза Брайант гордо вскинула голову:

– Мы с товарищем Ридом не верим в условности и конвенции. Поэтому и я оставила свою девичью фамилию. Я не вижу причины, по которой женщина должна менять фамилию только из-за того, что она вступила в брак. И называйте меня товарищ Брайант.

Человек в пятнистом только пожал плечами, показывая, что каждый сходит с ума по своему, и что милые условности, подобно фиговым листкам, зачастую прикрывают железобетонные законы природы, которые так просто не обойдешь. Не тратя времени на формальности, человек в пятнистом вытащил из нагрудного кармана маленькую черную коробочку и произнес в нее:

– Со мной журналисты Джон Рид и Луиза Брайант, к товарищу Сталину.

Коробочка в ответ прохрипела:

– Проведите их, товарищ Сталин ждет.

Несколько минут спустя, кабинет председателя Совнаркома

Джон Сайлас Рид, Луиза Брайант и товарищ Сталин

Товарищ Сталин оказался невысоким рябым человеком с рыжеватыми усами. Он гостеприимно предложил Риду и Брайант присесть и, угостив чаем, сказал:

– Мне сообщили, что вы оба неплохо говорите по-русски. Так что надеюсь, наша беседа пройдет без недопонимания.

Джон Рид кивнул:

– Товарищ Сталин, мы здесь уже с августа. А до того, как мы приехали в Россию, мы учили русский язык у политических эмигрантов. Я уже собирался брать интервью у товарища Керенски, но он так неожиданно ушел в отставку…

Сталин кивнул и чуть вразвалку прошелся по кабинету.

– Хорошо, товарищи. О чем мы будем говорить?

– Товарищ Сталин, – начал Джон Рид, – трудящиеся всего мира хотели бы узнать, что представляет собой глава нового русского правительства социалистов. Правительства, столь разительно отличающегося от Временного правительства господина Керенски.

Сталин усмехнулся в усы и медленно произнес:

– Скажите, а в чем вы лично видите такие уж коренные отличия?

Джон Рид вздохнул:

– Товарищ Сталин, еще неделю назад мы продавали привезенную из Америки одежду, чтобы хоть как-то прокормиться. Выходить на улицу ночью было безумием. Выходить на улицу днем было тоже небезопасно. Неделю назад я бы пошел один, взяв с собой револьвер, и оставил бы Луизу на съемной квартире. А теперь вдруг все как по мановению волшебной палочки изменилось. Эти ваши патрули на улицах, появившиеся будто ниоткуда. Грабителей, убийц и насильников они без всякой пощады стреляют на месте. Городские обыватели не очень-то любили большевиков, но сейчас, вздохнув спокойнее, они готовы просто благословлять вас. А сегодня я видел на улице казаков с красными повязками, парный патруль. Они ехали на своих лошадях, никого не трогали, но, видя их, люди думают, что скоро, наконец, вернется спокойная жизнь, как до войны.

Сталин кивнул:

– Да, товарищи, первыми нашими шагами было наведение элементарного порядка в городе. Ведь согласитесь, что честно трудящиеся люди, а к их числу можно отнести и рабочих, и инженеров с профессорами, и даже офицеров, а также их близкие должны иметь возможность ходить по улицам и переулкам Петрограда без страха быть зарезанными, ограбленными или изнасилованными. А что насчет расстрелянных бандитов, то, как у нас говорят, собакам – собачья смерть. Хотя сами собаки, наверное, обиделись бы от такого сравнения. Ведь они честно помогают людям, охраняя их дома и имущество. По-моему, бандитов лучше сравнивать с шакалами – вот самая достойная для них компания.

Джон Рид, быстро чиркающий карандашом в журналистском блокноте, снова поднял голову:

– Товарищ Сталин, а не могли бы вы рассказать нашим читателям вашу биографию?

Задумавшись, Сталин пересек кабинет из конца в конец.

– Значит, так, товарищи. Биография у меня самая простая. Я родился в самом конце 1878 года в городе Гори в Тифлисской губернии. Это на Кавказе. Отец мой был простой сапожник, а мать работала прачкой. Семья наша была бедной. Я учился в духовной семинарии за казенный счет как отличник. Именно в это время я понял, что справедливость не упадет с неба по милости Божьей, а за нее надо бороться на земле. И по велению сердца я ушел в революцию, посвятив всю свою жизнь борьбе за построение лучшего мира. Приходилось мне бывать и в ссылке, и в тюрьме. В последнее время, вернувшись из ссылки, я работал главным редактором газет «Правда» и «Рабочий путь». Теперь, когда большевики взяли власть в свои руки, партия поставила меня во главе правительства.

Джон Рид пожал плечами, делая пометки в своем блокноте.

– А товарищ Троцкий утверждает, что революция – это его личная заслуга, и что именно он является лидером большевиков.

Сталин усмехнулся в усы:

– Товарищ Троцкий – большой фантазер. Он не представляет здесь никого, кроме кучки своих сторонников и заокеанских политэмигрантов, которые приехали «цивилизовать Россию». Он мечтает о власти для себя, а не для народа…

– Но ведь именно он призывает к немедленной мировой революции, – возразил Джон Рид.

Сталин внимательно посмотрел на американского журналиста.

– Скажите, товарищ Рид, вот вы лично готовы принести Соединенные Штаты в жертву мировой революции? Чтобы в вашей стране снова вспыхнула гражданская война, и американцы, как и полвека назад, снова резали глотки друг другу?

Джон Рид вскинул голову:

– Я вас не понял, товарищ Сталин. Ведь смысл мировой революции заключается именно в том, чтобы самые широкие народные массы везде жили достойно. И уплаченная за это цена…

– Цена тоже может оказаться чрезмерной, – возразил Сталин, – и кроме того, может получиться так, что массы платили за одно, а на самом деле получили совсем другое. У таких вождей, как Троцкий, искусство подмены понятий сидит в крови. И кроме того, товарищ Троцкий призвал к тому, чтобы морить население Петербурга голодом. Зачем? Прямых целей, связанных с социалистическими идеалами, я тут не вижу, а значит, есть какие-то скрытые цели, о которых не говорят вслух.

Мы же первым делом добились того, что продукты, которые раньше не доходили до жителей города, теперь привозятся и поступают в продуктовые магазины в достаточном количестве. А про мировую революцию… Товарищ Троцкий сказал, что Россия для него – всего лишь охапка хвороста, брошенная в костер мировой революции. Мы же строим новую Россию, где все сословия будут равны и будут жить достойно. Мы за мир, но за такой мир, в котором Россия ничего не потеряет. Товарищ Троцкий же мечтает о перманентной революции, когда от зажженного у нас костра полыхнет по всему земному шару. А то, что от России останется лишь горсть золы, его совершенно не волнует.

Джон Рид снова чиркнул карандашом в своем блокноте.

– Скажите, что вы думаете по поводу того, что товарищ Троцкий призывает к сотрудничеству с люмпен-пролетариатом как с самым классово близким элементом?

– Так называемый люмпен-пролетариат, – ответил Сталин, – это первые враги социалистической законности. Именно поэтому мы считаем необходимым выяснить истинные цели и мотивы действий товарища Троцкого и предпринять соответствующие меры. Слишком странных союзников он нам предлагает. Если товарищ Троцкий не разделяет мнение большинства членов партии, то это значит, что он не в ту партию вступил…

Тут слово взяла Луиза Брайант:

– Товарищ Сталин, а что вы скажете о правах женщин?

– Товарищ Брайант, мы считаем, что у женщин должны были те же, ну, или почти те же права, что и у мужчин. Надеюсь, что в скором времени вы увидите, что мы этого неуклонно добиваемся. Но в этом вопросе не стоит перегибать палку.

– Что вы имеете в виду товарищ Сталин? – кокетливо спросила американка.

– Видите ли, товарищ Луиза, – ответил Сталин, – в отличие от мужчин, у женщин есть естественные привилегии даже в нашем жестоком мире. Когда на войне не принято убивать женщин – это привилегия. Когда вам уступают место в трамвае, целуют ручку, дарят конфеты и цветы – это тоже привилегия. Так вот, некоторые мужские права, которые так тщатся приобрести женщины, ведут к утрате ими этих привилегий. В них просто перестают видеть прекрасных дам, и они становятся «своим парнем».

Сейчас вам кажется это забавным, но позднее вы вспомните, что родились представительницей прекрасной половины рода человеческого. Если хотите, побеседуйте на эту тему с вашей коллегой, журналисткой газеты «Рабочий путь» Ириной Андреевой. Она расскажет вам много интересного…

Луиза Брайант хотела еще что-то спросить у председателя Совнаркома, но тут Сталин, взглянув на машущие маятником большие напольные часы в кабинете, вздохнул:

– Товарищи, к сожалению, мне необходимо вернуться к моим прямым обязанностям. Через несколько минут у меня важная встреча. Но в будущем я всегда буду рад видеть вас у себя.

Джон Рид встал.

– Товарищ Сталин, последний вопрос. Скажите, а что это за люди в пятнистой форме, которые так внезапно появились в Петрограде несколько дней назад, и какой марки тот автомобиль, который собирались прислать за нами?

Сталин сделал таинственное выражение лица:

– Товарищи, обещаю вам, что вы все узнаете, но не сейчас. Всему свое время. А засим разрешите с вами распрощаться. С автомобилем же вы ознакомитесь поближе, потому что именно на нем вас отвезут на вашу квартиру.

18 (5) октября 1917 года, 13:00. Петроград, Совнарком (Таврический дворец)

Александр Васильевич Тамбовцев

В небольшой комнатке Таврического дворца на совещание в узком кругу собрались несколько человек: председатель Совнаркома Сталин, нарком внутренних дел Дзержинский, нарком иностранных дел Чичерин и нарком просвещения Луначарский. Ну, и я, конечно. Речь должна пойти о так называемой четвертой власти. А именно – о прессе и контроле за ней.

Дело было в том, что информационное обеспечение нового советского правительства было из рук вон скверное. Конечно, газета большевиков «Рабочий путь», которая со следующего дня должна была снова называться «Правдой», пользовалась большой популярностью. Но только у, так сказать, своей части грамотного населения России. А нам надо было охватить все слои граждан нового государства. И малограмотного и неграмотного тоже. Причем сделать это так, чтобы в газетах не печатались враждебные для нас материалы. Одновременно, отсекая откровенную ложь и провокации, система контроля за прессой должна пропускать здоровую критику снизу, а то товарищи на местах в революционном энтузиазме такого наворотят…

Об этом я и заявил собравшимся товарищам. Сталин и Дзержинский, знающие подробности нашей биографии, понимающе кивнули, Чичерин слегка поморщился, а вот товарищ Луначарский прямо-таки взвился, полный возмущения и негодования:

– Товарищ Тамбовцев! – гневно заявил он мне. – Да что вы такое говорите! Как можно зажимать рот прессе, пусть даже и не разделяющей наши взгляды! Это что, возврат к цензуре?!

Я устало вздохнул и подумал: «Боже мой, опять эти благоглупости…» Товарищ Луначарский, конечно, замечательный человек, но он как истинный интеллигент верит в то, чего нет и не может быть на свете…

– Анатолий Васильевич, уважаемый, – сказал я ему, – уж поверьте мне, что свободной прессы в природе просто не существует. Это миф. Сейчас она может быть или пробольшевистская, или антибольшевистская. Третьего не дано!

У каждого печатного органа есть хозяин, который платит за все, и он определяет редакционную политику. И ни один, даже самый независимый редактор, не пойдет против воли хозяина. А если и пойдет, то и дня не проработает…

– Александр Васильевич, – спросил Сталин, – а как вы будете бороться за большевизацию газет, выходящих в Петрограде и России?

– Для этого есть много способов, товарищ Сталин, – ответил я. – Во-первых, это большевизация общественных объединений и организаций, имеющих свои печатные органы. Рано или поздно это все равно придется делать. Во-вторых, это закрытие и ликвидация откровенно враждебных нам изданий… Может быть, Совнаркому стоило бы принять Декрет о борьбе с клеветой, чтобы публикация откровенно лживых материалов влекла бы за собой немедленные уголовные и административные санкции. Все должно быть строго по закону, который нам еще предстоит принять. Но давайте подробнее мы поговорим на эту тему попозже, а пока хотел бы предложить создать новое информационное агентство…

– Это что-то вроде РТА – Русского телеграфного агентства, – блеснул эрудицией Чичерин, – так оно приказало долго жить еще в 1878 году. А потом было ТТА – Торгово-телеграфное агентство, созданное на деньги и по инициативе господина Витте. Через него Сергей Юльевич весьма эффективно влиял на умы подданных Российской империи. Естественно, в нужном для себя направлении. Позднее оно было преобразовано в Санкт-Петербургское телеграфное агентство и затем – в Петроградское телеграфное агентство, ныне существующее.

– Все так, Георгий Васильевич, – сказал я. – Только новое информационное агентство будет работать на большевиков, как когда-то ТТА работала на господина Витте.

Кроме того, наше агентство – я предлагаю его назвать ИТАР, Информационное телеграфное агентство России – будет распространять информацию не только по всей России, но и по всему миру. Причем надо сделать так, чтобы иностранные корреспонденты получали именно ту информацию, которая не могла бы быть использована во вред интересам Советской России.

– Это правильно, товарищ Тамбовцев, – заметил Сталин, – но как этого добиться? Ведь не приставишь же к каждому иностранному журналисту стража с ружьем, который, как конвоир, будет водить его там, где он увидит то, что следует увидеть.

– Иосиф Виссарионович, если нужно, то и конвоира можно будет приставить, скажем, под предлогом того, что пребывание в том или ином районе небезопасно. Но нам необходимо самим готовить и предлагать иностранным журналистам нужную большевистскому правительству информацию. Большинство из них никогда и никуда не выезжают из Петрограда или Москвы. Для этого я предлагаю создать при ИТАР сеть внештатных корреспондентов во всех городах России и пресс-группу, которая будет анализировать их сообщения и готовить информационные сводки. И нам надо стать более открытыми и доступными.

Пресс-группа станет проводить еженедельные встречи с журналистами, во время которых озвучивать информацию о том или ином событии. Естественно, с нашей точки зрения. Наркомы время от времени должны проводить пресс-конференции, на которых они будут отвечать на заданные им вопросы, прямо скажу, не всегда приятные. Но тут надо уметь парировать их. Конечно, сложно, но…

Теперь то, что касается, так сказать, внутренней аудитории. Надо учесть, что в России еще, к сожалению, много малограмотных, а то и откровенно неграмотных людей. О всероссийской радиосети, доступной в каждой деревне, пока говорить рано. Следовательно, информацию все равно придется доводить до людей в печатном виде, и она должна быть изложена простым и доступным для малограмотных языком. Или даже в виде картинок с соответствующими подписями. Вроде комиксов, имеющих распространение в САСШ. Стилистика рисунков тоже должна быть проста, как у народного лубка.

В составе ИТАР надо будет создать группу, которая будет заниматься изготовлением таких информационно-агитационных материалов. В качестве одного из кандидатов в эту группу могу предложить поэта-футуриста Владимира Маяковского.

Сталин сделал очередную заметку в своем блокноте, а потом спросил:

– Товарищ Тамбовцев, конечно, агитация – это наше все, но не слишком ли вы усложняете? Информационное агентство, наглядная агитация и прочее – это, конечно, неплохо, но столь ли это важно сейчас?

– Важно, очень важно, Иосиф Виссарионович, – ответил я, – недаром появился даже такой термин, как «информационные войны». А мы сейчас на войне. И сражение, без единого выстрела выигранное на информационном поле, тут же оборачивается политической победой. Да и вы сами могли убедиться в том, что может сделать информационная атака – на примере нашего спецвыпуска «Рабочего пути». Нам удалось без капли крови конвертировать военную победу над немцами под Эзелем в политическую победу над Временным правительством в Петрограде.

– Тут вы, пожалуй, правы, – сказал Сталин, – действительно, эффект от нашей газеты оказался подобным взрыву информационной бомбы. Керенский понял, что земля под ним зашаталась, и с перепугу подал в отставку.

– Вот-вот, – заметил я, – иногда статья в газете наносит больше ущерба противнику, чем удачно проведенная боевая операция. А помните, как американский газетный магнат Вильям Рэндольф Херст готовил с помощью своей прессы войну САСШ с Испанией? В 1898 году он направил на Кубу, где испанские войска сражались с повстанцами, художника Фредерика Ремингтона. Тот должен был сделать рисунки на тему зверств испанской военщины. Но Ремингтон обнаружил, что на Кубе все спокойно и кровопролитием не пахнет. Он телеграфировал Херсту: «Все спокойно. Ничего страшного не происходит. Войны не будет. Хотел бы вернуться». Херст послал ответ: «Пожалуйста, останьтесь. Обеспечьте иллюстрации. Войну обеспечу я». И обеспечил…

– Я слышал об этой истории, – задумчиво сказал Чичерин, – и вы, пожалуй, правы. Информация – великая сила… Только позвольте задать вам вопрос, Александр Васильевич, кто возглавит это новое информационное агентство?

– А вот мы и поручим это дело товарищу Тамбовцеву, – с улыбкой сказал Сталин. – Как это говорится, инициатива наказуема исполнением. Товарищи, кто за то, чтобы товарищ Тамбовцев стал главой ИТАР в ранге, равном наркомовскому?

Наркомы, хитро улыбаясь, дружно подняли руки.

Влип, подумал я, правильно говорят, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Но деваться было некуда…

– Товарищи, благодарю вас за доверие, – сказал я, – постараюсь его оправдать. Сегодня же начну собирать команду и начну налаживать работу ИТАР. Хочу обратить еще особое внимание на такой вид искусства, которое уже стало огромной силой. Речь идет о кино. Хроника, тем более снятая с использованием наших технологий, может произвести огромный эффект. Надо организовать сеть передвижных киноустановок, чтобы кинохронику могли увидеть люди малограмотные, в самых медвежьих углах.

– Надеюсь, что в самое ближайшее время вы, Александр Васильевич, грамотно организуете информационную поддержку грядущих боевых действий против германцев, – сказал Сталин. – Надо, чтобы информация с поля боя и особенно кинохроника стала достоянием всех граждан новой России. И не только России…

Чичерин, Луначарский и Дзержинский согласно закивали головами.

Вот так я попал в нынешнюю номенклатурную команду. Что ж, будем и дальше делать карьеру в сталинском правительстве…

19 (6) октября 1917 года, 00:15. Железнодорожная станция Екатеринбург-Сортировочная

Бывший царь, а ныне гражданин Российской республики Николай Александрович Романов и его семейство

На полной скорости, прогрохотав мимо железнодорожного вокзала Екатеринбурга, поезд, на котором следовало в Петроград царское семейство, начал притормаживать на подходе к станции Екатеринбург-Сортировочная.

«Романовы не велики баре, – решил комиссар Панкратов. – Поменять паровоз, осмотреть состав и набрать кипятка можно и здесь». Зато никакой праздной публики и ненужного внимания к людям, которых он ненавидел до глубины души, считая причиной всех своих бед. Кроме того, в Екатеринбургском Совете, как и во всяком крупном промышленном центре, социал-демократы были разные. От меньшевиков-вегетарианцев до ультралевых большевиков, которые ненавидели Романовых сильнее, чем эсеры. Товарищу Панкратову совсем не улыбалось вступать с ними в соревнование за право расстрелять бывшего хозяина земли Русской и его семейство в придачу. Лично он считал, что это делать еще рано. Лишь после того, как на открытом судебном процессе будут преданы огласке все кровавые преступления царизма, можно будет вынести приговор и привести его в исполнение. Возможно, их повесят, как Александр III вешал народовольцев. Или расстреляют, как расстреливали восставших крестьян царские военно-полевые суды во времена Столыпина. Или стоит вернуться к библейскому методу казни – побиванию камнями…

Несмотря на поздний час, семейство Романовых не спало. Когда поезд, лязгнув вагонными буферами, остановился на станции Екатеринбург-Сортировочная и от состава отцепили паровоз, Аликс и Ники перешли в ту половину вагона, где перегородки между купе были сломаны, образуя помещение, как бы в насмешку именуемое салон-вагоном. Но зато тут висело несколько икон, и бывшие монархи, опустившись на колени, начали творить молитву, опасаясь, что настал их последний час. К ним присоединились их дочери Ольга, Мария, Татьяна и Анастасия. Алексей, уже привыкший к тому, что смерть ходит за ним по пятам, почти беззвучно шевелил губами в сторонке, повторяя про себя слова молитвы.

Никому ничего не надо было говорить. Предчувствие ужасного конца преследовало семейство с того самого дня, как им объявили об отправке в Петроград. Сначала плавание на пароходе по готовой остановиться реке, причем комиссар Панкратов все время повторял им, что если река встанет – он расстреляет их прямо здесь. Потом посадка на поезд в Тюмени. Железная дорога выделила для перевозки Романовых самые старые и разбитые вагоны. Было удивительно, что они еще не развалились.

Потом тринадцать часов в пути, под стук колес и скрип жаловавшихся на свой почтенный возраст конструкций. Девицы не могли спать, поскольку боялись, что их убьют во сне. Даже самая младшая, самая веселая и жизнерадостная из сестер – Анастасия стала какой-то замкнутой и испуганной. Последние слова молитвы были заглушены лязгом и грохотом встречного воинского эшелона, который замедляя ход, проходил по соседнему пути. Все невольно обернулись к окну. В свете станционного фонаря промелькнул сначала пышущий паром паровоз, потом платформа с чем-то, похожим на авто, затянутым парусиновым чехлом, потом стоящий тоже на платформе большой броневик с огромными, в рост человека колесами и нарисованным на его боку Андреевским флагом и непонятно, что обозначающей, надписью большими белыми буквами «ВС РФ» и номером 435. Потом мимо окон царского вагона проехали теплушка, плацкартный вагон…

И, наконец, в скрипе тормозов, окно в окно, прямо напротив, остановился классный вагон. Наличие на площадках вагонов закутанных в башлыки часовых говорило о том, что это воинский эшелон, прибывший в Екатеринбург по какой-то своей надобности.

Тогда же и там же

Контр-адмирал Владимир Константинович Пилкин и старший лейтенант Николай Арсентьевич Бесоев

Как только состав замер на станционных путях, с подножки плацкартного вагона соскочил закутанный в шинель и в башлык человек. Он ловко пролез под вагонами и молнией метнулся к станционному домику. Это был рядовой Сергей Селиверстов по прозвищу Сильвер, коренной екатеринбуржец, родившийся как раз в этих местах, в Железнодорожном районе города, только семьюдесятью годами позднее. С самого детства он изучил эту станцию, как свои пять пальцев. Ноги сами несли его туда, куда надо. Ведь почти ничегошеньки тут за девяносто пять лет не изменилось. Найдя внутри станционного домика дверь с табличкой «военный комендант штабс-капитанъ Кудреватовъ», он сначала постучал, а потом сунул внутрь голову:

– Здравия желаю, господин штабс-капитан, – с легкой хрипотцой сказал Сергей, – я к вам от Николая Михайловича…

Услышав пароль, Кудреватов вздрогнул. Он совсем не хотел угодить в историю и надеялся, что этот проклятый поезд с минуты на минуту уберется с его станции. Но видно, что в Петербурге уж очень спешили и сумели перехватить Романовых. Штабс-капитан не хотел впутываться в политику, но считал невозможным не исполнить приказ вышестоящего начальства. Совершенно непонятно, что будет дальше, но теперь ему придется сделать то, что требовала от него присяга. Царя Николая, отрекшегося от престола в феврале, штабс-капитан считал обычным дезертиром, недостойным жалости. Сам бы он никогда не пошел на то, чтобы спасать гражданина Романова от опасности. Но приказ есть приказ.

Вздохнув, штабс-капитан произнес:

– Они здесь, молодой человек, третий путь, второй вагон от головы поезда. Сопровождают комиссар и двадцать солдат охраны.

– Благодарю вас, ваше благородие, – быстро сказал Сергей, закрывая за собой дверь, – приятных вам снов.

Штабс-капитан хотел было сказать, что никаких «благородий» после того проклятого Приказа № 1 больше нет, но его ночной визитер уже исчез.

«Какой он, к черту, рядовой, – подумал штабс-капитан, укладываясь на кожаный диван в своем кабинете и укрываясь шинелью, – скорее, вольноопределяющийся или офицер из фронтовиков. Шрам на лице, взгляд, манеры, голос… А шинель рядового только для отвода глаз».

Ворочаясь на жестком диване, штабс-капитан попытался заснуть. То, что сейчас будет происходить на этой станции, его не должно волновать.

Выскочив из домика коменданта и убедившись, что за ним нет слежки, рядовой Селиверстов, непроизвольно поправив скрытую гарнитуру, почти дословно повторил сообщение штабс-капитана:

– Товарищ старший лейтенант, они здесь, третий путь, второй вагон от головы. Семью царя сопровождают комиссар и двадцать солдат охраны. Возвращаюсь. Конец связи.

Сразу после его сообщения в эшелоне все пришло в движение. Спецназовцы надевали экипировку, проверяли оружие и снаряжение, наносили на лица устрашающий боевой грим.

Старший лейтенант Бесоев постучал в дверь каюты контр-адмирала Пилкина:

– Господин контр-адмирал, наш выход. Публика в сборе, музыканты готовы, пора начинать.

Через несколько минут контр-адмирал вышел – при полном параде, в застегнутой на все крючки шинели, фуражке и при контр-адмиральских погонах. По прошлым временам красавец, а по нынешним – откровенный безумец, попытайся он вот так выйти на улицу. Разорвут на части, причем не какие-то там кронштадтские или гельсингфорские братишки, а самая что ни на есть либеральная тилигенция. Подняв глаза, контр-адмирал вздрогнул. Он впервые видел спецназовца XXI века в полной экипировке и при ночной боевой раскраске.

– Господи, господин поручик, – тяжело вздохнул он, – во что вы себя превратили!

– В ужас, летящий на крыльях ночи, – завывая, проговорил старший лейтенант Бесоев. – Владимир Константинович, – он посерьезнел, – поймите, что это всего-навсего наша рабочая экипировка.

– Но ведь там женщины, – воскликнул Пилкин, – Александра Федоровна и ее дочери. Вы же их напугаете до смерти! У меня вот сердце от неожиданности екнуло, а что говорить о дамах и девицах…

– А еще там, господин контр-адмирал, имеется такая редкостная сволочь, как комиссар Временного правительства Панкратов, и двадцать солдат-обормотов, наверняка лично отобранных этим комиссаром, причем критерием отбора стала личная ненависть к царской фамилии. Мы должны исключить малейший риск, а значит, с самого начала надо отбить у охраны малейшее желание оказать нам сопротивление. Вы знаете, с какой легкостью даже при случайном выстреле винтовочная пуля прошивает навылет перегородки между купе, – старший лейтенант жестко улыбнулся. – Ну, а успокаивать перепуганных представительниц слабого пола придется вам, господин контр-адмирал. А теперь извините, пора…

«Зверь! – подумал контр-адмирал, выходя вслед за старшим лейтенантом в тамбур. – Убийца! Для него пристрелить кого-то – что стакан воды выпить. И все они тут как оборотни: в обычное время люди, а стоит прозвучать приказу – тут же превращаются в машины для убийств. Но дело они свое знают, что дает надежду на благополучное завершение этой авантюры…»

В своих размышлениях контр-адмирал Пилкин был неправ. И вовсе не были они бездушными убийцами. Такие, как Бесоев, в сентябре 2004 года своими телами закрывали в Беслане детей от пуль бандитов. Да, тогда они уничтожили почти всю банду, взяв живьем только одного душегуба. Правда, тогда никто не требовал от бойцов сохранить жизни бандитов, захвативших заложников.

Но сейчас старшему лейтенанту были не нужны лишние жертвы. Единственным человеком, насчет которого ему были отданы недвусмысленные распоряжения, был комиссар Панкратов. Лютый враг не только семьи Романовых, но и партии большевиков, боевик эсеровской БО и при этом заслуженный революционер. Такому лучше быть в могиле, чем множить смуту на русской земле.

В тамбуре бойцы, к удивлению контр-адмирала, попрыгали на месте, проверяя тщательность подгонки снаряжения, а потом по одному канули в ночи. Они ушли на темную, противоположную царскому составу и перрону сторону. Бесоев с Пилкиным остались в тамбуре, ожидая условного сигнала. Контр-адмирала вдруг начала бить нервная дрожь.

Но вот прошло время ожидания, и в наушниках у старшего лейтенанта раздался голос командира ударной группы старшины Седова:

– Бес, это Седой. Периметр чист.

Кивнув контр-адмиралу, старший лейтенант достал из плечевой кобуры «стечкин» с глушителем, и через приоткрытую дверь тенью выскользнул из вагона. Контр-адмирал, как мог, старался не отстать от этого скользящего в ночи призрака. У дверей в вагон, в котором, по данным военного коменданта, находилась царская семья, лежал скрючившийся в позе эмбриона часовой и, кажется, даже храпел. Тут же стояли два спецназовца. Бесоев бросил своим бойцам:

– Занесите это в тамбур, а то простудится, – и поставил ногу на подножку.

В тамбуре он нос к носу столкнулся с мужчиной неопределенной наружности, явным пиджаком, но тем не менее вооруженным «маузером» в деревянной лакированной кобуре.

– Панкратов! – догадался Бесоев, вскидывая свой «стеч- кин».

Что подумал об этой встрече комиссар Панкратов, в анналах истории не сохранилось. Завидев лезущее в вагон чудище, он шарахнулся в сторону, выпучил глаза и начал пальцами скрести по деревянной крышке кобуры «маузера». А размалеванный, как индеец, пришелец навел на него пистолет со странным толстым стволом и… чпок – раздался едва слышный хлопок. Комиссар Панкратов дернул головой, а на стенке тамбура расплылось кровавое пятно. Мертвое тело еще сползало вниз, а Бесоев уже сделал шаг в сторону, освобождая место для напарника.

– Раз, два – начали! Второй номер страхует…

Старший лейтенант сделал шаг вперед и в сторону, скользнув в коридор вагона. Сзади раздалось шепотом:

– Чисто! – это вторая пара прикрыла ему спину со стороны третьего вагона.

Дальше коридор, подозрительно короткий. Видны двери всего трех купе, а дальше – пустое пространство, как в салон-вагоне… Белые, как бумага, лица и переходящий в ультразвук женский визг. Абсолютно непонятно, кто так вопит с тембром дисковой пилы – сама ли бывшая царица или кто-то из ее дочерей.

Впрочем, это абсолютно неважно, потому что в противоположном конце вагона открылась дверь, и из тамбура в салон выскочил солдатик в наброшенной на плечи шинели, папахе и с трехлинейкой. При появлении этого персонажа женский визг был прерван хлесткой пощечиной. Так мать может ударить вышедшую из берегов дочь или старшая сестра младшую.

Но старшему лейтенанту было не до этого. В полной тишине солдатик, бледный от ужаса, начал лихорадочно передергивать затвор своей трехлинейки, целя при этом куда-то в сторону. Похоже, в кого-то из Романовых. Чпок, чпок – дважды выстрелил «стечкин», и солдатик, выронив винтовку, упал на пол. Две пули – в плечо и в ногу – вывели его из строя надолго. Если не загнется от сепсиса в местном госпитале, то будет жить. Впереди послышался шум, падение чего-то тяжелого. Это значит, что воспользовавшись тем, что часовой оставил свой пост в тамбуре, группа Седова приступила к зачистке первого вагона. Выстрелов не было, и это было хорошо. Значит, обойдется без лишних жертв.

Старший лейтенант повернулся к Романовым. Белые лица, сжатые от напряжения пальцы. У одной из царских дочерей подозрительно покрасневшая щека, другая потирает руку. За четыре дня пути старший лейтенант тщательно проштудировал досье на своих будущих «клиентов». И местное, которое предоставил ему генерал Потапов, и взятое из собственных времен. Выходит, что пощечина прилетела Анастасии от Татьяны. Это вполне возможно – вторая дочь императора Николая росла властной, похожей по характеру на свою мать, и став постарше, на время болезни или отсутствия Александры Федоровны, вполне могла заменить ее в семейных делах.

– Третий вагон – чисто! Первый вагон – чисто! – почти одновременно услышал старший лейтенант в наушниках.

– Второй вагон – чисто! Объект взят! – машинально откликнулся Бесоев. Потом подумал и добавил: – Рыжий, Сильвера ко мне бегом, и контр-адмирал пусть тоже поторопится. Мы свое дело сделали, теперь его выход…

19 (6) октября 1917 года, 00:55. Железнодорожная станция Екатеринбург-Сортировочная

Бывший царь, а ныне гражданин Николай Александрович Романов и его семейство

Услышав, что в тамбуре со стороны третьего вагона что-то хлопнуло, а потом раздались чьи-то крадущиеся шаги, царское семейство замерло, подобно кроликам, увидевшим удава. Ожидавшие с минуты на минуту смерти, они побледнели и судорожно вцепились друг в друга. Спокойнее всех был бывший император. Он уже смирился с тем, что, возможно, в самое ближайшее время его жизнь трагически оборвется. Жалко было лишь жену и детей.

Потом события понеслись галопом. Страшный человек с размалеванным черным лицом в странной одежде, с большим пистолетом в руке ворвавшийся в салон… Визг Анастасии, пощечина Татьяны и подстреленный солдат, который уже целился в бывшего императора из винтовки. Нестрашный такой звук – хлоп, хлоп – будто открыли бутылки с шампанским, а на полу уже лежит скорчившийся от боли человек…

Сказать честно, бывший император понимал, что промедли этот человек хоть немного, и уже не солдатику, а ему, Николаю Александровичу Романову, пришлось бы вот так лежать на полу в луже крови. Правда, пока было неясно, кто этот человек с пистолетом – спаситель, или хладнокровный убийца, который расстреливает всех свидетелей.

Но вслед за неизвестными с разрисованными лицами в вагон вбежал контр-адмирал Пилкин, и на душе у бывшего императора отлегло. Николай знал Владимира Константиновича как человека честного и преданного России и династии.

– Ваше императорское величество, – козырнул контр-адмирал Николаю II, – мы прибыли за вами.

Эти слова пролились бальзамом на измученную душу бывшего императора. Значит, есть еще преданные трону офицеры и солдаты! И теперь все будет хорошо. Но радостные мысли Николая прервал неизвестный в черном, которого контр-адмирал назвал поручиком Бесоевым. В почти ультимативной форме он велел Романовым «ради сохранения жизни и свободы» собираться побыстрее и, как он сказал, в темпе «держи вора» перебираться в их поезд.

Из первого вагона, в котором ехала прислуга, во второй вагон «к царям» такие же бойцы в черной одежде втолкнули насмерть перепуганных лейб-медика Евгения Боткина, царского камердинера Алоизия Труппа, горничную Анну Демидову и лейб-повара Ивана Харитонова.

В царском вагоне начались лихорадочные сборы. Взять с собой надо было лишь самое необходимое. Женщины, как это бывает в подобных случаях, хватали все, что попадалось под руку. Горничная Демидова помогала Александре Федоровне, командующей своими дочками, как фельдфебель новобранцами, а камердинер Алоизий Трупп – бывшему царю, который, впрочем, чувствовал себя в этой суете потерянным и ненужным.

Лейб-медику Евгению Боткину после недолгих сборов торжественно вручили экс-царевича Алексея и отправили их вперед в сопровождении двух спецназовцев. Не дай бог этот несчастный ребенок где-нибудь споткнется или упадет с железнодорожной насыпи. Любая травма в такой напряженной ситуации может стать смертельной. Вместе с ними отправили и лейб-повара, который в данный момент лишь мешал сборам.

За исключением Татьяны, которая деловито собирала в узлы самое необходимое, помогая матери и горничной, остальные царевны метались по вагону, хватая то одну, то другую памятную безделушку. Но вот через один путь от них по направлению к выходной стрелке на Пермь пропыхтел паровоз, и поручик Бесоев сказал контр-адмиралу Пилкину:

– Все, пора. Уходим! – и тот, уже зная, как нежелательно и опасно для Романовых задерживаться в Екатеринбурге, увлек за собой бывшего императора, следом за которым, собрав вокруг себя растерянных дочерей, двинулась и бывшая императрица.

19 (6) октября 1917 года, 01:35. Спецпоезд, перегон Екатеринбург – Кузино, направление на Пермь

Бывший царь, а ныне гражданин Николай Александрович Романов и его семейство

Колеса вагона прогрохотали по выходной стрелке станции, и спецпоезд канул в ночи. Впереди были Пермь, Вятка, Вологда, Волхов и Питер – еще четыре дня пути. Позади остался Екатеринбург, дом инженера Ипатьева, штабс-капитан Кудреватов, ставший богаче на сотню рублей золотом, труп комиссара Панкратова и двадцать спящих глубоким сном солдат конвойной команды. Прийти в себя они должны были ровно через двое суток, когда спецпоезд будет уже подъезжать к Вологде. Даже по-собачьи преданный Свердлову Уралсовет теперь ничего не сможет предпринять. А вот город Екатерины в самом ближайшем будущем достанет длинная и беспощадная рука Красной гвардии и вышибет мозги из голов преступников, дорвавшихся до власти. Юровский, Голощекин и его подельники умоются кровавыми слезами…

А сейчас все царское семейство, едва пришедшее в себя после недавних бурных событий, собрали в штабном вагоне вместе со свитой, для того чтобы получить краткую вводную. Трогательная картина маслом: Алексей, прижавшийся боком к хмурому отцу, цесаревны, собравшиеся в кружок вокруг Александры Федоровны. Сейчас они уже не так испуганно смотрят на бойцов специального назначения, успевших снять большую часть снаряжения и смыть свой устрашающий боевой грим.

«А ведь мои орлы – настоящие красавцы, – подумал про себя старший лейтенант Бесоев, – среди них нет ни слишком худых, ни слишком полных, да и накачаны они в меру, а не до полного безобразия, как этот анаболический мутант Шварц. Лица у ребят не тянут на тупых солдафонов, нормальные такие лица. В нашей службе тупых не держат, боец должен быть начитан, изобретателен и остроумен. Эти свойства помогают не только в охоте за девичьими сердцами, но и при нанесении противнику максимального ущерба минимальными силами. Недаром цесаревны стреляют глазками, бросая на бойцов любопытные взгляды. Такая идиллия, что аж слеза пробивает».

Но не все так просто. Ведь все это святое семейство было, как ни крути, виновниками всех бед, произошедших с Россией. Стоила ли эта их вина Ипатьевского подвала и Ганиной ямы? Об уровне персональной вины бывших царя и царицы во всех бедах государства Российского можно долго и красиво спорить. Но вот в чем, кроме происхождения, виновны их дети, а также чем оправдать убийство слуг, которые всего лишь честно делали свою работу?

Стоп. С гешефтмахерами от революции разберутся другие люди, и никто не позавидует тому же Свердлову, Троцкому и их подельникам. Или я не знаю товарищей, которые уже взялись за это дело! Сейчас же нам надо окончательно взять под контроль царское семейство, чтобы они у меня из вагонных окон по дороге не сигали.

Старший лейтенант посмотрел на контр-адмирала Пилкина:

– Владимир Константинович, – сказал он, – будьте добры, объясните Николаю Александровичу происходящее. Если будут вопросы, я постараюсь ответить.

Все взгляды, как бывших августейших особ, так и их слуг, снова были направлены на затянутую в мундир фигуру контр-адмирала. Стояла звенящая тишина. Не хватало только барабанного боя и крика капельмейстера: «Смертельный номер! Женщин, детей и нервных просим выйти!» Венценосные супруги и чада и домочадцы смотрели на него с надеждой, что сейчас им объявят о блестяще удавшемся монархическом заговоре. На бледном лице Александры Федоровны можно было прочитать страстное желание снова оказаться в Зимнем в окружении свиты и лакеев в шитом золотом мундирах. Но эта надежда рассеялась как дым, когда контр-адмирал произнес первые слова:

– Ваши императорские величества и высочества, сейчас мы направляемся в Петроград, где вас с надеждой и нетерпением ждут великий князь Михаил Александрович с супругой.

Самое большое разочарование от этих слов появилось на лице Александры Федоровны.

– А как же… – начала она капризным тоном, выпятив нижнюю губу – ну чисто Алиса Бруновна Фрейндлих! Старые привычки стремительно возвращались к бывшей императрице, едва она убедилась, что их не будут немедленно убивать.

– Вы хотели сказать, трон или заграница? – продолжил ее мысль старший лейтенант Бесоев. – Извините, ни первое, ни второе вам не грозят. Монархия как форма правления в России уже не возродится. А за границей вас никто из близких родственников видеть не желает. Даже ваши британские кузены. Владимир Константинович, объясните, пожалуйста, что произошло в Петрограде и какова нынче политика партии и правительства. Нашей партии, – добавил Бесоев, выразительно посмотрев на адмирала Пилкина.

Немного растерявшийся от всего происходящего, контр-адмирал начал понемногу приходить в себя.

– Ваше величество, – неуверенно начал он, оглянувшись на сдержанно улыбающихся спецназовцев, – позвольте представить вам поручика войск специального назначения Николая Арсентьевича Бесоева.

– Мне ничего не известно о наличии подобных частей в составе Российской армии! – нервно дернув щекой, заявил бывший император.

Контр-адмирал Пилкин вздохнул.

– Это момент слишком сложен, государь, и поэтому я попробую разъяснить его вам немного позже. Но такие войска сейчас есть, и они могут дать сто очков форы и гренадерам, и кубанским пластунам. А сейчас главное – эти люди, которые и отбили вас у комиссара Панкратова, всегда делают то, о чем говорят, и всегда выполняют то, что обещают.

Но сейчас я должен сказать вам самое важное: несколько дней назад в Петрограде произошли очень важные события, о которых в этих краях пока никто не знает. Временное правительство Керенского пало, и к власти пришли большевики…

Если контр-адмирал и собирался кого-то этим заявлением успокоить, то он достиг прямо противоположной цели. Бывший император побелел и сжал губы, бывшая императрица чуть не хлопнулась в обморок, а императорские дочери, несмотря на разницу темпераментов, дружно охнули.

Первым отошел от шока Николай:

– Владимир Константинович, – покачал он головой, – и к этим людям, на верную смерть вы нас везете? Не ожидал от вас такого!

– Никак нет, ваше величество, – ответил контр-адмирал Пилкин, – наоборот. Как мне известно, умеренная фракция большевиков господина Сталина, которая совершенно неожиданно для всех пришла к власти, относится к тем, кто не желает зла вашей семье. Естественно, интерес у них к этому вопросу вполне рациональный. Они согласны гарантировать вашу безопасность – при условии вашего неучастия в политике и ведения вами жизни простых граждан.

Ответом ему была гробовая тишина. Потом бывшая императрица Александра Федоровна тихо спросила:

– Как так – простых граждан?

На лицах спецназовцев собравшихся в штабном вагоне, чтобы посмотреть на живых Романовых, появилась кривая усмешка.

В головах у них мелькнуло: «Ты, тетя, что, настолько глупа, чтобы попытаться снова вскарабкаться на трон?»

Но Александра Федоровна неожиданно тихим голосом произнесла:

– А мы думали, что нас хотят судить…

– Нет, – ответил императрице Бесоев, – судьба Марии- Антуанетты вас минует. Да и все эти пляски вокруг гильотины – это утеха для галантных французов. А мы все же русские.

Ну, а кроме того, вы уже и так осуждены – Богом и историей. А приговор вам вынесен жизнью. Вы, бывшие императорские величества, будете жить. Жить и смотреть на то, как ваша страна поднимается от сохи к заоблачным высям. И, может быть, именно тогда вы поймете, насколько плохо вы знали Россию. Я надеюсь, что если не вы, то уж ваши дети точно поймут всю бездну упущенных вами возможностей сделать Россию великой страной.

Все, господа Романовы, – устало сказал Бесоев, – на сегодня достаточно. Можете быть свободны – конечно, в пределах этого поезда. Советую вам хорошенько отдохнуть. А вы, Николай Александрович, если появятся ко мне еще вопросы, можете найти меня в моем купе. Я на них с удовольствием отвечу.

19 (6) октября 1917 года, утро. Петроград, здание НКИД у Певческого моста

Нарком иностранных дел Советского правительства Георгий Васильевич Чичерин

Я не переезжал в Таврический дворец только потому, что очень трудно вникать в иностранные дела, оторвавшись от архивов бывшего царского МИДа и от шифротелеграмм, которые продолжали прибывать в Петроград из российских посольств за границей.

Но из-за того, что мне было необходимо ежедневно бывать в двух наших центрах власти, Таврическом и Смольном, товарищ Сталин выделил мне для повышения мобильности авто и двух охранников из большевистской морской пехоты. Это было кстати, потому что, несмотря на все старания людей из ведомства Феликса Эдмундовича, в городе все еще случались грабежи и насилия. Так что присутствие в моем авто бойцов в пятнистой форме было чем-то вроде пропуска. Ни один бандит не рисковал связываться с ними. Больше того, эти крепкие парни вызывали у питерских уголовников животный ужас из-за своей привычки в случае опасности сначала метко стрелять, а потом уже смотреть в кого. На днях мою машину попытались остановить люди Троцкого – из числа тех, что приехали с ним из Америки. Результат: в начале было шестеро нападавших, в конце – пять трупов и один раненый, которого мы доставили в НКВД.

Вчера же вечером в Таврическом дворце прошло заседание Совнаркома, после которого товарищ Сталин задержал меня и товарища Тамбовцева для обсуждения серьезных вопросов нашей внешней политики. Ко всему прочему, Александр Васильевич принес с собой папку с документами, рассказывающими о вмешательстве британцев и французов в наши внутренние дела, а также касающимися предательской политики союзников по Антанте в отношении России. Было решено вызвать в НКИД послов Британии и Франции для вручения им нот протеста. Ну, а уже дальнейшие действия Советского правительства должны зависеть от реакции властей Англии и Франции на наш протест.

Вызов послам был разослан еще предыдущим вечером, а этим утром, с началом рабочего дня мне доложили, что господа Нуланс и Бьюкенен находятся в приемной наркомата. Клерк, который принес это сообщение, неожиданно мне улыбнулся. За эти шесть тяжелых дней на посту наркома я чувствовал, как большая часть сотрудников, не зараженная холуйством перед так называемыми цивилизованными странами, становится ко мне все более и более лояльной. Помогали в этом и постоянные беседы с Александром Васильевичем Тамбовцевым.

Что ж, пришла пора поговорить с дипломатами так, как с ними здесь не говорили со времен царя Александра III. Я поднял трубку и попросил пригласить их в мой кабинет.

Сэр Джордж Вильям Бьюкенен был седовлас и элегантен. Как истинный джентльмен он старался сохранить «твердую верхнюю губу», хотя, как я видел, его распирали ярость и негодование. Его, 63-летнего дипломата, представителя могущественной Британской империи, словно строгий учитель школьника вызвал к себе какой-то там даже не министр, а народный комиссар. Но что вам в имени моем?

Ведь в правительстве этого паяца Керенского роли были совсем другими. Посол его величества вызывал к себе министра, или даже самого министра-председателя Временного правительства, и давал им строгие указания – что нужно делать для пользы Британской империи, а что не следует.

Социалист и бывший министр Жозеф Нуланс был менее дипломатичен, чем его британский коллега. С порога он обрушил на меня град упреков в разложении армии и в узурпации власти. Но я остановил его словоизвержение фразой, которая поразила Нуланса в самое сердце:

– Месье, я бы попросил вас вести себя прилично. Не забывайте, что вы находитесь в суверенной стране, правительству которой не нужны ваши указания, и которое меньше всего интересуется мнением представителя зарубежной державы. К тому же ваше желание поддержать силы, которые находятся в оппозиции нынешнему правительству России, чревато серьезными осложнениями в наших взаимоотношениях.

– О чем это вы? – взвился посол Нуланс. – Я не понимаю, на что вы намекаете?

Я открыл папку, достал один из документов, любезно предоставленных мне товарищем Тамбовцевым, и сказал:

– Месье Нуланс, как вы прокомментируете следующие слова: «…я запросил, по договоренности с моим английским коллегой, прислать в Петроград один или два батальона для оказания поддержки одновременно русскому правительству в случае необходимости и, во всяком случае, для защиты иностранных колоний. Был бы счастлив возможно скорее получить сообщение об отношении к этой просьбе, дабы высказаться о возможной постановке такого вопроса».

Нуланс побагровел. Это был отрывок из телеграммы, которую он отослал на днях в Париж. А я тем временем продол- жил:

– А вот еще одна интересная бумага: «Посол Франции в Петрограде сделал запрос о присылке туда французского военного отряда для оказания поддержки Временному правительству и обеспечения защиты иностранных колоний. Правительство не считает, что присутствие на русской территории сильных и надежных союзных контингентов способно успокоить иностранных резидентов, ободрить сторонников порядка в армии, а также среди гражданского населения, облегчив образование законного правительства. Оно полагает, что сами обстоятельства исчезновения Временного правительства, чреватые погружением страны в анархию, делают невозможным осуществление намерения посла Франции».

– Это отвратительно! – воскликнул Нуланс. – Вы шпионите за нашим посольством и перехватываете наши телеграммы!

Я тут же воспользовался оплошностью французского посла и отпарировал:

– Так вы признаете, господин Нуланс, что то, что я процитировал, ваши подлинные слова? Если это так, то что тогда называть вмешательством во внутренние дела суверенного государства? Кроме того, у нас в НКВД сидит уже достаточное количество ваших агентов, уличенных во враждебной деятельности против Советского правительства. Я могу ознакомить вас с их показаниями…

Британский посол, видя неприятность ситуации, в которую попал его коллега, попытался его выручить:

– Господин нарком, – сказал он, – мне очень горько видеть то, что союзнические отношения, которые были скреплены пролитой кровью в боях с нашим общим врагом, подвергнуты серьезным испытаниям. Как я слышал, ваше правительство намерено заключить с Германией сепаратный мир. Если это так, то Британская империя будет вынуждена пересмотреть договоры, ранее заключенные с Российской империей и Временным правительством.

– Господин посол, вмешательство правительства Великобритании во внутренние дела России не может не вызвать решительный протест. Я уполномочен потребовать у вас, мистер Бьюкенен, чтобы вы передали своему руководству ноту, в которой перечислены факты вмешательства британских властей и их представителей во внутренние дела России. Кроме того, нам прекрасно известно, что правительство его величества и не собиралось выполнять ни одного договора, заключенного с Россией. Вам нужна только кровь русских солдат, пролитая в войне России и Германии. Нам прекрасно известна роль британских спецслужб и британской дипломатии в развязывании этой мировой бойни.

– Это неправда! – воскликнул Бьюкенен. – Правительство его величества короля Георга Пятого не развязывало этой войны и никогда не вмешивалось во внутренние дела своих союзников по Антанте…

Я опять открыл папку с документами – при этом Бьюкенен побледнел – и достал оттуда очередную бумагу. В ней была законспектирована беседа господина Бьюкенена с министром-председателем Керенским, в ходе которой посол настаивал на введении в Петрограде военного положения и требовал провести репрессии в отношении большевиков. В противном случае Бьюкенен угрожал прекращением английских военных поставок. Кроме того, господин посол настаивал на введении на фронте смертной казни.

Тут же был лист с показаниями бывшего министра-председателя о том, как накануне передачи власти от Временного правительства Керенского правительству большевиков Бьюкенен потребовал от главы Временного правительства арестовать всех лидеров большевиков.

А чтобы окончательно добить британца, я из отдельного конверта достал фотографии и протоколы допроса командиров подводных лодок Е-19 капитан-лейтенанта Кроми, Е-8 капитан-лейтенанта Гудхарда и С-26 лейтенанта Дауни. Френсис Кроми, не только английский моряк, но и кадровый разведчик, подробно рассказывал о том, какое поручение он получил лично от посла Бьюкенена, и как провалилась операция бригады королевских субмарин против кораблей эскадры адмирала Ларионова. Показания капитан-лейтенанта Гудхарда и лейтенанта Дауни лишь подтверждали сведения, предоставленные их командиром.

По приказу британского посла британские военные моряки попытались предпринять враждебные действия в отношении русских кораблей. И не их вина, что у них ничего не получилось. Казус белли в чистом виде. Часто войны объявлялись и по менее значительному поводу.

Внимательно изучив эти документы, Бьюкенен вернул мне их, не сказав ни слова. Да и что ему было сказать в ответ?

Я вручил ноты протеста английскому и французскому послам и добавил к ним требование советского правительства предоставить ответ в течение одних суток. Если же правительства Британии и Франции откажутся дать заверения в том, что они больше не будут вмешиваться во внутренние дела России, советское правительство будет вынуждено разорвать с ними дипломатические отношения.

Послы положили ноты в свои папки и молча покинули мой кабинет.

Часть 2

Пост сдал – пост принял

20 (7) октября 1917 года, 07:00. Петроград, Царскосельский вокзал

Полковник Бережной

Закончилось мое путешествие за так и не состоявшимися вождями Белого движения. Почему не состоявшимися? Да потому что, как я понял, никто из быховских сидельцев теперь и не думает воевать против большевиков. Даже Корнилов, хотя относительно него у меня все же остаются большие сомнения. Уж больно он самолюбив, местами до неадекватности. Да и современники отмечали за ним недостаток стратегического мышления и дальновидности при избытке лишней храбрости и позерства. Фраза из «Хождения по мукам» Толстого: «Не кланяемся, господа, пулям, не кланяемся!» – она ведь тоже не с неба упала. Он весь такой. И еще неизвестно, когда шлея попадет ему под хвост, и что он вдруг надумает отмочить. Надо подсказать ребятам из ведомства Феликса Эдмундовича, чтобы они тщательнее присматривали за Лавром Георгиевичем. И если тот начнет какие-либо шашни с нашими оппонентами, то, конечно, будет жаль, но только он сам будет виноват в случившемся несчастье…

А вообще наша поездка была весьма полезной и познавательной. Правда, Михаилу Дмитриевичу Бонч-Бруевичу пришлось остаться в Могилеве в Ставке Главковерха. Он должен войти в курс всех дел и быть готовым к приезду Фрунзе, чтобы помочь тому на первых порах.

Похоже, что Сталин решил сместить Духонина с поста главнокомандующего. Он все же больше штабник, чем стратег, да и к тому же генерал больно слаб характером и подвержен сторонним влияниям. Пусть преподает в Академии Генерального штаба. Это все же лучше, чем быть поднятым на штыки озверелыми солдатами на перроне вокзала в Могилеве.

Отдельный плюс от этой поездки заключался в том, что я сумел найти общий язык с господами генералами. Да и это было не так сложно сделать. Ну, не были они законченными подонками, подобно Троцкому и его банде. Люди как люди, только потерявшие одномоментно все жизненные ценности.

Деникин и Марков, увидев наши бронетранспортеры, засыпали меня вопросами, живо интересуясь их возможностями и способами применения нашей техники во фронтовых условиях.

– Господа, – прервал я поток генеральского любопытства, – ни одна, даже самая превосходная техника сама по себе войн не выигрывает. Войны выигрываются и проигрываются исключительно людьми. Еще Наполеон говорил, что «во всяком боевом деле три четверти успеха зависит от нравственной стороны, и только одна четверть от материальной».

Генералы возбужденно загудели. После всего случившегося в августе они были единодушны в своем неприятии Временного правительства, но все же и по отношению к нам у них оставались сомнения. Поэтому, Марков немного подумал и сказал:

– Виктор Николаевич, мы вам лично доверяем. Мы видим, что вы преданный России офицер и, так же, как и мы, желаете ей только добра. Только вот одно нам непонятно: почему вы служите большевикам?

– Сергей Леонидович, – ответил я, – мы служим не большевикам, а России. Так уж случилось, что единственной силой, способной вытянуть Россию из того болота, куда она въехала на всех парах после февраля, являются большевики, возглавляемые Сталиным и его соратниками. Это надо принять за аксиому.

Все вы являетесь сторонниками восстановления порядка и дисциплины. Но старый порядок, плохой он или хороший, умер в момент отречения императора Николая Второго. Что было дальше – вы видели сами. Ни одна из существующих политических сил не смогла восстановить в России порядок и найти ту национальную и социальную идею, которая объединила бы нацию.

Возглавляемые Сталиным большевики сильны тем, что они генерируют две мощные идеи: идею социальной справедливости и достойной жизни для всех, а не только для избранных, и идею единой и могучей России. Мы глубоко уверены, что эти идеи нераздельны и могут быть достигнуты только вместе. Кто из вас против того, чтобы каждый в России жил достойно?

Немного подумав, генерал Марков сказал:

– Виктор Николаевич, никто из нас не желает России зла. Мы не против того, чтобы наш народ жил достойно. Но только слишком много разных слов было сказано вашими друзьями. И мы не вполне уверены, можно ли им верить. Господин Ульянов договорился до того, что, дескать, необходимо заменить армию вооруженным народом. Но это чушь, и вы как человек военный прекрасно это должны понимать…

– Я все прекрасно понимаю, Сергей Леонидович, – ответил я, – в том числе и ваши сомнения. Поэтому и не посвящаю вас во все подробности, имеющие отношение к военной тайне. Тогда, в случае чего, мы сможем расстаться вполне друзьями, конечно, если вы не выступите против нас с оружием в руках. Если же вы решитесь на честное и искреннее сотрудничество, то я посвящу вас во все подробности. Ибо все вы здесь люди талантливые, и каждый из вас получит шанс сделать хорошую карьеру в обновленной русской армии.

На этом тема наших вооружений была временно исключена из бесед. До особого, так сказать, распоряжения.

А вот вчера, проезжая Невель, на вокзале я услышал выкрики мальчишки-газетчика:

– Нарком Чичерин вручил ноты протеста послам Франции и Британии! Следует ли ждать разрыва дипломатических отношений с союзниками по Антанте?

Я купил газету и внимательно прочитал информацию о встрече Чичерина с Нулансом и Бьюкененом. Вот оно как! При нынешнем состоянии связи дать ответ на полученную ноту в течение суток в принципе невозможно. Получается, что Сталин решил пойти на открытый разрыв с французами и британцами. Рискованно… Впрочем, с другой стороны, это развязывает нам руки в мирных переговорах с Германией, которые так и так привели бы к тому же результату, так что пусть все идет как должно.

Вот только воевать нам с войсками Антанты пока рановато. А нам надо форсировать заключение мира с Германией. Ведь когда немецкие дивизии, снятые с русского фронта, обрушатся на Париж, то господам из Антанты станет совсем уж не до нас. Тем более что и среди германского командования имеется достаточно умных людей, которые прекрасно понимают то, что война между Россией и Германией взаимно ослабляет эти две великие европейские державы, на радость Англии и Британии. Я вспомнил высказывание гросс-адмирала фон Тирпица: «С какими угодно русскими людьми… я постарался бы ценою значительных уступок заключить любое соглашение, которое действительно развязало бы нам руки против другой стороны. Я не знаю, найдется ли в мировой истории пример большего ослепления, чем взаимное истребление русских и немцев ad majorem gloriam (к вящей славе) англосаксов».

Еще в конце своего правления Николай II начал осторожный зондаж германцев на тему заключения сепаратного мира. Шестого июля 1916 года в Стокгольме состоялась секретная встреча заместителя председателя Государственной думы Протопопова с банкиром Фрицем Варбургом, братом Макса Варбурга, выполнявшим в годы войны специальные поручения немецкого МИДа в Швеции. Варбург в ходе беседы заявил следующее: Англия заинтересована в продолжение войны; Германия же никогда не стремилась к мировому господству и желает установления длительного, прочного мира и свободы для малых наций.

Когда Протопопов задал вопрос о судьбе завоеванных Германией территорий Российской империи – о Польше, Курляндии и Литве, то выяснилось, что Германия не собирается возвращать их России, но вместо этого Россия могла бы получить часть Галиции. Ха-ха, как цинично – вознаграждать противника за счет своего союзника!

Ну, сейчас, после разгрома десантного корпуса под Моонзундом и восьми дней регулярных авианалетов на тылы Восточного фронта, настроение в германском штабе наверняка не радостное. Кроме того, у нас еще есть аргументы за пазухой, которые сделают позицию немцев более уступчивой. Но об этом позже.

Прочитав газету, я показал ее генералам. Они довольно осторожно прокомментировали информацию о встрече Чичерина с послами. Только генерал Марков довольно резко отозвался о союзниках, вспомнив высказывание предшественника посла Нуланса – Мориса Палеолога. Француз заявил буквально следующее: «По культурному развитию французы и русские стоят не на одном уровне. Россия – одна из самых отсталых стран на свете. Сравните с этой невежественной бессознательной массой нашу армию: все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве, в науке, люди талантливые и утонченные; это сливки человечества… С этой точки зрения наши потери будут чувствительнее русских потерь».

Вот так вот! Русские для них – быдло, смерть наших солдат ничто, по сравнению с гибелью «сливок человечества».

После этих слов в вагоне сначала наступила мертвая тишина, а потом поднялась настоящая буря:

– Возмутительно! Какая наглость! Вот так союзники!

– А чему вы удивляетесь, господа? Французы смотрят на нас, как на пушечное мясо. Наши бригады во Франции всегда посылались на самые опасные участки фронта, где русские солдаты несли тяжелые потери. Британцы, впрочем, оказались ничем не лучше. Они называют наших солдат «белыми сипаями». Дай им волю, они будут скоро расстреливать их, привязывая к пушкам, как пленных индусов…

– Да-с, господа, – озадаченно произнес генерал Деникин, – с такими союзниками нам и врагов не надо. Теперь и я считаю, что ваш новый министр иностранных дел, или как там у вас он называется – народный комиссар поступил совершенно правильно, высказав этим надутым индюкам все, что им давно уже следовало бы сказать…

– Все так, Антон Иванович, – сказал я, – но беда в том, что эти господа не привыкли, когда с ними разговаривают подобным тоном. Думаю, что надо ждать контрмер. Вот вы, Сергей Леонидович, – обратился я к генералу Маркову, – не подскажете мне, какие гадости могут сделать нам британцы и французы?

– Свои части они вряд ли направят против нас, – задумчиво сказал Марков, – во-первых, их нельзя снять сейчас ни с одного из фронтов, а во-вторых, эти месье и джентльмены привыкли воевать чужими руками. Я полагаю, что британцы и французы попытаются взбунтовать образованный дней десять назад Чехословацкий корпус. Это без малого сорок тысяч штыков, причем в основе первой бригады обстрелянные и имеющие фронтовой опыт бойцы. В корпусе введен французский устав, да и солдаты лично преданы чехословацкому политику Томашу Масарику, а тот находится на содержании у французов. Он даже назвал формируемый корпус «составной частью французской армии». Так что я бы посоветовал вашему руководству обратить особое внимание на чехословаков.

Я прекрасно помнил, что натворили чехи в нашей истории, поэтому кивнул генералу Маркову, подтверждая его рассуждения.

– Кроме того, – добавил я, – на территории России есть еще польский корпус Довбор-Мусницкого. А это еще тысяч тридцать штыков. Причем корпус состоит из людей, относящихся к русским, мягко говоря, далеко не дружелюбно.

– Гм, – прокашлялся генерал Деникин, – я знаком с подобными горячими шляхетскими головами. Как-никак мое детство прошло в Варшавской губернии. Корпус может взбунтоваться. Опасность вполне реальная.

– Вот видите, Антон Иванович, – сказал я, – наши союзники запросто могут подложить нам свинью, так что надо предпринять превентивные меры. При первых же признаках подготовки к мятежу надо разоружить чехословаков и поляков.

Корнилов хотел что-то мне возразить, но промолчал. Я понял, почему… Ведь и Чехословацкий и Польский корпус формировали при активном содействии Корнилова. Можно сказать, что он был крестным отцом этих соединений.

Вот так, обсуждая последние новости, мы доехали до Петрограда. На перроне Царскосельского вокзала нас встретил наркомвоенмор Фрунзе, генерал Потапов и наш неугомонный Александр Васильевич Тамбовцев. Тут же крутились репортеры и тогдашние киношники. Из торжественной встречи бывших быховских сидельцев Васильич решил извлечь максимальный пропагандистский эффект. Я прикинул, какие будут завтра заголовки в газетах: «Большевики освободили генералов-фронтовиков, арестованных Керенским!», «Генералы готовы служить в армии Новой России!»

А вы говорите – вожди Белого движения…

20 (7) октября 1917 года, полдень. Смольный

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

После встречи генералов и полковника Бережного я быстро, можно сказать, на колене написал информационное сообщение о возвращении быховских сидельцев и, передав с нарочным материал для ИТАР и редакции «Правды», отправился в Смольный.

Сегодня мне предстоит информационно осветить весьма любопытное событие. Образно говоря, сражение пауков в банке. А если официально, то это будет обсуждение старой, как дерьмо мамонта, идеи эсеров о создании «однородного социалистического правительства». Во всяком случае, такова была повестка сегодняшнего заседания ВЦИК.

А извлек идею «однородного социалистического правительства» на свет божий Виктор Чернов, лидер партии социалистов-революционеров. Но эта идея была мертворожденной, потому что невозможно представить существование в одном правительстве эсеров (правых и левых), меньшевиков и большевиков. Такое правительство развалилось бы на следующий же день после его формирования.

Ленин поначалу относился положительно к этой идее, но лишь как к тактическому ходу, чтобы совместно выступить против генерала Корнилова, который был опасен всем социалистам. Ну, а потом… Там уж будет как в джунглях: у кого клыки больше и когти острее, тот и останется у власти.

Ну, а теперь, когда большевики бескровно и относительно легитимно взяли власть, оставшиеся за бортом эсеры и меньшевики решили потребовать по своему кусочку пирога. Им тоже захотелось порулить.

Но большевики делиться властью не хотели. И готовились дать бой на заседании ВЦИК. Я уже предупредил Ильича о предательской позиции, которую заняли его соратники по партии – Каменев и Зиновьев. Я ожидал, что Ленин возмутится, услышав мои обвинения в их адрес, но, как ни странно, ошибся. Наклонив лобастую голову и хитро прищурившись, Владимир Ильич посмотрел на меня и, слегка картавя, сказал:

– Товарищ Тамбовцев, я и без вашего предупреждения знал, что товарищи Каменев и Зиновьев пойдут на поводу у наших политических противников. Замечал я за ними и раньше склонность к соглашательству и капитулянству. Да-с, батенька, ненадежные они товарищи. Но что делать, приходилось с ними ладить. Выбор у нас был не такой уж большой. Как говорится, на безрыбье…

– …и сам раком станешь, – ляпнул я. Но, как ни странно, Ленину понравилось мое немного вульгарное продолжение известной народной пословицы. Он заразительно засмеялся и по-дружески похлопал меня по плечу.

– Именно так, товарищ Тамбовцев, именно так, – сказал он, отсмеявшись. – Но мы не доставим им этого удовольствия. Надо будет четко и ясно всем сказать – мы пришли к власти всерьез и надолго!

Заседание ВЦИК началось резким демаршем представителя меньшевиков Феликса Дана. Круглолицый, в пенсне и с усами, чем-то похожий на Леонида Якубовича, этот деятель социал- демократии с ходу набросился на лидеров большевиков, обвиняя их в предательстве идеалов марксизма и узурпации власти.

Ленин довольно спокойно выслушал пламенную речь Дана, попутно делая какие-то пометки в своем блокноте. Потом с таким же спокойствием Ильич выслушал выступление одного из лидеров эсеров Абрама Гоца. Суть его обвинений не намного отличалась от того, что уже сказал Дан.

Потом в поддержку Дана и Гоца выступили, как я уже предупреждал Ленина, Зиновьев и Каменев. Те, правда, своих товарищей по партии ни в чем таком не обвиняли, а больше взывали к солидарности «всех тех, кто когда-то плечом к плечу боролся с кровавым самодержавием». Словом, перепев призывов мультяшного кота Леопольда: «Ребята, давайте жить дружно!»

Ленин слушал выступление Зиновьева и Каменева внешне спокойно. Лишь я, сидевший неподалеку от него, видел, как у него ходили желваки на щеках и раздувались ноздри. После того как Каменев закончил свою арию, Ленин презрительно процедил сквозь зубы: «Проститутка…»

А потом он попросил слова и вышел на трибуну. И вот тут я понял, почему Ильич был единодушно признанным лидером партии. В отличие от Сталина, который был больше практиком и созидателем, Ленин был политиком, рожденным для публичных баталий со своими оппонентами. Это была его стихия.

Не берусь описать словами, каким Ленин был на трибуне, а использую для этого слова его оппонента Льва Троцкого, который сам, кстати, был прекрасным оратором. Вот что писал об Ильиче «демон русской революции»:

«Первые фразы его обычно общи, тон нащупывающий, вся фигура как бы не нашла еще своего равновесия, жест не оформлен, взгляд ушел в себя, в лице скорее угрюмость и как бы даже досада – мысль ищет подхода к аудитории. Этот внутренний период длится то больше, то меньше – смотря по аудитории, по теме, по настроению оратора.

Но вот он попал в зарубку. Тема начинает вырисовываться. Оратор наклоняет верхнюю часть туловища вперед, заложив большие пальцы рук за вырезы жилета. И от этого двойного движения сразу выступают вперед голова и руки. Голова сама по себе не кажется большой на этом невысоком, но крепком, ладно сколоченном, ритмическом теле. Но огромными кажутся на голове лоб и голые выпуклины черепа. Руки очень подвижны, однако без суетливости или нервозности. Кисть широкая, короткопалая, „плебейская“, крепкая. В ней, в этой кисти, есть те же черты надежности и мужественного добродушия, что и во всей фигуре. Чтоб дать разглядеть это, нужно, однако, оратору осветиться изнутри, разгадав хитрость противника или самому с успехом заманив его в ловушку. Тогда из-под могучего лобно-черепного навеса выступают ленинские глаза.

Даже безразличный слушатель, поймав впервые этот взор, настораживался и ждал, что будет дальше. Угловатые скулы освещались и смягчались в такие моменты крепко умной снисходительностью, за которой чувствовалось большое знание людей, отношений, обстановки – до самой что ни на есть глубокой подоплеки. Нижняя часть лица с рыжевато-сероватой растительностью как бы оставалась в тени. Голос смягчался, получал большую гибкость и – моментами – лукавую вкрадчивость.

Но вот оратор приводит предполагаемое возражение от лица противника или злобную цитату из статьи врага. Прежде чем он успел разобрать враждебную мысль, он дает вам понять, что возражение неосновательно, поверхностно или фальшиво. Он высвобождает пальцы из жилетных вырезов, откидывает корпус слегка назад, отступает мелкими шагами, как бы для того, чтобы освободить себе место для разгона, и то иронически, то с видом отчаяния – пожимает крутыми плечами и разводит руками, выразительно отставив большие пальцы. Осуждение противника, осмеяние или опозорение его – смотря по противнику и по случаю – всегда предшествует у него опровержению.

Слушатель как бы предуведомляется заранее, какого рода доказательство ему надо ждать и на какой тон настроить свою мысль. После этого открывается логическое наступление. Левая рука либо снова попадает за жилетный вырез, либо – чаще – в карман брюк. Правая следует логике мысли и отмечает ее ритм. В нужные моменты левая тоже приходит ей на помощь. Оратор устремляется к аудитории, доходит до края эстрады, склоняется вперед и округлыми движениями рук работает над собственным словесным материалом. Это значит, что дело дошло до центральной мысли, до главнейшего пункта всей речи.

Если в аудитории есть противники, навстречу оратору поднимаются время от времени критические или враждебные восклицания. В десяти случаях из десяти они остаются без ответа. Оратор скажет то, что ему нужно, для кого нужно и так, как он считает нужным. Отклоняться в сторону для случайных возражений он не любил. Беглая находчивость не свойственна его сосредоточенности. Только голос его, после враждебных восклицаний, становится жестче, речь компактнее и напористее, мысль острее, жесты резче. Он подхватывает враждебный возглас с места только в том случае, если это отвечает общему ходу его мысли и может помочь ему скорее добраться до нужного вывода. Тут его ответы могут быть совершенно неожиданными – своей убийственной простотой. Он начисто обнажает ситуацию там, где, согласно ожиданиям, он должен был бы маскировать ее.

Когда оратор бьет не по врагу, а по своим, то это чувствуется и в жесте, и в тоне. Самая неистовая атака сохраняет в таком случае характер „урезонивания“. Иногда голос оратора срывается на высокой ноте: это когда он стремительно обличает кого-нибудь из своих, устыжает, доказывает, что оппонент ровнешенько ничего в вопросе не смыслит и в обоснование своих возражений ничего, ну так-таки ничегошеньки не привел. Вот на этих „ровнешеньки“ и „ничегошеньки“ голос иногда доходит до фальцета и срыва, и от этого сердитейшая тирада принимает неожиданно оттенок добродушия.

Оратор продумал заранее свою мысль до конца, до последнего практического вывода, – мысль, но не изложение, не форму, за исключением разве наиболее сжатых, метких, сочных выражений и словечек, которые входят затем в политическую жизнь партии и страны звонкой монетой обращения».

Прошу простить за длинную цитату, но лучше Лейбы Бронштейна я все равно бы не сказал. Одним словом, к концу своей речи Ленин превратил своих оппонентов в воробьиный корм – то есть в навоз, который в эти октябрьские дни густо покрывал булыжник и торцы питерских мостовых.

А вывод, который должны были сделать те, кто требовал для себя места в правительстве, был следующий: «Ваше место у параши!» То есть можете считать себя кем угодно, но работать в аппарате Совнаркома и советских учреждениях вам разрешат лишь как беспартийным чиновникам. Любые поползновения на политическую деятельность для лиц, находящихся на советской службе, закончатся их изгнанием с этой самой службы.

В общем, на сегодняшнем заседании ВЦИК Ленин вбил последний гвоздь в крышку гроба идеи об «однородном социалистическом правительстве». А по окончании заседания Ильич задумчиво-плотоядно посмотрел на потных и бледных Зиновьева с Каменевым. Увидев этот взгляд удава, я понял, что этим деятелям недолго осталось быть в числе руководства партии большевиков…

20 (7) октября 1917 года, 11:00. Петроград, Адмиралтейская набережная, д. 8, наркомат торговли и промышленности

Леонид Борисович Красин

Прошло уже несколько дней с момента назначения меня наркомом. Бывшее министерство торговли и промышленности мне было хорошо знакомо. Ранее я не раз посещал его еще в бытность мою представителем фирмы «Симменс и Шукерт» в России. Многие служащие министерства хорошо меня знали, поэтому и мое вселение в кабинет его главы прошло относительно спокойно.

Сегодня, вскоре после моего прихода на службу, вдруг явился весьма странный визитер. Впрочем, расскажу все по порядку.

Около половины одиннадцатого ко мне в кабинет зашел секретарь и доложил, что в моей приемной находится прибывший из Стокгольма господин Магнус Свенсон, который хотел бы со мной переговорить по личному делу. Эта фамилия мне была хорошо знакома. Со Свенсоном, который был в Швеции одним из служащих тамошнего филиала фирмы «Симменс», мне приходилось не раз встречаться по работе. К тому же сейчас в Стокгольме находились моя супруга, Любовь Васильевна, и три наших дочери. Вполне возможно, что Свенсон привез с оказией от них записку. Поэтому я попросил секретаря пригласить Магнуса Свенсона в мой кабинет.

Но, как оказалось, Свенсон приехал в Петроград по более важным делам. После взаимных приветствий и поздравления меня с назначением на высокий государственный пост, господин Свенсон передал мне конверт, на плотной бумаге которого были написаны, причем по-русски, лишь мои имя и фамилия. Кто был автором этого послания, мой нежданный визитер не знал. Сказал он лишь, что попросили его совершить небезопасную по нынешним военным временам поездку в Петроград люди весьма уважаемые и серьезные. После чего Магнус Свенсон откланялся, пообещав зайти ко мне вечером за ответом на это письмо.

Он ушел, а я еще долго вертел в руках конверт. По моему разумению, дело было явно тайное, а для подобных тайных дел у нас в правительстве существовал отдельный наркомат. Но письмо все-таки было адресовано мне, и я, достав ножик для разрезания бумаги, вскрыл его.

Внутри конверта находились два листка бумаги. Текст был написан по-немецки четким и угловатыми готическим почерком. Но первое, что мне бросилось в глаза, была подпись под этим посланием: Alfred von Tirpitz.

Я сел в кресло и задумался. Конечно, имя гросс-адмирала германского флота мне было хорошо известно. Тирпиц был кумиром многих немцев – в этом я смог убедиться за время проживания в Германии.

Впрочем, я также знал, что из-за разногласий с кайзером Вильгельмом по поводу методов ведения неограниченной подводной войны Тирпиц подал в отставку еще в марте прошлого года. Но влияние при дворе германского императора он не потерял, и если письмо было от него, а пробежав глазами первые строчки, я понял, что это действительно так, то написано оно было как минимум с ведома кайзера. Вот что было в этом письме:

«Уважаемый господин Красин!

Мне стало известно, что Вы назначены на высокий пост министра торговли и промышленности в новом правительстве России. Поздравляю Вас с этим назначением и желаю Вам успехов на новом для Вас поприще.

Хочу сказать, что я всегда был сторонником мирных отношений с Вашей страной, и меня сильно огорчает то, что наши с Вами государства вот уже четвертый год ведут кровопролитную и абсолютно бессмысленную войну.

Я полагаю, что необходимо как можно скорее покончить с этим противостоянием, которое приносит нашим странам лишь огромные людские потери и разрушения. Для этого я хотел бы установить контакт с кем-нибудь из нового правительства России, чтобы обсудить с ним возможности скорейшего окончания военных действий между Россией и Германской империей. Я полагаю, что такая возможность принесет пользу всем.

Понимаю, что Вы не полномочны единолично принимать решения о возможном контакте. Поэтому я буду рад, если вы покажете это письмо главе нового правительства России господину Сталину, а также другим лицам, которые располагают влиянием для того, чтобы принять решение о возможности проведения предварительных консультаций по такому важному для наших стран вопросу, как прекращение военных действий.

Я буду ждать Вашего ответа. Его вы можете передать через господина Свенсона, который найдет способ довести до меня Ваше решение.

С глубочайшим почтением к Вам,

Альфред фон Тирпиц, гросс-адмирал флота Германской империи».

Я положил на стол письмо Тирпица и задумался. Понятно, что это послание было завуалированным приглашением к началу мирных переговоров. Я знал, что война на два фронта истощила Германию, и после вступления САСШ в апреле 1917 года в войну на стороне Антанты, победа стран Центрального блока стала совсем проблематичной. А вот если бы Германии и Австро-Венгрии удалось бы заключить мир с Россией…

Но, как правильно написал Тирпиц, я не имел соответствующих полномочий для принятия таких решений единолично. В первую очередь надо немедленно ознакомить с полученным посланием гросс-адмирала председателя Совнаркома товарища Сталина. Я снял трубку с телефонного аппарата, а потом, немного подумав, положил ее обратно на место. Нет, о таких вещах надо разговаривать только с глазу на глаз. Я позвал своего секретаря и попросил, чтобы он вызвал дежурное авто из гаража Совнаркома.

20 (7) октября 1917 года, 12:30. Петроград, Таврический дворец

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Сижу себе спокойно, не шалю, никого не трогаю, примус починяю… Вдруг звонок от самого товарища Сталина, и просьба прибыть к нему под его светлые очи как можно быстрее… Что случилось?

Примчался я в Таврический почти бегом – эх, где мои семнадцать лет! В кабинете Сталина уже находились нарком торговли Леонид Борисович Красин, наркоминдел Георгий Васильевич Чичерин и наш нарком внутренних дел и государственной безопасности Железный Феликс. С ходу понимаю, что случилось уж очень что-то серьезное. Поздоровавшись со мной, Сталин протягивает мне письмо, написанное явно не по-русски. Судя по готическим буквам и длинным предложениям, это, скорее всего, письмо из Германии. Ого! От самого Альфреда фон Тирпица. Что же хочет гросс-адмирал?

С трудом разбираю написанное. Все же немецкий язык мне знаком хуже, чем английский, примерно в объеме «читаю со словарем». Видя мои мучения, Леонид Борисович взял послание Тирпица и перетолмачил его на общедоступный русский язык.

– Все ясно, – говорю я, – уничтожение германского десанта у Эзеля и регулярные авиаудары по коммуникациям и командным пунктам германской армии на Восточном фронте стали поводом для написания этого совсем не завуалированного предложения к началу мирных переговоров. Если мне не изменяет память, несмотря на отставку, Тирпиц так и не испортил свои хорошие отношения с кайзером и продолжает часто бывать в его Ставке. Похоже, что это письмо – отнюдь не частная инициатива господина адмирала, а скорее наоборот.

– Я тоже так думаю, – сказал Чичерин, поглаживая свою бородку клинышком, – не далее как вчера у меня состоялся разговор с датским посланником, который намекал на то, что пора бы заканчивать войну и начинать мирную торговлю. Похоже, что настало время собирать камни…

– Да, – произнес Сталин, смеясь глазами и попыхивая папиросой, – придя к власти, мы декларировали скорое окончание войны. Пора уже переходить от слов к делу. Если барышня согласна, то надо ее танцевать, – он посмотрел на Чичерина: – Георгий Васильевич, кого бы вы посоветовали направить в Стокгольм для переговоров?

– Учитывая, что первый возможный контакт будет неофициальным, – сказал наркоминдел, – то, скорее всего, надо направить в Швецию человека, который, с одной стороны, имел бы вес в нашем правительстве, а с другой стороны, не занимал бы никакого официального поста в нем. Следовательно, моя кандидатура отпадает, как и кандидатура товарища Красина. Впрочем, он может быть чем-то вроде прикрытия, отправившись в Стокгольм с частной поездкой. Ведь, Леонид Борисович, вам надо урегулировать дела с вашей семьей, которая сейчас находится в Стокгольме?

– Да, именно так, – ответил Красин, – жена не желает пока выезжать в Россию. Надо переговорить с ней, чтобы определиться, наконец, где и как она собирается дальше жить.

– Вот и отлично, – сказал Сталин, – пусть в Швецию отправляется товарищ Красин, а с ним, для непосредственного ведения переговоров, поедет… – тут Сталин посмотрел на меня. – Нет, товарищ Тамбовцев, – хитро прищурившись, сказал Иосиф Виссарионович, – вам и в Питере работы навалом. Я полагаю, что следует в качестве переговорщика отправить товарища Антонову. Нина Викторовна – дама жесткая, волевая, прекрасно разбирающаяся в хитросплетениях мировой политики и дипломатии. Да и ее знания, скорее всего, пригодятся во время переговоров с Тирпицем. Ведь именно он, как я понял из письма, будет в Стокгольме лицом, ведущим переговоры?

– Да, товарищ Сталин, вы поняли правильно, – сказал Красин, – но все же… Женщина в качестве посла? Это как-то…

– Ничего, – усмехнулся Сталин, – в Швеции к подобным вещам скоро все привыкнут, – тут я понял, что он, как и в наше время, решил отправить в Стокгольм в качестве посла Александру Коллонтай. И правильно – нечего ей, как это было в нашей реальности, путаться с пьяной матросней и заниматься пропагандой сексуальной раскрепощенности.

– Согласен с товарищем Сталиным, – сказал Дзержинский, – я уже успел познакомиться с методами работы, а также деловыми и профессиональными качествами товарища Антоновой и считаю, что она сможет грамотно и твердо донести до германской стороны нашу точку зрения на возможные условиях заключения мирного договора. После предварительных разъяснений, уже проведенных товарищем Ларионовым, это будет не так сложно.

– Ну что ж, – Сталин подвел черту под нашей беседой, – на том и порешим. Товарищ Красин, сообщите вашему стокгольмскому знакомому, что мы положительно отнеслись к предложению тех лиц, которые его послали в Петроград. И мы готовы к встрече. Пусть он свяжется со своими кураторами и определится со временем и местом начала переговоров.

А нашу неофициальную делегацию возглавит Антонова Нина Викторовна. Вы же, товарищ Красин, тоже отправляйтесь вместе с ней в Стокгольм. Пока суть да дело, разберитесь в своих семейных делах и, в случае необходимости, окажите товарищу Антоновой необходимую помощь.

Потом Сталин повернулся ко мне.

– А вас, товарищ Тамбовцев, я попрошу связаться с товарищами Ларионовым и Бережным и вместе с ним организовать доставку нашей делегации в Швецию, обеспечив при этом ее безопасность. Ведь желающих сорвать начало мирных переговоров с Германией, как вы понимаете, найдется немало. Все, товарищи, все свободны.

21 (8) октября 1917 года, 8:45. Петроград, улица Моховая, дом 11

Яков Свердлов и Лев Троцкий

Миновала неделя. Лев Троцкий и Яков Свердлов снова договорились встретиться на той же явочной квартире. Дела их все это время шли совсем не так, как хотелось бы двум главным гешефтмахерам от революции.

Троцкий мчался на эту встречу почти бегом. Под откос покатилось дело всей его жизни. Ненавистный Коба с каждым днем все больше и больше набирает политический вес, а Ульянов-Ленин, на которого у Лейбы было столько надежд, по непонятной причине поддерживает все начинания этого рябого горца. Теперь у Старика появилась новая теория – о поэтапной, а не перманентной мировой революции. Сейчас он сладко поет об укреплении социалистического Отечества, напрочь позабыв лозунги недавних дней о превращении империалистической войны в войну гражданскую, как и о том, что ради разжигания пламени мировой революции Россию можно бросить в огонь, как охапку хвороста. Случилось то, чего никто и не предполагал. Лев Давидович сразу же окрестил этот союз Сталина и Ленина с царскими генералами «Красной корниловщиной».

А ведь это оказался весьма жизнеспособный союз, с каждым днем завоевывающий все новых и новых сторонников. Чиновники, в первые дни после прихода к власти Сталина активно саботировавшие новое правительство, вдруг умерили свой пыл и перешли от активного саботажа к обычному интеллигентскому брюзжанию. И тому была причина. Соратники Сталина не болтали, а действовали, и эти действия все больше и больше оттесняли Троцкого и Свердлова на периферию революционного движения и лишали их как преданных союзников, так и материальной базы.

Взять хотя бы воссоздание МВД и пресловутую борьбу с уличной преступностью, которой так рьяно занялся этот шлимазл Дзержинский. В результате получилась самая натуральная контрреволюция. Где, спрашивается, террор против эксплуататорских классов? Ведь получилось все совсем наоборот – бездумному террору подвергся классово близкий Лейбе Давидовичу люмпен-пролетариат.

Проклятые сталинские сатрапы не пожалели самый обездоленный и преследуемый класс в России, назвав его огульно ворами и убийцами. Ну и что, что воры и убийцы, зато эксплуатируемые, а не эксплуататоры. И на этих бедняг, добывающих хлеб свой насущный грабежом награбленного, пардон, экспроприацией экспроприаторов, Сталин натравил своих вооруженных до зубов пятнистых головорезов. Откуда они вообще взялись? Уже пятеро из тех, кто вместе с ним приехал из Америки укрощать сиволапых русских недоумков, приняли мученическую смерть от рук этих безжалостных убийц. Зато остальные получили хороший урок и больше не встревали в уличные перестрелки по ночам.

Кстати, как выяснилось, стараниями все тех же сталинских держиморд были распропагандированы оба казачьих полка, на которые Свердлов и Троцкий возлагали большие надежды. Эти лампасники, эти вековые душители свободы сейчас горой стоят за Сталина. Теперь уже и речи не идет о том, чтобы попытаться повторно распропагандировать их, но уже в свою пользу. Проклятые пришельцы сделали это первыми. И теперь ни Троцкому, ни Свердлову и никому из числа их сторонников лучше и на пушечный выстрел не приближаться к казачьим казармам. Как сказал один преданный Троцкому человек, «не надо ходить туда, Лейба, казачье на тебя очень зло. Ты и рта раскрыть не успеешь – в клочья порвут».

А сегодня, по дороге на эту явку, Лев Троцкий и сам смог убедиться в том, что эта угроза не пустой звук. На Невском проспекте навстречу ему по засыпанной шелухой семечек проезжей части медленно ехали трое казаков с красными повязками на рукавах. На повязках было написано: «Патруль». Шашки у бедра, тяжелые ногайки в руках, сдвинутые на затылок фуражки, лихие чубы. Даже самые закоренелые преступники не рискнули бы что-либо сделать в присутствии таких стражей порядка. Вот и Льву Давыдовичу тоже стало не по себе. Внешне безразличные взгляды, которые они бросили на Троцкого, совсем не обманули «демона революции». В них, в этих взглядах, на самом дне, была такая ненависть к нему, что у Лейбы мороз пошел по коже. Так можно ненавидеть только кровного врага… Очевидно, что жив он тогда остался лишь потому, что хозяин пока им еще не скомандовал «фас!».

Вот так, пережевывая по пути свои мысли, как корова жвачку, Троцкий дошел до квартиры, в которой он должен был встретиться со Свердловым. Пришел первым. Но не успел он перевести дух, как следом примчался и Яков. Ничего в этом маленьком взъерошенном человечке теперь не напоминало того вальяжного, уверенного в себе лидера большевистской партии, каким он был всего-то две недели назад.

– Лейба, все пропало, – зачастил он с самого порога, – эти опричники Дзержинского схватили моего брата Зяму. Ой, вей, что делать, что делать! Бедный, бедный Зяма, он так много знал… – выпив стакан воды и немного успокоившись, Яков продолжил, неожиданно поменяв тему: – Знаешь, Лейба, эти четыре придурка: Зиновьев, Каменев, Ногин и Рыков – совсем спятили. На заседании ВЦИК Зиновьев с Каменевым высказались против Ленина и Сталина, выступили за создание однородного социалистического правительства. И теперь, получив от Старика нагоняй, подали заявления о выходе из состава ЦК. На завтрашнем заседании Старик вместе со своими сатрапами будет обсуждать их персональный вопрос.

Подойдя к окну, Свердлов настороженно выглянул на улицу и, очевидно, не заметив ничего подозрительного, продолжил:

– Кроме того, верные мне люди сказали, что вместо выброшенных на свалку старых товарищей совершенно выживший из ума старик собирается кооптировать в ЦК трех офицеров из этой самой Красной гвардии и мужика Калинина. Ты только подумай, Лейба, – офицеров в ЦК! А ведь теперь он сможет это сделать – после ухода этих четырех, наших людей останется там всего шестеро против их одиннадцати. А скоро будет шестеро против пятнадцати!

Троцкий резко повернулся на каблуках.

– Нет, Яков, этого категорически нельзя допустить! Ведь это будет уже совсем не наша партия! Мы должны дать им бой, если не в ЦК, так на улицах. Мы должны поднять против изменников революции весь народ! Я лично поведу своих людей на штурм Таврического, а если надо, то и Смольного! Их держиморды не посмеют стрелять в народ, потому что сейчас не девятьсот пятый год.

«Вот болван, – подумал Свердлов, – шпарит, словно он на митинге. Год сейчас действительно не девятьсот пятый, но и Коба не мозгляк Николашка. Со своими „пятнистыми“ прихлопнет всех и даже не поморщится. Нет, когда этот дурак Лейба поведет своих людей на штурм Таврического, а точнее, на верную смерть, надо будет взять с собой Николая Крестинского – верный человек всегда пригодится – и рвать когти к себе на Урал. А там до Бога высоко, до Сталина далеко, люди кругом свои, уральские, кровью повязанные. Так что еще поборемся!»

Вслух же Свердлов сказал:

– Разумеется, Лейба, пока ты будешь брать Таврический, мои люди захватят Смольный и ликвидируют Старика и всех его прихвостней. Начнем сегодня же ночью. Мои люди поднимут питерских люмпенов и поведут их на штурм винных подвалов, в том числе и в Зимнем. Сталин бросит своих держиморд на усмирение толпы, а мы тем временем нанесем им удар в спину. Лейба, вчера было рано, а завтра будет поздно. Ночью Старик с Кобой ответят за моего брата. Ты иди, собирай своих людей, мы выступим, как только стемнеет. Скажи им, что каждый получит достойную награду за свою работу. Все богатства, награбленные русскими царями, окажутся в наших руках!

С конспиративной квартиры товарищи гешефтмахеры расходились поодиночке. Один отправился поднять своих людей «на бой кровавый, святой и правый». Эсеровские боевики и анархисты-уголовники тоже готовы были примкнуть к ним, чтобы свергнуть правительство Сталина – Ленина, которое совсем уже не давало им житья. Ни пострелять контру, ни пограбить буржуев… Для чего, спрашивается, они делали эту революцию?!

Ну, а другой собрался предупредить преданных ему клевретов и вместе с ними бежать в Екатеринбург, надеясь отсидеться там до лучших времен. Потому что рано или поздно или помрет ишак, или падишах, и тогда Андрей Уральский въедет во власть на белом коне.

21 (8) октября 1917 года, 12:00. Петроград, Таврический дворец, кабинет председателя Совнаркома И. В. Сталина

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

«…Ночью Старик с Кобой ответят за моего брата. Ты иди, собирай своих людей, мы выступим, как только стемнеет. Скажи им, что каждый получит достойную награду за свою работу. Все богатства, награбленные русскими царями, окажутся в наших руках!» – после этих слов Свердлова диктофон замолчал, и все присутствующие в кабинете Сталина и внимательно слушавшие запись прослушки разговора Троцкого и Свердлова посмотрели друг на друга.

– Какие мегзавцы! – от волнения картавя сильнее обычного, воскликнул Ленин, быстрыми шагами меряя кабинет из угла в угол. – И с этими людьми, товагищи, мы еще хотели стгоить новую Советскую Госсию?!

Когда запись закончилась, Сталин, внешне спокойно выслушавший все словоизвержения двух гешефтмахеров, лишь тихо выругался по-грузински. А Дзержинский, мрачно сверливший взором маленькую черную коробочку диктофона, ограничился кратким, но этнически колоритным «пся крев!».

В общем, в кабинете Сталина грозной тенью повис призрак Владимира Владимировича и произнес свое коронное: «Пора мочить и желательно в сортире!»

– Товарищи, – сказал я, – вы видите, что люди, присосавшиеся к революции из корыстных побуждений и по заданию иностранных разведок, ради достижения своих целей готовы на вооруженный мятеж против советской власти. Сейчас у нас есть шанс покончить с ними одним ударом, чтобы не растягивать борьбу с этими злейшими врагами России на десятки лет. И самое главное – поскольку не мы первыми начнем насилие, нас будет очень трудно осудить за такое же насилие, проявленное в отношении врагов советской власти.

Дзержинский мрачно кивнул:

– Товарищ Тамбовцев прав. Лучше разом избавиться от этой мрази. Чем меньше останется в стране уголовного элемента, тем лучше будут жить рабочие люди. Если будет соответствующая команда, то сотрудники НКВД, революционные матросы и части формируемой бригады Красной гвардии, костяком которой стали рабочие Путиловского завода и морская пехота из будущего, наведут в городе революционный порядок.

Ильич вскинул голову и спросил у Дзержинского:

– Феликс Эдмундович, говогят, в Кгасной гвагдии есть даже казачий эскадгон? Как это удалось сделать?

– Все просто, Владимир Ильич, – ответил Дзержинский, – среди бойцов товарища Бережного немало тех, кто родом с Дона. Ну, а казак с казаком всегда договорится.

– Ладно, ладно, – покачал головой Ленин, – посмотгим, что из этого получится. Власть для нас дело новое, непривычное. А Тгоцкого со Свегдловым и всю их банду мочить надо пренепременно! Александг Васильевич, батенька, ведь так, кажется, говогили в ваши времена? Наслушался я, знаете ли, словечек от своей охганы, на всю жизнь впечатлений хватит…

– Все, товарищи! – Сталин хлопнул ладонью по столу. – Ответственным за подавление троцкистско-свердловского мятежа назначается народный комиссар внутренних дел товарищ Дзержинский. Товарищи Тамбовцев, Бережной, Фрунзе, Дыбенко поступают в его распоряжение. Времени у нас осталось всего несколько часов, а к ночным событиям надо тщательно подготовиться. Товарищ Дзержинский, пусть ваши люди не делят мятежников на наших и не наших – никому из тех, кто примкнет к погромщикам, нет оправданья. Тем более что мы в печати уже предупреждали громил и убийц о том, что пойманные на месте преступления будут расстреляны без суда и следствия. Живьем берите только тех, кто необходим для проведения следствия, чтоб вырвать заразу с корнем.

Сил для того, чтобы вдребезги разнести ночное воинство Троцкого, у вас хватит с избытком. Но надо не только разогнать всю эту банду, но и по возможности уничтожить всех ее участников, чтобы потом нам не пришлось отлавливать этот сброд поодиночке. Стройте свои планы исключительно исходя из этих соображений. Товарищ Ленин, а также верные нам члены ЦК и Совнаркома на время укроются на территории Путиловского завода, в расположении базы Красной гвардии. В Смольном и Таврическом приказываю оставить лишь усиленные части охраны. Все, товарищи, приступайте!

До вечера нам удалось мобилизовать все наши наличные силы – морских пехотинцев, «мышек», красногвардейцев и казаков, и часам к десяти все уже были на местах. Информаторы во вражеском стане сообщали все телодвижения «птенцов Троцкого и Свердлова». Мятеж должен был начаться через час-полтора.

21 (8) октября 1917 года, 21:00. Петроград, набережная Обводного канала, дом 92. Ликерный и водочный завод «Келлер и К»

Лейтенант морской пехоты Юлий Васильевич Горохов

Задачу на инструктаже в Таврическом дворце нам поставил сам Железный Феликс, что, конечно, было до ужаса прикольно. Еще бы – историческая личность, почти памятник, а с другой стороны – живой человек, даже рукой его потрогать можно. Правда, при этом еще присутствовали полковник Бережной и наш главный пропагандист товарищ Тамбовцев, с позывным Дед. Как я понял, до разговора с нами они по рации о чем-то долго переговаривались с адмиралом Ларионовым.

Дзержинский при постановке задачи сообщил нам, что здешние и наши чекисты раскопали настоящий заговор. Сегодня ближе к полуночи люди Троцкого, братва-анархисты и местная гопота собираются устроить что-то вроде «ночи длинных ножей». То есть погромить всласть Питер, а под шумок напасть на Смольный и Таврический дворец, убить Ленина, Сталина, Дзержинского и прочих политических оппонентов, а потом взяться и за нас. С чем мы, конечно, совершенно не согласны, и по приказу товарища Сталина и адмирала Ларионова должны всю эту сволочь разом помножить на ноль.

Моему отряду, куда вошли мои два отделения морских пехотинцев, снятые с танкеров, взвод красногвардейцев с Путиловского завода и красная казачья полусотня, было поручено взять под охрану ликеро-водочный завод на Обводном канале, расположенный недалеко от Московского проспекта, нынче называемого Забалканским.

Для огневой поддержки нам выделили два агээса, а два «печенега» и два «утеса» у нас были по штату. Красногвардейцы прихватили еще два «максима» – штука хоть и тяжелая, но жутко скорострельная, так что справиться с сотней-другой шантрапы, пусть даже и вооруженной легким оружием, нам было что два пальца об асфальт. Они-то думают, что против них будет только несколько сторожей, вооруженных в лучшем случае берданками.

К месту назначения нас забросили на двух «Уралах» и нескольких местных авторыдванах, которые, несмотря на смешной внешний вид, двигались довольно шустро. Казаки к заводу добрались своим ходом, тем более что по Обводному им было доскакать всего пару верст.

Вместе с хорунжим Иваном Афанасьевичем, командовавшим казаками, и пожилым мастеровым с Путиловского, мы обошли территорию завода. Мне бросилась в глаза вывеска: «Поставщикъ двора Его Императорскаго Величества. Заводъ основанъ в 1863 году. Особенно рекомендуются Столовыя вина №№ 12, 15 и 17, Двойныя Горькiя водки, Ромъ и Коньякъ, Наливки, Настойки и Ликеры». У меня даже слюнки закапали.

Территория завода была большая, но нападения можно было ждать только со стороны Обводного канала или Лубенской улицы. Я расставил бойцов по периметру вперемешку с красногвардейцами. Казаки до поры до времени вместе со своими конями разместились в обширном заводском дворе. Вдоль периметра завода мои бойцы быстро развернули заграждение из спиралей колючей проволоки с веселым названием «егоза». Радист забрался со своей рацией на башенку главного корпуса завода и поддерживал связь со штабом, который отслеживал и сообщал нам всю информацию о перемещениях погромщиков.

Тогда же, там же, около 22:30

Только что с кружащегося над городом вертолета с тепловизором сообщили, что по Обводному со стороны Лиговки в нашем направлении движется толпа, на глаз – не менее двух тысяч. Я дал команду всем приготовиться к встрече с погромщиками, а сам, надев каску и взяв автомат в одну руку и мегафон в другую, вышел из ворот завода.

Вскоре в свете тусклых электрических фонарей я увидел толпу, которая, словно цунами, неумолимо приближалась к нам. Скомандовав своему воинству: «К бою!», я подождал, когда погромщики приблизятся к заграждению из колючей проволоки, и через мегафон крикнул им: «Стоять! Дальше проход закрыт! При попытке прорыва открываем огонь на поражение!»

На здании заводоуправления сразу мертвящим призрачным светом вспыхнули несколько прожекторов, ярко осветившие набережную и замершую на ней от неожиданности толпу. В первых ее рядах были те, кого в наше время называли ханыгами. То есть людьми, которые давно уже пропили совесть и теперь пропивали последние штаны. Но вот дальше стояли те, кто мог при случае причинить нам немало хлопот. Это были революционные братишки-клешники, перепоясанные пулеметными лентами и увешанные оружием, как огнестрельным, так и холодным, нечесаные и небритые анархисты, которые по степени милитаризации немногим отличались от «братишек», и явные уголовники, которые, судя по оттопыренным карманам пиджаков и пальто, тоже пришли сюда не с пустыми руками. В толпе мелькнуло несколько людей в кожанках с характерной внешностью. Похоже, это и были «птенцы Троцкого», главные заводилы мятежа.

– А кто ты такой, чтобы нам указывать! – громко крикнул мне в ответ здоровенный матрос в клешах шириной в полметра и в бескозырке с лентами до задницы. Явный, надо сказать, клоун, моряк – с печки бряк. Похоже, этот жорик дальше Маркизовой лужи не бывал. Слишком он был по-клоунски одет – у нас такого себе не позволяли даже дембеля.

Снова поднимаю к губам мегафон:

– Я лейтенант морской пехоты Горохов! И по приказу командования охраняю завод, который теперь является собственностью советского государства.

– А мы народ, который царская власть угнетала! И мы имеем право забрать хранящиеся на этом заводе коньяки и ликеры, которые раньше могли пить только буржуи! – ответил «братишка». – А все те, кто помешает нам это сделать – враги трудового народа!

Возбужденная толпа загудела, а за моей спиной сочно клацнули взведенные затворы пулеметов.

Один из ханыг, которого, по всей видимости, до потери сознания возбудило упоминание о коньяках и ликерах, выкрикнул:

– Ребята, чего вы на него смотрите, давай на завод, там вина – хоть залейся!

Это подействовало на любителей огненной воды, как красная тряпка на быка. Толпа загалдела и стала напирать на проволочные заграждения. Я еще раз поднес мегафон ко рту и в последний раз предупредил погромщиков:

– Еще шаг, и будет открыт огонь!

– Товагищи, не вегьте ему! – раздался чей-то голос из последних рядов. – Эти сатгапы не посмеют пголить кговь тгудового нагода! Впегет! На бой кговавый, святой и пгавый, магш, магш впегет, габочий нагод!

Толпа продолжала напирать, первые ряды, в кровь изрезавшиеся о колючую проволоку, истошно вопили, но остальные упорно рвались к заветной цели. Я достал из разгрузки сигнальную ракету и дернул за шнур. Вверх с пронзительным визгом взлетел огненно-красный шар.

Первая очередь из «печенегов» прошла над головой толпы. Погромщики не поверили, что вот так, прямо сейчас их будут убивать, и удвоили свой напор. Вторая очередь ударила в толпу, скашивая первые ряды, словно коса сорную траву. Раздались вопли, стоны, проклятия. Из толпы в ответ прозвучало несколько выстрелов. И тут с флангов в дело вступили «Корды», пусть не такие скорострельные, но зато их тяжелым пулям абсолютно все равно, сколько на их пути попадется слоев человеческого мяса. С фронта же «печенеги» и «калаши» еще несколько раз прошлись по плотному скоплению питерской нечисти. Ударил плотный залп красногвардейских трехлинеек, за ним еще один и еще. Из окна второго этажа заводоуправления затарахтели «максимы». Классовое чутье подсказывало путиловским рабочим, что люмпены-бездельники и бандиты никакие им не братья, а очень даже наоборот.

Погромщики, не ожидавшие такого жесткого отпора, не выдержали и пустились наутек, в панике топча упавших. В этот момент мои бойцы подскочили к проволочному заграждению и раздвинули в нем проход, через который выскочившие из ворот завода казачки с гиканьем помчались вдогонку за беглецами. Им был отдан приказ рубить только тех, кто оказывает сопротивление. Всех остальных они должны были обезоружить и согнать во двор завода. Потом работники НКВД заберут пойманных погромщиков и тщательно их допросят.

Минут через пять-десять на Обводном и прилегающих к нему улицах затихли последние вопли убегающих и цокот копыт казачьих коней.

Я взял взводного красногвардейцев Ивана Афанасьевича, двух своих сержантов-«комодов», и мы пошли посмотреть на дело рук своих.

Скажу прямо, зрелище было жуткое. Убитых в первых рядах было не менее сотни человек, еще примерно столько же было ранено. Трупы валялись и вдоль набережной Обводного канала. Они уже были не только с пулевыми ранениями, но и со следами встречи с казачьей шашкой. Вот чья-то отрубленная по локоть рука в кожанке крепко сжимает браунинг. Где-то рядом должен быть и ее хозяин, он не мог далеко убежать без этой части тела.

Я внимательно осматривал тела погромщиков. Были здесь и крепкие, кровь с молоком, матросы, у которых от вседозволенности и глупости снесло крышу и потянуло на подвиги. Были алкаши, которые за глоток горькой могли продать и родную мать. Были и бандиты, резавшие в подворотнях обывателей лишь для того, чтобы снять с них нательный серебряный крест.

А вот любопытная фигура. Мужчина лет сорока-пятидесяти. Лицо бритое, холеное, большой горбатый нос. Пенсне с треснутыми стеклами лежало на брусчатке рядом с окровавленной головой. Где-то я его уже видел. Достаю планшетку, смотрю фотографии, которые нам на инструктаже раздали полковник Бережной и товарищ Дзержинский.

Так и есть! Вот оно, лицо на фото, так похожее на лицо человека, лежащего неподвижно на земле. Читаю на обороте: «Урицкий Моисей Соломонович. Член ЦК РСДРП(б). Межрайонец, сторонник Троцкого».

Осматриваю его труп. Пулевых и сабельных ранений не видать. Похоже, что Моисея Соломоновича сбили с ног и затоптали удиравшие в панике погромщики. А ведь велено было брать подобных типов живьем. Что ж, видно такая судьба – не стать ему председателем ПетроЧКа, не подписывать смертные приговоры, не быть убитым на Дворцовой Леонидом Канегисером. Аллес капут!

Я приказал оттащить труп Урицкого в сторону и, попросив казачьего хорунжего собрать мертвых в «кожах» в одну кучку, а живых в другую, по рации связался со штабом, подробно рассказав вышедшему на связь полковнику Бережному о том, что произошло на Обводном.

21 (8) октября 1917 года, 23:00. Петроград, Таврический дворец, штаб по подавлению мятежа

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Все идет по плану. Но не по тому, который утвердили Троцкий и Свердлов, а по нашему плану. Уже поступили сообщения о разгоне толп погромщиков, желавших напасть на винные склады и ликеро-водочные заводы. Кое-где дело дошло до стрельбы из пулеметов по толпе. Так, к примеру, произошло у завода Келлера на Обводном, где в числе погибших оказался Моисей Урицкий (между прочим, член ЦК РСДРП(б)), у пивоваренного завода «Бавария» на Петроградской стороне, у винного склада на Васильевском острове, на углу 9-й линии и Николаевской набережной. Там, кстати, отличились моряки и бронедивизион. Огнем двух броневиков толпа погромщиков была частично уничтожена, частично рассеяна.

Попутно с нападениями на объекты, где хранилось спиртное, шайки уголовников громили квартиры богатых жителей и церкви, откуда забирали иконы в богатых окладах и церковную утварь. Патрулирующие улицы отряды красногвардейцев и матросов безжалостно расправлялись с бандитами. Так был пойман с поличным во время налета на квартиру богатого ювелира на Садовой известный питерский бандит Мишка Портной, еще при царе-батюшке за грабежи и разбои приговоренный к двадцати годам каторги. На свободу этот подонок вышел благодаря амнистии, объявленной Александром Федоровичем Керенским.

Но красногвардейцы, поймавшие Мишку Портного, гуманностью не заморачивались и, согласно Декрету по борьбе с бандитизмом, без лишних разговоров поставили его к стенке.

Все происходящее в городе тут же отмечалось на интерактивной доске-карте, которая была вывешена в штабе. Присутствующие здесь Сталин, Дзержинский и Бережной внимательно наблюдали за развитием событий. Кружащийся над городом вертолет с тепловизором и находящиеся на связи командиры подразделений с помощью телефона и радиостанций немедленно сообщали в штаб о малейших изменениях обстановки.

Мы ждали нанесения главного удара – по Таврическому дворцу. Ведь все погромы – это лишь отвлекающий маневр, цель которого – растянуть наши силы, сковать их.

Но вот около 23:00 наблюдатели сообщили нам, что в сквере на Кирочной, у здания госпиталя лейб-гвардии Преображенского полка начинают собираться какие-то люди. И количество их быстро растет. Когда их набралось несколько сотен, они, по всей видимости получив команду от посыльного, подъехавшего к скверу на автомашине, стали строиться в колонну, над которой вскоре взметнулся красный флаг.

Нам стал ясен коварный замысел мятежников. Под видом отряда красногвардейцев они должны были, не вызывая подозрений, подойти к Таврическому дворцу, а потом, неожиданно для охраны Совнаркома, броситься на штурм. Психологически все было продумано верно – трудно было бы открыть огонь по тем, кто идет под красным флагом.

Мы предполагали, что агентура Троцкого и Свердлова сумела разузнать пароли для внешних постов, охранявших Совнарком, поэтому по рациям был тут же отдан приказ о смене паролей и объявлена тревога. Нет, господа-товарищи, вы нас голыми руками не возьмете!

21 (8) октября 1917 года, 23:15. Петроград, Таврический дворец

А тем временем колонна вооруженных винтовками и револьверами мятежников по Потемкинской направилась в сторону Шпалерной улицы. По дороге несколько групп, человек пятнадцать-двадцать в каждой, перемахнули через ограду Таврического сада. По всей видимости, они решили напасть на Таврический дворец с тыла, со стороны пруда.

Свернув на Шпалерную, «птенцы Троцкого и Керенского» лихо продефилировали по брусчатке и, подойдя к ограде дворца, перед которой наши морпехи развернули заграждение из колючей проволоки, остановились.

– Товарищи, – обратился к часовым высокий чернобородый мужчина в черном драповом пальто и меховой шапке, – мы пришли с завода Лесснера на помощь своим братьям, охраняющим советское правительство от врагов революции. Вот мой мандат, – чернобородый протянул часовому какую-то бумагу.

– Назови пароль, – спросил, подозрительно поглядывая на неизвестно откуда взявшийся отряд, пожилой часовой-красногвардеец, сделав шаг в сторону и тем самым открывая сектор обстрела пулеметчикам, «максим» которых был установлен на треноге за баррикадой из мешков с песком перед главным входом в Таврический дворец.

– Что ж, я понимаю, – рассудительно сказал чернобородый, – надо соблюдать пролетарскую бдительность. Пароль – «свобода». Я не ошибся?

Часовой неожиданно метнулся в сторону и залег за гранитным ограждением дворца.

– Товарищи! Это те, о ком нас предупреждали! – крикнул он. – Это враги!

Чернобородый опешил. Но тут вдруг на крыше дворца неожиданно вспыхнули прожектора, залившие часть примыкающей улицы ярким светом, а откуда-то сверху раздался трубный глас, от которого у мятежников побежали мурашки по телу.

– Всем стоять и не дергаться! Кто шевельнется – смерть! По одному подходим к главным воротам и разоружаемся. При малейшей попытке сопротивления открываем огонь!

Из толпы, сгрудившейся на Шпалерной, раздался чей-то панический вопль:

– Атанда! Шухер! Бежим!

Придя в себя, чернобородый попытался достать «маузер» из деревянной кобуры, висевшей у него на боку. Но он не успел оказать сопротивление, потому что голова разлетелась, словно спелый арбуз, по которому со всего размаха ударили палкой. Выстрела никто не услышал – снайпер работал с верхнего этажа водонапорной башни, стоявшей напротив Таврического дворца.

Кто-то из толпы открыл огонь по прожекторам. И тогда заработали пулеметы. Они стреляли с крыши здания напротив, со стороны конторы водопроводной станции, и из самого Таврического дворцы. Мятежники, те, кто уцелел, бросились врассыпную.

Но тут раздался лихой казачий посвист и цокот десятков копыт. По Шпалерной – со стороны казарм Кавалергардского полка и со стороны Аракчеевских казарм, где располагалась офицерская кавалерийская школа, – взметнув над головой клинки, мчались казаки.

Мятежники заметались, ища спасения от всадников. Но его не было. Истошный крик, взмах казачьей шашки – и на землю валится еще один из тех, кто приехал в Россию из САСШ или Европы, чтобы «раздуть мировой пожар в крови».

21 (8) октября 1917 года, 23:25. Петроград, Шпалерная улица, угол с Таврической

Подхорунжий 14-го донского казачьего полка Назар Круглов

Сегодня после обеда к нам в казармы на Обводном пришел сам новый Главковерх товарищ Фрунзе. Он собрал всех членов полковых комитетов и сообщил, что Троцкий и Свердлов готовят черное дело – хотят напасть на Таврический дворец, где находится товарищ Сталин и его правительство и всех их перебить. А взамен самим стать во главе России. Тогда война будет еще долго продолжаться. Тот же Троцкий, он, ирод, ведь что задумал! Хочет пойти походом на Индию! Революцию там устроить! А Свердлов вообще желает извести все казачье племя под корень!

Товарищ Фрунзе спросил, на чьей стороне мы будем. Мог и не спрашивать, тут и дураку понятно, что ни один здравый в уме казак не станет на сторону этих выблядков. Мы все заверили товарища Фрунзе, чтобы он не сомневался и приказывал нам, что надо сделать. А мы уж его не подведем.

Приехавшие с Михаилом Васильевичем офицеры стали распределять наши эскадроны по разным отрядам. Оказывается, Троцкий и Свердлов – вот ведь сволочи какие! – решили вместе с местными питерскими бандитами и анархистами-громилами напасть на винные заводы и винные склады, чтобы народ во хмелю окончательно потерял голову. А пока все проспятся-прочухаются, власть уже будет у этих поганцев.

Для моего эскадрона выпала самая ответственная задача – оборонять Таврический дворец. Там будут находиться сам товарищ Сталин и его правительство. Правда, главное дело будет доверено красногвардейцам и морским пехотинцам, таким как мой приятель Федя Мешков. Ну, видел я этих орлов во время учений. Если уж они сцепятся с мятежниками, так нам вряд ли после них чего останется.

Оказалось, что все не так просто было, и нам, казачкам, пришлось шашкой помахать. Когда по толпе, которая пришла захватывать Таврический дворец, прошлись пулеметами, те, кто уцелел, бросились бежать по Шпалерной улице. Мой отряд стоял наготове во дворе бывших казарм кавалергардов. И получив сигнал, мы на рысях выскочили на улицу, чтобы перехватить беглецов.

Скажу честно, мы больше их порубили, чем взяли в полон. Уж больно отчаянно они сопротивлялись. А один из них, такой чернявый, с бородкой клинышком и в пенсне, так он, гаденыш, дважды в меня выстрелил из нагана. Одна пуля пробила фуражку, а вторая словно плетью хлобыстнула по боку. Но я все же дотянулся до него, и когда он снова собрался бежать, рубанул его шашкой по затылку. Тут ему и смерть пришла.

После боя уцелевшие налетчики, разоруженные и присмиревшие, под конвоем красногвардейцев и морских пехотинцев начали стаскивали трупы неудачливых собратьев во двор одного из домов на Шпалерной. Живых было мало, а трупов много, так что это дело должно было занять у них все свободное время до утра.

В этот момент к нам подошел один из начальников, капитан Тамбовцев, и, глядя на зарубленного мною чернявого в пенсне, сказал:

– Так вот ты какой, Лейба Давидович Троцкий!

Потом, перевернув труп Троцкого на живот, он посмотрел на раскроенный затылок и задумчиво так произнес:

– От судьбы не уйдешь… Не ледоруб, так казачья шашка… Эх, не быть тебе, товарищ Рамон Меркадер, Героем Советского Союза…

– А кто это – Рамон как его там?.. – спросил я товарища Тамбовцева.

– Да был один хороший человек, – с улыбкой сказал мне капитан. А потом, посмотрев мне в глаза, уже серьезно сказал: – Молодец, подхорунжий. Много ты людей спас от смерти лютой. Вот тебе за это. Все, что могу лично.

И он протянул мне фонарик, который без всяких проводов светил ярко, а как свет ослабнет, так надо его немного подержать на ярком солнышке, и он снова будет работать. Хорошая штука и полезная весьма, и не только в сортир ночью ходить. Вот вернусь в станицу, так все мне соседи завидовать будут!

21 (8) октября 1917 года, 23:45. Петроград, Таврический дворец, штаб по подавлению мятежа

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Ну вот и все, finita la comedia. Или, говоря проще, картина Репина «Приплыли!» В общем, мятеж, на который возлагали такие надежды Троцкий и Свердлов, мы прихлопнули малой кровью. С нашей стороны, разумеется. В ходе боестолкновений в городе было убито несколько красногвардейцев и моряков. Раненых было несколько десятков. Всех тяжелых адмирал Ларионов велел вертолетами переправить на «Енисей».

А мятежников положили больше тысячи, точно пока никто не считал. Особенно кровавым было дело у стен Таврического дворца. Тут уж никто никого не жалел, и пленных оказалось чуть больше двух десятков. Раненых среди них тоже было немного. Как я понял, ни красногвардейцы, ни казачки мать Терезу не изображали и добивали тех, кто сразу не отдал концы. А чего ради церемониться, делать перевязки, когда по тому же самому Декрету по борьбе с бандитизмом уже завтра этим кадрам в обязательном порядке намажут лоб зеленкой!

Среди убиенных оказался и «демон Революции». Льва Давидовича упокоил один симпатичный казак. Я его поблагодарил от души и подарил на память светодиодный фонарик с аккумулятором, заряжающимся от солнца. Мог бы чем и другим наградить, только орденов советских еще не придумали. Надо подсказать Сталину, пусть прикинет, как лучше назвать новые награды.

Вернувшись в штаб, я узнал, что наши посты, выставленные в Таврическом саду, ухлопали еще десятка три боевиков Троцкого и Свердлова, которые попытались пробраться в Таврический дворец с тыла. Мы там на ночь выставляли секреты из морских пехотинцев с приборами ночного видения.

Таврический сад стал для нас чем-то вроде «домашнего аэродрома», куда время от времени приземлялись вертолеты. Охранявшие его ночью морпехи прикормили несколько бывших домашних, а ныне бродячих собак, которые быстро вспомнили, что почем, и вместе с ними несли караульную службу. Вот эти-то собачки и подняли лай, когда в сад полезли боевики. А морпехи аккуратненько отстреляли незваных гостей из оружия с ПБС. За собачьим лаем никто ничего и не услышал.

Меня и полковника Бережного беспокоило отсутствие известий с 10-й Рождественской улицы. Ведь собирались же туда эти засранцы. На всякий случай мы отправили к квартире Аллилуевых аж пятерых «летучих мышей». Чтоб с гарантией. Но пока от них было ни слуху ни духу.

22 (9) октября 1917 года, 00:15. Петроград,10-я Рождественская улица, дом 17-а

Генрих Ягода (он же Енох Иегуда)

Дядя Яша, уезжая в Екатеринбург, дал мне особое задание. Вместе с тремя известными одесскими налетчиками, которые в свое время в Одессе работали с самим Мишкой Япончиком, я должен был захватить двух сестер Аллилуевых, к одной из которых был неравнодушен этот проклятый Иосиф Сталин. Старших Аллилуевых можно было не жалеть, а вот сестры, особенно младшая, Надежда, должны были оставаться в целости и сохранности.

Дело, в общем-то, простое. Четверо мужчин, которые хорошо вооружены и умеют обращаться и с ножом и с револьвером, легко справятся с одним мужиком и тремя бабами. Лишь бы ребята из Одессы не увлеклись и не перекоцали до кучи и сестренок. Тогда будет мне от дяди Яши нагоняй.

Все должно произойти после полуночи, когда люди видят десятый сон. Дверь откроют мои орлы. Для них замки взломать – раз плюнуть. Они и банковские сейфы вскрывали за пять минут.

В общем, пришли мы, осмотрелись. Все вроде тихо. Стали на цыпочках подниматься по лестнице. Вот и дверь на шестом этаже. Квартира номер двадцать. Все правильно. Пора начинать работать.

Ной, старший из налетчиков, достав шпалер, стал подстраховывать остальных, наблюдая за дверями других квартир. Гирш, вынув из кармана отмычки, приготовился вскрыть замок.

И вот тут-то все и произошло… Неожиданно на лестнице, ведущей на чердак, шевельнулся комок мрака, превратившийся в человеческую фигуру, обтянутую черным трико. На лице у этого человека была такая же обтягивающая маска, оставляющая открытыми одни лишь глаза. В его руках – пистолет с очень длинным и толстым стволом цилиндрической формы. Неизвестный поднял свой пистолет и спокойненько так говорит:

– Ша, ребята! А не слишком поздно вы пришли в гости? Да еще в квартиру, где живут две юные и прекрасные барышни?

Ной было начал поднимать наган, но пистолет в руке у «черного» как-то странно кашлянул, и во лбу у Ноя появилась дырка, из которой толчками стала выплескиваться кровь, а вылетевшие из затылка мозги забрызгали всю стену. Гирш, бросив отмычки, сунул руку в карман, но снова раздался еле слышный звук выстрела, и Гирш, словно получив пинок в тухес, стукнулся о дверь и стал медленно сползать на пол.

Последний из налетчиков, Шмуль, дико заорав, бросился вниз по ступенькам. Но, похоже, его там уже ждали. Я услышал насмешливый голос, который произнес:

– Ну, что ты орешь?! Ты же мне всю рыбу распугаешь…

Потом раздался смачный удар, и все затихло. Я оцепенел от ужаса и поднял руки. По ногам что-то потекло, и это явно была не кровь. Человек в черном, не сводя с меня черного зрачка пистолета, не спеша спустился ко мне и, развернув меня лицом к стене, легко ударил рукой по затылку. Мир вокруг закружился, словно в игрушечном калейдоскопе. Больше я ничего уже не помнил.

22 (9) октября 1917 года, 00:15. Петроград, 10-я Рождественская улица, дом 17-а

Лейтенант ГРУ Денис Михайлов

В общем, повязали мы этих хваленых одесских налетчиков играючи. Правда, двое из них рыпнулись – и превратились в «груз 200». Одного, попытавшегося сбежать, прихватили ребята, подстраховывавшие меня внизу, а несостоявшегося генерального комиссара госбезопасности, которым, похоже, в этой истории Генриху Ягоде уже не быть, я взял вообще без шума и пыли. Видать, что он обмочился с перепугу от всего увиденного и даже не пробовал сопротивляться. Я на всякий пожарный отключил его и дал команду к отходу.

Двух живых ребята спустили со всем бережением, а два трупа без особых церемоний за шиворот стащили по ступенькам, оставив две жирные кровавые полосы. А что делать? Не оставлять же их до утра под дверью квартиры Аллилуевых. Представляете сцену – утром выглянет хозяйка за дверь, а там сюрприз – в лужах крови два жмура. Вот умора будет!

Впрочем, дворник, убирающий по утрам лестницу, наверное, соберет на наши головы все проклятия, как русские, так и татарские. То-то нам всем завтра будет икаться!

А Ягоду мы тут же направили в НКВД, где его с горячим нетерпением ждала допросная команда во главе с подполковником Ильиным и его коллегами. Кое-кто из них Ягоду и некоторых его подельников знают уже не один год. Потому что работали они еще в Охранном отделении. И к нам пришли по зову сердца, видя, как новая власть наводит в стране порядок. Ждет их сегодня большая работа. А мы можем с чистой совестью и отдохнуть.

22 (9) октября 1917 года, 12:00. Петроград, Смольный, заседание ЦК партии большевиков

Александр Васильевич Тамбовцев

Сегодня я получил приглашение, от которого не мог отказаться, поскольку оно было от большевистского тандема Ленин – Сталин. Меня попросили поприсутствовать на внеочередном заседании ЦК РДСРП(б), собранном в полном составе. Позавчера Каменев, Зиновьев, Ногин, Рыков, Бухарин – эти пятеро партийных деятелей правого толка, подали заявление о выходе из состава ЦК в знак протеста против отказа Ленина и Сталина от формирования однородного социалистического правительства, читай – возврата власти деятелям Февраля.

– Скатегтью догожка! – картавя сильнее, чем обычно, экспрессивно воскликнул Ильич, узнав о демарше правых. – Пусть катятся к Гоцу, Дану, Цегетели и пгочим генегатам. К чегтовой бабушке, наконец! Плакать не будем!

Но экспрессия экспрессией, а вопрос с «протестантами» надо решать, причем официально и окончательно. В нашем прошлом с ними нянчились, как с малыми детьми, прислушиваясь к каждому их капризу. А в результате дело все равно кончилось стенкой в роковые для многих 1936–1939 годы.

Ко всему прочему вчера грянул мятеж гешефтмахеров – последняя попытка вчерашних бундовцев и межрайонцев с помощью питерских люмпенов добиться власти. Ничто не ново под луной. В наше время вожди-протестуты используют в своих целях не менее быдловатый, хотя, по документам, вроде бы и образованный офисный планктон. Ну, а тут в ход пошли обычные люмпены и маргиналы.

Правда, в наше время отношение к протестующим куда деликатнее, чем в семнадцатом. Их не рубят шашками и не косят из пулеметов. А их вождей не складывают рядками во дворе НКВД с целью опознания и последующих похорон.

Но нынешние грубые нравы имеют и положительную сторону – уцелевшие погромщики теперь поняли свое место в политическом раскладе и долго еще будут вести себя тише воды ниже травы. Ну, а обычный законопослушный обыватель, с тоской и тревогой глядящий на нынешнее смутное время, вдруг воспрянул духом, ожидая возвращения милого сердцу порядка с городовыми, дворниками и чисто вымытыми витринами дорогих магазинов.

Но пока до этого еще очень далеко, да и не совсем такой порядок мы собирались строить. Хоть обыватель зверь, в общем-то, ценный, но девяносто процентов населения страны составляет крестьянство, примерно такое же, как и сто, и двести лет назад. А у мужичков понятия об идеальном порядке несколько другие: землю поделить, налогов не платить и рекрутов не давать. Ох, и намаемся мы еще с этой крестьянской стихией, о безвременной кончине которой так громко стонали самые разнообразные деятели культуры, как правые, так и левые.

Но пока речь об этом не шла, крестьянскую грядку плотно окучивали эсеры, и, несмотря на то что Декрет о земле изрядно подорвал их позиции, совсем их они оставлять не собирались. В первую очередь проэсеровски была настроена сельская интеллигенция: врачи, фельдшеры и учителя начальных школ. Кроме того, со счетов нельзя было сбрасывать крестьянских парней, выслужившихся за время войны до унтеров, а потом через школы прапорщиков выбившихся в «их благородия». Правда, эту массу мы собирались оставить в армии. Потом пригодятся.

Пока же у нас на повестке дня стоит Главный партийный вопрос, который звучит примерно так: «О переносе 1937 года в 1917-й и об отмене грядущей Гражданской войны».

Открыл заседание, конечно же, Ильич. Прошелся по небольшой комнате, обвел прищуренным взглядом собравшихся. Потом заложил пальцы за отвороты жилетки и начал:

– Ну-с, дорогие товарищи… Советской власти еще не исполнилось и десяти дней, а мы уже дожили до первого мятежа! Где наши дорогие межрайонцы – товарищи Троцкий и Урицкий? А они убиты при подавлении вооруженного мятежа против власти. Советской власти, прошу заметить! А где товарищи Свердлов и Крестинский? Они бежали, предчувствуя провал мятежа! Но, как говорит один мой новый знакомый, «Владимир Ильич, это все разговоры в пользу бедных. Тут надо трясти и колоть!» И смею вас заверить, товарищи, трясти и колоть мы будем очень тщательно.

Большевики взяли власть в стране всерьез и навсегда и не собираются отказываться от нее из-за криков некоторых истеричных дамочек, по недоразумению носящих штаны. Да, да, товарищи, я говорю о Зиновьеве, Каменеве, Бухарине, Ногине, Рыкове. Им, видите ли, захотелось однородного социалистического правительства. Так захотелось, что они даже вышли из ЦК, чтобы добиться своего. И это несмотря на то, что правительство, составленное вместе с эсерами и меньшевиками, означало бы позорную сдачу с таким трудом завоеванных позиций. Потом, правда, эти товарищи тут же запросились обратно, но ведь дело уже сделано!

Ильич резко развернулся в сторону уголка, в котором тихонечко, стараясь не привлекать внимания присутствующих, сидели побледневшие правые, и резко выбросил вперед руку с пальцами, свернутыми в кукиш.

– Вот, что мы покажем вам, господа хорошие: фигу вам с маслом! Мы вам скажем: уходя – уходите.

Тут Ленин перевел дух и внимательно оглядел аудиторию. Большинство членов ЦК было явно на его стороне. Набрав воздуха в грудь, он продолжил:

– Только очистившись от скверны оппортунизма и измены наша партия сможет выполнить свою великую историческую роль по построению первого в мире социалистического государства трудящихся. Вот вы, товарищ Муранов, где вы были прошлой ночью?

Матвей Муранов встал и, хитро посмотрев на нахохлившихся, словно куры под дождем, правых, сказал:

– Защищал от погромщиков Зимний дворец, товарищ Ленин. Как члену ЦК мне было поручено командование отрядом Красной гвардии, и я обязан был наводить порядок в городе.

– Замечательно, батенька! – воскликнул Ильич, опять зацепив пальцами жилетку. – Скажите, товарищ Муранов, на вас было совершено нападение?

– Было, товарищ Ленин, – подтвердил Муранов, – около полуночи явилась банда каких-то обормотов, одетых в матросскую форму, которые назвали себя анархистами. Пароля они не знали, но решительно потребовали пропустить их к винным подвалам. Вместе с товарищами морскими пехотинцами наши красногвардейцы сначала дали залп из винтовок поверх голов. А когда это на бандитов не подействовало, мы врезали по ним из пулеметов. Анархистов как корова языком слизнула.

– Товарищи! – воскликнул вскочивший с места Андрей Бубнов. – Да как же можно было расстреливать из пулеметов своих товарищей – тех, с кем мы вместе боролись с проклятым самодержавием и лили кровь за счастье народа?!

– Пролетарии шпане не товарищи! – набычившись, ответил Бубнову Ворошилов, приглашенный на заседание ЦК в качестве свидетеля событий прошлой ночи. – Одни честно трудятся, а другие грабят.

– Правильно, товарищ Ворошилов! – поддержал его Ильич. – Сказочки о благородных Робин Гудах оставим слабоумным англичанам. Бандит грабит, и поэтому пощады ему давать не следует. Вот вы, товарищ Бубнов, где вы были этой ночью? Молчите? А что это у вас за царапина на щеке? С трудом спаслись от кровавых сатрапов товарищей Дзержинского и Бережного? Опять молчите? Подумай хорошенько, батенька, что вы скажете людям товарища Дзержинского.

Да, кстати, товарищ Бубнов, вы ведь, кажется, сторонник революционной войны с Германией? Скажите мне, пожалуйста, чего революционного в войне за интересы французских и английских буржуев? Мы обещали народу мир, и мы его ему дадим. Нет ничего революционного в том, чтобы русский мужик погибал за интересы Ротшильдов и Рокфеллеров! – Ленин перевел дух. – Итак, товарищи! Кто за то, чтобы удовлетворить просьбу товарищей Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова, Ногина, не желающих больше заниматься с нами совместной работой? Раз, два, три, четыре… семь. Кто против? Нет, нет, товарищи «протестанты», не беспокойтесь, голосовать вы не можете, поскольку сами написали заявления. Против – двое. Воздержавшиеся? Воздержавшихся нет. Решение принято. Граждане, попрошу вас покинуть помещение.

Ленин дождался, пока правые безропотно, уныло, без единого слова протеста покинули заседание ЦК, и снова обратился к аудитории:

– Второй вопрос, товарищи, это пополнение состава ЦК, который сегодня сократился наполовину. Мы, вместе с товарищем Сталиным, предлагаем кооптировать в состав ЦК товарищей Фрунзе, Калинина, Ворошилова, Молотова, Петровского, Кирова и перевести из кандидатов в члены ЦК товарищей Стасову, Джапаридзе. Кроме того, мы предлагаем привлечь к работе в ЦК наших новых товарищей: Тамбовцева, Бережного и Ларионова. Надеюсь, все знают, какую роль сыграли эти товарищи в быстром и абсолютно бескровном приходе к власти нашей партии? Один из них – товарищ Тамбовцев – присутствует здесь. Товарищ Тамбовцев, скажите, что вы думаете о вчерашнем мятеже?

Выдержав сценическую паузу, я сказал:

– Товарищи, после того как большевики взяли власть, абсолютно неизбежно то, что партия победителей разделилась на две части. Большинство, возглавляемое товарищами Лениным и Сталиным, – это люди, реально боровшиеся против отсталого феодально-монархического строя за социальную справедливость для всех людей, без различия по половому, расовому и даже классовому принципу. Справедливость – штука универсальная и не нуждается в сегрегации.

Меньшинство партии большевиков – это люди, которых справедливость как таковая не интересовала вообще. Они хотели власти, для того чтобы свести счеты со своими обидчиками, возвыситься над быдлом – так они называли народ. И, товарищ Дзержинский подтвердит это, чтобы выполнить заказ своих зарубежных хозяев, одним из требований которых было продолжение так называемой революционной войны с Германией.

– Именно так, товарищи, – кивнул Железный Феликс, – мы уже точно знаем о связи некоторых наших бывших товарищей с разведками стран Антанты и американскими банкирами. Нами задержан брат Якова Свердлова Залман, служивший посредником между ним и французским посольством, а также участвовавший в заговоре их племянник Енох Иегуда, более известный как Генрих Ягода. Преотвратнейший тип, надо вам сказать.

– Хорошо, товарищ Дзержинский, – встрепенулся Ленин, – а скажите нам, как вы оцениваете роль этих, гм, товарищей в наших последних событиях? – Дзержинский замешкался, подбирая слова, и Ленин рассмеялся: – Э-э-э, Феликс Эдмундович, можете не отвечать. Я и так по вам вижу, что они были руководителями антибольшевистского мятежа!

Итак, я ставлю на голосование: кто за то, чтобы принять вышеназванных товарищей в члены ЦК ВКП(б)? Раз, два, три… семь! Замечательно! И двое против? Ах, товарищ Сокольников воздерживается? Ваше право, Григорий Яковлевич, ваше право. Итак, решение принято. На следующее заседание, посвященное вопросу о начале мирных переговоров с Германией, ЦК должно собраться в новом составе. А сейчас, товарищи, все свободны.

Уже в коридоре Ильич поймал меня под локоток:

– Товарищ Тамбовцев, можно вас на пару слов? Меня чертовски заинтересовали ваши слова про справедливость. Как вы определяете, что справедливо, а что нет?

– Все очень просто, товарищ Ленин, – улыбнулся я, – взвесьте баланс прав и обязанностей данной личности, и тогда вы увидите, насколько справедливо поступают с ним общество и государство. Справедливость – это когда и то и другое уравновешено. Если права превышают обязанности, то это несправедливость положительная, иначе говоря, данная личность принадлежит к классу эксплуататоров. Если же наоборот, то несправедливость отрицательная, а человек относится к эксплуатируемым.

И вообще, смысл человеческих отношений со временем меняется, и это тоже надо учитывать. Какой-нибудь поручик, в мирное время гордо именующийся «благородием» и раздающий солдатам зуботычины, в военное время должен идти в бой в одном ряду с ними, и по причине своей заметности может погибнуть в числе первых.

– Интересно, интересно, – пробормотал Ильич, – товарищ Тамбовцев, вы навели меня на одну мысль. С такой стороны я к этому вопросу как-то не подходил. Мы с вами еще поговорим, а сейчас, извините, дела.

22 (9) октября 1917 года, 18:35. Железнодорожная станция Тихвин

Старший лейтенант Николай Арсентьевич Бесоев

До Петрограда осталось всего ничего – ночь пути. В Тихвине нам последний раз поменяли паровоз. Царское семейство из вагонов не выходило. Романовы прекрасно понимали, что сейчас их ненавидят все – и правые, и левые. Из всего случившегося с ними можно сделать вывод: политик, исчерпавший кредит доверия народа, всеми презираем и нелюбим. Как говорится, от любви до ненависти один шаг.

В связи с этим можно вспомнить не только несчастного Николая с семейством, но и Горбачева, и Ельцина, а также многих других, масштабом поменьше. Хотя, если сказать честно, больше всего народ ненавидит не царя, а царицу. Но вопреки широко распространенному мнению так называемых либеральных историков, над дискредитацией монархии и разложением государства работали не революционеры во главе со «зловредным Лениным», а как раз их собратья по духу – интеллигенты-либералы, которые слепо верили в некие «общечеловеческие ценности» и презирали свою страну и свой народ. Нынешние российские хомячки с Болотной быстро нашли бы единомышленников среди местной либеральной клоаки, которая, собственно, и породила Февраль семнадцатого.

Что же касается семейства бывшего царя, то в основном с ними проводил время Владимир Константинович Пилкин. Мои же люди в контакт с ними старались вступать как можно меньше. Ведь наше дело какое – встретить в Екатеринбурге и доставить в Гатчину. Ну, а о дальнейшем голова будет болеть уже у других.

Кое-какое впечатление о них у меня, конечно, сложилось. Люди как люди, уставшие, задерганные и, можно сказать, сильно запуганные. Ничего такого особенного в них не было. Хотя, может, эта обыкновенность и послужила причиной их падения. Правителями земли Русской должны быть титаны вроде Ивана Грозного, Петра Великого или Сталина. Обыкновенных людей, волей случая или чьим-то злым умыслом оказавшихся у руля государства Российского, госпожа История не жалует.

Вот так и семья последнего царя из династии Романовых напоминает выброшенную на свалку никому не нужную вещь. Вспоминается состоявшийся недавно откровенный разговор с семейством сразу после стоянки в Вологде, когда нам стало известно о подавлении в Питере мятежа сторонников Троцкого и Свердлова. Об этом нам сообщили по рации.

В этом разговоре, к моему огромному удивлению, первой скрипкой была Александра Федоровна, а отнюдь не бывший император. Быстро баба оклемалась и начала качать права. Пришлось быстренько ставить ее на место, правда, оставаясь при этом в рамках вежливости и дипломатического этикета.

– Мадам, – сказал я ей после неожиданного требования оказывать ей царские почести, – не забывайте, что в данный момент вы, ваш супруг и ваши дети – обычные граждане. И теперь вам никто и ничего не обязан. За то, что вы живы, благодарите людей вроде Владимира Константиновича Пилкина, которые, с одной стороны, сохранили верность династии, а с другой стороны, поняли, что их таланты еще понадобятся России, и продолжают ей служить.

Да и сохранение вам жизни есть наименьшее зло. По нашему мнению, те, кого в Питере большевики недрогнувшей рукой отправили к праотцам, были заинтересованы в разжигании в России гражданской войны. Так что будет справедливо, если вы поблагодарите большевиков за то, что ваш муж не сделал за двадцать три года вашего правления. А они сделали, не побоялись крови. И избавили нашу страну от ужасов, подобных тем, которые творились во Франции после их Великой Революции. Или вы хотели бы разделить судьбу Марии-Антуанетты?

Александра Федоровна тут же потухла и превратилась в ту, кем она и была в настоящий момент – несчастную пожилую и больную женщину. Николай Александрович, во время нашего разговора так и не сказавший ни слова, лишь угрюмо смотрел в окно поезда на проносящиеся мимо сосны и ели, словно понимал свою вину во всем случившемся с ним и его семьей.

Вот так, медленно поспешая, мы и доехали до Тихвина. Прислуга царская для нас проблем не составляла, сидела всю дорогу тихо, как мыши под веником. По прибытии на любую станцию, где предполагалась временная стоянка поезда, я непременно выставлял внешний караул, и обязательно с пулеметом. При этом у «печенега» с пристегнутой патронной коробкой снаружи торчал довольно солидный кусок ленты, самим видом которой он мгновенно приводил в чувство даже стадо возбужденных дезертиров, которые пытались, размахивая винтарями, отобрать у нас паровоз и вагоны.

Короткой очереди поверх голов обычно было достаточно, чтобы толпа «вооруженных беженцев» испарялась, словно комок снега на солнцепеке. Кроме того, в башнях стоящих на платформах бронетранспортеров во время стоянок обязательно дежурили наводчики. На всякий пожарный…

По дороге к Екатеринбургу нашими бэтээрам пришлось несколько раз показать свои возможности. Слава богу, все обошлось без кровопролития, и никого не пришлось убивать. Зато репутацию отморозков, для которых чужая жизнь – копейка, мы заработали прочно, и с нами старались не связываться.

А когда по телеграфу по всем станциям расползлась весть о кровавом подавлении «мятежа гешефтмахеров», все вдруг поняли – что бывает, если нас разозлить по-настоящему. При этом, как обычно бывает в подобных случаях, «очевидцы» увеличивали количество жертв сначала до ста тысяч, а потом чуть ли не до миллиона. В реальности же в Питере убито было чуть более двух тысяч люмпенов и анархистов. Еще несколько десятков руководителей мятежа и сочувствующих им находились в подвалах НКВД, дожидаясь решения своей судьбы.

Репутация, впрочем, великая вещь. Всего одной ночи со стрельбой на поражение хватило, чтобы народ по всей Руси Великой наконец понял – эти шутить не будут! Люди все правильно оценили и прониклись, так что проблем у нас почти не было.

Вот и бывший император заглянул ко мне на огонек. Его очень занимал вопрос – почему разгром мятежа троцкистов встречен пусть и со сдержанным, но одобрением. А его в подобном же случае обозвали Кровавым, хотя всем понятно было, что 9 января 1905 года оказалось грандиозной провокацией эсеровской боевки.

Ну да, был мне симпатичен этот человек, на первый взгляд чем-то смахивающий на потрепанного жизнью учителя географии. Не он первый и не он последний, кому сломала жизнь щенячья юношеская влюбленность и последовавшая за ней неудачная женитьба.

Только я собрался разъяснить бывшему императору разницу на пальцах, как за стенкой вагона на соседнем пути послышался нарастающий шум поезда, прибывающего на станцию со стороны Питера. Свежий паровоз нам уже подали, так что отправиться мы должны были сразу, как только освободится входная стрелка.

Скрежет тормозов, лязг сцепок, и встречный состав остановился. Судя по поднявшемуся тут же шуму, перемешанному с ядреными русскими матюгами, из него вывалилась толпа дезертиров, голодных, замерзших и злых, как собаки. По доносящимся с перрона воплям, они явно кого-то били, причем смертным боем. Так же по их возмущенным выкрикам можно было понять, что избиваемые были, во-первых, жидами, а во-вторых, комиссарами.

У меня появилось смутное подозрение. Дело в том, что еще утром по радио мне была передана информация о том, что сразу же после разгрома мятежа из Питера куда-то смылся Яков Свердлов, не обнаруженный ни среди живых, ни среди мертвых. Предположительно, он направился в Екатеринбург, где его влияние было очень сильным, и у него был шанс замутить какую- нибудь Уральскую республику во главе с собой любимым. По крайней мере, по времени все сходилось.

Я уже собирался отдать своим орлам команду прекратить все это безобразие и доставить жертв самосуда пред наши с бывшим императором светлы очи, как они и сами, без моей команды, приступили к наведению порядка. Прозвучало несколько коротких, двух-трех патронных очередей из автоматов, гулко дудукнул пулемет, и толпа, которая не могла никак решить, расстрелять ли свои жертвы, или просто бросить под колеса поезда, тут же бросилась врассыпную, на глазах распадаясь на отдельные атомы.

Как всегда, все закончилось в считаные минуты и практически без жертв, потому что почувствовавшие реальную силу дезертиры отступили. Выглянув в окно, я увидел, как мои парни подхватили с замусоренной платформы, усыпанной обрывками бумаги и подсолнечной лузгой, двух избитых до полного безобразия организмов в черных кожанках. Но в этот момент наш поезд дернулся, уже собираясь отправляться, и мне пришлось дать команду доставить жертв самосуда толпы прямо в наш штабной вагон.

Якова Свердлова я узнал сразу, хотя при взгляде на него приходила на ум скороговорка: «Били-били, колотили, морду в попу превратили», – такой он весь был багрово-синюшный и опухший. Со вторым его спутником дело было куда хуже. Если у Свердлова повреждения были в основном поверхностными, то его напарник сейчас занимался тем, что загибал ласты. И ничего мы с ним сделать не могли. Вызванный доктор Боткин лишь развел руками – здешняя медицина в подобных случаях была бессильна. Свердлов же явно понимал, в чьи руки он угодил, и смотрел на нас исподлобья, взглядом затравленной крысы, загнанной в угол. Действительно, а ведь все так удачно для него начиналось… И тут пришли мы…

Сделав бывшему императору знак остаться в вагоне, но ни во что не вмешиваться, я широко улыбнулся и сказал:

– Добрый вечер, товарищ Свердлов. Хотя мне почему-то кажется, что он для вас не такой уж добрый. И как это так вас угораздило оказаться без охраны? А то народ вас так любит, что на куски готов разорвать. Кстати, товарищ Ленин очень о вас беспокоился, все переживал, как бы с вами не случилось чего. Он все спрашивал: «И почему это товарищ Свердлов покинул нас так внезапно, по-английски, даже не попрощавшись?»

А товарищи Сталин и Дзержинский передали вам привет от вашего племянника Еноха Иегуды, которого вы направили по одному известному им адресу в Песках. Ничего у него не вышло, и теперь он подробно рассказывает следователям НКВД про ваши с ним темные делишки. Так что, уважаемый товарищ, придется вам вместе с нами проследовать в Петроград, где вас с нетерпением ждут люди, о которых я только что упомянул.

Свердлов мне ничего не ответил. Он только злобно сверкнул на меня глазами сквозь разбитые стекла пенсне. Такой же любящий взгляд достался и бывшему царю, маячившему у меня за спиной. Николай Александрович даже поежился.

По моему сигналу бойцы заломили Свердлову руки назад, сбросили с него кожанку, освободив плечо, и вкатили ему укол снотворного. Теперь он будет спать до самого Питера крепким и здоровым сном. Точно такой же укол сделали и его напарнику. Кто его знает, может быть, он только прикидывается умирающим. Ну, а если он и помрет, то, во всяком случае, без мучений… Просто не проснется, и все…

А тем временем прогрохотавший по выходным стрелкам поезд все более и более разгонялся, двигаясь в направлении столицы бывшей Российской империи.

23 (10) октября 1917 года, 11:00. Швеция, Стокгольм, Васапаркен

Полковник СВР Нина Викторовна Антонова

Ну вот, я снова оказалась в Стокгольме. Только не в городе образца начала XXI века, в котором была накануне нашей командировки к берегам Сирии, а в том Стокгольме, каким он был в 1917 году. И на этот раз прибыла сюда не с частным визитом, а по делу большой государственной важности. Точнее, на свидание. Ждал же меня не воздыхатель с букетом алых роз, а любимец кайзера Вильгельма гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц. Но расскажу обо всем по порядку.

Три дня назад меня срочно вызвал в Таврический дворец сам товарищ Сталин. В его кабинете я увидела Дзержинского, Чичерина, Красина, а также нашего неугомонного Александра Васильевича Тамбовцева. Сталин после приветствия протянул мне сложенный вчетверо листок бумаги и попросил прочитать его внимательно.

Это было письмо наркому Красину от адмирала Альфреда фон Тирпица, в котором тот приглашал новую большевистскую власть начать переговоры с ним как с личным представителем кайзера, с целью прекращения боевых действий на русско-германском фронте и для возможного в дальнейшем подписания мирного договора.

– Да, похоже, что немцам эта война уже стала поперек горла, – сказала я, возвращая Сталину письмо Тирпица. – Надо заключать мир, пока у наших товарищей с «Адмирала Кузнецова» есть возможность продолжать свои бомбардировки. Так что Леониду Борисовичу надо обязательно ехать в Швецию и начинать переговоры с гросс-адмиралом. Насколько я помню, даже выйдя в отставку, адмирал Тирпиц до самого конца оставался доверенным лицом кайзера.

– Товарищ Красин, конечно же, поедет в Швецию, – сказал Сталин, – но туда придется ехать и вам, уважаемая товарищ Антонова. Так что готовьтесь к командировке. А что касается возможности продолжать налеты, то на Путиловском заводе уже размещен заказ на производство самых простых 250-килограммовых авиабомб. Как заверили меня заводские товарищи, подобные бомбы им сделать будет достаточно просто. Но бомбы бомбами, а войну все же лучше закончить как можно скорее. Так что собирайтесь, товарищ Антонова, время не ждет.

– Товарищ Сталин! – удивление мое было искренним и неподдельным. – А мне там что делать?!

– Мне бы шашку да коня… – подключился к разговору Александр Васильевич. – Уважаемая Нина Викторовна, именно вы, с вашими талантами, и будете нашим главным переговорщиком. Леонид Борисович Красин – фигура слишком заметная в международном масштабе. Он хорошо известен тем, кто будет наблюдать за посланцами большевистского правительства в Стокгольме. Пусть он занимается своими семейными делами и отвлекает внимание разнообразнейших соглядатаев. А вы, Нина Викторовна, тем временем встретитесь с Тирпицем, который, как я думаю, тоже приехал в Швецию инкогнито.

Дело в том, что в Ставке кайзера сейчас правят бал сторонники войны до победного конца. Это Гинденбург и Людендорф. Они тоже хотели бы заключить с нами мир, только на условиях, нам не выгодных. Типа того самого Брестского мира, который в нашей истории был подписан после того, как покойный ныне Троцкий громогласно заявил о том, что «ни мира, ни войны: договора не подписываем, войну прекращаем, а армию демобилизуем».

Гм, подумала я, а во всем сказанном Александром Васильевичем и в самом деле есть резон. Только не мало ли мне остается времени для подготовки к столь важным переговорам?

Я высказала свои сомнения Сталину. Тот переглянулся с Тамбовцевым и сказал:

– Товарищ Антонова, мы решили с Александром Васильевичем, что на место вы будете доставлены вертолетом. Посылать вас обычным путем, через Финляндию, учитывая, что сейчас там очень неспокойно, мы не будем. Так что один день на подготовку мы вам, так уж и быть, дадим, а больше – увы и ах…

В общем, уже через день после этой беседы мы с Леонидом Борисовичем Красиным и господином Магнусом Свенсоном, которого мне представили как представителя фирмы «Симменс» в Стокгольме, подходили к «Пулково-2» – так наши остряки прозвали пятачок в Таврическом саду, где садились и взлетали вертолеты с кораблей эскадры адмирала Ларионова. В качестве сопровождающих полковник Бережной выделил трех своих бойцов, довольно сносно знающих немецкий и английский языки. Именно они должны будут обеспечивать нашу безопасность в Стокгольме.

Провожали нас лично товарищ Дзержинский и генерал Потапов, который дал мне связь в столице Швеции – телефон военно-морского агента российского посольства капитана 1-го ранга Сташевского. Я знала о нем гораздо больше, чем Николай Михайлович. В нашей истории Владимир Арсентьевич Сташевский после революции сам вышел на военную разведку молодой Советской республики. И честно работал на свою родину несколько десятилетий, создав в Швеции эффектно действующую разведывательную сеть.

В годы Великой Отечественной войны он передавал в Москву бесценные сведения о планах нацистов в отношении Скандинавии. В 1944 году шведская контрразведка арестовала Сташевского, и Королевский суд приговорил его к двум годам и десяти месяцам тюремного заключения за шпионаж. В ходе следствия и суда Владимир Арсентьевич своей вины не признал и принадлежности к советской разведке не разгласил. Обвинение в сборе сведений о вооруженных силах Швеции осталось недоказанным.

Поблагодарив генерала Потапова за помощь, мы дождались вертолета и, погрузившись в его металлическое чрево, взмыли ввысь. Через пару часов приземлились на палубу «Адмирала Кузнецова». Для меня полеты на винтокрылых машинах были чем-то обычным, вроде поездки на такси. А вот мои спутники впечатлились своим первым перелетом по полной. От полноты чувств бедняге Свенсону даже понадобился гигиенический пакет.

На авианосце мы не задерживались. Выйдя на палубу и поздоровавшись с вахтенным офицером, мы тут же пересели в другой вертолет, который и доставил нас в Швецию. Высадились мы на окраине небольшого городишка Ханден. У Магнуса Свенсона в нем жил двоюродный брат. Несмотря на ранний час, тот уже был на ногах. Кузены даром времени не теряли, и через час с небольшим мы уже тряслись на открытой повозке со скамейками, расположенными вдоль нее, сидя лицами друг к другу. Леонид Борисович сказал, что такая повозка называется шарабаном.

До Стокгольма ехать было недолго – всего километров двадцать. По совету Свенсона, я с двумя «мышками», один из которых был радистом, поселилась в небольшой частной гостинице на берегу озера Меларен. А Красин с одним из охранников остановился в «Гранд-отеле» – лучшей гостинице столицы Швеции. Там кишмя кишели шпионы Антанты и центральных держав. Пусть они топчут друг другу ноги и, высунув язык, бегают за Красиным, выясняя, к кому и зачем он приехал.

Неутомимый Магнус Свенсон быстро созвонился с кем надо, и уже через полчаса после того, как я приняла ванну и переоделась, сообщил мне, что встреча, для которой я приехала в Швецию, состоится в 11:00 в Васапаркене. Я хорошо знала это место по своим предыдущим визитам в Стокгольм. Парк был назван в честь правящей когда-то шведской королевской династии Васа. Он располагался между площадями Оденплан и Санкт-Эриксплан. Раньше, если мне память не изменяет, здесь находился Бельгийский ботанический сад.

Правда, сейчас он выглядел несколько непривычно. Шведы, страдавшие от установленной на Балтике немецкой блокады, для того чтобы обеспечить себя продовольствием, засадили Васапаркен… картошкой. Сейчас она уже была убрана, и на перекопанных газонах оставались лишь засохшие стебли и мелкие клубни.

Согласно договоренности, ровно в 11:00 по местному времени я села на скамеечку в условленном месте в одном из укромных уголков парка. Выглядела я как дама среднего достатка, выбравшаяся на час-другой отдохнуть от повседневных дел и подышать воздухом. Мои сопровождающие держались несколько в стороне, изображая двух подгулявших матросов, которые забрели в парк, рассчитывая познакомиться с местными красотками. Они внимательно осмотрели местность и сообщили мне, что обнаружено наблюдение. Велось оно вполне профессионально. Судя по всему, гросс-адмирал тоже подстраховался, готовясь к важной встрече.

А вот и он сам. На дорожке парка показался высокий импозантный старик с седой окладистой бородой. Он не спеша шел, помахивая тростью и рассеянно поглядывая на пожухлую зелень и чаек, разгуливающих по перекопанным картофельным грядкам.

Я поправила брошку, в которую были вмонтированы мини-видеокамера и микрофон. Надо будет потом дома просмотреть и прослушать все, что мне скажет Тирпиц, и тщательно проанализировать все нюансы нашей беседы.

Вот гросс-адмирал поравнялся со скамейкой, на которой сидела я, вежливо приподнял свой котелок и спросил на хох-дойче:

– Мадам, разрешите присесть рядом с вами?

– Садитесь, пожалуйста, – ответила я по-немецки. У меня были в свое время хорошие учителя, поставившие мне берлинский диалект. Мои знакомые немцы не раз хвалили меня, заявляя, что я говорю даже лучше, чем фрау Меркель.

– Разрешите представиться… – начал было Тирпиц, но я остановила его жестом, показав, что имя его мне достаточно хорошо известно, и в представлении он не нуждается.

Тирпиц, поняв, что официальная часть на этом закончилась, сразу же перешел к делу:

– Фрау Нина, я очень удивлен тем, что на такие важные переговоры ваше руководство прислало женщину. Но, как я понял, оно вам полностью доверяет, так что позвольте мне начать с главного. Эту войну нужно заканчивать. И чем быстрее, тем лучше!

– Господин адмирал, – ответила я, – что касается немецких предрассудков в отношении женщин, то должна напомнить вам о германской принцессе Софии Фредерике, более известной как русская императрица Екатерина Великая. Умнейшая была женщина!

А насчет вашего предложения об окончании войны, то я с вами полностью согласна. Ее надо как можно быстрее заканчивать. Но, как вы знаете, очень часто закончить войну гораздо труднее, чем ее начать. Ведь условия будущего мирного договора должны удовлетворять обе наши страны. Вот тут-то и возникают сложности, которые мы с вами должны будем устранить. Нам выпала тяжелая и неблагодарная работа – расчищать завалы, устроенные нашими предшественниками, которые привели наши державы к затяжному и, с нашей точки зрения, абсолютно не нужному ни вам, ни нам кровопролитию. Мы готовы выслушать условия, которые предложит нам германская сторона…

Тирпиц внимательно посмотрел на меня, вздохнул и достал из внутреннего кармана пальто большой конверт.

– Вот здесь изложены соображения моего императора по поводу условий, приняв которые Россия и Германия могли бы прекратить вооруженное противостояние. Прочитайте их внимательно. Я понимаю, что вы не уполномочены немедленно дать ответ. Поэтому возьмите это письмо и внимательно ознакомьтесь с ним, а также сообщите о его содержании вашему руководству.

Я согласно кивнула, а потом, расстегнув сумочку, достала оттуда таких же размеров конверт.

– Адмирал, вот наши условия заключения мира. И еще кое-какие документы, которые, я не сомневаюсь, будут вам интересны. И давайте встретимся здесь завтра в то же время. Думаю, что наш последующий разговор будет более предметным и полезным. Я постараюсь дать ответы на все ваши вопросы. А они у вас, несомненно, появятся.

Я немного подумала и добавила:

– Господин адмирал, передайте его величеству кайзеру, что пока он думает над нашими условиями, удары с воздуха по тылам его войск будут продолжаться. Насколько нам известно, всего неделя наших авианалетов на коммуникации германского Восточного фронта уже привела к тому, что немецким солдатам остро не хватает продовольствия и боеприпасов. А ведь это только начало!

После этих слов наступила звенящая тишина. Лишь были слышны крики чаек да веселые голоса детишек, игравших на соседней лужайке. Посмотрев на ставшее мрачным и задумчивым лицо моего собеседника, я чуть заметно кивнула:

– Ауф видерзейн, господин адмирал!

Тирпиц тяжело вздохнул и приподнял шляпу:

– Ауф видерзейн, фрау Нина!

23 (10) октября 1917 года, полдень Петроград, Путиловский завод

Старший лейтенант Николай Арсентьевич Бесоев

Согласно последнему решению нашего мудрейшего начальства, в Гатчину наш эшелон не пошел. Вместо этого, во имя понятной только ему целесообразности, нас направили в цитадель и, одновременно, эпицентр большевизма – на Путиловский завод, где каждый рабочий мало того что большевик, так еще и стопроцентный сталинист. Пока мы ходили «туда и обратно», как тот знаменитый Фродо, обстановка здесь изменилась разительно. Из сборища ополченцев, усиленных кадровым ядром, бригада Красной гвардии, по крайней мере внешне, превратилась в нормальное воинское соединение с надлежащим порядком и дисциплиной.

Встречавшие нас на заводской станции люди, главным из которых был Железный Феликс, в первую очередь с нетерпением ждали встречи с грузом № 2, пребывающем в настоящее время в состоянии нирваны после наркоза. Дабы не смущать девиц-царевен его изрядно отбуцканной рожей, мы спрятали товарища Свердлова в одном из запасных купе. Его спутник за эти сутки, как ни странно, не отдал концы и даже вроде пошел на поправку. Доктор Боткин, несколько раз осмотревший недвижное тело товарища Крестинского на предмет обнаружения трупного окоченения, был от этого факта в некотором недоумении и лишь высказал предположение, что своей жизнью пациент был обязан глубокому сну, в который мы его погрузили.

Ну что ж, значит, скоро ему предстоит окончательно проснуться в этом жестоком и неласковом мире, где хмурые люди с пронзительным взглядом будут задавать ему разные гадкие вопросы.

Сопровождавший Дзержинского немолодой человек в офицерской шинели без погон и с типично жандармско-гэбэшным выражением лица, бросил взгляд на бесформенную рожу лежащего на носилках Свердлова.

– М-да-с, лихо над ним поработали, – то ли одобряя, то ли осуждая, сквозь зубы процедил он и кивнул красногвардейцам, чтоб пациента побыстрее загрузили в фургончик «Рено» с намалеванным на нем красным крестом в белом круге. Туда же, в довесок, отправили и недвижное тело товарища Крестинского.

– Поздравляю вас, поручик, – с чувством пожал мне руку офицер, – важную птицу отловили. В свое время нам стоило больших трудов арестовать его. Но почему вы так неаккуратно его упаковали, он весь помятый и покоцанный?

Я пожал плечами:

– Товар получали не со склада, а с рук, господин… э-э-э… ротмистр. – Хитро прищуренные глаза моего собеседника показали, что я попал в цель. Кивнув, я продолжил: – Случилось так, что на подъезде к Тихвину Свердлов и его спутник из-за чего-то не поладили в поезде с дезертирами, драпавшими с Северного фронта. Уже на станции их решили без всяких процессуальных заморочек прикончить, и если бы не мои орлы, то мы имели бы два места «груза 200». – Увидев недоумевающий взгляд ротмистра, я уточнил: – По-нашему – два трупа, холодных, как айсберг, утопивший «Титаник». Не обошлось без пиротехники – ребята немного постреляли в воздух, после чего линчеватели испарились, а эти организмы достались нам в несколько попорченном виде.

– Занятно, занятно, – хмыкнул не любящий представляться ротмистр, – можно сказать, подобрали их, как утерянный бумажник на заплеванном тротуаре? Тем лучше, тем лучше… Нет теперь, значит, за ними удачи, раз так легко попадаются, – он посмотрел мне куда-то за спину, после чего его скучающе-невозмутимая физиономия неожиданно приняла смущенно-удивленный вид.

Позади меня раздалось смущенное:

– Кхм!

Я обернулся. На ступеньках вагона стоял экс-император Николай Александрович собственной персоной. Не утерпел, значит, вышел. Что же теперь будет?

А ничего. Ничего особенного и не приключилось. Первым делом экс-император протянул руку Феликсу Эдмундовичу со словами:

– Господин Дзержинский, если не ошибаюсь?

Я затаил дыхание – пожмет Дзержинский руку бывшему самодержцу или нет. Но, видно, общение с нами сделало главного советского инквизитора уже достаточно продвинутым в такого рода делишках. Наш Железный Феликс с немного ехидной улыбочкой пожал в ответ руку Николаю Александровичу, после чего с явственным польским акцентом осведомился:

– Так и есть! А вы, как я понимаю, пан Романов, бывший царь российский?

– Туше, Феликс Эдмундович, – тихо сказал Николай. – Я знал, что вы умны, по пути наслушался от ваших людей возвышенных дифирамбов в вашу честь, будто речь шла о каком-то античном герое.

– Дзенькую бардзо, Николай Александрович, – так же тихо ответил Дзержинский. – Ну, а сравнение с античными героями – оно для нас, большевиков, вполне подходит, ибо подобно мифическому Гераклу, очищавшему конюшни царя Авгия, нам предстоит убрать оставленные после трехсотлетнего правления вас и ваших предков горы навоза. Эх, если бы вы, Николай Александрович, хоть немного меньше думали о себе, а чуть больше о России…

– Я сожалею, – тихо сказал Николай, – я понимал, что не способен быть во главе России, но передавать бразды правления мне оказалось просто некому. Мой брат Михаил боялся этой работы еще больше меня. Он даже женился со скандалом, чтоб потерять права на престол… – бывший царь тяжело вздохнул. – Эх, был бы жив Георгий…

Железный Феликс отвернулся.

– Понимаю… Как народный комиссар внутренних дел могу вас заверить, что ни вам, ни вашим родственникам не стоит опасаться за свою жизнь. Если, конечно, вы не будете что-либо предпринимать против советской власти. Жить вы будете в Гатчине под чисто символической охраной и наблюдением. Чуть попозже, когда накал страстей в стране спадет, мы, возможно, предложим использовать ваши несомненные способности на пользу стране.

– Способности?.. – с недоумением переспросил Николай.

– Именно так, – ответил Дзержинский. – Если вы были не способны управлять государством, то это совсем не значит, что вы вообще ни на что не способны. Кажется, при своем батюшке вы неплохо руководили комитетом по строительству Транссиба?

– Ах, вы об этом, – вздохнул Николай, – мне тут, – он кивнул в мою сторону, – уже предложили занять место сельского учителя, сходить, так сказать, в народ. Мы с Александрой Федоровной пока думаем, но, наверное, согласимся, – экс-монарх немного помедлил и кивнул в сторону ротмистра, – господин Дзержинский, разрешите сказать пару слов вашему коллеге?

– Разрешаю, – немного настороженно ответил Железный Феликс.

– Господин ротмистр, – Николай пристально посмотрел на бывшего жандарма, – я хотел бы высказать свое искренне сожаление вам и вашим коллегам по поводу того, что случилось в феврале этого года. В том числе и от моего невнимания к вашей работе, в России произошло то, что произошло…

Ротмистр криво улыбнулся:

– Ваше величество, нельзя ладонью перекрыть бурлящий горный поток. Можно было отсрочить революцию, но остановить ее было невозможно. А за добрые слова – спасибо. Не так уж много приходилось их слышать…

– Да я уже давно не величество, – с горечью сказал бывший царь, – для вас, Константин Николаевич, – ротмистр дернулся, а я вспомнил, что Николай отличался великолепной памятью на лица и имена, – есть только гражданин Романов, весьма уставший от жизни будущий сельский учитель, – невесело пошутил экс-монарх. – Надеюсь, что под руководством господ Дзержинского и Сталина вам будет гораздо проще заниматься защитой нашей матушки России от врагов внутренних и внешних.

Мы с товарищем Дзержинским ошарашенно переглянулись – вот те раз, государь-батюшка что-то уж больно быстро перековался и, как говорили по ту сторону шлюза, «стал на путь исправления».

В наступившей было тишине неожиданно раздался резкий, как звук дисковой пилы, голос Александры Федоровны:

– Ники! Да что ты такое говоришь?!

Николай опять устало вздохнул и тихо сказал:

– Видит Бог, я старался держать ее подальше от политики, но, видимо, плохо преуспел в этом деле, – он повернулся к стоящей на вагонных ступеньках супруге, закутанной в толстую шерстяную шаль. – Аликс, дорогая, что думаю. То, что я хочу сказать. А ты шла бы в вагон, ведь простудишься, ветер с залива холодный…

Александра Федоровна хотела было что-то сказать мужу, возможно, весьма резкое и неприятное, но тут Железный Феликс решил спасти бывшего монарха от очередной семейной истерики. Феликс Эдмундович галантно приподнял перед супругой экс-императора фуражку и не менее галантно, чисто по-польски произнес:

– Пше прошу, пани, не могли бы вы распорядиться начать собирать вещи? Авто для вашего переезда в Гатчину будут поданы уже через полчаса.

После этих слов Аликс сдулась, словно воздушный шар, и, резко повернувшись, скрылась за вагонной дверью. Пару минут спустя из салон-вагона раздались звуки, словно туда забрался большой, но добродушный зверь шуршупчик и теперь весело переворачивает там все вверх дном. Вроде бы и немного вещей прихватили с собой в дорогу граждане Романовы, а все-таки, чтобы собрать их и упаковать, потребовалось немало времени.

Николай еще раз, чисто по-мужски, поблагодарил Железного Феликса за своевременное и галантное вмешательство, еще раз окинул внимательным взглядом выстроенную в отдалении нашу тяжелую технику, затянутую в брезентовые чехлы. Потом он бочком полез обратно в вагон. Наверное, давать указание своему камердинеру Труппу. Это просто обалдеть – лакей в чине полковника! Неудивительно, что государство с такими порядками в феврале рассыпалось, словно домик поросенка Ниф-Нифа. Справедливости не было не только внизу, но и наверху.

Я уже совсем было собрался подняться в вагон вслед за Николаем Александровичем, но меня окликнул тот самый ротмистр, который вместе с Дзержинским приехал забирать от нас «тихвинские гостинцы»:

– Поручик, разрешите вас на пару слов?

– Слушаю вас, господин ротмистр, – отозвался я, машинально поправляя висящий на плече автомат, – несколько минут для беседы с вами я найду.

– Вы ведь из людей полковника Бережного? – спросил ротмистр, когда мы отошли шагов на двадцать от прибывшего царского состава. – Не подумайте ничего плохого, но вы и ваши коллеги внешне вроде русские, а внутри – какие-то необычные, особенные. Словно нездешние…

– Так я и есть нездешний, из Осетии я – слышали о такой? – бросил я ротмистру. – Но если вы имеете в виду русскость в смысле преданности России, то тогда вы правы. Я русский офицер. И все мои предки на протяжении нескольких веков честно служили России. Константин Николаевич, позвольте представиться: старший лейтенант сил специального назначения ГРУ Генштаба России Бесоев Николай Арсентьевич. А с кем я имею честь говорить?

– Отдельного корпуса жандармов ротмистр Раков Константин Николаевич, честь имею, господин старший лейтенант, – мой собеседник щелкнул каблуками, принимая стойку «смирно». – Ну, вот и познакомились, – сказал он, принимая вольную стойку. – А скажите-ка вы мне, Николай Арсентьевич, – перешел ротмистр на неофициальный тон, – я вот что-то не совсем понимаю: с господином Керенским России была одна дорога – на живодерню, где из нее нарезали бы кучу мелких княжеств, ханств и герцогств. Словом, превратили бы ее в огромный Китай, где русские стали бы кем-то вроде белых негров. Мне непонятно лишь одно – почему вы поддержали таких отъявленных большевиков-социалистов, как Сталина и Дзержинского, и, не дрогнув, отправили к праотцам таких, как Урицкий и Троцкий?

– Константин Николаевич, – ответил я любознательному жандарму, – вы ведь раньше в Охранном отделении служили?

– Было дело, Николай Арсентьевич, – не стал запираться ротмистр Раков, – только вот с господином Сталиным мне иметь дело не довелось. Бог миловал. Но шайку Андрея Уральского я знаю неплохо. Кровавые упыри, им человека убить – как глазом моргнуть. Да и сам их вожак – душегуб еще тот. Тварь злобная и хитрая, как матерый волк.

– Так вот, Константин Николаевич, – ответил я, краем глаза наблюдая, как улыбается Дзержинский, прислушивающийся к нашему разговору, – большевики-то они ведь разные бывают. Одни мечтают о мировом пожаре, на котором можно хорошо погреть руки, другие – о справедливости, о братстве людей труда, о том, чтобы не было голодных и нищих. Задумайтесь над моими словами и решите, совпадает ли с вашими желаниями то, что хотят сделать с Россией и для России те большевики, вождями которых являются товарищи Сталин и Дзержинский!

Вдали нетерпеливо прогудел клаксон авто, и задумавшийся было ротмистр встрепенулся:

– Спасибо за душевную беседу, Николай Арсентьевич, но мне пора, – он пожал мне руку. – Надеюсь, что в следующий раз мы с вами встретимся в более спокойной обстановке, и у нас будет немного больше времени…

– Тоже на это надеюсь, Константин Николаевич, – ответил я ему. – Хотя, как мне кажется, в ближайшие лет двадцать – двадцать пять покой нам будет только сниться.

– Да, наверное, вы правы, – кивнул он мне и быстрым шагом направился к ожидающей его машине.

Спустя полчаса колонна в составе двух «Тигров», одного «Урала» и двух бронетранспортеров выехала с территории Путиловского завода и направилась в сторону Гатчины. Дзержинский тоже поехал с нами, поскольку к вечеру в Гатчину должен был прибыть поезд из Крыма со второй половиной членов дома Романовых: вдовствующей императрицей Марией Федоровной, великими княгинями Ольгой и Ксенией, великим князем Александром Михайловичем, великими князьями Петром и Николаем Николаевичами с их женами-«черногорками».

Таким образом, в Гатчине должна собраться большая часть Романовых. А те, кого собрать там не удалось, нам уже не так важны. Ну, а те, кто захочет где-нибудь за кордоном провозгласить себя Владетелем земли Русской, вроде опереточного царя Кирюхи, может и не пережить такого счастья. Уж мы этому поспособствуем…

23 (10) октября 1917 года, вечер. Гатчина

Вдовствующая императрица Мария Федоровна, великий князь Александр Михайлович, великие княгини Ксения и Ольга, полковник Куликовский

Боевой «холерный» эшелон с вывезенными из Крыма остатками царской фамилии подошел к перрону Гатчинского вокзала. Позади остался путь длиной почти в две тысячи верст из Бахчисарая через Запорожье, Харьков, Брянск, Смоленск, Витебск, Дно. Шесть дней путешествия в полную неизвестность. Матрос Задорожный, как истинный Сусанин, вел вверенный ему эшелон окольными партизанскими тропами, через такие места, где люди не слыхали не то чтобы о переходе власти в стране к большевикам, но порой даже и о Февральской революции.

Обитатели же обшарпанных вагонов с надпись «Осторожно, тиф!» всю дорогу старались не думать о том, что ждет их в мятежном Петрограде. Великая княгиня Ольга, выскакивавшая из поезда во время частых остановок в поисках продуктов, вместе с нехитрой снедью со станционных базаров приносила слухи один нелепее другого. Несмотря на пресловутый большевистский Декрет о мире, война продолжалась. Правда, после разгрома немецкого десанта у острова Эзель фронт настороженно притих. По отрывистым «самым-самым достоверным» слухам, ни та ни другая сторона не предпринимала никаких резких движений. В Витебске с местной толкучки Ольга Александровна вместе с полотняным мешком с крупой приволокла затертую донельзя большевистскую газету-толстушку «Рабочий путь».

«Экстренный вечерний выпуск, – было написано на первой странице аршинными буквами. – Историческая победа большевистской эскадры». И заголовок чуть поменьше: «Германский флот разгромлен у Моонзундского архипелага».

Великий князь Александр Михайлович брезгливо, словно дохлую крысу, взял двумя пальцами истрепанную и засаленную донельзя газету, недоверчиво оглядел ее со всех сторон и осторожно положил на стол. Потом любопытство все же победило природную брезгливость, и он, перелистнув первую страницу, погрузился в чтение. Все было не так плохо, как казалось, и через пять минут на его возбужденные возгласы прибежали оба Николаевича, а также прихромал чувствующий себя немного чужим в этой компании муж Ольги Александровны полковник Куликовский. Через некоторое время, привлеченный необычным оживлением, в купе, где собрались великие князья, заглянул товарищ Задорожный, дабы проверить – не затевают ли его подопечные чего-нибудь контрреволюционного.

Ужом ввинтился он между полковником Куликовским и великим князем Петром Николаевичем, глянул в распластанную на столе газету и остолбенел. Как-никак Филипп Задорожный был боевой черноморский матрос, на берегу не отсиживался. Практически вся война на Черном море для русского командования заключалась в одной навязчивой идее. У кого-то такой идеей-фикс было «Убить Билла», а у кого-то – «Утопить „Гебен“. Конечно, были еще и Босфор с Дарданеллами, но сначала подайте нам „Гебен“!»

Черноморцы гонялись за ним по всему морю, но, к сожалению, без особого успеха, поскольку преимущество хода у новейшего германского линейного крейсера сводило на нет превосходство объединенного отряда русских броненосцев в артиллерии. Так вот, корабль на огромном фото в газете, беспомощно завалившийся на один борт и зияющий огромными пробоинами в палубе, был как две капли воды похож на вдоволь попившего русской кровушки «Гебена». Да это и неудивительно: «Гебен» и «Мольтке» – близнецы-братья, или, выражаясь по-морскому, «систершипы». Шум и гам по мере изучения материалов газеты все увеличивались и, наконец, дошли до той интенсивности, которая бывает на птичьих базарах в Заполярье.

Тут уже не выдержали нервы у женской половины пассажиров романовского поезда. Первыми на толпу, словно пара ворон, налетели «черногорки», утащив из купе своих мужей от греха подальше, пока дело не дошло до «оскорбления действием». Не успела захлопнуться за ними дверь, как в купе появилась великая княгиня Ольга и забрала своего ненаглядного полковника для задушевного разговора, чтобы разрядить обстановку. К тому же в соседнем купе, превращенном в детскую, разбуженный великокняжеским галдежом заплакал их трехмесячный сын Тихон.

А Александр Михайлович, оставшись в купе вдвоем с матросом Задорожным, вздохнул и потянулся за кисетом с резаным табаком. Папиросы фабрики Асмолова давно канули в Лету, так что теперь великий князь дымил самодельной трубкой, словно какой-то Билли Бонс или Джон Сильвер. Достал свою махру и Задорожный. Не спеша свернул из куска газеты козью ногу, сплюнул откушенный кончик и задымил густо, как крейсер на форсированном ходу. Разжег свою трубку и Александр Михайлович.

– Хреново, – сказал матрос, сделав несколько жадных затяжек и выкинул в приоткрытое окно уже начавший обжигать пальцы окурок, – война-то пошла недетская. Это сколько ж народу одним махом в небесную канцелярию загнали – тыщ тридцать, не меньше. Но я тут не судья, мы этих германцев к себе не звали, – он повернулся к попыхивающему трубкой Александру Михайловичу. – Кончать эту войну надо, вот что я вам скажу, и чем быстрее, тем лучше. А то так развоеваться можно, что народа вовсе не останется.

– Вот ваши товарищи и кончат, – великий князь кивнул в сторону лежавшей на столе газеты, – заявили же всем, что вы за мир без аннексий и контрибуций, если конечно, кайзера уговорят. А то он у нас обязательно что-то хочет аннексировать, хоть ту же Прибалтику с Польшей, наконец.

– Если наши балтийские морячки продолжат уговаривать в том же духе, – ответил Задорожный, – то обязательно уговорят. Хороший тумак все понимают, не то что просто доброе слово. Христос ваш все-таки не прав был, любовь, понимаешь, проповедовал. А нет ее любви между людьми, человек человеку волк, а все остальное от лукавого.

– А ты, Филипп Львович, не философствуй, – коротко заметил Александр Михайлович, – ты лучше делом каким-нибудь займись.

– Что, не по чину?! – взвился Задорожный. – Может, меня еще во фрунт поставите?!

– Да нет, зачем же, – задумчиво сказал великий князь, – просто философов сейчас развелось – как собак нерезаных. Плюнуть некуда, чтоб в философа не попасть. Вот приедем в Питер, и покажут нам там философию пополам с человеколюбием. И вам, кстати, вполне возможно – за всю вашу излишнюю гуманность к эксплуататорам и сатрапам.

– Ну, это мы еще посмотрим! – зло сказал Задорожный и вышел из купе, громко хлопнув дверью.

Впрочем, никаких оргвыводов из этого разговора сделано не было, и охрана продолжала относиться к своим подопечным равнодушно-доброжелательно. Тем временем «тифозный» эшелон продолжал двигаться на север, каждый час отстукивая еще по тридцать верст пути. Прошли еще сутки, остались позади станции Невель, Новосокольники, Дно, Батецкая, Луга…

Как раз после Витебска у всех возникло ощущение, что кто-то внимательно следит за продвижением эшелона и все быстрее и быстрее проталкивает его вперед. Дежурные по станциям и уполномоченные Викжеля по мере приближения к столице делались все более предупредительными и услужливыми, паровозы подавались сразу по требованию, на перегон эшелон выпускали в первую очередь. В привычном для всех российском революционном бардаке это напоминало движение легкого суденышка в фарватере мощного ледокола.

Ни матрос Задорожный, ни великие князья не знали, что несколькими сутками ранее по этому пути проследовал эшелон, увозящий из Ставки генералов, поднявших летом мятеж против Временного правительства. Пройдясь по этой дороге два раза сначала туда, потом обратно, полковник Бережной сумел внушить путейским чинушам должное почтение к новой власти и ее распоряжениям. Тем более что последовавший за этой поездкой кровавый разгром бунта люмпенов в Питере дал всем понять, что эти шутить не будут.

И вот вечером 10 октября по старому стилю, или 23-го по новому, Гатчина показалась на горизонте. Великих князей начал бить мандраж, одна лишь Мария Федоровна бесстрастно восседала в своем кресле, словно сфинкс. Было еще совсем светло, накрапывал мелкий дождик, делая пейзаж за окном унылым и противным. Поезд сбрасывает ход, а вот и она – платформа Варшавского вокзала в Гатчине.

– Мама, мама! – закричала вдруг великая княгиня Ольга, вглядывавшаяся в лица стоящих под навесом пассажирской платформы людей. – Смотри, смотри, там Мишкин и Ники с Аликс!

На мгновение все застыли, словно пораженные ударом грома, а потом великокняжеские носы дружно расплющились о стекло, как у любопытных и непоседливых гимназистов. И действительно, словно памятники ушедшей в прошлое эпохе, на перроне стояли экс-император с экс-императрицей и его младший и непослушный брат. Рядом с ними были еще люди, совсем не похожие на почетную свиту: высокий худой человек в солдатской шинели и фуражке и до взвода солдат весьма грозного вида, вытянувшихся цепью вдоль перрона, во главе с таким же внушающим почтение офицером. Причем, что интересно, все при погонах и прочих регалиях, от чего тут многие уже отвыкли. Даже вдовствующая императрица Мария Федоровна величественно оторвалась от своего кресла, чтобы глянуть на гатчинские чудеса.

Наконец поезд остановился. Конечно, на перроне не было ни красной дорожки, ни духового оркестра с приветственным маршем. Но тут уж ничего не поделаешь – какие времена, такие и нравы.

Мария Федоровна, маленькая и сухонькая, величественно кивнула остолбеневшему Задорожному и осторожно шагнула на перрон Гатчинского вокзала. Все это происходило в полной тишине, без радостных криков и приветственных возгласов. Лишь устало пыхтел паровоз, да где-то за пределами вокзала затарахтел мотор авто. Цок, цок, цок – простучали по брусчатке каблучки высоких дамских ботинок.

– Добрый вечер, Ники, – кивнула она старшему сыну, – добрый вечер, Мишкин, – второй кивок достался младшему. – Добрый вечер, Аликс, – Мария Федоровна сухо поздоровалась с невесткой. – Кто-нибудь может мне объяснить, что тут, в конце концов, происходит? А то наш Харон, – она мотнула головой назад, в сторону выглядывающего из вагона Задорожного, – и сам ничего не может понять.

– Дорогая мама, – почему-то вместо Николая ответил Михаил, – могу тебя заверить, что не все так плохо, как кажется, но и не так хорошо, как хотелось бы. – Он покосился на стоящего рядом высокого худого человека. – Позволь представить тебе Феликса Эдмундовича Дзержинского, народного комиссара, а по-старому – министра внутренних дел в большевистском правительстве господина Сталина. Именно ему поручено обеспечивать нашу безопасность и наше благопристойное, с точки зрения господ большевиков, поведение.

Дзержинский галантно приложил пальцы к фуражке, поприветствовав бывшую императрицу. Все же шляхетские манеры у него остались в крови. К тому же тетушка Дзержинского по матери, Софья Игнатьевна Пилляр фон Пильхау, была фрейлиной вдовствующей императрицы.

На лице Марии Федоровны, больше похожей на маску, не дрогнул ни один мускул, но зато где-то в вагоне раздался истерический женский вскрик и шум рушащегося в обморок тела.

– Ясновельможная пани Мария, – начал Дзержинский, еще раз приложив руку к фуражке, – от лица советского правительства заверяю вас, что ни вам, ни вашим близким ничего не грозит. Если ваши сопровождающие были с вами неоправданно грубы, то мы с ними, конечно, разберемся. А сейчас вас ожидают несколько авто, для того чтобы отвезти в Гатчинский дворец, который решено сделать местом постоянного проживания вашей семьи.

– Мама, – добавил свои пять копеек великий князь Михаил, – если бы министры Ники были бы хоть вполовину так хороши, как наркомы господина Сталина, то ничего бы с империей не поделалось, стояла бы себе еще сто лет.

Величественно кивнув Дзержинскому, Мария Федоровна ответила:

– Благодарю вас за заботу, господин Дзержинский. Ваши люди были предельно милы и вежливы, насколько это возможно при их происхождении и обязанностях, – затем, подарив по благосклонной улыбке своим сыновьям и даже невестке, которых в Ай-Тодоре уже мысленно похоронили, бывшая императрица развернулась и направилась обратно в вагон.

24 (11) октября 1917 года, 12:00. Швеция, Стокгольм, Васапаркен

Полковник СВР Нина Викторовна Антонова

«На том же месте в тот же час…» Все, как в песне, только время нашего сегодняшнего рандеву адмирал, перезвонив по телефону господину Свенсону, попросил передвинуть на пару часов. Видимо, он ожидал какие-то важные сообщения из Ставки кайзера.

Сразу после первой встречи мы, с помощью людей капитана 1-го ранга Сташевского, проследили за всеми передвижениями герра Тирпица. И узнали, что в посольство Германии он не пошел, а отправился прямиком на виллу, которая принадлежала одному богатому шведскому промышленнику, имевшему тесные деловые связи с концерном Круппа. Через час оттуда выехал автомобиль, в котором сидел один из сопровождавших адмирала людей. Машина остановилась у центрального телеграфа. Посланник Тирпица отправил в Берлин и Бад-Кройцнах, где находилась Ставка кайзера Вильгельма, несколько телеграмм, безобидных по содержанию, но явно шифрованных. Похоже, что адмирал оценил те документы, которые я ему вручила при нашей встрече, и сделал соответствующие выводы. Он отослал организаторам его поездки краткий отчет о нашем рандеву.

В свою очередь, люди из охраны Тирпица попробовали установить слежку за мной. Но мы тоже не лаптем щи хлебаем, да и сто лет, которые разделяют нас, тоже кое-что значат. В общем, оторваться от немецкого «хвоста» оказалось не так уж трудно.

Впрочем, я особо не обольщалась – господин Магнус Свенсон, который организовал нашу поездку в Стокгольм, знал, где я остановилась. И у меня не было сомнений в том, что он игрок из берлинской команды. Просто мне необходимо было незаметно встретиться и переговорить с глазу на глаз с Владимиром Арсентьевичем Сташевским, для которого у меня было несколько деликатных поручений от генерала Потапова. А мне бы не хотелось светить его связь со мной.

И вот я снова сижу на той же скамейке в парке и жду, когда седобородый патриарх германского военно-морского флота подойдет ко мне.

– Добрый день, фрау Нина! – вежливо поздоровался он. – Я очень рад снова видеть вас.

– Добрый день, господин адмирал, поверьте, мне тоже очень приятна встреча с вами. С какими известиями вы пришли? Надеюсь, с хорошими?

Тирпиц присел рядом со мной на скамейку. Я заметила, что он волнуется. Похоже, что ему многое хочется мне сказать, но он никак не может найти подходящих для этого слов.

– Фрау Нина, – наконец решился он, – на языке у меня вертится тысяча вопросов. Но я прекрасно знаю, что на многие из них вы не станете мне отвечать. Поэтому начну с самого простого. Мы прочитали ваши условия мира. Надеюсь, что и вы успели ознакомиться с нашими?

– Да, я их изучила и доложила своему руководству, – я достала из сумочки несколько листов бумаги, на которых были распечатаны на портативном принтере ответы Сталина на немецкие предложения, и протянула их адмиралу.

– На словах же я могу сообщить, что не все условия германской стороны нас устраивают, но они могут послужить основой для дальнейших переговоров о мире. Только я бы хотела предупредить вас, господин адмирал, что затягивание переговорного процесса может сыграть с вами злую шутку. Германия ежедневно несет большие потери от налетов нашей авиации. А ведь еще не вступили в действия наши наземные части и флот. А что они собой представляют, вы могли узнать из фотографий, которые я передала вам вместе с нашими условиями. Да и господин Свенсон, побывавший на флагмане нашей эскадры авианосце «Адмирал Кузнецов», наверное, уже успел поделиться с вами своими впечатлениями?

Тирпиц, с каменным лицом выслушавший мою длинную речь, мрачно ответил:

– Фрау Нина, – сказал он, – я вполне оценил мощь и силу новой русской армии, флота и авиации. Особенно меня впечатлили ваши корабли. Я пришел к выводу, что в настоящее время германский флот не имеет шансов уцелеть, столкнувшись с эскадрой адмирала Ларионова. Это я вам говорю с горечью, как человек, отдавший столько времени и сил для создания имперского флота.

В сухопутной боевой технике я менее компетентен, но фотографии ваших бронированных чудовищ – я прочитал их тактико-технические характеристики на обороте – просто удивляют. Люди, разбирающиеся в современной военной технике, заявили мне, что подобные машины просто невозможно построить. Но я знаю, что они существуют, и это пугает меня еще больше.

А про вашу авиацию я могу сказать лишь одно: это страшные орудия убийства, способные уничтожать целые полки на поле боя и целые эскадры на море. Фрау Нина, скажите мне – откуда это все?

Я посмотрела в глаза Тирпицу и увидела в них растерянность. Растерянность и страх. Мне даже стало его немного жалко. Но долой жалость! России нужен мир, и чем быстрее, тем лучше. Жалеть мы начнем друг друга лишь тогда, когда замолчат пушки, и когда немцы и русские перестанут убивать друг друга.

– Господин адмирал, – твердо сказала я, – как вы правильно заметили в начале нашего разговора, я не смогу ответить на все ваши вопросы. Скажу только, что дальнейшие боевые действия на русско-германском фронте – это преступление. Германия не сможет победить Россию – вы в этом уже успели убедиться. Следовательно, те люди, стоящие во главе германских вооруженных сил – я могу назвать их имена, – которые, несмотря ни на что, настаивают на продолжении войны против России, по сути дела являются преступниками. И прежде всего в отношении своего собственного народа. Не так ли, господин адмирал?

Похоже, что Тирпицу очень не хотелось отвечать на мой вопрос. Но он нашел в себе силы и кивнул.

– Как вы успели убедиться, господин адмирал, наши условия мира не являются унизительными для Германии. Мы не претендуем ни на один квадратный метр вашей земли. Более того, вы получите часть Привислянских губерний, которые сейчас заняты вашими войсками. А главное – спокойный тыл и возможность перебросить противостоящие нам части германской армии на Западный фронт. Ну, и возможность закупать у нас многое из того, что вы сейчас не можете купить в других странах из-за английской блокады.

Да, и вот что еще, передайте своему императору, что план налета цеппелинов на Петербург с применением химических бомб – это совершеннейшее безумие. Если такое произойдет, то мы уничтожим все, что ваши генералы соизволят на нас послать, а после этого мы используем все имеющиеся у нас средства ведения войны, после чего Германия станет похожа на пустыню. Как вы понимаете, я не шучу и не блефую.

– Я все понимаю, фрау Нина, – с горечью в голосе сказал Тирпиц, – но в Ставке кайзера Вильгельма сейчас большое влияние имеют именно те, кто хочет во что бы то ни стало добиться победы на Востоке. Из-за их упрямства Германия может потерпеть сокрушительное поражение. К сожалению, они настолько сильны, что даже сам кайзер вынужден считаться с ними.

– Речь идет о фельдмаршале Гинденбурге и генерале Людендорфе? – спросила я.

– Да, именно о них, – кратко ответил мне Тирпиц.

– Но ведь это ужасно, из-за них Германия может быть разгромлена, и не только на Востоке, но и на Западе. Господин адмирал, вы прочитали в числе переданных мною документов условия мира, которые собираются навязать вам в случае победы наши бывшие союзники по Антанте.

Я имела в виду переданный Тирпицу текст Версальского мирного договора, из которого убрала лишь даты и фамилии его подписантов.

– Это ужасно. Это позор и гибель Германии как государства, – мрачно сказал мне Тирпиц, – но зная этих британских лицемеров, американских плутократов и французских торгашей, я совсем не удивлюсь, что они в случае победы будут настаивать именно на этих условиях.

– Так вот, господин адмирал, – сказала я, – Россия категорически против того, чтобы Германию подвергли подобному унижению. И мы даем вам шанс избежать его. Обидно будет, если такая великая держава, как ваша, погибнет из-за упрямства и самонадеянности двух военных…

– И что вы мне хотите предложить, фрау Нина? – печально спросил Тирпиц. – Кайзер не может сместить их с занимаемых постов. Если он отдаст подобный приказ, дело может дойти до откровенного неповиновения или даже до военного мятежа.

– Но ведь они могут погибнуть на фронте как герои, – сказала я, – а после их пышных похорон германский император назначит на место погибших других, более покладистых и верных присяге военачальников…

– Так вы предлагаете, чтобы мы их… – голос Тирпица зазвенел от возмущения.

Я успокаивающе подняла руку:

– Мы вам ничего не предлагаем, просто я высказала свое мнение о том, как могли бы развиваться события, и что Германия могла бы выиграть от всего случившегося.

Адмирал Тирпиц помолчал с минуту, успокаиваясь, а потом с горечью сказал мне:

– Фрау Нина, возможно, я слишком старомоден. Мне уже многого не понять в этой жизни. Я обязательно доложу своему монарху о нашем разговоре. И попрошу его, чтобы подобные варианты вы обсуждали не со мной, а с теми из его доверенных лиц, кто менее щепетилен, чем я.

Потом, для того чтобы уйти от крайне неприятной для него темы, адмирал стал расспрашивать меня о кораблях нашей эскадры, об их технических характеристиках и боевых возможностях, в которых я, если честно сказать, разбиралась слишком слабо. Но я все же попробовала в той или иной мере удовлетворить его любопытство.

Впрочем, ему хватило и того, что я рассказала о флагмане эскадры авианосце «Адмирале Кузнецове». Тирпиц был поражен, узнав о его мощи и боевых возможностях. Ничего похожего в те времена не строили. Существовали гидроавиатранспорты, да еще англичане делали робкие попытки заставить сухопутные самолеты взлетать и садиться на палубы их линейных крейсеров.

А тут на корабле базировались реактивные самолеты с огромным радиусом действия, несущие тонны бомб и управляемых ракет, способные играючи утопить новейший дредноут. Сказать честно, даже «Илья Муромец» для немцев был в свое время чудом техники. За четыре года войны лишь один бомбардировщик был сбит немецкими истребителями. А неожиданные и молниеносные удары «сушек» и «МиГов», после которых цели превращались в руины, а живая сила противника – в изуродованные трупы, приводили немецкое командование в состояние шока. Уже были случаи, когда пехотный полк на марше превращался кассетными бомбами в мелкий фарш. Я уже молчу о разрушенных мостах и снесенных до основания железнодорожных станциях.

– Это невозможно, это фантастично, – бормотал изумленный Тирпиц, слушая мой рассказ. Потом он немного помолчал и задал мне вопрос, который я с замиранием сердца ждала от него: – Скажите мне, кто вы такие, фрау Нина, и откуда вы прибыли? Вы посланцы Всевышнего или его оппонента?

Я замялась. Врать мне не хотелось, а говорить правду… Впрочем, все равно вскоре информация о нашем нездешнем происхождении станет секретом Полишинеля. И я решилась…

– Господин адмирал, все значительно проще и одновременно страшнее. Дело в том, что мы прибыли из будущего…

– И какое же оно, это будущее, – спросил изумленный адмирал, еще не до конца поверивший в мои слова.

– Оно ужасное, – ответила я, – и вам бы оно понравилось еще меньше, чем нам…

24 (11) октября 1917 года, полдень. Гатчина

Александр Васильевич Тамбовцев

С самого утра в Петербурге и его окрестностях шел мелкий и нудный осенний дождь. В такую вот мерзкую погоду Сталин решил съездить в Гатчину, навестить императорское семейство. Заботы, навалившиеся на ЦК и Совнарком после «мятежа гешефтмахеров», постепенно уходили в прошлое, а машина НКВД, запущенная стараниями Дзержинского и нашими орлами, набирала обороты. В ходе следствия выяснялись адреса, пароли, явки, связи с группами влияния и иностранными разведками.

Параллельно с этой, невидимой внешнему миру работой был нанесен удар по праволиберальной части оппозиции. В бывшем «Рабочем пути», который снова стал «Правдой», вышла большая редакционная статья под заголовком «Кто виновен в поражении России?». Целью статьи стали военно-промышленные комитеты, учрежденные якобы для помощи воюющему русскому государству в снабжении армии и флота, а на самом деле превратившиеся в черную дыру, куда бесследно утекали казенные рубли. Причем счет шел на миллионы.

Главным фигурантом в этом деле стал Александр Иванович Гучков, последовательный либерал и конституционалист, один из соавторов февральского заговора против Николая II. В московском комитете делами крутил Павел Павлович Рябушинский, имевший ничуть не меньшие аппетиты.

Воровали господа либералы, надо сказать, с размахом. Например, организации, имевшей при учреждении собственный капитал в 460 тысяч рублей, было отпущено из казны на выполнение военных заказов более 400 миллионов рублей, из которых более половины сгинули безвестно, а те боеприпасы и амуниция, что все-таки были поставлены в армию, обходились государству в два-три раза дороже, чем произведенные на казенных предприятиях. Да и к тому же они были весьма дурного качества.

Сказались связи Гучкова с высшим генералитетом, в частности с генералами Поливановым, Алексеевым и Рузским. Государь Петр Алексеевич в подобных случаях вороватых поставщиков бил батогами и вздергивал на дыбу, а по второму разу и вешал. Это если повезет, а бывало и на кол сажал. Но Николай Александрович, увы, сильно уступал своему великому предку в умении наводить в хозяйстве элементарный порядок.

Поэтому рабочие голодали, на фронтах царил жесточайший снарядный и патронный голод, а господа промышленники наживали миллионы. Деньги текли рекой, в дорогих ресторанах подгулявшие спекулянты швыряли «катеньки» цыганкам-танцоркам, а дорогие кокотки зарабатывали за ночь столько, что на их гонорар можно было бы иному офицеру-фронтовику жить безбедно до конца его дней.

После Февраля казалось, что всему этому не будет ни конца, ни края: «Теперь мы тут Власть – гуляй, ребята!» Потом наступил Октябрь, но первые десять дней Советское правительство почти не обращало внимания на ВПК, будто располагался он не в Петрограде, а где-нибудь на другой планете, на Луне, скажем, или на Марсе.

Тамошняя публика приободрилась, решив, что «не посмеют». Оказалось – посмели! «Правда» разразилась разгромной статьей. И в тот же день, пока крысы не начали разбегаться с награбленным ими добром, здание на Литейном, 46, более известный жителям Петрограда как «Пале Рояль», было плотно оцеплено бойцами в пятнистой камуфляжной форме, которые поначалу всех впускали, но никого не выпускали. Еще чуть позже на нескольких автомобилях подъехали люди, одетые в офицерскую форму без погон и прочих знаков различия, и арестовали всех: начиная с самого Александра Ивановича Гучкова, надменного, словно альфа-самец павиана, и кончая последним клерком.

Обыск в опустевшем здании шел уже больше суток, будущий уголовный процесс обещал стать самым громким событием подобного рода со времен мятежа декабристов. Теперь стало ясно, что в этом варианте истории уже не будет бродящей по источникам байки о том, что, дескать, «большевики-с разложили армию!» Процесс все выявит и расставит на свои места: кто разлагал, зачем разлагал и кто сколько с этого имел.

Партийный тандем посовещался с умными людьми и решил, что судить деятелей военно-промышленных комитетов будет Военно-революционный трибунал. Государственным обвинителем от лица Совнаркома на процессе будет Андрей Януарьевич Вышинский, а присяжными – шесть представителей от русского офицерства, в том числе адмирал Бахирев, генералы Деникин и Марков. Еще трое офицеров подлежали случайной выборке. Кроме того, присяжными выбирались по жребию шесть представителей из числа председателей солдатских и рабочих комитетов. Воров и казнокрадов не любил никто. Поэтому ворам-миллионщикам светила реальная ВМСЗ («высшая мера социальной защиты»). Поскольку генерал Духонин был жив и здоров, выражение «отправить в штаб Духонина» в этом варианте истории не появилось.

Теперь настало время поговорить с господами Романовыми, без угроз, но серьезно. Власть в России должна была быть передана максимально легитимно. Главная проблема состояла в том, что Временное правительство, бескровно уступившее бразды правления Совнаркому, само не обладало никакой легитимностью, оно было самопровозглашенным. Отречение же царя Николая II тоже было оформлено с нарушением всех тогдашних юридических процедур и выглядело обыкновенной филькиной грамотой. И в то же время идея монархии, особенно с Романовыми во главе, была в России безнадежно скомпрометирована. Получалась классическая задача «про волка, козла и капусту».

Автоколонна с председателем Совнаркома и его сопровождающими прибыла в Гатчину сразу после обеда. Романовых собрали в небольшом помещении. Собственно говоря, для беседы Сталину была нужна лишь Мария Федоровна, как глава фамилии, и два брата: экс-император Николай и несостоявшийся – Михаил. Присутствие же Александры Федоровны, двух ее старших дочерей, Александра Михайловича, Ксении, Ольги и обоих Николаевичей было обычной массовкой. Впрочем, к Александру Михайловичу имелось предложение, которое мы хотели озвучить после завершения официальной части, а к Николаю Николаевичу – пара вопросов особого толка.

Рассевшись вокруг большого массивного стола, Романовы настороженно замолкли, увидев, как сопровождающие Сталина солдаты вносят в комнату какой-то зачехленный до поры прибор.

Иосиф Виссарионович вразвалочку прошелся по комнате, наблюдая за лицами присутствующих. Лицо его было невозмутимо, хотя я прекрасно понимал, что у него творилось в душе. Еще недавно сидевшие здесь люди правили одной из величайших империй в мире. А они потеряли все, кроме жизни. Но они могут кое-что сделать для сохранения внутреннего мира в стране, поскольку та, хоть и небольшая часть старого общества, которая все еще способна к созиданию, пока еще хранит им верность.

– Господа Романовы, буду краток, – начал свою речь Сталин, – состояние России, переданной Советской власти Временным правительством, весьма плачевно. Никому не нужная империалистическая война выжала всю Россию, как лимон. Николай Александрович, вы так «удачно» нашли союзников, что с ними государству Российскому и никаких врагов не надо.

А на пороге уже стоит призрак гражданской войны и сепаратизма окраин. Ваша семья, господа Романовы, триста лет скрепляла своим самовластьем всё и вся. И когда оно в одночасье пало, вдруг стало можно всё. Сейчас вас ненавидят миллионы. Стоит любому из вас выйти на улицу без охраны, и летальный исход гарантирован. Но не большевики свергли монархию. Вашу власть свергла либеральная буржуазия, увидевшая в самодержавии опасность для своих неуемных аппетитов. Я не буду распространяться о том, как много из присутствующих здесь сделали для того, чтобы революция все же наступила. Но могу сказать лишь одно: если в Советской России когда-нибудь появится орден «За заслуги перед революцией», то я позабочусь, чтобы Николай Александрович и Александра Федоровна получили такие ордена за номерами один и два. Заслужили. Но хватит говорить о том, что уже было. Надеюсь, это и так всем понятно.

Поговорим о том, что только еще будет или может быть. Кто бы и какие иллюзии ни питал, но возрождение монархии в России в настоящий момент невозможно. Народ устал от вашего правления, Николай Александрович. Двадцать три года – срок немалый. Но они оказались временем нерешенных задач и упущенных возможностей, которые теперь придется наверстывать в удесятеренном темпе, – Сталин обвел взглядом присутствующих. – Вы не понимаете, зачем я вам все это рассказываю? Все очень просто. Мы, конечно, и сами справимся со всеми проблемами, но если в вас осталось хоть немного чувства долга перед страной, которую вы считаете своим отечеством, то мы надеемся на вашу помощь. Ведь хоть что-то человеческое должно остаться даже в бывших царях!

Заметив, что экс-императрица хочет что-то сказать, товарищ Сталин поднял руку:

– Погодите, Александра Федоровна, сейчас мы покажем вам, чем вся эта история должна была закончиться для вашей семьи. Александр Васильевич, давайте, не научился я еще управляться с вашим аппаратом.

Сопровождавшие нас с товарищем Сталиным солдаты быстро задернули в комнате шторы, и в наступившем полумраке я снял с проекционного аппарата чехол и поднял крышку ноутбука. Два полностью заряженных автомобильных аккумулятора должны были обеспечить нам до получаса работы. На побеленную известкой торцевую стену упал квадрат ярко белого света. Романовы уже были знакомы с синематографом. Но тут изображение было высочайшего качества, цветное и со звуком. Кроме того, отсутствовал треск самого аппарата.

Взгляды всех присутствующих были прикованы к импровизированному экрану, на котором развертывалась кульминационная сцена фильма «Романовы – венценосная семья». Когда на экране загремели выстрелы, я порадовался, что Александра Федоровна не взяла сюда младших дочерей и Алексея. Все-таки пока еще не рожденный Стивен Малкольм в этой роли – это не для слабонервных. Да и взрослым, видимо, хватило впечатлений по самое не грусти.

Ксения, например, традиционно грохнулась в обморок, так что Александру Михайловичу пришлось все бросить и приводить в чувство сомлевшую жену. Что поделать – тонкая натура. Мария Федоровна тоже была потрясена до глубины души, но ее сильная воля пыталась сопротивляться, отрицая увиденное. Хоть ее уже посвятили в суть происходящего, но, в отличие от сыновей, она еще не до конца поняла, что происходит, и еще не осознавала, на каком уровне идет игра. Поднявшись во весь свой небольшой рост, вдовствующая императрица заявила:

– Это все неправда, такого просто не может быть!

– Может! – твердо возразил я. – Точнее, мадам, так уже один раз было. Человека, тогда отдавшего команду исполнителям, сейчас допрашивает НКВД. Но уже сейчас ясно, что он, в свою очередь, получил приказ из Парижа, а также, возможно, и из Лондона. Спасибо вам и вашему покойному супругу за хороших союзников, готовых сделать все, чтобы уничтожить Россию. Всем был хорош покойный государь Александр Третий, но вот в союзе с Францией дал маху на полста лет вперед.

– Хватит, господин, не знаю, как вас там… – остановил меня Николай, в котором на мгновение проснулась тень былого императора. – Мама все поняла. Скажите, вы ведь из этих, из пришельцев?

– Вы абсолютно правы, Николай Александрович, – ответил я, глянув на слегка ухмыляющегося в усы Сталина. – Тамбовцев Александр Васильевич, капитан госбезопасности, журналист и историк.

– Вот как? – приподнял брови Николай. – Весьма разнообразные у вас интересы, господин капитан. Но тем лучше, скажите, ведь вы и господин Сталин, которого вы так яростно поддерживаете, совсем не отказались от идеи построить в России «справедливое общество»?

– А разве вы, Николай Александрович, против справедливого общества? – возразил я. – Или приятно было быть самым богатым человеком в стране, правящим в царстве вечной нищеты? Вы забыли слова вашего великого прадеда Николая Первого и стали жить только для себя. В результате и получили то, что и на голову не налезет. Скромнее надо было быть, господа Романовы, скромнее. До Бога высоко, а русский мужик с топором он всегда рядом. Да и справедливость – ее ведь тоже можно устанавливать по-разному. Надеюсь, вы уже убедились, что мы не рвемся проливать в России потоки крови, подобно французским якобинцам?

Бывший император немного помолчал, а потом сказал:

– Наверное, вы правы, господин Тамбовцев. Просто уж больно неожиданное предложение сделал нам господин Сталин. Подумать только – мы и большевики. Но мы подумаем, посоветуемся и снова подумаем, – он посмотрел на председателя Совнаркома. – Вы должны нас понять, господин Сталин, это очень непростой выбор. Но вы меня удивили, а это кое-чего стоит. Я уже думал, что меня давно ничем не удивить. Подожди, мама! – повернулся Николай к Марии Федоровне. – Мы с тобой потом поговорим.

– Ники! – почти выкрикнула Александра Федоровна. – Да скажи же ты им!

Экс-император печально посмотрел на жену.

– Моя супруга беспокоится за нашего сына, – он вздохнул. – Ваш поручик сказал нам, что у врачей из будущего есть средство, чтобы облегчить мучения нашего бедного мальчика. Господин Тамбовцев, мы не можем ничего требовать, но мы вас умоляем: спасите Алексея!

«Вот тут-то вы и попались, дорогие мои. Распутин, врачуя Алексея, из вас веревки вил. Но мы не будем уподобляться Григорию Ефимовичу», – подумал я, заметив краем глаза почти незаметный кивок товарища Сталина. Этот вариант мы с ним тоже обговаривали. Как в жилу подыграла нам Александра Федоровна со своей просьбой.

Теперь получается, что не мы навязываемся к Романовым со своей услугой, а они нас сами об этом просят. А это уже совсем другой коленкор. Но подождем, что скажет Сталин, ведь он тут за главного. А Иосиф Виссарионович держит паузу. Да, хорошо их там учили в семинарии. Актерское мастерство, почти как по Станиславскому – тишина в комнате аж звенит.

Наконец Сталин кивнул:

– Товарищ Тамбовцев, договоритесь с товарищем Ларионовым и отправьте мальчика с матерью на вашу эскадру. А еще лучше, переведите плавгоспиталь «Енисей» в Петроград. Пусть ваши товарищи помогут товарищу Семашко создать, наконец, в России нормальное здравоохранение. Если нужен эскорт, то отправьте за плавгоспиталем ваш «Североморск». Я думаю, что товарищ Фрунзе не будет против, – он повернулся к остолбеневшей Александре Федоровне: – Готовьтесь, мадам, вы с сыном поедете с нами. Как только корабль будет готов к походу, вы будете доставлены на его борт. И поторапливайтесь, время не ждет. Мы покажем всем, что большевики мало говорят, зато много делают.

Сказав это, товарищ Сталин вышел из комнаты. Солдаты вынесли проекционный аппарат. Следом встревоженной курицей вылетела Александра Федоровна. Я вышел последним, оставляя притихших Романовых обдумывать все увиденное и услышанное.

Уже на крыльце, давясь на мокром ветру папиросным дымом, Сталин вдруг сказал мне:

– А ведь, товарищ Тамбовцев, и у меня есть сын. А я его не видел со дня смерти моей любимой Като. Вот окончательно победим – обязательно заберу его к себе. – Он отвернулся, а по его покрытому оспинками лицу скатилась то ли одинокая слеза, то ли капля осеннего дождя.

Часть 3

Покой нам только снится

25 (12) октября 1917 года, 11:00. Швеция, Стокгольм, Васапаркен

Полковник СВР Нина Викторовна Антонова

В общем, проговорили мы вчера с Тирпицем еще часа полтора. Рассказала я ему о том, чем кончилась эта война в нашей истории, и о Версальском мире, который превратит изрядно ощипанную Германию в данника стран-победительниц. Услышав все это, Тирпиц пробормотал под нос соленое морское ругательство, а потом, опомнившись, извинился передо мной.

Рассказала я адмиралу и об одном ефрейторе 16-го баварского полка, который в нашем прошлом, в 1933 году, пришел к власти в Веймарской республике (услышав о ней, Тирпиц опять не выдержал и выругался), а через шесть лет развязал Вторую мировую войну, закончившуюся для Германии еще одной, куда более страшной катастрофой. И о роли в этом «сладкой парочки» – Людендорфа и Гинденбурга. Генерал Людендорф в 1923 году вместе со штурмовиками Гитлера участвовал в «пивном путче», а фельдмаршал Гинденбург, будучи президентом Германии, назначил бывшего ефрейтора рейхсканцлером. На этом месте адмирал Тирпиц еще раз выругался.

– Фрау Нина, – сказал адмирал, – простите меня за несдержанность, но я не могу спокойно слушать о том, как мою страну, которой я верно служил многие годы, подвергнут такому унижению и разорению. И в том числе высокопоставленные военные, которые снюхались с подонками, отбросами общества. Я теперь понимаю, почему вы так настроены против этих двоих…

Знаете, фрау Нина, я постараюсь вам помочь. Сегодня вечером в 18:00 здесь же вас будет ждать один человек, с которым вы можете обсудить все интересующие вас вопросы. Он будет сидеть на этой же скамеечке. Зовут его Фриц Мюллер. Вы передадите ему поклон от дядюшки Альфреда, а он вам ответит, что дядюшка Альфред велел поблагодарить за заботу камрада Йозефа. Извините, фрау Нина, я пойду, мне надо о многом подумать.

Адмирал поднялся со скамейки и, по-старчески шаркая ногами, побрел по дорожке парка. А я отправилась к авто, которое любезно предоставил нам капитан 1-го ранга Сташевский.

Я знала, что следом за мной идут наши люди, прикрывавшие меня. И не только наши. В парке были уже знакомые нам люди адмирала, которые то ли охраняли своего шефа от неприятностей, то ли следили за мной.

Но сегодня я почувствовала, что за мной наблюдает кто-то третий. В принципе, это могли быть шведские «коллеги». В конце концов, им тоже было интересно, чем это в их королевстве занимаются незваные гости из воюющих друг с другом государств. А могли быть и не шведы… Я решила срочно переговорить со Сташевским, и через его контакты в шведской контрразведке узнать, не они ли сейчас ведут меня.

В гостинице, ставшей на время нашей штаб-квартирой, я по рации связалась сначала со Сталиным, а потом с адмиралом Ларионовым и кратко изложила им содержание нашей беседы с адмиралом Тирпицем.

Через пару часов к нам пришел капитан 1-го ранга Владимир Арсентьевич Сташевский. Он устало посмотрел на меня и сказал:

– Нина Викторовна, я переговорил со своим человеком в контрразведке. О вас и об адмирале Тирпице его ведомство знает. Но слежку не ведет, считая, что ваше пребывание на территории королевства не представляет угрозы для его безопасности. Наоборот, интересы Швеции требуют скорейшего окончания этой войны. Ведь нейтральная Швеция тоже немало страдает от боевых действий, которые ведутся в водах, прилегающих к ее побережью. Шведы ждут не дождутся, когда, наконец, на Балтике наступит долгожданный мир.

Но есть у них и другая информация. Вчера из Дании в Мальме прибыла группа весьма подозрительных коммерсантов и их помощников. Хотя они выдают себя за аргентинцев, но, как считает пограничник, проверявший у них документы, аргентинцами там и не пахнет, больше всего эти типы были похожи на британцев. И по повадкам они не коммерсанты, а скорее, военные.

Так что, Нина Викторовна, вполне возможно, что эти джентльмены прибыли по вашу душу. Возможно, им поручено следить и за вами, и за адмиралом. И, что вполне вероятно, они готовят против вас какую-то гадость.

– Спасибо, Владимир Арсентьевич, – поблагодарила я Сташевского, – вы очень нам помогли. Я счастлива, что не ошиблась, доверившись вам. Вы честно служите Родине.

После ухода Сташевского я стала готовиться к встрече с Фрицем Мюллером. На всякий случай под пальто я надела броник, а в сумочку положила АПС с запасной обоймой, а это вещь посерьезней, чем ПСМ, который я обычно ношу с собой. Сопровождающих же меня «мышек» предупредила, что, возможно, предстоит огневой контакт с британскими ганфайтерами. И пусть они отнесутся к моему предупреждению со всей серьезностью: англичане – опасные противники.

Как истинный немец Фриц Мюллер пришел вовремя и ровно в 18:00 сидел на скамейке. У него был вид прожигателя жизни, присевшего на минутку отдохнуть, размышляя – пойти ли ему для начала в кабаре, или сразу же завалиться в бордель: нафабренные усы и монокль, фрак и накрахмаленная манишка. И умный настороженный взгляд, так не похожий на взгляд жуира и бонвивана.

– Вам поклон от дядюшки Альфреда, – сказала я и, дождавшись отзыва на пароль, присела на скамейку рядом с ним.

– Итак, фрау, – обратился он ко мне, – о каких конкретно вещах вы хотели переговорить со мной?

– Господин Мюллер, – ответила я, – нам известно, что вы служите в отделе IIIB. Знает ли ваш шеф, полковник Николаи, о вашей командировке в Швецию?

Услышав мой вопрос, Мюллер мгновенно насторожился. Потом, видимо, вспомнив то, что говорил ему обо мне адмирал, немного успокоился и уже с любопытством посмотрел на меня:

– Фрау Нина, я полагаю, что вас устроит то, что я действительно служу в отделе IIIB и мое звание гауптман, или, по-вашему, капитан.

– Чтобы между нами не было недопонимания, – ответила я, – сообщу вам, что я ваша коллега, по званию – полковник, или по-вашему оберст.

После моих слов Мюллер вздрогнул и чуть было не вскочил со скамейки, вытянувшись по стойке смирно. Однунг для немца он и в Швеции орднунг! Чинопочитание у них в крови.

– Успокойтесь, господин капитан, – сказала я, – мы пришли сюда, чтобы решить наши общие вопросы. А они весьма деликатны. Итак, как я поняла, вы здесь находитесь по прямому поручению кайзера Вильгельма и без ведома вашего шефа Вальтера Николаи? – Мюллер кивнул, и я продолжила: – Мне это важно в том отношении, что начальник отдела IIIB дружен с генералом Людендорфом и разделяет его взгляды на ведение войны. А они заключаются в том, что генерал надеется победить Россию и против начала с нами мирных переговоров. Не так ли? – Капитан Мюллер еще раз кивнул. – Вы не будете мне возражать, если я скажу, что война между Германией и Россией лишь ослабляет два государства на радость третьей стороны? И что с учетом некоторых новых факторов она становится для Германии не только бесперспективной, но и просто опасной…

Мюллер, внимательно слушавший меня, еще раз кивнул, а потом на чистом русском сказал:

– Мадам Нина, я все это прекрасно понимаю. Я родился и вырос в России, знаю русских людей, а потому считаю, что война между Россией и Германией – это преступление перед нашими народами. И чем быстрее она закончится, тем лучше. Если хотите, то мы продолжим нашу беседу по-русски, – предложил он.

На этот раз кивнула я.

– Господин Мюллер, обстановка в Ставке кайзера Вильгельма такова, что ваш монарх уже не может единолично управлять всем происходящим в стране и на фронте. Фактически к власти пришла военная хунта, возглавляемая генералом Людендорфом и фельдмаршалом Гинденбургом. Пока они живы, ни о каком прекращении огня, а уж тем более мирных переговорах на взаимоприемлемых условиях и речи не может идти. Эти два господина мечтают продиктовать свои условия побежденной России. Но Россия не побеждена. Поэтому на германско-российском фронте будут еще долго греметь выстрелы и литься кровь.

А вот если генерал и фельдмаршал не будут вмешиваться в распоряжения кайзера Вильгельма, то перемирие может быть заключено в самое ближайшее время, а немецкие войска будут переброшены на Западный фронт, где они получат реальный шанс победоносно закончить войну. Ведь передовым немецким частям до Парижа всего сорок километров.

Выслушав меня, Мюллер задумчиво почесал свой гладко выбритый подбородок, а потом прямо спросил:

– Мадам, вы предлагаете нам убить генерала Людендорфа и фельдмаршала Гинденбурга?

– Господин капитан, – жестко ответила я, – мы с вами работаем не сестрами милосердия в богадельне, а разведчиками в учреждениях, в которых порой приходится поступать не совсем гуманно с общечеловеческой точки зрения. И порой приходится проливать кровь одного человека, чтобы спасти жизни тысяч, а то и миллионов… – я сделала паузу, подождав пока сказанное мной дойдет до собеседника, потом продолжила: – К тому же и генерал, и фельдмаршал прежде всего люди военные, а им по профессии положено рисковать жизнью и быть готовым пасть на поле боя. Людендорф и Гинденбург могут случайно погибнуть во время налета наших аэропланов. Вам нужно будет только сообщить время и место, где они появятся вместе. Вы сможете передать нам эти сведения?

Капитан кивнул, стараясь не глядеть мне в глаза. Потом он язвительно спросил у меня:

– Мадам, надеюсь, больше никого не требуется отправлять к праотцам ради спасения мира?

– Господин капитан, – ответила я, – вы зря иронизируете. Возможно, что адмирал не сообщил вам некоторые факты из жизни генерала Людендорфа и фельдмаршала Гинденбурга. Полагаю, что в скором времени вы о них узнаете и тогда согласитесь, что мы совершили благое дело и действительно, как вы только что сказали, спасли мир от страшной опасности. А насчет других вопросов… – я усмехнулась, – известно ли вам, что в замке Магдебурга находится под стражей некий Йозеф Пилсудский? В России он был главой «боевки» польской социалистической партии и занимался ограблением банков и террором. После начала войны он на территории Германии и Австро-Венгрии стал создавать польские вооруженные части, которые сражались против русских на фронте. Но в этом году он решил перебежать на сторону Антанты и дал указание своим сторонникам отказываться присягать кайзеру и императору. За что был арестован и помещен в тюремный замок.

Внимательно слушавший меня Мюллер кивнул, а потом подтвердил, что действительно Пилсудский сейчас находится под арестом в Магдебурге.

– Так вот, – продолжила я, – по нашим данным, Пилсудский тайно готовится провозгласить независимость Польши. Что может вызвать ненужные осложнения на территории России, населенной поляками, а еще больше на территории самой Польши, которая, по одному из вариантов мирного договора, может отойти Германии. Более того, Пилсудский готовит восстание поляков в Силезии. Причем он предлагает в случае успеха восстания изгнать с территории Силезии всех немцев.

– Я понял вас, мадам, – жестко сказал Мюллер, – этот террорист опасен и вам и нам. Думаю, что в самое ближайшее время в замке с ним может произойти несчастный случай.

После этого я вежливо распрощалась с капитаном Мюллером и в сопровождении «мышек» отправилась в нашу штаб-квартиру. И всю дорогу меня не покидало ощущение, что в спину мне смотрят чьи-то злые и безжалостные глаза.

25 (12) октября 1917 года, 15:00 Германская империя, Восточная Пруссия, г. Тильзит

Фельдмаршал Пауль фон Гинденбург и генерал Эрих Людендорф

Начальник германского Полевого генерального штаба фельдмаршал Гинденбург и генерал-квартирмейстер германской армии (первый заместитель начальника генштаба) генерал Людендорф считались единомышленниками. Они были словно Блюхер и Гнейзенау. И оба они пришли в ярость, когда их люди в окружении кайзера доложили, что Вильгельм послал в Стокгольм адмирала Альфреда фон Тирпица в качестве доверенного лица для ведения тайных переговоров с русскими.

Не считая ни во что тот сброд, в который превратилась русская армия, фельдмаршал и заместитель планировали в самое ближайшее время окончательно добить этих славянских люмпенов и продиктовать поверженной России условия безоговорочный капитуляции.

Польша, Прибалтика, Белоруссия, Украина, Финляндия, часть Закавказья – все они должны были стать частью рейха. Территория Германия за счет приобретения восточных земель должна была как минимум удвоиться. Занятие Петрограда, к примеру, сделало бы Германию единственной военной силой на Балтике. Швеция и Дания с их жалкими армиями и флотом вряд ли бы осмелились пискнуть что-то против могучего рейха.

Но в последнее время доблестные войска кайзера Вильгельма потерпели на восточном направлении необъяснимые и возмутительные поражения. Попытка высадки десанта на остров Эзель обернулась бесславной гибелью целого корпуса, уничтоженного вместе с транспортными кораблями на подходе к месту высадки. Флот тоже понес немалые потери, погибли несколько новейших легких крейсеров типа «Кенигсберг-2» и гордость немецкого флота линейный крейсер «Мольтке».

Командующий операцией адмирал Шмидт попал в плен к русским, что вообще не лезет ни в какие ворота. Газеты стран Антанты устроили настоящий шабаш, издеваясь над побежденными, обвиняя в трусости и бездарности немецких офицеров и матросов, не сумевших справиться даже с русскими, которые сейчас думают не о войне, а о том, как бы им побыстрее сбежать в тыл.

Хуже всего было другое. В самой Германии эти завывания вражеской прессы подхватили проклятые социалисты, всегда готовые нагадить империи, ведущей борьбу за достойную жизнь для немцев и новые земли для рейха.

Ну, а далее началось вообще нечто уму непостижимое. Генеральный штаб был буквально завален донесениями о налетах ранее невиданных русских аэропланов. Издали они были похожи не на нормальные самолеты-бипланы, изготовленные из деревянных реек и полотна, а на выточенные из цельного куска металла наконечники копий. Эти русские аэропланы, уже прозванные в германской армии «Разрушителями», исправно оправдывали свое прозвище, разрушая все, что становилось их мишенью. В основном это была транспортная инфраструктура в тылу Восточного фронта. Войска на фронте задыхались от нехватки продовольствия и боеприпасов.

И если продовольствие до поры до времени удавалось реквизировать у местного населения – пусть эти дикари латыши и эсты дохнут от голода, лишь бы был сыт немецкий солдат, – то патроны и снаряды не растут на грядках и деревьях.

Что же касалось маршевых пополнений, то к востоку от Вислы их приходилось перемещать пешим порядком со скоростью в тридцать километров в день. Таким образом, в том, что касалось маневра резервами, германская армия оказалась отброшена на сто лет назад, во времена Наполеона, а то и Валленштейна.

Узнав о том, что адмирал Тирпиц от имени кайзера ведет в Стокгольме тайные переговоры с большевистской Россией, Гинденбург и Людендорф единодушно решили – этому не бывать! Именно они, а не кайзер продиктуют России условия мира. И не где-нибудь, а в захваченном их победоносными войсками Петрограде.

Ради этого, бросив все остальные дела, они выехали в Ригу на штабном поезде. Гинденбург с Людендорфом небезосновательно рассчитывали на активную помощь подающего большие надежды молодого генерала Оскара фон Гутьера, командующего 8-й армией. Русская армия не должна была устоять против гения немецких военачальников, храбрости солдат кайзера и тактики, которая впитала новейшие способы ведения войны.

Сначала путешествие штабного поезда проходило без происшествий. Три года назад, тогда еще не фельдмаршал, Гинденбург уже ехал по этому маршруту спасать попавшую в тяжелое положение всю ту же 8-ю армию генерала Максимилиана фон Притвица, которая отступала к Кенигсбергу под натиском двух русских армий.

Правда, тогда его сопровождали эшелоны с ветеранами, сокрушившие неприступные форты Льежа и Намюра. А сегодня Западный фронт уже не способен отдать фронту Восточному ни одного солдата. После Данцига вдоль путей все чаще стали попадаться сброшенные под откос железные скелеты сгоревших вагонов и изуродованные до неузнаваемости паровозы. Окна строений, попадавшихся по пути станций, зияли выбитыми стеклами и фанерными щитами, а на территории самих станций нет-нет да и попадались свежезасыпанные воронки.

Сам мост через Вислу, по которому проехал штабной поезд, был временным, наведенным взамен капитального, разрушенного русскими аэропланами. Кенигсберг встретил генералов жирным удушливым угольным дымом, покрывающим все вокруг непроницаемой пеленой. Еще неделю назад русские аэропланы разбомбили и подожгли угольную станцию флота в Пиллау, и пожарные до сих пор не могли потушить чадящие кучи угля. И ничего с этим нельзя было поделать. Оставалось лишь ждать, пока уголь не выгорит весь до конца.

Удушливый запах, черные стены домов, закопченные лица прохожих, напоминающие рожи готтентотов – все это было похоже на сцену из фантастического романа английского писателя Герберта Уэллса. Казалось, что сейчас из-за угла развалин дома появится боевой марсианский треножник и поднимет свое, испепеляющее все живое оружие.

Долго смотревший в вагонное окно фельдмаршал Гинденбург, задернув занавеску, приказал поскорее уезжать – сладковатый угольный чад уже успел тонкими ручейками заползти в штабной вагон.

– Это настоящая «Война миров», Эрих, – сказал Гинденбург, когда поезд тронулся. – Решается вопрос, кто останется на этой планете, а кто удобрит собой землю для победителя. А тут еще эта безумная русская идея о построении справедливого общества. Справедливости не бывает, Эрих, сильный и умный сам решает, что есть справедливость, ну а слабому лишь остается склониться к его ногам.

– Да, мой дорогой фельдмаршал, – ответил Людендорф, – справедливость – это миф. Как, собственно, и милосердие, и прочие бредни пасторов. Все это только мешает появлению нового сильного человека, который сумеет покорить весь мир и зажать его в свой железный кулак.

– Ты совершенно прав, Эрих, – Гинденбург аккуратно, всего на треть, разлил по бокалам янтарный сок французских виноградников. – Прозит! Скажи, как ты думаешь, откуда взялись на нашу голову все эти ужасы? В битве у Моонзунда наши моряки были разбиты, так и не увидав врага. А истребление десанта, по докладам уцелевших очевидцев, и вовсе напоминало конец света.

– Прозит! – Людендорф поднял свой бокал и внимательно посмотрел на своего собеседника. – В ставке кайзера болтают о каких-то непобедимых пришельцах из будущего, сопротивление которым бессмысленно. Мол, наше счастье в том, что англичан и лягушатников эти русские сверхчеловеки любят еще меньше, чем нас, и поэтому нужно заключить с Россией мир, обрушившись всеми силами на Западный фронт. Все это, на мой взгляд, абсолютнейшая чепуха. Еще один хороший тевтонский натиск на Восток, и русский колосс падет, развалившись на части.

– Тем не менее, Эрих, – задумчиво сказал Гинденбург, – наш дражайший монарх верит в подобную, как ты выразился, чепуху. Вот я и думаю, не пора ли нам… – фельдмаршал не стал договаривать, а отдернув занавеску, стал смотреть в окно, за которым уже кончился кенигсбергский смог и мелькали покрытые облетающей желтой листвой березы.

Два часа спустя, когда поезд подошел к Тильзиту, им пришлось вспомнить об этом разговоре. Товарная станция была почти полностью уничтожена. Повсюду валялись смятые и перекрученные обломки вагонов и изуродованные до неузнаваемости человеческие тела. Среди руин, подобно муравьям, суетились железнодорожные рабочие, ремонтирующие пути, и санитары, укладывающие под брезент то, что еще недавно было живыми людьми. Штабной поезд медленно вползал на станцию по единственному восстановленному пути. Кирпичная водокачка была наполовину разрушена, а железный бак от нее отброшен в сторону на полсотни метров и смят, будто попал под удар огромной кувалды.

– Курт, выясните, что тут произошло, – раздраженно потребовал Гинденбург у адъютанта. – Найдите мне хоть кого-то, кто сможет все это объяснить, да поживее!

Но, несмотря на все старания штабных адъютантов, так и не удалось найти человека, который пролил бы свет на то, что произошло на товарной станции. Несколько раненых и контуженых солдат были в таком состоянии, что опрашивать их не имело смысла. А один целый, но спятивший от ужаса лейтенант лишь дико хохотал, тыча в серое небо грязным пальцем.

Кое-какую информацию Гинденбургу и Людендорфу удалось получить только от начальника пассажирской станции Тильзита, которая была разрушена значительно меньше и, если так можно сказать, отделалась легким испугом. Выбитые окна и исцарапанные осколками мелких бомб стены не в счет.

Начальник станции, слегка контуженный, с исцарапанным осколками лицом, рассказал генералам, что три дня назад одиночный русский аэроплан разрушил двумя бомбами железнодорожный мост через Неман. С необъяснимой точностью бомбы попали прямо в опоры. В воду упали сразу три мостовых пролета. Ремонта там на неделю, и на обеих станциях, товарной и пассажирской, стали скапливаться спешащие в сторону фронта эшелоны со снарядами и перебрасываемым с Западного на Восточный фронт подкреплением.

К утру на путях близ Тильзита яблоку было негде упасть. Все пути были забиты составами. И вот сегодня на рассвете на Тильзит снова налетели «Разрушители», на этот раз было девять аэропланов, три тройки. Одна тройка сбросила бомбы на пассажирскую станцию, где стояли три воинских эшелона, в которых находился и штаб дивизии, а остальные отбомбились по товарной станции, битком набитой вагонами с солдатами и снарядами. Одновременный взрыв нескольких сотен, а может, и тысячи тонн тротила был такой силы, что, казалось, началось землетрясение. Станция, вместе со всеми, кто на ней находился, была уничтожена в мгновение ока. Удушливое облако, вырвавшееся из разрушенных взрывом химических снарядов, ветром снесло на город, отчего случилось множество жертв среди гражданского населения, в основном детей и стариков.

При этих известиях ни один мускул не дрогнул на лицах Гинденбурга и Людендорфа. Их больше обеспокоило то, что с таким трудом взятая из резерва дивизия перестала существовать. Но даже эта бессмысленная гибель тысяч немецких солдат не остановила их фанатичного стремления поступить по-своему. Война на Восточном фронте во что бы то ни стало должна окончиться победой Германии и никак иначе. Что бы там ни решил этот выживший из ума кайзер, но армия пока в руках у них, а это значит, что реальная власть в рейхе тоже принадлежит им.

После полудня налегке, без свиты переправившиеся через Неман фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф на следующей станции сели в спецпоезд, состоящий из паровоза и одного вагона, с расчетом утром быть в Риге. Петроград должен быть непременно взят, и тогда этой ужасной русской эскадре, запертой в Балтийском море, просто некуда будет деться.

26 (13) октября 1917 года, 10:00. Швеция, Стокгольм

Полковник СВР Нина Викторовна Антонова

Перед очередным рандеву с Тирпицем я встретилась в кафе недалеко от Васапаркена с Красиным. Дела у него шли, с одной стороны, хорошо, с другой стороны – не очень. Не очень обстояли у него дела на личном фронте. Супруга Леонида Борисовича, Любовь Васильевна, категорически отказалась ехать с ним в Петроград. Она была до смерти напугана известиями о стрельбе из пулеметов на улицах Северной столицы, сотнях трупов и прочих «ужасах большевизма». Словом, все было, как и в реальной истории. Тогда она осталась в эмиграции, а Красин позднее развелся с супругой и завел новую семью. Похоже, что и в этой истории случится так же.

А хорошее – Красин имел беседу с весьма серьезными деловыми людьми, специально для встречи с ним приехавшими в Швецию из Германии. Это были представители таких известных фирм, как «Симменс» и АЭГ. Хотя обе эти компании и были конкурентами, но на огромном российском рынке, по их мнению, места хватило бы всем. Конечно, лишь в том случае, если Германия и Россия помирятся.

Красин как нарком внешней торговли и сам бывший коммерсант развернул перед немцами такие радужные перспективы, что они дружно пообещали использовать все свои связи и возможности (а они были немалыми!) для того, чтобы самые влиятельные промышленники рейха убедили кайзера как можно быстрее начать переговоры о мире с новым большевистским руководством. Леонид Борисович не стал говорить немцам о том, что дело тут совсем не в кайзере, а в окопавшихся в Ставке императора Вильгельма «ястребах», но они, похоже, и сами знали, по чьей вине мирные переговоры могут быть сорваны.

Я попрощалась с Красиным, попросив его на некоторое время перебраться из гостиницы на виллу его старого знакомого, представителя фирмы «Симменс» в Стокгольме. Помня о прибытии в Швецию английских спецов, я посчитала, что там Леонид Борисович будет в относительной безопасности. У немецкого бизнесмена была неплохая частная охрана, а кроме того, недалеко от его виллы находился полицейский участок.

С двумя сопровождающими – третий остался в нашей штаб-квартире дежурить у радиостанции – я отправилась на очередное рандеву с Тирпицем. На душе у меня было неспокойно. Три встречи подряд в одном и том же месте – это весьма неосторожно. Опытный противник – а именно такими и были представители британских спецслужб – обязательно воспользуется нашей оплошностью и сделает попытку захватить меня и адмирала.

Ровно в полдень в парке появился Тирпиц. Я щелкнула в кармане тумблером, и в спрятанный в пышном воротнике пальто микрофон предупредила своих охранников:

– Внимание, смотрите в оба!

Краем глаза я заметила в кустах две знакомые уже фигуры немецких коллег. Кроме того, мне показалось, что в сидящем на скамейке в конце аллеи мужчине я узнала Фрица Мюллера. Он с увлечением читал газету и, казалось, ни на что ни обращал внимания.

Тирпиц присел рядом со мной на скамейку.

– Здравствуйте, фрау Нина, – сказал он, – я вижу, что вы чем-то взволнованы? Что-то произошло?

– Нет, господин адмирал, – ответила я, – пока ничего не случилось, но вполне возможно, что могут произойти крупные неприятности. Я бы хотела предложить вам завершить наш предварительный тур переговоров.

– Нет, не подумайте ничего плохого, – успокоила его я, увидев на лице адмирала недоумение и обиду, – просто дело в том, что наши общие недоброжелатели с одного туманного острова уже прибыли в Швецию и, как мне кажется, готовят для нас какую-то гадость.

– Я понял вас, фрау Нина, – сказал Тирпиц, – и благодарю за предупреждение. Я буду осторожен. Действительно, будем считать, что мы обозначили наши позиции и хорошо поняли друг друга. Я доложу обо всех наших беседах лично кайзеру. Думаю, что он меня также поймет.

Я кивнула адмиралу и огляделась по сторонам. Ничего подозрительного внешне я не увидела. На соседней скамейке сидела влюбленная парочка, которая, казалось, не замечала ничего на свете. Метрах в ста от нас четверо парней, похоже студентов, в компании двух девиц медленно прогуливались по аллее, о чем-то оживленно беседуя. Навстречу нам шли два солидных, с брюшком, мужчин средних лет. На поводке у одного из них была смешная лопоухая такса.

Мы с Тирпицем встали со скамейки и посмотрели в глаза друг другу. Адмирал с грустью сказал:

– Фрау Нина, как жаль, что наши страны в настоящее время враги. Я думаю, что такое никогда больше не должно повториться. И мы должны сделать все, чтобы русские и немцы никогда больше не воевали друг с другом.

Я хотела ответить ему, но в этот момент один из поравнявшихся с нами мужчин, тот, который был без таксы, неожиданно шагнул к нам и на немецком языке, с явным английским акцентом, негромко сказал:

– Господа, если вам дорога жизнь, не делайте резких движений. Не задавая лишних вопросов, идите с нами.

Вот и бритты объявились, будь они трижды неладны, подумала я. Надо было потянуть время, чтобы к нам подтянулись «мышки»-охранники и сделали наглам козью морду. Пытаясь усыпить бдительность и отвлечь внимание англичан, я что-то запричитала, жалобно и бессвязно, типа:

– Дяденьки, не трогайте, мы хорошие, мы вас будем слушаться, мы больше не будем никогда-никогда…

Но тут некстати вмешавшийся Тирпиц испортил все дело. Он возмущенно выставил свою пышную раздвоенную бороду и, выругавшись, размахнулся, собираясь треснуть тяжелой тростью по голове наглого британца, который, похоже, был здесь за старшего. Грянул выстрел. Из короткоствольного револьвера типа «Бульдог» стрелял другой, тот, который был с таксой. Тирпиц схватился за грудь и медленно опустился на скамейку.

Вечер переставал быть томным. Развернувшись, я со всей дури врезала ногой, обутой в кожаный сапожок, прямо в челюсть британцу с револьвером. Получился классический маваси-гири. Эти олухи и не предполагали, что моя расклешенная юбка позволяла мне свободно орудовать ногами. А с приемами карате инглизы, похоже, еще не были знакомы. После пропущенного удара один из нападавших на несколько минут гарантированно выпал в осадок. Оставался второй. Старший джеймс бонд довольно быстро среагировал на мои телодвижения и сунул руку в карман. Но я его опередила. Моя сумочка была заранее расстегнута, и я успела раньше выхватить из нее АПС. Двумя пулями я завалила его и обернулась, держа наготове «стечкин».

Да, британцы подготовились к захвату неплохо. Сидевшая на скамейке «сладкая парочка» резво вскочила на ноги и помчалась к нам, держа в руках револьверы. «Студенты» со своими подругами также прекратили веселую беседу и, выхватив оружие, бросились своим на выручку.

Но бриттов здесь ждал полный облом. Два «матроса», мирно сидевших на куче опавшей листвы, и, степенно беседуя, потягивавших пиво, неожиданно отбросили в сторону бутылки и быстро достали из-под широких матросских курток автоматы ПП-2000 с глушителями.

Чпок-чпок-чпок… Половина нападавших оказалась мертва еще до того, как поняла, что по ним стреляют откуда-то сбоку. Они заметались, пытаясь спрятаться за деревьями, а «мышки» продолжали вести по ним огонь короткими точными очередями. Те пытались отстреливаться. И у них это получалось, в общем, неплохо. Телохранители Тирпица, неосторожно бросившиеся на помощь адмиралу, были застрелены британцами, не успев пробежать и несколько шагов.

Откуда-то с другой стороны раздался громкий выстрел, потом второй. Я обернулась. К нам со всех ног мчался капитан Мюллер, на ходу стреляя из длинноствольного пистолета. «Парабеллум», морская модель, машинально отметила я. Стрелял, кстати, капитан отлично. Он завалил двух англов – девицу и парня, попытавшихся укрыться за деревьями от огня «мышек».

– Не стреляйте по тому, который сзади нас, – успела я крикнуть в микрофон своим орлам, – это свой!

Впрочем, когда Мюллер добежал до нашей скамейки, все британцы были уже мертвы.

Один из моих охранников обходил поле боя, делая контрольные выстрелы, а второй бежал ко мне, сжимая в руке автомат. Из-под скамейки на нас затявкала такса, которая шустро забралась туда после первого же выстрела. Теперь, похоже, она опомнилась и решилась защитить своего хозяина, валявшегося на дорожке парка в полной отключке.

– Вот ведь гады какие, Нина Викторовна, – крикнул мне Вадим, один из «мышек». – Они нас чуть было не купили задешево. Девок с собой для прикрытия притащили. Только эти девки, как я думаю, больше привыкли из револьверов палить, чем поварешкой на кухне орудовать. Прямо Фанни Каплан с Ларой Крофт в одном флаконе.

– Хватит болтать, – прервала я словоохотливого охранника, – ты, Павел, – сказала я второму спецу, – свяжи вон того, которого я нокаутировала. А ты, Вадим, посмотри, что там с адмиралом. Похоже, что его надо срочно оперировать.

В этот момент к нам подбежал запыхавшийся Мюллер.

– Майн гот! – взволнованно воскликнул он. – Вы живы, мадам Нина? А что с адмиралом? Как он?

Вадим, расстегнув пальто и жилетку Тирпица, рванул его окровавленную рубашку и посмотрел на кровоточащую рану на груди раненого.

– Слепое пулевое ранение, задето легкое, – сказал он, доставая из внутреннего кармана пластмассовую аптечку. – Сейчас перевяжу его и вколю обезболивающее. Но, товарищ полковник, нужно срочно его доставить на «Енисей». Случай тяжелый, и в здешней больнице он вряд ли выживет.

– Павел, ты связал это британское дерьмо? – спросила я. – Тогда давай, вызывай быстро вертолет, будем эвакуировать адмирала. Да и самим надо пошустрее отсюда уходить. Стрельбу наверняка слышали. Минут через десять-пятнадцать здесь появится полиция.

Пока Павел связывался по рации с нашей штаб-квартирой и сообщал дежурившему там радисту о случившемся, я посмотрела на сидящего на скамейке Тирпица. Лицо его было бледным, дыхание прерывистым. Он был без сознания, но жив.

– Капитан, – повернулась я к Мюллеру, – у вас есть под рукой какой-нибудь транспорт? Это вопрос жизни и смерти!

– Да, фрау полковник, – видимо, Мюллер только сейчас почувствовал во мне старшего офицера, а не женщину, изображающую из себя шпиона, – у входа в парк стоит автомашина с флажком германского посольства. Она в вашем распоряжении. Полиция ее останавливать не будет.

– Вадим, – сказала я бойцу, который уже закончил бинтовать грудь адмирала и сделал ему укол шприц-тюбиком в предплечье, – сейчас капитан подъедет сюда на машине, вы погрузите адмирала и отправитесь с ним… – вопросительно посмотрела на Павла: – Так куда прилетит вертолет?

– Да хоть прямо сюда, товарищ полковник, с «Кузи» передали, что дежурная вертушка вылетает немедленно, и минут через двадцать – двадцать пять приземлится там, где вы скажете.

– Капитан, – повернулась я к Мюллеру, – вы с моим человеком возьмете адмирала и срочно отправитесь на вашей машине в парк Юргорден. Знаете такой? – Мюллер кивнул. – Там вы дождетесь вертолета и на нем вылетите на наш плавучий госпиталь. Только в этом случае есть шанс спасти адмирала. Наши врачи умеют очень многое, и даже немного сверх того. А герр Тирпиц – человек пожилой, и любое ранение для него представляет смертельную опасность. И еще: считайте приказом все, что скажет мой человек. Павел побывал в стольких переделках, что вы даже представить себе не можете.

Павел попытался мне что-то возразить, но я резко оборвала его:

– Прапорщик Голованов, это приказ! Да, заодно прихватите вот этот организм, – я ткнула ногой бритта, который связанным лежал на земле. Он уже немного очухался и пытался что-то сказать. Но во рту у него был кляп, и вместо слов раздавалось лишь невнятное мычание.

– Павел, прибыв на место, ты свяжешься с вертушкой и дашь ей ориентир, куда приземлиться. Потом, в темпе «держи вора», вы все четверо грузитесь на нее и отправляетесь на «Енисей». Адмирал должен жить! Любой ценой! Приказ ясен?

– Так точно, товарищ полковник, – сказал Павел.

– Да, передай там нашим, что капитан Мюллер, как и адмирал Тирпиц, считаются нашими гостями. И чтобы с ними обращались соответственно. Ну, а мы с Вадимом свяжемся с нашим другом из российского посольства и с ним выдвинемся в сторону Хандена. Оттуда нас заберут, но немного попозже. До скорого свидания, капитан, – попрощалась я с Фрицем Мюллером. – Давайте, бегом за машиной, время не ждет!

Когда Мюллер скрылся в конце аллеи, я повернулась к Тирпицу.

– Держитесь, адмирал, – тихо сказала я по-немецки, – мы еще не раз с вами посидим за столом, и за кружкой пива побеседуем о судьбах России и Германии.

Тирпиц сидел на скамейке, задрав вверх свою роскошную бороду, подпачканную кровью. Мне показалось, что веко у него дрогнуло. Может быть, он услышал мои слова.

В ворота парка, рыча, въехал мощный легковой автомобиль, на капоте которого трепетал на ветру флажок кайзеровской Германии. Мы бережно погрузили на заднее сиденье Тирпица, запихнули в объемистый багажник связанного британца. Потом Павел и Мюллер сели в авто, и машина резко рванула с места. Перед расставанием капитан Мюллер отдал мне честь, заявив при этом:

– Фрау Нина, как германский офицер должен вам заявить, что вы настоящий полковник, и я почел бы за честь служить под вашим началом. Честь имею!

– Может, и послужишь, – пробормотала я, подбирая валявшийся на земле поводок, – еще неизвестно, как оно все обернется, – и, погладив по спине притихшую таксу, взяла под руку Вадима. Мы пошли к выходу из парка. Со стороны ни дать ни взять влюбленная парочка, вышедшая на природу подышать воздухом. Идиллия-с!

Вот только ее немного нарушали валяющиеся на земле трупы британских и германских агентов и поблескивающие гильзы 9×19 «Парабеллум». Ну, тут уже ничего не поделаешь – la guerre comme la guerre…

Заголовки шведских газет, вечерний выпуск

«Свенска дагбладет»: Бойня в Васапарке – дюжина трупов не расскажут уже никому и ничего о том, что же все-таки случилось!

«Афтонбладет»: Война в центре Стокгольма – немцы и британцы устроили в городском парке маленький Верден!

26 (13) октября 1917 года, 12:30. Швеция, Стокгольм

Капитан германской разведки Фридрих Мюллер

Я с трудом пришел в себя после всего, что произошло в Васапаркен. Вместе с русским агентом, которого, как я понял, звали Павел, мы погрузили в машину нашего посольства бесчувственного адмирала и пленного британца. Потом, распрощавшись с фрау Ниной и ее спутником, тронулись в сторону Юргорден. Место там было довольно глухое, хотя в выходные дни на пикник туда приезжало немало жителей шведской столицы. Но сегодня был будний день.

Повернув с улицы Оденгатан на Свеаваген, мы увидели машину с полицейскими, которая ехала в сторону Васапаркена.

– Вовремя мы смылись, – проворчал Павел, – думаю, что наши уже успели уйти. Теперь если успеем довезти адмирала до реанимации, то будем считать, что нам дважды повезет.

– Реанимация – это оживление, – блеснул я знанием латыни, – вы хотите сказать, что можете воскрешать мертвых?

– Мы можем многое, и даже немного больше того, – загадочно ответил Павел. – Наши эскулапы иногда и из состояния клинической смерти своих пациентов вытаскивают.

Я замолчал и больше не задавал вопросов. Наш автомобиль миновал Страндваген и по дамбе переехал на остров, где находился парк Юргорден. В кармане у Павла что-то запищало. Он достал из кармана небольшую коробочку с торчащим из нее смешным хвостиком и нажал на какую-то кнопку.

– На связи, – сказал Павел, – да, мы уже на подходе к Юргордену. Сейчас найду подходящую площадку и включу маячок. Понял, ждите.

Потом он стал озираться по сторонам. Заметив полянку в лесу, размером примерно с поле для игры в лаун-теннис, ну, может быть, чуть побольше. Он приказал шоферу остановиться в центре полянки и предложил мне вынести из машины раненого адмирала и посадить его на землю, прислонив спиной к дереву.

– У него прострелено легкое, и его нельзя класть на землю. Пусть пока посидит. Скоро прилетит вертолет.

Потом мы вынесли связанного по рукам и ногам британца. От поездки в багажнике он слегка очумел и даже не пытался сопротивляться. Павел взял в руки свою коробочку, снова нажал на ней какую-то кнопку и, задрав голову, стал смотреть в небо. Через пару минут я услышал странный всхлипывающий звук, а потом увидел в небе невиданный, напоминающий головастика, летательный аппарат. Он был совершенно не похож на знакомые мне аэропланы или цеппелины. Огромный винт у него был сверху, а кабина полностью застеклена.

Павел оглянулся на меня и попросил убрать машину. Я дал приказ шоферу ехать в посольство и, для его же блага, помалкивать о том, что произошло. Через минуту машина скрылась за поворотом. А мы с Павлом остались и стали ждать приземления этого удивительного летающего аппарата, который приблизился к нам уже настолько, что на его днище стала видна нарисованная красная звезда. Павел достал из кармана небольшой картонный цилиндр, что-то сделал с ним, отчего из этого цилиндра повалил густой белый дым. Потом он отбросил этот цилиндр в сторону и стал ждать. С оглушительным ревом вертолет, а именно так Павел назвал этот воздушный аппарат, повис у нас над головой, а потом медленно стал опускаться на поляну.

Вскоре его колеса коснулись травы. Сдвинулась набок дверь на борту вертолета, и оттуда выскочило четверо солдат в странной пятнистой форме и с не виденными мною ранее короткими карабинами в руках. Двое из них, взяв свое оружие наизготовку, стали настороженно оглядывать окрестности, а двое других подбежали к Павлу, о чем-то быстро с ним переговорили, а потом осторожно подняли на руки адмирала. Бедняга застонал от боли. Солдаты бережно понесли его к вертолету. Павел предложил мне оттащить туда же пленного британца. Мы подхватили его под руки и без особого почтения поволокли к распахнутой двери воздушного корабля. Потом забрались туда сами, следом запрыгнули солдаты, прикрывающие наш отход, двигатели вертолета взревели, я почувствовал толчок в ноги, и…

Не могу на словах передать чувство, которое испытал, почувствовав, как вертолет взмывает в небо. Земля в окошке стала уходить вниз и в сторону. Почти сразу же машина немного наклонилась вперед, и мы довольно быстро полетели в сторону моря. Все вокруг тряслось, как в лихорадке, стоять было почти невозможно, поэтому я сел рядом с Павлом на скамейку и осмотрелся. Посреди салона стояли носилки, на которые положили адмирала, подсунув ему подушку под спину. Рядом с ними были установлены какие-то, с виду медицинские, приборы. Два человека в незнакомой мне военной форме склонились над адмиралом и делали ему укол. Разговаривать в вертолете было невозможно из-за рева его мотора.

Минут через двадцать звук мотора изменился, и вертолет начал снижаться. Я посмотрел в окно и обомлел. Под нами был огромный корабль, гораздо больший, чем линейные корабли кайзермарине, которые я видел во время парада в вильгельмсхафене. Палуба его напоминала огромный плац, на котором стояли вертолеты, как две капли воды похожие на тот, на котором летели мы. А также странные, ни на что не похожие стреловидные аэропланы. Именно отсюда они поднимались для ударов по немецким войскам. Я понял, что я должен выполнить то, что не успел сделать адмирал, и помочь кайзеру остановить эту воистину братоубийственную бойню.

Но, как оказалось, мы летели совсем не на этот корабль, и мои миротворческие планы пока откладывались. Оставив в стороне русского левиафана, вертолет остановился над белоснежным судном с нарисованным на его борту красным крестом.

«Плавучий госпиталь, – подумал я, – это именно то, что нам нужно».

Наш воздушный корабль завис над кормой этого судна, а потом, коснувшись палубы, слегка подпрыгнул и замер. Рев моторов стал стихать. Дверь вертолета открылась, и внутрь заглянули люди в сине-голубой одежде. Как я понял, это были врачи.

Один из них, видимо старший, махнув нам рукой, крикнул:

– Давайте быстрее, чего вы копаетесь?! – И мы с Павлом осторожно вынесли из вертолета адмирала, который был совсем плох. Дыхание его было прерывистым, голова безвольно моталась из стороны в сторону. Медики осторожно положили его на сверкающие никелем сидячие носилки на колесиках и быстро куда-то повезли.

Я вышел на палубу плавучего госпиталя и огляделся по сторонам. Все море вокруг было усеяно кораблями, силуэты которых мне были абсолютно не знакомы. Я знал, что называется, в лицо все корабли Российского императорского флота, но ни один из увиденных мною боевых кораблей под Андреевским флагом совсем не был на них похож.

Особенно потряс меня тот огромный корабль, который я видел только что с вертолета. Он был не похож ни на что мне знакомое и просто подавлял своими размерами. Да и другие корабли были необычного вида, а их мачты выглядели странными сооружениями, ажурными, словно паутина.

Павел, видно, закончивший все другие дела, похлопал меня по плечу, чем оторвал от разглядывания этой таинственной эскадры, которая попортила нам столько крови. Когда я обернулся, он сказал мне, показывая на вертолет, лопасти которого продолжали быстро вращаться:

– Капитан, у нас еще остались дела, которые никто за нас не сделает. Нас ждут на «Кузнецове».

Мы снова влезли в вертолет, двигатели снова взвыли. На этот раз перелет был совсем коротким, и вот наш аппарат уже стоит на палубе корабля-левиафана.

Когда все стихло, Павел сказал:

– Конечная, выходим! – и слегка пнул ботинком в бок связанного британца, лежащего на полу. – Сейчас мы доставим этого красавчика к нашим особистам, и он поймет, как круто попал, оставшись в живых. Его мертвые дружки уже в аду, а у него еще все впереди. У нас есть такие спецы, которые и сфинксов на набережной Невы заставят заговорить человеческим голосом.

Наш пленник немного очухался и, совсем как я недавно, с удивлением разглядывал корабли эскадры. Два летевших с нами на вертолете бойца подхватили под руки британца и потащили его куда-то в низы флагманского корабля – как сказал Павел, «на Лубянку». Мы же пошли совсем в другую сторону. Отойдя от вертолета на несколько шагов, я обернулся. Винты машины совсем остановились и вокруг нее суетились люди в серых комбинезонах, очевидно техники.

Переговорив с каким-то офицером, по всей видимости, вахтенным, Павел повел меня к командующему эскадрой, контр-адмиралу Виктору Сергеевичу Ларионову.

Русский флагман уже знал обо всех наших приключениях. Он, прищурившись, посмотрел на меня, будто оценивая, и выразил надежду на то, что раз уж нам удалось доставить адмирала Тирпица живым в операционную, то он скоро оправится от своей раны, и тогда Виктор Сергеевич сможет поговорить с ним лично.

– Знаете, господин капитан, – сказал он мне, – как только мы попали сюда, то я не оставлял надежды познакомиться с этим великим человеком и легендарным флотоводцем. В свое время я с большим удовольствием прочитал книгу его воспоминаний, которую он напишет через два года…

Я опешил. «Напишет… через два года? „Когда мы попали сюда…“ Так это…» – тут я осознал, что те подозрения и мысли, которые ранее появлялись у меня, превратились в уверенность. Я пошел на невероятный для себя поступок – перебил старшего по званию:

– Господин адмирал, так вы пришли к нам прямо из будущего? И как я сразу об этом не догадался! Ведь фрау Нина мне ничего об этом не сказала!..

– Видимо, для вас еще не подошло время, не созрели, – спокойно сказал адмирал Ларионов. – Адмирала Тирпица, как я понимаю, полковник Антонова проинформировала почти с самого начала переговоров. Впрочем, теперь и вы уже знаете всё… Почти всё.

– Господин контр-адмирал, – сказал я, вытянувшись во фрунт, – мне надо срочно передать в Ставку кайзера Вильгельма шифрованную радиограмму о том, что произошло, и о состоянии здоровья раненого адмирала Тирпица. То, что вы сейчас мне сообщили, делает эту необходимость неотложной. Пора заканчивать эту бессмысленную, не нужную ни немцам, ни русским войну и заключать почетный для обеих сторон мир. Будет ли мне предоставлена такая возможность?

– Такая возможность вам предоставлена будет, – коротко ответил контр-адмирал Ларионов, – только пока не указывайте в этой радиограмме нашего происхождения из будущего и никаких подробностей того, что вы здесь увидели. У наших контрразведчиков есть сведения, что кто-то из окружения вашего кайзера активно делится информацией с английской разведкой. Этим объясняются и неудачи кайзермарине по прорыву британской морской блокады. По той же причине, кстати, англичане так быстро пронюхали о миссии адмирала Тирпица и о его встречах с нашим представителем в Стокгольме.

Слова адмирала не удивили меня. У меня тоже с некоторых пор появились такие же подозрения. Поэтому я на предложенном мне листке бумаги набросал текст радиограммы, а потом зашифровал его своим личным шифром. В своем сообщении я кратко описал ход переговоров и то, что произошло сегодня в полдень в Васапаркен.

Кроме того, я добавил то, что мне сообщил адмирал Ларионов. А именно: с ноля часов завтрашнего дня прекращаются воздушные налеты самолетов эскадры на позиции и транспортные узлы германских войск на Восточном фронте. В свою очередь адмирал рассчитывает на то, что кайзер прикажет германским войскам тогда же прекратить огонь и соблюдать перемирие, де-факто приостановив все свои наземные операции на линии соприкосновения русских и немецких войск.

Потом я указал на листке позывные и частоты радиостанции в Ставке кайзера Вильгельма. Адмирал вызвал в свой салон дежурного офицера и велел ему отнести эту радиограмму командиру БЧ-4, чтобы она была отправлена по назначению. Мне же была предоставлена отдельная каюта, где я получил возможность, сесть и обдумать все, что произошло за этот очень беспокойный день. Я не сомневался, что скоро русский радист получит ответную телеграмму за подписью императора, и вся суматоха начнется с новой силой. Пока адмирал Тирпиц лежит без сознания на русском госпитальном судне, то всеми текущими делами придется заниматься, скорее всего, именно мне.

26 (13) октября 1917 года, вечер. Балтийское море, БПК «Североморск»

Экс-императрица Александра Федоровна и ее дети Ольга, Татьяна и Алексей

В последний день путешествия густые, дождливые тучи над Балтикой рассеялись и в бледно-голубом небе высоко плыли белые и ажурные, как вологодские кружева, перистые облака. Шли последние тихие дни осени, перед наступлением затяжных осенних штормов и зимних метелей. Острый нос «Североморска» резал прозрачную балтийскую волну. Было тихо, будто и не шла уже четвертый год война.

Германский флот, ранее господствовавший в этих водах, ныне спрятался в свои базы. Впервые с петровских времен Андреевский флаг по-хозяйски развевался над Балтикой. Прямо по курсу «Североморска» на стеклянной глади серых вод расположились корабли эскадры контр-адмирала Ларионова.

Александра Федоровна поплотнее запахнула теплый флотский бушлат, галантно наброшенный на ее плечи одним из офицеров. На душе у нее было неспокойно. Умом она понимала, что империя канула в прошлое безвозвратно, вместе с гимназистками, лакеями, юнкерами и хрустом французской булки. Упоительный вечер серебряного века закончился, и наступила темная ночь, с ее заревами пожарищ и топотом копыт коней лихих людей. Иногда Александре Федоровне становилось просто страшно. Не за себя с мужем, а за детей, невинных, юных и беззащитных.

В глубине души она признавалась себе, что только они с мужем были творцами того хаоса, который обрушился на Россию. Другое дело – их дети. Они из дворцовых покоев оказались выброшены на улицу, ненавидимые всеми за поступки их родителей. Правда, во всей этой неразберихе откуда-то появились люди, которые мало того что знали, что они хотят, но и им было известно – как этого добиться. А главное, что делать надо, а чего не стоит делать ни в коем случае.

Корабль, на котором она находилась сейчас вместе с Ольгой, Татьяной и Алексеем, не мог, просто не имел права существовать здесь и сейчас. Но тем не менее холодное железо нагло игнорировало все это. Оно просто было. Были и люди, которые постоянно ставили бывшую императрицу в тупик своими суждениями, своим безразличием к мнению нынешних авторитетов, своей целеустремленностью, решительностью, а порой и жестокостью. Эти люди, стоящие в тени Сталина, Ленина и Дзержинского, строили свою Новую Россию так же, как Фидий создавал свои гениальные творения, то есть беспощадно отсекая все лишнее.

Лишним оказался и старый враг Александры Федоровны, господин Гучков, на днях арестованный НКВД. При этом в вину ему ставились не какие-то мифические контрреволюционные преступления, которых он просто не успел совершить, а многомиллионное воровство казенных средств, ассигнованных на военные нужды. Тонкость хода Александра Федоровна оценила по достоинству – одним выстрелом Сталин, Дзержинский и их закулисные помощники убили нескольких зайцев.

Во-первых, из политической жизни устранялся их злейший враг, противник любой твердой власти в России, неважно, императорская она была или большевистская.

Во-вторых, большевики получали одобрение и поддержку значительной части армии, в частности фронтового офицерства, которое люто ненавидело казнокрадов и тыловых крыс, жирующих на их крови.

В-третьих, после обвинительного приговора трибунала новое правительство могло вполне законно конфисковать огромные состояния и предприятия, принадлежавшие Гучкову и его подельникам, тем самым пополнив государственную казну.

В-четвертых, большевики показывали России и всему миру, что они законные наследники империи и будут строго и беспощадно взыскивать по ее долгам.

Бывшая императрица завистливо вздохнула. Если бы у Ники была такая же железная хватка, как у господина Сталина или у отца, императора Александра III, то не было бы никакой революции. Все бы недовольные сидели по углам, поджав хвост. Но, увы, тогда бы это был не тот Ники, тонкий, ранимый, душевный, которого она полюбила еще девчонкой и выбрала себе в мужья. Теперь, раз у нее такой непрактичный муж, именно она должна позаботиться о будущем своих детей, в первую очередь дочерей. О будущем Алексея должен позаботиться отец.

Да и какое у них может быть будущее? Конечно, можно попробовать убежать за границу. Но Англия уже один раз откровенно заявила, что не желает видеть на своей территории семью русского монарха. Дескать, английский народ возмутится, если Романовы переедут жить в Британию.

Сейчас, после того как власть взяли большевики, их, наверное, все же примут. Но коврик в прихожей и кусок сухого хлеба придется отрабатывать в поте лица, сделавшись знаменем антибольшевистского движения. Такая перспектива Александре Федоровне как женщине довольно умной нравилась очень мало. Она понимала, что ее и всю царскую семью будут использовать, как дешевых шлюх. А как только отпадет надобность, их просто выпихнут на улицу. Да и тех, что стоят за Сталиным и компанией, Александра Федоровна успела узнать хорошо. Эти люди, оскорбленные тем, что их доброту посчитали за слабость, могут достать их и в Лондоне. Как не раз говаривал ее мужу поручик Бесоев, «сами мы злые, память у нас крепкая, а руки длинные».

Можно вместе с девочками после заключения мира уехать на родину, в Гессен-Дармштадт. Ники и Алексея большевики, наверное, не отпустят. Но бывшая владелица одной шестой части суши понимала, что жить там придется на положении бедных родственников. Как говорят, горек хлеб изгнанника. Пусть этот вариант и не грозит им местью со стороны новых хозяев России – кайзер Вильгельм вряд ли будет втягивать их в политику.

Но в любом случае самый главный вопрос – будущее дочерей – останется открытым. В Дармштадте дочери русского экс-императора никому не нужны. И им, умницам и красавицам, придется либо выходить замуж за простых буржуа, либо всю жизнь оставаться старыми девами. Второе скорее всего, ибо история болезни русского цесаревича была на виду у всего мира, и ни одна добропорядочная немецкая семья не захочет брать на себя обузу в виде невестки, которая с большой долей вероятности родит больного ребенка.

Протестантка, перешедшая в православие во вполне зрелом возрасте, и к тому же имеющая диплом доктора философии, Александра Федоровна четко чувствовала разницу в менталитете. Это русский человек от большой и чистой любви возьмет свою суженую такой, «какая есть», и до гробовой доски будет радоваться ее достоинствам и мириться с ее недостатками.

Так что же ей делать для того, чтобы ее дети и внуки заняли достойное место под солнцем? Стоя на палубе корабля, прибывшего из будущего, Александра Федоровна понимала, что Европа уже обречена. Рано или поздно, но пришельцы подомнут ее под себя, чтобы дать достойный отпор растущей заокеанской мощи. При таких обстоятельствах отъезд из России равносилен бегству от лавины, которая все равно догонит тебя и сомнет. Может, кто-то и имел какие-то иллюзии, но только не такой человек, как она, который, пусть и в общих чертах, но знал подноготную событий. А самое главное, ей было известно, кто такой товарищ Сталин, и каким был результат его правления в прошлый раз.

Уже тут, на борту «Североморска», Александра Федоровна спросила у командира корабля капитана 1-го ранга Перова:

– Алексей Викторович, что за государство вы строите? На что это будет похоже?

И получила четкий ответ:

– Красную империю, мадам, – он процитировал слова из какого-то стихотворения: – «Касаясь трех великих океанов, она лежит, раскинув города, покрыта сеткою меридианов, непобедима, широка, горда…» – потом вздохнул и добавил: – Наверное, из России больше ничего путного сделать невозможно, и парламентаризм у нас всегда превращается в цирковой балаган. А посему, раз империя Романовых умерла, да здравствует империя Сталина!

Нет, пусть другие уезжают. Большевики уже заявили, что никого не будут удерживать. Но все это бессмысленно, от себя не убежать. Романовы пойдут другим путем. Они никуда не уедут. Более того, Александра Федоровна приложит все усилия, чтобы ее дети, насколько это возможно, сблизились бы с пришельцами из будущего, которые неизбежно будут занимать в этой Красной империи самые высокие посты.

Не надо лезть на самый верх, надо держаться тех, кто войдет в силу лет через пятнадцать-двадцать. Вот взять, к примеру, поручика Бесоева. Храбр, умен, на хорошем счету у своего начальства. Причем настолько хорошем, что именно он исполняет самые деликатные поручения.

А ведь она видела, как еще в поезде он что-то говорил Анастасии, а девушка смеялась, как в их семье никто не смеялся с того страшного мартовского дня. Через двадцать лет Николай Арсентьевич точно будет генералом, возможно министром. Ну, или как это по-новому – наркомом. А если даже геройски погибнет, не дожив до генеральских эполет, то вдова и дети героя будут окружены почетом и заботой. После возвращения в Петроград надо будет поинтересоваться, как можно восстановить это знакомство.

Но не надо думать только о замужестве дочерей. Александра Федоровна знала, что в эмансипированном обществе выходцев из будущего женщина и сама, без мужчины, способна сделать самую головокружительную карьеру. Ее дочери не глупы и неплохо образованны. Если господину (пардон – товарищу) Сталину надо, чтобы Романовы участвовали в жизни России, то они будут в ней участвовать. Александра Федоровна грустно усмехнулась. Ибо революция открыла перед просто гражданками Романовыми столько разных возможностей, о которых цесаревны Романовы и мечтать не могли. Нет, если вино налито, то оно должно быть выпито.

От размышлений Александру Федоровну отвлек крик Алексея:

– Мама! Татьяна влюбилась! – бывший цесаревич процитировал Пушкина, взбегая по трапу. – Она другому отдана, но будет век ему верна!

Следом, розовея ушами, поднялась Татьяна, а за ней, придерживая на плече автомат и держа в руках любимую балалайку ее брата, поднялся фельдфебель морской пехоты Дмитрий Светлов. Он был назначен Алексею в дядьки на время его пребывания на «Североморске». Молодые люди демонстративно не смотрели друг на друга.

– Влюбилась, влюбилась, – приплясывал возбужденный Алексей. – Я сам видел, как они за руки держались!

– И ничего подобного! – с притворным возмущением воскликнула Татьяна и, подойдя близко, уже тише добавила: – Дмитрий просто рассказывал мне, как они слышали Голос. Было так жутко, что он взял меня за руку, чтобы я не боялась. Мама, а ты когда-нибудь слышала голос Божий?

– Я нет, а вот Григорий Ефимыч, царство ему небесное, слышал, – ответила встревоженная экс-императрица. – А что им этот Голос сказал? Спасти нашу семью?

– Нет, мама, – тихо ответила Татьяна, – им было сказано делать все по совести.

– Ну, тогда это был точно Господь, – сказала Александра Федоровна, перекрестившись, – надеюсь, он и дальше будет милостив к нам, недостойным.

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа… – ответила Татьяна, тоже крестясь.

Александра Федоровна взяла свою вторую дочь за локоток и отвела ее в сторону от Алексея, который о чем-то расспрашивал своего дядьку, указывая пальцем на громаду авианесущего крейсера.

– Девочка моя, – шепнула она на ухо дочери, – ты далеко уже не ребенок. Меня заверили, что Дмитрий образованный и воспитанный молодой человек. Что он тебе рассказал про себя?

– Мама, – так же тихо ответила Татьяна, – он действительно образованный. Три года учился в Петроградском университете на историческом факультете. Потом, чтобы заработать денег, взял отпуск и пошел в армию. На три года – на контракт, как у них говорят. Через полгода этот срок должен был закончиться, и он собирался вернуться в университет.

– Значит, меня не обманули, – кивнула экс-императрица, – и что твой Дмитрий собирается делать дальше?

– Мама, и вовсе он не мой, – кокетливо сказала Татьяна, скосив глаза на предмет разговора, – он сказал, что ему уже поступило предложение занять должность взводного в Красной гвардии. Надо только сдать очень легкий для него экзамен. Он сказал, что уже согласился, потому что творить историю куда интересней, чем потом ее изучать.

– Доченька, – вздохнула Александра Федоровна, – слово «гвардия» в этом названии не пустой звук. Это мы, Романовы, стали в России ничем, пустым местом. Снова возвращаются времена Петра Великого, и новые власти собирают свою отборную гвардию. А семеновцы и преображенцы, как и прочие наши гвардейские полки, будут низведены до положения линейных. А то их и вовсе расформируют. Подпоручик гвардии, тем более пришедший оттуда, да еще хорошо образованный и знающий будущую историю, почти наверняка через двадцать лет станет генералом или маршалом. Подумай об этом, Татьяна, ибо не пристало Романовой идти в посудомойки и кухарки. Не этот, так другой, но ты не имеешь права упускать свой шанс.

– Хорошо, мама, – Татьяна незаметно показала кончик розового языка спине Дмитрия, – я попробую, – и доверительно добавила: – Только он, как мне кажется, не имеет в моем направлении никаких определенных намерений. С ним просто интересно говорить. И Алексей от него тоже без ума… – а потом неожиданно сказала: – Ольга взяла тут в библиотеке книгу, опять читала до утра, а потом плакала…

– Хорошо, – кивнула Александра Федоровна, глядя на белый корабль с красным крестом на борту, резко выделяющийся на фоне выкрашенных шаровой краской его боевых собратьев, – с Ольгой я поговорю сама. А ты бери Алексея и идите собирать вещи. Кажется, мы уже прибыли.

27 (14) октября 1917 года. Петроград, Путиловский завод, штаб Отдельной бригады Красной гвардии

Полковник Вячеслав Николаевич Бережной

Ну, как говорится, третий сорт не брак. Конечно, до полностью боеспособного соединения наши красногвардейцы еще не дотягивают, но с учетом нашей техники, новейших средств управления и авиационной поддержки самолетов и вертолетов с «Кузи», немецким войскам, которые рискнут стать на пути нашей бригады, не поздоровится. И похоже, что красногвардейцам скоро придется всерьез схлестнуться с противником.

Наша авиаразведка выявила подготовку германцев к наступлению на северном участке фронта, в районе Риги. После фактической сдачи Икскюльского плацдарма по приказу главнокомандующего Корнилова в августе 1917 года, войска 8-й армии кайзера заняли Ригу и попытались продвинуться дальше. Русские войска сражались вяло, отступали при первой же возможности, бросая оружие и снаряжение. Лишь героизм бойцов 2-й Латышской стрелковой бригады и некоторых кавалерийских частей помог остановить натиск тевтонов.

К исходу дня 24 августа 1917 основная часть войск 12-й армии собралась на Венденской позиции: побережье Рижского залива, устье реки Петерупе, Ратнек, Юргенсбург, Кокенгузен. Эту позицию, согласно директиве командующего армией от 25 августа, было приказано держать во что бы то ни стало как «одну из последних на путях к Пскову и Петрограду». Для усиления 12-й армии на Венденскую позицию из Финляндии и с Западного фронта было направлено шесть пехотных и три кавалерийские дивизии.

И теперь, по данным авиа- и агентурной разведки, 8-я армия немцев готовила новый удар в направлении Вендена. Далее предполагалось после прорыва фронта ввести в прорыв главные силы 8-й армии и быстро двинуться вглубь России, в направлении Изборск – Псков – Луга и далее на Петроград. План был несколько авантюрный, но выполнимый. Принимая во внимание боеспособность частей 12-й армии, точнее, ее полное отсутствие, немцам вряд ли будет оказано серьезное сопротивление. Потому что солдаты дезертировали с фронта целыми полками. Как писал Маяковский: «И фронт расползался в улитки теплушек…»

Но моонзундский афронт и удары нашей авиации по немецким коммуникациям сильно затормозили подготовку немцев к наступлению. Кроме того, мы держали в рукаве еще один козырь – нашу бригаду Красной гвардии, боевой дух которой был довольно высок. Эти бойцы, которых мы успели неплохо подготовить, шли защищать завоевания своей революции и были готовы сражаться за нее до конца. Кроме того, тем ломом, против которого у германского командования нет приема, должны были послужить наша бронетехника, дальнобойная артиллерия, ударные самолеты и вертолеты и реактивные системы залпового огня. Главное при всем этом не увлечься истреблением мух кувалдами.

Главная наша задача заключалась в том, чтобы отразить натиск германцев. А также мы должны были нанести им такое поражение, после которого у господ Гинденбурга и Людендорфа отпадет все желание вести дальнейшую войну на Восточном фронте. Поскольку же по агентурным каналам к нам поступила информация, что оба вышеупомянутых господина прибыли в Ригу, то будет еще лучше, если херрен генерале героически падут на поле боя во имя кайзера и фатерлянда и вообще окажутся вычеркнутыми из списка живых. Немцам же самим так будет лучше. При этом мы должны потратить необходимый минимум ресурсов и нанести немцам достаточные потери. В то же время надо дозировать наш удар, чтобы им было что перебросить на Запад на радость Антанте.

Кстати, о подобном варианте развития событий информация к нам поступала по всем каналам. В частности, с «Адмирала Кузнецова» нам передали, что лица, ведущие переговоры о мире с германской стороны, сообщили им, что Гинденбург и Людендорф самовольно покинули Ставку кайзера и направились в Ригу. Тут не надо быть гениальным разведчиком или стратегом. Любой курсант общевойскового командного училища сложит два и два и скажет – готовится наступление.

Сообщили нам и о том, что приключилось в Стокгольме с нашей уважаемой Ниной Викторовной. Британцы подсуетились – они попытались захватить ее и адмирала Тирпица. И получилось нехорошо. Отбиться-то от них отбились, но при этом не уберегли адмирала, и он был ранен в грудь. Вертолетом его немедленно перебросили на «Енисей», и там наши медики приводят его в порядок. Жить будет, но поваляться в постели еще придется долго.

Интересная вещь, порученец Тирпица, некий гауптман Мюллер, попросил прекратить налеты на германские позиции и тылы. В свою очередь, он обещал, что кайзер отдаст приказ о прекращении огня на Восточном фронте. И наши разведчики подтвердили – действительно, германцы с полуночи больше не ведут огонь по нашим позициям. Ни орудийный, ни ружейный.

Радует, конечно, но это еще ничего не значит: пришел один приказ – не будут стрелять, придет другой – пойдут в наступление. Если Гинденбург с Людендорфом самовольно выехали на фронт, то с них станется и нарушить перемирие. Плевать они хотели на кайзера. Ведь победителей не судят. Особенно опасен в этом отношении Людендорф, с его замашками авантюриста.

Надо понимать, что и командующий 8-й армией генерал Гутьер, их друг и единомышленник, будет на стороне Гинденбурга и Людендорфа. Так что под Ригой вполне можно ожидать двадцать второе июня 1941 года в миниатюре. Необходимо срочно готовиться к боевым действиям и расставлять на доске фигуры. Время пришло.

Сегодня я пригласил в штаб бригады генералов Маркова и Деникина. Они, в отличие от Корнилова, сразу по приезде включились в работу. В Народном комиссариате по военным и морским делам нужны были как воздух опытные фронтовые командиры.

А вот Лавр Георгиевич трудиться во благо социалистического отечества не захотел. Сказался больным. Ну, и черт с ним! Пусть сидит на попе ровно. Ребята из контрразведки взяли его под наблюдение. В случае, если обнаружатся шашни Корнилова с кем-то из малочисленной пока контры, или, что скорее всего, с иностранцами, то придется принимать меры. Хирургические. Еще Иван Грозный в подобных случаях успешно практиковал ампутацию головы. Говорят, неплохо помогало.

Интересно, что конвой генерала оказался на высоте. По некотором размышлении текинцы прислали в наш штаб делегатов – уже известных мне по Быхову ротмистра Ораз-Сердара и штаб-ротмистра Раевского. Они сказали, что джигиты посоветовались и решили, что их отъезд с фронта на родину, в то время как все население столицы новой России готовится к отражению наступления германцев, будет выглядеть как трусость. К тому же у джигитов нашлись приятели среди казаков, и, пообщавшись с ними, джигиты поняли, что удар Отдельной бригады Красной гвардии легко прорвет фронт противника. А потом в прорыв хлынет кавалерия. И тут уж, как у поэта Кольцова: «Раззудись плечо! Размахнись рука!» Мечта любого кавалериста – гнать убегающего в панике противника. Ну, и трофеи, конечно… На родине они будут совсем не лишними.

Словом, из полка текинцев и дивизии казаков мы создали подвижную конную группу. И она с красногвардейцами провела несколько учений на местности, приучая коней к реву двигателей БМП и прочей нашей техники, а также отрабатывая взаимодействие с пехотой и бронетехникой на поле боя. Сначала казаки требовали, чтобы и им для усиления придали несколько «броневиков», причем не местных, а наших. Это и понятно, местная бронетехника могла ходить только по дороге, чуть что ломалась и вязла в осенней грязи. А тот же БТР рассекал по лужам, как крейсер. Но каждая единица техники была у нас на счету, так что пришлось вспомнить о таком ноу-хау гражданской войны, как тачанки. Объяснили мы казачкам и принцип концентрации огня, и как не лезть с голой пяткой на шашку. Короче, они все поняли.

Тем временем Деникин и Марков внимательно изучили разработанный нашими штабистами план нанесения контрудара по наступающим частям 8-й германской армии. А он заключался в следующем.

Ударом от Кокенгузена вдоль Западной Двины выйти к Икскюлю и далее на Ригу и Усть-Двинску. Оставив заслоны на правом берегу Западной Двины, прижать ударную группировку германцев к берегу Рижского залива и, при поддержке авиации и боевых вертолетов, уничтожить ее или заставить капитулировать. После поражения германского флота под Моонзундом, тот уже не сможет оказать помощь своим войскам во время проведения операции. А вот Балтийский флот огнем артиллерии сможет поддержать наступающие русские войска, для чего в Рижский залив срочно необходимо ввести старые броненосцы, канонерские лодки и крейсера. Одно плохо: русский флот до сих пор не удосужился принять на вооружение приличные фугасные снаряды для своих орудий главного калибра и не имеет опыта в стрельбе по целям, находящимся вне прямой видимости, так что поддержка выйдет по большей части только моральной.

Генералам план, разработанный начальником штаба Отдельной бригады майором Юдиным, в общем, понравился. Только осторожный Деникин поинтересовался:

– А не сильно вы размахнулись, Вячеслав Николаевич, наступая прямо на Ригу? А что будет, если германцы пытаются собрать свои силы на левом берегу Двины и нанести удар по вашему открытому флангу? Ведь ваши заслоны могут и не удержать противника…

– Чтобы наступать через Двину, Антон Иванович, надо ее для начала форсировать. А без захвата мостов или наведения переправы это просто невозможно. Наша разведка, а мы будем с воздуха внимательно следить за всеми передвижениями противника, вовремя сообщит о подготовке к такому удару. И как только будет обнаружена попытка наведения переправы, она будет немедленно пресечена ударом авиации, боевых вертолетов и систем залпового огня.

– Гм, – сказал доселе молчавший генерал Марков, – а если германцы попробуют форсировать реку ночью? Соберут лодки, сколотят плоты и под покровом тьмы, а ночи сейчас уже длинные, переправятся на правый берег и захватят тет-де-пон? Я бы советовал, Вячеслав Николаевич, с уважением относиться к противнику – германцы храбрые и опытные солдаты.

– Сергей Леонидович, – ответил я Маркову, вздохнув, – у нас в XXI веке нет такого понятия «под покровом тьмы». От наших приборов темнота укрывает противника не лучше, чем рыбацкая сеть обнаженную даму от нескромных взглядов. Иллюзия все это и весьма опасная для противника. Наша авиация и так регулярно совершает разведывательные полеты в районе Риги, ну, а если начнется заварушка, мы тем более будем следить за каждым шагом противника. Так что нашим планом предусмотрен и такой вариант развития событий.

Ночью кроме авиации разведку будут вести патрули, оснащенные приборами ночного видения. И какая бы темная ни была ночь, с помощью этих приборов вражеские войска, готовящиеся к переправе, будут обнаружены. Ну, а на случай, если группа немцев и сумеет как-то просочиться на правый берег, у нас будет держаться в полной боевой готовности подвижной резерв. Наши бронированные машины оборудованы ночными прицелами на орудиях и приборами ночного видения у водителей и могут передвигаться и вести бой даже в полной темноте. Так что ночная операция может выйти немцам боком, преимущество будет на нашей стороне.

Да и оставшимся на левом берегу германским войскам, скорее всего, будет не до нанесения контрудара. По ним отработает наша авиация. Залп одного блока реактивных снарядов С-8С поражает живую силу противника на площади 2600 квадратных метров. Причем эти реактивные снаряды в залпе перекрывают друг друга. Можете себе представить, во что превратится вражеская пехота, если по ней нанесет удар всего лишь тройка наших ударных самолетов или вертолетов!

И еще – перед началом нашего контрнаступления будет нанесен бомбоштурмовой удар по выявленным с помощью авиаразведки штабам и командным пунктам противника. А вы прекрасно знаете, что с утерей управления, войска, даже самые храбрые и обученные, превращаются в толпу вооруженных людей.

– Да, Вячеслав Николаевич, – с уважением сказал Деникин, – вижу, что вы хорошо отработали план предстоящей операции. Я думаю, что германцы потерпят полное поражение, и Рига снова будет нашей.

– Антон Иванович, – ответил я, – речь идет даже не о том, чтобы вернуть Ригу, так бездарно отданную врагу в августе 1917 года. Основная цель – заставить Германию подписать мирный договор на условиях для нас вполне приемлемых. Кайзер должен понять, что вести против нас боевые действия – дело заранее проигрышное и чреватое лишь большими потерями и полным отсутствием какой-либо надежды на успех.

Марков и Деникин переглянулись. Похоже, что они еще до прихода в штаб Особой бригады о чем-то договорились. Деникин, как старший по возрасту и должности и более опытный, прокашлялся и, наконец, решился спросить у меня:

– Вячеслав Николаевич, можем ли мы принять участие в предстоящей операции против германской восьмой армии? Если в вашей бригаде для нас не найдется подходящих должностей, то мы согласны быть простыми волонтерами. Как-то стыдно отсиживаться в тылу, когда на фронте предстоит такое дело.

– Я думаю, что мои товарищи будут не против, – коротко ответил я генералам. – Надеюсь, что, познакомившись поближе с нашей вновь сформированной бригадой, вы поймете, какая армия в самое ближайшее время будет у Советской России. И вы, уважаемые Антон Иванович и Сергей Леонидович, можете в ней найти достойное для себя место. А что касается волонтерства… Скорее всего, мы зачислим вас в резерв штаба бригады. Возможно, что по ходу операции придется останавливать бегущие русские части, вновь организовывать в некое подобие воинских подразделений и опять вводить их в бой. Без дела вы не останетесь. Кстати, с подобной просьбой к нам обратился и бывший великий князь Михаил Александрович Романов. Мы пока думаем над его предложением.

27 (14) октября 1917 года, 17:45. Восточный фронт, 8-я германская армия, Рига

Фельдмаршал Пауль фон Гинденбург и генерал Эрих Людендорф

Путь начальника германского Полевого генерального штаба фельдмаршала Гинденбург и его зама, генерала Эриха Людендорфа, от пограничной станции Пангегяй до Риги был труден и тернист. Он занял больше двух суток. Попадавшиеся им по пути до Тильзита узловые станции были разгромлены до основания русской авиацией. Развалины, искореженные вагоны и ряды белых свежевыструганных крестов вдоль железнодорожных насыпей наводили уныние. Под ними упокоились доблестные солдаты кайзера, угодившие под бомбы русских стреловидных аэропланов и странных аппаратов с большими горизонтальными винтами наверху. Они уже получили у немецких военнослужащих соответствующую репутацию и жуткие прозвища: Палач и Потрошитель.

Аэроплан… Ты его не видишь, он молнией проносится над головой, грохот и рев моторов… Ты даже не успеваешь испугаться, как уже оказываешься мертвым. Или тебе повезло, и ты остался жив, но тогда бояться уже точно поздно. А хищный винтокрыл идет на малой высоте, и его жертва успевает разглядеть каждую заклепку на его бортах. Отлично видны равнодушные лица пилотов, красная звезда на фюзеляже и Андреевский флаг на хвосте…

А потом начинается ад, после которого выжившие часто сходят с ума. И еще эти аппараты были явно бронированными, и их не брали пули, выпущенные из винтовок или пулеметов. Воплощенный кошмар немецкого солдата. Дух частей, хоть раз побывавших в подобной переделке, находился ниже точки замерзания.

Но все это ни в коей мере не изменило намерений Гинденбурга и Людендорфа провести победоносное наступление на Петроград. Да, дух немецкого солдата упал, но и русская армия совершенно разложилась. Сейчас она напоминает даже не колосса на глиняных ногах, а жалкий прах, который будет сметен с пути железными полками германских войск. Стоит лишь ударить, да посильнее…

Генерал от инфантерии Оскар фон Гутьер – решительный и умный командующий. Да и до Петрограда через Псков и Лугу всего около пятисот километров. Стоит прорвать фронт, и дальше можно будет продвигаться форсированным маршем – русская армия просто не сможет оказать сопротивления, несмотря ни на какие аэропланы. Война все же идет на земле, а не в воздухе.

На Рижском вокзале их встречал лично командующий 8-й армией. Быстро погрузившись в автомашины, Гинденбург, Людендорф и Гутьер выехали для изучения обстановки на передовые позиции у мызы Кронберг. Стояла непривычная тишина, несмотря на то что генералы находились всего в нескольких сотнях метров от позиций русских. Не было слышно ни ружейной перестрелки, ни артиллерийской канонады. Фронт молчал, как будто не было никакой войны. И тут Гинденбург узнал то, что привело его в ярость.

– Наш дорогой кайзер лезет не в свои дела, – хрипло прорычал он, – какое, к чертовой матери, перемирие! Немедленно прикажите открыть по противнику огонь! Пусть все знают, что германская армия не пойдет ни на какие компромиссы. Мы сокрушим эту варварскую страну, и не важно, кто в ней сейчас правит: царь Николай, придурок Керенский или эти проклятые большевики. Немедленно открывайте огонь, это я вам приказываю как ваш главнокомандующий!

– Господин фельдмаршал, – спокойно сказал генерал Гутьер, когда Гинденбург немного успокоился, – ведь вы приехали, чтобы лично повести мою армию в наступление на Петроград?

– Да, Оскар, вы правильно поняли мои намерения, – уже спокойнее ответил Гинденбург. – Три года назад я сумел в Восточной Пруссии разгромить две русские армии и остановить натиск азиатских орд на наш рейх. А теперь я хочу окончательно уничтожить этих варваров, посмевших противостоять нашему победоносному оружию.

Генерал Гутьер немного помолчал, а потом вкрадчиво сказал:

– Конечно, вы можете отстранить меня от командования армией. Только сперва я прошу выслушать меня.

– Говорите, генерал, – буркнул Гинденбург, подкручивая роскошные усы.

Оскар фон Гутьер прищурился.

– Господин фельдмаршал, а зачем нам прямо сей момент нарушать перемирие? Дня за три мы подтянем резервы, подвезем боеприпасы, в которых у нас наблюдается большая нужда из-за налетов русских аэропланов. Ну, а потом, на рассвете 31 октября или 1 ноября внезапно для противника начнем. Русские, по своему обыкновению, будут праздновать перемирие, и к началу нашего наступления упьются своим самодельным шнапсом. Нам же лучше, эффект внезапности поможет уменьшить нам потери в людях и сократить расход боеприпасов. Можно даже в начале наступления устроить ложное братание, приказав нашим солдатам ударить в штыки по не ожидающим этого русским.

Нахмурившийся было Гинденбург просветлел лицом, когда услышал, что речь идет не о соблюдении перемирия, а лишь об идее внезапного наступления путем вероломного нарушения оного перемирия.

– Генерал, вы гений, равный Мольтке-старшему! – воскликнул он. – Пусть побежденный плачет, что его победили нечестно, зато победитель получит всё. Мы докажем миру, что наши неудачи в войне были временными, и что германская армия еще способна побеждать. Скрепя сердце вынужден с вами согласиться – немедленное нарушение перемирия было бы не в наших интересах. У вас уже готов конкретный план?

– Да, господин фельдмаршал, он готов, – ответил генерал Гутьер.

– Очень хорошо, – произнес Гинденбург, поворачиваясь к своему помощнику, – слышишь Эрих, у него уже и план есть! Итак, Оскар, где мы с вами сможем поговорить?

Генерал Гутьер показал на припаркованные неподалеку автомобили:

– Господа, прошу проследовать в штаб моей армии. Сейчас он располагается в Рижском замке, но скоро мы надеемся переехать в Зимний дворец.

– Конечно, переедете, – буркнул Гинденбург, направляясь к автомобилю, – только теперь резиденция русских правителей, этих, как его… Ленина и Сталина расположена не в Зимнем дворце, а в так называемом Смольном институте для благородных девиц. – Он хмыкнул. – Это же надо было додуматься до такого!

В штабе армии генерал Гутьер подвел своих гостей к огромной расстеленной на столе карте, на которой была нанесена обстановка на фронте 8-й армии, и синими стрелками были обозначены направления планируемых ударов при прорыве русского фронта и наступлении на Петроград.

– Господин фельдмаршал, – обратился он к Гинденбургу, – прошу вас ознакомиться с текущей диспозицией: 12-я армия русских практически полностью разложилась и как военная сила уже не представляет никакой опасности. Русским надоело воевать, дисциплина у них ослабла настолько, что офицеры боятся отдавать солдатам какие-либо приказы. Даже для того чтобы распорядиться отправить в тыл обоз за продовольствием и боеприпасами, решение об этом обсуждается у них так называемым солдатским комитетом, после чего передается через головы командиров для исполнения непосредственно нижним чинам.

Ежедневно десятки дезертиров покидают части, увозя с собой оружие и военное имущество. После нашей неудачи у Эзеля их боевой дух на какое-то время поднялся. Но смена власти в Петрограде и последовавшая за ней неразбериха, слухи о стрельбе в городе и сотнях убитых, а главное, известие о том, что скоро начнется передел земли, окончательно лишили русских солдат желания сражаться.

– Теперь непосредственно о плане нашего наступления, – с указкой в руке генерал Гутьер был похож на университетского профессора, читающего студентам лекцию, – мы намереваемся внезапным ударом прорвать фронт в районе Ратниек, используя химические снаряды. В августе этого года, во время наступления на Ригу, мы уже применяли их. Тогда это вызвало панику в рядах русских войск.

Далее, двигаясь вдоль железной дороги, мы выходим в Вендену, где находятся тылы 12-й русской армии, грузимся в захваченные эшелоны и полным ходом направляемся в сторону Пскова. Для усиления наступающих вдоль железной дороги войск у нас имеются несколько бронепоездов, как наших, приспособленных под русскую колею, так и трофейных.

Фактически мы будем продвигаться через местность, где отсутствуют регулярные части русской армии. Отряды кое-как вооруженных рабочих – так называемых красногвардейцев – в качестве силы, которая могла бы препятствовать нашему наступлению, я даже не рассматриваю.

Не сбавляя темпа, мы захватываем Псков, потом бросок на Струги Красные, Лугу, Гатчину. Я думаю, что внезапность и натиск, безжалостность и решительность – именно все это позволит нам захватить Петроград, прежде чем новое большевистское правительство сумеет предпринять какие-либо меры по защите своей столицы.

– А вы предусмотрели защиту ваших войск от возможного контрудара? – спросил до сего молчавший как рыба генерал Людендорф. – К примеру, вот отсюда, – и он, взяв указку из рук Гутьера, ткнул ею в кружок на карте, рядом с которым было написано «Кокенгузен». – Это железнодорожная станция, куда русские могут подвести подкрепления и нанести удар по вашему открытому флангу. Надо учитывать все возможные варианты развития событий…

– Я учел такую возможность, – ответил Гутьер, забирая указку у Людендорфа. – у Фридрихштадта я придержу два полка 2-й гвардейской дивизии. В случае угрозы нашему правому флангу они сумеют парировать этот удар. Да и за счет чего русские могут сформировать ударную группировку? Боеспособных частей на фронте у них просто нет в наличии, а для того чтобы они смогли перебросить что-то из Финляндии или снять с других участков фронта, у них просто не будет времени. Надо учитывать этот важный фактор – время. Пока они будут копаться с перегруппировкой – к этому времени наши победоносные войска будут уже на подступах к Петрограду.

– И еще, господа, – генерал Гутьер вздернул вверх указку, словно тевтонский рыцарь копье. – Кайзер, как бы ему ни хотелось поладить миром с большевиками, вынужден будет, чтобы не выглядеть предателем перед германским народом, поддержать наше наступление резервами и сделать вид, что все произошедшее – это его гениальный замысел.

– Истинно так, – подвел итог обсуждения фельдмаршал Гинденбург. – Действуйте, Оскар, а мы побудем здесь у вас с генералом Людендорфом, окажем вам практическую помощь добрыми советами и не дадим в обиду, если на вас попытаются давить из Ставки кайзера. А пока мы бы хотели немного отдохнуть с дороги…

28 (15) октября 1917 года, 11:00 Петроград, Николаевский вокзал

Генерал-лейтенант барон Густав Карлович Маннергейм

Поезд из Одессы в Петербург – я называл так его по старой памяти, не признавая этого дурацкого переименования в Петроград – шел почти пять суток. Бардак, начавшийся в Российской империи после отречения от престола государя, продолжался. И ему не было видно конца.

Окончательно я понял, что этот бардак уже невозможно победить, когда несколько нижних чинов осмелились арестовать офицера моей 12-й кавалерийской дивизии за то, что им не понравились его «контрреволюционные речи» в офицерском клубе. Офицера от расправы мне спасти удалось, но я понял, что с этой армией – если можно назвать подобным словом толпу вооруженного сброда, мне не по пути. Командир, который не может защитить своих офицеров от насилия, не может оставаться в нынешней российской армии.

Сдав свою дивизию генерал-майору барону Николаю Дистерло, я отправился лечить свой «маньчжурский ревматизм» в Одессу. Именно в Одессе меня и застигло известие о том, что большевики отстранили от власти этого болтуна Керенского и сформировали свое правительство, главой которого стал некто Сталин. Я тут же навел у здешних социалистов о нем справки. С ума сойти – во главе великой империи встал бывший арестант и грабитель, недоучка-семинарист! Бедная Россия!

Все еще пребывая в Одессе, я получил два очень важных для меня послания. Письма пришли ко мне почти одновременно. В первом из них, пришедшем окольными путями из Рима, мой старый знакомый и земляк, полковник Оскар Карлович Энкель, русский военный агент в Италии, предлагал мне выехать в Гельсингфорс и там подготовить почву для объявления Финляндии независимым государством. У Энкеля были неплохие связи с тамошними лидерами националистов, возглавлял которых Пер Свинхувуд, в свое время за антирусские взгляды угодивший в Сибирь. Энкель обещал, что в случае провозглашения независимости Финляндии, ее правительство получит полную поддержку, в том числе и военную, со стороны Швеции и Германии. Новому государству, для того чтобы отстоять свое право быть свободными от большевистской России, понадобятся опытные военные. Прямо скажем, зама-а-а-анчивое предложение!

Ну, а второе послание было телеграммой-молнией заместителя народного комиссара по военным и морским делам генерал-лейтенанта Николая Михайловича Потапова. Точнее, не послание, а предписание – я был должен немедленно отправиться в Петербург для получения нового назначения. В свое время я был немного знаком с Николаем Михайловичем, и считал его порядочным и умным офицером. Поэтому для меня было непонятно – как такой человек может работать в правительстве, возглавляемом бывшим арестантом?

После некоторых размышлений я пришел к выводу, что мне действительно следует выехать в Петербург, чтобы разобраться во всем на месте. Во всяком случае, я ничего не терял – если меня не удовлетворит предложение генерала Потапова, то из Петербурга до Гельсингфорса – рукой подать.

Путешествовать мне пришлось, разумеется, как последнему шпаку, в партикулярном костюме. Мои знакомые предупредили меня, что ехать на поезде в генеральской форме – это просто самоубийство: разнузданная солдатня и пьяные матросы могли в любой момент расправиться с обладателем золотых погон и шинели с красной подкладкой.

Зато я мог теперь пообщаться с, так сказать, народом, лицом к лицу и послушать, о чем они говорят. Ну, и почитать большевистскую прессу – в Одессу она доходила с большим опозданием.

Из чтения газет я узнал много для себя нового. Оказывается, накануне взятия власти флот, давно уже ставший большевистским, как-то ухитрился нанести тяжелое поражение германскому флоту, и почти полностью уничтожил десантный корпус, попытавшийся высадиться на острове Эзель. Я посчитал бы известие об этом обычным газетным враньем, если бы не увидел зачитанный до дыр спецвыпуск большевистской газеты «Рабочий путь», в котором напечатали помимо репортажа с места событий и фотографии потопленных германских кораблей. В их число, между прочим, входил и новейший германский линейный крейсер «Мольтке»! Особо впечатлили меня снимки с толпой пленных немецких солдат и пляжем на Эзеле, сплошь усеянном трупами десантников.

«Вот это да! – подумал я тогда. – Неужели на четвертом году войны наши моряки научились-таки бить столь серьезного противника, как флот кайзера?»

В Харькове в наш вагон подсел возвращающийся в Петербург служащий Викжеля, который рассказал о недавнем побоище, которое большевики устроили на улицах бывшей столицы Российской империи. Эти господа-товарищи не побоялись крови и решительно навели в столице порядок, не пощадив при этом даже некоторых членов из руководства собственной же партии. Мне это напомнило действия молодого генерала Бонапарта, который в 1795 году расстрелял из пушек толпу мятежников на улицах Парижа.

Гм, вполне возможно, что и среди большевиков вот-вот появится этакий Бонапарт. Ну, хотя бы тот же Сталин. И он сумеет на обломках Российской империи выстроить новую империю. После этого известия мне как-то расхотелось последовать совету полковника Энкеля. Пусть кто-нибудь другой попробует поднять мятеж против людей, которые добиваются своего не уговорами, а пулеметами. Ведь в случае неудачи речь пойдет не о ссылке в Сибирь, а о самой жизни. Нет уж, если финским националистам и Перу Свинхуду так хочется попробовать, то я им мешать не буду. Но мне почему-то кажется, что все закончится так же, как и мятеж в Петрограде.

Мне еще больше захотелось увидеться с Потаповым и получить от него информацию, что называется, из первых рук. Ну, а по мере приближения к Петербургу, газеты, которые мы покупали на станциях, становились все свежее, а новости, которые печатались в них, все головокружительнее.

Оказывается, на этот раз отличились наши авиаторы, на своих аэропланах разбомбив практически все железнодорожные станции и мосты в Восточной Пруссии и на территориях прибалтийских губерний, захваченных германцами. Как это у них получилось – непонятно. Противник несет огромные потери, его подкрепления истаивают не дойдя до фронта, подвоз боеприпасов и снаряжения на фронт парализован.

И еще была одна новость, немало меня порадовавшая: едва придя к власти, большевики немедленно занялись чисткой наших авгиевых конюшен. Ими арестованы самые знаменитые наши тыловые казнокрады – Гучков, Рябушинский и прочие одиозные личности из военно-промышленных комитетов. Причем арестовали их не за так называемую «контрреволюцию» – субстанцию эфемерную и нематериальную, а за вполне конкретные хищения казенных средств и поставку в армию негодной амуниции и боеприпасов по завышенным ценам. Я не люблю большевиков, но в данном случае я с ними солидарен – по этим мерзавцам давно уже плачет виселица.

А на одной подмосковной станции мне в руки попался свежий номер главной большевистской газеты «Правда». То, что я в нем прочитал, вообще заставило меня усомниться в здравости моего ума. На главной странице была напечатана фотография государя и его брата Михаила на ступенях Гатчинского дворца рядом – с кем бы вы подумали?! – с самим главой большевистского правительства Иосифом Сталиным. Судя по фотографии, государь выглядел довольно хорошо. Были приведены и его слова: «Я признаю власть советского правительства и призываю всех, кто желает добра России, к сотрудничеству с ним!» Не знаю, подлинные ли это слова государя, но то, что он не расстрелян и не растерзан обезумевшей толпой черни, уже говорит о многом.

Я не мог уснуть до самого Петербурга. После прибытия, сразу же на перроне, у всех пассажиров проверяли документы. Прибывших быстро процеживал через свое сито патруль, состоявший из двух человек в кожаных куртках самокатчиков, с короткими кавалерийскими карабинами и красными повязками на рукавах, и одного фельдфебеля, обмундированного в необычную форму – всю усеянную пятнами коричневого и желтого цветов.

Большинство тут же отпускали с богом. Но несколько человек, по всей видимости, вызвавших подозрение, люди в кожанках, которых один из моих соседей по вагону назвал красногвардейцами, отвели в сторону и передали с рук на руки двум неприметным людям в военных шинелях без знаков различия, по повадкам – весьма смахивающим на жандармов.

Вот, наконец, подошла и моя очередь. Пятнистый фельдфебель строго, но вежливо поинтересовался, имеются ли у меня какие-либо документы. Я протянул ему предписание, присланное мне генералом Потаповым. Фельдфебель быстро и внимательно его прочитал, после чего строго посмотрел на меня:

– Генерал-лейтенант Маннергейм? – спросил он. – Густав Карлович?

Я кивнул.

Старший патруля вздохнул:

– Так вот, насчет вас у меня имеется особое распоряжение…

Я уже было подумал, что меня сейчас возьмут под руки и поведут к ожидающим в стороне жандармам, но фельдфебель вдруг достал из большого нагрудного кармана какую-то черную коробочку и, поднеся ее ко рту, сказал:

– Третий, я Девятый, докладываю: среди пассажиров поезда, только что прибывшего из Одессы, обнаружен генерал-лейтенант Карл Густав Маннергейм, входящий в список «А».

Я удивился, услышав из коробочки, которую фельдфебель продолжал держать у виска, человеческую речь:

– Девятый, я Третий. Генерала с сопровождающим на дежурной машине немедленно отправьте в Таврический дворец.

– Есть, товарищ Третий, – сказал фельдфебель. – Вас понял! – потом он снова нажал на какую-то кнопочку на своей коробочке и, убрав ее в карман, повернулся в мою сторону: – Пройдемте, Густав Карлович, – сказал он мне, жестом приглашая следовать за собой.

Я не знал, что и думать. Радио, такое маленькое. Но как?! Кто такой этот «товарищ Третий»?! И зачем меня повезут в Таврический, а не в Генштаб к генералу Потапову, который меня вызывал?! Вопросов было больше, чем ответов, но самое главное, что меня никто не хватал под руки, и мы с фельдфебелем спокойно прошли мимо скучающих в ожидании улова жандармов.

На Знаменской площади мы сели в большое легковое авто, на котором выехали на Невский, а потом свернули на Суворовский. Миновав Академию Генерального штаба, наше авто свернуло на Таврическую. На углу Кирочной, у музея Суворова, мы остановились на минутку, пропуская колонну казаков. Станичники выглядели неплохо, в седлах сидели как влитые, вид у них был бравый. Двигались они в сторону Литейного. Город выглядел так непривычно. С одной стороны, нигде не наблюдались пьяные анархистские орды, улицы были подметены, а большинство магазинов на улицах открыты. С другой стороны, не наблюдалось и фланирующих тыловых хлыщей и наряженных светских и полусветских дам, обычных для Петербурга в старое время.

Когда авто проезжало мимо ограды Таврического сада, я стал свидетелем необычного зрелища. Над нашей головой внезапно раздался гул и рев. Я выглянул из окна, задрав голову кверху. На плац Таврического сада, где обычно любители верховой езды занимались выездкой и обучением новичков, опускался странный аппарат. Он не был похож на обычные аэропланы, которые мне уже приходилось видеть на фронте. Это была машина с двумя большими винтами, которые вращались над ее корпусом. Напоминала она гигантского откормленного головастика, или летающего бегемота. От винтов этой машины над плацем поднялся вихрь песка и опилок. Маленькие смешные колеса коснулись земли, винты стали вращаться медленнее. Дверь в корпусе этой машины отодвинулась в сторону, и из нее ловко выпрыгнули несколько человек, одетых в такую же, как у сопровождавшего меня фельдфебеля, пятнистую форму. С помощью людей, одетых в кожанки, ожидавших машину на краю плаца, они стали грузить в этот необычный воздушный корабль сложенные там же свертки, ящики и сумки.

– Вот, опять вертушка напылила, – недовольно проворчал наш водитель, когда мы отъехали от плаца подальше. – Только машину помыл. Закатали бы скорее этот плац асфальтом! Или забетонировали бы, на худой конец.

Машина снова поехала по Таврической, а после свернула на Шпалерную. И вот, наконец, мы остановились у ворот Таврического дворца.

– Все, Густав Карлович, приехали, – сказал сопровождавший меня фельдфебель. – Идемте, вас хочет видеть товарищ Сталин.

28 (15) октября 1917 года, 12:00Петроград, Таврический дворец

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Где-то за час до полудня Сталин пригласил меня к себе. Пройдясь пару раз взад-вперед по кабинету, он в очередной раз пыхнул папиросой и неожиданно спросил:

– Товарищ Тамбовцев, не хотели бы вы встретиться с бароном Маннергеймом? Да-да, с тем самым Маннергеймом, который в вашем прошлом стал правителем буржуазной Финляндии. Как мне доложили с Николаевского вокзала, он только что прибыл в Петроград… – потушив окурок папиросы в самодельной пепельнице, сделанной из обрезка трехдюймовой гильзы, Сталин неожиданно добавил: – У товарища Дзержинского на вокзалах сейчас и мышь не проскочит, а не то что целый финский барон.

– Шведский, товарищ Сталин, – машинально поправил я вождя. – Маннергейм по национальности швед.

– А, – махнул рукой Сталин, – тем лучше. Впрочем, сейчас это неважно. Как вы думаете, чтобы избежать нежелательных эксцессов, нам удастся с ним договориться, скажем так, полюбовно? Или мы будем вынуждены прибегнуть к крайним мерам?

– Не знаю, товарищ Сталин, – ответил я. – Но попытаться стоит, случай, как мне кажется, не безнадежный. Маннергейм по натуре своей авантюрист и карьерист. Если он поймет, что у нас он сможет сделать карьеру, то почему бы и нет?

– Вот и я так думаю, – сказал Сталин, задумчиво глядя в окно. – Идите, товарищ Тамбовцев, когда Маннергейм будет доставлен сюда, вас об этом известят.

Естественно, что я не мог отказать себе в удовольствии встретиться с тем человеком, который в нашем прошлом стал маршалом и правителем Финляндии. Насколько я помню, в нашей истории Сталин с Маннергеймом ни разу не встречались. Посмотрим, как пройдет их встреча в этой реальности. Правда, править независимой Финляндией ему, наверное, уже не светит, а вот маршальский жезл? Ведь будут же у армии Советской России маршалы? Тем более что товарищ Сталин ничего не делает просто так, и на барона Маннергейма у него наверняка есть далеко идущие виды. Не зря же он так отреагировал на упоминание о шведском происхождении семьи Маннергеймов. Мол, сейчас этот не важно, но в будущем, как пишут в объявлениях об обмене – возможны варианты…

Самого барона я увидел примерно через полчаса в приемной председателя Совнаркома. С первого взгляда особого впечатления он на меня не произвел. Высокий дядька с усами, одетый почему-то в гражданку, или, как здесь выражаются, партикулярный костюм. Всеми силами барон старался сохранить спокойствие, но было видно, что это у него получается плохо. Бросив на меня несколько косых взглядов, он продолжал нервно мерить шагами приемную. Видно, очень странное впечатление произвел на него мой камуфляж XXI века с полевыми капитанскими погонами. Или даже до Одессы дошли панические слухи о грозных «пятнистых»? Вскоре нас пригласили войти в кабинет Сталина.

Председатель Совнаркома встретил барона Маннергейма приветливо, можно сказать, даже радушно. Попросив секретаря принести горячего чаю, он усадил гостя в кресло и, одобрительно кивнув мне, начал с ним беседу, по старой привычке, медленно расхаживая по кабинету.

– Генерал, – сказал Сталин, – вы были вызваны в Петроград товарищем Потаповым для того, чтобы получить новое назначение, не так ли?

Барон Маннергейм нервно кивнул, подтверждая сказанное. Несмотря на все радушие хозяина кабинета, он явно ощущал исходящую от того угрозу.

Сталин тут же заметил эту неуверенность барона и немедленно форсировал беседу неожиданным вопросом:

– Господин генерал, – посмотрел он сверху вниз на сидящего в кресле Маннергейма, – русская армия нуждается в инициативных, храбрых и умных генералах – это ни для кого не секрет. Но прежде, чем дать вам новое назначение, мы решили узнать у вас, собираетесь ли вы и дальше служить новой России, или намерены отправиться на родину в Финляндию, для того чтобы, создав там свои вооруженные силы, поднять мятеж против нашей власти и сделаться единоличным финским диктатором?

По тому, что барон при этих словах вздрогнул, я сделал вывод, что вождь попал, что называется, в самое яблочко.

– Простите, не знаю, как к вам обращаться… – начал Маннергейм, но Сталин не дал ему договорить, подняв вверх руку:

– Если вам трудно выговорить слово «товарищ», то тогда можете пока обращаться ко мне господин Сталин, – сказал он, – я не люблю пышных титулов, которые могут значить что-то только для глупцов.

– Господин Сталин, – снова начал Маннергейм, – я тридцать лет жизни отдал русской армии. Служил честно. Сегодня я с горечью должен заметить, что этой армии больше нет. Есть вооруженная толпа, которая более опасна своим же согражданам, чем неприятелю. В такой армии я служить не желаю.

– Вы совершенно правы, – сказал товарищ Сталин, прохаживаясь по кабинету. – В наследство от «главноуговаривающего» Керенского нам досталась, прямо скажем, не армия, а какая-то аморфная масса, не желающая ни воевать, ни подчиняться кому-либо. Мы даже не пытаемся отдавать этой армии каких-либо распоряжений, лишь бы они разбегались с фронта не слишком быстро.

Но поскольку мы понимаем, что сильные государства со слабыми не договариваются, а просто диктуют им свою волю, то взамен разложившейся императорской армии мы начали формировать Красную гвардию, – Сталин усмехнулся в усы, – своего рода «полки нового строя», в которые мы включаем отдельные, еще боеспособные части старой армии. Пока существует Россия, будет существовать и русская армия. И в ней будут крайне необходимы такие опытные кавалеристы, как вы.

– Я не знаю, что именно вы называете полками нового строя, – довольно резко ответил барон. Сейчас, похоже, он сильно разволновался, и в его речи я впервые уловил легкий акцент. – Если бы было можно, то я хотел бы взглянуть на них, ведь не зря русская пословица гласит: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать».

– Я вас понимаю, генерал, – задумчиво сказал Сталин, расхаживая по своему кабинету, – на фронте вы насмотрелись на многие безобразия, которые творят солдаты, после издания в феврале этого идиотского Приказа № 1. Без дисциплины и субординации не может существовать ни одна армия в мире, будь она трижды народная. Мы сейчас пытаемся исправить ошибку, допущенную, кстати, отнюдь не большевиками. Ваши коллеги, решившие связать свою судьбу с новой русской армией, сейчас готовят новые уставы, в том числе и дисциплинарный.

– Я ничего не знаю об этом, – ответил Маннергейм, – но если это так, то я полностью согласен с вами. А кто из генералов кроме Николая Михайловича Потапова уже служит у вас?

– Я назову вам такие фамилии, как Деникин и Марков. Думаю, что они вам знакомы, – сказал Сталин. Барон кивнул и на минуту задумался.

– Скажите, господин Сталин, – спросил Маннергейм, – а какую должность я мог бы получить в вашей «армии нового строя»? Вообще-то я всю жизнь служил в кавалерии.

– Кавалерии, сказать честно, у нас пока очень мало, – ответил Сталин. – Но, скажу вам по секрету, сейчас мы на одном из участков фронта ожидаем, по данным нашей разведки, неожиданный удар германских войск. Для его отражения помимо бригады Красной гвардии и частей усиления мы собираемся сформировать ударную группу, состоящую из двух-трех все еще боеспособных кавалерийских дивизий – своего рода сводный усиленный кавкорпус. Вот только мы еще не решили, кто его возглавит. Накануне вашего приезда к нам обратился ваш старый знакомый по 2-му кавалерийскому корпусу, с которым вы вместе сражались на Юго-Западном фронте, с просьбой дать ему возможность отправиться на передовую и сразиться с противником.

– Кто же это? – удивился барон. – Неужели сам командующий 2-м кавкорпусом генерал-адъютант Гуссейн Хан Нахичеванский?

– Нет, – с улыбкой ответил Сталин, – это генерал-лейтенант Михаил Александрович Романов…

– Неужели! – выдержка окончательно оставила Маннергейма, и он вскочил с кресла. – Великий князь Михаил Александрович тоже выказал желание служить в вашей армии?!

– Вы, наверное, не верите мне, – продолжая улыбаться, сказал Сталин, – ну что ж… Александр Васильевич, – обратился он ко мне, – вы не согласились бы съездить с господином Маннергеймом в Гатчину, чтобы он там лично переговорил с Михаилом и Николаем Романовыми? Я думаю, что товарищу – простите, господину Маннергейму было бы полезно пообщаться с его старыми знакомыми.

Барон, окончательно потеряв всю свою выдержку и чопорность, стоял, растерянно опустив руки.

– Вот и отлично, – сказал Сталин, – итак, генерал, я пока попрощаюсь с вами. К сожалению, у главы советского правительства очень много дел. Но я надеюсь, что мы еще с вами встретимся.

И, изобразив на лице доброжелательную улыбку, Сталин на прощание крепко пожал руку барону Маннергейму… Ну, что же, в Гатчину так в Гатчину!

29 (16) октября 1917 года, 14:00 Балтийское море, госпитальное судно «Енисей»

Гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц

…Последнее, что я запомнил перед тем, как провалиться в темноту, было искаженное злостью лицо британца, его рука с зажатым в ней короткоствольным револьвером и ставшее вдруг удивительно спокойным лицо фрау Нины. Потом – вспышка, звук выстрела, сильный удар в грудь…

Все остальное в памяти сохранилось фрагментарно. Гауптман Мюллер и какой-то незнакомец, грузящие меня в автомобиль германского посольства… Провал в темноту… Потом грохот, страшный грохот, и рев работающего мотора прямо над ухом, человек в странной пятнистой форме, нагнувшийся надо мной и разглядывающий мое лицо… Ужасная тряска и ощущение полета… Словно я лечу на каком-то аппарате тяжелее воздуха…

Потом я почувствовал любимый запах моря и плеск воды. Я на корабле, совершенно мне не знакомом… Он белый… Какие-то люди в странной одежде салатово-голубого цвета осторожно берут меня на руки и усаживают на блестящие, никелированные носилки-кресло… Адская боль пронзает все мое тело. Я теряю сознание…

Очнулся я в каком-то помещении, похожем на большую каюту. Было ясно, что нахожусь на корабле, это чувствовалось по легкой качке и едва слышному плеску волн. Я попытался вздохнуть и удивился. В груди уже не хрипело и булькало, и дышать было гораздо легче. Только тут я увидел, что к моей руке от непонятного аппарата идут какие-то проводки и трубочки. А грудь моя перевязана бинтами. Похоже, что мне сделали операцию и достали пулю того проклятого британца.

Я скосил глаза. Напротив меня, на жестком топчане, откинувшись на переборку, полусидя дремал гауптман Мюллер, одетый в такую же одежду, как и врачи, встретившие меня на этом корабле. Значит, мой помощник не бросил меня. Я улыбнулся. В каюту вошла женщина, причем молодая и симпатичная.

Услышав звук открывающейся двери, Мюллер мгновенно проснулся, но тут же успокоился и что-то сказал вошедшей по-русски. Я не знал русского языка, точнее знал, но лишь некоторые слова, которые уже слышал однажды от своих коллег, русских моряков. Насколько я знаю, эти слова не употребляются в обществе дам, потому что за них можно получить, как у них говорят, по морде.

Женщина-врач подошла ко мне и, увидев, что я пришел в себя, улыбнулась и положила прохладную узкую ладонь на мой лоб. Потом она что-то сказала Мюллеру, и тот тоже изобразил на своем посеревшем от недосыпания лице нечто вроде улыбки.

– Господин адмирал, – сказал он, – фройляйн доктор говорит, что вы пошли на поправку, послеоперационных осложнений у вас нет, но вы еще очень слабы, и вам пока нельзя разговаривать.

Я закрыл и открыл глаза, показывая, что, действительно, слабость не позволяет мне вести беседу. Потом мне вдруг сильно захотелось спать. И я уснул… Сколько я проспал, не знаю. Только после пробуждения я почувствовал себя еще лучше, чем в прошлый раз. Гауптмана Мюллера в каюте не было, зато на стульчике рядом со мной, со шприцом в руках, сидела та же, что и в прошлый раз, женщина-врач. Увидев, что я проснулся, она улыбнулась мне и, сделав укол, опять вышла из каюты. Через несколько минут вошел гауптман Мюллер, а за ним следом… фрау Нина, только одетая в пятнистую форму с погонами на плечах. Я заметил, что Мюллер стал вести себя в отношении фрау Нины подчеркнуто почтительно, как положено младшему офицеру со старшим. Конечно, она была выше его по званию, но с другой стороны, она была женщиной. Я чувствовал, что, пока я был без сознания, произошло нечто такое, что заставило Мюллера уважать эту удивительную женщину не только как полковника, но и как профессионала.

– Добрый день, господин адмирал, – обратилась ко мне фрау полковник, – как вы себя чувствуете? Ваш лечащий врач, Татьяна Михайловна Васильева, сказала, что опасности для вашей жизни уже нет, но что вы пока очень слабы, и что она не может нам разрешить общаться с вами более получаса. Причем говорить будем в основном мы, а вам лучше пока не напрягаться.

Пуля британского агента пробила верхушку вашего левого легкого. Вас срочно доставили на наш плавучий госпиталь «Енисей», где сделали операцию. Правда, для того, чтобы вас прооперировать, пришлось сбрить вашу роскошную бороду, иначе она мешала хирургам. Но бог с ней, с бородой. Новая вырастет.

И фрау Нина весело подмигнула мне. В своей форме она, как ни странно, выглядела еще красивее, чем тогда, когда я в первый раз увидел ее в том проклятом шведском парке.

– Фрау полковник забыла сказать вам, – вступил в разговор гауптман Мюллер, – что она лихо нокаутировала того англичанина, который выстрелил в вас, а потом из пистолета застрелила, как собаку, его напарника. А люди, сопровождавшие фрау полковника, не моргнув глазом уничтожили еще с дюжину британцев, попытавшихся захватить вас и ее.

– Господин капитан, не скромничайте, – ответила фрау Нина, – ведь трое из той дюжины британцев – на вашем счету. Вы тоже держались молодцом.

Впрочем, не это главное. Важно, что господин адмирал остался жив, а капитан Мюллер с борта нашего флагманского корабля «Адмирал Кузнецов» передал радиограмму в Ставку кайзера Вильгельма о том, что контакт состоялся, и что наши самолеты на время ведения переговоров прекращают авиаудары по германским позициям и коммуникациям. В свою очередь, из ставки кайзера передали, что войска на Восточном фронте получили приказ прекратить огонь. И, по нашим данным, пока на фронте затишье…

– Хорошо, – прошептал я, – значит, все было не зря…

– Да, господин адмирал, – ответил гауптман Мюллер, – все наши усилия и пролитая вами кровь помогли спасти от гибели сотни, если не тысячи германских солдат и офицеров.

– И русских тоже, – добавила фрау Нина. – Но, к сожалению, не все так гладко и безоблачно. Мы допросили британца, захваченного нами в плен. Выяснилось, что кто-то из командования Восточного фронта сообщил им о вашей миссии. Если конкретно, то прозвучала фамилия генерала Макса Гофмана, начальника штаба главнокомандующего Восточным фронтом Леопольда Баварского. Он старый недруг России. Узнав о возможности заключения мира между нашими странами, Гофман пошел на предательство, согласившись работать на Британию.

– Шайсе! Фердамтес швайн! – не выдержал я. А потом, спохватившись, извинился перед фрау полковником за несдержанность.

Фрау Нина только усмехнулась и продолжила свой рассказ:

– Господин адмирал, это все же не самое скверное, что могло бы произойти. По данным нашей авиаразведки, несмотря на объявленное прекращение огня, германские части спешно проводят перегруппировку, дополнительные силы перебрасываются в район Ратниека, что восточнее Риги. Кроме того, по своим агентурным каналам мы получили сведения о том, что пару дней назад в штаб 8-й германской армии прибыли фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф. Несомненно, что они уже решились вероломно нарушить объявленное на русско-германском фронте перемирие и начать наступление вглубь России, в общем направлении на Петроград. Эти два господина считают, что в этих краях они самые умные, но к счастью, это не так. – Фрау Нина недобро прищурилась: – Все это чревато началом боевых действий и новыми потерями с обеих сторон. Сначала прольется русская кровь. Ну, а потом мы вернем вам долг, как и положено, сторицей. Кроме того, в будущем из-за взаимных подозрений будет трудно снова начать переговоры и добиться взаимоприемлемых условий мирного договора.

– Гауптман Мюллер, – прошептал я, – вы доложили в Ставку о том, что мне сейчас сообщила фрау Нина?

– Так точно, господин адмирал, – отрапортовал Мюллер, – но из Ставки ответили, что ничего не знают о намерениях фельдмаршала Гинденбурга и генерала Людендорфа. А на запросы кайзера эти господа или отмалчиваются, или отвечают, что, дескать, они просто приехали проинспектировать германские войска в районе Риги.

Я разволновался. Неужели все, чего мы с фрау Ниной сумели добиться, пойдет в задницу из-за честолюбия и тупого упрямства этих фоллидиотен! Каждый день войны на Востоке уносит десятки и сотни жизней германских солдат и офицеров, так необходимых на Западном фронте. А ознакомившись с той информацией, которую подготовила для меня фрау Нина, я понял, что война с Россией – это чудовищное преступление. Преступление против немецкого и русского народов.

Заметив мое волнение, фрау Нина что-то шепнула на ухо гауптману Мюллеру. Они попрощались со мной и тихонечко вышли из каюты. Через минуту вошла врач, которая сделала мне укол, и я уснул.

На следующий день мне страшно захотелось есть. До этого меня поили водичкой из смешной чашечки с носиком, как у чайника, и с ложечки кормили куриным бульоном. А тут мне захотелось съесть настоящий немецкий айнтопф из квашеной капусты и запить его бокалом баварского пива. Я представил себе все это, и в животе у меня заурчало. Гауптман Мюллер, который снова полудремал сидя на топчане в моей каюте, узнав о моем желании, заулыбался. По его словам, я явно пошел на поправку.

А вскоре в мою каюту зашел моложавый коренастый мужчина, одетый в черный морской китель с контр-адмиральскими погонами. После того как он представился и пожелал мне скорейшего выздоровления, я понял, что меня посетил сам командующий русской эскадрой контр-адмирал Виктор Ларионов. Он подошел к моей кровати, присел на заботливо подставленный гауптманом Мюллером стульчик и с улыбкой пожал мне руку. А потом заговорил на неожиданно хорошем немецком языке:

– Я рад приветствовать на корабле моей эскадры такого выдающегося военно-морского стратега и замечательного флотоводца, как вы, господин гросс-адмирал. Вспоминаю, как в свое время, будучи курсантом военно-морского училища, я зачитывался вашими мемуарами. Я лишь сожалею о том, что наше знакомство произошло при столь печальных для вас обстоятельствах.

– Господин контр-адмирал, – ответил я, – сегодня вы меня очень обрадовали. Обрадовали тем, что и через сотню лет мое имя еще помнят моряки, и при этом не только германские. Обрадован также тем, что такой человек, как вы, отдали должное моим скромным трудам. Жаль только, что Россия и Германия в настоящее время находятся в состоянии войны. Это большая ошибка наших политиков. И ее надо исправить как можно быстрее.

– Перефразируя Наполеона, – ответил адмирал Ларионов, – можно сказать, что это больше, чем ошибка – это преступление. Нашей разведке уже известны все закулисные ходы, сделанные с этой целью одной островной державой. Начиная с выстрела в Сараево и кончая войной, объявленной России Германией. Сейчас я пришел к вам, чтобы обсудить все те меры, которые следует предпринять для прекращения этого бессмысленного кровопролития и скорейшего заключения мирного договора…

28 (15) октября 1917 года, 16:25. Петроград Николаевский вокзал

Генерал-лейтенант барон Густав Карлович Маннергейм

Ни в какую Гатчину мы в тот день так и не поехали. Уже вызвав авто, Александр Васильевич решил связаться с находящимися в Гатчине коллегами, чтобы уточнить, удобно ли нам будет прямо сейчас явиться к государю и его брату. Оказалось, что не все так просто. Ехать необходимо было действительно в Гатчину. Но не во дворец, а на Варшавский вокзал. Вверенная попечению его императорского высочества Михаила Александровича сводная кавалерийская часть отправлялась на фронт, и государь, а также все его домашние, включая императрицу Марию Федоровну, тоже отправились на вокзал, чтобы проводить сына и брата. Времени оставалось не так уж много, и поэтому, когда авто миновало Александровскую слободу, Александр Васильевич похлопал шофера по плечу:

– Сережа, поднажми, мы торопимся…

Господа, я кавалерист, преподавал в кавалерийской школе и принимал участие в скачках и в парфорсной охоте. И думал, что знаю, что такое быстрая езда. Я не понял, что сделал Сережа, но мотор авто вдруг взревел, как раненый зверь, и когда машина рванулась вперед, подобно пришпоренному жеребцу, то лишь тогда я понял, почему ему дали такое название – «Тигр».

Рывок был таким сильным и неожиданным, что меня буквально вдавило в подушки сиденья. Деревья по сторонам дороги мелькали с бешеной скоростью. Мне казалось, что мы не едем на авто, а низко-низко летим над землей. Говорят, что русские любят быструю езду. Но я не русский, а обрусевший швед, рожденный в Великом княжестве Финляндском.

Внутри меня все дрожало, как будто я снова, как в юности, участвовал в скачках на Красносельском ипподроме. А этот Сережа небрежно так откинулся на своем сиденье и вдруг начал рассказывать нам с Александром Васильевичем разные смешные истории. Тридцать верст пути мы пролетели, как мне показалось, в мгновение ока. И, что удивительно, даже не убились насмерть.

По дороге мы обогнали воинский эшелон. Я не смог его хорошенько разглядеть издали, но, кажется, под брезентом на платформах стояли броневики. Наше авто, забрызганное грязью по самую крышу, по-кавалерийски лихо подлетело к Варшавскому вокзалу в Гатчине. Погрузка в вагоны была в разгаре. Стоял обычный в таких случаях шум и гам. Ржали лошади, которых казаки и текинцы заводили в вагоны, на нескольких языках гомонили отправляющиеся на войну люди.

Я оглядывался по сторонам, но никак не мог найти государя, который, как мне сказали, непременно должен быть здесь. Наконец, Александр Васильевич легонько дернул меня за рукав и указал на какого-то незнакомого мне мужчину в очках и с короткими английскими усами на гладко выбритом лице. Я присмотрелся и узнал этого человека. О господи! Государь сбрил свою знаменитую бороду! И надел очки? Зачем?!

Рядом с ним я увидел его брата, великого князя Михаила, сестер, Ольгу и Ксению, великого князя Александра Михайловича и даже вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Михаил Александрович, конечно, был хорош. Длинная кавалерийская шинель, лихо закрученные рыжеватые усы, прямой кавалерийский палаш, свисающий до середины надраенного до блеска голенища. Впечатление портило только отсутствие погон. Рядом со своим воинственным младшим братом государь выглядел как учитель из заштатного уездного городка.

Как ни удивительно, но государь первым заметил не меня, а моего спутника, который, как я уже понял, был у господина Сталина кем-то вроде помощника для особых поручений. Я же в своем партикулярном костюме, наверное, выглядел очень непривычно для людей, которые знали меня раньше. И только после того, как я с ним поздоровался, государь воскликнул:

– Густав Карлович, вы ли это? Я рад вас видеть, господин барон. В этом черном пальто вас просто не узнать.

– Ваше величество, – ответил я с поклоном, – вы тоже сейчас выглядите не совсем таким, каким я вас привык видеть.

– Приходится соответствовать, – со вздохом сказал государь, – императора всероссийского Николая Второго больше нет. А есть гражданин Советской России Николай Романов, – он провел рукой по своему выбритому подбородку. – Зато, милейший Густав Карлович, никто не смотрит на меня, как на музейный экспонат или бородатую женщину, привезенную цирком-шапито на ярмарку в уездный городок.

– Но, государь, – возмущенно воскликнул я, – как вы можете так говорить?! Ведь ваши великие предки…

Его императорское величество посмотрел на меня печально, словно на несмышленого ребенка.

– Густав Карлович, мои великие предки оставили мне в наследство великую державу. А что я оставил бы своему сыну? Мой великий отец, наверное, увидев все, что произошло в этом году, поступил бы со мной, как Тарас Бульба со своим сыном Андреем.

Знаете, незабываемое и омерзительное зрелище, когда люди, которых ты назначил на самые высокие должности и которым ты полностью доверял, забыв о долге, чести и присяге, требуют от тебя отречения от престола. Угрожая в противном случае расправиться не только лично с тобой, но и с твоей супругой и детьми. И заметьте, это были не матросы и солдаты, разложившиеся уже после того, как монархия рухнула. Это были генералы и члены Государственной думы, с визгом кинувшиеся делить выпавшую из моих рук власть.

Нет, наверное, все, что ни происходит – все к лучшему. Я с самого начала знал, что негоден к делу управления империей, и все время искал пути к безопасному самоустранению от возложенной на меня Провидением тяжкой ноши. К несчастью – моему и моей страны, мой брат Георгий заболел туберкулезом и умер в Аббас-Тумане, а самый младший брат Михаил еще меньше моего был склонен к тому, чтобы править и повелевать…

Михаил переступил с ноги на ногу, от чего на сапогах мелодично тренькнули шпоры.

– Ники, ты же знаешь, – сказал он, – мне бы шашку да коня, да на линию огня… А твое место могло присниться мне только в страшном сне. Наша мама, – он кивнул в сторону гордо вздернувшей подбородок вдовствующей императрицы Марии Федоровны, – все время мечтала усадить на трон меня. И, к счастью, этого ей не удалось сделать. Ибо занять твое место я согласился бы лишь в случае смерти твоей и Алексея. Возможно, Ники, я не повторил бы твоих ошибок. Но я вполне мог совершить еще более худшие.

Я растерянно молчал, в недоумении переводя взгляд с одного августейшего брата на другого. Сказать честно, я не ожидал услышать от них подобные речи. Наконец, собравшись духом, я спросил государя:

– Так вы и в самом деле обещали господину Сталину свое содействие и призывали верных вам офицеров к сотрудничеству с новой властью? А я думал, что это всего лишь большевистская пропаганда…

Государь вздохнул.

– У нас с господином Сталиным заключен своего рода договор. Если преданные мне люди не за страх, а за совесть будут сотрудничать с новой властью, то он обязался не допустить в России ужасов, подобных якобинскому террору. Пока я выполняю свою часть договора, он выполняет свою. Можно сказать, что после разгона бунта люмпенов русская революция, перешла к Бонапарту, минуя Робеспьера. Так-то оно, наверное, будет лучше.

– Ничего не понимаю, – растерянно сказал я. – А как же господин Ленин? Ведь ваш отец подписал смертный приговор его старшему брату, и тот жаждал мести.

– У товарища Ленина теперь другие заботы, – неожиданно вмешался в наш разговор Александр Васильевич, – ему обещано, что он еще при своей жизни увидит воплощение вековечной мечты человечества – построение общества всеобщей справедливости. Все произошедшее – это результат того, что власть имущие забыли, что есть люди, которые не могут свести концы с концами, чьи дети плачут от голода, а родители не в состоянии их накормить. В то время как другие буквально с жиру бесятся…

– Наверное, вы правы, – вздохнул государь, – забыв христианские заповеди о равенстве всех людей перед Богом, мы получили в наказание удар мужицкой дубиной по лбу. Моя сердобольная сестра, – он покосился на стоящую рядом великую княгиню Ольгу Александровну, – рассказывала мне о тех тяготах, которые переносит народ. А я не верил ей, считая, что нищета народная происходит от пьянства и лени.

И лишь недавно один молодой товарищ Александра Васильевича раскрыл мне глаза, ткнув меня носом в мои заблуждения. Благосостояние страны, барон, оказывается, измеряется не богатством высших классов, а достатком низших. Идеальное общество не то, в котором нет богатых, а то, в котором никто не кичится своим богатством среди вопиющей нищеты. С нами или без нас, но господин Сталин и его друзья будут строить такое общество. Если мы встанем на их пути, то будем уничтожены так же беспощадно, как они уже уничтожили своих собственных товарищей, которые подняли против них мятеж. А если они еще и повесят Гучкова, как он того, несомненно, заслуживает, то я буду готов хоть каждый день пожимать руку Сталину, от меня не убудет. Кстати, – обратился государь к моему спутнику, – у вас нет известий с вашего госпитального корабля? Как там Алексей? Как его самочувствие?

– Не беспокойтесь, Николай Александрович, – ответил тот, – болезнь у него в легкой форме, отторжения лечебных препаратов нет. Одна инъекция в неделю, и он сможет жить жизнью обычного здорового человека. Заниматься спортом, жениться, завести детей…

На глазах у государя выступили слезы:

– Ах, Александр Васильевич, вы сняли камень с моей души! Передайте вашим докторам мою огромную благодарность. К сожалению, я уже не могу вознаградить их, как они того заслуживают. Но я и Александра Федоровна будем каждый день молить Господа об их здравии. Вот видите, барон, – государь снова повернулся в мою сторону, – вот и еще одна причина, из-за которой я сотрудничаю с господином Сталиным и его друзьями. На кону жизнь моего единственного сына, и только они способны ее спасти.

Сказать честно, но из сказанного я почти ничего не понимал. Очевидно было лишь одно – государь был не против того, чтобы невысокий рябой человек со смешным кавказским акцентом потушил полыхающий по всей России пожар и построил на ее развалинах свой, лучший, с его точки зрения, мир.

И тогда я для себя решил, что раз это так, то я не имею причин поступать иначе. В конце концов, если я верен присяге, то должен выполнять волю императора, неважно, отрекся он от престола или нет. Честный человек присягает только один раз, и от присяги его может освободить только смерть или тот, кому он присягал.

Заметив мои колебания, Николай и Михаил переглянулись. Потом младший из братьев спросил меня:

– Господин барон, а каковы ваши дальнейшие планы?

– Не знаю, – ответил я, – генерал Потапов отозвал меня из отпуска по болезни для получения дальнейшего назначения. Мне пока еще не известна ни моя новая должность, ни место дальнейшей службы.

– Очень хорошо, – сказал великий князь Михаил. – Просто замечательно. Моей сводной конно-механизированной группе срочно нужен начальник штаба. Вы согласны занять эту должность? Местом же вашей службы будет самое горячее место германского фронта. Гарантировать могу лишь одно – скучно вам не будет!

Времени на раздумья уже не оставалось, погрузка заканчивалась. Я видел, что до отправления эшелона оставалось не более четверти часа.

– Ваше императорское высочество, – сказал я, – я согласен. Что я должен делать?

Михаил оглядел меня с ног до головы.

– Ваш багаж при вас?

Я показал ему на маленький саквояж, вроде докторского, в котором возил за собой по фронтам необходимый минимум личных вещей.

– Как говорили древние, omnia mea mecum porto – все свое ношу с собой.

– Ну и ладно, – махнул рукой Михаил, – мундир мы вам найдем, коня тоже. Ваши обязанности объясню чуть позднее…

Пронзительно крикнул паровоз, и Михаил повернулся к брату и матери:

– Бывай Ники, и ты, мама. Не поминайте лихом, если что!

– К черту, Мишкин, – ответил Николай и обнял брата, а Мария Федоровна украдкой приложила к глазам кружевной платок.

Великий князь Михаил схватил меня за рукав, и мы поспешили к штабному вагону. Эшелон медленно набирал ход.

«Пусть будет все, как Богу угодно», – подумал я, запрыгивая на подножку. Как в Святом Писании говорится: «Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя…»

Часть 4

Рижский экспресс

30 (17) октября 1917 года, 12:00 Петроград, Таврический дворец

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Уф… Кажется, выдалась свободная минута и можно немного отдохнуть от дел. Пока наши военные и дипломаты занимаются вопросом перемирия с Германией, по ходу дела сокрушая аглицких джеймсов бондов, мы, тыловые крысы, шуршим потихонечку бумагами, не высовываясь и не паля из револьверов с двух рук.

Вчера, к примеру, ко мне вломилась сама Надежда Константиновна и устроила скандал. Дело в том, что товарищ Ленин сейчас весь в работе. А именно – занимается созданием новой законодательной базы. Видели бы вы, какую речь произнес Владимир Ильич на очередном заседании ЦИК! Когда некоторые «несознательные товагищи» попытались сказать ему, что, дескать, законы – это дело завтрашнего дня, а главное – текущий момент, он вышел из себя и картавя сильнее, чем обычно, обрушился на них:

– Как вы не поймете, что это агхиважно! Нельзя упгавлять госудагством с помощью декгетов! Какая безответственность и благоглупость! Нам нужны новые законы – и чем быстгее, тем лучше! Иначе мы пгопадем – анагхия захлестнет нас! Вгемя не ждет!

Действительно, чтобы нормально работали заводы и фабрики, нужно создать КЗоТ, в котором регулировались бы взаимоотношения между рабочими и работодателями. Мы ведь не спешим проводить повальную национализацию. Если владелец завода будет соблюдать трудовое законодательство и платить налоги, пусть и дальше продолжает быть владельцем. Если же попадется на нарушении законов – загремит под суд, а его собственность будет конфискована. А чтобы лучше за ним присматривать, кроме соответствующих контрольных органов на каждом предприятии создан рабочий комитет, который получил право наблюдать за всем происходящим, и в случае обнаружения чего-либо, нарушающего закон, принимать соответствующие меры.

Владимир Ильич создал рабочую группу, занимающуюся законотворчеством, и с головой ушел в работу. Да так глубоко, что, по словам Надежды Константиновны, стал страдать бессонницей, и у него стала неметь правая половина тела. Я не стал спорить с супругой Ильича и посоветовал ей обратиться к нашим медикам на «Енисей», попросить консультацию и лекарств.

Только я отдышался, как ко мне пришел генерал Потапов, который сейчас занимался реорганизацией военной разведки. Николай Михайлович потихоньку вызывал в Петроград военных агентов из европейских столиц и здесь, с использованием наших архивов, уже решал – стоит ли оставлять данного человека на своем месте или лучше предложить ему более подходящую для него должность.

Завтра, кстати, должен прибыть из Парижа генерал Игнатьев Алексей Алексеевич. Да-да, тот самый Красный граф, написавший в нашем времени прекрасную книгу «Пятьдесят лет в строю». Надо обсудить с ним возможность изъять из французских банков денежные средства, положенные на его имя еще при царе-батюшке. А их там немало – 225 миллионов золотых франков.

А вот генерала Виктора Александровича Яхонтова, нашего военного агента в Японии, который в это время находился в Петрограде, мы решили отправить обратно в Токио. Скорее всего, его помощь понадобится нам в самое ближайшее время. Не буду пока ничего говорить об этом, но дело предстоит интересное.

Но не всем так везет. Военный агент в Италии полковник Оскар Карлович Энкель, вызванный в Петроград из Рима, до Северной столицы так и не доехал. Сгинул где-то по дороге. Гм… Будем считать, что он стал жертвой итальянского уголовного элемента – мафии или Каморры… Я уже не помню точно, кто в тех краях шкодит.

Но зато не будет в Финляндии «Линии Энкеля», которую очень часто в нашей истории неправильно называли «Линией Маннергейма». Да и одним русофобом тоже стало меньше.

Кстати, генерал Потапов принес датскую газету, в которой была напечатана небольшая заметка о том, что содержавшийся под стражей в крепости Магдебурга известный польский террорист Юзеф Пилсудский попытался бежать, но был убит конвоирами. Вот так вот. Наши германские партнеры по переговорам дело свое знают туго. Не будет теперь «чуда на Висле», как и реинкарнации Речи Посполитой. Под германским сапогом гордые ляхи не очень-то побунтуют.

Попрощался с Потаповым, а на пороге новая делегация. Причем у всех такие имена… Впрочем, обо всем по порядку.

Два дня назад наши патрули притащили из Таврического сада подозрительную личность, которая снимала допотопным фотоаппаратом приземление на нашем импровизированном аэродроме очередного вертолета. После итогам процесса выяснения, этой подозрительной личностью оказался не кто иной, как Игорь Иванович Сикорский! Вот те на! Конструктор, можно сказать, отец вертолетостроения аки тать в нощи снимает наш вертолет, не ведая о том, что именно он и разработал саму концепцию винтокрылого аппарата. Пришлось извиниться перед Игорем Ивановичем, попросить наших бдительных товарищей отвести его к вертолету и дать возможность все пощупать и посмотреть.

Побеседовав с пилотами и узнав тактико-технические характеристики нашего скромного трудяги Ка-27 ПСД, Сикорский пришел в восторг и невероятное возбуждение. А когда его снова привели ко мне, и я ему продемонстрировал на ноутбуке полеты наших «сушек». Нервы у Сикорского не выдержали, и пришлось отпаивать его валерьянкой.

Я пообещал Игорю Ивановичу, что ближайшим же рейсом отправлю его на «Адмирала Кузнецова», чтобы он своими глазами увидел «новейшие самолеты русского флота». Кстати, о том, что мы пришельцы из будущего, я ему до поры до времени рассказывать не стал. Заодно я попросил захватить с собой работающего у него на РБВЗ (Русско-Балтийском вагонном заводе) инженера Николая Николаевича Поликарпова. Да-да, того самого, которого при советской власти будут называть «королем истребителей». Пусть и он посмотрит на наши самолеты – ведь вклад Николая Николаевича в развитие советской авиации огромен, хотя многие и старались это замалчивать.

Кроме Сикорского и Поликарпова на «Кузю» должны были лететь и корабелы. Во-первых, генерал-лейтенант по флоту Алексей Николаевич Крылов. Академик сам нашел нас и, тряся своей роскошной бородой, потребовал, чтобы ему немедленно показали те чудо-корабли, которые разгромили германскую эскадру под Моонзундом.

– Только одним глазом на них взглянуть, – уговаривал он меня. – Особенно эту огромную авиаматку, которая несет на себе тяжелые аэропланы, о которой поведал мне контр-адмирал Пилкин. Ничего подобного я и представить себе не мог!

Я посоветовался по рации с адмиралом Ларионовым и получил от него добро на визит Алексея Николаевича. Была у наших моряков мысль – начать перестройку уже спущенных на воду, но еще не достроенных корпусов новейших линейных кораблей типа «Измаил». Они вспомнили, что в 1925 году был утвержден проект перестройки этих четырех огромных кораблей в авианосцы. Но через год, уже после начала работ, по указанию тогдашнего заместителя наркомвоенмора Иосифа Уншлихта все работы были приостановлены, а корпуса продали на металлолом в Германию. В этой истории можно построить четыре авианосца, которые по своим ТТХ будут лучшими в мире. Ведь ресурсы «Адмирала Кузнецова» рано или поздно закончатся.

Второй кораблестроитель – конструктор русских подводных лодок генерал-майор корпуса корабельных инженеров Иван Григорьевич Бубнов. В нашей истории он умер в 1919 году в Петрограде от тифа. В этой, как мне кажется, возглавит КБ, которое будет проектировать лучшие в мире подводные лодки. Что-то вроде нашего «Рубина». Мы пригласили в Таврический дворец Ивана Григорьевича. Когда он увидел фото ДЭПЛ «Алроса» и узнал, что может эта подводная лодка, то его чуть не хватил удар. Теперь он рвется на эскадру, чтобы своими глазами увидеть подводную лодку своей мечты. Про АПЛ «Северодвинск» я пока распространяться не стал. Этой подлодке еще предстоит выполнить несколько миссий высшей степени секретности.

Вот такая компания пришла ко мне, чтобы через полчаса, получив последние наставления, отправиться на встречу с адмиралом Ларионовым.

А после них я собирался встретиться с наркомом продовольствия Александром Дмитриевичем Цюрупой. Вопрос, который необходимо обсудить, как сказал бы Ильич, архисерьезный. А именно – обеспечение продовольствием крупных промышленных центров. Крестьяне не хотят продавать зерно по фиксированным низким ценам. Посылать продотряды не хотим уже мы. Надо как-то решить эту коллизию.

Есть предложение скупать зерно, предлагая взамен не окончательно обесценившиеся «керенки», а промышленные товары. Можно пошарить по военным складам. Зная хомячью натуру тыловиков, в них можно найти много такого, что уже нынешней армии не надо, а для крестьян сгодится. Надо только принять меры, чтобы на нашей доброте не наживались ушлые деревенские спекулянты-ростовщики, иначе именуемые кулаками. Нет, надо вводить монополию хлебной торговли, а за ее нарушение – смертную казнь. И развивать на заводах потребкооперацию, вместо рассылки продотрядов. Хлебушек-то у мужиков в скирдах еще с урожая 1915 года лежит.

Один знакомый костюмер на «Ленфильме» рассказал мне историю, которая произошла в 50-х годах во время съемки советско-болгарского фильма «Герои Шипки». Понадобились русские мундиры времен императора Александра II. Шить их было накладно, поэтому решили поискать на складах Министерства обороны СССР. Поискали и нашли!

Так что мы с Александром Дмитриевичем, пожалуй, договоримся, что надо провести ревизию и найти товар, на который можно будет выменивать у крестьян зерно. И главное – сохранить его в целости и сохранности. Ведь Временное правительство даже этого не смогло сделать, и то немногое, что ему удалось раздобыть, было разворовано, а что не успели украсть, то сгноили.

Но я не успел переговорить с товарищем Цюрупой. Позвонил Иосиф Виссарионович и попросил срочно зайти к нему… Нет, похоже, что отдохнуть мне сегодня так и не удастся…

31 октября 1917 года Германская империя, Потсдам, дворец Цецилиенгоф

Гауптман Фридрих Мюллер

Да, быстро все делается у этих… Ну, в общем, тех, кто пришел в наш мир из будущего. Еще позавчера адмирал Ларионов встретился с нашим бедным гросс-адмиралом Тирпицем, который, слава Всевышнему, пошел на поправку. Поприсутствовать мне на их разговоре не пришлось. Выяснилось, что русский адмирал хорошо владеет немецким языком, и после взаимных приветствий и представлений, меня вежливо выставили за дверь. Разговор двух адмиралов шел тет-а-тет.

А когда он закончился, господин адмирал позвал меня в каюту. Тирпиц был бледен – видимо, беседа с командующим русской эскадрой его изрядно утомила. Но глаза у него сверкали так, словно он помолодел лет на двадцать.

– Фридрих, – сказал он, – я хочу тебе поручить дело, которое поможет спасти десятки, а может, и сотни тысяч жизней германских и русских солдат. Ты должен срочно выехать на встречу с нашим кайзером и помочь ему разобраться во всем происходящем. Боюсь, что наш монарх не понимает до конца серьезности всего, что произошло за последние несколько недель. И он не представляет всю опасность для рейха русской эскадры из будущего.

Я написал небольшую записку для нашего кайзера, которую ты должен передать ему лично. Вот, ознакомься с ней, – и адмирал скосил глаза на листок бумаги, лежавший на прикроватной тумбочке.

В послании кайзеру неровным почерком Тирпица было написано всего несколько предложений. Я запомнил их наизусть:

«Ваше величество, я заклинаю вас поверить всему, что расскажет вам податель этой записки, гауптман Фридрих Мюллер. Прошу отнестись максимально серьезно ко всему сказанному им. Речь идет о судьбе империи.

Верный слуга вашего величества,

гросс-адмирал Германского флота Альфред фон Тирпиц».

Я посмотрел на лежащего на больничной койке адмирала. Он кивнул, словно подтверждая то, что я сейчас прочитал.

– Да, сынок, – сказал он, – ты единственный, кто может справиться с этим поручением. Сам я, как ты понимаешь, еще не скоро смогу самостоятельно передвигаться, а время не ждет. Поэтому поезжай к кайзеру и доложи ему все, что ты тут видел. С тобой поедет русский, специалист связи из людей Ларионова. Он возьмет с собой аппаратуру, с помощью которой кайзер может лично связаться с русским адмиралом и главой их правительства Сталиным. Адмирал Ларионов пообещал мне, что с помощью этой аппаратуры можно вести разговор сразу со всеми участниками переговоров – примерно так, как мы разговариваем по телефону.

Русский специалист будет обслуживать эту аппаратуру. Я обещал адмиралу Ларионову, что с его головы и волос не упадет. Ну, а ты лично проследишь за этим.

Своим шифром я связался со ставкой кайзера в Кройцнахе. Мы решили, что ваша встреча должна произойти не там, а в Берлине, точнее в Потсдаме. Повод есть – на днях у кронпринца Вильгельма родилась дочь. Кайзер решил съездить в Потсдам, поздравить невестку и посмотреть на внучку. Заодно ознакомиться с новым дворцом Цецилиенгоф, который он приказал построить для семьи своего сына и наследника. Работы в этом дворце были завершены в начале октября. Там вы и встретитесь.

– А как мы попадем в Потсдам? – спросил я у адмирала. – Ведь путь туда займет немало времени. А вы сами сказали, время не ждет…

– Адмирал Ларионов все продумал, – ответил Тирпиц. – До Данцига вас доставят на вертолете. Правда, как сказал русский адмирал, радиус действия вертолета недостаточен для того, чтобы их винтокрылая машина сумела долететь до Данцига и вернуться. Поэтому уже сейчас в сторону Цоппота на полном ходу вышел русский эсминец, который и примет к себе на палубу этот вертолет на обратном пути. Между прочим, в нашем флоте корабль такого класса уже назывался бы крейсером, – адмирал закашлялся. Потом, успокоившись, продолжил: – В районе Цоппота вы пересядете на надувную лодку, которую у входа в гавань подберет катер портовой полиции. Их предупредят о том, что гауптман Мюллер, сопровождающий его человек и несколько ящиков с грузом необходимо срочно доставить в Данциг и посадить на приготовленный для них спецпоезд. На нем вы и доберетесь до Потсдама. Там вас встретят и проводят к кайзеру. Все понятно, Фридрих? – спросил у меня Тирпиц.

– Все, господин адмирал, – я вытянулся перед адмиралом и щелкнул каблуками. – Я сделаю все, чтобы добраться до кайзера и рассказать ему о том, что здесь видел.

– Не забудьте рассказать о покушении на меня и фрау Нину в Стокгольме, – добавил Тирпиц, непроизвольно приложив ладонь правой руки к простреленной груди. – И о том, что подонки, окопавшиеся в его окружении, ради собственной карьеры готовы и дальше бессмысленно проливать кровь германских солдат. Впрочем, я думаю, что когда кайзер лично сможет переговорить с русским адмиралом, то многое он и сам поймет. Вперед, гауптман, Германия ждет от тебя выполнения воинского долга!

С этим последним напутствием адмирала я вышел из каюты. Не успел я перевести дух, как началось то, что у русских называется «давай, давай, станция Петушки – хватай мешки – вокзал тронулся!». Обычно такая лихорадочная деятельность означает, что медленная запряжка русской тройки закончилась и началась быстрая езда.

С плавучего госпиталя русские немедленно переправили меня на гигантский корабль-авиаматку, где познакомили с хмурым и неразговорчивым русским старшим прапорщиком, сказавшим о себе лишь то, что зовут его Антоном и он разговаривает по-немецки. Я задал ему несколько вопросов на языке Гете и Шиллера, послушал его ответы и пришел к выводу, что его немецкий совсем не плох. Чувствовалось, что человек жил в Германии, и, судя по произношению, в самом Берлине.

Ранним утром 30 октября мы погрузили в вертолет – это тот самый летательный аппарат русских, на котором мы летели из Швеции – несколько ящиков с аппаратурой связи, забрались сами и отправились в путь. Перед отлетом адмирал Ларионов передал мне большой пакет, запаянный в прозрачную пленку. Как сказал мне командующий русской эскадрой, в этом пакете были личные письма кайзеру от адмирала Ларионова и главы нынешнего большевистского правительства Сталина. Я спрятал этот пакет под рубашку, чтобы он всегда был при мне.

Одет я был в цивильный костюм. Антон выглядел примерно так же, как и я. Только, как я успел заметить, одежда сидела на нем неловко, словно человек ничего подобного раньше не носил.

До Цоппота мы летели около двух часов. Разговаривать в вертолете было невозможно из-за шума двигателей, поэтому я откинулся на сиденье, попытался расслабиться и… заснул. Проснулся я от того, что шум двигателей зазвучал по-другому. Вертолет начал снижаться.

Один из летчиков сдвинул вбок дверь, и в салон ворвался соленый морской ветер. В эту дверь один из членов экипажа и мой спутник выбросили вниз какой-то серо-зеленый сверток. Вслед за ним полетел какой-то цилиндр размером примерно с ручную гранату. Когда этот цилиндр упал в воду, то в воздух поднялся столб густого оранжевого дыма.

Потом, постояв еще немного у открытого люка, они начали собираться. С вертолета сбросили канат, а Антон, надев специальное приспособление, называемое люлькой, стал готовиться к спуску. Как я понял, он уже имел немалый опыт в подобных делах. Антон сел в дверном проеме, вложил веревку люльки в тормозные карабины и, повернувшись лицом к вертолету, начал плавно спускаться вниз.

Я выглянул наружу. Под нами на волнах колыхалась серо-зеленая лодка. Сверху она была похожа на сплющенный бублик. В ней сидел Антон, уже успевший отстегнуть веревку. Он помахал мне рукой, и я понял, что пришла моя очередь.

Вздохнув поглубже, я подождал, когда летчик в вертолете поможет мне пристегнуть карабины к веревке, и, зажмурив глаза, шагнул из вертолета в пустоту. Но спуск прошел быстро и без каких-либо неприятных ощущений. Уже сидя в лодке, которая представляла собой надутую воздухом прорезиненную оболочку, я помог принять Антону груз, спущенный нам сверху. И, когда вертолет, втянув веревку в люк, развернулся и полетел на восток, я стал вместе с ним собирать весла, чтобы грести в сторону берега.

Впрочем, заниматься долгой греблей нам не пришлось. Привлеченный столбом оранжевого дыма, из гавани Цоппота вышел небольшой паровой катер, который нас быстро заметил и принял на борт. Как пояснил Антон, такие сигнальные устройства с дымом как раз и служили для привлечения внимания спасателей к жертвам морских катастроф. Морская полиция, по всей видимости, уже проинструктированная и предупрежденная о нашем появлении, быстро и без лишних вопросов доставила нас в порт Данцига, откуда на автомашине мы добрались до железнодорожного вокзала.

Там нас уже ждал состав – паровоз и два вагона. В один погрузились мы со своим грузом, в другой – взвод моряков, которыми командовал неразговорчивый корветтен-капитан, флигель-адъютант самого кайзера. С его помощью мы без хлопот меньше чем за сутки добрались до Берлина, где нас уже поджидали две автомашины. В одну большую легковую мы погрузили наш багаж и сели туда сами, а вторая – грузовая, в кузове которой разместилось отделение моряков с винтовками, сопровождала нас до самого Потсдама.

Когда Антон увидел дворец Цецилиенгоф, губы его скривились в сардонической улыбке.

– Герр гауптман, – сказал он, – а вы знаете, что произойдет в этом дворце летом 1945 года?

Я ответил ему, что я не могу знать то, что произойдет почти через тридцать лет. И поинтересовался, что именно произошло. На что Антон, снова криво ухмыльнувшись, сказал, что в нынешней истории, возможно, все будет по-другому, и Германии не придется испить здесь до дна чашу унижения, которое горше неразбавленной цикуты.

Ну, а потом… потом у меня была встреча тет-а-тет с его величеством кайзером. Вильгельм II внимательно прочитал записку Тирпица, которую я передал ему, потом пристально посмотрел на меня и тихо спросил:

– Фридрих, адмирал Тирпиц пишет, что я полностью могу вам доверять, и что у вас есть для меня сообщение чрезвычайной важности. Я готов вас внимательно выслушать…

31 октября 1917 года Германская империя, Потсдам, дворец Цецилиенгоф

Гауптман Фридрих Мюллер

Я немного помолчал, обдумывая то, что собирался сказать кайзеру. Так близко я видел его впервые. Он не был похож на того Вильгельма, который лет десять назад проходил мимо строя молодых фанен-юнкеров нашего училища в Берлине. Кайзер постарел, поседел, глаза его были усталыми и печальными. Мне стало его жалко.

– Ваше величество, – начал я, – то, что вы сейчас услышите, можно посчитать бредом душевнобольного. Но это истинная правда. В общем, наш десантный корпус и эскадру у Эзеля разгромило русское ударное корабельное соединение, прибывшее из… 2012 года.

Заметив недоверчивый и даже немного жалостливый взгляд кайзера, я, не дав ему сказать все, что он думает о моем заявлении, поспешил добавить:

– Ваше величество, ради всего святого, еще раз прочитайте записку адмирала Тирпица. В ней он заклинает вас верить каждому моему слову.

Кайзер, видимо, вспомнив текст записки своего гросс-адмирала, сделал над собой усилие и сказал мне:

– Фридрих, я верю вам, но, согласитесь, то, что вы сейчас мне сказали, можно посчитать бредом умалишенного…

– Однако это правда, ваше величество, – ответил я, – именно пришельцы из будущего сейчас воюют с нами. И победить их невозможно. Вы даже представить себе не можете, насколько их военная техника превосходит нашу. Они такие же патриоты России, как мы с вами Германии, и если мы не пожелаем заключить почетного мира, то они будут безжалостны. Они это уже доказали у Эзеля.

Я вздохнул:

– Ваше величество, если вы хотите, вы можете увидеть все собственными глазами. Достаточно будет позвать сопровождавшего меня человека. Он сам из будущего…

Услышав это, кайзер изменился в лице. Одно дело – слушать о чем-то невероятном и загадочном, и другое дело – лично к нему прикоснуться.

Я с разрешения кайзера вышел из кабинета и попросил адъютанта, дежурившего в приемной, пригласить Антона, которого желал видеть наш монарх. Минут через пять в кабинет вошел мой спутник, неся в руках что-то вроде плоского портфеля.

Он, не выражая эмоций, поприветствовал полупоклоном Вильгельма, а потом, оглядевшись по сторонам, подошел к стоящему у стены письменному столу и положил на него свой портфель. Щелкнули замки, и на свет божий появился ноутбук – так люди из будущего называли свой прибор, с помощью которого можно было выполнять множество разных действий и показывать на его экране фотографии и фильмы.

Антон нажал на какую-то кнопку, и на поднятой крышке ноутбука появилось изображение гигантского флагманского корабля русской эскадры, с которого взлетал их летательный аппарат необычной формы. Кайзер, увидев эту фотографию, охнул.

– Фридрих, что это? – изумленно спросил он. – Неужели это тот самый корабль, с которого взлетают те чудовищные аэропланы, наносящие страшные потери нашим войскам?

– Да, ваше величество, это тот самый корабль, – ответил я, – он называется авианосцем и носит имя адмирала Кузнецова. К сожалению, я не знаю такого русского адмирала.

– Николай Герасимович Кузнецов командовал нашим флотом в годы войны с гитлеровской Германией, – неожиданно вступил в нашу беседу Антон, – в честь него и назван наш флагман.

Кайзер резко повернулся в сторону Антона.

– Как вас зовут, молодой человек, – спросил он, – и откуда вы так хорошо знаете немецкий язык?

– Мое имя Антон, фамилия – Круглов. Я специалист по связи, звание мое – старший прапорщик. А немецкий я знаю потому, что родился и вырос в Берлине. Здесь служил мой отец, майор Советской армии.

– Так вы не немец? – удивился кайзер. – И как ваш отец мог служить в Берлине? И еще – что это такое – Советская армия?

– Ваше величество, – ответил Антон, – после поражения Германии во Второй мировой войне появятся две Германии. Одна из них будет союзной России, точнее, СССР – Союзу Советских Социалистических Республик, и будет называться ГДР – Германская Демократическая Республика. В ней будут стоять гарнизоны Советской армии, или, иначе говоря, Русской армии.

– Вторая мировая… Значит, эта война не станет последней? Бедная моя Германия… Ее оккупируют победители… А как закончится эта война в вашей истории?

Антон, ни слова не говоря, сделал пальцами несколько движений на панели ноутбука, и на экране появились кадры хроники, снятой в ноябре 1918 года. Я меня сжались от злости и ярости кулаки, хотя я уже видел эти кадры.

А бедный кайзер растерянно смотрел на то, как в его Берлине бесновались толпы мятежных солдат, как он бежал из страны, отдав свою шпагу на границе с Нидерландами голландскому пограничнику. Далее было подписание перемирия в Компьене и вершина позора – Версаль.

Сухой голос диктора на немецком языке комментировал происходящее. Когда дело дошло до перечисления статей Версальского мирного договора, кайзер не выдержал.

– Остановите! – закричал он, закрывая глаза здоровой правой рукой, словно ребенок, увидевший что-то страшное. – Я не могу это видеть! Это ужасно!

Антон снова что-то сделал пальцами на панели, и изображение исчезло.

Кайзер устало опустился в кресло. Голова его дрожала, по щекам текли слезы. Я готов был с кулаками наброситься на Антона, в то же время понимая, что он ни при чем и лишь показывает правду, горькую правду, без прикрас.

Посидев немного, Вильгельм поднял голову и, глядя в глаза Антону, спросил его:

– А что было дальше?

– Дальше, ваше величество, Германия была унижена и обескровлена. На волне этого унижения появилась новая сила, во главе которой стал немецкий ефрейтор австрийского происхождения Адольф Гитлер. Он в 1933 году придет к власти с помощью фельдмаршала Гинденбурга, который будет президентом Германии. А потом Гитлер поведет страну к новой войне и к новому поражению. Погибнут десятки миллионов человек. Кстати, переговоры между главами держав-победительниц, закрепившие раздел Германии, произойдут летом 1945 года в этом самом дворце…

– А потом? – спросил кайзер, глядя на Антона покрасневшими глазами.

– А потом мы уйдем из Германии, и расколотая страна снова объединится. Правда, далеко не все немцы будут рады этому. Впрочем, это совсем другая история…

Скажу прямо, мне, человеку, который родился и вырос в Германии и которому эта страна так же дорога, как и Россия, не очень бы хотелось, чтобы все произошедшее в нашей истории повторилось и сейчас. Для того я и здесь. В моем распоряжении радиоаппаратура, с помощью которой можно связаться с командующим нашей эскадрой адмиралом Ларионовым, главой советского правительства Сталиным, и обсудить с ними все вопросы прекращения войны на Востоке, которая не сулит Германии победы, а в случае ее продолжения принесет лишь дополнительные жертвы и разрушения.

Ваше величество, я бы хотел попросить вас предоставить мне помещение, желательно в верхних этажах этого дворца. Там я разверну свою аппаратуру. Ну, и неплохо было бы выставить охрану, чтобы те, кому это не надо, не совали свой любопытный нос не в свое дело…

– Хорошо, Антон, – кивнул Вильгельм. – Спасибо вам за сочувствие к нашей стране и нашему народу, – потом кайзер взял со стола колокольчик и позвонил. Вошел его адъютант.

– Курт, надо найти для этого господина подходящее помещение на последнем этаже дворца, перенести туда его багаж и выставить возле этого помещения надежную охрану. И никого – ты слышишь? – никого туда не допускать, кроме меня и вот этого господина, – он указал на меня. – Это мой приказ!

– Яволь, – щелкнул каблуками адъютант. И, дождавшись, когда Антон упакует в портфель ноутбук, вместе с ним вышел из кабинета.

Кайзер устало повернулся ко мне.

– А теперь я слушаю тебя, Фридрих, что ты сам думаешь обо всем этом?

– Ваше величество, – сказал я, – мне довелось пообщаться с пришельцами из будущего, в том числе и с командующим эскадры адмиралом Ларионовым. Могу сказать вам лишь одно – они готовы прекратить войну. Их условия мирного договора, с моей точки зрения, вполне почетны и не могут унизить Германию. Такого же мнения и адмирал Тирпиц.

Кроме того, они совсем не против того, чтобы мы продолжили войну на Западе. Как мне кажется, своих бывших союзников по Антанте они ненавидят еще больше, чем нас. Адмирал Ларионов сказал, что Германия и Россия вполне могут дружить, взаимно дополняя друг друга. Конечно, будут и противоречия, но их можно будет решить, как говорят русские, «полюбовно», то есть найдя устраивающий обе страны компромисс. Словом, это похоже на то, что говорил еще до этой проклятой войны царский сановник Дурново.

Но кое-кому из вашего окружения, ваше величество, прекращение войны с Россией явно не нравится. Я назову фамилии фельдмаршала Гинденбурга, генералов Людендорфа и Гофмана. Да и еще некоторые другие генералы из высшего командования нашей армии явно или тайно стараются сорвать начавшиеся между Россией и Германией переговоры.

В Стокгольме адмирала и главу русской делегации полковника Антонову пытались похитить агенты британской разведки. Они были уничтожены группой прикрытия фрау полковника, но адмирал при этом получил тяжелое ранение. Русские взяли живьем одного из нападавших, оказавшегося английским офицером. Они доставили его на свой флагманский корабль и допросили в моем присутствии, причем сделали это так, что, по моему мнению, ни один человек в мире не смог бы выдержать их методов допроса.

Британец рассказал, что информацию о начале наших переговоров передал кто-то из высших чинов германского Генштаба. Это предательство…

– Доннерветтер! – воскликнул кайзер. – Действительно, это подлый удар в спину. Надо обязательно найти и уничтожить этого мерзавца!

– Да, ваше величество, – сказал я, – чем раньше мы вычислим этого иуду, тем лучше. Перед самым моим отлетом с русского флагманского корабля, адмирал Ларионов сообщил мне, что, по данным их разведки, на участке фронта в районе Риги фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф готовят авантюру. Он считает, что цель этих господ – сорвать начавшиеся переговоры и попытаться прорвать русский фронт и двинуться на Петербург.

Но ни Гинденбург ни Людендорф не знают, что их ждет… Если русские уже знают, то повторится Эзель. Это будет новая катастрофа, новая бессмысленная гибель десятков тысяч наших солдат и офицеров. Они не представляют даже, что смогут натворить эти русские из будущего!

Кайзер с хмурым лицом выслушал мой несколько затянувшийся монолог. Он задумчиво потер подбородок и сказал:

– Фридрих, я, к сожалению, уже не могу чувствовать себя хозяином даже в своей Ставке. Дело дошло до того, что какой-то сопливый мальчишка-адъютант решает, кого допустить ко мне, а кого нет, – увидев мой озабоченный взгляд, кайзер успокоил меня: – Нет, Курту я доверяю полностью. А вот другим…

Фридрих, ты пока посиди здесь, а я почитаю письма, которые прислали командующий русской эскадрой и новый правитель России. А потом мы вместе подумаем над тем, о чем нам говорить с русскими во время переговоров по радио…

И кайзер ловко вскрыл конверты ножом. Достав письмо русского адмирала, он погрузился в чтение…

31 (18) октября 1917 года, вечер Лифляндская губерния, станция Венден

Генерал-лейтенант барон Густав Карлович Маннергейм

Низкое серое небо висело над станцией и обещало, может, обычный противный осенний дождь, а может быть, и первый в этом году снег. Оглушительно кричали рассевшиеся на голых ветвях вороны, догорал в поле германский разведывательный аэроплан «Альбатрос».

Мы прибыли сюда и приступили к разгрузке еще утром. Было тревожно. Стало известно, что, несмотря на перемирие, германцы в любой момент готовы начать наступление на Петроград. Следом за нами в эшелонах двигалась и бригада Красной гвардии. Тогда я еще не верил в ту силу, которая в любой момент готова была обрушиться на врага, и воспринимал слова его высочества Михаила Александровича о гостях из будущего с иронией и скепсисом.

Меня не убедила даже та машина, на которой мы с Александром Васильевичем всего за час доехали из Питера до Гатчины. Ну, машина, ну быстрая, и что тут такого? А то, что ее формы не похожи на привычные мне – так, может, делал ее для себя какой-нибудь оригинал-миллионер, а большевики ее экспроприировали. Любят они такие словечки, что честный швед, пусть и хорошо говорящий по-русски, выговаривая их, может сломать язык.

Первое что меня смутило – это три больших броневика, каждый на восьми огромных черных колесах, приданные «для усиления» кавгруппе Михаила Александровича. Их я увидел уже при разгрузке. В нашей армии броневики своими манерами похожи на балерин-примадонн. Такие же хлипкие и капризные. Чуть грязь или бездорожье – встают как вкопанные, и только трактором их можно вытащить из лужи.

А тут я как будто заглянул краем глаз в какой-то другой мир, на какую-то другую войну. Солдаты в пятнистых маскировочных куртках ловко откинули борта платформ, и огромные многоколесные машины, урча моторами, мягко, не подберу другого слова, слезли на перрон, несмотря на почти полуметровый зазор между ним и краем платформы. Да и какими-то совсем не нашими были сами машины и сопровождающие их солдаты, одетые в мешковатые мундиры – комбинезоны, которые у них называются камуфляжкой, вооруженные короткими автоматическими карабинами.

Легко, будто на цыпочках, спустившись с железнодорожного откоса, бронированные машины замерли, замаскировавшись в придорожном кустарнике. Стволы их огромных пулеметов теперь смотрели в сторону дороги, по которой к нам могли пожаловать германцы. Когда я подошел к его императорскому высочеству, ему рапортовал взводный командир «пятнистых» со странным званием старший прапорщик. Броневики и их команды были прикомандированы к Михаилу Александровичу. Выслушав распоряжения великого князя, старший прапорщик козырнул:

– Есть, товарищ генерал-лейтенант, – и, повернувшись кругом, пошел туда, где его люди уже растягивали над броневиками маскировочную сеть.

– Ты подумай только, Густав Карлович, – удивленно качая головой, сказал его высочество, – тоже Романов, но не родственник…

– Велика Россия, – ответил я, – и Романовых в ней, наверное, все же больше, чем Маннергеймов.

– Да, наверное, – ответил Михаил Александрович, о чем-то задумавшись, потом тряхнул головой и добавил: – Ты, Густав Карлович, ничего такого не подумай, но ведь до самого последнего времени мне казалось, что все уже кончено. Ну, еще день, ну два, ну месяц, ну полгода… В общем, все, конец.

Я ведь историю как-никак помню и знаю, что санкюлоты делают с Бурбонами. А тут – раз, и все поменялось. Снова конь, палаш, я снова командую, и эти команды выполняются. Все это не во сне, когда просыпаешься со стуком сердца у горла и понимаешь, что то, что сейчас было, это опьянение атакой, свист пуль, топот копыт – это всего лишь сон, морок, счастливый мираж…

Тут я решился задать великому князю один вопрос. Но едва я произнес:

– Ваше императорское высочество… – как Михаил Александрович, прервав меня, сам дал ответ на невысказанное мной:

– Нет, Густав Карлович, больше никакого высочества, – сказал он, нервно дергая щекой, – умерло высочество, когда ошалевшие от жажды власти политиканы отняли его у моего брата под дулами револьверов, аки ночные тати. До недавнего времени я был лишь гражданином Михаилом Романовым, существом никчемным и никому не нужным. А теперь есть еще и товарищ генерал-лейтенант Михаил Романов, и этот человек мне нравится, пожалуй, даже больше всех остальных.

Его никто не заставит прятаться в тылу, жениться на «правильной» супруге, или присутствовать на совершенно не интересном ему балу. А что же касается «товарища», скажу тебе, что чувствую принятым себя в некий могущественный рыцарский орден. Не морщись, Густав Карлович. Эти «товарищи» совсем не те, что были всего месяц назад. А их Сталин ничем не похож на жалкого болтуна и фигляра Керенского и даже на прожектера Ульянова.

Он и его янычары, гвардейцы, чем-то похожие на преторианцев из будущего, сметут любого, кто будет мешать их планам. Сейчас им нужно, чтобы мы с братом были на их стороне. В случае нашего правильного поведения это «сейчас» станет вечным, а мы сможем участвовать в восстановлении того, что когда-то было Российской империей. Нам хотят показать – как надо было управлять Россией.

Кстати, Сталин решился еще на одну вещь, на которую не хватало духу моему брату. Он объявил монополию внешней торговли и монополию на торговлю хлебом внутри страны. Вот так вот, Густав Карлович, с каждым шагом «товарищи» приобретают сторонников и уничтожают врагов. Германский флот у Эзеля, Керенский, большевистские «бешеные» во главе с Троцким и Свердловым, Гучков, теперь хлебные спекулянты… А ведь прошел только месяц. Что же будет дальше?

Вздохнув, Михаил Александрович отвернулся. Пока мы с ним беседовали, станция потихоньку оживала, наполняясь тот суетой, которая обычно бывает на фронте. Казаки и текинцы выводили из вагонов и седлали лошадей. Конское ржание, крики, разговоры, торопливо выкуриваемые цигарки – все было как в Гатчине, но с обратным знаком. Там была погрузка, а тут – разгрузка. Текинцы, сев на коней, тут же взяли станцию в кольцо дозоров, никого не выпуская за посты. Казаки собирались немного дольше. Вот мимо нас под уздцы провели несколько легких подрессоренных бричек, запряженных сразу четырьмя лошадьми. К моему изумлению, на барском месте, с достоинством, расставив колеса, расположились пулеметы «Максим». Я чуть не потерял дар речи, но все пояснил его императорское высочество.

– Вот, смотрите, господин барон, – с улыбкой сказал он, – святая простота, ничего особенного: бричка, четыре коня и… пулемет. Наши друзья уверяли меня, что в наших условиях это самая совершенная машина смерти, по своей эффективности превосходящая даже наши броневики. Двадцать броневиков я в одном месте собрать не смогу, а эти пулеметные брички, которые казаки называют тачанками – запросто. По грязи броневики не пройдут, а тачанки – легко. У броневика кончилось горючее, и он встал, а коню нужна лишь трава, овес или ячмень. На крайний случай хватит и одной травы. Так что посмотрим…

Не успели мы выгрузиться и освободить вагоны, как к станции подошел второй эшелон нашей кавалерийской группы. В нем были только казаки, без текинцев и броневиков. Едва они начали выводить лошадей из вагонов, как со стороны Риги прилетел германский аэроплан. Судя по заостренной форме фюзеляжа, клиновидному хвостовому оперению и двухместной кабине, это был «Альбатрос» серии «С».

Помня о негласном перемирии, Михаил Александрович приказал не стрелять в германца. Но те решили иначе. Низко пролетев над станцией, аэроплан сбросил несколько мелких бомб, а наблюдатель дал длинную очередь из пулемета. Кто-то охнул, заржала раненая лошадь. Меня откровенно возмутило такое варварство со стороны германцев. Но что я мог сделать?

Аэроплан начал разворот для второго захода. И тут я увидел, как пулеметная башенка одного из броневиков начала быстро поворачиваться вслед за «Альбатросом». До цели было примерно полверсты, невероятно много для стрельбы по подвижной мишени. Но на дульном срезе огромного пулемета затрепетало малиновое пламя, и раздался звук, будто какой-то великан разом разорвал полотнище толстого брезента. Тяжелые пули, оставляя за собой легкие дымные следы, подобно густому рою разъяренных ос ушли к цели и прошили «Альбатрос» от винта до хвостового оперения. Будто споткнувшись в воздухе, тот вспыхнул ярким бензиновым пламенем и бесформенным горящим комом рухнул вниз.

Когда к месту падения вражеского аппарата подскакал дозор текинцев, то все было кончено. И летчик, и наблюдатель оказались мертвы. Они были убиты еще в воздухе. Пуля пулемета калибром в шесть линий не оставляет раненых. Неприятное зрелище – человек, разорванный пополам. Но не будем об этом. Если нам придется иметь дело с вражеской пехотой, кавалерией или даже легким бронепоездом, то подобная «шайтан-машина» – так текинцы окрестили броневик потомков, может принести много неприятностей германцам.

Первый эшелон основных сил бригады прибыл к полудню, когда наши разъезды уже контролировали местность на пару верст вокруг, а место у перрона освобождено от порожних вагонов. С ними поступали просто – как можно дальше заталкивали на ветку, ведущую к Риге. Все равно, Венден – это последняя станция на нашей стороне фронта. Если к нам в гости заявится германский бронепоезд, то немцам придется решать, что делать с этой бесконечной пробкой из платформ и теплушек.

Этот эшелон меня сильно удивил. Два мощных паровоза американской постройки серии «Е» тащили за собой состав, состоящий за исключением нескольких теплушек и одного классного вагона, из прочных восьмиосных платформ. Такие, как я помнил, применялись для перевозки на судостроительные и судоремонтные заводы орудийных стволов главного калибра линкоров. На паровозы было страшно смотреть – они походили на выбивающихся из сил бурлаков, дотянувших наконец свой тяжкий груз вверх по матушке по Волге. На платформах стояло нечто бесформенное и закутанное в брезент. Как только поезд остановился и под колеса были подложены колодки, десятки людей в черных форменных комбинезонах полезли на платформы.

Я услышал слово «танки» и с любопытством стал смотреть на происходящее. Мне уже приходилось видеть фотографии бронированных гусеничных боевых машин, которые британцы применяли против немцев на Западном фронте. Когда убрали брезент и спрятанные под ним тюки соломы, то увиденное потрясло меня. Передо мной стояли огромные боевые машины, которые трудно было назвать иначе как сухопутными броненосцами. Вооруженные длинной пятидюймовой пушкой, закованные в толстую броню, они были похожи на средневековых рыцарей, готовых легко, словно играючи, пройти через толпу смердов-пехотинцев, оставляя после себя лишь кучу изрубленных тел. Что им укрепления, замки и города! С легким ознобом я подумал – что со мной могло стать, если бы я попробовал воспротивиться этой силе, приняв предложение Энкеля и Свинхувуда. Прошу прощения за каламбур, но стать врагом этих людей не пожелаешь и врагу.

От раздумий меня отвлек окликнувший меня Михаил Александрович:

– Густав Карлович, познакомься, это мой хороший знакомый – полковник Вячеслав Николаевич Бережной. Кроме всего прочего, сейчас он мой командир. Помнишь, я тебе о нем много рассказывал?

Полковник Бережной был невысок, худощав, серые с проседью волосы были коротко подстрижены, а серо-стальные глаза внимательно посмотрели на меня. Он не сказал в мой адрес ни слова, но на душе у меня стало как-то… Зябко, одним словом. Видимо, он хотел мне что-то сказать, но передумал. По манере держаться было ясно, что полковник – старый вояка. Неудивительно, что генерал-лейтенант Михаил Романов безоговорочно подчинялся ему. Этот человек знал, что надо делать.

– Михаил Александрович, – сказал он просто, – получены данные разведки, в них говорится, что немцы начнут наступление завтра на рассвете. До утра мы протолкнем сюда и разгрузим еще один механизированный батальон, всю живую силу и артиллерию. Бронетехника выгрузится у Валмиера, и до утра прибудет сюда своим ходом. Иначе нам никак не успеть, – он сжал руку в кулак. – Это должна быть показательная порка, чтобы весь мир видел, как опасно поднимать меч на Россию. И, между прочим, они сами же этого захотели!

31 (18) октября 1917 года Великобритания, Лондон, Даунинг-стрит,10. Резиденция премьер-министра Англии

Британский премьер Дэвид Ллойд Джорж, глава военного кабинета лорд Альфред Милнер, министр иностранных дел лорд Артур Бальфур, министр вооружений Уинстон Черчилль и бывший посол Британии в России Джордж Бьюкенен

– Итак, джентльмены, – начал свою речь британский премьер, – я собрал вас, чтобы сообщить вам пренеприятное известие. А именно, по данным нашей разведки и дипломатическим источникам, между Россией и Германией ведутся тайные переговоры о заключении сепаратного мирного договора. Сэр Артур, не могли бы вы сообщить то, что вам стало известно?

– Господин премьер-министр, – начал лорд Бальфур, – все началось чуть меньше месяца назад. Операция «Альбион», которую пыталось провести германское командование, и целью которой был захват Моонзундских островов, с треском провалилась. При этом был потерян практически весь десантный корпус и несколько крупных кораблей, среди которых был, между прочим, и линейный крейсер «Мольтке». И причиной поражения германцев стало появление некоей русской эскадры, по нашим данным, состоящей из более чем десятка крупных кораблей. Откуда она появилась – для всех остается загадкой. Известно только, что возглавляет ее некий адмирал Ларионов, а также то, что представители этой таинственной эскадры с ходу вмешались в политическую жизнь России. Об этом вам может более подробно рассказать наш бывший посол в России…

– Сэр Джордж, – сказал премьер-министр, – будьте добры, расскажите нам о том, что произошло в Петрограде…

Бьюкенен, высокий седой и сухощавый старик, оглядел присутствующих строгим взглядом своих колючих глаз и, прокашлявшись, заговорил бесстрастным и чуть гнусавым голосом:

– Джентльмены, вы хорошо знаете, сколько я приложил усилий для того, чтобы в России произошло свержение монархии и к власти пришло правительство умеренных и здравомыслящих людей, которые смогли бы помочь нам победоносно закончить эту несколько затянувшуюся войну.

И мы были близки к успеху. Русская армия была достаточно сильна, чтобы держать фронт и не дать германцам снять с Восточного фронта ни одного солдата, и в то же время достаточно ослаблена, чтобы при подписании грядущего мирного договора Россия могла бы претендовать на что-либо серьезное – например, проливы.

Когда наши друзья – господин Гучков и господин Милюков – были выведены из состава правительства, мы решили двинуть во власть генерала Корнилова, который навел бы в армии дисциплину и порядок и сумел бы установить военную диктатуру. Но наш план, к большому сожалению, не удался.

С помощью некоторых высших чинов русской армии, войска, которые генерал Корнилов двинул на Петроград, были распропагандированы и отказались подчиняться будущему диктатору. А сам Корнилов был обвинен в попытке мятежа и арестован.

А потом, словно чертик из табакерки, появилась эта распроклятая эскадра Ларионова. И все вдруг рассыпалось, как карточный домик…

Каким-то способом русские сумели разгромить германцев. Их люди по максимуму использовали пропагандистский эффект этой победы и сумели убедить премьера Керенского передать власть большевикам, причем не тем, каким мы собирались помогать. Вы ведь помните, джентльмены, – сколько мы сделали для того, чтобы в Петрограде появился некий господин Бронштейн-Троцкий вместе со своими сторонниками…

Все присутствующие дружно закивали. Ни для кого не было секретом то, что у господина премьер-министра были общие дела с господином Бэзилом Захаровым, главой оружейного концерна «Виккерс». А тот финансировал (правда, не только он) Троцкого и его команду, осевшую в САСШ.

– Так вот, джентльмены, – продолжил Бьюкенен, – Керенский трусливо сдал власть большевикам, точнее некоему Сталину, и тот, не теряя зря времени, стал избавляться от своих политических противников. Вы, наверное, слышали о той безжалостной бойне, которую устроили эти новоявленные якобинцы в Петрограде… Во время этих событий мы потеряли немало наших друзей. И больше того, этот акт привлек в союзники Сталина – кого бы вы подумали? – монархистов.

С превеликим удивлением и горечью я узнал, что Николай Романов с семьей вернулся из ссылки и совершенно свободно проживает в своем дворце в Гатчине, призывая оттуда всех верных ему людей сплотиться вокруг нового правительства. А его брат Михаил даже сотрудничает со Сталиным. Это просто отвратительно!

Дальше больше… При попытке выяснить силы русской эскадры были уничтожены две наши подводные лодки. Как мы узнали, в плен попал такой благородный джентльмен, как кэптен Кроми. Похоже, что с помощью диких азиатских пыток этим садистам удалось кое-что выведать у несчастного кэптена. Ведь он, джентльмены, был не только храбрым моряком, но и, гм, разведчиком.

В результате большая часть нашей агентуры в России была утеряна. Но те, кто уцелели, сумели сообщить нам о начале в Стокгольме секретных переговоров между русской и германской делегациями. Наши коллеги из SIS сумели узнать, что германскую делегацию возглавляет бывший глава военно-морского флота Германии, доверенное лицо кайзера Вильгельма гросс-адмирал Тирпиц. А русскую делегацию – некая полковник Антонова. Хотя формально главой делегации был министр нового русского правительства Леонид Красин – известный террорист и глава представительства немецкого концерна «Симменс» в России.

Мы попытались похитить этих лиц или по крайней мере уничтожить их, чтобы сорвать переговоры. Но, похоже, мы сильно недооценили своих противников. Группа агентов МИ-6, посланная в Стокгольм, была полностью уничтожена. А главы германской и русской делегаций каким-то образом внезапно оказались на флагманском корабле эскадры адмирала Ларионова.

– Так что же, джентльмены, мы имеем в сухом остатке? – вопросил Ллойд Джордж. – Британская дипломатия в России утеряла все рычаги давления на русских, которые вот-вот заключат сепаратный мирный договор с Германией – так это или не так?

Первым прервал тягостное молчание Уинстон Черчилль. Попыхивая своей неизменной гаванской сигарой, он хриплым голосом поинтересовался у премьер-министра:

– Сэр Дэвид, а какие рычаги воздействия на Россию остались в наших руках? Есть ли чувствительные точки, на которые мы сможем нажать, чтобы русские ощутили неприятные чувства?

– Джентльмены, – сказал глава военного кабинета лорд Милнер, – я был полгода назад в России. Я видел, что там происходило. И я не верю в то, что русская армия может представлять собой серьезную опасность. Ну, а русский флот запечатан минами в Балтийском и Черным морях. Но эти минные заграждения, в свою очередь, не дадут нам возможности пройти в вышеупомянутые моря. Следовательно, надо действовать в других местах.

Я предлагаю захватить Русский Север, в частности Архангельск и Романов-на-Мурмане, или Мурманск, как его стали называть русские совсем недавно.

Об этих богатых лесом и рыбой местах наши предки мечтали еще во времена королевы Елизаветы. Захватив эти два порта, мы закроем России выход к Северному Ледовитому океану. Под нашим присмотром мы сформируем послушное нам туземное правительство. Ну, и заодно вывезем из Архангельска и Мурманска все скопившееся там военное имущество, которое было закуплено Россией в Британии и Франции. Они не хотят сражаться с германцами – следовательно, оружие и снаряжение им ни к чему. А нам оно пригодится. За него мы рассчитаемся потом с другим, более лояльным русским правительством. – Лорд Милнер вопросительно оглядел собравшихся. – Как вам, джентльмены, мое предложение?

Все утвердительно закивали. Ллойд Джордж, пригладив свои знаменитые усы, сказал:

– А что, я вижу в предложении лорда Милнера определенный резон. Нам надо только тщательно продумать все пункты этого плана. Наше появление на Русском Севере должно быть внезапным, чтобы большевики не сумели организоваться и оказать нам сопротивления, и, самое главное, чтобы они не успели вывезти или уничтожить военное имущество, которое должно стать нашей законной добычей.

– По последним нашим данным, – сказал Бьюкенен, – русская флотилия Северного Ледовитого океана состоит из восьмидесяти девяти боевых и одного вспомогательного судна. Из них один старый русский броненосец «Чесма», который используется как блокшив, и два старых крейсера «Аскольд» и «Варяг». Последний находится сейчас на ремонте в Британии. Кроме них в строю еще несколько миноносцев, один минный заградитель, восемнадцать посыльных судов и сорок три тральщика. Есть еще гидрографические суда, транспорты, буксиры и ледоколы. Как видите, джентльмены, не такие уж большие силы, чтобы направлять в северные воды крупную эскадру. Что вы можете сказать, сэр Артур? Ведь вы были не так давно Первым лордом Адмиралтейства…

Лорд Бальфур на минуту задумался, а потом ответил:

– Я полагаю, что будет достаточно нескольких крупных кораблей с мощной артиллерией, которые заставят русских моряков в Архангельске и Мурманске уважать силу Ройал Нэви. Можно будет направить не самые новейшие корабли, чтобы не ослаблять главные силы нашего флота, занятые сейчас блокадой немецкого побережья. Никогда не знаешь, когда германский зверь решится прыгнуть. По нашим данным, рассчитывая на скорейшее заключение мирного договора с русскими, они перебросили по Кильскому каналу весь свой флот из Балтики в базы Северного моря. В ближайшее время может случиться еще одна Доггер-банка, или новое Ютландское сражение. А нам и того, прошлогоднего, хватило выше головы.

Для мурманской экспедиции я предлагаю использовать линейный корабль «Дредноут», который сейчас охраняет устье Темзы в составе Третьей линейной эскадры. Его двенадцатидюймовые орудия легко заткнут глотку любой русской пушке, которая попытается подать свой голос. К нему можно добавить парочку крейсеров типа «Кент» – например, «Ланкастер» и «Бервик». Эти старички неплохо забронированы, и своими четырнадцатью шестидюймовками они легко справятся со слабо вооруженными русскими кораблями.

Ну и, конечно, к «Дредноуту» и крейсерам необходимо добавить несколько эскадренных миноносцев, которые защитят нашу эскадру во время перехода ее к Мурманску и Архангельску. Как я слышал, в тех водах уже появлялись германские субмарины.

Также в составе эскадры будут транспортные корабли с войсками, которые послужат некоторое время в качестве оккупационных сил – до тех пор, пока не будет сформированное туземное правительство, которое заключит с Британской империей договор о дружбе и взаимной помощи. Я думаю, что двух пехотных полков хватит. Можно взять самый малоценный человеческий материал, например индусов. А захваченным русским военным снаряжением можно будет потом вооружить еще несколько туземных частей.

В Мурманске в порту стоят ящики с несобранными новенькими самолетами. Можно послать с кораблями эскадры британских летчиков, которые сформируют на Севере авиаотряд. Он поможет нашим войскам навести порядок в местности, пораженной большевизмом.

– Я считаю, план, предложенный лордом Бальфуром, весьма обоснованным и продуманным, – сказал британский премьер. – Насчет формирования и посылки мурманской эскадры я переговорю с Первым лордом Адмиралтейства сэром Эриком Гиддсом. Думаю, что он не станет возражать.

Военный министр лорд Милнер тут же заявил, что он лично позаботится, чтобы сухопутная и авиационная составляющая будущей экспедиции тоже были стопроцентно обеспечены. Ллойд Джордж, в свою очередь, сказал, что сам переговорит с главой МИ-6 и потребует от него активизировать британскую агентуру в России, чтобы образовать новую разведывательную сеть взамен разгромленной.

При этом лорд Милнер вспомнил про Сиднея Рейли – опытного разведчика, уже успевшего с успехом поработать в России во время Русско-японской войны и после нее. Он должен был отправиться в Мурманск вместе с британской эскадрой, а оттуда уже самостоятельно прибыть в Петроград. Одной из целей миссии мистера Рейли должна была стать подготовка убийства царской семьи, для того чтобы обвинить в этом злодеянии большевиков и Сталина лично.

– Джентльмены, – завершил совещание Ллойд Джордж, – я хочу напомнить вам, что мир или даже перемирие между Россией и Германией представляют огромную опасность для нашей империи. Эту опасность надо устранить любыми средствами! Я подчеркиваю – любыми! Прошу исходить из этого во всех своих дальнейших действиях… И да поможет нам Всевышний!

1 ноября (19 октября) 1917 года, 8:15 Восточный фронт, 8-я германская армия, Рига

Ровно в семь тридцать утра, действуя строго по плану, германская артиллерия открыла огонь химическими снарядами по русским позициям в полосе Хинцберг, Лембург, Сунцель, занимаемой 2-м Сибирским стрелковым корпусом. Уже через полчаса на КП 8-й германской армии, вынесенный по случаю наступления в городишко Рекстинь, стали поступать первые сведения об отступлении русских частей со своих позиций. Иногда это отступление переходило в паническое бегство. Первую часть плана можно было считать выполненной, и генерал Гутьер, приказав артиллерии перенести огонь на фланги полосы прорыва, двинул вперед севернее Лембурга 14-ю Баварскую и 19-ю резервную дивизии, усиленные прибывшими в последние дни подкреплениями. Вторая гвардейская дивизия пока оставалась в резерве. Передовые штурмовые отряды немецких войск, почти не встречая сопротивления, преодолели обе полосы русской обороны и быстро продвигались в направлении Ратниек – Венден.

Первая ложка дегтя в немецкий мед пролилась тогда, когда командир германского бронепоезда, которому было приказано продвигаться в направлении станции Венден, сообщил, что прямо за линией фронта железнодорожные пути перед ним до самого горизонта забиты большим количеством теплушек и платформ. Немецкие генералы стали ломать голову, пытаясь решить неразрешимую задачу: если приказать сбрасывать эти вагоны под откос, то тогда на чем потом везти войска к Петрограду. А если растаскивать вагонный завал, то это займет не один день, и на планах стремительного рывка к Петрограду можно поставить жирный крест.

Но это уже не имело никакого значения, поскольку истекали последние минуты игры в одни ворота. Фельдмаршал Гинденбург еще на все лады проклинал коварных восточных варваров, а от трамплина «Адмирала Кузнецова» по его и Людендорфа душу уже оторвался первый груженный бомбами Су-33. Выявить армейский командный пункт противника – профильная задача для самолета-разведчика, а незнание немецкими штабистами даже основ маскировки основных и выносных командных пунктов сделало их легкой добычей. Свой первый удар в этой битве адмирал Ларионов наносил по штабам. Змее нужно было отрубить голову. А потому тройка истребителей-бомбардировщиков сбросит на выявленную цель ковер из двадцати четырех бомб ОДАБ-500. Всех в прах и пыль!

Еще раньше отдельная вертолетная эскадрилья вылетела в район станции Венден, куда вместе с тыловым имуществом бригады Красной гвардии были доставлены запасы топлива и боеприпасов с переведенного в Петроград транспорта «Колхида». Технический персонал эскадрильи был доставлен к новому месту базирования на борту десантных вертолетов Ка-29 вместе с двумя взводами роты СПН ГРУ, которые на тот момент все еще оставались на борту «Адмирала Кузнецова».

В районе той же станции закончили развертывание дивизион самоходок «Мста-С» и дивизион РСЗО «Тайфун». Два закончивших разгрузку и развертывание батальона Красной гвардии под общим командованием капитана Рагуленко были посажены на грузовики «Фиат» и «Рено» и, в сопровождении штатной бронетехники, танковой роты, батареи самоходных гаубиц «Нона-С» и батареи ТОС-1М «Солнцепек», двинулись по шоссе в направлении Риги навстречу передовым частям баварцев.

Сводной механизированной группе была поставлена следующая задача: встречным ударом остановить противника, уже свернувшего войска в маршевые колонны, отвлечь его внимание на себя и заставить атаковать подготовленную оборону. А потом, после исчерпания его наступательного порыва, перейти в наступление и обратить в бегство. Еще одна батарея легких самоходок и механизированное ядро третьего батальона Красной гвардии были приданы кавалерийской группе генерал-лейтенанта Романова. Частям под его общим командованием была поставлена следующая задача: обойти правый фланг наступающего на Венден противника, смять на марше его резервы и внезапным ударом захватить германские переправы под Иксюлем, тем самым поставив ядро 8-й германской армии под угрозу полного окружения. Остальные силы были оставлены в резерве у станции Венден. Стволы гаубиц и направляющие РСЗО на огневых позициях задрались высоко вверх, все было готово к открытию огня.

1 ноября (19 октября) 1917 года, 8:25 Лифляндская губерния, станция Венден

Генерал-лейтенант барон Густав Карлович Маннергейм

Едва только загрохотали германские пушки, сразу стало ясно – началось. Пока я быстро одевался, его императорское высочество уже успел вернуться из штаба. Старые планы оставались в силе – мы пойдем в обход. Пристегнув к портупее шашку и затянув ремни, я наконец снова почувствовал себя боевым офицером.

На улице с низкого серого неба моросил мелкий осенний дождик, казаки и текинцы седлали фыркающих лошадей, звякала сбруя, где-то вдали грохотала канонада германцев. Мне подвели коня – толстого флегматичного пегого жеребца по кличке Черчилль. Если мне память не изменяет, именно так звали бывшего Первого лорда Адмиралтейства, оскандалившегося во время Дарданельской операции.

Одним движением я взлетел в седло. В ответ на это Черчилль только фыркнул и повел головой. Непонятно, за что так оскорбили это вполне приятное в общении и послушное животное, назвав именем бешеного британского лорда. Немного освоившись с жеребцом, я с высоты седла огляделся по сторонам.

Полевой лагерь, сам собой возникший вокруг места высадки, быстро пришел в движение. На лугу техники снимали брезентовые чехлы с боевых стальных стрекоз из будущего. Они прилетели сюда вчера вечером, когда уже было темно, и сейчас я мог уже разглядеть их во всех подробностях.

Это оружие с ужасающим эффектом было использовано в деле при Эзеле, а потом целый месяц терроризировало германские тылы. Сейчас снующие среди аппаратов техники заливали в их баки керосин и вкладывали в круглые штуки, висящие у них по бокам, длинные тонкие снаряды, на глаз калибра три дюйма.

С другой стороны лагеря, по шоссе в сторону Риги, в реве двигателей и сизом дыму выступила колонна танков, бронемашин и грузовиков с пехотой. Значит, скоро наступит и наша очередь. И точно, Михаил Александрович приподнялся на стременах, осмотрел уже выстроенную в колонну кавалерию, махнул рукой, и конная масса шагом двинулась к выходу из лагеря.

Ушел вперед головной дозор, составленный из храбрых текинцев и бронированных колесных машин. Дребезжали на проселке тачанки с «максимами», накрытыми от дождя брезентовыми чехлами. К моему великому удивлению, вместе с нами двинулись броневые машины на металлических гусеницах, со всех сторон облепленные солдатами в пятнистой форме.

Непривычные к лязгу железа и вонючему дыму лошади текинцев начали испуганно шарахаться, и Михаил Александрович, немного подумав, послал их в боковое охранение. Вытянувшись из лагеря, кавалерия перешла на мерную рысь. Бронемашины тоже прибавили ходу.

Грязь, грязь, грязь. Грязь, брызжущая из-под гусениц бронемашин, грязь, летящая из-под копыт, грязь повсюду. В общем, как всегда на войне. Летом солдата мучает вездесущая пыль, весной и осенью грязь, и только зимой все смерзается в камень. Мерная лошадиная рысь убаюкивает, так же мерно урчат моторы бронеходов. Лишь иногда, на небольших подъемах, они взвывают, повышая тон.

Очень быстро я привык и к этому шуму, и к удушливому перегару выхлопов моторов. За всю войну мне не доводилось вести в бой такую маленькую – всего шестьсот сабель и сто штыков – и одновременно такую отменно вооруженную часть. Десять четырехдюймовых пушек, десять автоматических пушек в один и две десятых дюйма и десять пулеметов винтовочного калибра на гусеничных бронемашинах, шесть самоходных пятидюймовых гаубиц, три тяжелых пулемета на колесных бронеходах и десять «максимов» на тачанках – все это весьма серьезный аргумент в столкновении с противником. При этом рота в сотню солдат в мешковатой пятнистой форме имеет такую же огневую мощь, как пехотный полк полного довоенного штата. Это, как говорят русские – мал, да удал. До исходных позиций у села Нитауре таким ходом на рысях нам было нужно идти чуть больше трех часов.

Примерно через полчаса марша по правую руку и спереди ухнуло так, будто взорвалась морская мина. Еще чуть позже справа от нас загремели выстрелы из пушек. Ружейной и пулеметной пальбы на таком расстоянии слышно не было, но стало понятно – главные силы вступили в бой.

1 ноября (19 октября) 1917 года, 9:15 Лифляндская губерния, железнодорожный переезд на Венденском шоссе у поселка Аугшлигатне

Германский бронепоезд густо дымил трубой блиндированного паровоза у самого переезда, примерно в полусотне метров от затора, состоящего из железнодорожных теплушек, платформ и даже пассажирских вагонов. Солдаты штурмового батальона 14-й Баварской дивизии, которую он прикрывал, пользуясь паузой, как тараканы расползлись по поселку. «Освободители от русской деспотии», в последнее время изрядно оголодавшие, требовали у оторопевших местных жителей «млеко, курка, яйка» и, конечно же, «фройлен»… Грабеж побежденных – национальный спорт немецких солдат еще со времен ландскнехтов Валленштейна и Тилли. Пух и перья, истошное кудахтанье кур, визг возмущенных хрюшек, треск рвущейся одежды и вопли насилуемых женщин – все, как обычно. Пока начальство решает, что делать дальше, подчиненные могут и поразвлечься. Ну, а баварцы на такие забавы во все времена были особые мастаки.

В самый разгар веселья в той стороне, откуда они пришли, громыхнул такой взрыв, что в домах жалобно зазвенели стекла, а в воздух с истерическим карканьем взметнулись стаи воронья. На юго-западе, у самого горизонта, быстро поднималось ввысь клубящееся облако жирного черного дыма. Вертящие головами солдаты и офицеры 8-й армии еще не знали, что вместе с этим облаком к небесам возносятся фельдмаршал Гинденбург, его ближайший соратник генерал Людендорф, а также командующей 8-й армией генерал Гутьер вместе со всем своим штабом…

Какой мерой мерили, такой и им было отмерено – причем с лихвой, как учил Христос. Солдаты штурмового батальона и команда бронепоезда не знали, что и за ними тоже пришла костлявая мадам с косой и во всем белом. Там, где в полутора верстах от переезда Венденское шоссе уходило в лес, из-за деревьев показалось нечто большое, серо-зеленое, приземистое и забрызганное по самую башню грязью. Нечто чуть пошевелило длинной пушкой и, не торопясь, как на учениях, влепило 125-мм снаряд прямо в германский бронепаровоз. Расслабившиеся наблюдатели на бронепоезде едва успели закричать, поднимая тревогу.

Бронепоезд находился к траектории полета снаряда ракурсом примерно в одну восьмую. Бронебойная болванка, легко порвав картонную противопульную броню, вскрыла паровозный котел, что называется, от и до, потом пролетела еще метров двести и влетела в дощатую стену стоявшего у переезда сарая. Паровоз окутался облаком пара, дыма и котельной сажи. Теперь бронепоезд не мог двигаться и превратился в неподвижную мишень.

Проехав немного вперед, танк выстрелил еще дважды, разворотив передний и задние вагоны бронепоезда, в которых находились башни с 75-мм крупповскими пушками. Следом за первым танком из лесу выехал еще один и взял влево от дороги. За ним – еще один, тот взял правее.

А следом за ними вырвались в поле и развернулись веером такие же приземистые и забрызганные грязью машины, только поменьше. Над одной из них развевался Андреевский флаг. Меньше чем за минуту германский бронепоезд, не успевший сделать ни одного ответного выстрела, был превращен в груду рваного железа. Потом пришельцы занялись снующими среди домов германскими солдатами.

Баварские штурмовики были действительно хорошими солдатами, с большим опытом боевых действий, ничуть не уступающими российским морпехам. Но их застали со спущенными штанами, часто в прямом смысле этого слова. Неудобно воевать, когда тискаешь девку на сеновале или откручиваешь голову курице. А в это время на тебя мчится громыхающее, стреляющее из пушки и пулеметов стальное чудовище, за которым шли в атаку цепи солдат, одетых в форму, не похожую ни на одну форму мира. И каждый из них был вооружен пулеметом. А бронепоезд, который совсем недавно казался баварцам такой надежной защитой, дымился кучей искореженного металла.

Под свист пуль и разрывы снарядов закричали первые раненые, и упали убитые. Среди них был и сраженный наповал снайпером командир батальона майор Ганс Веллер. Любой, кто начинал размахивать руками и отдавать команды, тут же получал пулю от невидимого, а потому такого страшного стрелка.

Отстреливаясь, баварцы беспорядочно начали отступать по Венденскому шоссе в сторону Риги, потеряв к тому времени более половины личного состава и почти всех офицеров и унтеров. А победители, в ожидании попытки немецкого командования «завалить их мясом», тут же начали готовить себе на разъезде оборонительную позицию. И хотя штаб армии перестал существовать, находящийся в движении штаб наступающего 11-го армейского корпуса и штабы дивизий не были такими же уязвимыми. А потому они еще пытались управлять сражением.

Получив донесение о выбитых из поселка Аушлигатне баварцах и уничтоженном бронепоезде, командующий 11-м корпусом, посчитав утрату связи с командованием временным явлением, приказал к полудню силами 14-й Баварской и 19-й резервной дивизий, при поддержке корпусной и дивизионной артиллерии, очистить разъезд от русских и до наступления темноты взять Венден.

Решение было в любом смысле самоубийственным, ибо наступать немецким солдатам требовалось три-четыре километра по открытой местности на позиции хорошо окопавшегося противника, вооруженного артиллерией и большим количеством скорострельного оружия. И все это по щиколотку в липкой жидкой грязи.

Исполняя приказ командующего корпусом, 19-я резервная дивизия начала движение на север, вдоль дороги на Сигулду, открывая фронт в районе Сунцель – Лембург и оставляя незаполненный войсками разрыв между своим правым флангом и левым флангом 2-й гвардейской дивизии.

Пролог драматической для германских войск Рижской операции закончился. Дальше началось ее первое действие, не менее трагическое и кровавое.

1 ноября 1917 года, утро. Германская империя, Потсдам, дворец Цецилиенгоф

Император Германии Вильгельм II

Я внимательно прочитал письма, переданные мне гауптманом Мюллером. Они были напечатаны на белом листе очень качественной бумаги каким-то неизвестным мне способом, отдаленно похожим на типографский.

Первое письмо было от адмирала Ларионова. Написано оно было по-немецки. В довольно вежливых выражениях командующий русской эскадрой сообщал, что он считает продолжение вооруженного противостояния между Россией и Германией преступлением перед русским и германским народами. И чем быстрее это противостояние закончится, тем будет лучше для обеих наших держав. При этом адмирал Ларионов сообщил, что у Германской империи нет никаких шансов добиться победы на Востоке. А следовательно, прекратив в самое ближайшее время военные действия, Германия получает шанс заключить мирный договор на вполне приемлемых для нее условиях.

А вот продолжение войны лишь продлит кровопролитие, и условия, которые предложат победители рейху, будут уже совсем другие. В конверт была вложена распечатка мирного договора со странами Антанты, заключенного 28 июля 1919 года в Версале. Я прочитал текст этого позорного – не могу найти других слов – договора, и мне стало нехорошо.

Германию обвинили во всех смертных грехах, а меня назвали военным преступником, которого следовало судить международным судом. Какая наглость! Саму Германию обкорнали со всех сторон, отобрав у нее Эльзас и Лотарингию, Бельгия оттяпала от нас округ Эйпен-Мальмеди, Польша – Позен, часть Померании и Западной Пруссии. Данциг объявлялся «вольным городом», а Мемельланд передавался в управление держав-победительниц. Вопрос о государственной принадлежности Шлезвига, южной части Восточной Пруссии и Верхней Силезии должен быть решен плебисцитом.

Саар переходил на пятнадцать лет под правление победителей, а после его дальнейшая судьба решалась плебисцитом. Угольные шахты Саара передавались в собственность Франции. По договору, Германия признавала независимость Австрии, которую победители тоже расчленили на части, как мясник свиную тушу, а также полную независимость Польши и Чехословакии. Вся германская часть левого берега Рейна и полоса правого берега шириной в пятьдесят километров объявлялась демилитаризованной зоной. В качестве гарантии соблюдения Германией этого договора выдвигалось условие временной оккупации части территории бассейна реки Рейн союзными войсками в течение пятнадцати лет. Какой ужас!

После всего этого я уже без особого волнения прочитал о том, что Германия теряла все свои колонии в Африке и на Тихом океане.

А вот о том, что мою несчастную страну полностью разоружили, я спокойно прочитать не смог. Ее вооруженные силы не должны были превышать ста тысяч человек, обязательная военная служба отменялась, боевые корабли передавались победителям, а самой Германии запрещалось строить крупные корабли и подводные лодки.

Германии запрещалось иметь боевую авиацию и танки. Также Германия обязывалась возмещать в форме репараций все убытки, понесенные правительствами и отдельными гражданами стран Антанты в ходе боевых действий.

Мой бедная Германия попадала в кабалу этих шейлоков, которые на протяжении десятков лет сосали бы из нее кровь, как ненасытные пиявки.

Правда, в этом договоре нет ни слова о России. Я потом спросил у русского связиста Антона об этом. Он сказал, что Советская Россия Версальский договор не подписывала, а вожди большевиков крайне негативно отзывались о нем. Например, Ленин сказал: «Это неслыханный, грабительский мир, который десятки миллионов людей, и в том числе самых цивилизованных, ставит в положение рабов. Это не мир, а условия, продиктованные разбойниками с ножом в руках беззащитной жертве».

После этого я почувствовал даже некоторое уважение к русским вождям.

Антон добавил так же, что в 1922 году в Рапалло, что неподалеку от Генуи, советская делегация, возглавляемая их народным комиссаром Георгием Чичериным, и германская, возглавляемая министром иностранных дел Вальтером Ратенау, подписали договор. В нем Россия отказалась от своего права потребовать репарации от побежденной Германии и фактически прорвала экономическую и дипломатическую блокаду моей страны.

Вальтер Ратенау… А ведь я его знаю. Весьма толковый служака, он неплохо потрудился, переводя германскую экономику на военные рельсы, при этом утверждая, что война с Россией – это большая ошибка. Надо запомнить эту фамилию.

Получалось, что с Россией действительно надо было срочно заключать мирный договор. Иначе Антанта, как и в том прошлом, снова превратит немцев в рабов. Тут адмирал Ларионов полностью прав. Во всяком случае, в его письме нет ни слова о том, что к Германии будут предъявлены какие-либо территориальные претензии.

Второе письмо было от главы советского правительства Иосифа Сталина. Со слов гауптмана Мюллера, тот родился в семье сапожника, учился, но недоучился в семинарии, а потом подался в революционеры. Говорят, что он даже участвовал в вооруженных грабежах, именуемых левыми «экспроприациями». Весьма своеобразная личность.

Но в то же время он умен, хитер, прекрасно ориентируется в политических реалиях, имеет хорошие отношения с военными и пользуется полной поддержкой командующего русской эскадрой. В будущем он станет во главе России, и во время Второй мировой войны русские войска под его руководством победят Германию, которую возглавит в 1933 году какой-то австрийский ефрейтор.

Иосиф Сталин писал, в общем-то, то же самое, что и русский адмирал, но его письмо было более конкретным. В частности, он говорил, что граница между Россией и Германией должна пройти по территории Польши с севера на юг, так чтобы практически все земли с преобладанием польского населения на западе остались у Германии, а непольского (литовского, белорусского и украинского) на востоке – у России.

Гм… А что, в этом есть резон. Конечно, Сталин схитрил, и я понял, в чем заключалась его хитрость. Он оставлял нам «в подарок» всех поляков, которые на протяжении целого века поднимали мятежи против власти русского царя. Но у нас уже был опыт дрессировки этих буйных панов, и мы прекрасно с ними справлялись. Думаю, что справимся и в этот раз.

Насчет наших союзников в этой войне – Австрии и Турции, Сталин писал, что Россия будет сепаратно заключать с ними мирные договоры. При этом он намекнул, что их территориальную целостность он не гарантирует. Ну, что ж, как говорится, Jedem das Seine. Тем более что император Карл I, как я слышал, начал тайные сепаратные переговоры с союзниками по Антанте. Примерно тем же занимался и турецкий султан Мехмед V.

Русский лидер писал, что заключив мир с Германией, Россия не будет настаивать на том, чтобы такое же мирное соглашение было заключено со странами Антанты. То есть фактически русские развязывали нам руки на Западе. Интересно… Значит, русские не любят англичан и французов гораздо больше, чем нас. Это очень важно!

Сие подтверждалось и тем, что Сталин предлагал нам сразу же после заключения мира обменяться военнопленными. Этот пункт был выгоден нам. Во-первых, нам не надо будет теперь кормить почти два с половиной миллиона русских пленных, во-вторых, мы вернем в фатерланд около полумиллиона немцев, попавших в русский плен. Конечно, после плена их не стоит посылать снова на фронт, но они с успехом могут трудиться в тылу, где у нас давно уже не хватает рабочих рук.

Сталин предложил также обменяться торговыми делегациями, которые заключили бы торговое соглашение. Бедную Германию душат блокадой, у нас не хватает продовольствия, некоторых видов сырья. Русские готовы нам их поставить в обмен на продукты машиностроения, станки и некоторые другие товары.

Это было бы просто здорово! Нет, этот сын сапожника умнее многих аристократов, ведущих свой род от самого Карла Великого. Настоящий политик! Надо как можно быстрее заключать мир с Россией. Эти русские дают нам шанс на спасение, и будет преступлением не воспользоваться этим шансом… Только…

Я вспомнил о поездке фельдмаршала Гинденбурга и генерала Людендорфа на Восточный фронт. Эти ослиные головы, которые думают лишь о лаврах победителей русских и готовы начать свое авантюрное наступление для того, чтобы получить очередной орден и очередное звание! Если они рискнут… Мне стало дурно.

Я еще раз перечитал письма русского адмирала и лидера большевиков и принял окончательное решение. Позвонив в колокольчик, вызвал адъютанта и велел выяснить – закончил ли русский связист монтировать свою аппаратуру на последнем этаже дворца. Узнав от пришедшего вместе с адъютантом гауптмана Мюллера, что все в порядке, я решил увидеть все своими глазами.

Увиденное меня очень удивило. Русская радиостанция была совсем не похожа на те, которые стояли в моем штабе. Соединенные гибкими шлангами, совсем небольшие ящики мерцали разноцветными лампочками, в светящихся окошечках мелькали какие-то цифры, а сам Антон с наушниками на голове, выпрямившись, сидел на стуле перед радиостанцией, и его пальцы время от времени нажимали какие-то маленькие кнопки и клавиши на ее передней панели.

Увидев меня, он встал и четко доложил:

– Ваше императорское величество, связь со штабом контр-адмирала Ларионова установлена.

– Антон, – сказал я, – мне надо поговорить с адмиралом. Могу ли я это сделать это прямо сейчас?

– Так точно, ваше величество, – ответил Антон. – Я сейчас вызову командный пост на флагманском корабле эскадры.

Русский связист поднес ко рту необычно маленький микрофон, провод от которого шел к ящику с лампочками, и произнес несколько слов по-русски. Через несколько секунд из ящика ему ответил человеческий голос. Я вздрогнул от неожиданности.

Гауптман Мюллер, стоявший рядом, шепотом сказал мне:

– Ваше величество, он вызвал Первого. Ему ответили, что Первый сейчас подойдет.

Через пару минут из ящика раздался новый голос. Хотя неизвестный мне человек говорил по-русски, по тону, которым он говорил, я понял, что он привык отдавать приказания. Похоже, что это был сам адмирал Ларионов.

В коротком разговоре Антона со своим начальником несколько раз прозвучали слова «кайзер» и «Вильгельм». Я понял, что разговор шел обо мне. Гауптман Мюллер сосредоточенно слушал эти переговоры. Увидев мой вопрошающий взгляд, он лишь ободряюще кивнул мне…

Я был несказанно удивлен, когда из ящика снова раздался голос русского адмирала. На хорошем немецком языке он сказал:

– Добрый вечер, ваше величество. Командующий эскадрой контр-адмирал Виктор Ларионов на связи!

Антон протянул мне черный предмет, который держал в руках, жестом показал на кнопку и шепнул мне:

– Ваше величество, нажмите сюда и говорите в микрофон…

Я вздохнул и, поднеся ко рту этот микрофон, нажал на кнопку и произнес:

– Добрый вечер, господин адмирал. Император Германии желает побеседовать с вами…

Тогда же и там же

Гауптман Фридрих Мюллер

Кайзер, с непривычки стиснув ладонью микрофон радиостанции пришельцев, словно желая выдавить из него сок, произнес:

– Добрый день, господин адмирал. Император Германии желает побеседовать с вами…

– К сожалению, ваше величество, сегодняшний день трудно назвать добрым, – ответил русский адмирал. – Сегодня на рассвете германские войска под Ригой, вероломно нарушив перемирие, открыли по русским позициям ураганный огонь снарядами, снаряженными боевыми отравляющими веществами, после чего начали массированное наступление на русские позиции… По данным нашей авиаразведки, в бой брошены основные силы 8-й германской армии. Как это все прикажете понимать?

Я посмотрел на кайзера. Лицо его побагровело. Случилось именно то, чего он так боялся: Гинденбург и Людендорф, эта парочка маньяков, все же не удержались от соблазна одним ударом прорвать фронт и дойти до Петрограда. Обуянные гордыней, они бросили вызов противнику, силу которого даже не представляли, и начали это наступление, которое могло закончиться для наших войск только полным уничтожением, как это уже было на Эзеле.

Кайзер был в шоке, он сидел и тупо смотрел на мерцающую огоньками радиостанцию и не мог не произнести ни слова.

– Ваше величество, – спросил я, – вам плохо? Может быть, стоит позвать врача?

Услышав мой голос, Вильгельм пришел в себя и как-то, жалобно посмотрев на стоящего рядом с ним Антона, снова поднес микрофон ко рту.

– Господин адмирал, – сказал кайзер, и в его голосе неожиданно снова зазвучал металл, – клянусь честью, это наступление начато без моего ведома и вопреки моему прямому приказу. Фельдмаршал Гинденбург нарушил мой приказ о прекращении огня. И он, и генерал Людендорф будут строго наказаны. Я сию же минуту отдам соответствующее распоряжение.

– Скорее всего, наказывать вам никого уже не придется, – каким-то устало-спокойным голосом ответил адмирал Ларионов. – После первых же выстрелов с германской стороны мы ввели в сражение наши резервы. Через час после начала немецкого наступления, по местечку Рекстинь, где находился штаб 8-й германской армии, авиация с моего флагманского корабля нанесла массированный бомбовый удар.

По имеющимся у нас данным, фельдмаршал Гинденбург, генералы Людендорф и Гутьер уничтожены вместе со всеми офицерами штаба. Управление 8-й армией полностью нарушено. Наши ударные части вступили в бой и, вместе с сохранившими боеспособность частями русской армии, сейчас проводят операцию по уничтожению наступающих германских войск.

Кайзер снова побагровел и выругался:

– Ферфлюхте Шайсшвайне! Из-за этих двух мерзавцев погибнут сотни, тысячи, десятки тысяч честных и верных мне солдат и офицеров германской армии! Господин адмирал, – он снова обратился к командующему русской эскадрой, – я хочу попросить вас приостановить наступление. Я лично отправлюсь на фронт, чтобы взять командование на себя. А из Ставки всем командирам дивизий и полков сей же час будут отправлены подписанные мной телеграммы о том, чтобы они не вступали в бой с частями русской армии. Я немедленно прикажу им начать отход в юго-западном направлении, чтобы выйти из соприкосновения с вашими войсками. Если германские части окажутся в окружении, им будет приказано не оказывать сопротивление, а сложить оружие.

– Ваше величество, – после некоторой паузы ответил адмирал Ларионов, – я готов отдать распоряжение не преследовать отступающие немецкие войска. Но это лишь после того, как получу гарантии лично от вас в том, что германские войска больше никогда не нарушат прекращение огня.

– Я готов дать вам такие гарантии! – воскликнул кайзер. – Но, наверное, вам мало одного только моего честного слова?

– Простите, ваше величество, – ответил адмирал Ларионов, – но после того, что произошло сегодня утром, мы не можем полагаться на одни лишь слова.

– Так какие, черт возьми, вам нужны гарантии?! – воскликнул кайзер. Лицо его пошло пятнами. Он нервничал, но старался не показать это нам, тем, кто стал невольными свидетелями его унижения.

– Ваше величество, – ответил адмирал Ларионов, – нам будет достаточно, если войска 8-й германской армии немедленно отойдут за Западную Двину и очистят Ригу. Те части, которые не в состоянии этого сделать, должны сложить оружие. Водная преграда разъединит противоборствующие стороны и не позволит повторить то, что произошло сегодня… – внезапно адмирал на некоторое время замолчал, а в динамике послышались приглушенные голоса, говорящие по-русски. Потом русский адмирал продолжил: – Да, кстати, только что доложили, что конно-механизированная группа хорошо известного вам генерал-лейтенанта Михаила Романова уже захватила Иксюльские переправы и вышла в рейд на левый берег в общем направлении на Митаву. Вторая германская гвардейская дивизия, пытавшаяся оказать им сопротивление, разбита и в панике отступает. У германской армии остался только один путь на юго-запад – через саму Ригу. И им надо поторопиться, иначе скоро они окажутся в полном окружении.

После того как германские войска будут отведены на те позиции, которые они занимали до начала августовского наступления, можно будет начать похороны погибших и обмен пленными. А в самой Риге я предлагаю вам провести прямые переговоры с товарищем Сталиным о заключении не просто перемирия, а полноценного мирного договора, который определит не только наши будущие границы, но и принципы взаимоотношений Германии и России на долгие годы вперед.

Кайзер внимательно выслушал предложение русского адмирала. Лицо его приняло нормальный цвет. Похоже, что он ожидал более тяжелых и унизительных гарантий.

– Я считаю, господин адмирал, что предложенные вами условия вполне приемлемы. Думаю, что первый и самый важный этап – это остановить кровопролитие. После чего я прикажу начать отвод германских войск. Рига тоже будет эвакуирована. Я готов начать переговоры с русским руководством о заключении мирного договора. Война между нашими странами должна быть немедленно закончена, а высвобожденные силы переброшены на Запад. Мне очень бы хотелось, чтобы эта война стала последней между русскими и немцами…

– Отлично, ваше величество, – сказал русский адмирал, – я готов отдать приказ своим войскам с 18:00 сегодняшнего дня открывать огонь только при отражении германских атак, и остановить развитие наступления на левом берегу. Но хочу вас предупредить, если в нашу сторону раздастся хоть один выстрел, то мы ответим на это огнем, и всякие разговоры о перемирии станут бессмысленными. Поэтому я прошу вас как можно быстрее отправить телеграммы командирам частей об отводе войск. Как я уже говорил, мы не будем преследовать отступающих.

И еще, – адмирал Ларионов хмыкнул, – у нас есть возможность напрямую довести ваш приказ германским войскам. Вы можете сейчас продиктовать его в микрофон, мы запишем его на нашу аппаратуру, а потом, с помощью специальной техники, передадим ваше выступление через мощные громкоговорители германским войскам под Ригой. Я пока подожду, а вы, ваше величество, обдумайте то, что вы хотели бы сказать своим солдатам и, главное, офицерам.

Кайзер передал микрофон Антону и задумался. Потом он поискал глазами место в комнате, где можно было бы присесть и написать текст приказа. Антон жестом пригласил кайзера за небольшой столик у окна. На столике лежала стопка бумаги. Кайзер сел в кресло, положил лист перед собой и задумался. Потом поискал на столе карандаш или ручку. Антон достал из кармана блестящий карандаш, щелкнул им и протянул кайзеру. Я был уже знаком с этими «карандашами». Они назывались шариковыми ручками и писали легко, без клякс.

Кайзер машинально кивнул Антону, после чего начал писать, время от времени что-то зачеркивая и исправляя. Так продолжалось минут двадцать. Закончив писать, кайзер еще раз глазами пробежался по написанному им тексту, крякнул, добавил несколько слов, взял чистый лист бумаги и стал переписывать его набело.

Потом он взглянул на Антона:

– Я готов, прошу вызвать на связь адмирала Ларионова.

Антон сел на свое место за радиостанцией, надел на голову наушники и, поднеся микрофон ко рту, стал вызывать Первого. Установив связь, он вздохнул, словно пловец, готовый броситься в пучину вод, и взял в руку микрофон.

– Господин адмирал, – сказал он, – я готов.

– Ваше величество, – ответил ему адмирал Ларионов, – через пятнадцать секунд можете зачитывать свой приказ. Мои люди готовы к его записи.

Когда положенное время прошло, кайзер, прокашлявшись, стал зачитывать то, что он хотел сказать своим солдатам на Восточном фронте.

– Солдаты, офицеры и генералы доблестной 8-й армии! Дети мои! К вам обращается ваш старый император.

С болью в сердце сообщаю вам, что ваши командиры, фельдмаршал Гинденбург, генералы Людендорф, Гутьер и Гофман, пошли на чудовищное преступление. Нарушив мой приказ, они ввергли вас в смертельную авантюру – бросили в самоубийственное наступление на позиции русских войск. И это в тот самый момент, когда появилась возможность закончить войну на Восточном фронте, подписать с Россией выгодный для нас мирный договор и нанести последний решающий удар по французам и англичанам, которые готовы разорвать наш фатерланд на части.

Доблестные воины 8-й армии! Я приказываю вам прекратить бессмысленное и преступное наступление и отходить, не вступая в бой с солдатами русской армии. Я получил заверение от русского командования в том, что отступающие части они не будут обстреливать и атаковать. Но те части, которые продолжат сражаться с русскими частями, будут безжалостно уничтожаться.

Офицеры и генералы, помните, что вы несете ответственность за жизнь ваших солдат! А также передо мной как главой рейха и вашим монархом, которому вы давали присягу. Не совершайте преступление, за которое вам придется отвечать перед судом нации и перед судом Божьим!

Дети мои! Я срочно выезжаю на фронт, чтобы вместе с вами разделить все тяготы войны и горечь утрат. Я сделаю все, чтобы большинство из вас вернулись домой, к вашим семьям. Да спасет Господь вас и наш милый фатерланд!

Прочитав свое послание, кайзер передал микрофон стоявшему рядом с ним Антону и замер, погрузившись в долгие и мучительные раздумья.

1 ноября (19 октября) 1917 года, 15:35 Лифляндская губерния, Полевой КП 11-го германского армейского корпуса у поселка Хинцберг

Три отчаянные атаки за два часа. Выполняя пока еще не отмененный приказ фельдмаршала Гинденбурга, командующий 11-м армейским корпусом раз за разом бросал густые цепи германской пехоты в атаку на ключевую позицию русских у переезда Аугшлигатне.

Две германские пехотные дивизии против, как доложила разведка, двух русских батальонов. Казалось бы, задача должна быть выполнена за четверть часа. Ан нет – это оказались какие-то не такие русские. Прекрасно вооруженные, и самое главное, полные боевого духа, они успели вырыть траншеи и зарыть свои броневики по самые башни в землю.

Их будто подменили. Откуда у них столько шестилинейных пулеметов? Невиданная плотность огня и ожесточенное упорство противника превратили это сражение в настоящую бойню для атакующих. Ведь что толку в пятикратном численном превосходстве, если солдаты даже не могут подойти к противнику на дистанцию штыкового удара!

Пехотные цепи начисто выкашиваются огнем тяжелых пулеметов еще за несколько сотен метров до вражеских окопов. Попытки же поддержать атаки пехоты артиллерийским огнем приводят только к тому, что в глубине русской обороны немедленно начинают гулко ухать тяжелые орудия и на позиции германских артиллеристов с удивительной меткостью сыпятся фугасные «чемоданы».

Иногда снаряды начинают залетать и в расположение штаба корпуса, и тогда начинается сущий ад. Командующему корпусом казалось порой, что обращение кайзера Вильгельма к войскам, зачитанное три часа назад со стороны русских позиций, вовсе и не было подделкой. Но там, на передовой, не было тех, кто мог бы подтвердить или опровергнуть подлинность этого послания. Ну, а кроме того, у войск был никем не отмененный приказ фельдмаршала Гинденбурга, победителя русских под Танненбергом и спасителя Пруссии, от которого, кстати, до сих пор не было никаких известий. Поэтому фельдфебели гнали солдат в очередную атаку и сами ложились вместе с ними в землю под русским свинцовым ливнем.

А час назад командующий корпусом наблюдал ужасную картину, как свежий полк, колоннами марширующий по дороге в направлении рубежа атаки, подвергся внезапному уничтожению русскими аэропланами. Три стремительных, заостренных, словно наконечник копья, краснозвездных летательных аппарата с ужасным грохотом пронеслись над дорогой. От них отделились какие-то темные точки, и через несколько секунд стена разрывов вдруг встала на том месте, где только что маршировали германские батальонные колонны. Вот так, одним ударом с воздуха, полегли разом полторы тысячи штыков. Их будто корова языком слизнула.

Несколько минут назад генерал получил еще одно ужасное сообщение. Привез его посыльный на отчаянно тарахтящем мотоцикле, забрызганный с ног до головы жирной липкой грязью. Оказывается, пока 11-й корпус пытался ударом в лоб прорваться к Вендену, русская кавалерия при поддержке большого количества броневиков совершила обходной маневр и, сбив с позиций находящуюся в резерве 2-ю гвардейскую дивизию, внезапно захватила Икскюльские переправы. Теперь полчища казаков и каких-то азиатских дикарей бесчинствуют на левом берегу Западной Двины, подвергая разграблению и уничтожению тыловые учреждения 8-й армии. Установленная русскими у переправ артиллерия начала обстреливать Митаву.

Броневики, опять русские броневики! То на восьми огромных колесах, вооруженные тяжелыми пулеметами, быстрые и юркие, как крысы, то на стальных широких гусеницах, одетые в несокрушимую для полевой артиллерии броню и с пушками как на эсминцах, а то и на крейсерах. Есть и что-то среднее между этими двумя видами, с пушкой и очень крупным пулеметом, установленными в небольшой башне. И самое главное – все эти боевые машины способны передвигаться через самую непролазную грязь, в которой вязнут солдаты и конные артиллерийские упряжки.

Это сводит на нет подавляющее численное превосходство германских войск. После захвата русскими переправ, наступление на Венден, наверное, уже потеряло всякий смысл. Корпус тает в боях буквально на глазах, лазареты переполнены, а раненые все продолжают и продолжают поступать. За этот день корпус уже потерял до четверти личного состава, почти всю артиллерию и большую часть своего морального духа, чему способствуют русские винтокрылые чудовища, уже получившие у солдат прозвища Палач, Мясник, Кровопийца. Они терроризируют как передовые позиции, так и тылы.

Несмотря на все это, генерал не решался отдать приказ о прекращении атак и отводе корпуса за Западную Двину. Приказ получен – его надо выполнить! На этом построена вся германская военная машина. Пока есть хоть малейший шанс, что фельдмаршал Гинденбург выжил после русской бомбежки, его последний приказ подлежит безусловному выполнению, даже если это будет грозить войскам полной катастрофой.

И пока солдаты руками разбирают руины командного пункта 8-й армии, командующий корпусом не имеет права ничего изменить в утвержденных планах. Среди развалин уже обнаружены и опознаны тела командующего 8-й армией генерала Гутьера и помощника фельдмаршала генерала Людендорфа. Чтобы начать действовать самостоятельно, командующему корпусом нужен был труп Гинденбурга или официальный приказ из Ставки за подписью кайзера. В противном случае неизбежно отстранение от командования, трибунал за невыполнение приказа и скорый приговор, который так же быстро приведут в исполнение.

Наверное, все это можно будет прекратить, если только вдруг, каким-то чудом кайзер самолично явится на фронт и отменит приказ своего фельдмаршала. Но ожидать этого нереально. Его величество сейчас в своей ставке в Майнце и, наверное, еще ничего толком не знает о том, какой ад творится под Ригой.

1 ноября (19 октября) 1917 года, 15:55 Германская империя, Потсдам, дворец Цецилиенгоф

Император Германии Вильгельм II

Если сказать откровенно, то я был в ужасе. Случилось худшее из того, что могло случиться. Только что русский адмирал сообщил мне, что германские войска под Ригой проигнорировали мое обращение к ним и с тупым упорством продолжают выполнять преступный приказ уже, наверное, горящего на адском пламени фельдмаршала Гинденбурга. Даже мертвый, он продолжает посылать на смерть моих славных солдат.

Кроме обращения по радио, по совету адмирала Ларионова, я послал в войска и письменный приказ. Но пока его доставят, пройдет не меньше трех суток. Найдется ли тогда хоть кто-нибудь, кому можно его вручить, или курьер обнаружит вместо 8-й армии лишь тысячи трупов немецких солдат и офицеров?

Время дорого, каждый упущенный час – это еще одна бессмысленная атака. Я не переставал проклинать авантюриста Гинденбурга, по чьей милости мы несли такие страшные потери. А ведь эти солдаты и офицеры, так бесславно погибающие сейчас под Ригой, отчаянно нужны рейху на Западном фронте. Есть лишь один способ навести там порядок – немедленно явиться туда лично. Я знал, что только одна сила в мире способна доставить меня туда в приемлемые сроки. И эта сила – русская эскадра.

Я был буквально в отчаянии, и мне срочно требовался добрый совет. Вообще вся эта война с Россией оказалась самой большой моей ошибкой. Надо было что-то делать, и очень быстро. Единственный, кто приходил мне на ум в качестве советчика, был мой кузен Ники. Русский адмирал сказал мне, что российский экс-император под охраной солдат из будущего вместе с семьей сейчас живет в своем загородном дворце в Гатчине.

– Господин адмирал, – вызвал я русского командующего, – у меня к вам два вопроса.

– Слушаю вас, – донеслось в ответ.

Я собрался с мыслями.

– Можете ли вы организовать разговор с моим кузеном императором Николаем? Я хочу узнать, как дела у него и его семьи. Пусть большая политика и интриги англичан сделали нас врагами, но мы очень длительное время были по-настоящему дружны… – И, переведя дух, я продолжил: – И еще. Сможете ли вы с помощью своих летательных аппаратов срочно доставить меня в Ригу и гарантировать при этом мою безопасность?

Через некоторое время русский адмирал ответил:

– Да, вы можете поговорить с бывшим русским императором. И мы доставим вас в течение нескольких часов в Ригу. Гарантии вашей безопасность и неприкосновенность – слово русского офицера…

– Хорошо, – сказал я, – тогда можно для начала я переговорю с кузеном Ники?

– Подождите немного, ваше величество, – сказал русский адмирал, и на несколько минут наступила тишина.

– Алло, алло, – внезапно услышал я из радиостанции голос Ники, – Вилли, ты меня слышишь?

– Слышу, Ники, слышу, – ответил я. – Если бы ты знал, как я рад тебя слышать! А то в газетах о тебе такое писали… Якобы тебя расстреляли вместе с семьей или сослали в Сибирь, к белым медведям.

– Нет, Вилли, я жив и даже здоров, – ответил Ники. – Правда, в Сибири мне побывать довелось. И расстрелять тоже хотели. Но повезло. Сейчас я в Гатчине. Аликс немного хворает, но держится молодцом, дети же, напротив, здоровы, – неожиданно мой кузен переменил тему: – Вилли, ты видишь, чем закончилась наша глупая ссора! Сколько крови и смертей. Да и я вот – уже не российский император. Кстати, если верить пришельцам из будущего, то и тебе осталось быть императором всего лишь год.

Я сжал зубы. Антон рассказал мне о Ноябрьской революции 1918 года в Германии. Какое унижение, какая мерзость. Я тяжело вздохнул:

– Ники, мы оба с тобой оказались в дураках. Как я мог поверить этим проклятым британцам?! Они стравили нас и радуются. Да и ты, Ники, тоже хорош. Ты полез защищать этих мерзких лягушатников, которые заставляли тебя расплачиваться за проценты по займам кровью храбрых русских солдат. И теперь ты потерял корону, да и моя, если сказать честно, уже шатается на голове. И как ты смог допустить, чтобы тебя свергли, словно какого-то южноамериканского президента? И не какая-то там взбунтовавшаяся чернь, а собственные министры и генералы, возжелавшие власти.

Ники парировал:

– А как ты, Вилли, мог допустить, чтобы твои генералы игнорировали твои приказы? Впрочем, не будем ворошить старое. Наши общие друзья в последний момент вытянули тебя и меня из лохани с дерьмом, в которую мы влезли.

– Да, кстати, – сказал я, – насчет наших общих друзей. Им можно доверять?

– С ними можно договариваться, – голос Ники стал задумчивым, – если будешь вести с ними переговоры, то тебе сразу объяснят, что от тебя хотят, что ты получишь взамен и чего ты ни в коем случае не должен делать, если не хочешь получить большие неприятности.

Все! Подписав документ или просто пожав тебе руку, они с железной немецкой педантичностью будут выполнять свою часть договора – ровно до тех пор, пока ты выполняешь свою.

– Спасибо, Ники, – сказал я, – я обязательно воспользуюсь твоим добрым советом и буду всегда о нем помнить. Еще раз повторю, мне очень жаль, что все так получилось, ты же знаешь, я не хотел этой войны.

– Да? – саркастически переспросил Ники. – И несмотря на это, ты позволил окружить себя отпетыми русофобами? В твоем окружении только Тирпиц был приличным человеком. И то лишь потому, что твой флот, в отличие от армии, видел своего главного врага в Британии, а не в России.

Я тоже начал заводиться:

– А зачем твой отец заключил этот союз с лягушатниками, который привел Россию в Антанту? Они же спали и видели, как с помощью русской армии возьмут реванш за Седан и Париж.

Ники парировал:

– А зачем еще пятнадцатью годами раньше твой отец заключил союз с битыми им австрийцами? Они, между прочим, были, есть и будут наши злейшие враги. А старый маразматик Франц-Иосиф до самого конца оставался любителем тянуть к себе все, что плохо лежит.

– Это все Бисмарк, – вздохнул я, – он очень опасался вашей мощи и хотел сделать из союза двух немецких государств противовес России.

– Австрия – немецкое государство? – удивился Ники. – Как говорят наши новые друзья из будущего, «не смешите мои тапочки». Австрия – это винегрет из чехов, поляков, галичан, венгров, хорватов, словенцев и прочей мелочи, политый острым немецким соусом.

– Наверное, ты прав, – вздохнул я. – Но сейчас следует забыть о старом. Я твердо решил заключить мир с правительством Сталина и очень хочу, чтобы ты тоже присутствовал на переговорах в Риге. Мы с тобой начинали эту проклятую войну, нам ее и заканчивать.

– Наверное, так и надо будет сделать, – ответил Ники, – Но сперва скажи все это Сталину. Этот человек категорически не переносит сюрпризов и лжи. Это тебе тоже следует запомнить.

– Я обязательно скажу все это лично Сталину, – ответил я. – И запомню этот твой совет. Как я понимаю со слов наших новых друзей, господин Сталин – это очень серьезно и очень надолго. А сейчас, извини, Ники, но нам надо попрощаться. У меня еще очень много важных дел…

2 ноября (20 октября) 1917 года, 02:00. Рига

Император Германии Вильгельм II

Да, насмотрелся я на русскую армию и флот, прибывшие из будущего, и на их фантастическую технику и вооружение… Расскажи мне с неделю назад кто-нибудь, что можно так быстро по воздуху добраться из Берлина до Риги, всего лишь с одной пересадкой, то я бы счел этого человека обычным фантазером… Впрочем, все по порядку.

Почти сразу же после беседы с моим старым другом Ники, от русского адмирала поступила информация о том, что к моей экстренной поездке на Восточный фронт все готово и вертолет за мной вылетит с минуты на минуту. Через два с половиной часа, то есть к 19:00, мне следовало прибыть в район озера Вандлицзее – это где-то час езды от Берлина, и там ожидать прибытия русского вертолета. Мне следовало предупредить местные власти, чтобы не было никаких эксцессов. Впрочем, места там были лесистые, желающие по вечерам бродить среди сосен и елок вряд ли бы нашлись, поэтому посадка и взлет русского летательного аппарата не должны привлечь местное население.

Сперва мы должны были долететь до флагманского корабля русской эскадры. Там я лично встречусь с русским адмиралом. Потом вылечу в Ригу, и там, видит Бог, я вразумлю тех генералов-идиотов, которые продолжают посылать на убой моих храбрых гренадер.

Сборы были быстрыми. Со мной в дорогу отправились гауптман Мюллер и русский связист Антон. Мюллер стал сейчас кем-то вроде моего адъютанта, советника и телохранителя, а Антон должен был с помощью прибора, который он называл радиомаяком, обозначить наше присутствие в лесном массиве неподалеку от озера, чтобы нас нашел русский летательный аппарат, называемый у них вертолетом.

Помещение, в котором находилась радиостанция, я опечатал своей личной печатью и строго-настрого приказал моему верному адъютанту Курту охранять комнату и то, что в ней находится, как зеницу ока.

Во дворе нас ждала автомашина. На ней мы быстро доехали до Вандлица и там свернули на дорогу, ведущую в лес. Антон сидел на переднем сиденье и крутил головой, высматривая подходящую площадку для приземления вертолета. Наконец, одна из полян, по всей видимости, устроила его. Он сделал знак шоферу, и тот остановил авто.

Мы выбрались наружу и с удовольствием вдохнули чистый лесной воздух. Антон тем временем достал из сумки небольшую черную коробочку, пощелкал на ней кнопками и что-то в нее проговорил по-русски. Мы стали ждать. Вскоре над нашей головой зашумело и затрещало. Шум неведомой машины приближался. Наконец, над нашей головой повисло что-то напоминавшее огромного пузатого головастика. Вертолет начал снижаться. Шум его двигателей стал совсем нестерпимым для моих бедных ушей. В опустившейся на землю машине открылась дверь. Выглянувший из нее человек в серой мешковатой одежде осмотрелся и помахал нам рукой. Попрощавшись с шофером, мы направились к открытой двери вертолета.

Дальше все было как в ночном кошмаре, где я то ли гнался за кем-то, то ли убегал. Взлет, рев моторов, свист винтов. Говорить было невозможно. Антон сунул мне в руку записку, на которой было неровным почерком – вертолет трясло – написано по-немецки: «Летим на флагманский корабль адмирала Ларионова». Я кивнул.

Полет продолжался почти пять часов. Я почувствовал, что мы находимся у цели, когда вертолет начал снижаться.

– Ваше величество, – крикнул мне на ухо гауптман Мюллер, – мы прилетели.

Я посмотрел в иллюминатор. Под нами была залитая ярким светом прожекторов палуба огромного корабля. Размеры его потрясали. Мои дредноуты тоже были немаленькими, но русский флагманский корабль был почти в два раза длиннее и шире их. Палуба его напоминала плац для проведения парадов. На ней стояло несколько вертолетов, похожих на тот, на котором мы прилетели сюда. Но кроме них были и аэропланы, похожие на огромные наконечники. По палубе русского Голиафа сновали матросы, которые подкатывали на тележках к аэропланам и вертолетам какие-то цилиндрические предметы, в которых, к своему ужасу, я узнал бомбы.

– Сейчас, наверное, снова полетят под Ригу, – как-то холодно и равнодушно произнес Антон.

А у меня вдруг сжалось сердце. Снова жертвы, снова гибель моих солдат и офицеров. Да разве можно воевать против такой силы?! Безумцы, тупые и самодовольные безумцы!

Тем временем вертолет начал снижаться. Вот он коснулся колесами палубы русского корабля. Дверь сдвинулась в сторону, рев моторов стал затихать, и заглянувший в салон офицер, посмотрев на меня и на моих спутников, произнес на довольно хорошем немецком:

– Ваше величество, контр-адмирал Ларионов ждет вас.

Четверть часа хождений по палубе корабля-гиганта и его коридорам, и вот я вхожу в адмиральский салон, где меня поджидал человек в черной форме с золотыми адмиральскими погонами на плечах. Этот человек, статус которого в данный момент равен моему, жестом пригласил меня сесть в мягкое кресло. На неплохом немецком он сказал:

– Ваше величество, я рад приветствовать вас на борту своего флагманского корабля. Надеюсь, ваше путешествие прошло благополучно? Если вы не против, то сейчас мы пройдем в корабельный лазарет, куда сегодня из плавучего госпиталя перевезли адмирала Тирпица. Поскольку его состояние улучшилось и появился аппетит, то неуемный больной попытался встать с постели и отправиться на прогулку по кораблю. Врачи, конечно, ему этого не позволили, но разрешили нам перевезти Тирпица на «Адмирал Кузнецов». Условия в санчасти на нашем корабле не намного хуже, чем в госпитальной палате.

Я немедленно вскочил с места.

– Конечно, господин адмирал, я буду очень рад увидеть старину Альфреда. К тому же его очень умная голова наверняка будет полезна в наших переговорах!

Снова хождение по коридорам огромного русского корабля, и вот перед нами открывается дверь в помещение, в котором по специфическому запаху лекарств я сразу узнаю госпиталь. А вот и палата, где на металлической койке полусидит мой адмирал и при свете настольной лампы читает какую-то книгу. Немного непривычно видеть его без бороды. Впрочем, без нее он выглядит, несмотря на бледность, даже моложе.

Увидев меня, Тирпиц вздрогнул и попытался встать. Книга, которую он держал в руках, упадала на пол. Не сговариваясь с адмиралом Ларионовым, мы делаем несколько шагов к кровати Тирпица, нагибаемся, чтобы поднять упавшую книгу. При этом мы сталкиваемся лбами, да так, что искры брызжут у меня из глаз.

Тирпиц, видя эту сцену, весело смеется.

– Ваше величество, обстоятельства снова заставили вас столкнуться лбами. Русский с немцем… Надеюсь, что последствия этого столкновения будут намного менее болезненными…

Адмирал Ларионов, потирая свой высокий с залысинами лоб, улыбается. Мне тоже смешно.

– Ваше величество, – обращается ко мне Тирпиц, и голос его становится серьезным, – скажите, можно ли остановить бойню, которая идет сейчас под Ригой?

– Не знаю, Альфред, не знаю, – отвечаю я ему, – надеюсь, что мое присутствие как монарха заставит этих безголовых генералов прекратить огонь и отойти за Двину, а еще лучше сразу за Неман. Все должны понять, что нам больше нечего делать на Востоке. Разгромить Францию и наказать Британию – вот наша основная задача.

– Ваше величество, – сказал адмирал Ларионов, – мы могли бы отправить вместе с вами в Ригу группу наших отборных солдат со средствами связи. Они вам могут понадобиться для сопровождения и охраны, а также для того, чтобы помочь некоторым наиболее упертым воякам понять, что приказ монарх надо выполнять так же неукоснительно, как заповеди Божьи. Ну, и на всякий случай – вдруг какой-нибудь болван, который еще не навоевался вдоволь, завопит, что «кайзер не настоящий». Греха потом не оберешься. К тому же в случае необходимости с их помощью вы сможете связаться по радио с полковником Бережным, который фактически руководит операцией с нашей стороны. Если что, он поддержит вас людьми и огнем.

– Хорошо, – сказал я, хотя на душе было совсем не хорошо. Но что мне оставалось делать? Ведь кто-то должен был остановить сражение, которое для нас могло закончиться только полным истреблением наших войск. Выбора не было.

Видимо, поняв, о чем я сейчас думаю, адмирал Тирпиц с сочувствием посмотрел на меня и сказал:

– Я понимаю, ваше величество, что вам очень тяжело принимать такое решение. Но поверьте – это единственный способ раз и навсегда закончить кровопролитие и заключить почетный для нас мир с Россией. Если войска 8-й армии будут уничтожены, то в нашем Восточном фронте образуется огромная дыра, через которую хлынут русские войска, боевой дух которых растет с каждым часом сражения. Их просто некому будет остановить. Со своей новейшей боевой техникой, при поддержке авиации, они смогут легко пройти до Кенигсберга. А может, и дальше… Тем более что Антанта, которая узнает о нашем поражении, начнет новое наступление на западе. Деморализованные страшным поражением на востоке, войска могут не сдержать натиск французов, англичан и американцев. Это будет катастрофа!

Ваше величество, взвесьте всё… Только вы можете спасти Германию от разгрома и унижения. Вспомните о Версале 1919 года!

Тирпиц разволновался, и, похоже, ему вновь стало плохо. Лицо его побледнело, на лбу появился пот, глаза закатились. Адмирал Ларионов, внимательно посмотрел на него и нажал на кнопку, расположенную на переборке у изголовья раненого. Через минуту в палату вошел человек в белом халате. Укоризненно посмотрев на нас, он пощупал пульс Тирпица, посмотрел на его зрачки, после чего быстро вышел из помещения. Вернулся он со шприцем. Сделав укол адмиралу, он жестом предложил нам покинуть палату. Мы осторожно, на цыпочках, вышли в коридор.

– Господин адмирал, – сказал я, – когда мы летим в Ригу? Нужно быстрее закончить эту бессмысленную войну. Я готов остановить сражение и отвести войска прямо в Восточную Пруссию. Оттуда их будет легче перебросить на Запад. Надеюсь, что вы с господином Сталиным люди чести, и я не пожалею о таком решении. Думаю, что после того, как на фронте перестанут звучать выстрелы, нам следует немедленно сесть за стол переговоров. Мир с Россией Германии нужен как воздух. Это единственный шанс спасти ее от поражения.

– Ваше величество, – ответил мне русский адмирал, – вертолет для вас уже подготовлен. Готовы также ударные вертолеты сопровождения и десантные с бойцами, которые отправятся вместе с вами для наведения порядка в штабе 11-го армейского корпуса, втянутого сейчас в бои. Если будет необходимость, то та же самая процедура пройдет и в остальных штабах 8-й германской армии. Отправиться в путь можно будет через десять минут. Вы готовы вылететь?

– Лечу, – без колебаний сказал я, – похоже, что без моего личного вмешательства не обойтись.

– Идите за мной, – сказал русский адмирал, и мы пошли. На палубе русского флагмана было темно. Все вокруг заливал бело- голубой холодный свет. В строгом порядке, каждый на своем месте, на палубе выстроились вертолеты. Четыре из них, хищных, вытянутых очертаний, были увешаны бомбами и какими-то сигарообразными контейнерами. Как мне объяснили, в них находились ракетные снаряды. Четыре других летательных аппарата напоминали тот вертолет, на котором я прибыл на флагманский корабль и, очевидно, служили для перевозки десантников. Перед ними выстроились солдаты самого угрожающего вида, увешанные оружием с ног до головы. Их было примерно с полсотни. По рассказам гауптмана Мюллера, двое таких бойцов прямо на его глазах, словно кроликов, перестреляли группу британских головорезов. Мой знакомый Антон, как оказалось, тоже был из этих бойцов. Тут же мне был представлен их командир – майор Гордеев. Он обещал адмиралу не убивать моих бедных солдат и офицеров, если, конечно, они не попытаются убивать его подчиненных.

Прощание было коротким, и вот снова сидим в вертолете. Вместе со мной, гауптманом Мюллером и Антоном в Ригу отправились командир русских десантников и еще несколько бойцов для нашей непосредственной охраны. Один за другим вертолеты отрываются от палубы и берут курс на юго-восток. Полевой штаб 11-го армейского корпуса находился в прифронтовом местечке Хинцберг. Командующий корпусом генерал Баррер истреблял моих солдат с таким упорством, будто служит не в германской, а во французской или английской армии. Глянув в иллюминатор на едва видный в темноте силуэт идущего рядом с нами вертолета сопровождения, я почему-то подумал о моем верном Альфреде и о том, что лучшим лекарством для него будет мир с Россией.

Лететь до цели было около двух часов. И я, есть грех, от усталости и монотонного гула двигателей немного задремал. Гауптман Мюллер разбудил меня, когда до места назначения оставалось всего несколько минут. Вертолеты в полной тьме неслись над самой землей. Так продолжалось, казалось, целую вечность.

И вот мы на месте. Ударные, тяжеловооруженные машины выбросили вокруг себя яркие осветительные ракеты и начали описывать над штабом круги, прижимая к земле все живое гулом своих винтов. А те машины, что были с десантом, в том числе и наша, быстро пошли на посадку. Из них горохом посыпались русские головорезы. В одну невыносимую какофонию слились гулкие хлопки русских осветительных гранат, боевой клич русского спетснаса – по-немецки это будет примерно Spezialeinheiten, и вопли ужаса зажравшихся штабных крыс, не ожидавших столь позднего визита.

Мы с моим верным гаупманом Мюллером вышли из вертолета одними из последних. К тому времени все уже было кончено. Штаб корпуса полностью захватили русские десантники. Как выяснилось позже, никто из штабных не погиб и даже не был ранен. Синяки, вывихи и переломы не в счет. Как и разбитые в кровь морды. Но среди штабных оказалось немало просто обгадившихся от страха. В числе последних был и сам командующий корпусом генерал Баррер.

Когда двое здоровенных русских солдат приволокли генерала и мешком бросили к моим ногам, от него смердело, как от давно не чищенного вокзального клозета. Что ж, наверное, так будет лучше, ибо я ничуть не испытывал жалости к тому, кто с тупым упорством посылал моих солдат в огонь.

– Ну, господин генерал, – сказал я, когда Баррер наконец прекратил дрожать и удосужился поднять на меня свое лицо, – не ждали?

Узнав своего монарха, генерал побелел и чуть снова не хлопнулся в обморок. Что ж, осенние ночи длинные, и у нас будет время во всем разобраться…

7 ноября (25 октября) 1917 года, 12:00 Петроград, Петергофское шоссе

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Сегодня мы встречаем наших орлов, с триумфом вернувшихся из-под Риги. Чтобы не сыпать соль на раны немцам, было решено, что официально это будет называться просто встречей, хотя по сути происходящее можно было смело назвать парадом победы.

Да, война с Германией закончена, и прелиминарный мирный договор подписан два дня назад в Риге. Окончательные его условия будут согласованы и подписаны позднее. Но не думаю, что основные условия мира будут подвергнуты ревизии. Кайзер оказался умным человеком и понял, что с нынешней Россией лучше дружить, чем воевать.

А теперь обо все по порядку. После того как с помощью наших спецов Вильгельм был ночью десантирован прямо в штаб 11-го армейского корпуса немцев, все забегали как наскипидаренные. Кайзер взял командование фронтом на себя. По рации штаб Бережного был извещен о том, что операция по доставке Вильгельма к месту назначения прошла нормально, после чего наши на фронте под Ригой прекратили огонь.

К тому времени фронта как такового считай что уже и не было. Войска 8-й армии без централизованного руководства под ударами наших частей и авиации превратились в неорганизованные толпы вооруженных людей. Это было что-то вроде «блуждающих котлов» времен Великой Отечественной войны. Поэтому после личного приказа кайзера прекратили огонь только те немецкие войска, у которых не была потеряна связь с вышестоящими штабами. Остальным приходилось отвозить приказы курьерами-мотоциклистами через наши боевые порядки.

В общем, боевые действия прекратились лишь к вечеру 3 ноября. Дивизии 8-й германской армии, точнее, то, что от них осталось, по раскисшим от дождя дорогам медленно брели к наведенным для них переправам через Западную Двину. Там их ждал кайзер. Он приветствовал своих солдат, благодарил их за верность долгу и приказу и ругал разными нехорошими словами тех предателей, по вине которых они несли бессмысленные потери.

Время от времени Вильгельм подходил к толпе солдат, вытаскивал из нее то бравого усатого фельдфебеля-ветерана, то юнца с курячьей шеей, испуганного и с жалобной улыбкой на чумазом лице, и прижимал их к своей груди, громко заявляя, что с такими храбрецами он повергнет во прах «этих гнусных лягушатников, облизывающихся на наши Эльзас и Лотарингию», а также «наглых британцев, пытающихся отобрать наши колонии». Солдат такая отеческая забота Вильгельма трогала до слез.

Когда остатки 8-й армии ушли за Двину, а немецкий гарнизон покинул Ригу, военные стали отдыхать после трудов ратных. А за дело взялись дипломаты. В числе последних оказался и я.

С нашей стороны делегацию возглавлял наркоминдел Чичерин, с немецкой – новый министр иностранных дел Вальтер Ратенау. Кайзер и прибывший в Ригу бывший российский император Николай присутствовали при сем на положении почетных гостей. Кстати, Вильгельм назначил новым канцлером Германской империи адмирала Тирпица. Правда, к своим обязанностям тот приступит лишь после полного излечения. Зато германский флот, получив известие об этом назначении, был в восторге и теперь горой стоял за кайзера. Мятежа, подобного тому, который был поднят в Киле и Гамбурге в ноябре 1918 года и который закончился свержением монархии в Германии, уже не будет.

Поначалу немцы пытались потянуть время и поторговаться. Но тут мы выложили на стол свои карты. По сообщению нашей агентуры во Франции, а также по данным радиоразведки, Антанта, узнав о поражении германцев под Ригой, решила воспользоваться благоприятным для себя моментом и стала лихорадочно планировать новое генеральное наступление на Западном фронте против немцев. Так что для последних важно было как можно быстрее перебросить против англичан и французов войска с Восточного фронта. А для этого надо было срочно заключить мир с Советской Россией.

Кроме того, мы решили использовать для психологического давления на кайзера братьев Романовых. Николай и генерал-лейтенант Михаил Романов уединились с «кузеном Вилли» в штабной палатке и часа два с ним о чем-то беседовали. Результатом этого общения стала очевидная покладистость кайзера в ходе мирных переговоров и его подчеркнутое дружелюбие к членам нашей делегации. Часть этого дружелюбия перепала и мне. При нашем знакомстве Вильгельм долго тряс мне руку и заверял, что он не забудет всего мною сделанного для прекращения «этой проклятой войны», намекнув, что при первом же визите в Берлин я стану его личным гостем.

В общем, уже 5 ноября 1917 года прелиминарный договор был подписан. Оставалась еще работа по демаркации новой границы между Советской Россией и Германской империей, размен пленными и прочие формальности. Финансовые и экономические вопросы должен будет утрясать в ходе своего предстоящего визита в Берлин наш нарком торговли Леонид Борисович Красин. Предварительно же было решено, что в отходящих к Германии бывших привисленских губерниях мы демонтируем на тамошних заводах и фабриках станки и вывезем их в Россию. Кроме того, в качестве компенсации за отдаваемые Германии территории, мы получим безвозмездно определенное количество товаров и оборудования. Конкретные цифры и объемы Красин определит во время своего визита в Берлин.

Что же касается союзников Германии, то было принято решение о том, что каждый из них самостоятельно будет вести мирные переговоры с Советской Россией. Кайзер только порекомендует своим коллегам не затягивать с этим делом. Ведь, по условиям мирного договора, он отзовет с фронта противостояния с Россией все немецкие войска, без которых ни Турция, ни Австрия не продержатся и недели.

Австро-Венгрия уже и так дышит на ладан. Возможно, что когда наша делегация приедет в Вену для переговоров, то там просто уже не с кем будет договариваться. Без немецких подпорок Австрия рухнет. Поэтому на Балканы уже отправился порученец генерала Потапова штабс-капитан Якшич с одним из наших офицеров ГРУ и «группой поддержки». Им там предстоит много работы – надо будет сделать так, чтобы к власти в новых государствах, образовавшихся из обломков Двуединой империи, пришли правильные люди.

В Турцию же поедет обычно немногословный майор ГРУ Османов со своей командой. Ну, эти ребята будут трудиться на перспективу. Ведь нам не все равно, с кем заключать мирные договоры и что мы в результате этих договоров получим. Одно можно сказать – хотя пушки и замолкли, но война еще продолжается.

Кайзер Вильгельм заверил нас, что адмирал Сушон и находящиеся под его командой линейный крейсер «Явуз султан Селим» – в девичестве «Гебен», и легкий крейсер «Мидилли» – в девичестве «Бреслау», выйдут из подчинения султана Мехмеда V и перейдут на якорную стоянку в Севастополе. Если же флоты Антанты попытаются вторгнуться в Черное море, то немецкие моряки будут сражаться с ними плечом к плечу рядом с нашими.

А сейчас я с нетерпением жду появления наших победоносных войск. Для их встречи буквально за сутки была сооружена из дерева триумфальная арка. Встречать победителей пришло множество народа. Оцепление, состоящее из солдат петроградского гарнизона и красногвардейцев, с трудом сдерживало толпу.

Впереди, у триумфальной арки, была сооружена небольшая трибуна для почетных гостей. На ней уже заняли свое место товарищи Сталин, Ленин, Дзержинский, Фрунзе, Нина Викторовна Антонова, генерал Потапов, генерал Бонч-Бруевич и еще десятка полтора уважаемых людей, стараниями которых была закончена эта война и подписан долгожданный почетный небрестский мир.

У трибуны расположилась съемочная группа телеканала «Звезда». Наша очаровательная Ирочка Андреева с микрофоном руках брала интервью у почетных гостей. Сейчас перед ней витийствовал Владимир Ильич, а Сталин ревниво косил на своего соратника глаз и машинально подкручивал правой рукой ус. Ревнует? Интересно…

Вот, наконец, со стороны Петергофа показалась голова колонны. Впереди на лихих конях ехали командующие войсками, возвращавшимися с фронта: генералы Романов, Маннергейм, Деникин и, к моему огромному удивлению, полковник Бережной. Вячеслав Николаевич, конечно, не так браво держался в седле, как конногвардеец Маннергейм, но выглядел он неплохо и лошадью управлял вполне профессионально.

Поравнявшись с трибуной, генералы и полковник приложили ладони к козырькам своих фуражек. Прогарцевав мимо съемочной группы «Звезды», они свернули в сторону, спешились, отдали поводья коноводам и заняли свое место на трибуне.

А мимо под развевающимся красным флагом промаршировала колонна красногвардейцев. Многих с нетерпением уже ждали жены и дети. Но красногвардейцы не спешили обнять своих родных и близких, а лишь подмигивали им, продолжая чеканить шаг.

Потом пошла кавалерия. Тут было на что посмотреть. Ехали донские казаки с фуражками набекрень и пиками с развевающимися на их конце кумачовыми лентами, текинцы в алых халатах и огромных шапках. Казачки подкручивали усы и косились на молодиц, махавших им руками. А текинцы, подбоченясь, посматривали на собравшихся, что-то гортанно выкрикивая и при этом улыбаясь во весь рот.

За кавалерией прошли пулеметные тачанки и конные упряжки с артиллерийскими орудиями. А потом, когда замолк цокот копыт, раздался рев мощных двигателей. Появились бронетранспортеры, системы залпового огня, танки. Толпа охнула. Никто и не мог предположить, что существуют такие вот огромные и ужасные «машины смерти». Обдав людей солярным перегаром, боевая техника отправилась к месту своей постоянной дислокации – ангарам Путиловского завода.

Рядом с собой я услышал вздох. Оглянувшись, я увидел стоявшего чуть сзади меня бывшего царя Николая Александровича Романова. Он был чисто выбрит. Небольшие рыжеватые усики и очки в простой стальной оправе делали его совсем неузнаваемым. По щекам гражданина Романова текли слезы…

– Николай Александрович, что с вами? – участливо спросил я. – Что вас так расстроило?

– Эх, дорогой Александр Васильевич, – с тоской сказал бывший монарх, – я просто только сейчас понял, что многое в моей прошлой жизни было не так. Если бы я мог начать все сначала… А сейчас я горжусь той Россией, которую вы сумели поднять из руин, которая смогла выйти из хаоса и анархии еще более сильной и могучей. Жаль только, что для того, чтобы это произошло, понадобилось пришествие в наш мир людей из будущего. Но я вижу в этом промысел Господень, – и Николай перекрестился, осторожно оглянувшись на стоящих вокруг людей.

Но никто не обращал внимания на человека, похожего на простого учителя гимназии, а не на бывшего самодержца милостью Божьей. Они ликовали, радуясь концу войны и тому, что их отцы и сыновья скоро вернутся домой. В истории России перевернулась еще одна страница…

Впрочем, на этом еще все как раз и не закончилось. Гражданской войны теперь, наверное, не случится. Но государство остается до предела ослабленным. Нам ведь еще предстоит демобилизовать большую часть огромной русской армии, разбираться с пострадавшим от мужицких погромов служилым дворянством, гасить финский, украинский и кавказский сепаратизм. При этом иметь дело с разъяренной нашим «предательством» Антантой и жадно поглядывающей на наш Дальний Восток Японией.

Нас не оставят в покое, и нам придется где словом, а где и оружием доказывать право на существование первого в мире государства, построенного на принципах социальной справедливости. Но эти заботы мы оставим на завтра. А сегодня Россия ликует, переводя дух после трех лет жестокой, бессмысленной и никому не нужной войны…

Вся власть Советам!

Пролог

Социалистическая революция, о которой так мечтал пролетариат, наконец свершилась… Все произошло тихо и буднично – социалистическое правительство Керенского передало власть социалистическому же правительству Сталина. К власти пришли люди, которые шутить ничуть не любили.

А все началось с того, что неведомо как в осеннюю Балтику 1917 года была заброшена эскадра российских боевых кораблей из XXI века. И оказалась она у берегов острова Эзель, неподалеку от германской эскадры, приготовившейся к броску на Моонзунд. Адмирал Ларионов не колебался ни минуты – ударом с воздуха кайзеровские корабли были потоплены, а десантный корпус практически полностью уничтожен.

Ну а потом люди из будущего установили связь с большевиками: Сталиным, Лениным, Дзержинским, – и представителями русской военной разведки генералами Потаповым и Бонч-Бруевичем.

Результатом такого сотрудничества стала отставка правительства Керенского и мирный переход власти к большевикам. Но как оказалось, получить власть – это полбеды. Гораздо труднее ее удержать. Бывшие товарищи по партии стали неожиданно злейшими врагами. Правда, излишним гуманизмом большевики и их новые союзники не страдали. Под огнем пулеметов и шашками примкнувших к Сталину и пришельцам казаков полегли люди Троцкого и Свердлова, для которых Россия была лишь охапкой хвороста, брошенной в огонь мировой революции.

Надо было прекращать никому не нужную войну с Германией. В Стокгольм для контакта с личным посланцем кайзера Вильгельма адмиралом Тирпицем отправилась полковник Антонова. Взаимопонимание было установлено, но тут вмешались агенты британских спецслужб, и адмирал Тирпиц едва не стал жертвой тогдашних джеймсов бондов.

Связь с кайзером была установлена. Но фельдмаршал Гинденбург и его правая рука генерал Людендорф, которые преследовали свои цели в этой войне, попытались сорвать установленное на Восточном фронте негласное перемирие и решились на авантюру. Они напали на позиции русских войск под Ригой, но сами пали под ударом частей Красной гвардии, сформированной и обученной пришельцами из будущего и оснащенной боевой техникой XXI века.

В Риге начались мирные переговоры, закончившиеся заключением мира между Германией и Советской Россией. Условия мирного договора были совсем не похожи на условия мира, заключенного большевиками в Бресте в 1918 году. Но до полного мира было еще далеко.

Часть 1

Вихри враждебные

8 ноября (26 октября) 1917 года. Полдень. Таврический дворец. Совместное заседание Политбюро и Президиума Совнаркома

Присутствуют: председатель Совнаркома И. В. Сталин, председатель ВЦИК В. И. Ленин, нарком внутренних дел Ф. Э. Дзержинский, глава НКИД Г. В. Чичерин, наркомвоенмор М. В. Фрунзе, нарком промышленности и торговли Л. Б. Красин

Александр Васильевич Тамбовцев

На сегодняшнем заседании в Таврическом дворце, прошедшем под председательством Сталина, подводились итоги тех событий, которые свершились с момента нашего появления в этом мире. А ведь прошло всего-то без двух дней месяц. Сделано же за это время многое.

Состоялась практически бескровная передача власти от Временного правительства партии большевиков, во главе которых теперь был не Ленин, а Сталин. Удалось сформировать вполне работоспособное советское правительство, которое решительно взяло власть в свои руки и сумело пресечь на корню чиновничий саботаж. Под суд загремели те, кто во время войны беззастенчиво наживался на заказах для российской армии, кто запускал лапу в казну – словом, те, для кого война стала матерью родной. Одним из важных наших достижений стал разгром того, что в нашей истории будет названо «троцкизмом». «Разжигатели мировой революции», по совместительству работавшие на французскую, британскую и американскую разведки, во время неудавшейся попытки «винного мятежа» полегли под пулеметами Красной гвардии или были расстреляны по приговорам ревтрибуналов.

Ну, и самое, пожалуй, главное заключается в том, что удалось удержать страну от сползания к гражданской войне. Большая часть офицерского корпуса, воодушевленная победоносным завершением войны с немцами, без колебаний осталась служить в русской армии или перешла на службу в вновь сформированную Красную гвардию. Ну, а солдаты, обрадованные окончанием боевых действий, по большей части готовились к демобилизации. Полки дивизии третьей и четвертой очереди мобилизации расформировывались полностью, вторая очередь переводилась на кадрированный состав. И лишь части первой очереди – армия мирного времени должна была продолжить свою службу, находясь в постоянной готовности отразить врага.

Именно туда должны были быть переведены те солдаты, унтера и офицеры, которые не пожелают демобилизоваться и возвращаться к мирной жизни. Одной из причин возникновения Белого движения в нашей истории стало принудительное расформирование русской армии, что привело к появлению большого количества безработных офицеров и генералов. Теперь этого не повторится – те, кто решит остаться на службе, пусть останутся.

Приглашенные в Петроград представители солдатских комитетов армий и корпусов были ознакомлены с графиком вывода в тыл и расформирования их полков и дивизий. Теперь любой солдат-окопник хорошо знал, что в такой-то день он сдаст представителям комиссии по демобилизации оружие, получит документ о том, что с этого момента он считается уволенным с действительной военной службы, ему выдадут бесплатный билет на поезд до своего дома и паек на дорогу.

Многим хотелось попасть домой в числе первых, но солдаты своим крестьянским умом прекрасно понимали, что сразу всех домой с фронта не отпустишь. Железная дорога просто не сможет перевезти такое количество народа. Кроме того, большая часть демобилизованных солдат была мужиками-пахарями. А им было главным – вернуться домой к началу сева яровых. А до того времени даже в южных губерниях было еще почти четыре месяца времени.

Впрочем, справедливости ради надо сказать, что домой рвались не все. Кое-кто остался в армейских переформированных частях штата мирного времени, уже, как сказали бы в наше время, на контрактной службе. В этом случае рядовой и унтер-офицерский состав получал достаточно высокое денежное довольствие, продовольственный паек и перспективу дослужиться до офицерских чинов. Естественно, если будет достоин направления в военное училище и производства в офицеры.

По плану реформирования армии, она должна была стать профессиональной, хорошо подготовленной и вооруженной. «Лучше меньше, да лучше», как говорил Ленин. Да и не по карману пока Советской России содержать такую большую армию, какая ей досталась в наследство от воюющей царской России.

Но перековывать мечи на орало было преждевременно. Закончив войну с Германией, надо было готовиться к отражению новых угроз. Пришло время поставить на место многочисленных самостийников, расплодившихся на окраинах бывшей Российской империи. Объявив себя «независимыми», они наперегонки бросились искать себе богатых спонсоров, для ублажения которых «маленькие, но гордые» готовы были принять любую позу из «Камасутры». Ну, и заодно принялись гнобить местное русское население, изгоняя его из спешно созданных национальных республик.

Вот все это и собралось сегодня обсуждать руководство молодого Советского государства. Иосиф Виссарионович попросил меня подготовить краткий обзор возможного развития событий исходя из того, что в нашей истории происходило в послеоктябрьское время.

Прибалтика – это первое, что приходит в голову нашему современнику, когда речь заходит о местном национализме. Но вот именно ее я пока обошел в своем докладе. Во-первых, из Литвы и Курляндии до сих пор продолжался отвод немецких войск, и заниматься государственным строительством в этом регионе было преждевременно. К тому же народы, населяющие Прибалтику, опыта государственности не имели – за исключением, пожалуй, Литвы – и покорно ложились под тех, кто был в тот момент сильнее. Так было и в ХХ веке, так продолжилось и в XXI веке.

Поэтому начал я с Севера, где зашевелились финские националисты, возглавляемые Пером Эвиндом Свинхувудом, который при явной поддержке правительства Швеции готовился провозгласить независимость Финляндии. Только в этой истории им уже не поможет ни германский корпус генерала Рюдигера фон дер Гольца, ни егерский батальон, сформированный в Германии из националистически настроенной финской молодежи. По нашей просьбе эти батальоны кайзер решил отправить на Запад – воевать против французов и британцев. Те же, кто отказался ехать на фронт, были интернированы. К тому же генерал Маннергейм сейчас формирует кавалерийскую бригаду для действия на юге России. Так что национальным героем Финляндии ему, скорее всего, не быть. Ну, а насчет Швеции…

– Леонид Борисович, – обратился я к внимательно слушавшему мое выступление Красину, – не могли бы вы по своим каналам связаться со шведскими финансовыми и промышленными кругами и объяснить им, что поддержка правительством Швеции финских националистов может быть негативно воспринята нами? Как и то, что все это позднее скажется на развитии торговых отношений между нашими странами. Пусть господа шведы подумают и посчитают возможные убытки. Считать они умеют – работа у них такая.

Красин кивнул мне и записал что-то в лежащий перед ним блокнот. А я продолжил свое выступление.

– Таким образом, без поддержки извне и без наличия серьезной вооруженной силы, с националистически настроенными финнами вполне могут справиться местные товарищи из финской Красной гвардии. Ну, и Балтийский флот, базирующийся в Гельсингфорсе, конечно, окажет содействие. Оружие даст, поможет специалистами…

Я посмотрел на Михаила Васильевича Фрунзе. Тот утвердительно кивнул. Товарищ Сталин вопросительно взглянул на Ильича. Тот немного поморщился – среди финских социал- демократов у Ильича было немало хороших знакомых, – но все же согласился со мной и сделал движение пальцами, словно раздавил вошь. После этого все поняли, что проблема с «независимостью Финляндии» будет решена в самое ближайшее время. Причем раз и навсегда.

Ну, а я перешел к самой трудной части своего выступления. Речь зашла об Украине. Тут надо сказать спасибо господам меньшевикам и персонально господину-товарищу Церетели. Не знаю, кем он приходится нашему современнику – скульптору-гигантоману, но дров наломал он немало.

В качестве представителя Временного правительства он, будучи в составе руководства делегации этого треклятого Временного правительства, признал автономию Украинской Центральной рады. При этом, без согласования с правительством, руководимая им делегация согласилась с предложениями Центральной рады и включила в состав автономии все юго-западные губернии России. Именно он во многом виновен в последующих кровавых конфликтах, которые вспыхивали на Украине в течение ста последующих лет.

Сейчас эта Центральная рада, возглавляемая одним из столпов украинского национализма профессором истории Грушевским, готова со дня на день провозгласить «незалэжну» УНР (Украинскую народную республику).

Мало того, эта самая Рада вознамерилась «украинизировать» еще и Крым с Севастополем и с Черноморским флотом в придачу. Пользуясь тем, что из призванных на флот матросов было немало «хлопцев» из Малороссии, агитаторы Рады принялись активно их охмурять, суля золотые горы, лишь бы им «отчепиться» от злыдней- москалей. Над некоторыми боевыми кораблями уже развеваются «жевто-блакитные» флаги. С этим надо было кончать. Пока эту опереточную «незалэжность» можно было прихлопнуть без особого труда. Но позднее, когда борцы «за Вильну Украйну» сумеют качественно запачкать мозги доверчивым селянам и интеллигенции, которой ужасно хотелось стать «элитой нации», для того чтобы прикрыть эту лавочку, придется пролить немало крови.

– Да, товарищи, – резюмировал после моего доклада товарищ Сталин, – ситуация в Киеве очень сложная, и я присоединяюсь к мнению товарища Тамбовцева. Чем быстрее мы покончим с этой Радой, тем будет лучше. И следует немедленно пресечь все попытки «украинизировать» хоть что-нибудь сверх того, что и так уже является украинским. Я слышал, что там зашевелились и татарские националисты. Надо сразу сказать всем этим товарищам: Крым был, есть и будет в составе единой и неделимой Советской России!

Председатель Совнаркома посмотрел в ту сторону, где сидел наркомвоенмор.

– И с Черноморским флотом надо что-то решать… Ведь активные боевые действия сейчас на Черном море не ведутся? Это так, товарищ Фрунзе?

– Да, товарищ Сталин, – ответил Фрунзе, – после подписания мирного договора с Германией боевые действия на всех фронтах не ведутся. Да и союзники Германии – Австрия, Болгария и Турция, не рвутся воевать. Так что война на Черном море фактически закончилась.

– Вот и замечательно, – сказал товарищ Сталин, – тогда, может быть, стоит провести частичную демобилизацию моряков Черноморского флота? Пусть самый беспокойный и разложившийся элемент отправится до дому, до хаты. А вам, товарищ Фрунзе, надо найти нового и энергичного командующего флотом и советского комиссара, которые смогли бы вновь поднять боеготовность флота до нормального состояния. Да и с корабельным составом стоит как следует разобраться. Я думаю, что для дредноутов на Черном море теперь нет достойных противников, а вот Кольский полуостров и Арктика, со всеми их богатствами, у нас совершенно не защищены. Тем более что Турция в обозримом будущем вряд ли сможет представлять для нас реальную опасность. Так что этот вопрос нужно как следует обдумать и принять принципиальное решение.

– Не менее опасная для Советской России обстановка сложилась в Одессе, на Румынском фронте и в Молдавии, – продолжил я. – Там сейчас правит бал так называемый Румчерод – Центральный исполнительный комитет Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы. Он контролирует – во всяком случае, так ему кажется – Херсонскую, Бессарабскую, часть Подольской и Волынской губерний. В нем большинство – меньшевики и эсеры. Пока они там витийствуют, к Молдавии приглядываются румыны. В нашей истории они ее в конце концов захватили. В этой истории ничего подобного допустить нельзя. А потому необходимо очень жестко разобраться с этим самым Румчеродом.

Сразу после того как мы восстановим контроль над Киевом, необходимо послать на Румынский фронт умного и решительного человека с чрезвычайными полномочиями, который мог бы на месте выбрать правильное решение и претворить его в жизнь. Я думаю, товарищ Сталин, что после этого совещания нам стоит подобрать для этой работы соответствующую кандидатуру.

– Хорошо, товарищ Тамбовцев, – сказал товарищ Сталин, – мы поищем такого человека. А теперь скажите товарищам, что у нас происходит на Кавказе.

– А то же самое, что и везде, товарищ Сталин, – ответил я, – всеобщий бардак и война всех против всех. Все дружно объявляют независимость от России, хотя многие и не знают, что это такое и с чем ее, эту независимость, едят. Причем «молодые, но гордые государства», заявив о своем суверенитете, начинают воевать с соседями, пытаясь урвать для себя что-то ценное и полезное. Ну, и как положено, тут же бросаются искать себе хозяина, желательно из крупных европейских государств, которым обещают продать свою «независимость» по сходной цене.

– Проститутки, – не выдержав, бросил реплику Ленин. – Александр Васильевич, батенька, как вы предлагаете поступить со всем этим «суверенным» кавказским борделем?

– Думаю, товарищ Ленин, – сказал я, – что на Кавказ необходимо послать человека, который кроме решительности и организаторских талантов еще хорошо знал бы местные реалии. Я хотел предложить кандидатуру товарища Кирова. Его там знают и уважают. Пусть он попробует, пока без применения силы, образумить тамошних «президентов» и «эмиров». Ну, а если это ему не удастся, то следует применить силу. После этого все местные скороспелые «вожди» немедленно пустятся в бега на дальние дистанции.

В качестве усиления к товарищу Кирову можно прикомандировать бывшего великого князя Михаила Александровича Романова. Он и его кавалеристы неплохо показали себя в деле под Ригой. Товарищ Романов также авторитетен на Кавказе, только в несколько иных кругах. Там он известен как храбрый и мужественный воин, который знает – с какого конца берутся за шашку, и способен превратить диких и необузданных горцев в настоящих солдат. Ну, и его однополчане по Дикой дивизии поддержат, если надо, своего командира. Авторитет начальника на Кавказе – это большая сила. Вы, товарищ Сталин, можете подтвердить, что это именно так.

Ну, а кроме того, жена и сын товарища Романова останутся здесь, в Гатчине, и будут гарантировать благоразумное поведение мужа и отца.

– Я думаю, что товарищ Киров и, хм… товарищ Романов, сумеют навести порядок на Кавказе, – кивнул Сталин, – люди они принципиальные и умные, каждый по-своему. И, как вы правильно сказали, товарищ Тамбовцев, они оба хорошо знают Кавказ.

Возражений по данному вопросу не было, и я продолжил свой доклад.

– В Средней Азии дела обстоят примерно так же, как и на Кавказе. К тому же там активно действуют британская и турецкая резидентуры, которые прилагают все силы для того, чтобы оторвать эти земли от России. Пользуясь удаленностью от центральных органов власти, местные так называемые революционеры, а также баи и ханы творят полный беспредел в отношении русского и местного населения. Поэтому порядок наводить там нужно быстро и жестко. Лишь тогда, когда на местах почувствуют реальную силу, они прекратят терроризировать русских и представителей других некоренных национальностей. Но я полагаю, что о Средней Азии стоит поговорить отдельно. Есть кое-какие мысли на сей счет.

Да, да, товарищ Фрунзе, – сказал я, заметив, как встрепенулся после моих слов Михаил Васильевич, – по поводу Средней Азии я хотел бы отдельно побеседовать именно с вами. Вы ведь оттуда родом. И вы подскажете нам, как лучше и желательно малой кровью навести там порядок? Это, конечно, не задача первой очереди, как с Украиной или Кавказом, но все же этим придется заниматься, если мы хотим восстановить в Средней Азии мир и спокойствие, а затем приступить к строительству социализма.

Михаил Васильевич кивнул – скорее, каким-то своим мыслям, чем мне, и я продолжил:

– В последнюю очередь, товарищи, я хотел бы обратить ваше внимание на Сибирь и Дальний Восток. Тут тоже царят разброд и шатание. Ослабление центральной власти подтолкнуло местных начальничков к попытке обособиться от России, что проявляется в так называемом «сибирском автономизме». Но следует заметить, что с экономической и политической точек зрения Сибирь – регион пока абсолютно не самостоятельный. Или Сибирь останется русской, или ее приберет к рукам одна из иностранных держав.

Тут помимо прочего одним из важнейших политических факторов является соперничество Японии и САСШ за влияние в регионе Дальнего Востока и Тихого океана. Вот на этом соперничестве нам можно и нужно сыграть, пока мы укрепляем там свою власть. В ближайшее время в те края для усиления нашего влияния отправится ударная субмарина «Северодвинск». Во избежание, так сказать, негативных последствий. Мы не должны забывать о Дальнем Востоке. Как сказал однажды один умный человек, «Владивосток, хотя и далеко, но он город нашен- ский».

И я с хитрой улыбкой посмотрел на Ленина. Тот, видимо поняв, кого я только что процитировал, прищурившись, благодушно кивнул мне в ответ.

– Вот вкратце и все, что я мог и хотел сказать, – закончил я свой доклад и, сев на стул, перевел дух и посмотрел на присутствующих. Большинство из них что-то строчили в рабочие блокноты, обмениваясь друг с друга короткими репликами.

– Товарищи, – обратился Сталин к участникам совещания, – я думаю, что теперь всем все ясно, и мы, поблагодарив товарища Тамбовцева за его обзор сложившейся на сегодняшний день ситуации, приступим к прениям. Кто хочет выступить первым?

Первым со своего места встал Феликс Эдмундович Дзержинский… и началось.

Обсуждение моего доклада продолжалось до глубокой ночи, и мне, как и Ленину и Сталину, еще не раз приходилось брать слово. Должен сказать одно: результатом этого заседания стало решение, что единой и неделимой Советской России – быть!

Учитывать культурные, религиозные и социальные особенности более чем ста населяющих ее народов, конечно, надо. Но во главу угла мы должны ставить равенство прав всех советских граждан, невзирая на национальность, пол, социальное происхождение и вероисповедание. Все должны быть равны, как в своих правах, так и в своих обязанностях. Все остальное – от лукавого!

11 ноября (29 октября) 1917 года. Полдень. Петроград, набережная Невы напротив Смольного монастыря, учебный корабль Балтфлота «Смольный». Одна из учебных аудиторий корабля

Присутствуют: наркомвоенмор Михаил Васильевич Фрунзе, начальник ГРУ ГШ генерал-лейтенант Николай Михайлович Потапов, командующий Балтфлотом вице-адмирал Михаил Коронатович Бахирев, командующий особой эскадрой – контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

– Товарищи, – начал Фрунзе, машинально поглаживая свою бородку а-ля Николай II, – мы собрались для того, чтобы решить вопрос чрезвычайной важности. Да, Николай Михайлович и Михаил Коронатович, я не ошибся – вас я тоже считаю своими товарищами, на которых полностью могу положиться. В конце концов, мы делаем одно дело и служим одной Родине – России.

– Гм, – смущенно сказал вице-адмирал Бахирев, – я на днях имел приватную беседу с бывшим государем Николаем Александровичем. Он считает, что ваш Сталин весьма ловко сумел вывернуться из весьма скверной для России истории. Худшего правителя, чем господин Керенский, у России не было со времен Гришки Отрепьева. Николай Александрович просил воспринимать господ Сталина и присутствующего здесь контр-адмирала Ларионова не как узурпаторов, а как посадского человека Минина и князя Пожарского, которые по зову Господа нашего и всей нашей земли призваны были покончить со Смутой и восстановить на Руси порядок. Бывший государь также просил вам всемерно в этом содействовать.

Так что пусть мы будем в этом святом деле товарищами. Не так ли, Николай Михайлович? – адмирал Бахирев посмотрел на генерала Потапова.

– Все так, Михаил Коронатович, – подтвердил главный русский разведчик. – Все так. Все мы, господин вице-адмирал, люди, делающие одно дело. Ну, а слово «товарищи»… Помните, что говорил старый казак Тарас Бульба об этом: «Вот в какое время подали мы, товарищи, руку на братство! Вот на чем стоит наше товарищество! Нет уз святее товарищества!»

А теперь, скажу честно, именно по моей просьбе Михаил Васильевич собрал здесь всех присутствующих. Так что давайте перейдем к главному. После заключения почетного мира с Германией трудности для России далеко еще не кончились. Примирившись с одними врагами, мы приобрели новых, по сравнению с которыми господа Гинденбург и Людендорф – это милейшие и честнейшие люди.

Вы все уже знаете, что одной из целей, которую ставили перед собой Лондон и Париж в ходе этой войны, было, как это ни прискорбно, прекращение существования самого государства Российского независимо от существующей в нем формы правления. Мы уже знаем, что господин Керенский почти добился того, чтобы после окончания войны Россия была разделена между союзниками на оккупационные зоны. Север – англичанам, юг – французам, Дальний Восток – американцам и японцам. Даже румынам, грекам и итальянцам должно было достаться по кусочку от русского пирога.

В связи с тем, что Мировая война еще не закончилась и все силы Антанты сейчас прикованы к фронту во Франции, осуществить свои планы союзники пока не в состоянии. Единственной державой, не связанной непосредственно боевыми действиями, является Япония. Но самураи хорошо помнят прошлую войну, в которой они, несмотря на свою победу, понесли от русской армии огромные потери.

Но вот англичане, которые привыкли воевать чужими руками, таких кровавых уроков не получали и поэтому способны на разные авантюры. Это я говорю для того, чтобы вы ничему не удивлялись. Согласно сведениям, полученным моими людьми в Лондоне и Стокгольме, два дня назад из британской военно-морской базы Скапа-Флоу вышла эскадра в составе линейного корабля «Дредноут», броненосных крейсеров «Бервик» и «Ланкастер», а также нескольких эсминцев. Ее сопровождают пароходы-угольщики и транспорты с войсками. Цель похода этой эскадры – наши северные города Мурманск и Архангельск, а точнее, скопившиеся там запасы вооружений и боеприпасов, поступившие от Антанты для ведения войны с Германией. Причем товары эти уже оплачены русским золотом.

Также англичанами планируется организация в тех краях марионеточного правительства и развязывание таким способом у нас на Севере гражданской войны. Экспедиционный корпус включает в себя два полка пехоты, составленной в основном из индусов, авиаторов и еще какие-то части, о которых нам пока достоверно ничего не известно. Ситуация осложняется тем, что в Мурманске и так уже присутствуют британская и французская военные миссии, подкрепленные британским линкором-додредноутом «Глори» типа «Канопус» и старым бронепалубным крейсером «Ифигения» тип «Аполло». Но очевидно, эти силы им кажутся совершенно недостаточными, даже при том бардаке, который сейчас царит в нашей флотилии Ледовитого океана. А ведь Мурман – это единственные наши ворота в мир, соединенные с центральной Россией железной дорогой, не замерзающие и не перекрытые какими-либо проливами. На этом у меня, господа и товарищи, собственно, все.

Наступило гробовое молчание. Потом контр-адмирал Ларионов посмотрел на Фрунзе:

– Что-то подобное, Михаил Васильевич, я от англичан и ожидал. Не могут англосаксы усидеть спокойно и не устроить нам какой-либо пакости. Как офицер, половину жизни прослуживший как раз в тех краях, к словам Николая Михайловича могу добавить, что Мурманск – это не только ценный мех, то есть важный транспортный порт, но и непаханая нива для организации промышленного рыболовства. Вы все знаете, что над страной нависла угроза самого обыкновенного голода, так что имейте это в виду.

– Михаил Коронатович, – обратился он к адмиралу Бахиреву, – вы как специалист скажите, какова может быть средняя скорость у этой эскадры?

– Средняя скорость? – задумчиво промолвил Бахирев. – Если верить донесению людей Николая Михайловича, это не боевая эскадра, а самый настоящий цыганский табор с медведями и оркестром. Возможную скорость этого балагана на переходе можно оценить узлов в пять, максимум восемь, что даст нам от восьми до тринадцати дней перехода до Мурманска. Ну, по крайней мере, если их транспорты будут того же возраста, что и военные корабли. Я так думаю.

Фрунзе ненадолго задумался, а потом спросил:

– Михаил Коронатович, как вы думаете, наши корабли в Мурманске смогут оказать сопротивление британской эскадре? Кстати, что у нас там?

– Сопротивление они несомненно окажут, – немного обиженно сказал Бахирев, – только вот отбиться от противника шансов у них практически нет. У нас там старый, 1900 года постройки броненосец «Чесма» – в девичестве «Полтава», и такой же устаревший крейсер «Аскольд». Крейсер «Варяг», причисленный к флотилии Северного Ледовитого океана, в данный момент находится на ремонте в Англии, и скорее всего, британцы его захватят. Один упомянутый в донесении британский линейный корабль «Дредноут» вдвое превосходит по боевой мощи все наши тамошние корабли, вместе взятые. Так что сопротивление англичанам может быть оказано чисто символическое, после чего, как ни прискорбно, корабли погибнут. Насколько я понимаю, никакой возможности оказать помощь нашей флотилии на Севере сейчас не имеется…

– Товарищ Ларионов, а что вы скажете на этот счет? – с надеждой обратился к командующему эскадры из будущего наркомвоенмор. – Сможем ли мы отсюда, из Петрограда, оказать помощь нашим товарищам в Мурманске? Что мне доложить товарищу Сталину?

– Доложите товарищу Сталину, что вверенное мне соединение способно обнаружить и полностью уничтожить британскую эскадру в любой точке маршрута, – ответил контр-адмирал Ларионов. – Необходимо только принять чисто политическое решение: пропадут ли британские корабли в Норвежском или Баренцевом море бесследно, или им будет позволено уцелеть, дойти до Мурманска, вступить с нашими кораблями в бой, и уже после этого быть уничтоженными, что причинит советско-британским отношениям такой ущерб, после которого нам не останется ничего другого, как снова вступить в мировую войну, на этот раз уже на стороне кайзеровской Германии…

– Гм, Виктор Сергеевич, аэропланы? – чуть наклонив голову, спросил вице-адмирал Бахирев.

– Они самые, Михаил Коронатович, – подтвердил контр-адмирал Ларионов, – с боевым радиусом действия в шестьсот пятьдесят миль. То есть, как я уже говорил, мы можем достать британцев в любой точке маршрута. На британских крейсерах, если я не ошибаюсь, бронепалуба толщиной в два дюйма, а у «Дредноута» – в три. Для наших бронебойных бомб это препятствие не страшнее листа бумаги.

Кроме того, британскую эскадру на переходе сможет нагнать наша подводная лодка «Северодвинск», легко делающая в подводном положении двадцать восемь узлов. Мы как раз собирались перебросить ее тем маршрутом для усиления наших сил на Дальнем Востоке. В любом случае мы можем усилить флотилию Ледовитого океана одним или несколькими нашими кораблями, находившимися в нашем времени в составе Северного флота. С их приходом можно будет попробовать или мягко вытолкать, или интернировать британские корабли. Рано или поздно порядок там навести придется, и лучше рано, чем поздно.

– Эх, – сказал адмирал Бахирев, со вздохом пожав плечами и неизвестно к кому обращаясь, – бедолаги! – и посмотрел на наркомвоенмора: – А вы что скажете, Михаил Васильевич?

– Если дело обстоит именно так, как сказал товарищ Ларионов, – недолго подумав, ответил Фрунзе, – то вопрос с британской эскадрой тогда действительно сугубо политический и находится в ведении председателя Совнаркома. Не нам с вами решать – быть ли между Британской империей и Советской Россией худому миру или доброй ссоре. Сам факт посылки такой эскадры говорит о том, что нормальных отношений с Британией у нас в ближайшее время не будет. Что не исключает для нас необходимость наведения твердого революционного порядка в наших северных портах и кадрового подкрепления флотилии Ледовитого океана. Ведь большие дела здесь, на Балтике, уже закончились, а там они, судя по всему, тоже начинаются. Об этом мы с вами, товарищи, поговорим чуть попозже…

Вам, Михаил Коронатович, совместно Виктором Сергеевичем, задание – подобрать кандидатуры для замещения возможных вакансий с учетом возможности интернирования британских кораблей.

– Именно так, товарищ Фрунзе, – серьезно сказал Ларионов, – поставьте в известность его и товарища Дзержинского. Кроме попыток прямой военной интервенции, возможны всякого рода диверсии и провокации, а также расхищение народного имущества в особо крупных размерах. А это как раз по линии его наркомата. Да и оружие из Мурманска и Архангельска надо вывозить побыстрее, а то и в самом деле генерал Миллер там объявится. Он, правда, сейчас в Италии, но чем черт не шутит, пока бог спит…

Да-да, товарищи, ничего еще не решено. И неизвестно, как все обернется, если мы проявим мягкотелость и разгильдяйство. Не морщитесь, Михаил Коронатович, не все русские генералы и адмиралы патриоты и готовы не за страх, а за совесть служить новой России. Ведь отречение из государя револьверами выбивали не уличные налетчики и профессиональные революционеры, а генералы и министры с депутатами Госдумы в придачу. По английской, между прочим, наводке. И бог весть чего они хотели в тот момент – пользы для Родины или власти, пусть над маленьким кусочком нашей страны, но ничем и никем не ограниченной.

– Кстати, – добавил адмирал Ларионов, – для доукомплектования кораблей флотилии Ледовитого океана необходимы не только командиры кораблей и офицеры, готовые сражаться с британцами, но также и матросы с кондукторами… По имеющимся у нас данным, команда «Чесмы» полностью разложена. «Аскольд» с половинной командой боеспособен условно. На эсминцах анархия, команды самовольно выходят из боя при малейшей угрозе…

– Мы вас поняли, товарищ Ларионов, – кивнул нахмурившийся Фрунзе, – и, зная вашу осведомленность, постараемся воспользоваться добрыми советами. А сейчас, товарищи генералы и адмиралы, всем спасибо, и прошу держать наш сегодняшний разговор в тайне. До свидания.

12 ноября (30 октября) 1917 года. Полдень. Таврический дворец. Совместное заседание Политбюро ЦК РСДРП(б) и Президиума Совнаркома

Присутствуют: председатель Совнаркома И. В. Сталин, председатель ВЦИК В. И. Ленин, нарком внутренних дел Ф. Э. Дзержинский, глава НКИД Г. В. Чичерин, наркомвоенмор М. В. Фрунзе, нарком промышленности и торговли Л. Б. Красин. Члены ЦК: Тамбовцев Александр Васильевич, Ларионов Виктор Сергеевич, Муранов Матвей Константинович, Стасова Елена Дмитриевна, Калинин Михаил Иванович

– Итак, товарищи, свершилось, большевики взяли власть в свои руки! – сказал Ленин, открывая совместное заседание Политбюро ЦК РСДРП(б) и Президиума Совнаркома. – Но в современных условиях этого совершенно недостаточно. Мало просто взять власть, надо еще суметь ее удержать, направив Россию по пути строительства нового общества. Но это архитрудная работа. Вот вы, товарищ Тамбовцев, скажите, какая самая большая проблема ожидает нас на этом пути?

– Кадровый голод, товарищ Ленин, – не раздумывая ответил Тамбовцев, – в масштабах России нынешняя численность большевистской партии просто мала. Но партия правящая, поэтому к большевикам, прикрываясь громкими революционными лозунгами, из других партий будет перебегать разная сволочь, желающая сделать карьеру, получить власть, наконец, просто набить карманы.

– Совершенно верно! – воскликнул Ленин, наклонившись над трибуной. – Причиной тому малочисленность сознательного пролетариата, служащего главной опорой и социальной базой нашей партии. Что же нам делать? Развернуть массовый прием в партию? Это, конечно, позволит сделать ее массовой, но к нам налезут те, о которых только что говорил товарищ Тамбовцев. Потом нам придется проводить многократные чистки, но весь этот балласт, всех примазавшихся к нам под революционными знаменами, мы вряд ли сумеем вычистить до конца.

Вариант второй. Мы будем принимать людей, прошедших тщательный отбор и доказавших и словом и делом свою преданность нашим идеалам и готовых приложить все усилия для строительства социализма в Советской России. Но в подобном случае численность нашей партии еще долго будет мизерной, и мы не сможем контролировать власть, работу государственного аппарата, и нас рано или поздно изгонят из этой самой власти.

Товарищи, вы не должны забывать, что государственный аппарат царского и буржуазного временного правительства мы ломать не стали. Чиновники работают, где добросовестно, где не очень. А мы должны, участвуя в работе этого аппарата, в то же время его контролировать, не допускать, чтобы он возвращался к старым приемам и формам работы – то есть в первую очередь на самого себя, а уж потом на государство.

Я тут начал в Финляндии писать одну работу, в которой пытался высказать свои мысли по поводу новых форм работы государственного аппарата в условиях победившей революции. Поэтому я и назвал эту работу «Государство и революция». Вот товарищ Тамбовцев с ней познакомился и высказал свое мнение с точки зрения опыта их времени… Гм, товарищи… скажу честно, в общем, кое-что мне в этой работе пришлось исправить, и теперь она уже напечатана в виде брошюр, которые будут розданы вам после заседания.

Ну, а пока на повестке дня наиболее остро стоит вопрос о представительских органах власти. Проще говоря, это Советы народных депутатов на местах и советский орган, который должен будет выполнять в нашем государстве роль буржуазного парламента, но в то же время будет сформирован из представителей народа и будет функционировать в народных же интересах. Какие будут предложения, товарищи?

Первым взял слово Сталин. Поднявшись на трибуну, он положил перед собой рабочий блокнот с записями и, прокашлявшись, начал:

– Тут товарищ Тамбовцев правильно сказал насчет кадров. Кадры для нас это главное. Ведь всеми делами в государстве будут заниматься не какие-то неодушевленные, абстрактные фигуры, а вполне реальные люди, со всеми их достоинствами и недостатками. Так что ценные и добросовестные кадры должны у нас быть на вес золота, независимо от их социального происхождения, а вот от тех, кто не справляется с поставленной перед ними задачей, будь он хоть трижды революционер, мы должны решительно избавляться, невзирая на былые заслуги.

Теперь о нашей партии и о ее работе в советском правительстве. Я хочу сказать, что все ответственные должности нам заполнить коммунистами не удастся. Да нам это и не надо. Мы всемерно, всеми силами будем привлекать беспартийных специалистов, беспартийных техников, готовых идти рука об руку с советской властью в деле управления народным хозяйством и строительством нашей народной промышленности. Мы вовсе не будем требовать, чтобы они отреклись теперь же от своих прежних политических взглядов. Мы будем требовать только одного – чтобы они честно сотрудничали с советской властью, раз они согласились на это добровольно.

А что касается коммунистов… Нам нельзя ограничиваться выработкой большевистских кадров вообще, умеющих поболтать обо всем понемножку.

Дилетантство и всезнайство – это оковы для нас. Нам нужны большевики-специалисты по металлу, по текстилю, по топливу, по химии, по сельскому хозяйству, по транспорту, по торговле, по бухгалтерии и так далее. Нам нужны целые группы, сотни и тысячи новых кадров из большевиков, могущих быть хозяевами дела в разнообразнейших отраслях знаний.

Без этого нечего и говорить о социалистическом строительстве нашей страны. Без этого нечего и говорить о том, что мы сумеем догнать и перегнать передовые капиталистические страны.

Овладеть наукой, выковать новые кадры большевиков-специалистов по всем отраслям знаний, учиться, учиться, учиться упорнейшим образом – такова теперь задача.

О государственном аппарате. Чем же должен отличаться новый советский государственный аппарат от аппарата буржуазного государства? Прежде всего, наверное, тем, что буржуазный государственный аппарат стоит над массами, ввиду чего он отделен от населения непроходимым барьером и, по самому своему духу, чужд народным массам. Между тем как советский государственный аппарат не может и не должен стоять над массами, ибо он не может быть чужд этим массам, если он действительно хочет охватить миллионные массы трудящихся.

Теперь о выборах в Советы. Вы все, наверное, помните Государственную думу. Это ублюдочный парламент. Она только на словах обладала решающим голосом, на деле же у нее был лишь совещательный голос, ибо в качестве цензоров над ней стояла верхняя палата и вооруженное до зубов правительство. В манифесте о создании Думы прямо говорится, что ни одно постановление Думы не может быть проведено в жизнь, если его не одобрят верхняя палата и царь. Дума не являлась народным парламентом, ибо выборы в Думу не были ни всеобщими, ни равными, ни прямыми, ни тайными.

Какими же должны быть наши Советы? Прежде всего, они должны быть народными. Люди, выбранные в Советы всех уровней, будут отвечать перед своими избирателями за работу в этих органах, регулярно отчитываться перед своими избирателями, которые, в случае не выполнения своими избранниками их наказов, могут быть отозваны и заменены на других депу- татов.

Что же касается задач нашей партии перед выборами, то мы, несмотря на нашу малочисленность, должны завоевать полное доверие избирателей конкретными делами, а не безответственной болтовней, которой грешили партии, входившие в старые, послефевральские Советы. Только так, никак иначе.

Учитывая всю сложность обстановки, огромность нашей территории и то, что не везде центральная власть сумела покончить с националистами и сепаратистами, провозгласившими свои, часто марионеточные правительства, мы с Владимиром Ильичом определили срок будущих выборов – 24 марта 1918 года. Времени для начала агитации и подготовки к выборам должно хватить. Каждый гражданин Советской Республики, каждая партия будет иметь возможность показать людям, чего он стоит на самом деле, вместо безответственной болтовни за нас должны агитировать реальные дела.

Сталин закончил свое выступление, и все присутствующие какое-то время переваривали то, что сказал глава Совнаркома. Потом слово попросил член ЦК Тамбовцев.

– Как писал великий Гете, «Суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет». Можно сколько угодно спорить о чисто теоретических вопросах строительства социализма и работе госаппарата, но лишь практика может показать правильность или ошибочность всех теоретических построений.

В вопросе о работе госаппарата я полностью согласен с товарищем Сталиным. Не нужно зацикливаться на социальном происхождении и партийности того или иного чиновника. Важнейший критерий – его полезность. Как говорил один из восточных деятелей коммунистического движения, «не важно, какого цвета кошка – белого или черного. Лишь бы она ловила мышей». В конце концов, когда человек на деле поймет нашу правоту, он и сам может захотеть вступить в коммунистическую партию. Или не захотеть. Это его неотъемлемое право.

Ну, а насчет выборов. Они нужны, но к ним надо серьезнейшим образом готовиться. И не пускать дело на самотек. Все большевики и им сочувствующие должны агитировать на местах за нашу партию. В определенной степени им будет легко это делать. Ведь мы прекратили войну, дали землю крестьянам, установили рабочий контроль над заводами и фабриками.

А что могут предложить народу наши противники? Лишь обещания, на которые они с февраля и так не скупились. Только где вот обещанное? Конечно, найдутся сладкоголосые демагоги, которые попытаются на обещаниях молочных рек с кисельными берегами попасть в Советы. Надо разоблачить их обман и говорить людям только правду. Народ у нас пока еще наивен и не сможет понять всю лживость их обещаний. Следовательно, нашим агитаторам нужно не только призывать к голосованию за партию большевиков, но и разоблачать этих лгунишек.

Чуть позднее мы подготовим и издадим специальные пособия по ведению агитации и инструкции по психологической войне. Да-да, товарищи, именно так, – сказал Тамбовцев, заметив недоуменные взгляды членов ЦК и Совнаркома, – это тоже война, причем порой не менее кровопролитная и ожесточенная, чем обычная. Занятия с агитаторами будет вести товарищ Андреева, Ирина Владимировна. – Сталин кивнул. – У нее есть некоторый опыт ведения избирательных кампаний в куда более жестких условиях буржуазного государства.

И еще одно предложение, товарищи. Кроме народного парламента, Верховного Совета, народ должен выбрать и председателя Совнаркома, главу исполнительной власти, человека, который бы отвечал в нашем государстве за все то, чем при самодержавии занимались царь и премьер-министр. Советская республика фактически находится в кольце врагов, и в таких условиях просто необходимо наличие авторитетного руководителя центральной власти, которому доверяет народ и которому предоставлен прямой мандат.

В случае если мое предложение будет принято, считаю единственно возможной кандидатурой от нашей партии товарища Сталина, имея в виду его большой опыт практической работы и уважение во всех слоях общества.

– Мы поняли вашу мысль, – кивнул Ленин, – наверное, вы правы. Что еще вы можете добавить?

– Больше ничего, товарищ Ленин, у меня всё, – ответил Тамбовцев, оглядев оживившихся присутствующих, – прошу на трибуну всех желающих выступить.

Таковых оказалось немало. Заседание затянулось до позднего вечера, и итог его был закономерен – будущее советское государство обретало свою структуру и форму.

12 ноября (30 октября) 1917 года. Вечер. Петроград, набережная Невы напротив Смольного монастыря, учебный корабль Балтфлота «Смольный». Одна из учебных аудиторий корабля

Присутствуют: наркомвоенмор Михаил Васильевич Фрунзе, командующий Балтфлотом вице-адмирал Михаил Коронатович Бахирев, командующий особой эскадрой контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

Наркомвоенмор оглядел присутствующих и хмыкнул.

– Итак, господа и товарищи, должен сообщить вам, что товарищ Сталин отнесся к нашему предупреждению серьезно. Скажу сразу, нарыв решено вскрывать со всей революционной решительностью. Абсолютно недопустима ситуация, при которой англичане могли бы делать, что им в голову взбредет, а нам оставалось бы только пытаться исправить причиненное ими зло. Да и на Мурмане, и на базирующейся там флотилии Ледовитого океана ситуацию надо исправлять незамедлительно… Вы что-то хотели сказать, товарищ Ларионов?

– Да, Михаил Васильевич, – ответил командующий Особой эскадрой, – я уже получил просьбу товарища Сталина выделить для усиления флотилии Ледовитого океана один или два корабля 1-го класса, ранее приписанных к Северному флоту. Должен вам сообщить, что большой противолодочный корабль «Североморск» и эсминец «Адмирал Ушаков» уже снялись с якорной стоянки и взяли курс на Киль. Время дорого, им еще предстоит обогнать в пути британскую эскадру…

– Быстро это у вас делается, Виктор Сергеевич, – лишь покачал головой адмирал Бахирев, – раз, два – и в дамках. Нам бы вашу прыть.

– Михаил Коронатович, – вздохнул адмирал Ларионов, – так болезнь проще предотвратить, чем лечить. Тем более что у вас там все так запущенно. Нам нужно сделать все, чтобы наше соединение обогнало британскую эскадру. К приходу незваных гостей в доме нужно успеть навести надлежащий по- рядок…

– Так, значит, вы уже в курсе? – протянул адмирал Бахирев. – Интересно, интересно…

– Да в курсе, – кивнул адмирал Ларионов и вопросительно посмотрел на Фрунзе: – Михаил Васильевич, вы позволите раскрыть перед Михаилом Коронатовичем карты?

– Разумеется, – хмыкнул наркомвоенмор и отошел в сторонку, – только я попрошу закончить все как можно скорее – товарищи ждут.

«Какие еще товарищи?» – хотел было спросить адмирал Бахирев, но удержался, поскольку адмирал Ларионов уже начал говорить.

– В связи с тем опытом, который был получен в ходе этой Первой, а также еще не случившейся у вас Второй мировых войн, было принято решение о бесперспективности нахождения на закрытом Балтийском ТВД главных сил военно-морского флота Советской России. Основные его ударные силы надо вывести на Север, где они не будут скованы ни относительно небольшим театром военных действий, ни сложностью прохода через черт знает кем контролируемые проливы, которые, как вы уже знаете, довольно легко завалить минами.

Линкоры, линейные крейсера и авианосцы – корабли океанские, и место их в океане. К сожалению, в настоящий момент у нас просто нет возможности для столь масштабного перебазирования. Но начинать его надо немедленно. Для этого, Михаил Коронатович, было решено усилить флотилию Ледовитого океана не только двумя нашими кораблями, но и дополнительными руководящими кадрами. Вы этих людей знаете, поскольку большинство из них морские офицеры – балтийцы, воевавшие рядом с вами три года бок о бок. Да, да, это те самые офицеры, чьи кандидатуры мы с вами вчера обсуждали до глубокой ночи.

Адмирал Ларионов перевел дух, осмотрел присутствующих, а затем продолжил:

– Руководство так называемого Главнамура, Михаил Коронатович, принято решение сменить полностью. Уж больно скользкие люди проникли в эту структуру. Кроме того, следовало бы как следует прошерстить береговое начальство, которое, по нашему русскому обычаю, заняло положение козла, охраняющего капусту. Обилие бесхозных ценностей и отсутствие элементарного контроля превращает Мурман в источник незаконного обогащения власть имущих.

– Очень хорошо, Виктор Сергеевич, – хмыкнул адмирал Бахирев. – Давайте же послушаем, что вы там нарешали с господином Сталиным.

– Пожалуйста, Михаил Коронатович, только погодите немного, чтобы не говорить заглазно. – Адмирал Ларионов нажал кнопку электрического звонка. – Пригласите товарищей, ожидающих в соседнем классе, – сказал он появившемуся в дверях дежурному офицеру.

Через пару минут в аудиторию вошли несколько человек. Двое из них были одеты в кожаные тужурки, какие раньше носили нижние чины и офицеры бронечастей, а также авиаторы, а сейчас – комиссары. А на остальных шестерых были черные мундиры офицеров флота. Контр-адмирал, три капитана первого и два второго рангов. Было видно, что в обществе Фрунзе и Ларионова, людей новых и не совсем для них непонятных, они чувствуют себя несколько не в своей тарелке. Один лишь вице-адмирал Бахирев смотрел на офицеров с каким-то странным весельем.

– Попались, соколики, – непонятно к чему буркнул он, – добро пожаловать на наши галеры, не одному мне теперь отдуваться. Вы, Модест Васильевич, присаживайтесь, да и вы, господа, тоже. Тут у нас не логово господина Дзержинского, куда, как говорят, войти легко, а выйти не очень.

При этих словах капитан 1-го ранга Петров слегка улыбнулся, а у одного из «комиссаров» чуть заметно дернулась щека… К чему бы это, господа?

– Да, да, присаживайтесь, товарищи, – как самый старший по должности подтвердил слова Бахирева Фрунзе, – Виктор Сергеевич, докладывайте…

– Итак, Михаил Васильевич, – вступил адмирал Ларионов немного академическим тоном, – давайте начнем с будущего командного состава флотилии…

Вот вам командующий, прошу любить и жаловать, контр-адмирал Модест Васильевич Иванов, бывший командир крейсера «Диана», и его будущий начальник штаба, капитан второго ранга Владимир Александрович Белли. На данный момент это наиболее подходящие командиры для замещения данных вакансий. Дело там не столько боевое, сколько организационное. Надавать неприятелю плюх смогут и мои люди, а вот привести в порядок все флотские механизмы, кроме них, больше некому.

– Простите, господа, а о чем собственно идет речь? – с некоторым недоумением спросил Модест Иванов, буквально на днях ставший контр-адмиралом. – Получается, что без меня меня женили? Нонсенс, однако!

– Речь идет о флотилии Ледовитого океана, Модест Васильевич, – сказал Бахирев, – и вам ею командовать. Но имейте в виду: сегодня флотилия, завтра – эскадра, послезавтра – флот. Есть куда расти. Я, между прочим, тоже комфлота не родился. Да и помощь вам будет соответствующая оказана. А она вам понадобится наверняка.

Скажу сразу: бардак там, говорят, страшный, а адмирал Кетлинский только победные реляции в Петроград пишет. Корабли же небоеспособны, и в командах разброд и шатание.

А англичане к двум своим старым посудинам туда целую эскадру послали. Собираются Мурман у нас забирать. Керенский, будь он неладен, запустил британских козлов в огород, и теперь попробуй выгони их.

– Выгнать-то их мы выгоним, это дело нехитрое, – сказал адмирал Ларионов, – но сделать это надо с умом. Необходимо сделать так, чтобы британцы сами создали casus belli – товарищ Белли, это не в ваш огород камушек, – и чтобы в ходе своего вторжения в наши воды они стали нападающей стороной, что в конечном итоге развяжет Совнаркому руки в отношении их собственности на нашей территории. В том, что в эту войну тут же ввяжутся французы, нет никаких сомнений. И это тоже позволит России немедленно аннулировать их многочисленные займы и опять же конфисковать не менее значительную собственность.

Поскольку мы знаем, что страны Антанты в любом случае будут враждебны России, то лучше, чтобы это была открытая вражда. Самое главное заключается в том, что эта война на Севере не потребует от нас участия в ней сухопутных армий, а лишь противостояния военно-морских сил. Причем, скорее всего, дело ограничится боевыми действиями в северных морях и на Дальнем Востоке.

Поэтому, после того как мы отобьем первый наскок британцев, нужно будет приложить все силы для того, чтобы превратить Екатерининскую гавань в полноценную ГВМБ по типу Гельсингфорса или Кронштадта. При этом имея в виду, что в дальнейшем там будет базироваться один из двух сильнейших флотов России. Работы, что называется, непочатый край.

Поскольку времена у нас сейчас революционные, то партия большевиков направляет к вам комиссаром одного из своих членов. Это ваш, так сказать, заместитель по политической части. Если ситуация станет непонятной с политической точки зрения, то полагайтесь на него. Товарищ Самохин, встаньте.

Со стула поднялся средних лет сверхсрочник в черном бушлате. А адмирал Ларионов продолжил:

– Прошу любить и жаловать: Самохин Петр Сергеевич, член РСДРП(б) с 1907 года. Для тамошних дел он тоже не чужой, так как кондуктором много лет, вплоть до апреля сего года служил шифровальщиком на крейсере «Аскольд».

Для противодействия шпионам и диверсантам при штабе флотилии создается Особый отдел, начальником которого назначается капитан первого ранга Алексей Константинович Петров. В части пресечения всякого рода саботажа и прочих преступлений против новой власти, каперангу Петрову будет помогать товарищ Антон, – усатый комиссар в кожаной тужурке встал и сдержанно поклонился присутствующим.

Вам, всем пятерым, дается ночь на сборы, а завтра ровно в восемь утра из Таврического сада вас заберет «вертушка». Два корабля моей эскадры уже на полпути к Килю, и вам придется их догонять.

Адмирал Ларионов устало вздохнул и спросил:

– Задача понятна, господин контр-адмирал? Времени мало, и поэтому в полной мере в курс дел вас введут уже на борту «Североморска». Вопросы есть?

Контр-адмирал Иванов покачал головой. По его внешнему виду было ясно, что мысленно он уже там, на Севере. А адмирал Ларионов уже перевел взгляд на трех оставшихся офицеров.

– В связи с тем, что команды кораблей, стоящих в Александровске, частично или полностью небоеспособны, а их командиры профессионально непригодны и ненадежны, перед вами стоит задача набрать в Кронштадте команды и выехать в Мурманск для вступления в командование. Капитан первого ранга Алексей Михайлович Щастный назначается командиром линкора «Чесма». Капитан первого ранга Лев Михайлович Галлер назначается командиром крейсера «Аскольд», а капитан второго ранга Николай Николаевич Зубов назначается командиром Резервного экипажа, который может понадобиться на случай мирного интернирования британского линкора «Глори». Товарищ Сталин и ЦК партии большевиков уже отдали соответствующие распоряжения, и сейчас в Кронштадте, Гельсингфорсе и Ревеле уже набирают добровольцев.

– Да, товарищи, – прервал олимпийское молчание наркомвоенмор Фрунзе, – ситуация очень серьезная, и времени на раздумья, раскачку и на пустые разговоры у нас нет. Не успели мы избавиться от одной войны, и вот перед нами уже маячит следующая. Только наш решительный успех может отбить у капиталистов желание нападать на наши окраины в поисках легкой добычи. Добровольцы-балтийцы, направляющиеся на Мурман, завтра с восьми утра начинают собираться в казармах 2-го гвардейского флотского экипажа. На этом все свободны, товарищи. Помните, время не ждет!

13 ноября (31 октября) 1917 года. Полдень. ВМБ кайзермарине на острове Гельголанд

Капитан-лейтенант кайзермарине Лотар фон Арно де ла Перьер

Чудны дела твои, Господи! Второго октября, когда моя U-35 уходила в свой шестнадцатый боевой поход из австрийской базы Каттаро, Германия была еще с Россией в состоянии войны. А уже 6 ноября, когда мы вернулись, потопив одиннадцать транспортов, повредив вспомогательный крейсер и эсминец, то наш кайзер вовсю обнимался с русскими в Риге, заключив почетный мир с их новым премьером Сталиным. Ну, а меня ждала телеграмма, подписанная лично адмиралом Альфредом фон Тирпицем, которого кайзер снова вернул из отставки да к тому же возложил на него еще и обязанности рейхсканцлера.

Мне предписывалось сдать лодку под командование старшего офицера и немедленно выехать поездом в Гамбург для выполнения секретного задания командования.

Как настоящий немецкий офицер, я считал, что приказ командования – это закон. Поэтому, быстро собрав походный саквояж, я вечером уже садился в поезд, следующий в Вену. По дороге мне пришлось сделать две пересадки – в Вене и Мюнхене. И повсюду я наблюдал сцены, похожие на Великое переселение народов. Бесконечные эшелоны везли немецких и австрийских солдат на запад и юг – во Францию и Италию. Макаронники, наверное, уже пожалели, что сбежали из нашего союза в Антанту. Теперь против них будет вся австрийская армия. Как говорят, итальянцы существуют только для того, чтобы австрийцам было кого бить. Лягушатникам и лимонникам на Западном фронте тоже не позавидуешь. Раньше половина нашей армии воевала с русскими, теперь же на западе все пойдет по-другому.

В Гамбурге у военного коменданта я получил предписание – следовать на остров Гельголанд. Для этого в порту меня ожидал постоянно находящийся под парами разъездной катер. И вот, вымотанный недельным путешествием, я стоял на причале перед гросс-адмиралом Тирпицем. Здесь же пришвартован русский U-бот. По длине он почти равен моей U-35, но диаметр корпуса у него раза в два больше, из-за чего русская подводная лодка напоминает не хищную щуку, а ленивого, но сильного сома.

Это уже даже не U-бот, а самый настоящий подводный крейсер. Свежий ветер с Северного моря вызывающе треплет поднятый на флагштоке русского корабля Андреевский флаг. Еще месяц назад невозможно было бы представить подобную картину.

Гросс-адмирал выглядел неважно. Он двигался с трудом, лицо его бледно, порой он начинал тяжело дышать – словом, похоже, что он сильно болен. К тому же вместо его роскошной бороды на подбородке лишь двухнедельная щетина.

– Лотар, мой мальчик, – сказал мне Тирпиц, – ты один из наших лучших подводников. Поэтому я хочу передать тебе приказ нашего любимого кайзера. Надеюсь, что ты с честью выполнишь этот несколько необычный приказ.

– Да, господин гросс-адмирал, я весь внимание, – вытянувшись в струнку, я с трепетом ждал чего-то, что должно было изменить всю мою дальнейшую судьбу.

– Господин капитан-лейтенант, – вдруг почему-то официально обратился ко мне адмирал Тирпиц, – вы должны поклясться, что никогда и ни при каких обстоятельствах не сообщите никому о том, что я вам сейчас расскажу.

– Клянусь, – коротко ответил я.

– Ну, вот и отлично, – Тирпиц машинально потер подбородок, словно там все еще была его роскошная борода, после чего внимательно посмотрел по сторонам, будто опасался, что нас могут подслушать. Но поблизости никого не было, лишь русский вахтенный, вооруженный коротким карабином, нес службу у трапа русской же подводной лодки. Мне показалось, что главнокомандующий флотом и канцлер Германской империи хочет сказать что-то, в чем сам до конца не уверен.

– Слушай, меня внимательно, Лотар, – сказал он, – мы заключили мир с Россией и начали восстанавливать торговые связи. Это само по себе замечательно. Также как и то, что мы сняли с русского фронта пехотные и кавалерийские дивизии и отправили их под Париж. Но это еще не все. Вчерашний противник может стать сегодняшним союзником и завтрашним другом. Кстати, ты знаешь, где находится Мурманск?

– Да, господин гросс-адмирал, – ответил я, – это новый русский порт на севере, который до весны этого года назывался Романовым-на-Мурмане. Говорят, что там нет ничего, кроме льда, скал и белых медведей.

– Почти так, – улыбнулся гросс-адмирал, – а еще там есть огромные запасы английского и французского оружия, поставленного русским для войны против нас. Вполне хватит для того, чтобы вооружить как минимум целую армию.

– Я не совсем понимаю вас, господин гросс адмирал, – сказал я, – ведь русские вышли из войны. Тогда каким образом теперь это оружие может нам угрожать?

– Эх, Лотар, – покачал головой Тирпиц, – эти мерзкие англичане всеми силами старались сорвать наши переговоры о мире. А когда это им не удалось, они пришли в бешенство. Из Скапа-Флоу на север в сторону Мурманска вышел линкор, два тяжелых крейсера и куча транспортов с десантом. Когда они дойдут, то русским придется очень плохо.

– Что вы имеете в виду, господин гросс-адмирал? – не понял я.

– У русских там один броненосец и один легкий крейсер – оба постройки начала века, – сказал мне Тирпиц, – но сопротивляться они будут отчаянно и флага не спустят. Один снаряд, выпущенный англичанами в русские корабли, один погибший русский моряк – и…

– Война между Россией и Англией неизбежна! – воскликнул я.

– Если бы все было так просто, Лотар, – поморщился гросс-адмирал, – русская армия устала от войны, и правительство большевиков не сможет нам дать на западный фронт ни одного солдата. Скорее всего, дипломатические отношения Петербурга и Лондона будут окончательно разорваны, а Британия будет объявлена русскими враждебной державой. Поверь мне, для нас это тоже немало, поскольку тогда Россия станет нашим надежным тылом.

Но, Лотар, – Тирпиц осторожно поднял руку и положил ее мне на плечо, – мы немного отклонились от темы. Наши генералы во Франции и Италии должны прекрасно справиться со своими делами сами. А наше с тобой дело сугубо морское.

Вопрос с объявлением Британии неограниченной крейсерской и подводной войны решен. Жаль наших новейших легких крейсеров, потерянных у Эзеля, они были бы сейчас очень кстати. Но с этим уже ничего не поделаешь – за ошибки надо платить. Вместо этого… – он внимательно посмотрел на меня, – ты так и не понял, для чего я это тебе все это рассказываю?

– Нет, господин гросс-адмирал, – ответил я.

– Тогда слушай, – сказал Тирпиц. – Ты выйдешь в боевой поход на русской подводной лодке как офицер связи германского командования. Наш кайзер с премьером Сталиным договорились, что с момента возможного Мурманского инцидента вступит в силу договор, согласно которому русские станут нашими союзниками в войне на море. И твоя задача – координация совместных боевых действий русских военно-морских сил с нашим флотом.

Главная задача – атаки на транспортные суда, которые следуют в британские порты. Это особенно важно после вступления в войну против нас САСШ. За годы благожелательного для Антанты нейтралитета янки сумели разогнать свою военную промышленность и теперь в огромном количестве гонят военную технику в Европу.

Но не только автомобили, винтовки, пулеметы, орудия и боеприпасы везут военные транспорты в порты Британии и Франции. Готовы к отправлению и огромные пассажирские лайнеры, переоборудованные во вспомогательные крейсера. Каждый из них сможет принять на борт бригаду, а то и дивизию. Командование Антанты готово завалить наших доблестных гренадер американским пушечным мясом.

Ты, Лотар, – сказал мне гросс-адмирал, – должен, используя весь твой опыт, организовать совместные атаки наших подводных лодок на эти плавучие казармы, чтобы американские солдаты угодили не во Францию, а на морское дно. Русские вам в этом помогут.

У них с англосаксами старые счеты. Не буду говорить, чем именно провинились лимонники и янки перед Россией, скажу только, что по рассказам русских, они ненавидят англичан и американцев больше, чем нас.

Вместе с русской подводной лодкой в море выйдет целое соединение: легкие и вспомогательные крейсера, а также все имеющиеся в наличии U-боты. Русская подлодка, на которой будешь находиться ты, станет флагманом этой флотилии. Хочу тебя поздравить – ты выйдешь в этот поход с новым званием. И да поможет вам Бог, корветтен-капитан Лотар фон Арно де ла Перьер, – торжественно сказал гросс-адмирал. – Идем, мой мальчик, я познакомлю тебя с русским командиром…

Я набрался наглости и спросил у Тирпица:

– Господин гросс-адмирал, а чем мы рассчитаемся с русскими за оказанную помощь?

– Знаешь, Лотар, – сказал мне гросс-адмирал, – мы люди военные, и негоже нам совать нос в дела штатских. Думаю, что Крупп, Симменс и Гальске, Борзиг найдут, чем достойно отблагодарить русских за сделанное ими добро. Поверь, это ничто по сравнению с выигранной войной. Идем!

И мы пошли на русскую лодку. Я сгорал от любопытства, но старался не показывать вида. У трапа нас встретил русский офицер и мимо вахтенного матроса провел нас на борт.

А о том, что было дальше, я не имею права никому ничего рассказывать до самой своей смерти – настолько велика эта тайна. Но я горд, что именно меня, а не кого-то другого удостоили чести принять участие в этом славном деле.

13 ноября (31 октября) 1917 года. 12:3 °CЕ. Западная Балтика, залив Килер-Ферде, 75 кабельтовых северо-северо-западнее Кильской бухты

С высоты птичьего полета отряд кораблей Северного флота, спешащий к входу в Кильский канал, был хорошо виден – белые, будто проведенные карандашом кильватерные следы на серой взрыхленной поверхности моря. Возглавлял отряд большой противолодочный корабль «Североморск», следом за ним шел эсминец «Адмирал Ушаков». Замыкали строй корабли обеспечения: танкер «Дубна» и аварийно-спасательное судно «Алтай». Фактически все они, за исключением авианесущего крейсера «Адмирал Кузнецов», приписанные в 2012 году к Северному флоту, возвращались на свою старую новую базу в Кольском заливе.

Зрелище сие, что ни говори, является завораживающим для любого военного моряка, да и не только для моряка. Вот и все, кто находился на борту вертолета, любовались через квадратные стекла иллюминаторов на идущий полным ходом отряд. Чудеса этого дня уже казалось, превысившие для них всякую допустимую меру, все никак не кончались.

А началось все шесть с половиной часов назад, ровно в восемь утра по Петроградскому времени, когда на площадку в Таврическом саду опустился прибывший с особой эскадры винтокрылый аппарат. И пусть к подобным «вертушкам», жужжащим как майские жуки, уже успели привыкнуть жители домов, расположенных рядом с Таврическим садом, далеко не каждый мог похвастаться, что видел их вблизи, «вот так, как я тебя сейчас». А уж тех, кто побывал внутри, слетав куда-то по особо срочным и важным служебным делам, таких в Питере и вовсе были считаные единицы.

И вот, отбывающие на Мурман господа и товарищи без нескольких минут восемь собрались у ограды Таврического сада, непроизвольно разделившись на две компании: «флотских» и «советских». В число «флотских», одетых в черные шинели, входило новое командование флотилией Ледовитого океана: контр-адмирал Модест Иванов – командующий флотилией, кавторанг Владимир Белли – его начштаба, каперанг Алексей Петров – начальник отдела разведки и контрразведки, по-новому – Особого отдела.

Кроме этих господ офицеров, у Таврического сада присутствовал и неизвестно как прибившийся к этой группе никому не ведомый еще «коргард» – корабельный гардемарин – восемнадцатилетний Сережа Колбасьев, в чьи служебные обязанности входило летописание будущего боевого пути флотилии. Не так уж и часто прирожденный моряк в одном человеке сочетается с прирожденным писателем, чтобы мимо этого явления могли пройти самые ответственные в Советской России товарищи.

– Писатель, говорите? – спросил Сталин, разглядывая личное дело безвестного учащегося Морского кадетского корпуса, с легким хрустом сминая мундштук папиросы «Герцеговина Флор». – Писатель – это хорошо. Нам будет крайне нужна книга, излагающая нашу версию событий, происходящих сейчас на Севере. А если человек немного в чем-то ошибется, то тут мы ему поможем, поправим, укажем – какие моменты были главными, а какие нет… Это вы хорошо придумали, товарищ Ларионов… Хорошая книга в нашем деле может значить не меньше дивизии линкоров.

Вот так будущий «отец народов» приложил руку к судьбе будущего знаменитого писателя-мариниста. И первый роман «Северная заря» был написан Сергеем Адамовичем Колбасьевым как раз по горячим следам о событиях в Мурманске и Александровске зимой 1917–1918 годов.

Кроме «флотских», традиционно выдержанных и невозмутимых, замкнутых в кокон своей касты, у ограды Таврического сада собрались и товарищи в черных кожаных тужурках, принадлежащие к совсем иной, новой формации. Возглавлял их двадцатисемилетний Вячеслав Скрябин, более известный как товарищ Молотов. Он был назначен уполномоченным ВЦИК по Мурманскому особому району, который с момента прибытия Молотова к месту назначения отделялся от Архангельской губернии и переходил в прямое подчинение Петрограду. То есть становился чем-то вроде губернии, а Вячеслав Михайлович – кем-то вроде губернатора. И хотя это слово считалось уже старорежимным, но прозвище сие к Молотову пристало надолго.

Вторым номером среди «советских» был комиссар и одновременно заместитель командующего флотилией по политической части Самохин Петр Сергеевич. Это был старый большевик и кадровый моряк, проведший на «Аскольде», казалось, половину своей жизни. Крейсер «Аскольд», этот ветеран русского флота, немало послуживший Российской империи, теперь так же верой и правдой должен послужить и Советской России. А то как же, и пятнадцати лет нет с момента вступления его в строй! При нормальном уходе знаменитому крейсеру еще служить и служить, в том числе и учебным кораблем, на котором молодые моряки будут осваивать все премудрости флотской службы.

Комиссар Самохин думал про себя – уцелел ли его товарищ по партии и сослуживец гальванный унтер Петрухин в кровавой круговерти революционных событий, или работу на флотилии придется начинать с нуля. Да и сам Петр Сергеевич никогда не предполагал, что придется вернуться на «Аскольд». Но партийное поручение – это как приказ, и хошь не хошь, а его надо выполнять.

Третьим человеком в кожаной тужурке был «товарищ Антон», сотрудник ведомства товарища Дзержинского. В прошлой своей партийной жизни Антон Иванович Рыбин занимался выявлением провокаторов охранки, засланных в партию. Кое-кого из предателей приходилось отправлять на тот свет. Грязная работа, но без нее никак. На Мурмане он должен был стать помощником и правой рукой каперанга Алексея Константиновича Петрова. Бывшему военно-морскому агенту в Скандинавии – читай, почетному шпиону, действующему под дипломатическим прикрытием – было поручено наладить разведывательную работу на Русском Севере. А перед Антоном стояла более трудная задача. Он должен был бороться с «контрой» – казнокрадами, саботажниками и теми, кто, прикрываясь ультрареволюционными фразами, пытался оторвать Мурман от России.

В расплодившихся, как кролики, ревкомах окопалось немало идейных собратьев «иудушки Троцкого». Хватало среди них и обычных уголовников, которые занимались банальным грабежом, прикрываясь трескучей революционной фразеологией.

Для того чтобы все сразу поняли – кто в доме хозяин, Антону была обещана силовая поддержка. Целая рота морских пехотинцев, дислоцированных на постоянной основе на кораблях Особого отряда, сразу по прибытии должна была перейти в его оперативное подчинение. Мурманск не Питер, и такого количества прекрасно обученных бойцов вполне должно было хватить, чтобы в случае чего вычистить город от всей нечисти. Ну, примерно так, как это произошло недавно в Петрограде. В дальнейшем перед Рыбиным была поставлена задача с помощью морпехов сформировать на Мурмане из железнодорожных рабочих и местных жителей бригаду Красной гвардии для охраны революционного порядка.

Были у ограды Таврического сада, как водится, и провожающие, в число которых кроме адмирала Бахирева входили друзья и сослуживцы отправляющихся в дальнее путешествие.

И вот с уже начавшего светлеть утреннего неба на площадку Таврического сада опустилось ревущее винтокрылое чудовище. Наступил час расставания. Но сперва всем присутствующим – кроме тех, кто знал о том, что должно произойти – понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя от удивления. Из раскрытой двери приземлившегося винтокрылого аппарата, придерживая руками широкополые шляпки, вышли экс-императрица со старшими дочками и мальчик Алеша, который год назад был известен всей России как цесаревич и наследник российского престола. Бодрый вид парнишки говорил о том, что он изрядно поправил здоровье и теперь уже нет нужды родным следить за каждым его шагом. Впрочем, для отрекшихся от власти Романовых все это было уже сугубо семейным делом.

Кивнув присутствующим и аккуратно, бочком обойдя людей в черных кожаных куртках, члены семьи бывшего императора России сели в ожидающий их автомотор со свирепым названием «Тигр» и отправились в Гатчину, где их уже с нетерпением ждали отец и бабка. А ожидающих посадки зычный голос бортмеханика вертолета, привыкший перекрикивать рев винтов, не в самом вежливом тоне пригласил «занять места согласно купленным билетам».

Когда последний пассажир, кряхтя с непривычки, устроился на жестком металлическом сиденье в салоне вертолета, с удвоенной яростью взревели двигатели, и железная птица рванулась вверх, в хмурое питерское небо. Полет на высоте полутора верст был скучен до крайности. Довольно быстро вертолет пробил нижний край облачности и погрузился в сплошное белое молоко. Противный вой моторов, тряска, ходящее ходуном под задницей сиденье – но во время службы на миноносцах моряки испытывали и не такое. Поэтому, подняв воротники шинелей, они попытались отрешиться от всего происходящего и немного вздремнуть. Почти сразу же к офицерам присоединился и кондуктор Самохин, прошедший вместе с «Аскольдом» не один тихоокеанский тайфун. Хуже всего пришлось товарищам, не имевшим опыта морской службы, в частности Молотову. Но нет ничего такого, с чем не мог бы справиться бумажный пакет и молодой организм.

Кто знает, о чем сейчас думали все эти люди в чреве гремящей железной птицы, несущейся в сплошном тумане над покрытой первым снегом землей. Точно так же, наверное, и сама Россия неслась во мгле навстречу своему неизвестному будущему.

О чем думал свежеиспеченный контр-адмирал и старый холостяк Модест Иванов, за долгие годы службы в императорском флоте повидавший дальние страны, моря и насмотревшийся на чужую жизнь и чужие нравы? Быть может, он думал о том, что советское правительство поставило перед ним труднейшую задачу – фактически на голых скалах, в условиях заполярной тундры создать военно-морскую базу масштаба Кронштадта и Севастополя. Работы, что говорится, начать и кончить, что ничуть не исключает ее важности и необходимости.

Все правильно, и Балтика и Черное море в условиях развития минного дела, аэропланов и подводных лодок превращаются для кораблей первого ранга в ловушку, из которой нет выхода. Океан – вот стихия для линкоров и крейсеров. Но ни в Севастополе, ни в Кронштадте океаном даже и не пахнет. Замкнутые моря с узкими, как бутылки, горлышками-проливами, контролируемыми бог знает кем.

А новая база на Севере позволит обрести свободный выход в открытое море. Но это будет потом, а пока там практически ничего нет, кроме тоненькой, сделанной, что называется, на живую нитку железнодорожной колеи, связывающей Кольский залив с центральными губерниями. И все надо создавать с нуля, начиная от казарм для команд и кончая доками и судоремонтным заводом, без которого флоту просто некуда деться. А тут еще эти англичане, будь они трижды неладны…

О чем думал капитан 2-го ранга Владимир Белли? Может, о той таинственной незнакомке, с которой простился на Воскресенской набережной, не желая раскрывать ее инкогнито даже перед лучшими друзьями. Как ее звали – Ольга, Татьяна, Елена или Мария, и кто она? Так и осталось неизвестным. И что с ней стало в нашей истории, знает один только бог. Тиф, «испанка», холера, разбои и грабежи, голод и холод первых революционных зим, бессудные казни заложников, «красный террор»…

Известно лишь, что старый моряк до конца своей долгой жизни – а умер он в возрасте девяноста шести лет – бережно хранил ее фотокарточку. Только Петроград новой реальности – куда более безопасный город, чем он был в той, нашей реальности, а кавторангу Владимиру Белли всего тридцать лет. Он молод, красив, на хорошем счету у нового начальства, и ничего еще не предрешено…

О чем думал каперанг Петров? Об осколках японского фугаса – привет от микадо из 1904 года. О бывших друзьях, которые вполне могут оказаться злейшими врагами. О том, что и саму флотилию Ледовитого океана, и береговые службы придется очищать от людей, некритически оценивающих участие России в Антанте и ставящих союзнические отношения с Англией и Францией превыше интересов самой России. А ведь кроме этого есть банальные казнокрады, жулики и взяточники всех мастей, готовые за деньги напакостить своей стране. И если Викжель в Питере уже обезврежен, то на Мурмане еще процветает аналогичный Совжелдор, а также целый куст разного рода «революционных комитетов», унаследованных от февральской эпохи и переполненных проходимцами всех мастей. Они вносят дезорганизацию в жизнь Мурмана, и порой бывает трудно понять – глупость это, алчность лихоимца или изощренное предательство.

То, что капитан 1-го ранга успел узнать о состоянии дел на Севере, можно было охарактеризовать как Клоака Максима – так в древнем Риме называли городскую канализацию. И эту клоаку ему предстояло вычистить, погрузившись в нее чуть ли не с головой. К счастью, этим заниматься будет не только он, но и «товарищ Антон», человек, который при первой встрече произвел вполне приятное впечатление. Вот пусть он и возьмет на себя все эти «ревкомы», а также взяточников и жуликов, а он, каперанг Петров, займется более привычным для себя делом.

Мысли товарища Рыбина были похожи на мысли каперанга Петрова. В условиях, когда партия декларировала переход власти в руки трудового народа и начало этапа мирного строительства государства всеобщей справедливости, девяносто процентов бывших товарищей из соратников и попутчиков превратились в лютых врагов, ибо не умели ничего другого, кроме разрушения всех основ.

Антон Рыбин, в числе прочих, участвовал в допросах уцелевших участников «винного мятежа» и знал, кому именно было выгодно это «разрушение основ». При этом ему открылись такие бездны предательства и порока, что человек с более слабой психикой не выдержал бы и наложил на себя руки. Провокатор, он все равно остается врагом пролетариата, даже если работал он не на царскую охранку, а на французскую, британскую или на американскую разведку… Куда там тайнам нилусовских «Сионских мудрецов»… Антон увидел воочию – какой змеиный клубок представляли собой «птенцы Троцкого», приехавшие в Россию для разжигания «мирового пожара». Хорошо, что на них нашлись «пожарные», которые пулеметами, словно огнетушителями, загасили троцкистско-свердловскую нечисть.

Но в Мурмане все было еще впереди. И он, товарищ Рыбин, должен будет очистить от этой скверны Советский Север, как товарищ Дзержинский сейчас очищает Петроград и центральные губернии.

А Самохин, привалившись спиной к вибрирующему борту вертолета, думал о том, жив ли его товарищ и соратник по партии гальванный унтер Петрухин. И если цел, то именно с него и начнется все его комиссарство. Сейчас, когда после побед под Моонзундом и Ригой партия большевиков перестала ассоциироваться у многих с наклеенным на нее ярлыком предателей и германских шпионов, пришла пора расширения рядов партии за счет вступления в нее сочувствующих рабочих «от станка», матросов, солдат и даже офицеров. Новый этап развития партии большевиков, когда она из оппозиционной превратилась в правящую, требует от нее и новых методов работы с людьми. Попытка же увеличить численность за счет так называемых «партий-попутчиков», предпринятая летом этого года, не дала большевикам ничего, кроме новых проблем. Попутчики, они и есть попутчики, и союз с ними временный, до того самого момента, когда логика политического развития неумолимо сделает их непримиримыми врагами.

И кажется, что такой момент настал. Кто-то из новых оппозиционеров кричит об узурпации Сталиным власти, кто-то о том самом «сломе до основания», оборонцы и сторонники революционной войны возмущаются «позорным миром», а эсеры вопят, что Декрет о земле нагло украден из их партийной программы… А может, все дело в том, что эти люди умеют только разрушать и совсем не желают строить. Это, конечно, печально, но в первую очередь для них же самих. Ибо если враг не сдается, то его уничтожают. В этом Самохин был полностью согласен с товарищем Сталиным.

О чем думал товарищ Молотов после того, как справился с первыми приступами тошноты? Может, о том, что в далеком северном краю все настолько еще голо и пусто, что именно там проще всего будет построить новую жизнь, превратив Мурман в витрину социализма и новых, братских отношений среди граждан Советской России.

Во время беседы, которая состоялась вчера глубокой ночью, товарищ Сталин сказал, что все предстоит делать буквально с нуля. И царское и Временное правительства успели лишь организовать примитивный порт, пригодный для выгрузки грузов с пароходов прямо на берег, и в авральном режиме построить одноколейную железную дорогу до Питера. Все же остальное, необходимое для того, чтобы Мурманск стал крупным морским и рыбным портом, центром советского Заполярья, промышленным городом, теперь предстоит сделать большевикам. Для этого надо не только удержать на месте тех рабочих и инженеров, которые уже трудятся на Севере, но и привлекать к делу все новые и новые трудовые резервы. Работы не просто много, ее очень много. Но она должна быть сделана. В противном случае первое в мире государство победившего трудового народа будет смято окружающими его международными империалистами…

Итак, люди думали. Каждый о своем. А что им еще оставалось делать, когда вокруг все ревет, гремит, когда невозможно разговаривать, и снаружи не видать не зги. А железная стрекоза несется в этой мути, рассекая облачную кашу, навстречу какой-то, только ей ведомой цели.

Часа через полтора полета нижний край облачности рассеялся, стал приподниматься, и по странному совпадению в иллюминаторах левого борта среди белых клякс на несколько минут показался порт Ревеля, корабли, причалы и на самом горизонте город. Но это наваждение мелькнуло и пропало, смытое очередной белесой мутью. А когда облака разошлись в следующий раз, то внизу уже были только серые седые волны зимней Балтики.

Вертолет, снижаясь, приближался к своей цели. Впереди показались серые черточки кораблей Особой эскадры, крейсировавшей примерно в шестидесяти милях южнее города Або. Тут уж всех пассажиров будто магнитом повыдирало из их кресел. Такого зрелища пропустить не хотел никто. Все они, кое-как держась на ногах от тряски, столпились за открытой дверью в пилотскую кабину, жадно вглядываясь в ни на что не похожие боевые корабли. К одному из них, огромному, словно плавучий ипподром, и направился их снижающийся вертолет.

Но это был не конец пути, а только промежуточная посадка. Едва только успели замереть лопасти, как после короткого знакомства с командиром этого авианесущего корабля каперангом Андреевым, командование будущего Северного флота вместе со всем своим багажом было отправлено на борт стоявшего наготове другого вертолета. Тот тут же взревел моторами и поднялся в воздух, направившись в направлении отряда кораблей. Они сейчас подходили к славному городу Килю.

Второй этап полета, продолжавшийся вдвое дольше первого, проходил над Балтийским морем, Южной Швецией, проливом Эресунн, Данией, снова над Балтийским морем. Через четыре часа полет завершился благополучной посадкой на вертолетной площадке БПК «Североморск», находившегося у входа в залив Килер Ферде. Пассажиров, одуревших за шесть с половиной часов тряски и рева и покрывших тысяча триста шестьдесят километров пути, представили командиру корабля, капитану 1-го ранга Перову. Потом их развели по каютам, ради чего пришлось «уплотнить» нескольких офицеров и мичманов.

Пройдет еще несколько часов, и отряд, согласно договоренности с германским командованием, вне всякой очереди пройдет Кильский канал и с наступлением темноты отправится на прорыв британской блокады Северного моря. Вперед и только вперед!

14 (1) ноября 1917 года. Вечер. Швеция. Стокгольм

Майор Османов Мехмед Ибрагимович

Ну вот, наконец-то я занялся привычным делом. А именно – отправился с секретной миссией за рубеж.

Два дня назад мне позвонил по телефону и попросил зайти начальник военной разведки генерал-майор Потапов. Сейчас он занимается обеспечением наших спецопераций. Человек, знающий свое дело, прекрасный профессионал, и работать с ним одно удовольствие.

В общем, зашел я к нему в кабинет и обомлел. Рядом с Николаем Михайловичем за столом сидел человек, которого, несмотря на то что он был в штатском, я сразу узнал. Это была живая легенда, знаменитый «Красный граф» – генерал-майор Алексей Алексеевич Игнатьев. Помню, как в свое время я зачитывался его книгой «Пятьдесят лет в строю». Скажу честно, то, что я подался в военные разведчики – во многом влияние написанного Алексеем Алексеевичем в мемуарах.

– Добрый день, Мехмед Ибрагимович, – вежливо поздоровался со мной генерал Потапов, – прошу познакомиться, – тут он показал рукой в сторону своего коллеги, – генерал-майор Игнатьев.

А вы, Алексей Алексеевич, познакомьтесь, – генерал Потапов кивнул в мою сторону, – наш коллега из будущего, майор Главного разведывательного управления Генштаба Османов Мехмед Ибрагимович.

Генерал Игнатьев с легким любопытством посмотрел на меня. Похоже, что генерал Потапов уже поведал ему о том, кто мы такие и откуда взялись. Ну и пусть, мы как-то раз уже обсуждали с ним список лиц, допущенных к СГТВ – «самой главной тайне века». И «Красный граф» тоже был в этом списке. Причем тайна-то была секретом Полишинеля – невозможно долго скрывать появление из ниоткуда целой эскадры, с авиагруппой и батальоном механизированного десанта на борту. Не поймут-с предки, обязательно докопаются до истины!

– Мехмед Ибрагимович, – сказал мне генерал Потапов, – хочу предложить вам поучаствовать в одном предприятии. Скажу сразу, оно небезопасно. Но ваше участие в нем было бы крайне желательно.

Я, что называется, с ходу навострил уши. Похоже, что русская военная разведка хочет предложить мне некий зарубежный вояж. А что, неплохо было бы куда-нибудь прокатиться, а то я что-то засиделся в тылу. Хочется настоящей работы! Ладно, послушаем, что скажет генерал Потапов…

– Задание будет заключаться в следующем, – начал Николай Михайлович, – Алексей Алексеевич завтра отправляется в Стокгольм, где встретится со своими старыми знакомыми – высшим командованием шведских вооруженных сил. По нашим – да и по вашим, кстати, тоже – сведениям, Швеция оказывает главам финских националистов большую помощь, вплоть до формирования отрядов так называемых «добровольцев», чтобы вооруженным путем оторвать Финляндию от Советской России. В вашей истории это им удалось сделать, развязав в стране гражданскую войну. На помощь финским сепаратистам тогда пришли немцы и шведы. С немцами, после подписания мирного договора с Германией, все ясно. Помощи от них уже не будет. А вот шведы…

– Все понятно, Николай Михайлович, – сказал я. – Надо отправиться в Швецию вместе с Алексеем Алексеевичем и провести там соответствующую работу, чтобы шведские власти прекратили помощь финским сепаратистам. Без иностранной поддержки финские красногвардейцы при содействии матросов из Гельсингфорса легко покончат с этими, как их у нас называли, белофиннами.

– Именно так, – сказал мне генерал Потапов. – Алексей Алексеевич имеет хорошие связи в Стокгольме. В частности, он лично знаком с начальником Генерального штаба Швеции, а также другими высокими чинами королевской армии. Если вы помните, он перед войной в течение четырех с лишним лет был русским военным агентом в скандинавских странах.

– Все ясно, – сказал я, – Алексей Алексеевич едет туда, так сказать, официально, как военный представитель нового советского правительства. А в качестве кого туда еду я? По всей видимости, для меня будет придумана соответствующая ле- генда?

Генералы переглянулись, а потом Николай Михайлович сказал:

– Именно так, Мехмед Ибрагимович. С учетом вашей характерной внешности, – тут генерал Потапов усмехнулся, – мы хотим предложить вам следующую легенду. Вы будете выдавать себя за торговца оливковым маслом из Бейрута. Сейчас через Швецию сплошным потоком идет военная контрабанда. Скандинавы покупают в нейтральных или воюющих странах продовольствие и тут же перепродают его Германии, которая до заключения мира с нами находилась в жесткой блокаде. Вот вы и будете одним из таких торговцев, которые сейчас хлынули в нейтральные страны, чтобы зарабатывать на этой самой военной контрабанде большие деньги. Соответствующие документы мы вам сделаем… Надеюсь, Мехмед Ибрагимович, вы еще не забыли арабский язык? Я слышал, что вы владеете им в совершенстве?

Я улыбнулся в ответ:

– Нет, не забыл, Николай Михайлович. Я говорю свободно по-арабски, так же как по-турецки, по-немецки и по-французски. Немного знаю английский и фарси. А также афгани.

– Эх, Мехмед Ибрагимович, – вздохнул генерал Потапов, – вы настоящая находка для русской военной разведки. Жаль, что я не смогу уговорить адмирала Ларионова откомандировать вас в мое распоряжение. На какое имя сделать вам документы?

– Чтобы особо не ломать голову, – ответил я, – пусть документы будут выписаны на уважаемого Мехмеда-Хаджи из Бейрута, восточного негоцианта.

Следующий день у меня был полон хлопот. Я запасался необходимыми для моего ремесла девайсами, получил подробнейший инструктаж у Александра Васильевича Тамбовцева, переговорил с главой нашей дипломатии Георгием Васильевичем Чичериным. Напоследок получил добро у товарища Сталина. Кроме того, я почитал кое-что из наших материалов о работе русской разведки в Швеции и других скандинавских странах.

Перебросили же нас в Стокгольм уже протоптанным Ниной Викторовной путем. Вертолетом до «Кузнецова», оттуда до Хандена, где нас уже ждал кузен старого знакомого Нины Викторовны Магнуса Свенсона. До Стокгольма мы добирались с Алексеем Алексеевичем врозь, но встретились в «Гранд-отеле», где на имя каждого из нас был уже снят номер.

Генерал Игнатьев сразу же отправился договариваться о встрече со своими старыми знакомыми, а я решил принять с дороги ванну. Но не успел я раздеться и залезть в воду, как в ванную комнату вошла молодая и красивая – про таких говорят «кровь с молоком» – горничная. Она вежливо поздоровалась со мной, взяла мочалку, намылила ее и стала меня намывать, словно я был беспомощным младенцем. Тут я вспомнил, что в те времена в Швеции так было принято, и банщиками в королевстве были исключительно женщины.

Помывшись, я привел себя в порядок и стал готовиться к выходу в город. Строгий черный костюм, накрахмаленная манишка – ужасная гадость! – до блеска начищенные штиблеты. Пальто с белым шарфом и красная феска на голову: назвался Махмед-Хаджи – будь любезен, носи.

Я спешил на важную встречу – на площади у Королевского оперного театра, того самого, в котором в 1792 году заговорщики пристрелили шведского короля Густава III. Там меня ждал господин Магнус Свенсон.

Дело в том, что мы с генералом Игнатьевым решили двигаться сразу по двум направлениям. Он будет обрабатывать шведских военных и придворных, я – промышленников и политиков. И с последними меня должен был свести господин Свенсон.

Ага, а вот и он сам. Я узнал его по фотографии, которую незаметно для коммерсанта сделала в свое время Нина Викторовна. Меня он тоже сразу опознал – красная феска – вещь весьма приметная, и ошибиться было просто невозможно.

– Добрый день, господин Свенсон.

Коммерсант подошел ко мне, узнав по описанию.

– Добрый день, господин Мехмед-Хаджи, – Свенсон вежливо приподнял свой котелок. – Если вы не против, то давайте проедем туда, где сможем поговорить о том деликатном деле, с которым вы приехали в наше королевство.

– Не против, – лаконично ответил я, – надеюсь, что лица, которым будет интересно меня выслушать, тоже будут там присутствовать?

– Да, они уже там, – сказал Свенсон. Он повернулся и махнул рукой. На площадь с одной из улочек вывернул автомобиль с никелированными спицами и кожаным складным верхом. Он остановился рядом с нами, и шофер в куртке с двумя рядами блестящих пуговиц, выйдя из машины, предупредительно открыл нам дверь.

– Садитесь, – пригласил Свенсон. Мы вольготно устроились на мягких кожаных сиденьях. Автомобиль тронулся с места.

14 (1) ноября 1917 года. Поздний вечер. Швеция. Стокгольм

Майор Османов Мехмед Ибрагимович

На авто, за рулем которого сидел неразговорчивый водитель, мы долго плутали по улочкам шведской столицы. Наконец машина остановилась у ворот большого особняка, окруженного высоким забором. Водитель посигналил. Ворота открылись, и мы въехали на просторную площадку, где уже стояло несколько таких же роскошных легковых автомобилей. Похоже, мне предстоит встреча с истеблишментом.

Свенсон, до этого болтавший всякую чепуху о погоде и рыбалке, сразу стал серьезным.

– Господин Мехмед-Хаджи, – сказал он, – я попрошу вас следовать за мной. Вас уже ждут.

Я послушно пошел за своим проводником, прокручивая в уме тезисы предстоящей беседы.

В большом, хорошо освещенном зале на мягких креслах, покрытых белоснежными чехлами, сидело несколько человек. Они негромко о чем-то беседовали, но мгновенно замолчали, увидев меня.

Я внимательно посмотрел на присутствующих. Кое-кто из них был мне знаком – по фотографиям, разумеется. Вот пожилой седовласый мужчина с запавшими глазами и аккуратной седоватой бородкой – это премьер-министр Швеции Карл Свартц. Если мне память не изменяет, он стал премьером в марте этого года и вскоре должен уступить свою должность Нильсу Эдеру. А этот не старый еще человек лет тридцати – тридцати пяти в очках, одетый в смокинг – это… Вот так-так. Он, определенно он.

Я поклонился этому человеку, с любопытством поглядывающему на меня. Передо мной сидел Густав-Адольф, герцог Вестерботтенский, наследник шведского престола.

– Добрый вечер, ваше королевское высочество. Я рад, что вы соблаговолили найти время, чтобы выслушать меня.

Будущий шведский король заулыбался и кивнул мне.

– Господин Мехмед-Хаджи, – сказал он, – я вижу, вы уже догадались, кто здесь находится, поэтому давайте не будем терять время на ненужные церемонии и сразу же перейдем к делу.

Мы знаем, что вы прибыли в наше королевство с поручением от нового правительства России. До нас дошли сведения, что новая власть, сумевшая достойно завершить четырехлетнюю войну с Германией, оказалась достаточно благородной, чтобы гуманно обойтись с семьей последнего русского царя. Кстати, пользуясь случаем, я прошу вас передать небольшое послание от моей супруги к ее кузине, императрице Александре Федоровне.

И шведский принц протянул мне небольшой надушенный конвертик, запечатанный печатью с тремя коронами.

– Теперь о государственных делах, – продолжил герцог, – я полагаю, что лучше всех о них может сообщить вам господин Свартц.

Министр государства – так по-шведски звучала его должность – прокашлявшись, посмотрел на нас исподлобья и начал излагать мне, как я понял, официальную позицию шведского правительства на происходящие в России и вокруг нее события.

– Господин Мехмед-Хаджи, – сказал он, – мы с тревогой наблюдаем за тем, что творится в соседней с нами стране. Война, революция, свергнувшая власть царя, потом еще одна революция, беспорядки в столице вашего государства и на его окраинах. Особенно болезненно мы воспринимаем то, что происходит в Финляндии – стране нам не чужой и бывшей когда-то частью шведского королевства.

– А что, собственно, тревожного и необычного происходит сейчас в Финляндии? – спросил я, воспользовавшись тем, что господин Свартц на мгновение замолчал, видимо для того, чтобы перевести дух.

– В Финляндии, господин Мехмед-Хаджи, – сказал шведский премьер, – новые российские власти пытаются с помощью вооруженной силы подавить национальное движение, возглавляемое господином Свинхувудом. Это не может нас не тревожить.

– Но ведь господин Свинхувуд, – ответил я, – это еще не вся Финляндия. Есть люди, которые видят свою страну в составе Советской России. И с их мнением тоже необходимо считаться, не так ли? Да и отряды «шуцкора», которые подчиняются господину Свинхувуду, далеко не овечки. Они неплохо вооружены и сами не прочь уничтожить своих оппонентов.

Господин премьер-министр, в своих внутренних делах мы как-нибудь разберемся сами. И нам не доставит удовольствия видеть, как некоторые соседние державы попытаются вмешаться в процессы, происходящие в нашей стране. Мы никому не хотим угрожать, но предупреждаем, что подобное вмешательство не останется без ответа. У нас для этого вполне хватит сил. Я думаю, что господин Свенсон уже рассказал вам о том, какими возможностями сейчас располагает эскадра адмирала Ларионова, а также уже прекрасно показавшая себя в боях под Ригой механизированная бригада Красной гвардии? Если какая-либо страна решит воспользоваться временной слабостью России и пытается поставить под сомнение ее жизненные интересы, то в самом ближайшем будущем эта страна может об этом горько пожалеть.

Не ожидавшие такого жесткого тона премьер-министр и наследник престола переглянулись. Но доводить переговоры до полного разрыва, по-видимому, не входило в их намерения. После минуты неловкого молчания беседу продолжил герцог Вестерботтенский.

– Господин Мехмед-Хаджи, – сказал он, – давайте поговорим о том, что можно сделать для несчастной Финляндии, которую сейчас раздирает смута. Мы не хотим вмешиваться в дела новой России. Финляндия – часть России, мы не намерены оспаривать этот факт. Мы лишь заинтересованы в том, чтобы там не вспыхнуло кровопролитие.

– Я понимаю вас, ваше королевское высочество, – примирительно сказал я, – но оказывая помощь одной из конфликтующих сторон, вы заставляете нас оказывать помощь и другой стороне. А это то же самое, что тушить огонь керосином. Кроме того, возбуждение ненависти по национальному признаку – в данном случае к русским – это плохая идея. Должен вам сказать, что правительство моей страны, придерживающееся принципа равенства всех граждан России вне зависимости от социального происхождения, вероисповедания или национальной принадлежности, будет крайне жестко относиться к попыткам националистов взять власть в любой части бывшей Российской империи. Может быть, лучше снизить напряжение, разоружив обе стороны? И пусть они голосованием на уже назначенных на весну выборах разрешат спор – кому быть правящей партией в Финляндии. Кстати, шведы, проживающие в Финляндии, тоже смогут создать свою партию и принять участие в этом голосовании.

– Это было бы хорошим ходом, – подал голос Карл Свартц, – и мы бы приветствовали подобный вариант. К тому же…

– К тому же, господин премьер-министр, – подхватил я, – война между Россией и Германией закончилась, и Балтийское море вскоре станет свободным для торгового судоходства. Россия остро нуждается в товарах, которые производят в Швеции. Ваши предприятия из-за военных действий не были полностью загружены и несли убытки. Сейчас у них появилась прекрасная возможность заработать.

После этих слов двое пожилых мужчин, внимательно слушавших наш разговор, оживились и переглянулись. Я понял, что это представители промышленных кругов Швеции.

– Господин Мехмед-Хаджи, – сказал один из них, – я являюсь членом правления фирмы «Бофорс». Вы абсолютно правы, война сказалась на нашей промышленности. Правда, наша фирма неплохо зарабатывает на производстве вооружения для королевской армии и флота. Но, действительно, некоторые мощности, по причине войны, простаивают. И мы были бы рады поговорить с представителями вашей страны на предмет возможных заказов.

Только, господин Мехмед-Хаджи, вы, как нам кажется, решили использовать для производства необходимых для России товаров мощности германских заводов?

– Вы правы, господин… – тут я замолчал, и представитель фирмы «Бофорс» подсказал мне:

– Юхан Петерсен.

– Так вот, господин Петерсен, – сказал я, – вы правы. Только в настоящее время Германия продолжает боевые действия, и все ее предприятия работают на войну. Возможно, в недалеком будущем, они перейдут на производство мирной продукции. А пока, увы, они не могут нам поставить всю номенклатуру изделий, так остро необходимых нам. А вот Швеция, к своему счастью, уже больше ста лет ни с кем не воюет.

– Я понял вас, господин Мехмед-Хаджи, – сказал Петерсен, – я думаю, что мы могли бы сотрудничать с вашей страной с большой взаимной пользой.

– Вот и отлично, – сказал я, – господа, я надеюсь, что сказанное сегодня здесь не останется лишь благими пожеланиями. Чем меньше будет недоразумений между нашими странами, тем лучшими будут взаимоотношения между нами. Торговать лучше, чем воевать. Ведь мы соседи, а соседи должны жить дружно…

Попрощавшись, я отправился в гостиницу «Гранд-отель», где меня уже поджидал с нетерпением генерал Игнатьев.

16 (3) ноября 1917 года. Полдень. Петроград. Таврический дворец. Комната заседаний председателя Совнаркома

Александр Васильевич Тамбовцев

Сегодня мы собрались у Сталина для обсуждения одного весьма важного и не терпящего отлагательств вопроса. А именно – что нам делать с так называемой Украинской Народной Республикой.

Все лето 1917 года в Киеве происходили события, смахивающие на тот бардак, который обычно случается в палате буйнопомешанных «дома скорби» во время полнолуния. Новая власть – Центральная рада – щедро обещала людям, которые повелись на ее заклинания о благе народном – землю, волю, право на достойную жизнь. Но при этом умалчивалось, каким образом все это счастье свалится на головы жителей Киева и его окрестностей.

В «Универсале» Центральной Рады лишь говорилось, что раздача земли в собственность хлеборобов произойдет только тогда, когда созванное в Петрограде Учредительное собрание соблаговолит принять соответствующие документы. Кстати, это был весьма хитрый способ спихнуть недовольство людей на Россию – дескать, мы и рады вас облагодетельствовать, только эти «клятые москали» у себя в Петрограде все что-то тянут. Видать, не хотят, чтоб украинцы трудились на своей земле.

Сама же Центральная Рада вскоре превратилась в обычную парламентскую говорильню, где лица, участвующие в законодательном процессе, занимаются главным образом тем, что выбивают для себя полномочия и хорошо оплачиваемые должности.

К тому же, несмотря на декларируемое единство укра- инской нации, они быстро перегрызлись между собой и находились в состоянии перманентного внутреннего конфликта. В общем, в Киеве происходило примерно то же, что в Петрограде при министре-председателе Керенском, только труба пониже и дым пожиже.

На совещании в Таврическом дворце помимо товарища Сталина и меня присутствовали наркомвоенмор Михаил Васильевич Фрунзе и небезызвестный Климент Ефремович Ворошилов, который в данный момент создавал в Петрограде народную милицию, мобилизуя в помощь старым опытным кадрам сыскной полиции сознательных рабочих-большевиков.

Такой состав присутствующих на совещании не был случайным – товарищ Фрунзе должен будет отправиться в Киев, чтобы железной рукой навести порядок в том «самостийном» бардаке, который устроили предтечи бесноватых бандеровцев. Ну, а Ворошилову как уроженцу Луганска и человеку, имеющему в тех краях большой авторитет, сам бог велел посетить родные места, чтобы лично разобраться в происходящем. Донбасс был нам нужен позарез. На носу зима, без донецкого угля все крупные города России просто замерзнут и останутся без света.

Для начала я рассказал присутствующим о том, что творится нынче на Украине, и во что в наше время там вылились все заигрывания с «братским народом».

– Товарищи, – начал я, – как вы помните, сразу же после Февральской революции в Киеве образовалось как бы три правительства сразу. Первое – Исполнительный комитет, который представлял Временное правительство, второе – Киевский Совет рабочих и солдатских депутатов, объединивший всех тех, кто придерживался большевистских и левоэсеровских взглядов, и третье – Центральная Рада.

Вот о ней-то и пойдет наш разговор. Ее отцами-основателями стали такие личности, как Владимир Винниченко и Симон Петлюра. Последнюю фамилию я советую запомнить хорошенько – тот еще кадр. Все они являются выходцами из так называемой УСДРП – Украинской социал-демократической рабочей партии. Впрочем, никто из них рабочим никогда не был и к общественно-полезному труду не стремился. Все их мысли были нацелены на захват власти.

Позднее, в апреле 1917 года, в Киеве открылся Украинский национальный конгресс, председателем которого стал Михаил Грушевский, историк, трудившийся во Львове, где он и создал миф об «особенном пути украинского народа», масон и предтеча звериного украинского национализма, который расцвел махровым цветом в нашей истории в начале XXI века на «незалэжной» Украине.

Двадцать третьего июня сего года Центральная Рада издала свой первый «Универсал». В нем она заявляла о «свободной Украине», которая в то же время «не будет отделяться от всей России».

Временное правительство во главе с «душкой Керенским» сквозь пальцы смотрела на сепаратизм «центральнорадовцев» и признала за ними право на управление губерниями – Киевской, Полтавской, Подольской, Волынской и Черниговской. Да и куда деваться было Временному правительству, которое в то время в самом Петрограде уже не обладало практически никакой властью? Кроме того, Центральная Рада явочным порядком попыталась и пытается распространить свою власть на Одессу, Николаев, Херсон, Елизаветград, Харьков, Екатеринослав и Луганск… Да-да, Климент Ефремович, и Луганск… – подчеркнул я, заметив, как встрепенулся Ворошилов при упоминании родного города. Сказать ему, что ли, что Луганск будет долгое время носить его имя или нет? Ладно, не буду… Пока не буду.

– Кроме того, – продолжил я, – Центральная рада пытается запустить свои щупальца и в Крым, где пытается провести ползучую «украинизацию» Черноморского флота. Благо среди моряков много уроженцев Малороссии. Ну, с Черноморским флотом позднее разберутся наши флотские товарищи. Тем более что на Черном море воевать сейчас уже практически не с кем и значительную часть личного состава можно демобилизовать.

– А какие военные силы у Центральной Рады? – поинтересовался Сталин, дымя папиросой. – Что они могут противопоставить нам, если мы решим разогнать этих клоунов, считающих, что именно они представляют весь народ, проживающий на территории Новороссии, Малороссии, Слобожанщины и Волыни?

– Товарищ Сталин, – сказал я, – амбиции у этих «щирых хлопцив» бьют просто через край. Но одно дело рассказывать доверчивым людям о том, как «гарно» они будут жить, отделившись от москалей, и другое дело – наладить просто нормальную жизнь.

Сейчас господа Петлюра со товарищи пытаются создать какие-то опереточные полки – «курени», одевая их в форму, больше похожую на реквизит к опере Чайковского «Черевички». Ряженых называют «гайдамаками» – красиво и романтично. Широченные шаровары, шапки со свисающими на спину красными шлыками, в кунтушах или кафтанах – бес их поймет, – подпоясанных широченными поясами, из-за которых торчат чуть ли не аршинные кривые кинжалы. Ну, и как боевая сила эти шуты ничего собой не представляют. При столкновении с регулярными войсками они в нашей истории героически разбегались или дружно поднимали руки «в гору».

– Понятно, – сказал Фрунзе, – я полагаю, что не потребуется привлекать большие силы, чтобы разогнать всю эту банду ряженых. Гайдамаки, говорите? Хэх, – Михаил Васильевич хмыкнул, напомнив красноармейца Сухова в фильме «Белое солнце пустыни».

– Товарищ Фрунзе, – сказал я, – вы не совсем правы. Сами по себе эти, как вы их называете, ряженые, действительно, реальной военной силы не имеют. Но их в нашей истории использовали в качестве марионеток внешние силы. Сначала германцы и австрийцы, а затем и Антанта.

В нашем варианте развития событий Германия вышла из войны и вмешиваться в ситуацию на Украине вряд ли будет. Австро-Венгрия? Она сейчас напоминает смертельно больного человека. Тем более что, лишившись германских «костылей», она уже не может ходить на своих ногах, и ей остается, пардон, ходить под себя.

Антанте тоже сейчас не до Украины – на Западном фронте немцы готовят генеральное наступление на Париж, и каждый французский или английский солдат сейчас нужен там.

– В общем, товарищи, – сказал Сталин, – с «самостийниками» в Киеве и не только там надо кончать. И чем быстрее, тем лучше. Потому мы готовы выделить для этого задания лучшую из имеющихся у нас частей – Механизированную бригаду Красной гвардии. Возглавит операцию лично Михаил Васильевич Фрунзе, которого мы ради этого оторвали от дел его наркомата. Товарищ Фрунзе, мы хотим, чтобы, закончив все дела в Киеве, вы выехали в Одессу и разобрались с так называемым Румчеродом. Там, на Румынском фронте, находятся немалые силы, которые больше сочувствуют меньшевикам и эсерам, чем большевикам. Но по этому поводу мы с вами до отправления бригады еще поговорим.

А ты, товарищ Ворошилов, – председатель Совнаркома обратился к будущему «первому красному маршалу», – отправляйся после Киева не в Одессу, а в Луганск. Твоя задача – сформировать дееспособные и пробольшевистски настроенные органы власти в Харьковской, Екатеринославской и Таврической губерниях и начать формирование там отрядов Красной гвардии. Товарищ Бережной выделит тебе людей и поделится опытом. Если что-то пойдет не так, твои земляки из Луганской бригады Красной гвардии должны будут отправиться в места, где снова попытаются поднять голову недобитки из Центральной Рады, и навести там революционный порядок.

Мы не позволим, чтобы эти доморощенные «гайдамаки» пытались оторвать завоеванные кровью русских солдат и потом русских крестьян земли Новороссии и Малороссии от Советской России. Губернии у вас там промышленные, с большим количеством железных дорог, так что мой вам совет, вместо танков и броневиков стройте бронепоезда. Не забывайте, что рядом с вами Войско Донское и Войско Кубанское, а казачки сейчас тоже себе на уме. Автономисты разного толка там так и кишат. Со временем и их придется лечить от этой заразы – самостийности. Запомните, броня, огонь и маневр никогда вам не будут лишними. Об этом пока все.

Александр Васильевич составит вам список тех из депутатов Центральной рады, кого необходимо арестовать и доставить в Петроград. Впрочем, это уже будет работа больше для ведомства Феликса Эдмундовича.

Вопросы будут? Если нет, то получите мандаты в секретариате Совнаркома и внимательно прочитайте обзорную справку, которую подготовил для вас товарищ Тамбовцев. Там вы найдете еще много интересного и полезного для себя.

Я передал Фрунзе и Ворошилову папки с отксеренной справкой, в которой кратко излагалась история Украины в годы Гражданской войны. Отдельно был оформлен список лиц, которые подлежали задержанию и этапированию в Петроград. Против некоторых фамилий стоял особый значок, указывающий на то, что в случае невозможности задержать и этапировать данную личность, она подлежит уничтожению.

К списку были приложены краткие биографии этих лиц с описанием их «подвигов». Это было сделано для того, чтобы ни у Михаила Васильевича, ни у Климента Ефремовича не возникло никаких сомнений в том, что они поступают совершенно правильно, выводя в расход тех, чье имя будет красоваться на желто-голубых знаменах укронацистов XXI века, и на чьих примерах будут учить украинскую молодежь ненавидеть Россию и «клятых москалей».

16 (3) ноября 1917 года. Вечер. Петроград. Путиловский завод

Полковник ГРУ Вячеслав Николаевич Бережной

После нашего прибытия из-под Риги мы рассчитывали получить несколько недель на отдых и приведение в божеский вид нашей техники. Но не тут-то было. Так и не дав как следует отдохнуть, нас снова отправляют в поход. Сталин и советское правительство поставили задачу: разогнать в Киеве так называемую «автономную Украину», которая со дня на день должна самопровозгласиться как Украинская Народная Республика. Ну, а после окончательно и повсеместно утвердить в Киеве и на Украине советскую власть.

Командовать операцией будет лично наркомвоенмор Михаил Васильевич Фрунзе. Про него можно сказать, что он был куда более достойным наркомвоенмором, чем известный всем иудушка Троцкий. И доживи он в нашем времени до введения маршальских званий, то без сомнения первым Красным маршалом стал бы не Клим Ворошилов, а он.

В своем стремлении предотвратить растаскивание России по национальным хуторам, большевики-сталинцы объективно смыкались с лидерами так и не состоявшегося здесь белогвардейского движения, чей лозунг был: «За Россию – единую и неделимую». К счастью, нам удалось помножить на ноль троцкистов во главе с их вождем, а Александр Васильевич Тамбовцев сумел отговорить товарища Ленина от авантюры по разделению России на союзные республики.

Ведь это же просто мечта интервента, когда слон сам себя нарезает на кусочки, удобные к употреблению. Но наше появление в этом мире резко сместило баланс сил в партии большевиков в сторону Сталина. А он-то как раз и был противником подобных авантюр в государственном строительстве. Реальному федерализму советское правительство говорит твердое «да», ибо местными губернскими делами невозможно управлять из столицы. А вот распаду страны на множество независимых «улусов» отвечает решительное «нет».

Наша задача – пройтись по своего рода «дуге сепаратизма»: Киев, Кишинев, Одесса, Симферополь, Ростов, Екатеринодар, Новороссийск, Батум, Тбилиси, Баку, Порт-Петровск, Астрахань, Оренбург, Омск, Иркутск, Чита…

Надо всем весомо, грубо и зримо объяснить, что советская власть – это надолго, и она не потерпит никакого сепаратизма и местечкового национализма.

Но отбываем мы не в полном составе. Один батальон бригады Сталин решил оставить в Петрограде для охраны советского правительства. Опасение понятное – врагов у нас пока еще хватает, а надежных и заслуживающих доверия воинских частей поблизости немного. Зато теперь в нашу бригаду временно входят текинцы и казаки, поучаствовавшие с нами в боях под Ригой. После окончания войны их было решено демобилизовать, чему они, конечно, очень были рады. Обнять жен, увидеть детей, поправить покосившийся амбар – все думки у станичников теперь только об этом. Они будут сопровождать нас – кто до Дона, кто до Кубани. Торопиться им сейчас особо не с руки. Озимые сеять уже поздно, а яровые еще рано. Но сам факт дембеля греет казачкам душу. Ведь почему бы не отправиться им до дому до хаты в хорошей компании, по пути еще раз послужив советской власти. Во время разборок с киевской Радой и молдово-румынско-эсеровским Румчеродом нам совсем не помешает тысяча острых казачьих сабель.

Текинцы, кстати, принесли клятву верности Михаил-хану. Но Сталин сказал, чтобы мы отнеслись к этому спокойно. Измены со стороны младшего брата бывшего царя и формально последнего императора он не ожидает. Ведь в наших руках остаются его жена, сын и падчерица. Да и генерал-лейтенант Михаил Романов не мыслит себя без России и совсем не рвется на трон.

А на Кавказе Михаил-хана еще ждут грузинские меньшевики, армянские дашнаки, азербайджанские мусаватисты – словом, каждой твари по паре.

Насчет Румынского фронта у меня особое поручение от Александра Васильевича Тамбовцева. Необходимо найти и пригласить в Петроград одного восемнадцатилетнего техника гидротехнического отряда Лаврентия Берию.

Надо так надо, человек он старательный и ответственный. Примерно в тех же краях пребывает еще один замечательный человек, на этот раз проходящий по нашей части. Я имею в виду командира батальона 409-го Новохоперского полка штабс-капитана Василевского Александра Михайловича. Было бы крайне полезно убедить этого талантливого командира не увольняться из армии, а перевестись к нам в Красную гвардию. Там же в запасном кавалерийском полку Юго-западного фронта сейчас служит еще один будущий маршал Победы – унтер-офицер Георгий Константинович Жуков. Все на том же Юго-западном фронте, в тяжелом артиллерийском полку проходит службу двадцатилетний младший унтер-офицер Иван Степанович Конев. И еще надо одного человека нужного и полезного там найти. Прапорщика 136-го Таганрогского пехотного полка Григория Ивановича Котовского. Вот готовый спецназовец: храбр, умен, прекрасно физически подготовлен. А эсеровско-анархическую дурь из его башки мы выбьем. Тогда сумели, сумеем и сейчас.

Один такой будущий советский полководец в составе нашей бригады уже есть. Первого ноября сего года в Рижском сражении, во время контрудара под Иксюлем, механизированное ядро третьего батальона выручило из немецкого окружения группу отчаянно сражавшихся с врагом русских драгун. Против десятка БМП-3 и разогретой драйвом мотопехоты с автоматическим оружием шансов у колбасников не было вовсе. Это был как раз тот случай, когда хищник разом превращается в беззащитную жертву. Побоище, одним словом.

Когда все кончилось, подъезжает к группе героев командирская БМП-3, забрызганная грязью по самую башню, и командир батальона, капитан Борисов, командует из люка:

– Старший, ко мне, доложить обстановку.

И тут появляется он. Шинель грязная, обгорелая, сам чумазый, как черт, но красавец-мужчина, и рапортует:

– Младший унтер-офицер Каргопольского драгунского полка Константин Рокоссовский, господин штабс-капитан…

И все, привет, капитан Борисов поплыл – узнать в этом молодом и лихом кавалеристе будущего маршала Победы было невозможно. Короче, после разгрома немцев у иксюльских переправ и рейда кавалерии на левый берег в составе нашей бригады появился кавалерийский разведывательный эскадрон, командует которым прапорщик военного времени Константин Рокоссовский. Это первое офицерское звание было присвоено ему авансом за храбрость, дерзость и талант при условии, что прочие наши товарищи офицеры помогут ему подтянуть теорию. Предложение это, выдвинутое мной, прошло без замечаний, поскольку учить Рокоссовского для каждого офицера огромная честь, примерно как для ювелира гранить бриллиант в тысячу карат.

Примерно то же самое после перевода в нашу бригаду ожидает и Жукова с Коневым. Учиться, учиться, учиться! Ну, а товарищу Василевскому найдем работу в штабе бригады. У него своя стезя, и хороших штабистов в нашей армии всегда не хватало.

Короче, в поход выступают четыре батальона, механизированное ядро которых сформировано на базе рот морской пехоты, вооруженных БМП-3Ф, две батареи самоходных орудий «Нона-С», для которых Путиловский завод сейчас ускоренно клепает мины к 120-мм минометам, разведывательный эскадрон прапорщика Рокоссовского, сводная кавгруппа генерал-лейтенанта Михаила Романова. Еще нас будет сопровождать бронепоезд «Красный балтиец» с командой, взятой с ремонтирующихся и устаревших кораблей Балтфлота. Бронепоезд бронирован 75-мм путиловской броней и вооружен морскими пушками: двумя калибром 130-мм, четырьмя калибром 102-мм, а также восемью пулеметами «максим», установленными на счетверенные зенитные турели вроде тех, что были в Великую Отечественную.

Причем можно стрелять как по самолетам, так и по пехоте. Лепота, одним словом. Только вот очень бы не хотелось применять весь этот богатый арсенал по русским людям. Наша задача – предотвратить Гражданскую войну, а не разжигать ее. Вот если в прицел попадутся гайдамаки, или еще какая националистическая сволочь, а еще лучше англичане, тогда да – газ до отказа и дави их всех. Как скажет в 1941 году товарищ Молотов, «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами»…

17 (4) ноября 1917 года. Полдень. Петроград. Исаакиевская пл., д. 2. Здание бывшего Военного министерства Российской империи

Полковник ГРУ Вячеслав Николаевич Бережной

Прошлым вечером мне по телефону позвонил Фрунзе и попросил срочно прибыть к нему в наркомат по одному очень важному и неотложному делу. Подробности сообщать не стал, упомянул лишь, что речь пойдет о нашей будущей экспедиции в Киев. Очень любопытно…

Приехав в знаменитый «Дом со львами», что на Адмиралтейском проспекте, в котором располагалось бывшее Военное министерство, я, к своему удивлению, встретил в приемной наркомвоенмора Деникина и Маркова. И сдается мне, что они оказались там совсем не случайно.

После окончания военных действий на Западном фронте генералы оказались временно не у дел. Ребята из ведомства Дзержинского присматривали за ними, но вроде ничего подозрительного не усмотрели. Поругивали бывшие «ваши превосходительства» новую власть, но если сказать честно, то порой за дело. Много еще было у нас бардака, расхлябанности, красивых слов, за которыми не было конкретных дел.

Я поздоровался с Деникиным и Марковым, но толком поговорить с ними не успел. В приемную вошел личный порученец Фрунзе и пригласил нас пройти в кабинет наркома.

Вот тут-то я и узнал о причине сегодняшнего вызова. Оказывается, генералы, узнав о том, что мы готовим бригаду к экспедиции на Украину, решили тоже поучаствовать в этом деле. Антон Иванович ссылался на то, что, дескать, в молодости он окончил Киевское юнкерское училище, а перед Первой мировой войной служил в Киевском военном округе, где командовал 17-м пехотным Архангелогородским полком, расквартированном в Житомире.

– Михаил Васильевич, – уговаривал Деникин Фрунзе, – уж мне ли не знать те места, куда отправитесь вы с полковником Бережным. Я там на знаменитых киевских маневрах все излазил вдоль и поперек. Да и знакомых там осталось немало.

Генерал Марков подобными тесными связями с Украиной похвастаться не мог, но ему тоже очень хотелось вместе со старым другом и бывшим командиром попасть в Киев, чтобы разобраться «с новоявленными Мазепами».

– Михаил Васильевич, – сказал он, – я готов отправиться с вами хоть рядовым в бригаде уважаемого Вячеслава Николаевича, лишь бы собственноручно разогнать всю эту самостийную шваль, нагло горлопанящую, что «Украина це не Россия!». Похоже, что эти любители галушек и борща совсем рех- нулись.

А мне вдруг почему-то вспомнились вещие слова Виссариона Белинского о Тарасе Шевченко: «Ох эти мне хохлы! Ведь бараны – а либеральничают во имя галушек и вареников с свиным салом!»

– Господа генералы, я понимаю и разделяю ваши патриотические чувства, – с улыбкой сказал Фрунзе, разведя руками, – но хочу спросить, как вы видите себя в структуре бригады товарища Бережного? Насколько мне известно, в штате бригады нет вакансий, которые соответствовали бы вашим нынешним званиям и ранее занимаемым должностям.

Генералы Деникин и Марков переглянулись, потом Антон Иванович, как более старший и авторитетный, сказал:

– Товарищ наркомвоенмор, как только что заметил Сергей Леонидович, и он, и я готовы занять любую вакантную должность в бригаде полковника Бережного.

Слова эти, похоже, были произнесены с большим трудом, но тем ценнее они были. А потом, видя колебания на лице Фрунзе, не выдержал и уже не столь официально произнес:

– Михаил Васильевич, голубчик, вы должны нас понять. Ну, разбили мы врага внешнего, сильного и коварного. Заключили с ним мир, пусть не победоносный, но вполне почетный.

Но ведь остался еще враг внутренний, и по нашему твердому убеждению, даже более опасный, чем германец или австрияк. Ведь, как три столетия назад, на Русь-матушку надвигается новая Смута. При Временном правительстве, как тараканы, расплодились кучки маленьких и больших царьков, князьков, ханов и баев, которые рвут на части нашу страну. Я понимаю, что навести в России порядок – это задача прежде всего новой власти. Но не можем же и мы сидеть сложа руки. Ведь мы же знаем и умеем пусть не все, но многое. Если нам будет уготована в этой трагедии участь лишь сторонних зрителей, то мы никогда себе этого не простим.

Так что, уважаемый Михаил Васильевич, не может быть никаких разговоров о высоких чинах для нас и почестях. Мы с Сергеем Леонидовичем готовы хоть ротными, хоть взводными пойти в бригаду Вячеслава Николаевича. И не только мы. Вот, – тут генерал Деникин достал из кармана вчетверо сложенный лист бумаги, – это, товарищ нарком, список офицеров и генералов, которые думают так же, как мы, и готовы под красными знаменами выступить в поход на Киев.

И Деникин протянул листок с длинным столбцом фамилий и званий Михаилу Васильевичу Фрунзе. Тот внимательно прочитал бумагу, хмыкнул и, покачав головой, протянул список мне.

Я быстро, по диагонали, пробежался по переданной мне бумаге. Да, многие фамилии в ней были известны по истории той, нашей Гражданской войны. Например, командир Московского лейб-гвардии полка полковник Яков Александрович Слащев, изнывающий сейчас от безделья в полковых казармах на Большой Сампсониевской улице.

– Да, Антон Иванович, – сказал я, возвращая список Фрунзе, – тут много достойных людей и опытных воинов. Можно из них сформировать роту, а то и батальон. Только вот в чем вопрос – смогут ли они беспрекословно выполнять приказы человека, который младше их по званию? Да и, как вы успели убедиться, взаимоотношения в моей бригаде во многом не похожи на те, которые существовали в старой русской армии. Вы с Сергеем Леонидовичем уже успели к ним немного привыкнуть. А вот как это все воспримут те, кого вы нам рекомендуете?

Деникин задумался. Похоже, что полностью ручаться за этих волонтеров он не мог. А с другой стороны, как человек честный, Антон Иванович не хотел лгать мне и Фрунзе. Поэтому, не желая его окончательно конфузить, я решил помочь генералу.

– Антон Иванович, – спросил я, – а что, если сделать все так, как сделано в частях Красной гвардии, которые входят в состав моей бригады? – Увидев недоуменный взгляд Деникина и Маркова, я пояснил: – В частях Красной гвардии есть политические руководители, в обязанности которых входит разъяснение личному составу сути происходящего. И в случае каких-либо политических разногласий и недоразумений они должны выходить на вышестоящее начальство, в данном случае на меня или товарища Фрунзе, и разрешать ситуацию к всеобщему удовлетворению…

– Вы имеете в виду комиссаров? – брезгливо поморщившись, спросил меня Деникин. – Были у нас в армии уже такие. Вроде бомбиста Савинкова, который почему-то так пришелся по душе Лавру Георгиевичу. Штафирки, которые будут учить нас, генералов и офицеров-фронтовиков, как надо воевать…

– Ну почему именно штафирки, – улыбнувшись, спросил Фрунзе, – да, кстати, ведь и я тоже из их числа. К тому же принцип единоначалия никто отменять не собирается. Комиссар отвечает лишь за моральное состояние личного состава, не более того. Вмешательство в ход боя есть для него непростительный проступок, за которым немедленно должно следовать служебное расследование.

Но если говорить о вашем, сплошь офицерском подразделении, то для него можно найти и боевого офицера в достаточно высоком звании, который в то же время разделял бы взгляды большевиков на общественное переустройство России…

– А такие офицеры разве есть? – саркастически усмехнувшись, спросил Деникин. – Я что-то о подобном и не слы- хивал.

– Есть, Антон Иванович, как не быть. У большевиков много чего есть в запасе, – усмехнувшись, ответил Фрунзе, переложив на своем столе несколько бумаг. – Вот, к примеру, господа генералы, войсковой старшина Миронов Филипп Кузьмич, помощник командира 32-го Донского казачьего полка. Воевать начал еще в Японскую, получил там две Анны и Владимира с мечами. На Германской войне получил Георгия 4-й степени и Георгиевское золотое оружие.

– Вполне достойный офицер, – задумчиво сказал Деникин, – и что, вы хотите сказать, что он тоже большевик?

– Ну, если он и не стопроцентный большевик, – сказал Фрунзе, – то вполне сочувствующий нашим идеям. Так что, господа генералы, возьмете такого комиссара в ваш ба- тальон?

– Придется взять, – развел руками Деникин, – 32-й Донской полк – это, если я не ошибаюсь, 3-я Донская казачья дивизия? Помню ее, помню… Она была рядом с нами во время Великого отступления. Казачки тогда показали себя ге- роями.

– Ну, вот и отлично, – подвел итог этой затянувшейся беседы поглядывающий на часы Михаил Васильевич, – а о более конкретных вещах вы позже переговорите с товарищем Бережным. До свидания, товарищи.

Мы вышли в приемную, и генералы вопросительно посмотрели на меня, видимо, желая заняться этой самой конкретикой.

– Идемте, господа, – вздохнул я, – мое авто внизу, сейчас отправимся в штаб и будем там с вами думу думати.

17 (4) ноября 1917 года. Вечер. Таврический дворец. Зал заседания Совнаркома

Полковник ГРУ Вячеслав Николаевич Бережной

Сегодня Сталин созвал на совещание всех наркомов для того, чтобы принять окончательное решение – что делать с «незалэжной» Украиной. Нам было необходимо получить общее добро Совнаркома на проведение показательной экзекуции, чтобы и другим «незалэжным» в будущем неповадно было задирать хвост трубой и воображать, что они что-то значат в мировой политике. Мания величия для стран, которые никогда ранее не были самостоятельными и не имеют абсолютно никакого опыта государственного строительства – это опасное заболевание. И лечить его чаще всего приходится хирургически.

Уже в самом начале заседания, что называется, с ходу Сталин сделал краткий доклад о положении на Украине, добавив в качестве прогноза информацию, почерпнутую из нашей истории. Прямо скажу, что сведения эти наркомов вдохновили по полной. Во всяком случае, особых возражений по поводу необходимости как можно быстрее покончить с местечковым сепаратизмом ни у кого не было. Лишь наша «мать Тереза» – добрейший Анатолий Васильевич Луначарский – растекся мыслию по древу и начал петь свои «песни нанайские» по поводу «невинных жертв» и «прав наций на самоопределение».

Но Сталин довольно быстро осадил его, заявив, что если мы сейчас быстро и решительно не покончим со всеми этими «самостийниками», то «невинных жертв» будет в несколько сотен, а то и тысяч раз больше. Да и «нациями» не стоит считать одуревших от шизофренического бреда об «особой истории украинского народа» интеллигентов, взращенных в университетах Львова под заботливым присмотром австро-венгерской разведки.

Анатолий Васильевич лишь развел руками, и больше доброхотов порадеть о «бедных и несчастных» украинских «романтиках-патриотах» не нашлось.

Выступивший после председателя Совнаркома Михаил Васильевич Фрунзе кратко рассказал о планах действий частей, посылаемых на Украину для подавления мятежа. Правда, для того чтобы не дразнить гусей, он ничего не сообщил о формируемом под моей эгидой Деникиным особого добровольческого офицерского батальона. Ведь этот батальон еще не сформирован, а посему и говорить о нем еще рановато. Ну, а во-вторых, кое-кто из присутствующих здесь наркомов может опять начать препираться с наркомвоенмором о «буржуях и дворянах в золотых погонах, которые поедут в Киев бороться с нашими братьями по классу». Ведь не докажешь им, что Деникин, отец которого был по происхождению крепостным крестьянином, в образ «буржуя и дворянина» как-то не вписывается. А вот тот же Анатолий Васильевич Луначарский, отец которого был действительным статским советником – то есть штатским генералом, вот он-то как раз и есть буржуй и дворянин.

Правда, я зря так плохо поначалу подумал о Луначарском. Видимо, до него наконец дошло, чем грозит советской власти такое явление, как национализм, густо замешанный на русофобии, и он, после выступления Фрунзе, попросил слова и, выйдя на трибуну, предложил Сталину включить в состав Особой бригады агитотряд, который занялся бы разъяснением «обманутым товарищам из Малороссии», что произошло совсем недавно в Петрограде и что несет простому народу советская власть.

– Я считаю, товарищи, – горячился на трибуне Луначарский, – что все происходящее сейчас в Киеве – это результат неверия местных граждан во Временное правительство, которое много обещало, но так ничего и не сделало из обещанного. И этим воспользовались некоторые демагоги, которые стали говорить рабочим и крестьянам, что счастливая и богатая жизнь на Украине может наступить лишь после того, как они отделятся от России. Дескать, такие работящие и умные люди, как украинцы, могут жить припеваючи, имея жирные черноземы, залежи угля, металлов, Черное море с его портами. А Россия только веками выкачивала с Украины зерно, мясо и уголь.

Вот товарищи и поддались на уговоры этих «сирен». И надо их разагитировать, доказав, что только в союзе с Россией они могут обрести счастье и достаток.

– Анатолий Васильевич, – неожиданно перебил Луначарского Сталин, – а почему обязательно Украина и Россия? А почему нужно противопоставлять друг другу части одного и того же народа? Вот возьмите, к примеру, мою родную Грузию. У нас там тоже живут не только картвелы, но и картлийцы, гурийцы, имеретинцы, кахетинцы… Много у нас разных племен и народностей. Но все мы вместе – грузины. А чем, собственно, отличается от русского малоросс? Только языком, но не настолько, чтобы не понимать друг друга.

Вот я был в ссылке в Сибири. Там в некоторых деревнях и станках общаются между собой на своих, особых говорах. Иногда бывало, их даже трудно понять. Но они себя считают русскими и даже обижались на меня порой, когда я спрашивал, какого они роду-племени.

Поэтому я бы не стал особенно напирать на то, что Украина и Россия – это что-то разное, особенное. Пусть языки немного разняться, но душа-то у народа одна, как и едина его общая история!

– Вы совершенно и абсолютно правы, товарищ Сталин! – пылко воскликнул Луначарский. – Действительно, с этой «особостью» надо бороться. До добра она не доведет. Правда, не надо напирать и на принудительную русификацию.

Я сам ведь родом из Полтавы, – смущенно улыбнулся Анатолий Васильевич, – и прекрасно знаю, что это такое – знаменитое хохлятское упрямство. Если какой-то селянин упрется и будет настаивать на своем – его ни за что не переспоришь. Поэтому пусть каждый говорит так, как он хочет. Действительно, понять русскому малоросса или малороссу русского всегда можно.

– Ну, вот и хорошо, товарищ Луначарский, – Сталин улыбнулся в свои прокуренные усы, – вам и карты в руки. Давайте, формируйте агитотряд и вместе с товарищем Фрунзе и товарищем Бережным отправляйтесь в Киев.

– Я вообще-то… – начал было Луначарский, но потом, подумав, махнул рукой и, поправив свое «чеховское» пенсне, сказал: – Хорошо, товарищ Сталин, к какому сроку надо быть готовым? Ведь сформировать агитотряд не так-то просто. Придется работать с актерами, литераторами, музыкантами – а это сами знаете, какой народ…

– Знаю, Анатолий Васильевич, – улыбнулся Сталин, – поэтому чисто по-большевистски могу дать вам целых два дня. Мало? Ну, что поделаешь – больше времени у нас нет…

Луначарский опять вздохнул и развел руками, но ничего не ответив председателю Совнаркома, сел на место.

– Товарищи, – сказал Сталин, – еще раз хочу напомнить о всей важности и срочности того, что мы намерены сделать. Время не ждет! Зараза сепаратизма и национализма из Киева может быстро расползтись по всей стране. Дурной пример, как говорится, заразителен. К тому же внешние силы, которые мечтают отхватить под шумок от Советской России часть ее территории, будут финансировать сепаратистов, оказывать им всяческую помощь, в том числе и военную. Тут одними уговорами не обойдешься. А посему я предлагаю объявить на Украине военное положение. Именно так и никак иначе!

– А почему именно военное положение? – спросил у Сталина нарком Александр Дмитриевич Цюрупа. – Неужели там все так плохо и без вооруженной силы не обойтись?

– Да, товарищ Цюрупа, именно так, – ответил Сталин, – киевские «самостийники» успели сколотить и вооружить свои банды. И разоружить их теперь можно лишь с помощью силы. Иначе бы мы не отправляли на юг самую боеспособную нашу часть – бригаду Красной гвардии под командой товарища Бережного.

Чем решительней мы поступим с Центральной Радой, тем меньше крови мы прольем в будущем. К тому же, Александр Дмитриевич, введя военное положение, мы передаем власть на местах военным. А гражданские органы власти на период военного положения этой самой власти лишаются. Да и разобраться надо будет на месте – что там за власть такая. Может быть, такая же, как наше Временное правительство… Или даже хуже.

Больше вопросов по поводу введения военного положения не последовало. Быстро проголосовав этот пункт, наркомы перешли к решению следующего. А именно – о закупке на Украине зерна. Запасы его в Центральной России уже подходили к концу. Надо было думать о зиме. Хлеб у малороссов имелся – урожай 1917 года был богатым. Но продавать за «керенки» они его не хотели. Надо было предложить им мануфактуру, промышленные изделия. Из Германии к нам уже начали понемногу поступать промышленные товары, которые можно было бы у селян обменять на зерно. Да-да, натуральный обмен. А что поделаешь, если усилиями либеральных экспериментаторов деньги по своей цене приблизились к туалетной бумаге! В общем, у товарища Цюрупы и у товарища Красина появились новые заботы и вопросы, которые необходимо было срочно решать.

Сталин напомнил всем присутствующим, что зимой очень будет нужен уголь, который добывают в Донбассе. Надо было решить и этот вопрос, потому что без угля города России попросту замерзли бы, а фабрики и заводы остановились.

Когда все наркомы были озадачены, товарищ Сталин закрыл заседание, попросив остаться меня и товарищей Фрунзе, Тамбовцева и Дзержинского. Предстоял разговор о делах, о которых не всем необходимо было знать. А именно – о нейтрализации некоторых деятелей Центральной Рады и о тех спецоперациях, которые необходимо было провести, чтобы с корнем повыдергивать сорняки сепаратизма.

В деле борьбы с национализмами всех мастей проявление гуманности, как правило, идет только во вред. Мы в нашей истории сами были свидетелями того, как недорасстрелянные после Великой Отечественной войны бандеровцы с развалом СССР снова выползли на свет божий и опять, как когда-то, махали своими желто-голубыми тряпками. Нет, таких старичков-бодрячков в форме УПА в этой истории не будет. Мы не должны позволить товарищу Сталину быть таким добрым.

18 (5) ноября 1917 года. Утро. Александровск на Мурмане (Полярное)

Призрачный серый свет зари едва осветил воды Кольского залива, когда невыспавшийся сигнальщик на британском линкоре «Глория» узрел внезапно появившиеся из-за сизой полосы тумана за островом Екатерининский неизвестные боевые корабли. Дистанция кабельтов десять, не больше, парадный ход в пятнадцать узлов, острые «атлантические» форштевни идущих уступом кораблей, будто ножом режущие гладкую как стекло, застоявшуюся в штиль воду. И Андреевский флаг, полощущий на ветру от быстрого хода…

Они прошли через Северное, Норвежское и Баренцево моря, циклоны, дожди, метели и шторма. Пришлось им пройти и через несколько линий британской блокадной завесы, подобно неводу растянутой в Северном море между Шотландией и побережьем Норвегии. Хотя какой там невод, скорее тонкая паутина, в которой способно запутаться жирной мухой торговое судно, но которую пронизывали насквозь германские подводные лодки, выходящие на свои позиции в Атлантике.

Корабли из XXI века, с их низкими силуэтами, с корпусами, расписанными камуфляжными узорами, легко уклонялись от встреч с британскими патрульными судами. Ко всему прочему, корабли из будущего видели на экранах радиолокаторов все, что происходило вокруг в радиусе нескольких десятков миль. А британцы – нет. Добавьте сюда и то, что световой день в ноябре на широте Шотландии продолжался всего-то семь с половиной часов. В темное же время суток британские корабли становились слепыми, как кроты. Прожектор способен осветить море максимум на несколько кабельтовых вокруг, а дальше для невооруженного глаза сгущается непроницаемая чернильная мгла, которая тем гуще, чем ярче свет прожектора.

Конечно же, можно было бы пойти напролом и прорваться на Север с боем. Но по политическим соображениям было бы лучше, чтобы британцы начали боевые действия первыми. Впрочем, даже нападая они заявляют во всеуслышание, что обороняются, а совершая акт агрессии, заявляют, что «тем самым они защищают цивилизованный мир от насилия этих русских варваров».

Благополучному походу помогла и погода. Как раз в это время Северное и Норвежское моря накрыл очередной циклон, пришедший из Северной Атлантики. Дождь со снегом, шквалистый ветер, низкая облачность и волны, как ширмой закрывавшие от чужого взгляда «Североморск» и «Адмирал Ушаков». Трое суток корабли, как на качелях, взлетали и падали, преодолевая огромные океанские волны. Вверх – вниз, вверх – вниз.

Военные моряки хоть из двадцатого, хоть из двадцать первого века к таким вещам привычные. Ни Иванов, ни Белли, ни Петров не были морскими офицерами «бульварного плаванья». Унтер Самохин тоже помотался с «Аскольдом» по морям, видал и Владивосток, и Сингапур, и Аден, и Дарданеллы в кровавой бане шестнадцатого года…

Почти все двое суток, пока Особый отряд форсировал британскую блокадную завесу, контр-адмирал Иванов и капитан 2-го ранга Белли провели в главном командном центре «Североморска». Господа офицеры, а может, уже и товарищи, понимали: вполне вероятно, что и им тоже в самом ближайшем времени предстоит играть в прятки, где водящим с завязанными глазами будут британцы. Опыт никогда не бывает лишним, тем более что Северный флот, который еще предстоит создавать, в недалеком будущем станет главным флотом Советской России на Атлантическом ТВД.

Единственными, кому пришлось очень нелегко в этой круговерти шторма, оказались непривычные к морю и качке красный губернатор Вячеслав Молотов и чекист Рыбин. Но ничего, выдержали, никто не умер, хотя цвет лица у Вячеслава Михайловича стал нежно-салатовый, а даже мысли о еде вызывали позывы к «кормлению Нептуна». Рыбин выглядел немногим лучше.

Но зато когда при подходе к Полярному кругу шторм начал понемногу стихать, все понемногу ожили. Вячеслав Михайлович, к примеру, едва почувствовав, что может думать уже не только о том, как успеть добежать до гальюна, отправился в библиотеку «Североморска». Самообразование – коронная фишка большевиков сталинского призыва. Те, кто пренебрегал им, довольно быстро вышли в тираж. Об одном клоуне, в нашей истории излишне зажившемся на белом свете, было решено позаботиться особо, не акцентируя, впрочем, на этом факте особого внимания. Помер Трофим, то есть Никита, от несвежей водки и маринованных грибочков, ну и хрен с ним…

Кстати, несмотря на то что команда «Североморска» называла Антона Рыбина «чекистом», никакого ЧК в этой версии истории не было. Ведомство, воссоздаваемое товарищем Дзержинским из обломков МВД, царской охранки, уголовного розыска и службы безопасности большевистской партии, с самого начала называлось Народным комиссариатом внутренних дел. Здесь уже не будет никакой чрезвычайщины. Вместо метода проб и ошибок, построение внятной силовой структуры пошло по лекалам незабвенного Лаврентия Павловича, великого ужаса троцкистов и террористов середины двадцатого века.

Но все это лирические отступления. Проделав почти четыре тысячи километров (две тысячи двести морских миль) по водам Балтийского, Северного, Норвежского, Баренцева морей, отряд особого назначения совершенно неожиданно для всех обрушился на Мурманск, словно снег на голову. И правильно, незачем раньше времени пугать страусов, еще наделают глупостей. Нежданная паника в курятнике выглядит куда интереснее.

А британцы и их союзники действительно были близки к панике. Появление в Кольском заливе новых действующих лиц меняло всю расстановку сил до неузнаваемости. Тем более что советское правительство прислало миссии Антанты в Мурманск уже две ноты с уведомлением о выходе Советской России из войны и требованием в связи с этим немедленно собрать манатки и отправиться на свои острова. В противном случае советское правительство обещало принять все возможные меры для интернирования британских кораблей и персонала миссии. Тогда это было воспринято руководителем миссии майором Фоссетом и контр-адмиралом Кемпом как пустая угроза со стороны правительства Сталина, ни в коей мере не контролирующего местные дела.

«Как? Где? Что? Откуда взялись? Почему пропустили и ничего не сообщили сигнальные посты у входа в Кольский залив и на маяке Седловатый?» – эти вопросы без ответа крутились в окоченевших от холода мозгах британцев. А окончательное понимание того, что «что-то пошло не так», появилось у лаймиз, когда с кормы головного русского корабля в воздух поднялся пузатый, как майский жук, летательный аппарат, а поверхность Кольского залива вспенили кильватерные следы четырех быстроходных катеров. Минуту спустя от палубы второго в колонне корабля оторвался еще один винтокрыл и взял курс прямо на «Глорию».

– Этого не может быть, Фредди! – воскликнул вахтенный офицер «Глории» лейтенант Уотсон, выслушав доклад сигнальщика. – Пойду, разбужу адмирала, пусть этот старый хрыч порадуется вместе с нами.

Сэр Томас Кэмп, контр-адмирал флота его величества, начальствующий над всеми союзными силами на Северных морях, на данный момент имел распоряжение Адмиралтейства ни в ком случае не покидать Кольский залив. Ему следовало дождаться эскадру сэра Оливера Генри Френсиса в составе линейного корабля «Дредноут», броненосных крейсеров «Бервик» и «Ланкастер», а также нескольких эсминцев, в сопровождении пароходов-угольщиков и транспортов с войсками. Прибытие подкрепления ожидалось к двадцать второму ноября, после чего Британия смогла бы приступить к оккупации Кольского полуострова и Архангельской губернии.

Известие о внезапном появлении неизвестных кораблей под Андреевским флагом, скорее всего из состава той самой таинственной эскадры с Балтики, прозвучало для сэра Томаса как гром среди ясного неба. Стараясь не суетиться, британский контр-адмирал накинул прорезиненный реглан и вслед за лейтенантом Уотсоном поспешил на мостик «Глории».

Но было уже поздно что-либо предпринимать – на нос и корму британского броненосца уже опускались на тросах натренированные на сомалийских пиратах русские морские пехотинцы из двадцать первого века. Сдавайся, враг – замри и ляг!

Часть 2

Северное сияние

18 (5) ноября 1917 года. Полдень. Мурманск

Этот хмурый ноябрьский день выдался в Мурманске весьма беспокойным. Новости сыпались на головы обывателей, словно крупа из дырявого мешка. В здании штаба Главнамура с самого утра заседала специальная комиссия, состоящая из председателя мурманского ревкома большевика Юрьева, главнокомандующего на Мурмане контр-адмирала Кетлинского и руководителей британской и французской союзных миссий майора Фоссета и капитана де Лагатинери.

Причиной появления этой комиссии стали две ноты правительства Сталина, в которых говорилось о том, что в связи с подписанием мирного договора с Германией, необходимо в кратчайшие сроки удалить с Мурмана союзнические силы. В случае отказа британцев и французов покинуть территорию Советской России командованию российских сил на Мурмане и всем властям на местах предписывалось предпринять меры по их скорейшему интернированию.

Но сие грозное распоряжение не очень-то напугало представителей союзников. Они знали, что на подходе к Кольскому заливу находится отряд британских военно-морских сил, во главе которого идет «Дредноут» с его двенадцатидюймовыми орудиями. Ну, и к тому же «местные власти» здесь, в Мурмане, представляли люди, с которыми союзники надеялись полюбовно договориться.

Контр-адмирал Казимир Кетлинский в российском флоте считался личностью с, мягко говоря, неоднозначной репутацией. И дело было даже не в том, что на свой пост он был назначен самим Керенским. Эта мелочь не имела бы никакого значения, если бы не сопутствующие этому обстоятельства.

Начнем с того, что еще в 1916 году каперанг Кетлинский был изгнан адмиралом Колчаком с должности начальника оперативного управления Черноморского флота. Причиной для столь резкого кадрового решения стали несколько серьезных ошибок в штабных разработках операций Черноморского флота, а также страсть к интригам и умение Казимира Филипповича ловко перекладывать свои просчеты на других. Обида на Колчака, кстати, осталась на всю жизнь. Александр Васильевич, в свою очередь, считал Кетлинского редкой бездарью и паркетным шаркуном, делающим карьеру где угодно, только не на мостике боевого корабля.

И если у пришельцев из будущего на Колчака были определенные виды, суть которых сводилась к тому, чтобы держать его подальше от политики и поближе к Ледовитому океану, то Кетлинский, скорее всего, должен был получить по заслугам за все то, что он успел наворотить.

Прежде всего ему вспомнят историю с матросами с крейсера «Аскольд», которые были расстреляны во французском форте Мальброк. Случилось это после провокации, когда был сымитирован подрыв крейсера, стоявшего на ремонте в Марселе. Уж больно кое-кому из офицеров хотелось доказать вышестоящему начальству наличие на корабле революционной организации. Да, взрыв был, но повреждения он причинил мизерные, что выглядело весьма странно и указывало на довольно высокий уровень профессионализма «диверсантов».

Прежний командир «Аскольда» каперанг Иванов спустил было эту историю на тормозах. Но тут его сменил Кетлинский, который развил бурную деятельность по «выведению крамолы». В результате молниеносно проведенного следствия четверо нижних чинов «Аскольда» – Захаров, Бешенцев, Шестаков и Бирюков – были расстреляны в форте Мальброк, а еще больше сотни подозреваемых в революционных настроениях были отправлены в плавучие тюрьмы и штрафные батальоны.

Впоследствии, уже став контр-адмиралом, Кетлинский попытается от всего произошедшего отвертеться. Только вот копии секретных шифрограмм, сохраненных в архиве Морского министерства, покажут его неприглядную роль во всем этом происшествии. В свое время на основании копий этих шифрограмм Валентин Саввич Пикуль изложит свою версию этих трагических событий в первой части романа «Из тупика».

А в настоящий момент Кетлинский крайне нервно встречал все известия, приходившие из Петрограда. Власть там неожиданно захватили большевики, и они могли добраться до тех шифрограмм, после чего свежеиспеченный контр-адмирал мог сам угодить под суд, со вполне предсказуемым суровым приговором. Эта история хорошо была известна французам, которые завербовали Казимира Филипповича и использовали его как своего агента, в пику британским союзникам.

Сидевший напротив Кетлинского большевик Юрьев был человеком совершенно другой породы. Сорвиголова и авантюрист, он в 1908 году эмигрировал в САСШ, где и прожил до Февральской революции, перепробовав за это время самые разные виды деятельности, в числе которых были профессии уличного бойца и матроса на китобойных судах.

Кроме этого, находясь в Америке, Юрьев активно сотрудничал с тамошней революционной печатью и довольно близко сошелся с Троцким, вместе с которым и записался в большевики в июне 1917 года. По определению Александра Васильевича Тамбовцева, Юрьев был стопроцентным троцкистом.

И если в Петрограде после подавления винных бунтов эта порода людей уже стала большой редкостью, то на окраинах бывшей Российской империи подобные типы еще водились. До них еще не добралась карающая рука сотрудников товарища Дзержинского.

Утверждение на Мурмане власти правительства Ленина – Сталина стало бы для этого человека смертным приговором. Товарищи Льва Давидовича не могли рассчитывать на снисхождение. Даже если его с ходу не прислонили бы к выщербленной пулями кирпичной стенке, то на карьере при всех вариантах следовало бы поставить крест. Уж его точно никогда не допустят ни до одной ответственной государственной или партийной должности. И тогда остается одно – снова податься в китобои.

В отличие от адмирала Кетлинского, Юрьева старательно обхаживали британцы. Он был идеальной находкой для внедрения в органы власти и последующей оккупации Мурмана Великобританией. Правительство Сталина не нравилось англичанам категорически, и с их точки зрения было бы гораздо лучше, чтобы к власти пришел Троцкий, обещавший продолжать революционную войну с Германией. Но что можно взять с покойника…

Вопрос, который обсуждала в данный момент комиссия, был одновременно и простым и сложным. Союзники добивались решения об отделении Мурмана от Советской России и его перехода под юрисдикцию Антанты. В этом случае ожидалось, что подчиненные товарища Юрьева и господина Кетлинского продолжат ведение боевых действий против Германии в составе союзных сил. Те были почти согласны с требованием союзников и только желали заранее обговорить некоторые нюансы и преференции для себя любимых. Хотя когда белые сагибы держали слово, данное туземцам, пусть и самым высокопоставленным…

И вот в самый разгар обсуждения, когда участники торга уже почти были готовы ударить по рукам, в помещение ворвался запыхавшийся посыльный. Адмирал Кетлинский развернул адресованное ему послание, прочитал и побледнел.

– Джентльмены, – сказал он, медленно приходя в себя, – мне только что сообщили, что несколько часов назад в Александровске десантом, высаженным с прибывших из Петрограда неизвестных кораблей под Андреевским флагом, интернирован британский линкор «Глори». Вся операция проведена настолько быстро и настолько профессионально, что команда британского корабля не успела оказать практически никакого сопротивления. Контр-адмирал Кемп захвачен нападавшими.

Крейсер «Аскольд», которым я имел честь когда-то командовать, перешел на сторону прибывших из Петрограда кораблей. Кавторанг Шейковский арестован командой, и сейчас на крейсере распоряжается гальванный унтер Петрухин. На линейном корабле «Чесма» начался митинг, конца и края которому не видно. Один из кораблей сразу же двинулся из Александровска в сторону Мурманска и скоро должен быть здесь. Теперь уже понятно, что те две телеграммы господина Сталина об удалении союзнических сил не были пустыми угрозами. Сейчас, господа, те, кто уже захватил британский линкор и арестовал контр-адмирала Кемпа, идут сюда, к нам.

Майор Фоссет и капитан де Лагатинери недоуменно переглянулись. Смятение и одновременно неверие читалось на их лицах.

– Мистер Кетлинский, – сказал майор Фоссет, – как русские корабли с Балтики могли оказаться здесь, в Мурманске? Они не могли пройти через нашпигованные минами Датские проливы! Или вы полагаете, что германцы провели их через Кильский канал? К тому же Британия держит в Северном море несколько линий блокадной завесы, и даже если допустить невозможное – что их пропустили немцы или датчане, – все равно они никак не могли пройти мимо наших храбрых моряков.

– Очевидно, могли, – хмуро ответил британцу Кетлинский, накидывая на плечи адмиральскую шинель, – я думаю, что эти корабли из состава той невесть откуда появившейся эскадры, которая разгромила германцев у Моонзунда, а потом заявила о безоговорочной поддержке Сталина. В деле у Риги тоже не обошлось без их участия. Пся крев, зачем им понадобился наш Мурманск?! Господа, идемте, надо подготовиться к встрече.

С высоты крутого заснеженного берега господам из комиссии было видно, как вверх по заливу со скоростью пятнадцать узлов прет несуразный на первый взгляд корабль, похожий на какую-то каракатицу. Пришелец по водоизмещению был явно больше «Аскольда». Острый атлантический форштевень, полубак длиной в две трети широкого корпуса, тоненькие стволы пушек в двух неожиданно маленьких башнях, расположенных по линейно-возвышенной схеме, и нелепые решетчатые мачты, над одной из которых трепещет Андреевский флаг.

Контр-адмирал Кетлинский, окаменев от напряжения, прикусил губу. Неизвестный корабль шел по Кольскому заливу так уверенно, словно возвращался в родную базу, а его старший штурманский офицер и рулевые знали местную акваторию так же, как тело любимой жены со всеми ее складочками и морщинками. Этого не могло быть, но это было.

Вот на траверзе поморской деревни Минькино от корабля пришельцев отделились два больших катера, набитые людьми, и, вздымая на воде два белопенных крыла, с сумасшедшей скоростью рванулись прямо к причалам порта.

Примерно около взвода то ли солдат, то ли матросов в странной, ранее не виданной Кетлинским форме поднимались от причала по дощатому тротуару. Ладная пригнанная форма с погонами, короткие карабины с большими отъемными магазинами, как у ружья-пулемета Мадсена, только направленные не вверх, а вниз, и жесткие сосредоточенные лица, ничуть не похожие на испитые рожи революционных «братишек». Возглавлял эту команду молодой худощавый офицер, отличающийся от своих солдат только тремя маленькими звездочками защитного цвета на пятнистых хлястиках-погонах.

Этот грозно и целеустремленно шагающий взвод выглядел для здешних условий настолько чужеродно и дико, что Казимир Кетлинский понял – он видит сейчас представителей той силы, которая походя пустила под откос всю мировую историю. Откуда бы они ни пришли, все дальнейшие действия они будут строить только исходя из своих представлений о будущем России.

Рядом со странным поручиком, как будто для придания всему происходящему окончательной фантасмагоричности, словно воины Апокалипсиса шагали еще пятеро мужчин в черных кожаных куртках…

Одного из них Кетлинский узнал сразу, и в животе у него похолодело. Бывший шифровальщик «Аскольда» Самохин был свидетелем всех его неблаговидных дел. Ведь через его руки проходили все шифрованные телеграммы по делу о взрыве на «Аскольде» в ночь с 20 на 21 августа 1916 года. Сейчас бывший кондуктор был одет в черный кожаный костюм самокатчика, что, скорее всего, указывало на его принадлежность к большевистским комиссарам.

Еще один «комиссар» двигался чуть позади Самохина. В нем Кетлинский с ходу узнал того, кого господа жандармы называли профессиональным революционером. От присутствующего тут же Юрьева этот неизвестный пока комиссар отличался, как волк от шакала. И контр-адмирал подумал, что к такому вот российскому Марату французы или англичане вряд ли сумеют найти подходы. По счастью, сия порода людей не особо многочисленна, иначе они разнесли бы весь мир на куски.

Еще трое сопровождавших солдат были одеты во флотские шинели и, что удивительно, тоже с погонами. Контр-адмирал и капитаны первого и второго рангов. Повеяло временами «проклятого царизма», что, несомненно, должно было вызвать ужасающее раздражение у революционных масс. Правда, Казимир Филиппович ничуть не сомневался, что новые власти, как и в Питере, не останавливаясь даже перед применением пулеметов, сумеют поставить на место здешних расхристанных обормотов, утвердив вокруг себя новый порядок. Информации о том, что происходило совсем недавно в столице бывшей империи, на Мурмане было предостаточно. И никто не сомневался, что все заинтересованные лица поняли преподанный им с таким старанием урок. Сожалел контр-адмирал Кетлинский только об одном – что лично ему жить в эту прекрасную пору, скорее всего, уже не при- дется.

Из трех приближающихся флотских офицеров Кетлинский лично знал только одного. Во времена Порт-Артура, одновременно и славных и позорных, они с Ивановым Седьмым были молодыми двадцатидевятилетними лейтенантами. И вот сейчас, через тринадцать лет, судьба вновь свела их, но теперь они находились по разные стороны фронта.

– Я имею честь видеть контр-адмирала Кетлинского? – спросил Иванов Седьмой, подойдя вплотную. За его спиной солдаты рассыпались полукругом, оцепив всю честную компанию и отрезая ей путь к бегству.

– Да, это я! – кивнул Кетлинский и в свою очередь предложил: – А теперь, милостивый государь, представьтесь вы.

Прибывший контр-адмирал вскинул руку к фуражке:

– Иванов Модест Васильевич. По распоряжению председателя Совнаркома товарища Сталина должен сменить вас на посту командующего флотилией Ледовитого океана и Мурманским особым укрепленным районом.

– Добро, Модест Васильевич, – кивнул Кетлинский. – А что, если я отвечу, что не признаю вашего товарища Сталина?

– А кого вы тогда признаете? – ехидно спросил опирающийся на резную трость капитан 1-го ранга, сопровождавший контр-адмирала Иванова. – Иного законного правительства у России нет и в ближайшее время не будет.

Каперанг ехидно посмотрел на остолбеневших встречающих и, приложив руку к козырьку фуражки, сказал:

– Имею честь представиться: капитан 1-го ранга Петров Алексей Константинович, назначен к Модесту Васильевичу начальником контрразведки. По распоряжению нового правительства об интернировании всех иностранных сил, находящихся на территории Советской России, попрошу мистера Фоссета и месье де Лагатинери сдать оружие. Это касается и вас, Казимир Филиппович.

Гражданин Юрьев, я бы посоветовал вам не хвататься за маузер. Это может пагубно отразиться на вашем здоровье. Военная контрразведка и ведомство товарища Дзержинского к вам тоже имеет немало вопросов. Еще раз прошу всех не делать глупостей. Прибывшие с нами морские пехотинцы с крейсера «Североморск» не понимают глупых шуток и резких телодвижений. Мистер Фоссет, вы зря вцепились в кобуру. Поверьте мне, вы получите пулю раньше, чем снимете с предохранителя свой «веблей».

И тут бывший товарищ, а ныне гражданин Юрьев неожиданно решил показать свой характер. На глазах растерянного Кетлинского и багровых от злости господ союзников, он пригнул голову, принял боксерскую стойку и нанес молниеносный удар правой в лицо поручику, с ухмылкой наблюдавшему за этим представлением. Точнее, попытался нанести, поскольку поручик неожиданно уплыл в сторону, атакующий кулак Юрьева провалился в пустоту, и председатель Мурманского ревкома на мгновение потерял равновесие. Еще через мгновение старший лейтенант Синицын привычным, много раз отработанным движением перехватил правую руку буяна и резко вывернул ее, взяв своего противника на болевой прием. Зафиксировав его, Синицын сделал движение подбородком. Два морпеха с куском крепкого нейлонового шнура подскочили к воющему от боли Юрьеву и в мгновение ока сделали ему «ласточку». Лежа на животе, с ногами, подтянутыми к затылку, поверженный альфа-самец уже не выл, а скулил от обиды и унижения.

– Итак, господа, – как ни в чем не бывало сказал контр-адмирал Иванов, похлопывая снятыми перчатками о раскрытую ладонь, – ведите себя прилично, и вас минует чаша сия. Сдайте оружие, и пройдемте в штаб, где сможем поговорить по-человечески.

Первым, поняв всю бесполезность сопротивления, свой наган рукоятью вперед подал контр-адмирал Кетлинский. Вслед за ним ту же процедуру совершили майор Фоссет и капитан де Лагатинери.

На этот раз все обошлось без эксцессов. У цивилизованных людей не принято оказывать сопротивление противнику, попав в безвыходное положение. Ведь после того, как пришельцами без сопротивления был захвачен британский броненосец «Глори», а крейсер «Аскольд», напротив, встал на сторону незваных гостей, надеяться господам союзникам на какую-либо помощь было бессмысленно.

Был отправлен посыльный за лейтенантом Веселаго, исполнявшим у Кетлинского обязанности начальника штаба. Арестовывать его никто не собирался, но капитан 2-го ранга Белли пожелал принять дела у своего предшественника, как это было принято в русском флоте. Часть морских пехотинцев в компании одного из комиссаров, развязав ставшего совершенно ручным Юрьева, отправились менять власть в местной контрразведке. Остальные же, вместе с новым начальством и задержанным Кетлинским, проследовали к зданию штаба Мурманского оборонительного района.

Полчаса спустя, штаб Главнамура

Контр-адмирал Иванов внимательно посмотрел на сидящих напротив него майора Фоссета и капитана де Лагатинери.

– Итак, господа бывшие союзники, – начал он по-английски, – буду краток. В связи с выходом Советской России из Антанты и прекращением войны с Германией, премьер Сталин считает совершенно неуместным дальнейшее нахождение союзных сил на российской территории. Согласно этому положению, английская и французская военные миссии в Мурманске будут интернированы и отправлены за пределы Советской России. Но наша страна хотела бы сохранить дружественные отношения со всеми мировыми державами. Если это невозможно, то, начиная с сего момента, любое вторжение иностранных вооруженных сил на российскую территорию, а равно в российские территориальные воды, будет считаться актом агрессии со всеми вытекающими из этого последствиями. Это официальная позиция моего правительства, которую я имею честь до вас довести. У вас есть ко мне вопросы?

– Да, адмирал, – ответил майор Фоссет, – мне все вполне понятно. Мы только хотели бы знать, почему Россия вышла из войны как раз в тот момент, когда ее армия и флот стали одерживать впечатляющие победы на фронте?

– Видите ли, майор, – контр-адмирал Иванов на мгновение задумался, – наверное, это потому, что те, кто принимал решение о начале сепаратных переговоров с Германией, с самого начала осознавали ненужность и преступность для России этой войны. Народ от войны устал, и продолжение боевых действий вылилось бы в последующий русский бунт, кровавый и бессмысленный.

– Правильно, Модест Васильевич! – раздался от дверей голос капитана 1-го ранга Петрова, вошедшего так тихо, что никто этого не заметил. – Мы сейчас не будем глубоко вдаваться в историю, но следовало бы выделить тот факт, что именно Англия спровоцировала летом 1914 года политический кризис в Европе, который впоследствии и вылился в полноценную мировую бойню. А также стоит отметить настоятельную просьбу французского командования о переносе главного удара русской армии в летне-осеннюю кампанию 1914 года с Галицийского на Силезское направление, что привело к отмене успешно развивавшегося наступления на Будапешт, разгрому наносивших отвлекающие удары армий Реннекампфа и Самсонова. А также безуспешный и стоивший нам больших потерь штурм силезских УРов, в которых полег цвет русской армии. Увы, господа, теперь пришло время и вам платить по счетам. Как там говорят ваши заокеанские кузены: «Ничего личного, только бизнес». Да, должен сказать, что к настоящему моменту крейсер «Виндиктив», так же как и линкор «Глори», тоже интернирован, и мои люди уже приступают к его разоружению.

Майор Фоссет и капитан де Лагатинери, слегка опешив, переводили взгляд с контр-адмирала Иванова на каперанга Перова и обратно, пока наконец майор Фоссет не издал сакраментальную для англичанина фразу:

– Who is mister…

– Перов, – любезно подсказал ему адмирал Иванов, – капитан 1-го ранга Петров, командир того самого великолепного корабля «Североморск», который вы только что имели честь видеть на Мурманском рейде. Все прочие вопросы, господа, как говорится, без комментариев. Сейчас вас отконвоируют в вашу миссию, дабы вы могли приступить к сбору личных вещей. Прощайте, господа бывшие союзники, и всего вам наилучшего.

Когда офицеров Антанты вывели, контр-адмирал Иванов повернулся к контр-адмиралу Кетлинскому.

– А вот с вами, Казимир Филиппович, – сказал он уже более мягким тоном, – разговор будет совершенно особый. Уж больно вы человек неоднозначный…

При этих словах каперанг Петров и старлей Синицын улыбнулись, словно услышали только им понятную шутку.

– Да уж, Модест Васильевич, – каперанг Петров кивнул на стулья, расставленные вокруг стола, – давайте присядем, что ли? Разговор будет длинным, а как говорится по-русски – в ногах правды нет.

– Действительно, господа, присядем, – кивнул контр-адмирал Иванов, – нам ведь важно разобраться в деле моего предшественника по существу, а не просто подписать формальную бумагу, которая позволит без дальнейших проволочек отдать вас под суд, – он посмотрел на каперанга Петрова. – Приступайте, Алексей Константинович, начало за вашей епархией.

Каперанг открыл свою папку.

– Итак, Казимир Филиппович, согласно обнаруженным нами в архивах данным, вами несомненно было сфальсифицировано дело о расследовании взрыва на крейсере «Аскольд» в ночь с двадцатого на двадцать первое августа 1916 года в Тулоне. Да-с! Имеющиеся в нашем распоряжении живые свидетели говорят, что ни один из тех матросов, которых вы обвиняли в членстве в антиправительственных организациях, никогда к ним не принадлежали. С точки зрения уголовного права вы просто убили четырех человек, а еще сотне сломали жизнь, отправив их на каторгу и в штрафные части. О мотивах этого поступка мы сейчас говорить не будем, тонкие движения души – это не по нашему ведомству. Хотя… В общем, присутствующий здесь комиссар Самохин Степан Леонтьевич подтверждает все вышесказанное и является живым свидетелем по вашему делу, хотя можно было бы обойтись и одними бумажками из архива.

Кетлинский выслушал эти слова, вытянувшись в струнку, и побелел, как лист бумаги. Каперанг Петров вздохнул, сморщившись, потер правую ногу, раненную еще в сражении с японскими крейсерами в Корейском проливе в августе 1904 года, и посмотрел на подследственного контр-адмирала ласково, почти участливо.

Переведя дух, каперанг Петров, слегка заикаясь, продол- жил:

– Кроме того, службой армейской контрразведки были обнаружены ваши непонятные контакты с британским адмиралом Кемпом и только что покинувшими нас господами из союзных миссий. У нас есть информация, что на этих встречах обсуждалась передача Мурмана под юрисдикцию британского командования. В тот момент, когда ревкомы еще слабы, а гарнизон базы и команды русских кораблей разложены, для оккупации Мурманска и окрестностей не потребовалось бы много сил. Все должно было случиться в самое ближайшее время, когда сюда подойдет британская эскадра контр-адмирала Генри Френсиса Оливера, включающая в себя линкор «Дредноут», два броненосных крейсера типа «Кент», а также транспорты с двумя полками колониальной пехоты.

Петров ухмыльнулся и посмотрел прямо в глаза Кетлинскому.

– Мы опередили их всего на пять дней… Ведь так, уважаемый Казимир Филиппович? Что же касается ваших душевных движений, то эти метания тоже не вызывают у меня никаких положительных эмоций. Вы присягали государю-императору, потом стали сторонником конституционной монархии, потом присягнули буржуазной республике – Временному правительству, потом выразили желание исполнять распоряжения господина Сталина, а после заключения Рижского мира вступили в переговоры с представителями союзного командования.

И все это с легкостью, можно сказать, необыкновенной. Я бы такому человеку, как вы, не доверил бы не только флотилию Ледовитого океана и оборонительный район на Мурмане, но и старенький миноносец, вкупе с ободранным причалом для его базирования…

В воздухе повисла гробовая тишина. Было слышно, как висящие на стене часы с маятником отбивают улетающие в вечность секунды. Прямо здесь и сейчас, в этой комнате, менялась власть и делалась история.

– Насколько я понимаю, Казимир Филиппович, – продолжил каперанг Петров, – именно на основании этих дел и было принято решение отстранить вас и всех ваших подчиненных от исполнения служебных обязанностей и прислать вам на смену контр-адмирала Иванова с командой. У меня всё.

Кетлинский тяжело вздохнул.

– Наверное, это было неизбежно, господа. В голове сейчас такая каша, что я и сам не знаю, с чего начать. Ответьте мне только на один вопрос… Ведь даже осужденный имеет право знать – почему его осудили к смертной казни? Почему вы, офицеры русского императорского флота, пошли служить большевикам и их вождю, этому недоучившемуся грузинскому семинаристу?

– Видите ли, Казимир Филиппович, – вздохнул Иванов, – вы еще пока не осуждены… И вам рано готовиться к встрече с Всевышним. А что касается службы, то мы служим не конкретному человеку, а нашей матери-России.

Я лично тоже много думал об этом. Мы служили ей, когда на троне сидел император Николай, потом мы служили ей при Временном правительстве, менявшем кабинеты и министров и отказывающемся от слов, которое оно давало накануне.

Теперь мы служим ей под руководством господина… извините, товарища Сталина. Императоры и премьеры приходят и уходят, а Россия остается. И ее интересы превыше разных там партийных линий. Сейчас, после того как Керенский передал власть Сталину и в особенности после Рижского мира, очень многие политические деятели, считающие себя патриотами и честными людьми, совершенно спокойно готовы назло большевикам продать Россию по частям кому угодно – туркам, французам, англичанам, японцам, немцам, американцам… Или же оторвать для себя любимого маленький кусочек под автономное и самостийное, так сказать, княжество. Этому не бывать! Для того чтобы сохранить страну от дальнейшего развала, мы, русские офицеры, готовы на все. Сейчас большевики – это единственная реальная сила, способная остановить развал России и сползание к гражданской войне.

Кетлинский задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– Тогда скажите мне, зачем большевикам этот северный, заснеженный и богом забытый медвежий угол, связанный с Россией ниточкой скверной железной дороги? Или я чего-то не понимаю, или с окончанием войны это место станет снова никому не нужным и опять погрузится в запустение еще лет на сто. Мне, знаете ли, это не все равно. Можете мне не верить, но я, можно сказать, уже прикипел к этому краю всей душой.

– Узко мыслите, Казимир Филиппович, – ответил контр-адмирал Иванов, – Мурман имеет огромное значение для будущего процветания русской державы, как бы она ни называлась. Незамерзающий круглый год порт, огромные запасы полезных ископаемых в недрах этой земли и несметные косяки рыбы в море. Возможности базирования флота с его дальнейшем беспрепятственным выходом в Атлантику.

Скорее всего, Мурманск и Александровск станут основными базами русского военного флота в двадцатом веке, превзойдя Кронштадт и Севастополь. А для этого еще многое необходимо сделать. Главное, что уже имеется железная дорога, соединяющая нас с Петрозаводском и далее с Россией, что делает возможным реализацию всех дальнейших планов.

В недалеком будущем Мурман будет кормить, снабжать, обогревать и защищать Россию. И эти планы вполне осуществимы. Сегодня ночью сюда должен прибыть первый эшелон из Питера. Из балтийцев уже сформированы надежные сменные команды для «Чесмы», трофейной «Глори» и пополнение для «Аскольда». Спешащую сюда британскую эскадру ждет неприятный сюрприз. И меня это ничуть не огорчает – с такими союзниками России не надо никаких врагов.

Что касается вашей дальнейшей судьбы, то… – контр-адмирал Иванов немного помолчал, – ничто еще не предрешено. Учитывая ваши организационные таланты, а также то, что вы до самого последнего момента сопротивлялись проникновению сюда иностранного влияния, то выносить вам строгий и не подлежащий обжалованию приговор еще рано.

Кроме того, просьбы не обходиться с вами слишком сурово поступили совсем с неожиданной стороны. Возможно, во искупление всего содеянного, вам будет поручено некое очень опасное, но важное и ответственное задание.

Контр-адмирал Иванов внимательно посмотрел на Кетлинского.

– Казимир Филиппович, у вас ведь тут в Мурманске супруга и дочь Вера? Возможно, при выполнении этого задания вы погибнете. Все мы люди военные, и смертью нас напугать трудно. Я не забыл, как вы вели себя в Порт-Артуре, отражая атаки японских брандеров. Подтверждением вашей личной отваги стала золотая сабля с надписью «За храбрость», которой вы были награждены. Поэтому я вам советую подумать и о ваших близких, их будущем. Лучше быть вдовой и дочерью мертвого героя, чем человека, расстрелянного по приговору военного трибунала. Кроме того, ведь вы можете и не погибнуть, и в этом случае лежащая перед вами папка навечно отправится в архивы. Больше никто и никогда не вспомнит о той позорной тулонской истории. Подумайте об этом.

– Сейчас вас отведут на квартиру, в которой вы будете находиться под домашним арестом, – добавил каперанг Петров. – Могу также сообщить, что у вас есть время на размышления – до завтрашнего утра…

Примерно в то же время

Уполномоченный ВЦИК по Мурманскому особому району Вячеслав Михайлович Молотов

Вот наконец-то и закончилось наше несколько затянувшееся морское путешествие. И шатало нас, и болтало нас, то вверх, то вниз, так что я забыл даже, где находятся небо и земля. Скажем прямо, к качке я так и не смог привыкнуть, и после этого стал уважать моряков, которые месяцами не сходят на земную твердь с палуб своих кораблей. Я бы так, наверное, не смог.

На берег нас доставил быстроходный катер, мчащийся по волнам, едва касаясь днищем воды. Ох уж мне эти потомки, они буквально помешаны на быстроте и скорости, нам за ними не угнаться. С другой стороны, угнаться за потомками не могут и наши враги, а это уже большой плюс для молодой Советской России. Вот, и в этот раз мы сумели упредить англичан на четыре-пять дней.

Сойдя с катера на причал, я почувствовал, что тот тоже раскачивается под моими ногами. Меня чуть снова не вырвало. Но я сумел подавить позывы к тошноте и сглотнул липкую противную слюну. А мои спутники, так называемые морские пехотинцы, в большинстве своем молодые парни, как ни в чем не бывало, посмеиваясь, построились в колонну и, возглавляемые такими же невозмутимыми офицерами, направились в сторону штаба Главнамура.

Там их уже поджидали личности, изображающие местные власти – в лице бывшего командующего флотилией, председателя мурманского ревкома и руководителей военных миссий стран Антанты. В общем, я этим господам не завидую, настроение у товарища Иванова и его команды боевое, инструкции товарищ Сталин им дал недвусмысленные, а силовая поддержка со стороны потомков делает вооруженное сопротивление абсолютно бессмысленным.

Пока военные будут разбираться по своей линии и менять командование на флотилии и на берегу, мне предстояло окончательно разобраться с теми, кто здесь представляет советскую власть.

Одернув кожаную тужурку, я направился к тому месту, где, по моим сведениям, располагался Мурманский совдеп. Следом за мной, скрипя по свежевыпавшему снегу высокими ботинками на толстой подошве, двинулись двое морских пехотинцев, приданные мне, как туманно выразился их унтер, «во избежание негативных нюансов».

В справке, которую передал мне товарищ Сталин, было написано, что Мурманский Совет рабочих и солдатских депутатов был избран в марте этого года из представителей моряков флотилии Ледовитого океана, солдат и рабочих-железнодорожников. Сейчас его возглавлял Тимофей Дмитриевич Аверченко. Это был большевик, направленный партией в Мурманск еще в сентябре. Впрочем, и до него Мурманский Совет был настроен достаточно революционно. Решением совета были установлены единая продолжительность рабочего дня, единые цены на продукты питания, создан Мурманский ревком.

Но с ревкомом вышла осечка. На должность руководителя пробрался совершенно случайный человек, некто Юрьев Алексей Михайлович, отмеченный в моих бумагах как сторонник Троцкого и потенциальный изменник делу социалистической революции. Поэтому основной моей задачей должна стать именно работа с местным совдепом, который следовало усилить, переизбрав некоторых его членов.

Первоначально я хотел назначить главой местной советской власти приехавшего вместе с нами товарища Самохина Степана Леонтьевича, бывшего унтера с крейсера «Аскольд». Но товарищ Сталин советовал мне не искать легких путей, ибо за товарищем Самохиным уже закреплена должность комиссара флотилии Ледовитого океана и Мурманского оборонительного района. Дел у него по военной линии и так будет выше крыши, а вся гражданская, советская и хозяйственная деятельность ложится на мои плечи. И ведь с товарищем Сталиным не поспоришь, придется делать то, что он сказал.

Работы же у меня непочатый край. Помимо главной сейчас задачи – отражения внешней опасности, мне необходимо заняться охраной складов военного снаряжения, а также поддержанием работоспособности железной дороги от Петрозаводска до Мурманска, находящейся в данный момент, прямо скажем, в неудовлетворительном состоянии. Я читал копию докладной записки контр-адмирала Кетлинского, и волосы у меня встали дыбом от осознания того, что дорога, оказывается, просто сметана на живую нитку, и ездить по ней небезопасно для жизни.

Ну, а взять проблему военнопленных? Война с германцами закончилась, а на Севере сейчас более двенадцати тысяч германцев и мадьяр. Германцы, по условиям мирного договора, должны быть как можно скорее отправлены на родину. Вопрос лишь в том – на чем их отправлять? Пропускная способность железной дороги крайне мала и составляет всего лишь восемь пар поездов по двадцать вагонов в каждом. А ведь никто не отменял железной дороге задачу по вывозу в Центральную Россию скопившихся здесь запасов военных грузов и промышленного сырья, поставленного бывшими союзниками для ведения войны с Германией.

К тому же перевозимых военнопленных в дороге надо кормить, то есть изыскать продовольствие, обеспечить охраной – все же они бывшие военные и могут черт знает что учудить по пути в свой Фатерлянд. При этом необходимо предупредить все совдепы по пути следования о массовом исходе бывших солдат армии кайзера и привести в боевую готовность местные отряды Красной гвардии. Ведь товарищ Тамбовцев рассказывал мне, что в их прошлом учудили чехословаки – бывшие солдаты Австро-Венгерской империи. Вполне вероятно, что найдутся провокаторы и вражеские агенты, которые попробуют использовать германских военнопленных против советской власти.

Хорошо, что эти пленные не имеют при себе оружия, как те чехословаки, и не способны устроить ничего больше, чем драка на вокзале с нашими дезертирами. Кстати, вдобавок к задаче по вывозу германских пленных, в ближайшее время на нас в буквальном смысле как снег на голову может свалиться выводимый из Франции Русский экспедиционный корпус, примерной численностью в сорок тысяч штыков. Какая-то его часть может остаться здесь для усиления обороны Мурмана. Но старшие возраста, естественно, будут демобилизованы, и их тоже придется отправлять в Россию.

Кстати, пленные мадьяры пусть пока посидят, подождут, пока официальный мирный договор будет подписан и с Австро-Венгерской империей. У нас еще много работы для ее трудолюбивых подданных.

Вот этим, всем сразу, мне и придется заниматься – вопросами советской власти, функционирования порта и железной дороги, наличия в городе продовольствия и ценами на него, выплатами зарплат и функционированием банков и сберегательных касс… А самое главное – надо будет следить за тем, чтобы какие-нибудь ультрареволюционные товарищи не отмочили ничего такого, за что нам будет мучительно больно все последующие семьдесят четыре года… Почему именно столько? Так сказал товарищ Тамбовцев, а он знает, что говорит.

Правда, к нашему счастью, помимо обычного прямого телеграфного провода у меня есть возможность поддерживать связь с Петроградом с помощью радио. На кораблях Особой эскадры установлены мощные радиостанции, и в любое время дня и суток через них можно связаться с товарищем Сталиным или товарищем Дзержинским и получить от них совет или указание, как поступить в том или ином случае. Ну, а если корабли выйдут в море, то на берегу останется радиостанция и радисты, умеющие с ней обращаться.

Самым главным, конечно же, являются не железо и машины, а те люди, которые прибыли вместе со мной в Мурманск, чтобы навести здесь порядок. По пути я уже успел с ними познакомиться. Хотя большинство из них еще в царское время были офицерами российского императорского флота, белой костью, но, как сказал товарищ Сталин: «Вячеслав, эти товарищи, несмотря на их золотые погоны, вполне проверенные, и доверять ты им должен полностью».

И при этом Коба так многозначительно посмотрел на меня, что я понял – происхождение в данном случае не имеет никакого значения. К тому же со мной будут товарищ Самохин, имеющий в Мурманске хорошие связи, и мой старый знакомый, товарищ Рыбин, которого я лично знал еще по подпольной работе. Раньше ему приходилось иметь дело с царскими ищейками и провокаторами охранки, а сейчас он должен будет заняться очищением местных совдепов и ревкомов от набившихся туда всяких проходимцев, вроде того же Юрьева, и уголовных элементов.

Я знаю, что товарищ Рыбин, или иначе «товарищ Антон» – это доверенный сотрудник Феликса Эдмундовича Дзержинского. Так что помощники у меня будут надежные. С ними можно бороться с любыми врагами советской власти. Пусть она еще молодая, но сила у нее огромная.

Достаточно вспомнить то, как нам удалось справиться с Германией, с которой не могло справиться ни царское правительство, ни Временное правительство Керенского. Недаром товарищ Ленин на последнем заседании ВЦИК сказал во всеуслы- шание:

– Товарищи, запомните, большевики пришли к власти всерьез и надолго!

Я запомнил эти слова. Да, о власти народа мы столько мечтали тогда, когда принадлежность к нашей партии каралась ссылкой или каторгой. А теперь те, кто нас преследовал, сами идут к нам на службу. Видел я в ведомстве товарища Дзержинского несколько бывших жандармов. И ничего, работают на новую власть, как говорил мне Феликс Эдмундович, не за страх, а за совесть. Оказывается, честно служить Советской России можно и не разделяя идей о мировой революции. Теперь Троцкого уже нет в живых, как и его единомышленников.

Я тоже никогда не разделял завиральных идей Троцкого и очень рад, что последователей этого «иудушки» из рядов нашей партии вычищают решительно и бесповоротно.

А самое главное – это то, что сказал мне на прощание товарищ Сталин. Он задумчиво разглядывал меня, словно решая – справлюсь ли я с порученным партийным заданием, а потом вздохнул и сказал:

– Товарищ Молотов, что бы там ни случилось, вы должны помнить лишь одно: Мурманск, да и весь Русский Север должен быть советским. Любой ценой. Вы даже представить себе не можете – какие богатства скрываются в его недрах. Поставить их на службу Советской России – вот наша задача!

Похоже, что товарищ Сталин посвящен во что-то, пока не известное мне. Видно, как тяжело нести ему этот груз в тот момент, когда даже товарищ Ленин предпочел ограничиться одной лишь теоретической работой, хотя и ее тоже хватает. Но как бы то ни было приказ партии для меня закон, и если надо, то я выполню его любой ценой.

Ага, вот мы и пришли, мурманский совдеп. Хлопнула дверь, две коренастые тени в полном вооружении встали за моей спиной. Сизый дым от самокруток в воздухе, хоть топор вешай. Стихнувшие сразу разговоры. Немая сцена, прямо как в «Ревизоре» у Гоголя. Ага, сподобился – прочитал. Крайне актуально, знаете ли, в наши смутные времена. Хлестаков – это не фамилия, Хлестаков – это, можно сказать, теперь для многих профессия.

– Здравствуйте, товарищи! – сказал я, внимательно оглядывая присутствующих. – Кто из вас будет председатель Мурманского Совета Тимофей Дмитриевич Аверченко?

19 (6) ноября 1917 года. Полдень. Псковская железная дорога. Неподалеку от Луги. Штабной вагон первого эшелона механизированной бригады Красной гвардии

Полковник ГРУ Бережной Вячеслав Николаевич

Стучат колеса, гремят сцепки, отчаянно кричит паровоз на поворотах, предупреждая путников, переходящих через пути, о своем появлении. Поля и леса за окнами вагона покрыты первым снегом. В штабном вагоне компания, сюрреалистическая для нашей прошлой реальности.

Представьте себе сидящих рядом и мирно беседующих участников той нашей, здесь не состоявшейся Гражданской войны. С красной стороны присутствуют всем известный главком Фрунзе и войсковой старшина Миронов, в нашем прошлом создатель 2-й Конной армии, впоследствии убитый по приказу Троцкого. Хороший командир, грамотный, выдержанный, любимый подчиненными. Таких надо беречь, тем более что сам Троцкий уже почти месяц как служит кормовой базой могильным червям. Белую сторону представляют младший брат последнего царя генерал Михаил Романов, генералы Деникин и Марков, а также контр-адмирал Пилкин. Ну и я, как вишенка на торте. Хорошая компания, характерная, одним словом.

Настроение у всех немного пасмурное. Все же едем на войну, причем на войну с теми, кого совсем недавно было принято называть «своими». Кровавое безумие, случившееся в нашей истории, еще не охватило Россию, но уже тлеют его первые угольки. А наши заклятые закордонные друзья всеми силами стремятся их раздуть. Сейчас мы, как пожарные, едем заливать тлеющее, чтобы потом не пришлось тушить всероссийский пожар. Господа генералы повесили головы, о чем-то думают. Хотя чего тут думать, если не дадим расколоть страну на белых и красных, тогда и с остальными проблемами, скорее всего, справимся еще до весеннего сева.

– Вячеслав Николаевич, – вдруг неожиданно поднял голову генерал Деникин, – а скажите мне вот что: с чего это вдруг хохлам против матушки России бунтовать вздумалось? Ведь жили же получше многих на своих черноземах, а тут такая незадача. Что там на эту тему в ваши времена говорили? Ведь, как я понимаю, и через сто лет болезнь была совершенно не изжита.

Остальные присутствующие тут же зашевелились и навострили уши. Намечалась очередная политинформация, подкрепленная сведениями из будущего. Тут бы толкового замполита с хорошо подвешенным языком, но где ж его взять-то… Ничего, мы и сами с усами, как-никак академии заканчивали.

– Антон Иванович, – сказал я, – вам как лучше объяснить – по-простому или по-научному? Если по-простому, то ясновельможное украинское панство и интеллигенция просто зажрались за времена тихой и спокойной жизни в составе Российской империи. Поскольку, как правильно вы изволили заметить, черноземы имеют место быть, а от набегов татар, янычар и всяких ляхов с уграми их уже двести пятьдесят лет оберегал стоящий на рубежах русский солдат с ружьем. Вот и взбрыкнуло ретивое, особенно у интеллигентов. Да, мол, никто нам не нужен, мы и сами с усами, «Украина понад усе», и все такое. Понимаете?

– Понимаем и всемерно соглашаемся с вами, – кивнул Антон Иванович Деникин, – только ведь эта, как вы изволили выразиться, «зажратость» – она ведь тоже не причина, а всего лишь следствие. Мы-то люди грамотные, понимаем. Вон, в Воронежской, Курской, Саратовской губерниях мужики тоже на черноземах живут и тоже в безопасности от набегов. И ничего, не зажрались. Расскажите-ка, что там на эту тему наука через сто лет думает. А-то как бы у нас не получилось, как у того доктора, который сифилис йодом лечил, а триппер керосином. Рассказывайте, рассказывайте.

Я вздохнул.

– Ну, во-первых, надо начать с того, что нынешние малороссы к полянам времен Владимира Мономаха не имеют ровно никакого отношения. Они пришлые из Полесья на эти земли, которые опустели во время круговерти Батыева нашествия.

– А куда же подевались те самые поляне? Неужели Батый их всех… – недоверчиво спросил генерал Марков, проводя ребром ладони по горлу.

– Отнюдь нет, Сергей Леонидович, – ответил я, – резня была, конечно, и в рабство людей уводили. Но только вот Батый пришел и ушел назад в степи свои, а вместо князей киевских, черниговских и прочих расплодились разные тати, и начался хаос.

Как это точно было, история знает плохо. Только в это время начинают резко прирастать народом Владимир, Суздаль, Кострома, Ярославль, Нижний Новгород, Тверь… То есть то, что мы сейчас называем Великороссией. Причем прирастать именно славянским, а не местным финно-угорским населением. Хотя и оно там присутствовало.

А в Киеве в это время было восемнадцать домов, татарский ям и двести человек населения. Послы папские, проезжая через то место, где когда-то стоял огромный город, видели какие-то землянки, в которых жили люди. Потом Малороссию захватили литвины, потом поляки, установив какой-никакой порядок, и вот тогда на малоросских жирных черноземах и начали селиться выползшие из болот полещуки да переселенцы-холопы из Польши.

– Ну, об этом мы более-менее знаем – в Академии Генштаба историю учили, – кивнул Марков. – Но ведь все это было давно, почти восемьсот лет тому как. Неужели, как говорят ваши головорезы, за это время все не могло хоть как-то устаканиться?

– Ну, Сергей Леонидович, – протянул я, – добавьте к той истории еще триста лет под Речью Посполитой. Ведь польско-литовское иго было куда страшнее татарского. Баскак собирал ясак, но в душу к народу не лез. А тут иноверные паны с жиру бесились так, что мама не горюй. И церкви жгли, и священников убивали, и насильно в католичество перекрещивали. Да и русские, потомки князей, тоже в католичество подались. Вспомните гетмана Вишневецкого – «кровавого Ярему», который кровью залил Малороссию во времена Богдана Хмельницкого. Так с детства он православным был. А потом папистом стал. Даже мать его родная прокляла.

Все, что людям тамошним перенести пришлось, даром не прошло. Вот и получился народный типаж малоросса такой, какой он есть – хитрый и себе на уме, готовый поддержать любую власть, лишь бы его самого не трогали. Про верхушку же малороссийского общества хорошо написал Николай Гоголь.

И я процитировал по памяти:

– «Знаю, подло завелось теперь на земле нашей; думают только, чтобы при них были хлебные стоги, скирды да конные табуны их, да были бы целы в погребах запечатанные меды их. Перенимают черт знает какие бусурманские обычаи; гнушаются языком своим; свой с своим не хочет говорить; свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке. Милость чужого короля, да и не короля, а поскудная милость польского магната, который желтым чоботом своим бьет их в морду, дороже для них всякого братства».

– Да, – сказал тихо Деникин, – приходилось читать «Тараса Бульбу». Но что-то русское в Малороссии все же осталось?

– Осталось, – ответил я, – вера православная осталась, хоть и гонимая она там была. Создавали верующие «православные братства», стояла непоколебимо, как скала, под натиском униатов Киевско-Печерская лавра с мощами святых старцев.

Я перевел дух.

– В результате всех этих пертурбаций в середине семнадцатого века государь Алексей Михайлович присоединил к Московскому царству территории, населенные прорусски настроенным простонародьем и пропольски настроенной старшиной. Все помнят, сколько потом раз эта старшина изменяла России и при Алексее Михайловиче, и при Петре Алексеевиче, и при последующих государях и государынях вплоть до Екатерины Великой, которая просто-напросто разогнала этот гадючник.

Фрунзе огладил бороду и хитро оглядел присутствующих.

– Так по-вашему, Вячеслав Николаевич, получается, что Маркс был прав. Простой народ правильно понимал суть вопроса, а его классовый антагонист нет. Как говорится, легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому в рай.

– И вовсе нет, Михаил Васильевич, – ответил я, – классовый вопрос тут лежит как бы перпендикулярно ходу истории. Суть в том, что власть польского короля была по факту оккупационной. Ну, не чувствовали поляки своей общности с православным населением, и все тут. И поэтому в помощники себе подбирали таких же отщепенцев, которые более бы зависели от милостей польского короля и магнатов, чем от мнения своих же земляков. Или просто отдавали свои владения на откуп евреям-арендаторам, по совместительству – корчмарям. Те были чуждыми местным и по вере, и по тому, что называется в наше время менталитетом.

Еще раз вспомню того же Гоголя. «На расстоянии трех миль во все стороны не оставалось ни одной избы в порядке: все валилось и дряхлело, все пораспивалось, и осталась одна бедность да лохмотья; как после пожару или чумы, выветрился весь край. И если бы десять лет еще пожил там Янкель, то он, вероятно, выветрил бы и всё воеводство».

Так вот, о внутренней сущности малоросса я уже вам говорил. Это малороссийское себялюбие и эгоизм, в наше время называемые «хатоскрайностью», дают благоприятную почву для проявления возможного предательства. И после Переяславской Рады эти люди никуда не делись, продолжая управлять гетманщиной, как я уже говорил, до тех самых времен, пока старшина не была разогнана, а все способные приносить государству пользу не были перечислены в российское служилое сословие – дворянство, мелкопоместное и не очень.

Я пристально посмотрел на Фрунзе.

– Прошу обратить внимание, Михаил Васильевич, – служилое сословие в России будет востребовано всегда, при любом правителе и любом социальном строе. Пока есть государство, этому государству необходимы люди, которые были бы готовы ему служить не за страх, а за совесть, и за свою службу рассчитывать на какие-то привилегии и льготы.

Конечно, это полное безобразие, когда из почти двух миллионов дворян мужеского пола служили государю и отечеству всего около ста тысяч. Но этот вопрос надо задавать не тем офицерам и чиновникам, которые честно тянули свою лямку, а старшему брату, отцу, деду и отчасти прадеду присутствующего здесь Михаила Александровича.

Чистить надо было авгиевы конюшни аристократии и дворянства регулярно, ссылая бездельников и дармоедов: кого в дальнюю Европу, город Лондон, кого в дальнюю Азию, город Петропавловск-Камчатский. Петровская табель о рангах исправно поставляла дворянству свежую кровь в лице способных людей. Вот сидящий здесь Антон Иванович, а точнее его отец, тому наглядный пример.

А, простите за грубое сравнение, если социальный организм кушает, то он должен и гадить тем, что для пищеварения оказалось непригодно. Если нет выброса дерьма, то происходит самоотравление и гибель. Вспомните хотя бы историю с распутинщиной. Конечно, вокруг это прелюбопытного субъекта наворочено множество небылиц, но факт остается фактом – с пристрастия последнего русского императора, а точнее, его супруги к разного рода шарлатанам и ясновидцам и началось падение династии.

Вот если бы вы, уважаемый Михаил Александрович, и ваши ближайшие родственники выполняли свои царские обязанности как следует, как, например, ваш великий предок, государь Петр Алексеевич, то мы бы с вами сейчас, возможно, и не разговаривали, ибо не было бы причин для нашего появления здесь.

Фрунзе утвердительно кивнул, а Михаил Александрович смущенно огладил рыжеватую бородку, как бы признавая свою личную вину за то, что дела в дворянстве оказались так запущенны, и я продолжил:

– Но теперь давайте вернемся к нашим баранам, пардон, малороссам. После того как старшина превратилась в обычное служилое дворянство, а самые неуемные, типа гетманов Мазепы и Калнышевского, изгнаны или загремели за решетку, жизнь в Малороссии наладилась. Из среды малороссов вышло немало славных людей, достойных слуг нашего государства, проявивших себя и на военной стезе, и на гражданской службе. Вспомните математика Остроградского, генерала Котляревского, писателя Гоголя, канцлера Безбородко. Империя Российская щедро извлекала из образованного слоя малороссов и расселяла в разные концы способных и талантливых людей в качестве министров и чиновников, генералов и офицеров, художников, артистов, инженеров, ученых, философов. Выучившись и сделав карьеру, эти люди потом селились в Петербурге, Москве, Казани, Владикавказе, Ташкенте, Владивостоке и Мукдене и редко возвращались в Малороссию.

В науке этот процесс называется маргинализацией. Появилось целое поколение старосветских помещиков, хорошо описанное Николаем Васильевичем Гоголем. Из среды маргиналов и вырос слой «щирых» украинских интеллигентов, которые мечтали отделиться от России и тут же присосаться к новому хозяину. Помните, как Гоголь говорил про желтый чобот польского магната?

Отсюда и новая мазеповщина. Те люди, которые сейчас верещат о самостийности в Киеве, просто надеются, что тридцать сребреников – это совсем не иудины деньги, а неплохой начальный капитал. На настоящий момент дела у малороссов зашли довольно далеко, но еще есть возможность их поправить.

– И как вы предлагаете поправить эти дела? – с любопытством спросил генерал Марков.

– А так же, как и по остальной России, – пожав плечами, ответил я. – За тем туда и едем. Кто на нас пойдет с оружием – уничтожим, кто не захочет отказаться от самостийщины – отправим куда подальше. Например, в Австро-Венгрию – там их духовная родина, там они пусть и строят свою «незалэжность». Если, конечно, поляки и немцы с венграми им это позволят. Ну, а прочим доступно объясним, что малороссы – просто часть огромной и славной общности – русского народа. Ведь вы, уважаемый Филипп Кузьмич, – обратился я к внимательно слушавшему Миронову, – не будете говорить, что казаки – это особая нация, а не часть русского народа?

– Не буду, – улыбнувшись, сказал войсковой старшина, – хотя и у нас на Дону есть разные малохольные, которые говорят об этом. Так умишком грабленных везде хватает…

– Вот видите, – сказал я, – в общем, надо лечить Малороссию, и чем быстрее, тем лучше. Иначе она снова станет одновременно и Руиной, и Диким полем.

– Да-с, господа-товарищи, – протянул генерал Марков, – история сия тянется чуть ли не от Адама и Евы. В одном вы правы, Вячеслав Николаевич, за тем и едем, чтоб не допустить этой самой Руины.

В руках генерала появилась серебряная фляга.

– Давайте выпьем за любимую всеми нами Россию-матушку, пусть и советскую, но единую и неделимую. С Богом!

22 (9) ноября 1917 года. Вечер. Петроград. Суворовский, дом 48

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

За нашими суровыми буднями мы как-то подзабыли о простых человеческих чувствах. А от них никуда не деться. И сегодня с утра появился повод гульнуть. В общем, пришла ко мне в кабинет наша красавица, Иришка и, потупив глазки, сказала:

– Александр Васильевич, я… Мы… В общем, я и Сосо… Ну, товарищ Сталин…

– Ну, не тяни кота за хвост, – не выдержал я, – говори, что там у вас?

Ира вздохнула, залилась краской и смущенно сказала:

– Дядя Саша, я к Иосифу Виссарионовичу перехожу жить. Он сделал мне предложение, и я согласилась… Вы только не думайте, – быстро сказала Ирина, – он сказал, что все будет по-честному, брак зарегистрируют, а вот в церкви он венчаться не хочет. Говорит, что это не так уж и важно, да и товарищи не поймут.

Я почесал макушку. Ну что ж тут поделаешь? Ирочка – девушка умная, не какая-нибудь экзальтированная барышня, которая первому встречному на шею бросается. Если у них там все так серьезно… Пусть живут – запретить я ей не могу, в конце концов, кто я ей?

Ирочка со страхом и надеждой поглядывала на меня – а вдруг я буду против? Смешно, да?

– Ну, ладно, распишитесь в загсе, или как эта штука здесь называется, – сказал я ворчливым голосом двоюродной тещи, – а жить-то где будете? Не к Аллилуевым пойдете же? Там тебе Надежда все волосы выдерет и глаза выцарапает…

– Александр Васильевич, – быстро затараторила обрадованная Ирина, – мы уже обо всем подумали. Мы будем жить на Суворовском, где у нас узел связи. Так будет всем удобно. И до Смольного и до Таврического рукой подать, да и наши ребята, если что, в обиду не дадут. Места там много, комнаты одной нам вполне хватит, – и Ирина опять залилась густым румянцем.

«Вот егоза, – подумал я, – пришла у меня совета спросить, а оказывается, она уже все просчитала и все решила».

– Ну, ладно, – сказал я, – если так, то хорошо. А что по этому поводу думает сам Сталин? Надо бы мне с ним на эту неслужебную тему переговорить.

– Дядя Саша! – воскликнула Ирина. – Так я его сейчас позову. Он тут, ждет меня в коридоре.

И она выбежала из кабинета, а через минуту вернулась, ведя за руку немного смущенного председателя Совнаркома. Сталин сейчас был не похож сам на себя. Во всяком случае, я его еще не видел в таком состоянии. Он волновался, хотя очень старался не подавать вида. Похоже, что этот потертый и побитый жизнью мужчина сейчас чувствовал себя юношей, который пришел к родителям невесты, для того чтобы попросить ее руки.

– Товарищ Тамбовцев, Александр Васильевич… – начал было он. От волнения его голос был немного хриплым, а кавказский акцент – более заметным, чем обычно.

– Товарищ Сталин, – перебил я его. – Ирина мне все уже рассказала. Возражать и отговаривать ее я не стану, надеюсь только, что вы в семейной жизни будете счастливы. Только Ирина, скажу честно, не подарок. Наши девицы совсем не похожи на здешних. Но время сейчас настало такое, что именно амазонки-воительницы типа Ирины как раз и будут чувствовать себя в вихре революционных событий, как рыба в воде. Так что, как на Руси говорят в таких случаях, совет вам да любовь…

– Спасибо, Александр Васильевич, – с чувством сказал Сталин, – я постараюсь сделать все, чтобы Ирина была счастлива со мной. А то, что она не похожа на других девушек, так это я сразу почувствовал, и именно поэтому ее полюбил. Вы правы, – добавил он, – время сейчас особое, и часто бывает так, что решения надо принимать быстро. Вот мы его с Ириной и приняли.

Я подошел к Ирочке и Сталину, словно желая, как это делалось в старину, благословить молодых. Впрочем, семейной иконы у меня не было, поэтому я чмокнул в румяную щечку Ирину и крепко пожал руку Сталину. Они переглянулись, а потом Иосиф Виссарионович сказал мне:

– Товарищ Тамбовцев, мы бы хотели пригласить вас на наше, так сказать, торжество. Правда, из-за нехватки времени, все будет обставлено скромно. Мои земляки прислали из Грузии хорошего вина, Ирочка обещала испечь пирог и сготовить чанахи. И еще какой-то салат особенный – оливье. Она сказала, что это напомнит вам о том времени, из которого вы прибыли в наш мир.

Естественно, я принял их приглашение, и вот сижу за столом в комнате на Суворовском, потягиваю прекрасное красное вино и слушаю, о чем говорят гости нашей «сладкой парочки».

А гостей было, в общем-то, и немного. От наших, пришельцев из будущего, кроме меня и Ирины за столом сидела Нина Викторовна – она была своего рода «посаженой матерью» – и коллега Ирины по телегруппе Андрей Романов. Он стал «посаженым отцом». Сталин пригласил на торжество Феликса Эдмундовича и своего старого знакомого, товарища по отсидке в Баиловской тюрьме, Григория Константиновича Орджоникидзе. Того самого, которого у нас принято называть его партийным псевдонимом «Серго».

Мне показалось, что Сталину хотелось, чтобы рядом с ним был кто-нибудь из его земляков. Видимо, начиная новую семейную жизнь, он вспоминал свою первую супругу – Като Сванидзе, умершую в 1907 году от тифа. Я знал, что Сталин очень ее любил и тяжело переживал ее смерть.

Разговор шел веселый и, как это принято в таких ситуациях, ни о чем. Выпито было уже немало, Орджоникидзе, который был кем-то вроде тамады, произносил красивые кавказские тосты и все время поглядывал на Ирину. «Эх, – наверное, думал он, – повезло земляку! Мне бы такую пери! Красавица! Вах!»

Сидящий рядом с ним Железный Феликс тоже с интересом поглядывал на Ирину. Я усмехнулся – надо же, выходец из сельского пролетариата Сосо Джугашвили пригласил на свою свадьбу двух представителей класса угнетателей: дворянина Орджоникидзе и шляхтича Дзержинского. Революция – весьма интересная штука. И здесь не все так просто, как таблица умножения. Многие стопроцентные пролетарии и крестьяне от сохи пошли против революции, а вот дворяне, в том числе и потомственные, как раз отдавали за нее свои жизни.

Серго и Сталин затянули в два голоса какую-то грузинскую песню. Слов я не понимал, но слушать было приятно. У Сосо оказался красивый голос и хороший музыкальный слух. Я вспомнил, что в Горийском духовном училище он был регентом и пел в церковном хоре.

Закончив пение, Серго произнес очередной тост, а потом предложил и нам что-нибудь спеть. Из репертуара будущего. Я посмотрел на Андрея Романова. Помнится, он неплохо играл на гитаре. Тот все сразу понял и вышел из комнаты. У наших морпехов была довольно приличная шестиструнка, на которой они в свободное время музицировали.

Наш музыкант немного подстроил гитару, подкрутил колки и, окончательно убедившись, что оружие готово к бою, вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул. И Андрей начал мою любимую.

Светит незнакомая звезда.

Снова мы оторваны от дома.

Снова между нами города,

Взлётные огни аэродромов…

Здесь у нас туманы и дожди.

Здесь у нас холодные рассветы.

Здесь на неизведанном пути

Ждут замысловатые сюжеты…

Надежда – мой компас земной,

А удача – награда за смелость.

А песни…

Довольно одной,

Чтоб только о доме в ней пелось.

Я услышал справа от себя всхлипывания. Посмотрев, я увидел, что Ирина подпевает мне тихим красивым голосом, а по ее щекам текут слезы. Видимо, ей вспомнился дом, которого она больше никогда не увидит, родители, друзья…

Жестом я остановил Андрея и, немного подумав, сказал ему:

– Давай другую, нашу…

Он заиграл, а я запел:

Сколько зим, сколько лет,

Сколько вод утекло,

Сколько жизней прошло без меня,

Сколько жизней ушло от меня.

Я вернулся домой, а виски сединой

Припорошило в дальних краях,

Да и грудь вся в сплошных орденах.

По высокой, высокой траве

Я пройду в полный рост,

Полной грудью вдохну воздух этих полей,

Мной давно позабытый на вкус.

Сталин и Серго внимательно слушали песню, которая будет написана в далеком будущем. В конце Сосо даже начал подпевать.

Вот так и прошел наш вечер. Ирочка осталась на Суворовском, а мы с Андреем оправились в Таврический, чтобы у меня в кабинете продолжить наш вечер воспоминаний…

23 (10) ноября 1917 года. Полдень. Александровск-на-Мурмане (Полярное)

Двадцать третьего ноября по григорианскому календарю солнце всходит в Мурманске и его окрестностях в час дня, а уже в четыре часа по полудню ныряет обратно за горизонт. Световой день длится всего три часа. Еще неделя, и на Кольский полуостров почти на два месяца опустится полярная ночь.

Да и сейчас погода тоже не балует. Резкий порывистый ветер несет со стороны залива заряды мелкого колючего снега, бросая его в покрасневшие от холода лица наблюдателей. Александровск-на-Мурмане – это крайняя северная точка Советской Республики. Флотилия Северного Ледовитого океана перешла на сторону советской власти в тот же день, как стало известно о том, что премьер Керенский подал в отставку, поручив формировать новый кабинет большевику Сталину. Еще совсем недавно вся флотилия состояла из старого броненосца «Чесма», времен Русско-японской войны (бывшая «Полтава»), и такого же старого бронепалубного крейсера «Аскольд».

Но случилось так, что восемнадцатого ноября по новому стилю, с приходом отряда кораблей из состава Особой эскадры, на Мурмане все круто поменялось. Новые люди, новые нравы. Вечером того же дня прибыл первый эшелон с набранной на Балтике сменной командой для «Чесмы».

Новым командиром линкора, как громко был назван спущенный на воду еще в XIX веке броненосец, стал имеющий большой авторитет на флоте капитан 1-го ранга Алексей Михайлович Щастный. Кстати, когда стали искать его предшественника, каперанга Черкасова, то просто не нашли. Очевидно, тот, решив не рисковать, предпочел по-тихому самодемобилизоваться.

Внешне чем-то похожий на Феликса Дзержинского, каперанг Щастный тут же приступил к энергичному выдворению с боевого корабля его обитателей и приведением «Чесмы» в полную боевую готовность. Зимой на Севере между днем и ночью почти нет разницы, а люди хорошо отоспались во время долгой поездки из Питера.

В той истории авторитет и кипучая энергия позволили Алексею Михайловичу организовать героический Ледовый переход Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт. Возможно, что эти качества и послужили причиной его трагической гибели. Троцкий боялся растущего авторитета молодого тридцатисемилетнего контр-адмирала и, мстя за нарушение негласного соглашения с германцами, по которому Балтфлот должен был быть сдан им в целостности и сохранности, подвел Щастного под расстрел.

А может, дело было совсем не в германцах, а в британо-американцах, и русские корабли должны были быть не пленены, а затоплены, как это позже случилось в Новороссийске с частью сил Черноморского флота? Как бы то ни было, но факт остается фактом – в той истории после Гражданской войны и разрухи у СССР остались лишь те боевые корабли, которые каперанг Щастный привел весной 1918 года в Кронштадт.

Но в этой реальности «иудушка» Троцкий был уже мертв, проклят и предан забвению. А его немногочисленных последователей НКВД преследовало как бешеных псов. И недаром Ленин уже сказал на заседании поредевшего ЦК свою знаменитую фразу про то, что «революция должна уметь себя защищать». Только сейчас он имел в виду, что злейшим врагом любой революции являются сами революционеры, готовые разрушить, уничтожить государство. Идея «окончательного слома» была похерена и забыта. А идея мировой революции плавно трансформировалась в реальность второго этапа революции российской. Ну, а когда неизбежные противоречия, которые будет неспособна разрешить Первая мировая война, приведут к еще одной вспышке мирового насилия, то Советская Россия должна быть готова к ней лучше, чем в прошлый раз.

Здесь, в Мурманске, в настоящий момент закладывался один из краеугольных камней Плана, который позволит правительству Сталина избежать крупномасштабной гражданской войны. При сохранении контроля над Мурманом и наличии здесь сильной группировки советских ВМФ, будут невозможны никакие поползновения французов и британцев на Русский Север и их поддержка находящимся тут антибольшевистским силам. Да и сами эти силы теперь далеко не той численности и уровня мотивации, что в прошлой редакции истории. Но все же легче затоптать тлеющую искру, чем потом тушить разгоревшийся пожар.

Поэтому оборона Мурмана от эскадры сэра Генри Френсиса Оливера – это ключевой момент по недопущению гражданской войны на Русском Севере. Вслед за сменной командой для «Чесмы» из Петрограда в будущий Мурманск прибыл экипаж для интернированного британского броненосца «Глори», переименованного в «Моонзунд», командование над которым принял кавторанг Зубов, бывший командир эсминца «Мощный». Последним, уже в полдень девятнадцатого числа ноября месяца, в Мурманске появилось пополнение для крейсера «Аскольд», командовать которым был назначен каперанг Галлер, сменивший посаженного ревкомовцами в кутузку предыдущего командира крейсера каперанга Шейковского, прозванного матросами «Сопля на цыпочках». К сожалению, есть такие люди, для которых сословный гонор стоит выше, чем служба Родине. Но барон фон Галлер не разделял их воззрения.

Тогда же, в полдень девятнадцатого ноября, интернированная команда с «Глори», а также британская и французская миссии в полном составе были погружены на почти полностью разоруженный «Виндиктив», который под конвоем двух миноносцев был препровожден в нейтральные воды. Для самообороны от германских подлодок устаревшему британскому крейсеру были оставлены замки только на четырех 76-мм пушках. Товарищ Сталин давал британскому Адмиралтейству последнюю возможность одуматься, развернуть эскадру и не доводить дело до кровопролития.

При этом надежд на благоразумие британцев у тех, кто нес ответственность за безопасность Русского Севера, было мало. Ибо, как известно, кого Бог желает наказать, того он лишает разума. И поэтому на Мурмане шла круглосуточная подготовка к обороне.

Времени было мало – на все про все до боестолкновения оставалось не более четырех суток. «Дредноут» – корабль серьезный, вооруженный десятью орудиями Mark X калибром двенадцать дюймов и с длиной ствола в сорок пять калибров. В распоряжении контр-адмирала Иванова Седьмого для противодействия англичанам имелись всего восемь орудий того же калибра. Четыре двенадцатидюймовки с длиной ствола в сорок калибров находились на «Чесме», и четыре, с длиной ствола в тридцать пять калибров – на «Моонзунде», бывшей «Глори». В открытом море и в линейном сражении они не смогли бы противостоять «Дредноуту» – слишком уж велико было его превосходство в огневой мощи, скорости и бронировании. Но в узостях Кольского залива и дома, где помогают стены, все могло быть совсем по-другому.

Диспозиция будущего сражения была составлена Военным советом флотилии. В него вошли контр-адмирал Иванов, кавторанг Белли и командиры «Североморска», «Адмирала Ушакова», «Чесмы», «Моонзунда» и «Аскольда». Выглядела она так.

Члены Военного совета исходили из того, что британская эскадра пойдет к Мурману на прорыв в течение тех самых трех часов светлого времени, которые будут в их распоряжении. В противном случае, при попытке блокирования базы, «Дредноут» и британские броненосные крейсера будут потоплены в темное время суток на Кильдинском плесе «Североморском» и «Адмиралом Ушаковым» с помощью сверхдальнобойных подводных ракет «Шквал».

В связи с отсутствием на кораблях времен Первой мировой войны каких-либо ночных средств обнаружения и наблюдения, бой больше напоминал бы расстрел. После уничтожения крупных артиллерийских кораблей предполагалось предъявить эсминцам сопровождения, угольщикам и кораблям с десантом ультиматум с требованием немедленной капитуляции под угрозой полного уничтожения. Температура воды в Баренцевом море в это время года около плюс пяти градусов по Цельсию, а средняя продолжительность жизни без водолазного термокостюма – около восьми минут. Верная смерть для всех, кроме моржей и нерп.

Но вариант блокирования Мурмана на дальних подступах был маловероятен по нескольким причинам. У британцев отсутствовала опорная база для блокадного флота, по типу японской базы на островах Эллиота при блокировании Порт-Артура в Русско-японскую войну. Нет такой базы – нет и блокады. Элементарный расчет показывал, что, получив отпор и покружив в окрестных водах с неделю, британцы будут вынуждены повернуть обратно.

Сам Мурман вместе с Александровском, по всей видимости, и должны были стать для Антанты такой опорной базой при дальнейшем захвате Русского Севера. Конечно, в дальнейшем британское Адмиралтейство может нагло влезть и в порты северной Норвегии. Но не в этот раз – ведь операция планируется явно второпях, накануне наступления полярной ночи, и главная ставка делается на захват целей с наскока. Русские офицеры понимали, что если удастся отбить эту атаку, то повторного, куда лучше подготовленного визита следует ждать уже в марте 1918 года, что даст на подготовку к нему три-четыре месяца.

Против англичан играл и чисто психологический момент. Британский морской лорд, действующий против «сухопутных восточных варваров» и обладающий абсолютным превосходством в силе, скорее всего, выберет самый простой и прямолинейный способ решения задачи.

Диспозиция составлялась, исходя из предположения, что не имея другого варианта действий и не рассчитывая на серьезное сопротивление, британцы тупо попрут, выпятив грудь колесом, вглубь Кольского залива, навстречу орудиям русских кораблей. В этом случае против английских моряков будет играть узкий фарватер, лишающий корабли маневренности. Для усиления эффекта в горле залива между мысом Седловатым и Кувшинной Салмой с миноносцев были в две линии выставлены минные букеты, заряженные на крупную дичь.

Главный сюрприз ждал британцев на безымянном скалистом полуострове, куда на высоту 235 метров над уровнем моря с помощью вертолетов были подняты разобранные на части четыре шестидюймовых орудия с батарейной палубы «Чесмы». Оборудовали позицию также доставленные вертолетом немецкие военнопленные, которым было объявлено, что это их последний «дембельский аккорд» перед отправкой в Фатерлянд. Руководил всеми работами опальный контр-адмирал Кетлинский.

Суть этой затеи заключалась в следующем. С глубоководного фарватера «Дредноут» никак не мог достать эту батарею своим главным калибром – ему просто не хватало угла возвышения орудий. А при попытке занять более удобную позицию для стрельбы он неизбежно выкатывался бы на мелководье и на выставленные там мины.

Батарейцы же имели возможность поражать сверху проходящие мимо них британский корабли в слабо бронированные палубы. Основной целью наводчиков должна была стать средняя часть корабля от носовой надстройки до второй трубы. На смешной дистанции в пятнадцать кабельтовых точность закрепленных на твердом основании пушек должна была быть просто убийственной. Несмотря на это, слабость фугасного действия русских шестидюймовых снарядов была настолько очевидна, что батарея мыслилась больше для отвлечения внимания противника, чем для нанесения ему серьезного ущерба, ведущего к утрате боеспособности.

В то же время контр-адмирал Иванов понимал, что обстрел, ведущийся из мертвой зоны и с близкого расстояния, заставит британского адмирала принять вполне очевидное, но самоубийственное решение – взять право руля, чтобы занять более удобную позицию для введения в дело кормовых башен. Если же такого решения не последует и сэр Генри Френсис Оливер, сжав зубы, будет прорываться дальше по прямой, то его будут ждать другие малоприятные сюрпризы…

«Чесма» и «Моонзунд», заняв позиции на якорях в Екатерининской гавани, откроют перекидной огонь по пристрелянному фарватеру из орудий главного калибра через острова Екатерининский и Большой Олений. Естественно, предусмотрена будет корректировка огня с берегового НП и поднятого в воздух вертолета.

Британские комендоры, не видящие ни противника, ни вспышек его выстрелов, будут вынуждены посылать свои ответы «на деревню к дедушке», что сведет на нет все преимущества «Дредноута» в дальности стрельбы и качестве систем управления огнем.

Главной же фишкой «Чесмы» должны были послужить полученные ею еще во Владивостоке японские фугасные снаряды повышенной мощности, снабженные русскими трубками и залитые пятьюдесятью килограммами тола. В русских фугасных снарядах образца 1911 года тола, кстати, было только тринадцать с половиной килограммов. Проведенные перед Первой мировой войной на Черноморском флоте опытовые стрельбы бронебойными и фугасными двенадцатидюймовыми снарядами образца 1911 года показали, что при остром угле встречи с броней (менее 45 градусов) фугасный снаряд по своему разрушительному действию превосходит бронебойный именно за счет фугасного воздействия по уже надломленной кинетическим ударом бронеплите. Там испытывались относительно слабые русские фугасы. А вчетверо более мощные японские «подарки» с «Чесмы» должны были стать для «Дредноута» крайне неприятным сюрпризом.

Если «Чесма» должна была солировать, то «Моонзунд» со своими еще более старыми орудиями выступит в качестве подпевалы, работая по британским броненосным крейсерам, которые должны были следовать за «Дредноутом». Дело в том, что два корабля того периода, стреляющие по одной цели одним и тем же калибром, будут только мешать друг другу. В то же время батарея Кетлинского ни «Чесме», ни «Моонзунду» не помеха – ни один корректировщик не спутает всплески от падений шести- и двенадцатидюймовых снарядов.

БПК «Североморск» занял позицию в горле губы Большая Волоковая, прикрытый от противника скалистым выступом полуострова и готовый поставить закрывающую его дымовую завесу. Расстояние от его позиции до траверза маяка Седловатый, далее которого британские корабли не должны были пройти, составляло чуть меньше четырнадцати кабельтовых. «Шквал» пройдет его за двадцать пять секунд. Пакета из двух таких торпед хватит, чтобы отправить на дно корабль и посолидней «Дредноута». Причем британцы не успеют уклониться от посланного им привета из будущего. Возникает вопрос, а зачем же тогда вся эта пиротехника с боем и стрельбою. Зачем «Чесма», «Моонзунд», батарея Кетлинского и прочий ненужный героизм?

Ответ прост. В суматохе боя выжившие британцы могут и не понять того, «что это было», приняв взрывы за минную банку или случайное золотое попадание русского фугаса, подорвавшее погреба. Кроме того, золотое попадание, с учетом всего вышеописанного, реально может и в самом деле иметь место. И тогда услуги «Североморска» просто не понадобятся, что позволит сберечь ценные боеприпасы для будущей встречи с кораблями его величества.

Ну, а третья засада – это «сладкая парочка»: крейсер «Аскольд» и эсминец «Адмирал Ушаков», укрывшиеся в пятидесяти пяти кабельтовых к востоку от горла Кольского залива за островом Серый. Их задача – после того как будут побиты «большие британские парни», выйти из засады и, отрезав путь к отступлению, принудить к безоговорочной капитуляции их свиту, состоящую из эсминцев и транспортных судов. Пленные – они всегда пленные. Если приходится отпускать домой германцев, то почему бы не попробовать заменить их британцами или индусами.

Итак, на фоне серого ноябрьского рассвета показались многочисленные дымы подходящей британской эскадры. С НП батареи Кетлинского хорошо был виден идущий первым флагман эскадры, в котором безошибочно угадывался линкор «Дредноут». Следом, с интервалом в полмили, следовали оба броненосных крейсера, а на некотором отдалении от крупных боевых кораблей, словно овцы под охраной пастушьих овчарок, тяжело плелись пузатые транспорты с войсками, угольщики и эсминцы сопровождения.

Для русских моряков это известие не стало неожиданностью – радар «Адмирала Ушакова» засек британскую эскадру еще несколько часов назад, когда она только огибала полуостров Рыбачий. Завидев вход в Кольский залив, «Дредноут» и оба броненосных крейсера увеличили ход, отрываясь от транспортного каравана. Практически одновременно на русских кораблях взвыли ревуны боевой тревоги. Несмотря на зябкий ветер с Баренцева моря, день обещал быть очень жарким.

13:10. НП флотилии Ледовитого океана на острове Екатерининский

Контр-адмирал Иванов сошел с катера на берег и оглянулся. На «Чесме» и «Моонзунде» кипела видимая даже невооруженным глазом лихорадочная предбоевая суета. На кораблях чуть заметно курились первые трубы, что говорило о том, что пары в котлах поддерживаются только для работы динамо-машин и отопления жилых и боевых помещений.

Вот башни главного калибра повернулись, и двенадцатидюймовые стволы уставились в небо, навстречу приближающейся британской эскадре. В ту же сторону уставились и башни среднего калибра, но их час наступит позже, если противнику вообще удастся подойти к рубежу открытия огня средним калибром. Вес двенадцатидюймового снаряда – четыреста десять килограммов, а шестидюймового – сорок. В «чемодане» главного калибра залито пятьдесят кило тротила, а в шестидюймовом снаряде только полтора кило влажного пироксилина.

В расположенном на том берегу бухты Екатерины Александровске было заметно нездоровое, но вполне ожидаемое оживление. Патрули из морских пехотинцев и недавно сформированных красногвардейцев брали под охрану ключевые точки города и просили обывателей не мельтешить на улицах в поисках острых ощущений, а как можно скорее попрятаться по подвалам и специально отрытым убежищам и щелям. Наготове была и пожарная команда. Ведь не сумев нащупать русские корабли, ведущие перекидной огонь через сопки, британские снаряды, скорее всего, упадут на город и причалы.

Еще мичманом Модест Васильевич Иванов участвовал в обороне Порт-Артура и помнил перекидные обстрелы города и порта японской эскадрой. Вздохнув, контр-адмирал запахнул борта шинели и, повернувшись, быстрым шагом пошел по дощатому тротуару к сопке в центре острова, на вершине которой пришельцами из будущего был оборудован флотский НП.

Поднявшись на высоту шестьдесят четыре метра над уровнем моря, из-под бревенчатой кровли в три наката контр-адмирал обозрел Кольский залив от Александровска до самого горла. Лежащий впереди пологий и низменный остров Большой Олений не мешал наблюдению. Выполнявший роль адъютанта мичман Колбасьев молча подал адмиралу Иванову бинокль. Через просветленную цейсовскую оптику был четко виден идущий первым линейный корабль «Дредноут». Клубы густого черного дыма частично закрывали следующие за ним в кильватере броненосные крейсера.

На глаз скорость британского соединения оценивалась узлов в пятнадцать. То ли противник опасался навигационных сюрпризов на незнакомом фарватере, то ли артиллерийские офицеры «Дредноута» попросили не задымлять им главный КДП, расположенный на грот-мачте, сразу за первой трубой.

– Красиво идут, черти, – выдохнул стоящий рядом с Ивановым кавторанг Белли. – Модест Васильевич, может, прикажете открыть огонь?

– Рано, Владимир Александрович, рано, – ответил Иванов. – Пусть этот сэр Оливер влезет «Дредноутом» в горло залива, тогда и посмотрим, что он там сможет сделать на фарватере, маневрируя под нашим огнем.

Кавторанг Белли кивнул. Он помнил, что в результате вчерашней учебной стрельбы срочно доставленными из Питера двенадцатидюймовыми практическими снарядами фарватер был пристрелян на всем своем протяжении. Кроме того, выйдя во время стрельб в море на эсминце «Властный», кавторанг лично убедился, что командующий идущей на прорыв британской эскадры не сможет обнаружить русских кораблей. А плюхнувшийся в воду всего в полукабельтове от эсминца шальной двенадцатидюймовый «чемодан» вызвал у Владимира Белли тот небольшой нервный озноб, который появлялся у него во время боевого похода. А главное, что он понял, что они сделали все возможное и невозможное, готовясь к грядущему сражению. И теперь все должен решить бой, который, как говорят потомки, «покажет всё».

Рядом с Ивановым и Белли возилась у своих приборов группа прикомандированных с «Североморска» офицеров и мичманов. Сюда же стекались данные с НП батареи Кетлинского и еще одного, вспомогательного НП на острове Торос. Каждую минуту на установленный в блиндаже тактический планшет наносилось новое положение британских кораблей и на стоящие на мертвых якорях «Чесму» и «Моонзунд» передавались данные для перекидной стрельбы.

– Товарищ контр-адмирал, разрешите обратиться, – прервал звенящую тишину один из мичманов и, после утвердительного кивка Иванова, продолжил: – С Тороса сообщают, что наблюдают в хвосте британской эскадры идущий на малом ходу «Виндиктив».

– Вернулись крас-с-савцы, – хмыкнул контр-адмирал Иванов, продолжая наблюдать за британской эскадрой в бинокль. – Одного раза мордой об палубу им показалось мало. Ну, пусть теперь мистер Кемп не обижается на нас, если что.

Напряжение нарастало с каждой секундой, британцы вот-вот должны были пересечь ту невидимую черту, после которой на броненосцы будет передана команда.

– Открыть огонь!

13:15. Батарея Кетлинского

Стоя на наблюдательном пункте батареи, контр-адмирал Кетлинский наблюдал в бинокль за приближающимися британскими кораблями. Рядом, на дальномерном посту, оптический дальномер сопровождал «Дредноут», ориентируясь на его переднюю мачту, и сигнальщик каждые полминуты выкрикивал наводчикам дистанцию до цели. Наводчики крутили маховики, и хоботы четырех шестидюймовых орудий Кане, как приклеенные, следовали за британским кораблем, целясь в его носовую башню. Почему так? Дело в том, что пока снаряд, вылетевший из ствола, пролетит до цели те самые два с половиной – три километра, «Дредноут», движущийся со скоростью пятнадцать узлов, успеет сдвинуться на двадцать-тридцать метров, и снаряд, с учетом эллипса рассеивания, поразит его между боевой рубкой и второй трубой. То есть в такое место, где даже шестидюймовые снаряды смогут доставить его команде немало головной боли.

– Казимир Филиппович, – сказал ему на прощание контр-адмирал Иванов, – ваша задача не потопить «Дредноут», что физически невозможно – разве если случится чудо и вы влепите «золотой» снаряд в раскрытую по разгильдяйству броневую дверь башни главного калибра. Ваша задача – по возможности снести ему дымовые трубы и котельные вентиляторы, что собьет ему ход, а расползающийся по палубе дым затруднит стрельбу. Если удастся сбить фок-мачту с главным командно-дальномерным постом, так это будет совсем замечательно. За вас в этом деле будут наикратчайшие дистанции стрельбы и невозможность для британцев задрать орудия на требуемый для стрельбы по вам угол. Минут пять-семь вы будете вне обстрела…

– А потом? – машинально поинтересовался Кетлинский, будто забыв, что еще совсем недавно, в связи с потенциальным смертным приговором, для него просто не было никакого «потом».

– А потом вас попытаются достать… И прихлопнуть, как назойливого комара, – ответил Иванов. – Мы, кстати, с каперангом Петровым очень рассчитываем на то, что британский адмирал примет неразумное решение принять вправо, для того чтобы занять позицию годную для обстрела вашей батареи… Если на этот маневр пойдет сам «Дредноут», то все будет просто замечательно… – Контр-адмирал Иванов задумчиво посмотрел вдаль, будто пытаясь разглядеть в ночном мраке приближающуюся британскую эскадру.

В ответ на эти слова Кетлинский тогда только кивнул. Он знал, что два последних дня, точнее ночи, миноносцы флотилии ставили минные букеты вдоль западного края фарватера от острова Торос до острова Седловатый. Перегородить же минами сам фарватер не было никакой возможности, ибо в нужном месте его глубина превышала сто пятьдесят метров. И если в пылу боя, пусть и не «Дредноут», а один из броненосных крейсеров попробует взять «право руля» и выкатится из строя для обстрела его батареи, при этом подорвавшись на минах, то тогда на батарее будут оправданы любые жертвы.

Сейчас, когда до начала боя оставались считаные минуты, Кетлинский, еще раз бросил взгляд на вверенную ему ба- тарею.

Все четыре орудия были установлены на наскоро выровненных орудийных двориках. Особо тщательной обработке и выравниванию подвергался только круг, диаметром чуть меньше сажени, на который при помощи нескольких десятков анкерных болтов и устанавливалась станина орудия. Со стороны Кольского залива заглубленные в скалу орудийные дворики ограждал невысокий, чуть меньше полсажени, гранитный бруствер. На обратном скате скального гребня были выровнены площадки, на которых прикрытые брезентом громоздились ящики с тяжелыми шестидюймовыми унитарами, положенными для орудий Кане, установленных в береговых укреплениях. Там же в скальном массиве были выдолблены ниши, в которых под бревенчатыми перекрытиями оборудовали временные кубрики и перевязочный пункт с самым настоящим фельдшером. Комендоры из новой команды «Чесмы», откуда и были взяты эти орудия, обмундированы в непривычные бугристые панцири из очень прочной искусственной ткани и большие круглые шлемы. Категорический совместный приказ командующего Иванова и комиссара Самохина ко всем участвующим в деле при батарее – надеть все это при подаче сигнала тревоги и до окончания боя носить не снимая. Сие не трусость, а мера предосторожности, ибо сами орудия лишены щитового прикрытия от осколков и летящих камней. Да и сам Кетлинский, обмундированный подобным образом, понимал, что, возможно, для кого-то этот панцирь и шлем станут спасением.

Собственно, эта батарея и рождалась прямо на глазах у Кетлинского. Расскажи ему кто-нибудь раньше, что такое возможно, да еще и в России, он бы ни за что не поверил. Еще четыре дня назад, когда он, взвесив все за и против, сказал «да» в ответ на предложение контр-адмирала Иванова, здесь не было ничего, кроме голых скал. Потом ужасный, воющий своими винтами, летающий аппарат пришельцев из будущего забросил на эти камни саперов из железнодорожного батальона, германских военнопленных в качестве грубой рабочей силы и его лично – контр-адмирала Кетлинского.

Вид, открывающийся во все стороны с этой голой скалы, заставил дрогнуть его сердце. Как артиллерийский офицер, он понял, что это самое подходящие место для организации батареи для обороны входа в Кольский залив. Калибр в шесть дюймов, конечно, слабоват для нанесения серьезных повреждений британскому линейному кораблю, но как говорят пришельцы, «кто хочет сделать дело, тот ищет способы, а кто не хочет – причины». И работа закипела.

Произведя несколько взрывов, саперы наметили будущие орудийные площадки, потом за дело, кирками и ломами взялись военнопленные. Работы велись и днем и ночью, посменно. С вспомогательного корабля пришельцев «Алтай» были доставлены походные электрические генераторы, и свет мощных прожекторов превратил темную ночь в яркий полдень…

А потом была казенная холодная квартира, в которую он забежал на часок, проститься перед боем, из которого не всегда возвращаются. Запомнились заплаканные глаза супруги и дочери Веры. Если он никогда сюда не вернется, эта одиннадцатилетняя девочка, уже не ребенок, но еще не взрослая девушка, запомнит его таким. И потому, отбросив тяжелую многодневную усталость, контр-адмирал подкручивал усы и улыбался из последних сил.

Вспомнив о той, другой истории, о которой ему уже успел тишком поведать каперанг Петров, Кетлинский поежился – пуля, выпущенная неизвестно кем из-за угла, ничем не лучше, чем большевистский ревтрибунал. В конце концов, именно в этот раз ему было дано право выбора, и если он когда-нибудь сюда еще вернется, то все будет совсем по-другому… В том, что большевики выполнят свои обещания, он ничуть не сомневался с того момента, как узнал о побоище под Моонзундом. О них у него сложилось впечатление как о людях, неукоснительно держащих свое слово. А значит – быть по сему.

Кетлинский опять посмотрел на неумолимо приближающийся «Дредноут». Тот уже начал входить в горло залива. Сигнальщик выкрикивал дистанцию почти непрерывно. Пятнадцать кабельтовых с копейками – это же почти как стреляться из пистолета: в прицелы смотрят далеко не новички, промах исключен. Еще совсем немного, и начнется…

– Товарищ контр-адмирал, – окликнул Кетлинского оторвавшийся от аппарата телефонист, – вас к телефону. Командующий, товарищ Иванов…

13:20. Кольский залив, «Дредноут»

Британский линкор, подобно исполинскому утюгу, тяжело вспарывал серые воды Кольского залива. Ради экономии драгоценной нефти, которую не найти на этих диких берегах, британский адмирал, несмотря на вполне вероятный бой, приказал продолжать кормить топки корабля углем. Жирный шлейф черного дыма стелился за британскими кораблями, оповещая всех о том, что в эти дикие края пришла мощь Британской империи, над которой, как известно, никогда не заходит солнце.

Люди, стоящие на мостике «Дредноута», и не подозревали, что именно они и именно сейчас приступят к началу операции, условно именуемой «Закат солнца вручную». Как говорилось в одном еще не написанном произведении, «Аннушка уже пролила масло».

Русские берега настороженно молчали, никак не реагируя на вторжение пришельцев из Туманного Альбиона. Если бы британские морские офицеры были чуть внимательнее, то в серых предрассветных сумерках они смогли бы разглядеть людей в бело-серых камуфляжных костюмах на острове Торос и такие же камуфлированные русские миноносцы в проливе у Кувшинской Салмы. Русские были злы и решительны. Едва только измученная Россия вышла из войны с Германией, как тут же на их месте появились британцы. Так пусть теперь они пеняют на себя.

Контр-адмирал Кемп, в отличие от прочих членов союзной миссии, оставшихся на «Виндиктиве», находился сейчас на мостике «Дредноута», рядом с сэром Оливером. Лицо благородного сэра как напоминание о встрече с пришельцами из будущего украшал шикарный бланш. Когда на палубу «Глори» с небес посыпались русские головорезы, устрашающе размалеванные, словно индейцы из романов Фенимора Купера, адмирал не сразу выполнил команду, произнесенную на плохом английском: «Лежать, руки за голову», за что, со всей широтой русской души, и был приложен фэйсом об палубу. И никаких извинений – воистину, эти русские – настоящие варвары.

Сейчас Кольский залив выглядел безмятежно мирно, и сэр Томас уже мысленно потирал руки. Над островом Екатерининский повисла серая дымная хмарь, но не было видно никаких признаков, что на якорных стоянках боевые корабли русских спешно разводят пары.

Тут же, возле адмиралов, околачивался некто Сидней Рейли, восходящая звезда британской разведки, следующий в Советскую Россию с особым заданием премьер-министра Ллойда Джорджа. Адмиралу Оливеру было рекомендовано согласовывать все свои действия с этим пронырливым и чрезвычайно неприятным типом, якобы большим специалистом по России.

В лицо британцам дул ледяной ветер Русского Севера. Бронированные громады британских кораблей вспарывали серую вспененную воду, и казалось, ничто уже не может остановить эту железную лавину, ворвавшуюся в Кольский залив.

– Они нас не ждут, – вынес свой вердикт контр-адмирал Кемп, опустив бинокль и повернувшись к своему коллеге сэру Оливеру. – Эта извечная славянская лень и разгильдяйство. Сначала они пошумят, покричат, передерутся между собой, потом успокоятся и снова забудут обо всем до следующего раза. Мы же, британцы, никогда и ничего не забываем.

О том, насколько сэр Томас был неправ в этот момент, он даже не подозревал. Контр-адмирал Иванов уже отдал приказ открыть огонь. А двенадцатидюймовым «чемоданам» с «Чесмы», для того чтобы достичь «Дредноута», нужно было еще около тридцати секунд.

13:25. Кольский залив, Бухта Екатерины, линкор «Чесма»

– Открыть огонь! – скомандовал каперанг Щастный, опустив трубку телефона, связывающего его с НП флотилии. Мгновение спустя линкор содрогнулся от тяжелого залпа главного калибра. Эхом ему отозвались орудия «Моонзунда». Завывая, двенадцатидюймовые фугасы отправились в свой последний путь. Карты сданы, Большая игра началась.

Ухо опытного артиллериста услышало бы, что залп собственно не был залпом, а скорее напоминал стаккато пулеметной очереди. Дело было в том, что исследования конца ХХ века установили, что два артиллерийских снаряда, идущие по траектории параллельно, со скоростью два с половиной Маха, создадут друг другу помехи за счет взаимодействия их ударных волн. Звучит мудрено, но вот кучность и точность в двухорудийных залпах снижается довольно значительно. Вот и ушли снаряды к цели не роем, а цепочкой, секундная задержка – это интервал почти в восемьсот метров, наличие которого сводит на нет все сверхзвуковые аэродинамические эффекты.

Отсюда, из боевой рубки устаревшего броненосца, самого «Дредноута» не было видно. Огонь велся перекидным способом, и старший артиллерийский офицер «Чесмы» лейтенант Неклюдов, прижавший к уху телефонную трубку, сейчас готовился принять поправки с флотского НП, как только там наблюдатели засекут место падения первых снарядов. Пока же двенадцатидюймовые «чемоданы» мчатся в низких серых облаках, совершая свое путешествие по баллистической кривой, команды башен, опустив стволы, лихорадочно священнодействуют, перезаряжая орудия. Сейчас лейтенант Неклюдов получит поправку, стволы орудий еще чуть-чуть сместятся, и «Чесма» выбросит в сторону противника очередную порцию полновесной фугасной смерти. Все правильно – британских моряков сюда никто не звал.

13:25. Батарея Кетлинского

Контр-адмирал Кетлинский, вернув телефонисту трубку, выжидающе смотрел в сторону Александровска. С высоты, на которой была расположена батарея, низкий, приземистый остров Екатерининский совершенно не закрывал стоящие на якорях броненосцы. Тем временем «Дредноут» всей своей массой уже влез в горло залива. Еще немного, и оптимальный момент для открытия огня будет упущен. И вот он, этот момент. Четыре почти слитных ярких вспышки на «Чесме», особенно заметных из-за серой хмари северного полудня, возвестили о том, что битва за Мурман началась. Мгновение спустя отстрелялся и «Моон- зунд».

Контр-адмирал Кетлинский посмотрел в сторону «Дредноута» и, медленно сосчитав про себя до двадцати пяти, резко бросил команду:

– Открыть огонь!

Орудия выбросили четыре ярких снопа огня, и грохот залпа туго ударил по ушам. Заряжающие слитным движением откинули замки, и на посыпанный песком пол орудийных двориков, воняя сгоревшим порохом, с лязгом упали первые стреляные гильзы. Взамен в жарко раскрытые глотки казенников стволов влетели только что извлеченные из ящиков новые унитары, и орудия снова грохнули, на этот раз немного вразнобой. Восемь секунд на выстрел. Куда больше, чем на рекордных стрельбах, но значительно быстрее, чем могли стрелять другие артиллерийские системы. Орудия Кане не зря назывались скорострельными – на испытаниях французы выдавали из таких пушек и по десять выстрелов в минуту.

Но не успели еще замки с лязгом закрыться, как снаряды первого залпа батареи уже достигли палубы «Дредноута». С дистанции в пятнадцать кабельтовых для русского морского артиллериста совершенно невозможно промахнуться по такой крупной цели, как «Дредноут».

В палубу угодили все снаряды. Один из них разорвался, прошив вторую дымовую трубу на высоте примерно двух метров от палубы, из-за чего по правому борту в корму потянулся жирный хвост удушливой угольной копоти. Кто хоть раз вдохнул угольной гари, тот ни с чем ее не перепутает.

Но даже не этот снаряд сорвал бурные аплодисменты, а его брат-близнец, пробивший насквозь чуть ниже грузовой стрелы находящуюся сразу за первой трубой фок-мачту и сразу после этого взорвавшийся. Мачта покосилась и стала все сильнее и сильнее раскачиваться на вантах при каждом восхождении корабля на волну. А тут еще обстрел. Все знают, как это бывает с надломленными трубами – сначала почти незаметное, потом, по мере расшатывания конструкции, разрушение идет все быстрее и быстрее.

Но наиболее увлекательный аттракцион довелось пережить британским офицерам и матросам, находившимся в тот момент на главном КДП «Дредноута». Это были «русские качели», причем с заранее предсказуемым результатом в виде купания в ледяной морской воде.

Настал момент славы для батареи Кетлинского, которую британцы до сего момента не замечали. И не только из-за заблаговременно принятых при ее строительстве мер маскировки, а еще и потому, что джентльмены, как и прочие свиньи, смотрят наверх только тогда, когда их смолят.

Батарейцы не подвели. Пока они были живы, в бешеном темпе в казенники шестидюймовок один за другим летели тяжеленные унитары. И на британские корабли сыпались снаряды. Ирония судьбы – боеприпасы к пушкам Кане на батарее Кетлинского были французского производства. Привет, что называется, от союзника.

13:26. Кольский залив, британская эскадра

Сэр Генри Френсис Оливер, смешно вывернув шею, повернул голову на звук творимого на берегу безобразия. Он увидел, как прямо ему в лицо вылетели еще четыре жгута яростного порохового пламени.

– О, черт! – только и успел сказать британский адмирал, когда на полубаке «Дредноута», прямо под башней ГК «А», прогремел взрыв, причем совсем не шестидюймового снаряда. Багровая вспышка, клуб черного дыма, визг разлетающихся веером вдоль палубы осколков. Коронный удар по касательной русским тяжелым фугасом. Линкор содрогнулся, как боксер, пропустивший прямой в челюсть. Одновременно три высоченных столба воды поднялись рядком по правому борту «Дредноута». Продолжение полубака, служащее башне фундаментом, и сама башня, уберегли людей, стоящих на мостике от остальных последствий первого «привета» с «Чесмы».

– Дьявол меня забери! – только и произнес адмирал Оливер, вдохнув едкий запах сгоревшего тротила. – Сэр Томас, – повернулся он к адмиралу Кемпу, – и это, по-вашему, означает, что русские нас не ждут?

Ответом на его слова стал шестидюймовый снаряд, рванувший прямо под мостиком, на крыше боевой рубки. Опять веер осколков, на этот раз промчавшийся снизу вверх. Некоторые из них пробили палубный настил. Схватился за живот и с жалобным криком упал на палубу молоденький матрос, поймавший зазубренный кусок металла.

– Джентльмены, – стараясь казаться невозмутимым, произнес Кемп, – вам не кажется, что нам лучше было бы спуститься в боевую рубку? Находиться здесь становится небезопас- ным.

В ответ адмирал Оливер только кивнул и, стараясь, чтобы его не сочли трусом, бегущим от опасности, направился к трапу. Ну, не был он боевым командиром, и никогда он не стоял на мостике боевого корабля под градом вражеских снарядов. Его стихией была штабная служба. И сюда его направили, что называется, по остаточному принципу. Ведь для того, чтобы призвать к порядку взбунтовавшихся варваров, много смелости не надо. А тут оно вот как вышло…

Деревянный палубный настил в том месте, куда угодил тяжелый русский фугас, полыхал веселым желтым пламенем, а восьмидюймовая бронеплита, прикрывающая перегрузочное отделение башни «А», треснула и частично сорвалась с болтов. Кроме того, несколько очагов пожара вспыхнуло в средней части корабля, где один за другим продолжали рваться русские фугасы. По «Дредноуту», разматывая шланги, побежали матросы пожарного расчета. На перевязочный пункт к фельдшеру потащили первых раненых, а в мертвецкую – первых убитых. Бьющие прямой наводкой шестидюймовки сметали с палубы матросов аварийных партий быстрее, чем те успевали выбегать из безопасных бронированных недр корабля.

Ровно в 13:28 по местному времени башни главного калибра «С», «D», «Е» начали разворачиваться на левый борт, чтобы покарать наглых русских артиллеристов. Башня «В» находилась в необстреливаемом секторе, а башня «А» оказалась небоеспособной, перекосившись на катках от близкого сотря- сения.

Последовавший через минуту залп главным калибром, произведенный на максимальных углах возвышения по русской батарее, показал всю бесперспективность этого занятия. Снаряды разорвались на скалах, примерно в двухстах пятидесяти футах ниже вражеских позиций. Британские артиллеристы кусали локти от злости. Быть слишком близко – это тоже очень плохо. Эти чертовы русские оказались в мертвой зоне!

Следующий замыкающим в боевой колонне броненосный крейсер «Ланкастер» получил приказ принять вправо, выкатиться из строя и, заняв более удобную позицию, подавить русскую батарею у входа в Кольский залив.

Ровно в 13:30 таран британского крейсера стал забирать вправо, прямо в сторону русского минного поля. Черти в аду быстрее зашуровали в топках, ожидая массового поступления свежих грешников.

Если второй и третий залпы невидимых британцам русских кораблей легли близким накрытием, не дав прямых попаданий, то снаряд из четвертого залпа ударил под острым углом в крышу боевой рубки. Пропахав носом борозду по броне, снаряд, весящий тысячу фунтов, надрезал металл и сорвал плиту с болтов. А потом он лопнул, доламывая то, что не успел сломать до этого. Вдобавок ко всему брызнувшие веером крупные осколки основательно отперфорировали первую трубу, так что она стала похожа на дуршлаг.

Адмирал Оливер был контужен взрывом. Первое, что он почувствовал, приходя в себя, была вонь сгоревшего тротила. Он был потрясен до глубины души, когда, поняв глаза к подволоку, увидел неровный разрыв в броне фута на три длиной и проникающий через него дневной свет. Еще большим потрясением стали санитары, вытаскивающие из рубки раненых и убитых, в том числе и безвольно обмякшего адмирала Кемпа. И это всего-то на третьей минуте боя.

Потом был разрыв русского фугаса на лобовой броне рубки. Броня устояла, но все внутри опять наполнилось тротиловым чадом, а сбитые с ног люди покатились по палубе кувырком. Еще один снаряд почти бесполезно ударил в правый борт, искорежив и сорвав с болтов бронеплиту. А другой рванул на полубаке, создав очередной, довольно приличный очаг пожара, быстро смещавшийся в направлении башни «А», которая скоро должна была стать похожей на кастрюлю, забытую нерадивой хозяйкой на огне.

Да, «Дредноут» был избит, искалечен, затянут дымом, но его броня еще держала удары, машины не повреждены, подводных пробоин пока не было. Самое плохое заключалось в том, что он получал удары, не видя ведущего огонь противника, которому можно было бы ответить такой же полновесной мерой. Сейчас первенец линкорного флота Великобритании, чье имя стало нарицательным, напоминал искусанного пчелами медведя, который, несмотря ни на что, пытался прорваться к заветному улью, не обращая внимания на распухшую от укусов морду. Правда, медведь в своих расчетах никогда не учитывает пасечника с двустволкой, но это уже отдельный разговор.

А вот следующий вторым в колонне броненосный крейсер «Бервик» был основательно избит снарядами с «Моонзунда», которые хотя и попадали в него реже, чем в «Дредноут», но почти всегда взрывались не на броне, а после ее пробития. Все-таки двенадцать дюймов против крейсера, пусть и броненосного, это более чем убойный аргумент.

Получив несколько сквозных прямых попаданий, британский крейсер, который еще не снизил ход, накренился на левый борт и горел по всей длине от носа до кормы.

Выполняя приказ адмирала, «Ланкастер», пока находящийся в положении необстреливаемого, увеличил скорость и все дальше выкатывался из строя, пытаясь занять наиболее удобное положение для обстрела батареи Кетлинского. В бортовом залпе у британского крейсера было девять шестидюймовок. Один залп ушел в молоко, перелетом, один бесполезно рванул на скалах ниже батареи, и еще один, как показалось британцам, дал накрытие.

Артиллеристы уже были готовы перейти к беглому огню, когда в 13:36 правая скула британского крейсера напоролась на русский минный «букет». Взрыв трех мин, начиненных в общей сложности тремястами пятьюдесятью кило тротила, подбросил вверх носовую часть крейсера. В рубке был жестоко контужен вцепившийся намертво в штурвал рулевой. Безвольно повиснув на штурвале, он положил крейсер в неуправляемую левую циркуляцию. Потом сдетонировали погреба боезапаса носовой башни. С оторванной носовой частью крейсер стал быстро зарываться в воду и, забирая влево, валиться на правый борт… Минуты его были и так уже сочтены, но еще один минный букет, коснувшийся борта в районе мидель-шпангоута, окончательно добил корабль.

«Ланкастер» переломился пополам, и через минуту на том месте, где только что был крейсер, остался только плавающий мусор и обломки.

Авантюра, весьма смахивающая на провальную Дарданелльскую операцию британского флота, похоже, и здесь, на Севере, закончится с тем же результатом.

В 13:39 двенадцатидюймовый снаряд очередного залпа «Чесмы» ударил в уже надломленную попаданием бронеплиту, прикрывающую перегрузочное отделение башни «А». Отчаянно визжа, он продрался через обломки и со всей своей русско-японской дури лопнул там, где положено, то есть внутри одной из самых уязвимых частей корабля. Сначала на его провокацию поддались два уже приготовленных для подачи снаряда с зарядами. Потом сдетонировал находящийся в башне боекомплект первых выстрелов. Ну, а за ним и основной боекомплект в погребах. Только интервал между этими «потом» составлял миллисекунды.

Столб дыма и ослепительного пламени швырнул башню в небо, полубак линкора надломился. Потом наконец-то упала за борт шатавшаяся весь бой мачта с КДП, и «Дредноут», кренясь на левый борт, начал стремительно погружаться в воду. До той точки на фарватере, где, согласно плану, с ним должны были встретиться «Шквалы», выпущенные с «Североморска», оставалось не более двух кабельтовых.

Оказавшись в гордом одиночестве, «Бервик», накренившийся и горящий, избиваемый одновременно «Чесмой» и «Моонзундом», при виде быстро тонущего «Дредноута», после минутной паузы выкинул белый флаг. Напоследок по «Бервику» несколько шестидюймовых снарядов влепили два уцелевших орудия батареи Кетлинского, которая после гибели «Ланкастера» снова стала необстреливаемой. Сражение вступило в завершающую стадию…

13:40. НП флотилии Ледовитого океана на острове Екатерининский

Контр-адмирал Иванов снял фуражку и платком вытер со лба холодный пот. Только что он отдал приказ «Аскольду» и «Адмиралу Ушакову» выйти из засады и атаковать британский транспортный караван. Угольщики и пароходы с десантом требовалось не топить, а по возможности принуждать к капитуляции. Чем больше будет британских пленных, тем проще будет вести переговоры по возвращении из Франции Русской экспедиционной бригады.

Хотя с момента первого выстрела не прошло и пятнадцати минут, но адмиралу казалось, что минула уже целая вечность. Случилось чудо, старенькая «Чесма» – в порт-артурском девичестве «Полтава» – сумела без помощи пришедших из будущего потомков нокаутировать линейный корабль, многократно превосходящий ее во всех отношениях. Теперь морякам-балтийцам, всего пять дней назад ступившим на палубу старого броненосца, и их командиру каперангу Щастному достанется вся слава, которую они, несомненно, заслужили. Не обошлось тут явно и без божьего промысла, попустившего нечастое на флоте «золотое попадание». Судя по тому, что взрыв был на полубаке, русским комендорам удалось «приговорить» носовую башню британского линкора.

Что же касается застопорившего машины, накренившегося и горящего британского броненосного крейсера, то адмирал подумал, что сейчас он именно, как бы это сказать, плавает, как… некое вещество в проруби. Ему было интересно, кто это – «Бервик» или «Ланкастер». Хотя именно этот вопрос не имел в данный момент абсолютно никакого практического значения, ибо от второго крейсера-близнеца не осталось ничего, кроме косо торчащих из воды верхушек мачт. Судя по тому, что торчали они в разные стороны, можно было понять, что корпус корабля переломился пополам. Не зря князь Вяземский, которого Иванов все-таки уговорил не бросать службу, потратил столько времени на установку минных заграждений.

Теперь, когда сражение благополучно завершилось, появились новые заботы. Прежде всего надо будет спустить под воду водолазов и хотя бы предварительно обследовать затопленный прямо на фарватере «Дредноут». Со временем его следует поднять и разделать на металл. Кроме того, кое-что из его оборудования может пригодиться в хозяйстве.

Сейчас же к погружающейся в воду громаде линкора спешат быстроходные катера с «Североморска», а в воздухе завис вертолет. Потомки пытаются спасти тех, кого еще можно спасти. Только вот выживших британцев будет не слишком много. Да нет, кого-то тянут из воды, а это значит, что у разведки сегодня будет работа.

К подорвавшемуся на минах и затонувшему крейсеру тоже подходит камуфлированный в бело-серые цвета русский миноносец. Но это уже просто для очистки совести. Затонул он так быстро, что выживших может и не быть совсем.

Надо выяснить, как там дела на батарее Кетлинского… Адмирал повернулся к телефонисту. Тот несколько раз крутнул ручку аппарата, дунул в трубку – все бесполезно.

– Нет связи, ваше превосходительство товарищ контр-адмирал, – сказал старый служака, уже в годах кондуктор. – Тишина. Или провод где-то порван, или аппарат у них разбит…

Чертыхнувшись, адмирал посмотрел на прикомандированного с «Североморска» связиста в чине старшего мичмана. Лицо его стало задумчивым. Мичман – странный чин потомков, означающий, что перед вами не нижний чин, не кондуктор, не офицер, а какая-то неведома зверушка, обреченная вечно без права выслуги болтаться в таком положении. То ли дело на русском флоте, где любой матрос мог выслужиться до кондуктора, потом сдать экзамен на «мокрого прапора» и служить дальше. История русского флота знала даже полковников по Адмиралтейству. Но семнадцатый год прочистил всем мозги, и некоторые буйные головушки из среды большевиков даже предлагали вообще отменить офицерские звания. Но одной темной ночью эти самые буйные головушки разом легли под пулеметами потомков. А потом, неожиданно для всех, офицеры с инженерами вдруг оказались исключенными из числа эксплуататорского класса и записаны в трудящиеся… Жить защитникам Отечества тогда сразу стало легче и веселее.

Контр-адмирал Иванов усилием воли прервал поток неожиданно нахлынувших размышлений.

– Степан Сергеевич, – тихо сказал он, – свяжитесь с вашим командиром. Скажите, что с батареей Кетлинского нет связи. Пусть попросит своих летунов подняться повыше и посмотреть – что же там стряслось… Может, им нужна по- мощь?

– Модест Васильевич, – вставил свои пять копеек кавторанг Белли, – в самом конце боя батарея все же стреляла.

– Да, Владимир Александрович, стреляла, – ответил Иванов, – но огонь вели два орудия, а не все четыре. И к тому же отсутствие связи говорит о том, что накрыли их все-таки основательно. Правду говорил Алексей Викторович, что батареи береговой обороны должны быть бронебашенными. Счастье батарейцев, что британцы не догадались включить в боекомплект своих кораблей шрапнель. Одно удачное накрытие, и живых бы там никого не осталось, несмотря на все эти их шлемы и пан- цири.

Над НП повисла напряженная тишина. И хотя для «Чесмы» и «Моонзунда», ведших перекидной огонь из засады, этот бой обошелся без потерь, но зверь по имени война все же взял свою дань русской кровью.

13:50. Батарея Кетлинского

Разгром на позициях был ужасающим. Из девяти снарядов залпа британского крейсера три со свистом прошли выше батареи, два бесполезно рванули ниже бруствера на скалах, а вот четыре самых удачных ударили в сам бруствер или достаточно близко к нему.

Картина была ужасной. Закопченные воронки, разбросанные трупы, лужи крови на сером граните. Орудие за номером два было уничтожено прямым попаданием британского фугаса, и только огрызок основания фундамента напоминал о том, что когда-то тут стояла шестидюймовка Кане. Весь расчет погиб. И лишь строжайший запрет складировать снарядные ящики прямо у орудий не попустил еще большей беды.

Орудие за номером три было приведено в негодность близким разрывом, погибла половина расчета, включая командира, а все остальные были изранены осколками и каменной крошкой. Были раненые и убитые и в других расчетах, а также телефонист, чей аппарат был разбит, и приехавший аж из самого Питера кинооператор студии Ханжонкова. Но два орудия были целы и, несмотря на потери в людях, они продолжали вести огонь до тех пор, пока последний британский корабль не выбросил белый флаг.

Тем временем матросы из резервных расчетов эвакуировали тяжелораненых на импровизированный перевязочный пункт, где измотанный фельдшер старался оказать им всю возможную помощь. Если бы не выданные перед самым боем шлемы и кирасы, то погибших могло быть гораздо больше.

Зато уцелевшие в бою батарейцы в полной мере насладились зрелищем взрывающихся и тонущих британских кораблей. Дважды прокатившееся над скалами громовое «ура!» и осознание того, что все потери были не зря, и что их товарищи отомщены – это ли не достойное завершение кровопролитного сражения?

Тяжело ранен был и контр-адмирал Кетлинский. Его левая рука чуть выше локтя была раздроблена и висела на лохмотьях мышц и сухожилий. Кроме того, имелось множество более мелких ран и сильнейшая контузия. Фельдшер туго перетянул раненому руку жгутом и, вколов доставленное с «Североморска» противошоковое из одноразового шприц-тюбика, размашисто перекрестился. На полу лазарета в художественном беспорядке валялось уже не меньше двух десятков использованных пластиковых шприц-тюбиков. Теперь все было в руце Божией и тех докторов, к которым раненого адмирала, если ему повезет, доставят еще живым. Потомок шляхтичей, как Нельсон или Нахимов, весь бой простоял на открытом бруствере, говоря, что так ему лучше видно. Его личное мужество вызывало уважение. А пролитая кровь смывала грех фарисейства. Казимир Филиппович Кетлинский все-таки заслужил шанс на новую жизнь, если, конечно, останется в живых.

Шум приземляющегося вертолета был воспринят как помощь, прибывшая свыше. Вертолет немного подзадержался, поскольку он участвовал в вылавливании из вод Кольского залива британских моряков. Вместе с ними был спасен и некий субъект, одетый в полувоенный френч без знаков различия. Похоже, что корабельный особист заочно уже был знаком с этим человеком. Во всяком случае, у кап-три был вид счастливчика, выигравшего в лотерею миллион.

Сдав под охрану морских пехотинцев свой улов, вертолет снова взмыл в небо, чтобы через десять минут доставить на «Североморск» адмирала Кетлинского и еще троих тяжелых «трехсотых».

Тем временем в шести с половиной милях севернее батареи Кетлинского на траверзе восточной оконечности полуострова Рыбачий развертывалась новая батальная сцена.

13:55. Кильдинская губа, о. Кувшин, крейсер «Аскольд» и эсминец «Адмирал Ушаков»

Команда поднимать пары поступила на «Аскольд» в тот момент, когда «Чесма» открыла огонь по «Дредноуту». Кочегары лихорадочно начали швырять в топки уголь. Вместо легкого дымка, из всех пяти труб крейсера в небо повалили клубы густого черного дыма. Давление пара быстро поползло вверх. Наконец-то был получен сигнал, разрешающий «засадному полку» появиться на поле боя.

Механизмы двигателей провернулись раз, другой… И вот уже «пачка папирос» – так флотские острословы называли пятитрубный «Аскольд» – летит на двадцатидвухузловой скорости по серой поверхности Кильдинского плеса, вспоминая лихую порт-артурскую молодость и оставляя за собой густой черный шлейф угольного дыма. Да, были времена, и никто тогда не мог знать – кому они принесут вечную славу, а кому несмываемый позор. «Аскольд» себя тогда не опозорил. Не опозорит он свое имя и сейчас.

Рядом, словно призрак, легко режет волну своим острым форштевнем «Адмирал Ушаков». Только дыму от него поменьше. Раскаленный воздух призрачно дрожит над его единственной трубой. Нефтяное отопление, избавляющее от утомительных угольных погрузок и изнуряющего труда кочегаров, является предметом зависти и мечтаний всех военных моряков начала ХХ века. Та скорость, которую «Аскольд» выдает предельным напряжением машин, для «Адмирала Ушакова» чуть ли не экономический ход.

Устаревшие британские эсминцы, которые охраняли транспортный караван, конечно же заметили приближающегося к ним врага. Отчаянно дымя всеми тремя трубами, угольные эсминцы типа «Ривер» – «Эттрик», «Эксе», «Риббл», «Тевиот», «Аск», «Уэлланд», «Джед», «Кеннет» – все они были никому не нужным устаревшим предцусимским барахлом постройки 1903–1905 годов, самое что ни на есть старье, какое только нашлось у королевского флота – отчаянно бросились в бой. Вооружены эти шестисоттонные кораблики были одной 76-мм и пятью 57-мм пушками и двумя 450-мм торпедными аппаратами.

Навстречу им гулко бабахнула погонная шестидюймовка «Аскольда». Не успел опасть водяной султан от падения снаряда «Аскольда», как замолотила носовая башня «Ушакова», и вокруг головного британского эсминца встал частокол водяных столбов, а на его палубе сверкнуло несколько разрывов. Эсминец «Риббл» словно споткнулся, выпустил белое облако пара, а затем раздался громкий хлопок. Когда дым и пар рассеялись, на поверхности воды уже не было ничего, кроме обломков.

Следующей жертвой стал «Эттрик». При попытке развернуться и выйти из атаки, взрывом мины в кормовом торпедном аппарате ему оторвало корму, и он превратился в беспомощно колышущийся на воде неуправляемый обрубок корабля. Прямых попаданий в него не было, так что виной всему произошедшему, скорее всего, был шальной осколок.

«Кеннет» на этот раз получил прямое попадание в носовой торпедный аппарат. Страшной силы взрыв – и на волнах закачался еще один хлебающий морскую воду изуродованный корпус.

«Аскольд», несмотря на свое устаревшее вооружение, тоже довольно быстро открыл счет, влепив в «Аск» шестидюймовый гостинец прямо в машинное отделение.

Вооруженным 450-мм торпедами «Уайтхеда» образца 1911 года, с дальностью хода две тысячи метров на сорока четырех узлах, британским эсминцам было необходимо сойтись с противником на дистанцию пистолетного выстрела. Если даже неуправляемая торпеда и способна пройти две тысячи метров, то это совсем не значит, что она попадет в цель. Дистанция прицельной стрельбы значительно меньше, и командиры британских кораблей, идущих в самоубийственную атаку, об этом знали. Расстрел пытавшегося выйти из боя «Эттрика» говорил им, что пощады в этом бою не будет. Можно было, конечно, спустить флаг, но у «лаймиз» собственная гордость.

Корабли сближались со скоростью чуть меньше мили в минуту, и прежде, чем был преодолен двухкилометровый рубеж, еще два эсминца – «Уэлланд» и «Джед», были расстреляны артиллерией «Ушакова». Затем заработали две шестиствольные тридцатимиллиметровые «газонокосилки», и два последних защитника британских транспортных судов были буквально разрезаны на части.

«Аскольд» застопорил ход и занялся спасением утопающих. А «Ушаков», обогнув по широкой дуге усеянный обломками британских кораблей участок моря, на полной скорости направился к транспортам. Туда же от Кувшинской Салмы мчались два русских миноносца, увидевшие, что овчарки оставили свою отару и можно будет неплохо поживиться. Участь транспортов была предрешена. Сначала им предложат сдаться, намекнув, что в случае сопротивления их судьба будет незавидной. Огромные неуклюжие паровые суда с парадным ходом в двенадцать узлов не имели ни малейшего шанса уйти от быстрых стремительных хищников.

Бежать попытался лишь «Виндиктив». Только вот восемнадцать узлов – это гораздо меньше, чем тридцать два узла «Ушакова» или даже двадцать шесть узлов миноносцев. Догнали, поймали, вразумили парой снарядов и вернули снова в общее стадо.

Этот день стал днем величайшего позора для британского флота. Ну, а Советская Россия одержала еще одну морскую победу. Только на этот раз уже не над Германией, а над Британией. Прущие напролом политики и адмиралы когда-то, во времена королевы-девственницы Елизаветы, создали империи имидж Владычицы морей. И они же в конце концов приведут Британскую империю к гибели в ХХ веке.

23 (10) ноября 1917 года, около 14:00. Мурман. Здание контрразведки флотилии Ледовитого океана

Капитан 1-го ранга Алексей Константинович Петров

За сражением нашей флотилии Ледовитого океана с напавшей британской эскадрой я был вынужден наблюдать стоя на берегу. К сожалению. Опять проклятые японские осколки разгулялись у меня в правой ступне, и я без трости не мог сделать и шага. А как хотелось бы вдруг оказаться среди моих товарищей на «Аскольде» и, что называется, тряхнуть стариной!

Мне вспомнился вдруг бой в Корейском проливе, когда, идя на выручку 1-й Тихоокеанской эскадре, героически погиб броненосный крейсер «Рюрик», а я на «России» получил восемнадцать осколков в ногу от разорвавшегося японского снаряда. И вот теперь я только и могу, что прыгать на одной ноге, грозить врагу палкой и клясть свою беспомощность.

Да, сегодняшний бой совсем не похож на тот, в котором я участвовал первого августа 1904 года. Тогда, пользуясь своим техническим превосходством и неприспособленностью наших кораблей к линейным сражениям, враги расстреливали нас, как в тире.

Зато сегодня наши артиллеристы в пух и прах разнесли хваленых и заносчивых британских лаймиз, влезших в детскую, по сути, ловушку. Все же остальное сделали комендоры с «Чесмы» и «Моонзунда», дальномеры наших потомков, двенадцатидюймовые фугасы и заранее пристрелянный фарватер. Урок всем: против даже устаревших тридцатипятикалиберных двенадцатидюймовых орудий броненосные крейсера не такие уж и броненосные. «Моонзунд» делал с «Бервиком» все, что хотел. Если бы «Ланкастер» не вылез на то минное поле, то я уверен, что он точно так же был бы расстрелян на фарватере. Неравенство в классе, знаете ли, было подавляющим.

Вслед за великим Суворовым мне хотелось воскликнуть: «Жаль, что я не был при Корфу хотя бы мичманом!»

Правда, сражение было не при острове Корфу, а у безвестного острова Екатерининский, но сути это никак не меняет.

Хорошо показал себя и штрафной контр-адмирал Кетлинский. Ох, не зря мои коллеги из будущего уговорили дать ему шанс. Потери его батареи были велики, но своим дерзким обстрелом она выполнила свою главную задачу. Сейчас тяжело раненного адмирала, вместе с еще тремя почти безнадежными матросами, отправили на вертолете – летательной машине потомков – в их плавучий госпиталь. Если где-то и можно спасти ему жизнь, так только там.

Теперь мне, изнывающему от вынужденного безделья, оставалось только ждать – может, и для меня как для разведчика тоже найдется работа. Надежда на это была. На том самом месте, где «Дредноут» пошел ко дну, находились быстроходные катера с «Североморска» и кружился их летательный аппарат. По рации в штаб флотилии доложили, что на месте утопления «Дредноута» было поднято из воды несколько британцев. И как минимум один из них был не простым матросом или даже рядовым офицером. Со мной с «Североморска» связался их особист, капитан третьего ранга Василий Петрович Семенов, и сообщил, что один из выловленных в воде британцев должен наверняка меня заинтересовать.

– Алексей Константинович, – весело сказал он мне по радио, – вас ждет встреча с одним старым знакомым. Только вот мне почему-то кажется, что он вряд ли будет рад ей. Впрочем, давайте, подъезжайте в штаб. И пригласите с собой товарища Рыбина. Думаю, что и ему будет крайне интересно и полезно поприсутствовать при этой занимательной беседе.

С помощью Антона Рыбина я допрыгал до дежурной пролетки, стоявшей у здания контрразведки, и мы, под отдаленный грохот канонады, потрусили на двух заморенных лошадках в сторону штаба. Там нас уже ждали. Капитан третьего ранга Семенов, сияя, как начищенный пятак, встретил нас обоих прямо у крыльца и с ходу ошарашил заявлением о том, что один из выловленных британцев оказался резидентом Directorate of Military Intelligence Section 6, или, как его чаще называют, МИ-6 – британской разведки. Имя же его Василий Петрович пока оставил в секрете, сказав, что это будет для нас всех сюрпризом.

Опираясь на трость, я с трудом доковылял до второго этажа по деревянной скрипучей лестнице. Перед тем как зайти в кабинет, Семенов еще раз подмигнул нам.

Заинтригованный, я вошел в помещение, где шел допрос. Стулья хозяин кабинета установил так, что мы оказались за спиной арестованного, сидевшего перед массивным конторским столом.

– Итак, вы продолжаете утверждать, – обратился Семенов по-английски к задержанному, – что вы обычный коммерсант и занимаетесь поставками оружия и военного снаряжения из Северо-Американских Соединенных Штатов в Россию?

– Именно так, господин офицер, – не задумываясь ответил арестант, – я закупал для нужд Российской армии оборудование и снаряжение, в первую очередь – для авиачастей. Ведь я давно сам увлекаюсь авиацией и даже имел честь быть членом Санкт-Петербургского летного клуба. Никаких других целей у меня в России не было. А на британском линкоре я оказался лишь благодаря моему знакомству с сэром Генри Фрэнсисом Оливером. Я не раз оказывал ему финансовые услуги. Ведь война войной, а коммерция – коммерцией…

Тут я вспомнил, где я слышал этот голос. Вот те раз! Интересная птичка залетела в наши северные края…

– Шолом, господин Розенблюм! – сказал я. – Давненько мы с вами не виделись. А вы все продолжаете делать свой гешефт на войне?

Задержанный обернулся. Его лицо с залысинами, густыми черными бровями и пухлыми губами от удивления вытянулось.

– Господин Петров! Алексей Константинович! – воскликнул он на русском языке с характерным одесским акцентом. – Сколько лет, сколько зим! Только я давно уже не Соломон Розенблюм, а Сидней Рейли, подданный его величества короля Британии Георга Пятого.

– Ах да, – ответил я, – совсем забыл, что в Санкт-Петербурге, в вашу бытность помощником военно-морского атташе Великобритании, вы были уже мистером Рейли. Вы взяли фамилию своей жены, ирландки Маргарет Рейли.

– У мистера Рейли богатая биография, – вмешался в нашу милую светскую беседу капитан третьего ранга Семенов. – С молодости его как магнитом тянуло к авантюрным приключениям. В возрасте девятнадцати лет он отправился из Одессы на английском корабле в экспедицию в Бразилию. Оттуда он вернулся не в родной город «у самого синего моря», а в хмурый и дождливый Лондон. Там Соломон сменил свое библейское имя на Сидней. Ну, и фамилию заодно.

Тогда же он начал работать на английскую разведку. Причем против своей бывшей родины, к которой, как утверждают злые языки, он питает лютую ненависть. В одна тысяча восемьсот девяносто седьмом году мистер Рейли работал в английском посольстве в Санкт-Петербурге.

Жаль, Алексей Константинович, что во время вашей службы на Тихом океане вам не довелось побывать в Порт-Артуре. А то бы вы познакомились там с господином Рейли, в период его работы там в одна тысяча девятьсот третьем году в качестве представителя одной из компаний, занимающихся торговлей лесом. Господин Рейли вошел в доверие командования русских войск и добыл план укреплений, который продал японцам, тогдашним союзникам Британии.

Я посмотрел на лицо шпиона. Он чувствовал себя весьма неуютно, но старался держать себя как истинный британец, сохраняя, как говорят на берегах Туманного Альбиона, «твердую верхнюю губу».

А капитан третьего ранга Семенов тем временем продолжил, уже обращаясь ко мне:

– Впрочем, Алексей Константинович, довоенные похождения господина Рейли нас сейчас интересуют постольку-поскольку. А вот нынешние дела этого сотрудника британских спецслужб вызывают у нас непосредственный интерес. Ведь вы мне не поверите, что господин Рейли отправился в Советскую Россию лишь для того, чтобы посмотреть на милые его сердцу берега Невы?

– Это вряд ли, – ответил я своему коллеге из будущего, – тут замешан или гешефт, или…

– …или он, но и еще кое-что, – кивнул мне Василий Петрович. – Господин Рейли всегда старается совместить приятное с полезным…

Капитан третьего ранга Семенов задумчиво посмотрел на Антона Рыбина.

– Мы думаем, что месье Розенблюму поручено восстановить британскую агентурную сеть, недавно так успешно порушенную вашими коллегами из ведомства товарища Дзержинского. Лично я также не исключаю попытку организации убийств товарищей Ленина, Сталина, германского посла, экс-императора Николая и его семьи… В прошлый раз данный персонаж в силу своих особых способностей был причастен ко всем подобным деяниям. Ну, а гешефт – так это как получится.

Для господина Рейли главное – острые ощущения, а потом уже красивые женщины и богатство. Между прочим, именно с этого супермена Ян Флемминг некоторое время спустя и скопирует своего Джеймса Бонда. Только вот здесь вам не тут.

Василий Петрович вздохнул и, задумчиво побарабанив пальцами по столу, прямо посмотрел на Сиднея Рейли, который был вынужден крутиться на табурете, чтобы по очереди видеть то нас с господином Рыбиным, то капитана третьего ранга.

– Впрочем, давайте вернемся к нашим скорбным делам… Итак, господин Рейли, – продолжил капитан третьего ранга, – с кем именно вы должны были встретиться в Петербурге, Москве и Одессе? Только я спешу вас огорчить – многие из ваших старых знакомых уже отправились в Страну вечной охоты. Ну, а кто остался, те тоже скоро окажутся там же. Да и вы, месье Розенблюм, как понимаю, пока не особо осознаете, в чьи руки попали. Мы можем заставить вас рассказать все, что нас интересует – в нашей аптечке есть соответствующие средства. Но мы хотели бы услышать от вас чистосердечные признания. А то вы можете не выдержать и от угрызений совести на полуслове отдать концы. И посему мы готовы выслушать ваш рассказ о кознях британской разведки.

Василий Петрович не повышал голос на пойманного шпиона, но мне почему-то стало не по себе. Похоже, что и до господина Рейли кое-что стало доходить. От его спокойствия не осталось и следа. Он с нечеловеческой злобой по очереди посмотрел на всех нас.

– Ненавижу… – скрипнув зубами, наконец, сказал он, – ненавижу вас всех. И всю страну вашу ненавижу, и всех тупых и отвратительных русских, которые в ней живут…

– Ну, и мы тоже, господин Рейли, – усмехнувшись, сказал Василий Петрович, – относимся к вам без большой симпатии. Никаких особых секретов вы сейчас не раскрыли, тем более что судьба ваша уже предрешена. Можно было бы вас расстрелять прямо сегодня. Но мы хотим предложить вам сделку – один день жизни за одно добровольное сообщение, которое могло бы нас заинтересовать. Заметьте, только добровольное и правдивое.

Подумайте над нашим предложением. Нам хорошо известно, что вы человек информированный, а потому вам есть что рассказать. Так что предложение для вас весьма выгодное – вы можете продлить себе жизнь на лишнюю пару месяцев, а может, и подольше, если согласитесь поиграть с нами в кое-какие шпионские игры. Не раздумывайте – ведь у нас есть возможность получить все интересующие нас сведения сразу и даром…

– Хорошо, я согласен, господа, – ответил Сидней Рейли после небольшой паузы, – начнем прямо сейчас?

23 (10) ноября 1917 года, 23:05. Петроград. Таврический дворец. Экстренное Совместное заседание Политбюро ЦК РСДРП(б) и Президиума Совнаркома

Присутствуют: председатель Совнаркома И. В. Сталин, председатель ВЦИК В. И. Ленин, нарком внутренних дел Ф. Э. Дзержинский, глава НКИД Г. В. Чичерин, нарком промышленности и торговли Л. Б. Красин, командующий Особой эскадрой контр-адмирал В. С. Ларионов

Тамбовцев Александр Васильевич

Вот мы наконец и дождались известий из Мурманска, пардон, пока еще Мурмана. Да, отличились там наши морячки, отработали по полной программе. Разнесли заносчивых британцев в пух и прах. Один броненосный крейсер потоплен, другой избит до полной утраты боеспособности и спустил флаг. Даже линкор их ухайдакали. Да не абы какой линкор, а знаменитый «Дредноут». Правда, он к 1917 году уже изрядно устарел, но все же еще более устаревший броненосец против линкора… Как завещал Александр Васильевич Суворов, «воевать надо не числом, а умением!» Представляю себе злорадные заголовки завтрашних германских газет…

Нам с Феликсом Эдмундовичем из Мурмана тоже пришло очень хорошее известие. Во время спасения утопающих на месте гибели «Дредноута» в руки нашим особистам попал британский супершпион Сидней Рейли. Как говорится, с корабля на бал. По этому поводу был собран небольшой консилиум. И, как сообщил мне Алексей Константинович Петров, несостоявшийся Джеймс Бонд поначалу хорохорился, но потом потек и стал сливать нам весьма интересные сведения. В том числе и товарищей в большевистской партии, которые работали и продолжают работать на британскую разведку. Например, хорошо известный всем Мейер-Енох Волох, он же Максим Литвинов. Сейчас сей фрукт находится в Лондоне и готовится к возвращению в Советскую Россию.

Конечно, нам, людям из будущего, и так было достаточно известно о связях товарища Литвинова с британской разведкой. Но Владимир Ильич, который очень хорошо знал Папашу – таков был партийный псевдоним Литвинова, по работе в издательстве большевистской газеты «Новая жизнь», и слышать ничего не хотел о том, что этот человек – агент иностранных спецслужб. А тут ему то же самое подтвердит сам Сидней Рейли. Хочешь не хочешь, а придется поверить.

После получения радиосообщения о событиях в Мурмане Сталин решил немедленно провести в Таврическом дворце экстренное совместное заседание членов Политбюро и Президиума Совнаркома. Начало – двадцать три ноль-ноль. Повестка дня: неспровоцированная агрессия Британской империи против Советской России. Казус белли был налицо – вероломное нападение англичан на советский порт Мурман. Надо было решать, как реагировать на произошедшее.

Прямо перед началом совещания у меня в кабинете состоялся приватный разговор с товарищами Сталиным и Лениным. Иосиф Виссарионович спросил прямо в лоб:

– Товарищ Тамбовцев, скажите, а как бы вы поступили в данной ситуации?

Я почесал затылок. Как-то не очень хотелось давать вождям судьбоносные советы, за которые потом будут расплачиваться своими жизнями сотни тысяч, а может быть, и миллионы людей. Но от меня ждали совета, потому что я был человеком из будущего, для которого их время – его прошлое. Только товарищи, похоже, подзабыли, что все сейчас в новой, нами же созданной реальности пошло по-другому, и мы о том, что должно случиться в самое ближайшее время, знали и знаем ровно столько же, сколько и сами Сталин и Ленин. Из всего послезнания у нас осталось только общее понимание закономерностей развития процессов международной политики и экономики.

– Ну, что вам сказать, – начал я, – после нападения британцев на Мурман мы имеем полное право объявить Британии войну. Только что нам это даст? Англичане в союзе с французами и американцами воюют сейчас с немцами. Бои на Западном фронте идут ожесточенные, и трудно сейчас сказать – кто из противников победит в этой битве, длящейся уже четвертый год.

Заключив мир с Германией, мы вышли из этой всемирной бойни. Стране и народу как воздух необходим отдых от войны. Ведь вспомните – большевики получили поддержку масс во многом и потому, что они прекратили войну и пообещали начать демобилизацию.

– Да, но и сейчас продолжает еще литься кровь, – сказал Ленин, внимательно слушавший мои слова, – и, как я понимаю, полный мир в Советской России наступит еще не скоро.

– Да, Владимир Ильич, – ответил я, – к сожалению, вы правы. Но народ понимает то, что мы сейчас делаем внутри страны. И если для наведения порядка приходится применять революционное насилие, – при этих словах Ленин, соглашаясь со мной, кивнул, – то это будет выглядеть совсем по-другому, если нам придется посылать русских солдат и бойцов Красной гвардии сражаться за пределы Советской России…

– А никто и не говорит о том, что нам надо влезать в разные внешнеполитические авантюры, – вступил в разговор внимательно слушавший нас Сталин, – у нас и без этого забот хватает. К тому же британцы напали на нашу территорию, а не мы вторглись в их владения. То есть факт британской агрессии налицо. Причем агрессии неспровоцированной. И мы должны решить, как отреагировать на это. Ясно одно – воевать с британцами вне территории Советской России мы не будем. А вот ударить их больно-больно следует. Иначе это будет повторяться снова и снова.

– Скажите, товарищ Тамбовцев, – ехидно прищурившись, обратился ко мне Ленин, – какое самое чувствительное место у буржуя?

– Кошелек, – усмехнулся я, – удары по всем прочим местам буржуи переносят довольно спокойно.

– А можем ли мы дотянуться до этого чувствительного места английских буржуев? – подхватил мысль Сталин и тут же сам ответил: – Можем. В первую очередь, до собственности подданных Британской короны, находящейся на территории Советской России.

– А что, очень хорошая и своевременная идея, – кивнул Ленин, – удар по британским интересам будет чувствительным. Только надо оформить все не как конфискацию, а как национализацию вражеской собственности.

– Ну, вот и замечательно, – подвел итог нашей приватной беседы Сталин, – пойдемте, товарищи уже все должны быть на месте. Не надо заставлять их ждать…

В зале заседаний Совнаркома обсуждение британского вопроса продолжилось, так сказать, в расширенном составе. Большинство присутствующих поддержали предложение Сталина, к которому тем не менее был высказан ряд критических замечаний и встречных предложений…

Нарком иностранных дел Чичерин заявил о том, что для приличия надо направить ноту протеста в Министерство иностранных дел Англии, потребовав дать разъяснений произошедшему в Мурмане инциденту. Мы же уже предупреждали их Форин-офис о том, что вторжение любых иностранных сил на нашу территорию будет воспринято как вооруженная агрессия.

– Товарищи, – сказал Георгий Васильевич, огладив остренькую «ленинскую» бородку, – надо задать вопрос господам с Даунинг-стрит и выслушать их версию. И после всего этого публично поймать их на вранье – ведь они вряд ли извещены о том, что в наш плен попали офицеры из состава их эскадры. Да и господин Рейли как лицо, достаточно осведомленное о тайных операциях английской разведки, тоже может сообщить международной общественности очень много интересного. Поверьте мне, наибольший дипломатический эффект происходит тогда, когда высокопоставленное лицо в правительстве страны-оппонента публично сядет в лужу. А ведь у нас есть возможность распространить всю полученную нами информацию через информационные каналы нейтральных стран.

– Все это, конечно, замечательно, – заметил Дзержинский, – но мало побить британцев с помощью сообщений телеграфных агентств. Джентльмены привыкли плевать на так называемое общественное мнение. Нужно как следует заняться их агентурой. В той памятной записке, которую передал мне накануне заседания товарищ Тамбовцев, имеются сведения, которые помогут нам выйти на тех, кто в настоящий момент работает на британскую разведку. Я полагаю, что информация, полученная нашими людьми от Сиднея Рейли, даст нам новую пищу для размышлений и новые возможности для работы.

Поскольку здесь отсутствует наш наркомвоенмор товарищ Фрунзе, я позволю себе немного вторгнуться в его епархию. Как известно, до сих пор в Персии находится наш экспедиционный корпус под командованием генерала Баратова. Сейчас, после заключения мира с Германией, турецко-германские войска в Месопотамии активности не проявляют, и нашему корпусу там воевать просто не с кем. После поражения в апреле прошлого года британцев при Эль-Куте, влияние их в Персии и на Ближнем Востоке было серьезно подорвано. Наши же войска фактически заняли всю Персию. В случае вооруженного конфликта с британцами корпус Баратова может двинуться в сторону Индии, где зреет недовольство британским колониальным господством. Конечно, завоевывать Индию мы не собираемся, но угроза нашего вторжения в Жемчужину Британской короны заставит правительство в Лондоне умерить свою наглость и больше не пытаться вторгаться на нашу территорию.

Свое слово сказал и нарком промышленности и торговли Красин:

– Здесь зашла речь о британской собственности, расположенной на территории Советской России. К сожалению, собираясь на это заседание, я не подготовил справку по этому вопросу. Но я попробую по памяти назвать несколько наиболее крупных предприятий, принадлежащих британским подданным.

Леонид Борисович задумался на минуту, а потом продол- жил:

– Англичанам в России в основном принадлежат предприятия, добывающие полезные ископаемые. У них большие вложения в угольные шахты, нефтедобычу на Каспии, в рудники в Сибири. Словом, если национализировать всю британскую собственность в Советской России, дельцы в Сити взвоют от ярости и могут попытаться подтолкнуть своих политиков и генералов к открытой войне с нами.

– Кхм… Леонид Борисович, – контр-адмирал Ларионов встал со своего места, – раз уж меня пригласили на это заседание как военного специалиста, то позвольте и мне вставить свои пять копеек. Конечно, нет никакого сомнения в том, что британцы будут в ярости. Только вот смогут ли они сейчас воевать? Бои на Западном фронте, брожение в колониях – все это не даст англичанам собрать значительные силы для нападения на Советскую Россию. К тому же в настоящий момент Германская империя, воспользовавшись тем, что значительная часть их сухопутных и морских сил больше не скована на Восточном фронте, может активизировать свои операции на Западе и совершить последний и решительный рывок на Париж, который силы Антанты будут не в силах парировать.

Потерпев же поражение на континенте, Антанта потерпит поражение и на море, после чего исход Первой мировой войны станет очевидным. Так что вряд ли они позволят себе так рисковать, вступая с нами в отрытое вооруженное противостояние и отвлекая на него значительные силы. Скорее можно ожидать всяческих подрывных действий и продолжения попыток захвата плацдармов на периферии. Три основных уязвимых точки – это Мурман, Баку с Ашхабадом и Дальний Восток. И то лишь в том случае, если англичане выступят в тех местах в качестве финансистов и инструкторов для туземных формирований. Сами они воевать вряд ли будут. Лишних войск у них просто нет. Возможно подключение к этим авантюрам и французов, но тогда нам придется конфисковать еще и французскую собственность, только и всего.

– Не конфисковать, а национализировать, – вскинул лобастую голову Ленин, – но в общем, по существу все правильно. Я согласен с товарищем Ларионовым. Желает ли еще кто-нибудь высказаться?

Подводя черту обсуждению этого вопроса, Сталин предложил проголосовать за предложение, суть которого заключалась в следующем: ограничиться для начала нотой протеста, а далее, пока будет идти дипломатическая переписка, взять на учет собственность британцев и французов в России, подготовить соответствующие декреты и быть готовыми в день их опубликования молниеносно провести национализацию всей этой собственности и арест финансовых активов предприятий с британским и французским капиталом.

На том и порешили. Проект был проголосован единогласно, а всем присутствующим было дадено поручение проработать дальнейшие текущие действия против стран – участниц Антанты. Англичанка много гадила России – пришло время отплатить ей сторицей за все те подлости, которые она совершила в отношении нашей страны.

Часть 3

И от тайги до британских морей Красная гвардия всех сильней

24 (11) ноября 1917 года, 23:30. Северная Атлантика, ДЭПЛ «Алроса»

Капитан-лейтенант кайзермарине Лотар фон Арно де ла Перьер

Свершилось! Вчера британская эскадра вероломно напала на морскую базу русских в Мурмане. Правда, второго Порт-Артура у них не получилось. Скорее, вышли вторые Дарданеллы. Будь в 1916 году вместо турок в Проливах русские и немцы, хваленый британский флот уж точно бы весь оказался на дне. Мир изменился, но твердолобые бритты все так же прут напролом, даже не замечая, что все ближе и ближе приближаются к краю пропасти.

Кстати, этой своей подлой акцией британские адмиралы развязали руки новому русскому правительству в отношении применения к ним ответных мер. Наш великий Бисмарк как-то сказал, что надо осторожно подходить к количеству применения усилий. Если приложить их меньше, чем надо, то можно добиться искомого в несколько меньшем объеме или чуть позже. Если же сил приложено больше, чем требуется, то можно добиться результата прямо противоположного искомому.

Так вышло и в этот раз. Между Советской Россией и Британской империей началось то, что можно назвать необъявленной войной. А новый русский премьер Сталин, в отличие от болтуна Керенского, не из числа тех, кто будет терпеть обиды.

Сегодня утром фрегаттен-капитан Павленко, командир русского U-бота, на котором я имею честь сейчас находиться, получил радиограмму с инструкциями из Петрограда.

– Послушай, Арно, – сказал он мне, пряча бланк радиограммы в карман кителя, – наш отпуск закончился, так что готовься в путь. Есть одна непыльная работенка… Чтобы вашим камрадам во Франции было полегче, мы будем выбивать из войны Америку.

Позицию для своего супер-U-бота русские изначально определили посреди Северной Атлантики, на трассе между Нью-Йорком и Брестом – там, где не могло быть ни одного германского U-бота. Но неограниченная подводная война кайзером уже объявлена, а значит, кто не спрятался, мы не виноваты. Не заходят сюда и британские крейсера и эсминцы, которым, соответственно, здесь просто нечего делать. Тут ничего нет. Даже легендарная Атлантида, если верить античным историкам, должна располагаться значительно южнее и ближе к Старому Свету, примерно в районе Канарских и Азорских островов.

Но именно в этом районе Атлантики в настоящий момент проходит трасса, по которой во Францию потоком идут американские военные грузы и войска.

Русские говорят, что наживаться на европейской вой-не для американцев дело привычное. Золото русских, французов, англичан пересекает Атлантику в одном направлении, а военные грузы – в другом.

Но хуже всего то, что, презрев доктрину Монро, американцы решили непосредственно вступить в войну. Этим разжиревшим американским плутократам можно воевать, не опасаясь ничего – сама Америка недоступна для войск противника. Сейчас на фронте во Франции находится всего одна американская дивизия. Но вскоре это положение изменится, и совсем не в нашу пользу.

Каждый день во Францию на британских пассажирских лайнерах, превращенных в плавучие казармы, прибывают все новые и новые американские части. Ведь, как всем известно, британский торговый флот – самый большой в мире. С началом войны многие его суда подняли военно-морские флаги. Флагманами же этого флота являются два крупнейших британских трансатлантических парохода: «Олимпик» и «Мавритания». Считается, что их высокая скорость хода – около двадцати пяти узлов, делает переходы из САСШ в Британию вполне безопасными. Они не по зубам моим камрадам-подводникам.

Но те качества, которые помогают им уклониться от встречи с U-ботами третьей серии, не помогут им спастись от русского U-крейсера. Шестнадцать узлов подводного хода и 53-см торпеды, способные сами найти и поразить цель на расстоянии до нескольких миль – обо всем этом мы можем только мечтать. Но тем хуже для американцев и англичан, которые уверовали в свою полную безнаказанность. Сейчас, благодаря новому русскому правительству, Германия еще способна преподнести своим врагам немало неприятных сюрпризов. Надеюсь, что наша охота на британские трансатлантические суперлайнеры, до верхних палуб набитые американским пушечным мясом, будет успешной. Меньшая цель просто не стоит даже одной русской торпеды. Я слышал, что их «умное» оружие по цене сопоставимо с 600-тонным миноносцем.

И еще одна радиограмма, на этот раз из Берлина, от гросс-адмирала Тирпица. По данным нашей военно-морской разведки, «Олимпик» вышел из гавани Нью-Йорка, имея на борту американскую пехотную бригаду – восемь тысяч солдат. Примерно через сутки наши пути должны пересечься, и тогда у нас с русскими будет шанс надолго испортить настроение этим заносчивым янки. Русские способны на такое – когда они убеждали под Ригой нашего кайзера оставить их в покое, то в двух последних сражениях уничтожили вдесятеро больше наших солдат.

Все правильно – со слабыми не договариваются, слабых покоряют. Фрегаттен-капитан Павленко говорил мне, что сейчас изнемогающая от войны Германия должна проделать то же самое в отношении Антанты. Нашему кайзеру надо убедить важных господ в Париже, Лондоне и Вашингтоне, что война на истощение с заключением мира на Востоке провалилась и легкой победы уже не будет. Кроме того, наша армия стоит у ворот Парижа, и как только закончится переброска войск с Восточного фронта, то неизвестно, как еще пойдут дела. Фортуна – богиня капризная и непостоянная, как все женщины…

И вот русский U-крейсер выписывает зигзаги на пути спешащего в Европу британского лайнера, набитого войсками, и слушает море… Я знаю, что эти проклятые британцы уже придумали гидрофоны, с помощью которых обнаруживают приближение наших U-ботов, но у русских приборы в тысячу раз чувствительнее британских. Сам же их U-крейсер является образцом бесшумности, и британские гидрофоны даже вблизи не обнаружат его.

О нет, мы будем избавлены от сомнительной славы U-20, утопившей «Лузитанию». Наша цель в настоящий момент числится британским вспомогательным крейсером, она окрашена в размывающий контуры камуфляж и несет на мачте флаг Роял-Нэви. А это значит, в море она является законной добычей любого, кто сумеет ее атаковать.

Вот и она! Идущий с запада на восток огромный океанский пароход был обнаружен час назад. Русские тут же пошли ему наперехват. При скорости цели в двадцать четыре узла мешкать нельзя даже на U-крейсере. Короткая погоня под водой на невозможных для германского U-бота шестнадцати узлах… Русские уже на позиции перехвата. Все дело в так называемом уравнении существования – чем крупнее корабль, тем мощнее у него вооружение, толще броня, сильнее машины и больше запас топлива. Крейсер, он и есть крейсер.

В перископ хорошо виден ярко освещенный силуэт океанского лайнера. Кого ему бояться? Ведь наши U-боты сюда не заходят, а надводным рейдерам практически невозможно прорваться через британский барраж в Северном море. Несчастные наивные «лимонники» и янки, еще не подозревающие, что приговор им уже вынесен и палач поднял над головой свой топор.

Фрегаттен-капитан Павленко собран и деловит, как будто торпеды, которые он сейчас выпустит, поразят учебную мишень, а не корабль, битком набитый живыми людьми. У его корабля есть еще одно полезное свойство – торпеды выбрасываются из аппаратов посредством воды, а не сжатым воздухом, и при выстреле U-крейсер не выдает себя воздушным пузырем, поднимающимся на поверхность.

Цель опознана. Как сказали русские, «с вероятностью девяносто девять процентов, это все же наш „Олимпик“». Русский радист постоянно слушает эфир. Пока все тихо. Если на «Олимпике» заметят наш перископ, то британцы немедленно поднимут шум.

Я все понимаю, и все равно мне становится не по себе только лишь от одной мысли о тысячах беспомощных людей, тонущих в холодных водах Атлантики. Радиограмма: «SOS! Торпедирован подводной лодкой!» – и ни один возможный спаситель не подойдет близко к месту катастрофы из опасения стать нашей следующей жертвой. Но это война, и не мы послали этих людей воевать с нами на другую сторону Атлантики. Русские говорят, что если янки не остановить сейчас, то в дальнейшем подобное поведение войдет у их политиков в привычку. Дурную привычку. А когда пса хотят отучить от дурной привычки, то его бьют палкой, и иногда по морде. Чтоб помнил долго-долго.

U-крейсер дважды слегка вздрогнул. Русские стреляют сразу двумя торпедами из носовых аппаратов. Включив секундомер, фрегаттен-капитан Павленко говорит, что нам не нужны подранки, а «Олимпик» в принципе способен держаться на воде при затоплении шести смежных отсеков. Как говорят русские, кашу маслом не испортишь…

На мой закономерный вопрос, а как же «Титаник», последовал ответ, что у «Титаника» как раз было затоплено девять отсеков с одного борта, и это делало его положение безнадежным.

Беседуя, фрегаттен-капитан не забывал посматривать на секундомер. В последний момент британский лайнер попытался было совершить какой-то маневр. Но поздно. Совсем. От русских торпед уклоняться бесполезно, они сами найдут цель.

Два взрыва прогремели в положенное время один за другим, а несколько секунд спустя что-то рвануло еще несколько раз. Это уже могли быть котлы, или вдобавок к войскам британский лайнер перевозил из Америки еще какую-то взрывоопасную гадость. В перископ хорошо было видно, как корпус лайнера, переламываясь пополам, стремительно уходит в морскую пучину. Сигнала SOS радист не услышал. А значит, никто никогда не узнает, что действительно произошло с лайнером «Олимпик». Может, через пару месяцев неутомимый Гольфстрим выбросит на побережье Ирландии и Шотландии плавучие обломки и расклеванные чайками трупы. Значит, такая у них была судьба – кысмет, как говорил один знакомый турецкий офицер.

Русские спокойны, как будто они только что провели не боевые, а учебные стрельбы. Мой Бог, спасибо тебе за то, что англосаксов эти русские пришельцы из будущего ненавидят больше, чем нас, иначе Германию уже стерли бы с лица земли!

Русский U-крейсер не спеша уходит от места, где нашли свою смерть тысячи американских солдат и британских моряков. Для тех уже все кончено, но наша охота продолжается. У англичан еще много пароходов, перевозящих американские войска через Атлантику, а соответственно, у русского U-крейсера еще много целей.

В порту Нью-Йорка стоит под погрузкой знаменитая «Мавритания». Скоро мы повстречаем и ее на этом маршруте смерти. Потом нам подвернется еще кто-нибудь, достаточно крупный, а потом еще. И так, пока не кончатся торпеды или не выйдет ресурс автономности. Это чисто по-русски, как в том анекдоте, который рассказал мне в первый день пребывания на этом замечательном корабле один весельчак-лейтенант. Он про старого и молодого быка, которые в разговоре между собой произносят: «…а потом мы не спеша спустимся с горы и поимеем все стадо…»

25 (12) ноября 1917 года, полдень. Петроград. Таврический дворец

Тамбовцев Александр Васильевич

Случилось так, что в этот день к нам в Таврический дворец зашел авиаконструктор Игорь Иванович Сикорский, и его тут же определили ко мне на прием. Правильное решение, а то в прошлой реальности с ним обошлись просто омерзительно. Некто Юрий Ларин – в миру Ихил-Михл Залманович Лурье, оперативно перекрасившийся в большевики меньшевик, член Президиума ВСНХ, просто вытолкал Сикорского из Совнаркома со словами: «Самолеты нам не надобны, у нас тут революция», добавив, что авиация для новой России важна так же, как парфюмерия. Все это закончилось эмиграцией, и мы навсегда потеряли для страны гениального авиаконструктора.

Кстати, я уже имел честь познакомиться с Игорем Ивановичем. Чуть меньше месяца назад наши морские пехотинцы застукали его в тот момент, когда будущее авиационное светило фотографировало в Таврическом саду наши вертолеты. Тогда я с ним коротко побеседовал, а потом заодно с Николаем Николаевичем Поликарповым отправил теми самыми вертолетами прямо на «Адмирал Кузнецов», чтобы наши летчики и техники поближе познакомили господ-товарищей конструкторов с нашей авиацией.

И вот теперь полные творческой энергии Сикорский и Поликарпов вернулись в Петроград. Причем не в одиночестве. Вместе с авиаконструкторами на нашей эскадре побывали и нынешние кораблестроители во главе с академиком Крыловым. Кораблестроителей Сталин направил на особую эскадру контр-адмирала Ларионова, дабы они хоть немного смогли ознакомиться с кораблями из будущего.

Но Сикорский, явившийся на прием в Таврический дворец, собирался говорить не о кораблях. Игорь Иванович пришел обсудить свои планы на будущее. Точнее, он попросил у меня помочь ему определиться с его статусом. Дело в том, что он сидел фактически без работы. С середины 1917 года производство на заводе РБВЗ остановилось. Новые самолеты не строились, а рабочие больше бастовали и митинговали, чем трудились. К тому же пятилетний срок контракта, заключенного им с акционерным обществом «РБВЗ» истек еще в апреле 1917 года. Не имея на руках средств к существованию, Сикорский вынужден был распродавать свое имущество, чтобы содержать жену и маленькую дочь Татьяну. Все честно заработанные деньги семьи Сикорских были вложены в акции завода, которые сейчас не стоили ни копейки.

Поначалу разговор у нас получился довольно напряженным. Но потом мало-помалу мы нашли решение, взятое из нашего прошлого. То есть было решено создать что-то вроде закрытой шарашки, куда могут быть приняты лишь самые доверенные лица. Привлеченные к работе инженеры и конструкторы будут допущены до наших тайн, а значит, секретность будет там максимальная. И раз уж Сикорский сам пришел ко мне, то надо начинать с секции авиации, руководителем которой будет назначен Игорь Иванович, а его заместителем станет Николай Поликарпов. День был воскресный, но большевики привыкли работать без выходных, так что за несколько часов мы успели переговорить с Дзержинским, Красиным, заместителем Фрунзе по авиации, уже достаточно известным авиаконструктором Дмитрием Павловичем Григоровичем. Правда, он строил самолеты для военно-морского флота. Но и в сухопутных летательных аппаратах отлично разбирался, так что в суть вопроса вник сразу.

А напоследок мы зашли к Сталину. И вот у нас на руках имеется проект постановления Совнаркома с визами профильных наркомов. Привлеченным к работе инженерам и конструкторам будут выделены соответствующие средства, выданы продовольственные пайки, их обеспечат необходимыми для работы материалами. Словом, полная свобода для творчества. Самому же Сикорскому в кассе Совнаркома тут же выдали разовое вспомоществование – тысячу царских золотых рублей. Крайне скромная плата за то, что конструктор такого масштаба остался трудиться в Советской России.

Уходил Игорь Сикорский из Таврического дворца воодушевленный и полный творческих планов на будущее. А то как же, теперь он не люмпен с высшим техническим образованием, а уважаемый, обеспеченный человек, состоящий на хорошо оплачиваемой государственной службе.

Уже прощаясь, я подумал и попросил Игоря Ивановича определиться, чем он будет заниматься: тяжелыми многомоторными самолетами или вертолетами. И то и другое будет востребовано в Советской России.

Сикорский немного подумал.

– Александр Васильевич, если честно, то меня всегда интересовало новое, еще неизвестное. Я строил свои «Муромцы», добился того, что они стали лучшими и единственными тяжелыми бомбардировщиками в мире. А вертолеты… Знаете, Александр Васильевич, в детстве моей любимой книгой был роман французского писателя Жюль Верна «Робур Завоеватель». Именно тогда я дал себе слово построить когда-нибудь подобный воздушный корабль.

То, что я увидел на вашем корабле «Адмирал Кузнецов», потрясло меня. Ваши вертолеты – это просто чудо техники. Но я достаточно подробно изучил этот вопрос и авторитетно заявляю, что строить нечто подобное в настоящее время просто невозможно – не тот уровень техники, еще нет в достаточном количестве подходящих для этого материалов, да и на нынешнем оборудовании просто невозможно изготовить важнейшие узлы.

Мне придется шаг за шагом идти по пути создания вертолетов, чтобы каждый последующий экземпляр был совершеннее предыдущего. Главное то, что мне теперь известно направление движения… Мало того, придется развивать множество смежных отраслей, как, например, массовое производство алюминия и конструирование мощных и легких авиационных двигателей.

Игорь Иванович вздохнул, наматывая на шею кашне.

– Я, конечно, буду работать в этом направлении, но скорого результата ждать не стоит. Хотя кто его знает, тяжелый многомоторный самолет тоже не так давно считался фантастикой, а поди ж ты…

– Ну, вот и отлично, – сказал я, – я надеюсь, что когда-нибудь в Советской России появятся вертолеты, сконструированные в КБ Сикорского. А кого бы вы посоветовали назначить главой конструкторского бюро, занимающегося строительством тяжелых многомоторных аэропланов? Ведь вы один просто не потянете два направления…

Игорь Иванович подумал и назвал, как я и ожидал, Алексея Николаевича Туполева. Будущий генеральный конструктор и трижды Герой Соцтруда пока находился в Москве, и вместе с профессором Московского высшего технического училища Николаем Егоровичем Жуковским занимался проектированием первой аэродинамической трубы и собирался открыть то, что позднее станет называться ЦАГИ.

Я одобрительно кивнул Сикорскому и попросил его в течение двух-трех дней составить список конструкторов, техников и опытных летчиков, которые могли бы работать в наших авиационных КБ, строить и испытывать новые самолеты. Кто и где сейчас находится, каково материальное положение, есть ли семьи, нужна ли помощь. Ведь прибывшие с нами из будущего вертолеты и самолеты не вечны. Рано или поздно они станут непригодными для дальнейшей эксплуатации. К этому моменту мы просто обязаны будем начать выпускать свои, советские самолеты и вертолеты, которые должны быть лучшими в мире.

Ведь все, что нужно для этого, у нас есть. Те, кто в нашем прошлом уехал в эмиграцию и там, за рубежом, совершил свои открытия, прославившие их и страны, в которых они работали, – достаточно вспомнить изобретателя телевидения Зворыкина – в этой реальности останутся в своем отечестве. Тысячи, десятки тысяч талантливых инженеров, рабочих, ученых не будут убиты во время Гражданской войны, а найдут в новой Советской России место для приложения своих творческих сил.

У нас есть месторождения практически всех полезных ископаемых, необходимых для создания новых материалов, еще неизвестных в этой истории. И самое главное – есть знания того, как это все сделать. И еще, избежав Гражданской войны и разрухи, мы должны получить в свое распоряжение те самые десять лет, которых в нашей истории не хватило СССР для подготовки к новой мировой войне. Каким бы путем ни пошла здешняя история, уж мы-то знаем, что вряд ли удастся избежать повторения мировой войны. И целью ее будет опять уничтожение России, на этот раз под предлогом борьбы с большевизмом.

Я сделал пометку в рабочем блокноте – необходимо срочно создать отдел в структуре Совнаркома, который будет заниматься розыском, доставкой в Петроград тех, кто в самом ближайшем времени прославит Россию. Война войной, политика политикой, но надо задуматься и о будущем. О будущем, которое мы создаем в этом настоящем.

Едва распрощавшись с Игорем Ивановичем, я вспомнил об эскадре воздушных кораблей «Илья Муромец», которая дислоцировалась на Юго-западном фронте неподалеку от Винницы. Ситуация там сложилась просто отчаянная.

Не представлявший никакой опасности для противника большой гарнизон Винницы, распропагандированный местными «р-р-революционерами», окончательно вышел из повиновения своим командирам.

Как мне доложили два дня назад, группы вооруженных солдат, одуревших от безделья и вседозволенности, сделали попытку захватить винные склады. Спирт был вылит в реку Буг, и можно было видеть необычную для тех времен сцену, когда солдаты и жители бежали к реке с чайниками в руках, чтобы наполнить их этой ценной, хотя и грязной смесью воды и спирта.

Толпы солдат, атаковавшие склады, позорно бежали после первого же выстрела, сделанного из броневика, охранявшего аэродром. Никто не был ранен, но одного разрыва снаряда хватило, чтобы вконец разложившиеся части в панике ретировались.

Напуганные этими событиями военные власти и муниципальные чиновники Винницы решили удалить 15-й резервный полк, который был расквартирован в городе. Тем не менее полк отказался трогаться с места. Когда карательный отряд, состоявший из взвода кадетов Второй школы прапорщиков в городе Житомире, одной батареи казаков и подразделения броневиков, вошел в Винницу, весь гарнизон сдался.

Броневики были теми же, которые пытались защитить винные склады. Во время этого бунта к 15-му резервному полку присоединились пулеметный полк, все нижние чины эскадры воздушных кораблей, зенитная батарея и другие.

Ситуация складывалась достаточно серьезная. Кроме того, что гарнизон Винницы был гораздо больше по размерам, чем его противники, на складах эскадры находился также огромный запас оружия – более двухсот пятидесяти пулеметов с боеприпасами.

Я уже сообщил Бережному, который был на подходе к Киеву, о том, что происходит в Виннице, и попросил его оказать помощь летчикам и техникам эскадры. Надо было спасать самолеты и опытные летные кадры от расправы, которую грозились учинить над ними погромщики.

26 (13) ноября 1917 года, утро. Киев, левый берег Днепра, станция Дарница

В тот час, когда небо на востоке только-только начало сереть, к присыпанной снежком платформе станции Дарница подошел пригородный, так называемый дачный поезд. Он приходил утром потому, что именно в это время окрестные селяне с левого берега везут на городские рынки продукты своего нелегкого крестьянского труда. У каждого, кто хоть раз видел подобный поезд, рот наполняется тягучей слюной, а на ум приходят молоко, яйца, сметана, сало и непременно горючий, как бензин, украинский хлебный самогон.

Вот и прогуливающийся по перрону часовой Вольного украинского казачества Мыкола Опанасенко, обряженный в русскую солдатскую шинель и высокую смушковую шапку, из-под которой торчал буйный смоляной чуб, поправил висящую через плечо трехлинейку и непроизвольно сглотнул. Пока он мерзнет здесь на ледяном ветру под тусклым керосиновым фонарем, его побратимы из Дарницкой сотни сладко спят на крепких дубовых лавках в жарко натопленном и прокуренном помещении вокзала.

Сглотнул слюну казак еще и потому, что на подножке приближающегося первого вагона он увидел застывшего в ожидании остановки поезда казачьего офицера. Белая баранья папаха, офицерский башлык, шинель тонкого сукна, горделивая осанка, погоны с васильковым просветом и одной звездочкой, портупея с перехлестнутыми за спиной ремнями и неизменная сабля… Красавец!

За спиной у подхорунжего, а именно таков был самый младший офицерский чин у казаков, маячили рядовые. Мыкола вздохнул, предчувствуя неприятный разговор. Мало, что в присутствии чужого офицера не удастся пощипать едущих на рынок селян из Нежина и Бахмача, так еще может влететь плетью по спине за неопрятный внешний вид и плохое, по мнению начальства, несение службы.

Дежурный по станции махнул флажком, и окутавшийся паром локомотив американской постройки серии «Ел» замер у водоразборной колонки. Густые белые клубы на мгновение скрыли все вокруг: и дежурного, и злосчастного Мыколу, и станционную платформу. Потерявшийся в белой мути часовой неожиданно ощутил сильнейший удар, из глаз брызнули искры, и сознание провалилось куда-то в темноту. Очнулся Мыкола на заснеженном перроне лицом вниз, со связанными за спиной руками. В рот ему был забит кляп, сделанный из его же собственной рукавицы. Повернув голову, он успел увидеть, как из здания вокзала до зубов вооруженные казаки, приехавшие на дачном поезде, выводят его обезоруженных побратимов, в испуге задравших вверх руки. Последним двое бойцов, захвативших вокзал, выволокли на свет божий труп сотника, за которым тянулась кровавая полоса. Похоже, тот успел взяться за оружие и был убит на месте. Чьи-то сильные руки подняли Мыколу на ноги, последовала хорошая затрещина, и вот он уже покорно семенит вслед за своими товарищами по несчастью в пустой станционный пакгауз. «Лишь бы не расстреляли», – испуганно подумал недавний защитник Самостийной Украины.

Тем временем территорию вокзала быстро и деловито занимали приехавшие на дачном поезде вооруженные люди. Жовто-блакитный флаг был с хряском сорван с флагштока. Кроме пленных на перрон, от греха подальше, из помещения железнодорожной станции выгнали телеграфиста и заспанного помощника дежурного. Сам дежурный по станции, оторопев, стоял рядом с давешним подхорунжим и, опасливо поглядывая на наган в руке офицера, дребезжащим голосом докладывал о том, что происходит в городе и какие войсковые части из тех, что поддерживают Центральную Раду, находятся в непосредственной близости от станции.

Запинаясь и вздрагивая всем телом, дежурный сообщил, что войск, верных Центральной Раде, на расстоянии двух-трех верст от станции нет, в городе назначенный Радой генеральный секретарь по военным делам Симон Петлюра вслед за сформированным еще летом Первым Украинским имени гетмана Богдана Хмельницкого полком формирует Второй полк – имени гетмана Павла Полуботка. Но война уже давно всем осточертела, и хлопцы подались в эти полки лишь потому, что там хорошо кормят и выдают форму и оружие. А по весне большинство из них собирается отправиться по домам, потому что воевать незачем, да и не с кем.

– Я слышал, пан офицер, – подобострастно сказал уже успевший немного прийти в себя дежурный, – что Россия крепко побила германцев и заключила с кайзером мир?

– Да, это так, – с легким польским акцентом насмешливо ответил подхорунжий, – война с Германией окончена. Но, видно, есть те, пся крев, кто еще досыта не навоевался. Вроде этого вашего Петлюры, который три года сидел в тылу, пока мы месили грязь в окопах. И вот теперь эти господа решили попановать…

Тем временем с восточной стороны послышался шум приближающегося поезда. Несколько минут, и на соседний путь с лязгом и грохотом уже втягивался покрытый усеянной заклепками броней ощетинившийся пушками и пулеметами бронепоезд «Красный балтиец». Продвинувшись почти к выходной стрелке, состав с лязгом замер. Ствол морского 130-миллиметрового орудия мрачно смотрел через Днепр в сторону Киева.

С подножки первого броневагона на перрон спрыгнул невысокий, подтянутый полковник, одетый в странный пятнистый бушлат и серую каракулевую папаху. Следом за ним соскочил еще один военный, по внешнему виду явно нижний чин, являющийся то ли ординарцем большого начальника, то ли его телохранителем. Перебравшись через пути, эта парочка ловко забралась на платформу.

Выслушав подробный рапорт, полковник оглядел пустынный заснеженный перрон, на мгновение остановился взглядом на вновь начавшем мандражировать дежурном, после чего сказал:

– Хорошо сделано, Константин Константинович, благодарность и рукопожатие перед строем вам лично и всем вашим орлам.

– Служу трудовому народу! – пожав руку полковнику Бережному, ответил прапорщик Рокоссовский и козырнул. – Разрешите действовать дальше?

– Разрешаю, Константин Константинович, – сделал полковник ответное движение, – и мы тоже за вами.

В предрассветной полутьме по перрону провели глухо стучащих копытами по деревянному настилу коней. Тогда, под Ригой, младший унтер-офицер Рокоссовский пристал к механизированной бригаде Красной гвардии не один, а с находившейся под его началом командой разведчиков-охотников Каргопольского драгунского полка. Теперь возглавляемые прапорщиком Рокоссовским бывшие драгуны-каргопольцы в бригаде полковника Бережного занимались конной разведкой.

Лихие, повидавшие виды и понюхавшие пороха драгуны, прошедшие огонь, воду и медные трубы империалистической войны, в бригаде считались отчаянными головорезами. Кое-чему эти орлы могли бы поучить и бойцов спецназа ГРУ. Как, впрочем, и наоборот. После заключения мира с Германией почти никто из них не захотел демобилизоваться. Да и что делать в деревне мужику зимой-то?

Вот по весне, когда сойдет снег и забелеют подснежники, когда придет время пахать и сеять, тогда-то многих бывших крестьян потянет к родной земле. Но и тогда останутся в бригаде те, кто предпочтет кадровую службу в новой армии Советской России работе на земле. А сейчас… Сейчас у них все впереди. Будут и лихие рейды, и отчаянные бои, и то, что можно будет вспомнить, и то, что потребуется забыть.

Уже не в первый раз вот так, внезапным броском, не давая врагу опомниться, разведчики Рокоссовского снимали часовых и разоружали отряды самостийников, подчинявшихся Центральной Раде. Тех, кто пытался оказать сопротивление, уничтожали не задумываясь. Остальных разоружали и, проведя разъяснительную работу с помощью доброго слова и нагайки, отпускали по домам. Бережной помнил, что в его истории апофеоз разгула национализма и самостийности еще не наступил. Еще не была провозглашена УНР – Украинская Народная республика. И, даст Бог, уже не будет провозглашена. Ведь сейчас у нее не будет поддержки оккупационных германо-австрийских войск, интриг англо-французов, шашней с легионами «маршалека Пилсудского». Достаточно будет нейтрализовать верхушку самостийников, и ситуация быстро изменится. Ведь те же украинские селяне хотят по большому счету лишь одно – сеять хлеб, работать в поле с утра до ночи, торговать на базаре, пить горилку, закусывать салом и не лезть в политику, которая им совершенно не- понятна.

Всему этому способствовала бригада Красной гвардии полковника Бережного, которая, двигаясь в эшелонах по Малороссии, по пути своего следования ликвидировала во всех встречных населенных пунктах власть Центральной Рады и восстанавливала власть законного правительства в Петрограде. Впереди теперь был Киев, находящийся под властью Центральной Рады.

Прапорщик Рокоссовский вскочил в седло и поднял руку. В сером полумраке перед ним лежал Дарницкий мост, перекинутый через схваченный первым осенним ледком Днепр. Вслед за конными разведчиками двинулся вперед и лязгающий на рельсах бронепоезд.

На востоке, за спинами конных разведчиков, как в известном всем пришельцам из будущего фильме, из белой пелены тумана вставало огромное красное солнце. Бригада вступала в ничего не подозревающий Киев. Был понедельник, а он, как гласит народная мудрость, день тяжелый…

26 (13) ноября 1917 года, около полудня. Киев. Улица Владимирская, д. 57. Здание Центральной Рады

Генеральный секретарь по военным вопросам Симон Петлюра

Пан генеральный секретарь сидел в своем кабинете весь в раздумьях и сомненьях. Ситуация, которая складывалась на Украине, нравилась ему все меньше и меньше.

А ведь как все хорошо начиналось! После Февральской революции бывший земгусар начал спешно создавать в частях Западного фронта Украинские войсковые рады, которые, по его замыслу, должны были укреплять самосознание малороссов и вдохновлять их на создание Украинской республики.

На волне революционного энтузиазма Петлюра выдвинулся в руководство украинским движением в армии. В апреле 1917 года он же выступил инициатором и организатором проведения в Минске Украинского съезда Западного фронта. Съезд создал Украинскую фронтовую раду, а ее председателем снова выбрал именно его, Симона Петлюру.

Как председатель Фронтовой Рады и уполномоченный «Земгора» Петлюра был делегирован на Всеукраинский национальный съезд, созванный в Киеве Центральной Радой. И с середины апреля по сегодняшний день пан генеральный секретарь боролся в Киеве за власть. Уж очень много было желающих попановать в «матери городов русских».

Добиваясь украинизации частей бывшей российской императорской армии, дислоцированных на территории Малороссии, и Черноморского флота, он зарабатывал поддержку членов Центральный Рады. Петлюра одновременно заигрывал и с щирыми украинскими националистами, и со сторонниками «единой и неделимой», скрытыми монархистами и открытыми социалистами. Приходилось обещать всем и всё, зная, что все равно потом, добившись власти, не исполнит ничего из обещанного.

Пока у власти было Временное правительства, он выступал за тесную федерацию Украины с Россией, свертывание националистической пропаганды, создание украинских добровольческих частей в русской армии, войну до победного конца. Все это, если вспомнить, о чем он говорил буквально несколько недель назад, выглядело с его стороны довольно беспринципно. Но так принято в политике – надо уметь вовремя переметнуться к тому, кто сильнее, и сразу же начать поиск еще более сильного хозяина.

Падение правительства Керенского и пришествие к власти большевиков во главе со Сталиным спутали все карты пана генерального секретаря. Выступая на митингах и призывая «громадзян» к дружбе с новой революционной Россией, он форсировал усилия по ползучей украинизации армии. Петлюра прекрасно понимал, что власть на Украине будет у того, за кем будет вооруженная сила.

То, что произошло совсем недавно в Петрограде, в некоторой степени развязало руки ему и другим членам Центральной Рады. После кулуарного совещания с Винниченко и Грушевским, он пришел к выводу, что настало время провозгласить незалэжную Украинскую Республику. Только провозгласить ее легко, а вот что будет дальше?

Пан генеральный секретарь имел своих информаторов в Петрограде. Именно они сообщили о внезапном появлении на политической сцене некоей третьей силы, непонятно откуда взявшейся в столице бывшей Российской империи. Эта третья сила, в лице эскадры боевых кораблей адмирала Ларионова и моторизованной бригады полковника Бережного, была воистину силой, неумолимой и безжалостной. О боевых возможностях их кораблей, аэропланов, танков и броневиков ходили самые невероятные легенды. По крайней мере, именно они сумели нанести сокрушительное поражение германскому десантному флоту у острова Эзель, а затем и разгромить сухопутную армию немцев под Ригой, которой, кстати, командовали Гинденбург с Людендорфом. И именно после этого германский кайзер поджал хвост и после непродолжительных переговоров заключил мир с новым большевистским правительством России.

А ведь какие у него были надежды на германцев! Петлюра рассчитывал, что самопровозгласившая незалэжность Украинская Республика сумеет в ходе мирных переговоров с кайзером убедить немцев в том, что «Украина не Россия», и что союзник в лице правительства Центральной Рады будет очень полезен Германии как противовес «дикой и азиатской России». Теперь все эти планы пошли коту под хвост.

В то же время через своих людей в Европе Петлюра постоянно поддерживал связь с влиятельными политиками Антанты. Понятно, что нельзя класть яйца в одну корзину – надо поддерживать хорошие отношения со всеми, кто может быть полезен. Потерпит поражение в войне Германия и ее союзники – можно найти друзей среди ее противников.

Но пока на Западном фронте шли тяжелые бои, и ни французы, ни британцы в случае чего не смогли бы перебросить крупные силы для того, чтобы спасти молодую украинскую демократию от ее извечного противника – имперской России. Даже если та и стала советской, то замашки у нее остались прежними.

Между прочим, предсовнарком Сталин, пустивший из пулеметов кровь бывшим соратникам, был очень похож на Наполеона Бонапарта, который так же безжалостно расстрелял в Париже картечью недовольных правлением республиканцев. На нечто подобное не отважились ни бывший премьер Керенский, ни экс-император Николай. А вот этот горец приказал стрелять и глазом при этом не моргнул.

Хорошо зная, что представляют собой украинизированные воинские части, дислоцированные в Киеве и вокруг него, пан генеральный секретарь не питал иллюзий насчет успешного сопротивления хорошо вооруженным и дисциплинированным войскам Красной гвардии, которые, как доложили Петлюре его информаторы, уже выступили из Петрограда для введения в Киеве новых советских порядков.

Петлюра вздохнул. Он знал, что фактическая власть Центральной Рады не распространялась дальше десятка-другого верст вокруг Киева. В остальных городах Малороссии на словах местные атаманы поддерживали Центральную Раду. А на деле…

А на деле каждый из них набирал свое домашнее войско – варту (охрану), состоящую из вартовых, которые слушались только своего пана атамана и больше думали о том, как бы пограбить селян, чем защитить их от внешних врагов.

Пан генеральный секретарь вспомнил все то, что ему рассказывали о «пятнистых» бойцах бригады полковника Бережного. Полковник и его люди прибыли в Петроград на кораблях эскадры адмирала Ларионова. Именно эти головорезы безжалостно расстреляли в Петрограде всех, кто рискнул поднять бунт против правительства Сталина. Вот это настоящая сила. С такими союзниками большевики могут чувствовать себя как за каменной стеной.

Как только пан генеральный секретарь подумал об этом, ему стало нехорошо. Петлюра получал информацию о том, что составы с карательной экспедицией полковника Бережного уже движутся по территории Малороссии. Скоро его бригада уже должна быть неподалеку от Киева. В их составе есть даже бронепоезд с морскими пушками. И самое страшное, кроме большевиков, полковника Бережного и его сюзерена Сталина поддерживают еще и чудом уцелевшие офицеры-монархисты, сторонники «единой и неделимой».

Ему сообщили, что за время движения численность карательной экспедиции ими приросла чуть ли не вдвое. А призыв бывшего императора к сотрудничеству с правительством Сталина! Здесь, в насквозь русском Киеве, открыто издевающемся над селюковскими бреднями сторонников самостийности, их, несомненно, уже ждут как освободителей.

Что же делать ему, Симону Петлюре, как же поступить? Может быть, сбежать? Только куда… Повсюду смута, повсюду анархия и беззаконие. Остаться в Киеве? А что тогда с ним сделают посланцы Сталина? Может быть, пока не поздно, попробовать выйти на местных, киевских большевиков? Петлюра тяжело вздохнул. Он же когда-то называл себя социал-демо- кратом…

Ему было понятно лишь одно: оказание сопротивления незваным гостям из Петрограда – это немедленная и верная смерть. Это как таранить лбом идущий на полной скорости паровоз. Имея подавляющее превосходство в силах, они не будут церемониться со своими противниками.

Значит, пока не поздно, надо попытаться стать на их сторону, то есть предать соратников. Предательство? Петлюра покатал это слово на языке. Пусть это подло, но в политике все далеко не стерильно. А кто брезглив – тот в политику не идет.

За окном, на Владимирской, раздался приглушенный шум моторов. Отдернув штору, Петлюра увидел, как к зданию Центральной Рады один за другим подъехало несколько больших авто незнакомых для него образцов. Машина, которая ехала первой, была раскрашена зелеными и коричневыми пятнами и вооружена установленным на крыше ручным пулеметом. Вторым следовал, как понял Петлюра, чудовищного вида остромордый броневик. У него было восемь огромных колес, почти в рост человека, а угловатый, похожий на гроб корпус венчала небольшая башенка с двумя пулеметами. Один был с длинным стволом и большого калибра, линий в пять-шесть. Зато второй, похоже, был поменьше – под обычный трехлинейный патрон.

У восьмиколесного броневика сбоку открылась дверь не дверь, люк не люк. Оттуда начали ловко выскакивать солдаты в пятнистых куртках и круглых стальных шлемах. Вооружены они были короткими карабинами с приделанными снизу кривыми магазинами. Чуть поодаль – Петлюре было плохо видно – остановился еще один большой грузовик, и из него, судя по всему, тоже стали вылезать вооруженные люди.

«Это они, – с ужасом подумал Петлюра, – они уже здесь!»

Часовые, стоявшие у входа в Центральную Раду, увидев наведенные на них стволы пулеметов, приняли самое разумное решение – бросили на землю бесполезные винтовки и подняли руки. Центральная Рада перешла большевикам из Питера без единого выстрела.

Из подъехавшей первой машины, той, которая поменьше, вышли несколько человек, видимо начальство, и в сопровождении нескольких солдат, не обращая внимания на перепуганную охрану, с хозяйским видом направились к дверям.

Пан генеральный секретарь почувствовал, что в животе у него похолодело еще сильнее. На ватных ногах он подошел к дивану и сел. Минут через пять дверь открылась, и он увидел входящих в его кабинет троих человек.

Одного из них, худощавого мужчину с острой бородкой и в круглых очках в железной оправе, Петлюра знал лично – это был инженер Леонид Пятаков, авторитетный большевик, и мало того – член Киевского комитета РСДРП(б) и председатель Киевского ревкома. Недели две назад Леонид Пятаков вместе с другими видными большевиками был арестован самостийниками, но после всеобщей предупредительной забастовки киевских рабочих Центральная Рада была вынуждена отпустить арестованных. Теперь же роли переменились, и Петлюра с горечью подумал, что из-за него-то вряд ли кто захочет объявлять забастовку.

Лицо второго незваного гостя, человека средних лет, плотного телосложения, с бородкой а-ля Николай II и одетого в серую солдатскую шинель, Петлюре тоже показалось знакомым. Он напряг память и вспомнил – вроде встречал его в Минске, где тот был одним из руководителей большевиков. Кажется, фамилия этого человека была Фрунзе, и он в правительстве Сталина был главой военного ведомства.

А вот третий… Третий был явно не из большевиков, похож на кадрового офицера-фронтовика. Петлюра насмотрелся на таких еще во время пребывания на Западном фронте. Одет этот офицер был в такую же, как и у солдат, пятнистую форму без знаков различия. Впрочем, присмотревшись, Петлюра разглядел на хлястиках-погонах бушлата три большие темно-зеленые звездочки. Петлюра вдруг понял – это сам Бережной! Пану генеральному секретарю стало совсем неуютно.

– Здоровеньки булы, гражданин Петлюра, – сказал усмехнувшийся офицер. – Должен вам сообщить, что власть в Киеве переменилась и вы арестованы. Будьте любезны, сдайте оружие и не пытайтесь оказать сопротивление.

Петлюра хотел что-то ответить, но из онемевшего рта пана генерального секретаря лишь вырвалось какое-то блеяние, затем перешедшее в невнятное хриплое мяуканье.

Офицер сардонически улыбнулся и, обернувшись в сторону дверей, сказал:

– Товарищ сержант, обыщите это тело…

При слове «товарищ» два остальных визитера улыбнулись, словно услышали самую приятную для их уха мелодию. Конечно же, для настоящего большевика обращение «товарищ» – это вам не какой-нибудь «господин», «пан» или «герр». Так эти люди узнают своих. А полковник Бережной явно был для Пятакова и Фрунзе своим, а не временным союзником или же просто попутчиком.

Из-за спины полковника Бережного, подобно джиннам из бутылки, появилось трое здоровенных хлопцев в такой же, как у полковника, пятнистой форме. Один из них, с тремя узкими лычками унтера, и оказался тем самым сержантом. Бойцы развернули Петлюру лицом к стене и, заставив опереться руками в стену и раздвинуть ноги на ширину плеч, профессионально обыскали, начиная от сапог и до самой маковки. Минуту спустя на письменном столе появился извлеченный из бокового кармана френча пана генерального секретаря небольшой «браунинг № 1».

– Все, товарищ полковник, чисто, – сказал сержант, обернувшись к полковнику Бережному, – только одна такая вот пукалка. Больше ничего нет, – и рукоятью вперед протянул пистолет своему командиру.

Постепенно начавший приходить в себя пан Петлюра счел момент подходящим для начала сольного выступления. Прокашлявшись, он тонким козлетоном проблекотал, пытаясь изобразить всем своим видом восторг:

– Товарищи, как я рад вас видеть! Мы так ждали, когда наши братья из России придут в Киев и помогут нам сбросить ненавистную власть буржуев и капиталистов…

Полковник посмотрел на Фрунзе и с усмешкой сказал ему:

– Вот, Михаил Васильевич, полюбуйтесь, оно еще и разговаривает. Обратите внимание, товарищи, пан Петлюра сейчас демонстрирует нам мастер-класс политической проституции. Только мы с вами не сторонники продажной любви, поскольку предавший единожды будет предавать еще и еще…

– Вы правы, Вячеслав Николаевич, – разведя руками, сказал Фрунзе. – Товарищ сержант, будьте добры, проводите гражданина Петлюру, за компанию с прочими деятелями, с вещами на выход. А мы тут с товарищами немного посидим, поку- мекаем…

27 (14) ноября 1917 года, утро. Киев. Железнодорожный вокзал «Киев-Пассажирский»

Михаил Афанасьевич Булгаков

Киев встретил нас с Татьяной первым снегом, парящей лентой Днепра и граем ворон, кружащихся над крышами домов и многочисленных церквей. Нас принесло сюда в тот самый момент, когда Матерь городов русских переживала очередную пертурбацию. Новыми приметами времени в городе моего детства были тяжелый, вооруженный морскими орудиями бронепоезд, стоящий на втором пути прямо напротив вокзала, и патрули Красной гвардии на проплывающем мимо окон вагона привокзальном перроне. Стволы орудий на бронепоезде зачехлены и присыпаны снежком, а на белом, покрытом странными серыми разводами борту красуется крупная надпись: «Красный балтиец».

Мгновенный, запомнившийся мне эпизод. У одного из вагонов кучка матросов, ссутулившись от холода, смолит самокрутки. И среди этой компании я с удивлением замечаю дымящего папиросой молоденького морского офицера. После того, привычного уже хаоса, наступившего в России при Керенском, зрелище сие, надо сказать, выглядит просто фантасмагорично. Матросы и этот офицерик явно не от мира сего. Эта картина нереальна еще и для дофевральских времен. Морские офицеры – это «белая кость», и в старые добрые времена любой, панибратствующий с нижними чинами подвергся бы немедленному остракизму со стороны сослуживцев.

Компания курильщиков осталась позади, а я понял лишь, что совсем ничего не понял в только что промелькнувшем мимо эпизоде. Нонсенс, однако!

Паровоз дал длинный гудок и, лязгнув сцепками в последней судороге, наконец остановился. Приехали.

Гомонящая толпа разночинного народа, коим вагон был набит по самую крышу, повскакивала с мест и с узлами, мешками и баулами рванулась к выходу. Дезертиры и притворяющиеся таковыми офицеры, мешочники-спекулянты, селяне с окрестных сел и просто обыватели, наподобие нас с Тасей, едущие в Киев по своим делам, – все они стремились как можно скорее покинуть поезд и затеряться в большом городе. В это смутное время, когда Россия, подобно исполинской змее, сбрасывает с себя старую кожу, такие как я чувствуют себя крайне неуютно. Изо всех сил хочется найти уютную норку, забиться в нее и не казать на улицу носа. Будучи по натуре сугубым индивидуалистом, я все же ощутил на мгновение острый приступ зависти к этим людям, сбившимся перед лицом внешней угрозы в хорошо организованную стаю. Я подумал, что сейчас, прямо на моих глазах хаос революции стремительно створаживается в нечто новое, незнакомое, пусть и не враждебное, но нам совершенно чуждое.

Не желая, чтобы нас затоптали в этой безумной свалке, мы с Тасечкой решили обождать, пока толпа схлынет, и покидали вагон одними из последних. И правильно сделали.

Вывалившаяся из поезда человеческая масса натолкнулась на заграждение из колючей проволоки и на вооруженные патрули, была остановлена и затем скрупулезно просеяна, словно через мелкое сито. Из вагонного окна было видно, как солдаты, одетые в непривычные куцые ватные фуфайки цвета хаки, ловко отделяют замаскированных офицеров и интеллигентов от дезертиров, а дезертиров – от простых обывателей и приехавших на базар селян. И если те самые обыватели и селяне пропускались в город беспрепятственно, то две первые категории безжалостно выдергивались при проверке патрулями из толпы. Дезертиров и явных люмпенов люди в фуфайках отводили налево, а людей интеллигентного вида и похожих на офицеров, коих в поезде было не так много – направо. Я понял, что нам с Тасей не миновать помещения в правую компанию, и кто знает, чем это может грозить в наше жестокое и смутное время.

Бросалось в глаза и то, что примерно сотней вооруженных людей в фуфайках, которых я заочно окрестил красногвардейцами, руководят полтора-два десятка человек, обмундированных и вооруженных иначе. Обшитые тканью темно-зеленого цвета с коричневыми и черными разводами, но явно металлические шлемы, такого же цвета куртки и не виданные мною ранее короткие карабины с магазинами, похожими на таковые у ружья- пулемета Мадсена, но только примкнутыми наоборот – не к верхней, а к нижней части этого оружия.

Наблюдая в вагонное окно за происходящим на перроне, я сначала не понял, что именно помимо небольшой группы вооруженных людей и тонкой линии колючей проволоки сдерживает тысячную толпу от обычного необузданного русского возмущения по поводу произвола, коего раньше не позволяли себе даже кровавые царские сатрапы. Все стало понятно, когда мы с женой наконец ступили на почти опустевший замусоренный и заплеванный перрон.

Вдохнув вместо пропахшей вонью и табачным дымом вагонной духоты свежий ноябрьский воздух, я невольно осмотрелся по сторонам и сразу же понял причину столь деликатного поведения толпы. Чуть поодаль, у самого края перрона, стоял большой угловатый броневик, окрашенный в те же цвета, что и бронепоезд. Торчащие из его башенки пару пулеметов были наведены прямо на толпу, причем один был очень крупного калибра.

Картина дополнялась примерно двумя десятками текинцев, во всем первобытном великолепии гарцующих верхом на лихих скакунах. Все ясно – «Дикая дивизия». Эти сыны знойных пустынь только мечтают, кого бы зарубить за малейшее неподчинение. Их смуглый горбоносый предводитель, презрительно смотревший с высоты конской холки на волнующуюся человеческую массу, казался если не самим сатаной, то как минимум его родным племянником. Ирреальность происходящего еще больше подчеркивалась контрастом между средневековыми воинами и созданными современной цивилизацией машинами для убийства.

Сделав на негнущихся ногах несколько шагов, мы с Татьяной оказались напротив прохода в колючей проволоке, через который, после нескольких вопросов, заданных старшим патруля, наших попутчиков или пропускали дальше в город, или, задержав, делили на две группы. Среди небольшой кучки задержанных, имевших явную офицерскую выправку, я заметил Сергея Сергеевича, нашего случайного знакомого по вагону.

Вот и наша с Тасей очередь. Узкий зигзагообразный проход в колючем заграждении – даже если захочешь, не побежишь. Оглушительно орут сидящие на деревьях вороны, и почему-то их грай кажется мне похоронным маршем. Господи, прости нас и помилуй, грешных. Командующий патрулем «пятнистый» унтер задает мне какой-то вопрос, я же, не расслышав, переспрашиваю:

– Что?

Унтер был с нами как-то неожиданно терпелив и вежлив, но взгляд его, брошенный на меня и прижавшуюся ко мне Тасю, внимателен, как рентген.

– Фамилия, имя, отчество, – повторил он, – род занятий, место службы, цель приезда в Киев?

– Булгаков Михаил Афанасьевич, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос при этом не дрогнул. – Я, собственно, врач, сейчас пока без места, в Киев приехал к матери. – Я перевел дух и посмотрел на Тасю. – А это моя супруга, Татьяна, она, э-э-э, сестра милосердия.

– Булгаков? – переспрашивает унтер с таким довольным видом, как будто только что сорвал банк в преферанс. На мгновение на его месте мне вдруг привиделся потирающий лапы в предвкушении миски сметаны здоровенный черный кот.

– Булгаков, – подтвердил я, и голос при этом предательски дрогнул.

– Отлично, отлично, – с довольным видом сказал мне унтер, все же потерев руки. – Прошу не обижаться, время такое, но вы и ваша супруга задержаны, так сказать, до выяснения личности.

Не успел я испугаться, как унтер неожиданно козырнул нам с Тасей и добавил фразу, которая, признаюсь, полностью поставила меня в тупик:

– Даже если вы и не тот Булгаков, – сказал он вполголоса, – то врачи и сестры милосердия нужны нам не меньше, чем писатели.

От этих непонятных слов я вдруг почувствовал, что мир померк вокруг меня. Ноги сами повели нас туда, куда указывали нам вооруженные винтовками провожатые. Сначала нас с Тасей присоединили к примерно двум десяткам задержанных, среди которых был и наш знакомый по вагону Сергей Сергеевич. Потом нас всех вместе завели в жарко натопленное здание вокзала. Ударившее в лицо тепло показалось мне преддверием адского пекла.

Очнулся я от того, что окружающие вдруг начали переговариваться, а Тася до боли сжала мою руку. Я вскинул голову. Навстречу нам по лестнице в сопровождении еще одного «пятнистого» военного спускался самый настоящий генерал. Причем не просто генерал, а известный всей России герой Брусиловского прорыва Антон Иванович Деникин, командовавший в те славные времена знаменитой Железной бригадой. Вот это номер!

– Ну-с, господа офицеры, – сказал Деникин, не доходя до нас три-четыре шага, и, обведя всю компанию суровым взглядом, продолжил: – Следуйте за мной. Как говорят моряки, добро пожаловать на борт. Не знаю, чем это закончится, но могу обещать лишь одно – скучно с нами не будет, – генерал улыбнулся. Он повернул голову в сторону своего спутника. – А с господами штатскими побеседует лейтенант Горохов. Так что прошу, как говорят в таких случаях, любить и жаловать…

27 (14) ноября 1917 года, вечер. Железнодорожная станция «Киев-Товарный». Салон-вагон наркомвоенмора М. В. Фрунзе

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич

Уже второй день как мы в Киеве. Порядок в бывшем стольном граде князя Владимира уже почти наведен, а вот то, что сейчас творится вокруг Киева и вообще на Украине, так это просто полный ад кромешный. Иногда я чувствую себя поваром, на плите у которого кипит сразу несколько кастрюль, и даже не знаешь – за какую хвататься в первую очередь. Просто невозможно разорваться на части, чтобы суметь оказаться везде и сразу. Но как говаривал Мольтке-старший, «нельзя быть сильным везде», а потому, сжав зубы, мы изо всех сил стараемся делать свое дело. Тем более что наша бригада становится очагом кристаллизации нового порядка, собирая к себе и красногвардейцев под командованием Пятакова-старшего, и потерявших политическую ориентацию в бурном постреволюционном море русских офицеров, которые именно в большевиках увидели тех людей, которые найдут выход из всеобщего хаоса и бардака. Это закономерно. Так было бы и в нашем прошлом, если бы не беспричинные зверства некоторых «товарищей», вроде Троцкого, Свердлова, Урицкого и Уншлихта.

Вот по этой причине мы с товарищем Фрунзе и организовали этакое небольшое производственное совещание. Хотя Михаил Васильевич пока еще недостаточно хорошо разбирается в военных делах, но в политических раскладах он ориентируется неплохо. А это сейчас самое главное. Разнести все вокруг дальнобойной морской артиллерией – дело нехитрое. А вот без лишней крови навести порядок – это высший пилотаж.

Сидим мы сейчас за столом с Фрунзе, попиваем чаек из самовара и потихоньку калякаем о делах наших скорбных. Из Петрограда от Сталина и Тамбовцева поступила вводная по поводу событий в Виннице. Тамошний гарнизон от безделья пытался захватить местные винные склады, а когда толпу солдат и местной гопоты, алчущую напиться на халяву, разогнал местный бронеотряд, то служивые разобиделись и попытали поднять бунт. Самое хреновое то, что предводители бунтовщиков качают права, называя себя «р-р-р-революционерами-большевиками», которые «звенели кандалами в Сибири, и проливали мешками кровь за пролетариат». Главной заводилой у них некто Евгения Готлибовна Бош – сожительница Пятакова-младшего. В нашем прошлом эта психически больная дамочка, сторонница Бухарина, была одним из инициаторов создания независимой Украинской ССР, что нам сейчас, по вполне понятным причинам, абсолютно ни к чему.

Советская Россия должна быть единой и неделимой. Пока мы придерживаемся этого принципа, в России невозможно масштабное Белое движение. Именно эту мысль нам удалось очень хорошо донести до Сталина и его единомышленников, которые, собственно, и сами не горят желанием кромсать огромную империю на лоскуты.

Но вернемся к винницким делам. Товарищи в Петрограде беспокоятся за стоящую в районе Винницы эскадру воздушных судов – тяжелых бомбардировщиков «Илья Муромец». А также за хранящийся на складах эскадры большой запас оружия – сотни пулеметов с боезапасом. А он был бы нам весьма кстати – надо создавать конные части, на вооружении которых будут стоять пулеметные тачанки. Сами тачанки мы найдем, лошадей тоже, а вот пулеметы… А тут сразу двести пятьдесят штук! И не дай бог, если все это богатство вдруг попадет не в те руки.

Вот мы и беспокоимся, тем более что в Виннице сейчас находится штаб 34-го армейскиго корпуса и его командующий генерал-лейтенант Павел Петрович Скоропадский, который пытается с большим трудом превратить этот корпус в 1-й Украинский. До нашего прибытия в Киев он напрямую подчинялся пану Петлюре, в настоящий момент вместе с прочими своими подельниками ожидающему гласного уголовного процесса по делу об организации незаконных вооруженных формирований.

И хотя бывший генеральный секретарь Центральной Рады после душеспасительной беседы с нашими специалистами отправил Скоропадскому телеграмму, в которой отдал приказ разоружиться и разойтись по домам, все же нам стоит сохранять бдительность. Разоружение касается не только украинских частей Скоропадского – вообще любые национальные формирования, не подчиняющиеся единому командованию в Питере, должны быть разоружены и распущены. Ну, а в случае отказа – тут уж пускай пеняют на себя. Но не хотелось бы.

Вот тот же вопрос, как бы избежать большой крови, интересует сейчас и Михаила Васильевича. Хотя…

– Да, Михаил Васильевич, – сказал я, – Павел Петрович Скоропадский, насколько известно из нашей истории, негативно относился к украинскому национализму. По своим политическим взглядам он является скорее монархистом. Мы попросили бывшего российского императора Николая Александровича Романова написать записку Скоропадскому. Не стоит забывать, что он с 1905 года состоял в свите императора Николая II. Кстати, вот, нашел любопытные высказывания Павла Петровича об украинских националистах, – я достал записную книжку и процитировал слова Скоропадского: – «Узкое украинство – исключительно продукт, привезенный нам из Галиции, культуру каковой целиком пересаживать нам не имеет никакого смысла: никаких данных на успех нет, и это является просто преступлением, так как там, собственно, и культуры нет. Ведь галичане живут объедками от немецкого и польского стола. Уже один язык их ясно это отражает, где на пять слов – четыре польского или немецкого происхождения».

И еще, – я перевернул страницу блокнота и процитировал Фрунзе другое высказывание генерала: – «Насколько я считаю необходимым, чтобы дети дома и в школе говорили на том же самом языке, на котором мать их учила, знали бы подробно историю своей Украины, ее географию, насколько я полагаю необходимым, чтобы украинцы работали над созданием своей собственной культуры, настолько же я считаю бессмысленным и гибельным для Украины оторваться от России, особенно в культурном отношении… При существовании у нас и свободном развитии русской и украинской культуры мы можем расцвести, если же мы теперь откажемся от первой культуры, мы будем лишь подстилкой для других наций и никогда ничего великого создать не сумеем».

– А что, Вячеслав Николаевич, – сказал Фрунзе, – правильно рассуждает пан Скоропадский. Думаю, что надо его привлечь на свою сторону.

– В общем, посмотрим, – ответил я. – Надо будет лично побеседовать с генералом. Он достаточно авторитетен на Украине. И если Скоропадский будет как минимум лоялен к нам, то многие также станут лояльно относиться к новой власти. А для нас любой, кто не против нас – тот за нас.

Михаил Васильевич, гораздо больше сейчас меня беспокоит Крым. Там творится такой бедлам, что впору в Севастополь и Симферополь отправлять не батальон красногвардейцев, а санитарный эшелон, укомплектованный опытными врачами-психиатрами и санитарами, имеющими наготове рубашки с очень длинными рукавами. Но только боюсь, не поможет.

Вот представьте себе такую картину: сейчас в Севастопольской бухте стоят корабли бывшего императорского Черноморского флота под четырьмя разными флагами: одни под красным, другие под Андреевским, третьи под «жовто-блакитным», а четвертые – словно пираты какие-то – под черными флагами анархии.

Ну, и на сухопутье тоже сразу несколько властей. Тут и спешно созданный КМИК – Крымский мусульманский исполнительный комитет, который претендовал на автономию Крыма, тут и комиссар Центральной Рады капитан 2-го ранга Акимов, присланный из Киева и грозивший самыми страшными карами всем, кто не подчинится «законному правительству в Киеве», тут и местные, еще назначенные Керенским, власти, тут и комитеты солдатские, матросские и бог знает еще какие. Бардак, одним словом.

И все считают себя главными, а посему никому не желают подчиняться. Толпы расхристанных «братишек» бродят по крымским поселкам и городам, грабят обывателей, врываются в сады и виноградники, рубят фруктовые деревья, ломают лозы. В общем, Содом и Гоморра… Слава богу, еще не дошло дело до массовых убийств офицеров, как это было в Кронштадте. Но если так дальше пойдет, то и вакханалии убийств ждать придется недолго.

– Действительно, Вячеслав Николаевич, – тяжело вздохнул Фрунзе, – положение в Крыму просто нетерпимое. И что хуже всего, усугубляется с каждым днем. Командующим Черноморским флотом декретом Совнаркома назначен контр-адмирал Пилкин. И хоть я не одобряю это решения, но товарищу Сталину, очевидно, виднее. Надо срочно отправлять туда как минимум один батальон вашей бригады, который приведет в чувство местных товарищей и возьмет под контроль сам Севастополь, корабли Черноморского флота и склады. Между прочим, там огромные запасы продовольствия, боеприпасов, вещевого имущества и топлива. Партия большевиков поставила перед нами задачу, чтобы Черноморский флот не был потерян для Советской России.

– Понимаю, Михаил Васильевич, – ответил я. – Только хватит ли у нас наличных сил, чтобы привести в порядок и Крым, и центральную Украину, и Одессу, где сейчас правит бал Румчерод? Батальон туда, батальон сюда… Двое суток сидим в Киеве, чтобы наладить тут хоть какое-то подобие советской власти.

И в Крым наводить порядок на Черноморском флоте надо, и на Кавказ надо, и в Одессе румын образумить надо, а то вон что выдумали – построить Романия Мару, «Великую Румынию времен Трояна и царя Децебала». И в Винницу к Скоропадскому надо, и чехов в Житомире разоружить необходимо… И здесь, в Киеве, надо резерв держать, а то далеко ли до греха – могут мятеж поднять, недобитки.

После душки Керенского все в стране расползается, словно гнилая тряпка. Голова кругом идет. А сколько мы уже видели разных местных «советов», которые, получив в руки власть, занимаются черт-те чем. Сказать честно – зла не хватает.

Представьте себе – какой-нибудь бывший счетовод объявляет себя главой «независимой республики Великое Лайно», начинает издавать декреты, типа: «Об обобществлении кур», печатает на газетной бумаге свои деньги, создает армию аж из десятка «гвардейцев», с которыми отправляется воевать с соседним хутором. Который, оказывается, тоже уже и не хутор вовсе, а «независимая крестьянская республика Дурневка».

Одно дело, повесить после публичного суда военного трибунала за вооруженный мятеж и создание незаконных вооруженных формирований руководителей Центральной Рады: Петлюру, Грушевского и Винниченко. И совсем другое дело – возиться с каким-то местечковым «паном атаманом Грицианом Таврическим», дорвавшимся до власти над отдельно взятым ху- тором.

Фрунзе, посмеиваясь, слушал меня. Но потом вдруг стал снова серьезным.

– Знаете, Вячеслав Николаевич, до революции мне казалось, что самое трудное для нас, большевиков, будет – это вырвать власть у самодержавия. Как же я ошибался. Удержать власть и управлять страной – задача во много раз труднее. Теперь все по-иному, вчерашние союзники вдруг становятся злейшими врагами, а враги – товарищами по оружию. Даже голова кругом идет.

– Это действительно так, Михаил Васильевич, – сказал я. – Мне ведь тоже раньше приходилось заниматься совсем другими делами. А причина всего – то, что одни товарищи пошли в революцию, чтобы принести народу счастье, каким бы оно им ни виделось, а другие лишь за тем, чтобы дорваться до власти. Да и у наших оппонентов дела обстоят так же. Одним обидно за державу, а другим – за спаленное мужичками имение. Впрочем, товарищ Фрунзе, деваться нам некуда. Взялся за гуж – не говори, что не дюж!

Итак, завтра утром мы формируем два батальона. С первым я еду в Винницу, разбираюсь с обормотами из тамошнего гарнизона, провожу переговоры с командованием эскадры воздушных кораблей. Ну, и встречаюсь с генералом Скоропадским. Бывшего великого князя Михаила брать с собой, пожалуй, не стоит. Его там многие знают в лицо, и появление брата царя в компании большевиков многим может и не понравиться. Пусть пока побудет в Киеве. Да и его текинцы нам пригодятся здесь как своего рода СОБР – спецотряд быстрого реагирования.

После Винницы надо заняться чешским легионом в Житомире. Их надо или разоружить по-хорошему, или… Тут полная для них свобода выбора. Только пусть потом не обижаются. Никаких иностранных вооруженных отрядов на территории Советской России быть не должно.

А потом, когда закончим текущие дела, со вторым батальоном, совместно с контр-адмиралом Пилкиным, комиссаром Задорожным и нашим спецпредставителем майором Османовым, отправимся в Крым через Гуляй-поле. Есть там один интересный персонаж. Да, кстати, в Крыму сейчас находится барон Врангель. Но мы потом решим, что с ним делать.

Вы же, товарищ Фрунзе, с двумя оставшимися батальонами останетесь в Киеве и будете укреплять здесь советскую власть. Вскоре к вам должно подойти подкрепление – сформированные товарищем Ворошиловым в Донбассе части Красной гвардии. Да и эскадра боевых кораблей постепенно перебазируется к вам. Все должно быть организовано так, чтобы в тот момент, когда я закончу все дела с чехами, у вас все было готово для выступления на Одессу. Туда отправится старший лейтенант Бесоев. А майор Османов после Севастополя займется делами турецкими. Надо и там заключать мир.

Я вздохнул и улыбнулся.

– Вот, такие у нас наполеоновские планы, Михаил Васильевич…

– А почему вы улыбаетесь, Вячеслав Николаевич? – не понял меня Фрунзе.

– Дело в том, что Наполеон никогда не составлял планов сражения, – ответил я. – Совсем, никогда. «Ввязаться в бой, а там посмотрим» – вот таким был его принцип ведения войны.

– Но нам такая метода категорически не подходит, – подхватил мою мысль Фрунзе, – поскольку мы – большевики. А социализм – это планирование и контроль.

– Ну, так что насчет моего плана? – спросил я.

– Думаю, что его можно принять за основу. Ну, а по ходу его выполнения мы будем вносить коррективы, – немного подумав, сказал Фрунзе. – Давайте, Вячеслав Николаевич, разберемся хотя бы с одним осиным гнездом. А потом займемся Севастополем и Крымом.

– Майору Османову и его людям лучше заранее выехать в Крым. По дороге они могут сделать небольшую остановку в Гуляй-поле и поближе познакомиться с тамошними товарищами, – кивнул я. – А потом и в Севастополь отправимся. Надо будет туда загодя отправить разведгруппу, которая ознакомится с местным колоритом и разберется, что к чему.

– Ох, чувствую, непросто нам там будет, – вздохнул Фрунзе.

– Непросто, но другого выхода у нас нет, – согласился я. А потом подумал и напомнил Фрунзе любимую пословицу Сталина: – Нет таких крепостей на свете, которые не смогли бы взять большевики!

28 (15) ноября 1917 года, полдень. Петроград. Совещание в Таврическом дворце

Присутствуют: председатель Совнаркома И. В. Сталин, командующий особой эскадрой контр-адмирал Ларионов, командующий Балтфлотом контр-адмирал Бахирев, академик и генерал-лейтенант по Адмиралтейству А. Н. Крылов, директор Путиловского завода подполковник корпуса морских инженеров И. И. Бобров, нарком промышленности и торговли Л. Б. Красин

– Товарищи, – председатель Совнаркома достал из пачки «Герцеговины Флор» папиросу, – я собрал вас сегодня для того, чтобы решить несколько вопросов по поводу дальнейшего существования нашего флота.

В гробовой тишине чиркнув спичкой, Сталин не спеша прикурил папиросу и, сделав затяжку, продолжил:

– С одной стороны, наследство от императора Николая Второго и Временного правительства получено не самое благополучное. Страна изнурена и разорена трехлетней войной. Армия и флот в значительной степени подверглись разложению и потеряли боеспособность. Напомню, что в марте сего года никаких большевиков во власти еще и близко не было, а флотских офицеров уже кидали за борт и поднимали на штыки. В своем стремлении к «свободе» и «демократии» либеральная буржуазия переплюнула даже последователей князя Кропоткина.

Должен сказать, что экономическое положение Советской России крайне тяжелое, и наличных средств у нас очень мало. Кроме того, значительная часть квалифицированных рабочих наших крупнейших заводов в настоящее время составляет костяк формирований Красной гвардии, и отозвать их с фронта борьбы с контрреволюцией, сепаратизмом и бандитизмом мы пока не имеем возможности.

Сделав последнюю затяжку, Сталин обвел присутствующих внимательным взглядом и раздавил окурок в пепельнице, сделанной из опиленной гильзы трехдюймового снаряда. Большинство присутствующих слушали его внимательно и внешне спокойно. Только на лице контр-адмирала Бахирева отражались почти детские недоумение и обида. Все же прочие, включая контр-адмирала Ларионова, так или иначе были прекрасно знакомы с изложенными Сталиным фактами и признавали их справедливость. Экономическое положение Советской России действительно было очень тяжелым. Еще совсем недавно стране угрожал транспортный коллапс. Всероссийский исполнительный комитет профсоюза железнодорожников – Викжель, большинство в котором имели правые эсеры, грозил Совнаркому всеобщей забастовкой. Это могло закончиться коллапсом транспортных и пассажирских перевозок, прекращением поставок в крупные города России продовольствия, топлива и прочих материалов, из-за чего должна была последовать полная остановка промышленности, голод, холод и окончательный крах государства.

Все это, правда в значительно меньших масштабах, уже было проделано девятью месяцами ранее и привело к краху династии Романовых и к установлению власти пустоголовых болтунов из Государственной думы, сформировавших впоследствии Временное правительство.

Кроме того, Викжель, выйдя за рамки нормальной профсоюзной деятельности, попытался полностью перехватить управление железными дорогами и взять на себя функции Министерства путей сообщения. Это переполнило чашу терпения большевиков и их союзников из будущего. В ответ, по инициативе Ленина, уже в середине октября в качестве противовеса Викжелю был создан Всероссийский профсоюз железнодорожных рабочих – Викжелдор. В таких делах Ленин все еще имел непререкаемый авторитет в массах и был чрезвычайно хорош в качестве исполнителя.

После перехвата управления профсоюзным движением, Викжель был разгромлен органами НКВД, а его руководство арестовано. Кстати, в ходе этого процесса сотрудникам НКВД удалось захватить на конспиративной квартире известного боевика-эсера и талантливого писателя Бориса Савинкова, несостоявшегося «демократического диктатора», которого определенные силы в руководстве Антанты видели преемником Керенского.

По результатам расследования дела Викжеля, за подрывную деятельность и саботаж чрезвычайным декретом Совнаркома были запрещены и распущены партии эсдеков-меньшевиков, правых, а вместе с ними и левых эсеров. Руководителей и видных функционеров этих партий, как изящно сказал Александр Васильевич Тамбовцев, «интернировали».

Рядовым же эсерам и меньшевикам, как и прочей читающей публике, было предложено ознакомиться с материалами, полученными в ходе следствия. Стенограммы допросов и покаянные письма подследственных регулярно публиковались в газете «Правда». Из этих материалов следовало, что лидеры эсеров и меньшевиков фактически находились на содержании у разведок Англии, Франции и США. К тому же надо было учитывать то, что влияние большевиков, обещавших прекратить войну и оперативно выполнивших свое обещание, выросло к моменту заключения Рижского мира до заоблачных высот. И соответственно, влияние меньшевиков и эсеров, ратовавших за продолжение войны в интересах той же Антанты, тут же упало ниже плинтуса. Так что недовольных роспуском этих партий оказалось не так уж и много.

Судебная система Советской России только налаживалась, но уже действовали народные трибуналы, где проходило открытое рассмотрение дел, как уголовных, так и политических. Виновных отправляли на Север – железная дорога на Мурманск еще не была достроена, а основная рабсила в виде германских военнослужащих отправлена в Фатерлянд. Бытовые условия на этой стройке века были такие, что даже неприхотливые китайские рабочие мерли как мухи от холода и болезней.

Кое-где бывшие члены запрещенных и распущенных партий попытались было мутить воду, но всех, кого местные власти ловили с оружием в руках, судили по всей строгости революционного закона.

Чаще всего таких мятежников без особых церемоний ставили лицом к исклеванной пулями кирпичной стенке. Было уже несколько случаев спонтанного суда Линча за попытку агитации на митингах против Рижского мира. Особенно при этом свирепствовали женщины-солдатки, уже считающие дни, когда ненаглядные мужья и сыновья, которым все же повезло уцелеть в мировой бойне, вернутся наконец в родной дом.

Сталин, выдержав паузу, продолжил свое выступление:

– С другой стороны, в условиях все усиливающегося натиска международного империализма, для нас как никогда становится важным усиление наших армии и флота. Только нанеся чувствительные поражения германской армии и флоту, нам удалось, что называется, малой кровью выйти из мировой войны.

Но несмотря на то что основные силы германцев, австрийцев и турок сражаются теперь против наших бывших союзников, натиск Антанты на нас будет только возрастать. В Лондоне, Вашингтоне и Париже никогда не смирятся с существованием Советской России. Товарищ Ларионов, например, считает, что международный капитал в любом случае не будет мириться с существованием сильной и независимой России, вне всякой связи с существующей в ней формы правления. Буржуазия, в отличие от пролетариата, не однородна и не отличается вегетарианскими замашками. Ее главная цель – получение прибыли любыми способами, а наивысший процент прибыли получается, как правило, в процессе грабежа. Вся нынешняя мировая война и была затеяна с целью грабежа одних капиталистов другими, причем грабить собирались не только противников, но и союзников. Теперь же, когда добыча выскользнула прямо из рук, главные инициаторы мировой бойни пришли в неописуемую ярость. Недавнее отражение атаки британской эскадры на Мурманск было только первым эпизодом этой необъявленной войны.

В таких условиях, когда наши основные противники не имеют с нами общей сухопутной границы, и связаны войной с Германией, но зато имеют самый мощный в мире военно-морской флот, как никогда возрастает роль нашего собственного флота в отражении возможной агрессии стран Антанты.

В ближайшее время, а именно в течение весны – лета следующего, восемнадцатого года, мы ожидаем возобновления атак англичан и французов на Мурманск, а также попыток японцев и американцев напасть на наш Дальний Восток. Возможны попытки англичан влезть на Каспий и тем самым оставить Советскую Россию без нефти. Балтика в настоящий момент, при строгом нейтралитете Швеции и Дании, является фактически внутренним озером России и Германии, а Черное море, в свою очередь, внутренним озером Советской России и Турции. Следовательно, Балтийский и Черноморский флоты временно утратили ведущую роль. Зато резко возросла роль Сибирской флотилии и флотилии Ледовитого океана, силы которых в настоящий момент крайне слабы.

Сталин обвел взглядом присутствующих.

– Итак, товарищи, при всех прочих обстоятельствах, положение в стране сейчас крайне тяжелое. Если упустим из-за временных трудностей Владивосток и Мурманск, то воевать потом за их возвращение придется долго и большой кровью. Кроме того, даже успешное отражение текущих угроз никак не снимает с нас ответственности за будущее. Если нам сейчас и удастся отстоять свои границы, то после окончания мировой войны международный империализм залижет раны, соберется с силами и в дальнейшем еще раз попробует повторить атаку на Советскую Россию.

Поэтому мы ни в коем случае не должны прекращать постройку уже заложенных и спущенных на воду кораблей, а наши уважаемые кораблестроители должны начать думать о будущем нашем флоте.

Сталин взял в руки папиросу, повертел ее в пальцах, хотел закурить, но потом, подумав, отложил в сторону.

– На этом у меня все, товарищи. Теперь хотелось бы послушать выступление специалистов по существу вопроса. Начнем, пожалуй, с товарища Ларионова.

– Итак, – командующий Особой эскадры собрался с мыслями, – давайте обо всем по порядку. Как тут уже сказал товарищ Сталин, сейчас русские корабли находятся не там, где им следовало бы быть. Фактически все реальные задачи в пределах Балтийского ТВД могут быть решены при помощи эсминцев, легких крейсеров, минных заградителей, малых подлодок и аэропланов. Тяжелые крейсера, вроде «Рюрика»-второго, и линкоры чувствуют себя в балтийской луже примерно как бегемоты в ванне. Следовательно, можно и нужно планировать прорыв на Север наиболее боеспособных кораблей Балтфлота. Но осуществлению этой операции будут мешать несколько обстоятельств. Первое – подобный поход, ранее уже осуществленный несколькими кораблями эскадры особого назначения, должен был насторожить британцев. Последствия этого прорыва для островитян были печальными.

А потому в следующий раз, вместо спокойного прохода огородами, мы можем рассчитывать только на встречное сражение в компании с немецким флотом против всего британского флота. То есть повторение Ютландского сражения. Конечно, у нас есть возможности решить исход такого противостояния в свою пользу. Но не хотелось бы раньше времени раскрывать наши козыри, да и окончательно ослаблять Британию в их морском противостоянии с немцами нам не выгодно. Ведь, скажем откровенно, чем дольше империалистические хищники дерутся между собой, тем меньше вероятность того, что они нападут на нас.

– Виктор Сергеевич, – осторожно спросил контр-адмирал Бахирев, – вы действительно уверены в том, что британцы сумеют обнаружить наш отряд, и что они попытаются перехватить его?

Контр-адмирал Ларионов вздохнул.

– Михаил Коронатович, в то, что британская разведка не получит сведения о проходе наших линкоров и крейсеров через Кильский канал, я, простите, просто не верю. При получении известия о таком событии, я думаю, что британское адмиралтейство тут же примет соответствующие меры. Не считайте, пожалуйста, идиотами Первого лорда адмиралтейства сэра Эрика Гиддса и главу Военного кабинета лорда Альфреда Милнера. Как только они обнаружат наши корабли в Северном море, то как минимум встречу с соединением линейных крейсеров, базирующихся на Росайт, можно гарантировать. Семь линейных крейсеров, четыре новейших быстроходных линкора, а также двенадцать легких крейсеров не оставят нам шанса на прорыв силой. Эскадренная скорость соединения будет около двадцати пяти узлов, калибр орудий – от двенадцати до пятнадцати дюймов. Если нашу эскадру будут сопровождать германские линкоры, то британцы смогут парировать это выдвижением второго эшелона, состоящего из двадцати четырех линкоров разных типов, самый слабый из которых примерно равен нашему «Севастополю».

Как я уже говорил, все это может вылиться только в повторение Ютландского сражения, в ходе которого британский флот имел двойное превосходство над германским.

Сталин внимательно посмотрел на адмирала Ларионова:

– А нам оно надо, это сражение?

– Нет, товарищ Сталин, – ответил адмирал, – заниматься взаимным мордобоем с британцами должны исключительно немцы. Наше дело – провести корабли в Мурманск, по возможности избегая разных случайностей и приключений.

– Очень хорошо, товарищ Ларионов, – кивнул Сталин. – И вы знаете, как этого добиться?

Адмирал Ларионов пожал плечами.

– При содействии германских коллег и некотором везении вполне можно изобразить ложную операцию. В это время святой наивности немцы вообще не подозревают, что при использовании радио их пеленгуют, перехватывают и расшифровывают, и стучат, стучат, стучат ключами сами на себя. Британцы же полностью уверены, что полученные таким путем сведения есть истина в последней инстанции. Небольшая радиоигра с участием нескольких эсминцев – например, имитация выдвижения основных сил германского флота по направлению к Гельголанду и параллельно сброс дезинформации британцам по каналам, которые мы получили от их пойманного шпиона Рейли, о том, что готовится высадка германского десанта на побережье Фландрии для обхода левого фланга войск Антанты.

Британцы будут уверены, что полученные таким путем сведения точны. Стопроцентной гарантии, конечно, дать нельзя, но скорее всего, британцы, как это случилось в 1916 году у побережья Ютландии, кинут на перехват все наличные силы. Мы же тем временем тихонько, в режиме полного радиомолчания проберемся вдоль побережья Норвегии в Мурман. На всякий случай, для пущей гарантии, можно будет подстраховать операцию с помощью подводной лодки «Алроса» и надводных кораблей Особой эскадры, которые позже смогут вернуться на Балтику.

Потратив двое-трое суток на поиски немецкого флота, адмирал Битти поймет, что его провели за нос, но гнаться за нашей эскадрой при этом ему будет уже поздно. Немцы, конечно, могут дополнить этот план какими-нибудь импровизациями, вроде выставления минных полей с подлодок и налетов цеппелинов на британские базы, но это уже их дело.

Контр-адмирал Бахирев что-то прикинул про себя, а потом кивнул.

– Что ж, Виктор Сергеевич, – сказал он, – хотя затея и рискованная, но при содействии немцев операция по прорыву в Мурман вполне может и получиться. Будьте любезны, назовите уже упомянутые вами прочие обстоятельства, мешающие перемещению нашего флота на Север?

– Это касается наших линейных кораблей типа «Севастополь», – ответил Ларионов. – В первую очередь из-за того, что они по своим ТТХ гораздо слабее британских линкоров. Не будем сейчас искать причины и оправдания тому, что наши единственные дредноуты Балтийского флота устарели еще в момент постройки.

– Товарищ Ларионов, – прервал свое молчание Сталин, – вы считаете, что эти четыре линкора совершенно не нужны Советской Республике? Ведь иметь четыре, пусть и слабых линкора – это лучше, чем не иметь вообще никаких.

– Вопрос, товарищ Сталин, заключается в том, где, когда и какими силами производить модернизацию этих кораблей и стоит ли их вообще брать в этот поход, – ответил контр-адмирал Ларионов. – В настоящее время Мурман не обладает необходимыми судоремонтными мощностями. Там вообще нет никаких условий для постоянного базирования крупного корабельного соединения, за исключением чрезвычайно удобной местности. Это и есть еще одно обстоятельство, которое может помешать нам перебросить на Север сколь-нибудь большое количество крупных кораблей. В условиях почти полной изоляции от большой земли и отсутствии соответствующей инфраструктуры, нет никаких возможностей для проведения даже мелкого ремонта боевых кораблей.

Сталин задумался.

– Скажите, товарищ Ларионов, северные моря нам ведь очень нужны?

– Очень нужны, – ответил адмирал, – я подавал вам о них соответствующую записку еще перед походом «Североморска» и «Адмирала Ушакова».

– Я помню, – кивнул Сталин, – будет вам ваша инфраструктура. Конечно, не сразу, но будет. Ваша задача и задача ваших коллег, товарищ Ларионов, не допустить, чтобы на нашем Севере хозяйничали англичане и норвежцы. А уже мы постараемся сделать из Мурмана образцовый советский промышленный город Мурманск. Так что линкоры стоит взять с собой в этот поход. В любом случае там они принесут куда больше пользы, чем на якоре у Кронштадта или в Гельсингфорсе.

Что же касается кораблей Особой эскадры, то, как мне кажется, с их переводом на Север спешить пока не стоит. По крайней мере, Кильским каналом вы своего «Адмирала Кузнецова» все равно не проведете, а это значит, что он будет вынужден оставаться на Балтийском море как минимум до конца войны.

Контр-адмирал Ларионов покачал головой.

– Нет, товарищ Сталин, в свое время немцы построили Кильский канал с большим запасом. Техническая возможность вывести авианосец в Северное море в обход Датских проливов у нас имеется, вопрос только в том, есть ли в этом политическая и стратегическая целесообразность.

Сталин задумчиво постучал мундштуком папиросы по столу.

– Товарищ Ларионов, пока ваша эскадра на Балтике, она гарантирует нам приличное поведение со стороны наших германских партнеров. Мы, конечно, понимаем, что для обеспечения прорывающейся эскадры понадобятся, если можно так выразиться, корабли-поводыри, оборудованные вашими радарами. Используйте в этом качестве один или оба ваших учебных корабля.

Потом председатель Совнаркома внимательно посмотрел на академика Крылова:

– Ваша задача, уважаемый Алексей Николаевич, завтра же встретиться с адмиралами и определиться с тем, что необходимо переделать в уже готовых и строящихся кораблях. Особенно же советую прислушаться к мнению товарища Ларионова. Советской России больше не нужны корабли, устаревающие еще до окончания постройки.

Например, мы все прекрасно понимаем, что двадцатый век – это век авиации, и в то же время в ваших новых кораблях уделяется совершенно недостаточное внимание зенитному вооружению. Подумайте об этом на досуге, товарищ Крылов, а сейчас идите. Товарищи Бобров и Красин тоже могут быть свободны. Товарищей же адмиралов пока попросим остаться. С ними у нас будет отдельный разговор.

– Товарищ Бахирев, – сказал Сталин, когда кораблестроители и Красин покинули помещение, – хотел бы знать ваше мнение по поводу того, какие именно корабли необходимо передать на Северный флот. Вы ответите сейчас, или вам необходимо время подумать? Учтите, скорее всего вам этим флотом придется командовать.

– Никак нет, госп… то есть товарищ Сталин, – ответил Бахирев, – с переводом линкоров в Мурман вы, похоже, уже решили. А сие значит, четыре линейных корабля в эскадре уже есть. К ним можно добавить и «Андрея Первозванного» с «Республикой» – это который бывший «Павел Первый». Отряд крейсеров может состоять из трех броненосных и двух бронепалубных крейсеров: «Рюрик-два», «Адмирал Макаров», «Баян-два», «Богатырь» и «Олег». С учетом уже базирующихся в Мурмане «Аскольда», «Чесмы» и «Моонзунда», мы будем иметь в Баренцевом море флот в составе шести относительно новых линейных кораблей, двух старых броненосцев, трех броненосных и трех бронепалубных крейсеров. Что же касается эскадренных миноносцев, которых должно быть от восьми до двенадцати единиц, а также вспомогательных кораблей, то их список будет представлен вам несколько позже. Дня через три. На этом у меня пока все.

Председатель Совнаркома вопросительно посмотрел на адмирала Ларионова. Тот отрицательно качнул головой.

– Очень хорошо, – сказал Сталин, – тогда будем считать, что на сегодня это всё. Жду вас обоих ровно через трое суток с конкретным планом проведения операции. До свидания, товарищи.

29 (16) ноября 1917 года, утро. Токийский залив. АПЛ «Северодвинск»

Колчак Александр Васильевич, адмирал, бывший командующий Черноморским флотом

Я понемногу приходил в себя. Отчаянно болела и кружилась голова, во рту пересохло. Стучащие в висках молоты старались в черепной коробке снести все перегородки. Во всем теле было такое ощущение, словно я побывал в руках у опытной прачки, но та, по нерадивости, не закончила стирку и, слегка отжав, шмякнула меня снова в корыто. Ощущение было знакомым – какой русский моряк хотя бы раз в жизни не надирался до положения риз! Адмиралу сие, конечно, неприлично, но как говорится, адмиралами не рождаются, а в бесшабашно отважной лейтенантской молодости со мной случалось и не такое.

«Черт возьми, – подумал я, с трудом открывая глаза, – и как я так мог набраться?»

Помещение, в котором я очнулся на узкой жесткой койке, походило на выкрашенный светло-серой масляной краской металлический пенал. Тусклая дежурная лампочка над дверью освещала помещение мертвенным синеватым светом. Попытка оторвать голову от плоской, как блин, подушки, отозвалась во всем теле приступом злой пульсирующей боли.

Прикрыв глаза, я начал вспоминать… Днем зашел в английское консульство узнать, как обстоят дела с моим прошением о переходе на британскую службу. Потом… Потом ко мне прицепился этот американский репортеришка Айвен, прилипчивый, как банный лист. Ну, и задел американец чувствительную струнку в моей душе.

Тщеславен я бываю, надо сказать, без всякой меры. А ведь мне было, о чем рассказать и чем похвастать. Другому человеку моих приключений и на три жизни могло бы хватить. Ну, зашли мы потом в один из многочисленных в Иокогаме европейских ресторанов. В какой? А бог его знает, сейчас и не упомнить. Не на улице же, на пронизывающем холодном ветру разговаривать двум уважаемым людям. Тем более что время было обеденное. А там в отдельном кабинете русская водочка под холодные закуски, потом крепкий английский джин, выдержанное испанское вино и душистый французский коньяк…

Короче, поговорили, что называется, от души. Еще бы не поговорить – такая ведь карьера, как у меня, не у каждого – за десять лет от лейтенантских погон – в полные адмиралы. Блестящий минный офицер и флотоводец, фактически закупоривший турецкий флот в Босфоре и укротивший зловредного «Гебена». А в мирное время – полярный мореплаватель, чьим именем называли острова и чьим трудам аплодировали маститые академики на заседаниях Русского Географического общества…

Поговорили мы с американцем о кампаниях четырнадцатого – пятнадцатого годов на Балтике, о Черноморском флоте и о несостоявшейся по причине Февральской революции Босфорской операции.

Помянули и о полярной экспедиции барона Толля, о важности Северного морского пути для русских просторов, после чего наш разговор перекинулся на оборону Порт-Артура, участником которой я был, тогда еще тридцатилетний лейтенант. Я все больше рассказывал, а чтобы лучше работала память, мистер Айвен подливал мне спиртное, рюмочку за рюмочкой. Не родился еще на свете тот янки, который мог бы споить вусмерть русского морского офицера. Беседа все шла и шла, американец все строчил и строчил карандашиком в своем блокноте. Наверное, умаялся, бедный.

Пьяным себя я не чувствовал и потому очень удивился, ощутив неожиданную слабость, когда попытался встать из-за стола после завершения банкета. Прихватило меня так, что, покачнувшись, я чуть не упал и был вынужден опереться на крепкую руку нового знакомого. Потом были темнота и беспамятство. В памяти зиял чернотой провал. Как ни старался я что-то вспомнить, так ничегошеньки и не вспомнил. Сплошной мрак.

Я прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Получается, что я, полный адмирал, набрался с этим американцем так, что прихожу в себя незнамо где, а скорее всего, в японском околотке. Хотя…

Проведя почти полжизни на палубах кораблей, я мог поклясться в том, что этот самый «околоток» находится отнюдь не на твердой земле. Я всем телом ощущал вибрацию работающих где-то в глубине механизмов. Правда, при этом совершенно не ощущалось качки, ни бортовой, ни килевой. Но это еще ничего не значило. Ведь корабль мог быть пришвартован у стенки или лежать в дрейфе при штилевой погоде…

Оставалось только понять, каким образом я мог оказаться на борту этого военного корабля – а то, что это именно корабль и вдобавок именно военный корабль, я чувствовал, что называется, кожей. Только вот иных военных кораблей, кроме японских, в Токийском заливе – «личной ванне японского императора» – быть не должно.

«Нечего валяться, пора бы потребовать объяснений», – подумал я и попытался сесть. В ответ на эту попытку все внутри у меня всколыхнулось, и я чуть не вывалил остатки вчерашнего пиршества на пол.

«О боже! – подумал я, с трудом сдерживая очередной приступ головокружения и рвоты. – Никогда и ни за что больше не буду пить с незнакомцами. Теперь греха не оберешься – наклюкавшийся до поросячьего визга русский адмирал сидит в японской плавучей каталажке! И как теперь прикажете объясняться с этими узкоглазыми макаками?»

Очевидно, за мной следили, поскольку не успел я собраться с силами, для того чтобы сделать еще одну попытку подняться на ноги, как вместо тусклой лампочки дежурного освещения, под потолком вспыхнул затянутый в мелкую сетку бело-голубой плафон. От яркого света я зажмурился. Мне показалось, что я неожиданно попал в луч корабельного прожектора.

Затем дверь открылась, и на пороге появился – я не поверил своим глазам – этот проклятый мистер Айвен собственной персоной. На этот раз «американский журналист» вместо модного костюма в полоску был одет в морской военный мундир, весьма схожий с теми мундирами, что носили офицеры русского императорского флота еще до проклятых богом февральских событий. Судя по тому, что мундир на этом господине сидел как влитой, машкерадным он никак быть не мог.

С другой стороны, мастерское исполнение роли американского журналиста могло подсказать мало-мальски опытному человеку, каким я себя считал, что передо мной не просто флотский офицер, а военный разведчик.

При виде столь внезапного появления старого знакомого в новом наряде я сперва потерял дар речи. В узком коридоре, за спиной «мистера Айвена» маячили еще два человека. Один – по виду типичный «мокрый прапор», выслужившийся из нижних чинов, второй – похож на корабельного доктора в белом халате. Наступила пауза, прямо как немая сцена в гоголевском «Ревизоре». В голове у меня вертелась лишь одна мысль – во что это я влип?

– Адмирал Колчак, Александр Васильевич? – официальным тоном спросил «мистер Айвен».

– Да, – ответил я, испытав, наконец, приступ адмиральского гнева, обращенного на какого-то там лейтенантишку, – я действительно адмирал Александр Васильевич Колчак. Господин старший лейтенант, скажите мне, наконец, кто вы такой, где я сейчас нахожусь, и вообще, какого черта вы меня здесь держите?

«Американский журналист» усмехнулся.

– Старший лейтенант частей специального назначения Федорцов Иван Леонович к вашим услугам. А находитесь вы на борту многоцелевой атомной подводной лодки «Северодвинск», направляющейся сейчас, после проведенной рекогносцировки, к выходу из Токийского залива. В случае если господа из Генро однажды примут неумное решение, мы обязательно сюда вернемся, и тогда пусть не обижаются – мало им не покажется. Что же касается «какого черта» вы тут оказались, то отвечу – вы были задержаны и находитесь под арестом в связи с обвинением в измене Родине путем перехода на службу к враждебной России иностранной державе. Не маленький же вы, сами понимаете, что ваше прошение о переходе на службу Великобритании иначе трактовать невозможно…

– Э-э-э-э, но позвольте! – промычал я, еще не веря словам этого странного старшего лейтенанта, но уже подозревая, что все хорошее в моей жизни может закончиться вот так вот внезапно и летально.

– Не позволяю, – резко ответил старший лейтенант. – Чтобы вы поняли все правильно, сообщу, что если бы не ваши немалые заслуги перед Отечеством, то ваш труп уже нашли бы местные полицейские в сточной канаве. Сказать честно, все, что вы делали для России до тех пор, пока вы держались подальше от политики, было выше всяких похвал. Поэтому у моего начальства есть мнение, что вы еще не безнадежны. Подумайте, пожалуйста, о том, чем вы сможете искупить свои грехи перед Родиной. И постарайтесь подумать о том, какой именно державе, за исключением, конечно, Турции, был выгоден срыв запланированной вами Босфорской десантной операции. Как там говорили древние римляне – ищи, кому выгодно.

Я неожиданно все понял.

– Ваше начальство – это мифический адмирал Ларионов?

– Ну, почему мифический, вполне реальный адмирал, живой человек из плоти и крови, – снова усмехнулся старший лейтенант и пожал плечами. – Я понимаю, что сейчас вам очень трудно думать. Наш доктор окажет вам необходимую медицинскую помощь, после чего вы выспитесь как следует, а уж потом мы с вами снова встретимся и поговорим. Время, слава богу, пока терпит, – старший лейтенант сделал шаг в сторону, пропуская вперед человека в белом халате с маленьким серебристым чемоданчиком в руках.

– До встречи, господин старший лейтенант, – сказал я, кривясь от адской головной боли, – и откуда принесли вас черти на наши головы?

– До встречи, господин адмирал, – козырнул старший лейтенант Федорцов, – и вот вам мой добрый совет – не богохульствуйте, не отягощайте этим свою и так изрядно подпорченную карму. А то будет снова с вами, как там, Александр Васильевич, пропадете безвестно, и даже трупа вашего не найдут.

30 (17) ноября 1917 года, утро. Винница. Железнодорожный вокзал

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич

В Винницу мы выехали по железной дороге только вчера днем. Много времени было потрачено на сборы и различные согласования. А тем временем к нам из Питера пришло подкрепление в виде свежеобученного батальона Красной гвардии и двух бронепоездов.

Первый бронепоезд, которому моряки дали название «Путиловец», считался легким и был предназначен для непосредственной поддержки пехоты. Он имел хорошо забронированные вагоны и паровоз, был вооружен четырьмя трехдюймовыми морскими пушками Кане образца 1892 года в поворотных башнях, и пулеметами «максим». Единственным его недостатком было то, что прямо по курсу, вперед и назад могла стрелять только одна пушка. А если засада прямо на путях? Зато если неприятель окажется по правому или левому борту, то он на себе сможет ощутить всю ярость пролетарского гнева.

Второй бронепоезд, получивший при рождении имя «Кронштадт», считался тяжелым и был вооружен шестидюймовыми морскими пушками Кане и пулеметами для самообороны. Хотя по моему мнению, это изделие путиловского бронепрома больше походило на тяжелую железнодорожную батарею.

Помня, что эти в общем-то неплохие пушки имели совершенно отвратительные фугасные снаряды, начиненные лишь полутора килограммами влажного пироксилина, я еще до Рижской битвы отправил на Охтинский пороховой завод в качестве образцов пару фугасных снарядов из боекомплекта «Мсты-С», добавив к ним приказ Сталина наделать таких же, но для пушки Кане. Фраза, сказанная Сталиным, главному инженеру завода: «Не надо лучше – сделайте такие же!» – уже стала пословицей.

Команды обоих этих бронепоездов были укомплектованы моряками. С учетом уже имеющегося у нас в строю «Красного балтийца» наша железнодорожная бронегруппа стала выглядеть вполне солидно. Хотя по сути операция на Украине была чисто полицейской.

Впрочем, нам предстояла еще работа в Одессе и Кишиневе, где, вполне вероятно, нам придется применять «веские аргументы» румынам. С учетом того, что наша тяжелая бронетехника осталась в Питере, железнодорожная броня нам пригодится.

Но вот мы выехали в Винницу, имея при себе эшелон с батальоном наших рижских ветеранов и легкий бронепоезд в качестве пугала для наших оппонентов. Остальные наши силы, включая батальон киевских красногвардейцев, в основном укомплектованы рабочими с завода «Арсенал», остались пока на месте в распоряжении Фрунзе.

Киев является как бы нашей операционной и мобилизационной базой, и рисковать его безопасностью не имело никакого смысла.

Силы в Винницу направлены солидные, хоть воевать там, собственно, и не с кем. Но не стоит забывать о том, что после Винницы нам предстоит поездка в Житомир. А там дислоцируется чехословацкий корпус. Люди там опытные, успевшие уже повоевать, к тому же официально они подчиняются французам. Несмотря на то что чехи объявили о своем нейтралитете и обещали в российские дела не соваться, доверять их обещаниям было нельзя.

Теперь о боеспособности гарнизона Винницы. В свое время он бодро разбежался при первом же предупредительном выстреле с броневика. Ну, а о местных типа революционерах, которых в нашей реальности при попытке взять власть в городе разогнала рота солдат под командованием комиссара Временного правительства Костицына, я вообще молчу. К тому же у меня с собой приказ, подписанный Фрунзе, которым нам переподчинялись все лояльные советской власти воинские части, дислоцированные в Подольской губернии. Ну а все нелояльные будут разоружены и отпущены по домам. Кто же не захочет разоружиться добром… в общем, пусть тогда пеняют на себя.

Я зашел в штабной вагон и обсудил сложившуюся обстановку с генералом Деникиным, исполнявшим обязанности начальника штаба. Антон Иванович был согласен со мной, заметив, что тот самый Костицын, который сейчас представляет неизвестно кого на Юго-западном фронте, в общем человек неплохой. И с ним надо обойтись помягче. Ведь именно он спас тогда в Бердичеве его и других арестованных по делу мятежа Корнилова генералов от солдатского самосуда.

Миновав Фастов и Казатин, мы без приключений двигались к Виннице. На крупных станциях толпы дезертиров пытались было сунуться к нашему эшелону, но следовавший следом за ним бронепоезд наводил на платформы свои орудия, после чего все желающие «позаимствовать» у нас паровоз и вагоны сразу куда-то исчезали.

Уже под утро на станции Калиновка в наш поезд подсел подпоручик Зубрилин, который представлял винницкий ревком. По его словам, в городе царило полное безвластие. Временное правительство уже никто всерьез не принимал, киевскую Центральную Раду тоже, а местные совдепы ожесточенно спорили о том, как и когда следует брать власть в городе. А главное – кому…

Прочие же, не озабоченные революционными идеями массы занимались банальным грабежом обывателей, местных евреев, буржуев – словом, тех, у кого было что взять. Экспроприация экспроприаторов, одним словом.

Правила бал в этом винницком бедламе местный Троцкий в юбке – Евгения Готлибовна Бош. Она и до революции активно оппонировала Ленину, совместно с Бухариным и Крыленко создавая различные фракции. Правда, потом, в августе 1917 года, Бош снова примкнула к большевикам, точнее к группировке, возглавляемой Свердловым.

Я вспомнил нашу историю. Если верить досье, которое перед отъездом подготовил мне Александр Васильевич Тамбовцев, эта мадам немало наломала дров во время Гражданской войны, прославилась кровожадностью в отношении крестьян в ходе изъятия хлеба у сельского населения Пензенской губернии. Были случаи, когда эта стерва лично расстреливала людей. И лишь туберкулез, загнавший ее в гроб, положил конец кровавым подвигам этой «пламенной революционерки».

И об этом я тоже переговорил с генералом Деникиным. Антон Иванович честно мне признался, что по профессии он военный, ну, и еще немного журналист, но не врач-психиатр, и в подобном собрании душевнобольных ему трудно разобраться. Он взял на себя собеседование с генералом Скоропадским, которого знал еще по Юго-западному фронту.

– А в делах политических я вам не помощник, Вячеслав Николаевич, – твердо сказал мне Деникин, – я прекрасно помню басню Ивана Андреевича Крылова «Щука и кот». Там хорошо сказано:

Беда, коль пироги начнет печи сапожник,

А сапоги тачать пирожник:

И дело не пойдет на лад,

Да и примечено стократ,

Что кто за ремесло чужое браться любит,

Тот завсегда других упрямей и вздорней;

Он лучше дело все погубит

И рад скорей

Посмешищем стать света,

Чем у честных и знающих людей

Спросить иль выслушать разумного совета…

– Так вот, Вячеслав Николаевич, я не хочу быть похожим на героя этой басни, – сказал Деникин и развел руками, показывая, что сия работа ему не по плечу.

Ну что ж, пожалуй, он прав. Только с местным ревкомом мы разберемся чуть погодя и отдельно. Для начала я направлю на металлообрабатывающий завод «Молот» наших бойцов Красной гвардии с Путиловского. Рабочие быстрее поймут друг друга. Ну, а балтийские моряки с бронепоезда пусть пройдутся по местным воинским частям. Я уже успел присмотреться к ним. В Питере в команду бронепоезда товарищи подобрали вполне правильных морячков, без эсеровско-анархистских замашек.

Лично же я собирался по прибытии в Винницу немедленно отправиться к месту дислокации эскадры воздушных кораблей. Предстоял откровенный разговор с командующим эскадры полковником Панкратьевым. Поскольку тяжелые бомбардировщики нам еще пригодятся, вопрос с эскадрой надо решать немедленно. С Михаилом Васильевичем Фрунзе мы уже все обсудили. Решено, что для начала эскадру следует перебазировать на Сырецкий аэродром под Киевом и как следует отремонтировать самолеты, у которых уже изрядно изношены двигатели. Впоследствии это соединение предполагалось использовать как наш воздушный резерв. Ведь и у вертолетов, и у самолетов с «Адмирала Кузнецова» моторесурс не бесконечен. Пора задействовать в операциях и здешние аэропланы.

Ранним утром на горизонте показалась Винница. Наш бронепоезд и эшелон с батальоном Красной гвардии вкатился прямо на пассажирский вокзал. Выскочившие на перрон бойцы прапорщика Рокоссовского взяли под контроль вокзал и все подступы к нему. Сопротивления нам никто не оказал. Несколько притащившихся на вокзал в поисках выпивки ряженных под казаков селюков, страдающих с похмелья, были немедленно разоружены, награждены подзатыльниками и отправлены под замок в дворницкую, где у них будет достаточно времени поразмышлять о правилах несения караульной службы и вреде пьянства.

Солдатский патруль, увидев наших спецов, исчез так быстро, словно их и не было вообще. Похоже, что по «солдатскому телеграфу» уже успели разойтись слухи о том, что какие-то «пятнистые», появившиеся невесть откуда, скоры на расправу, шутить не любят.

Тем временем на станции выгружался из эшелонов батальон Красной гвардии. Подпоручик Зубрилин позвонил от дежурного по станции в город и сообщил нам, что скоро прибудут реквизированные ревкомом авто и группа красногвардейцев, которые будут нашими проводниками.

А тем временем с платформ сгружали бронетранспортеры, бойцы конного разведвзвода выводили из вагонов лошадей. На перрон вытаскивали радиостанции, пулеметы, АГС «Пламя» и автоматические минометы «Василек». Дай бог, чтобы все это нам не понадобилось в деле. Но, как говорится, на всякий пожарный…

Прикатившая вскоре на авто революционная фурия по имени Евгения Бош – тощая тридцативосьмилетняя дамочка с чахоточным румянцем на щеках, – прочитав письмо Фрунзе, тут же стала требовать от нас, чтобы «товарищи из Петрограда» немедленно взяли власть в городе и «твердой рукой показали местным буржуям, кто хозяин в Виннице».

Я не стал спорить с этой придурочной комиссаршей, а сделав незаметно знак рукой одному из своих «специалистов», предложил товарищу Бош пройти в штабной вагон для проведения совещания. Там ей прямо через гимнастерку вкололи лошадиную дозу снотворного, после чего мадамочка вырубилась как минимум на сутки. Сопровождавших ее архаровцев разоружили и закрыли в вагон, который был у нас чем-то вроде КПЗ. «Руссо-Балт», очевидно конфискованный у какого-то местного буржуя, остался сиротливо стоять на привокзальной площади.

Думаю, что суток нам вполне хватит на то, чтобы навести порядок в Виннице. Заняв вокзал и телеграф, а также нейтрализовав лидера наиболее шустрых местных бузотеров, мы с Антоном Ивановичем сочли изначальную программу захвата власти выполненной. Уже к полудню обыватели должны увидеть, что после стольких месяцев бардака в город пришла наконец настоящая власть, которая тут останется навсегда.

Генерал Деникин, разузнав у местных товарищей, где именно расположился штаб генерала Скоропадского, в сопровождении двух БТР-80 с десантом на броне отправился на рандеву с несостоявшимся гетманом. А я, взяв с собой подпоручика Зубрилина, выехал на тихо урчащем «Тигре» на аэродром, в расположение эскадры воздушных кораблей. В этом походе нас сопровождали конные разведчики прапорщика Рокоссовского.

30 (17) ноября 1917 года, полдень. Винница. Штаб командующего Первым Украинским корпусом Центральной Рады генерал-лейтенанта Павла Петровича Скоропадского

Генерал-лейтенант Деникин Антон Иванович

– Добрый день, Павел Петрович, – поприветствовал я Скоропадского. – Вот, решил заглянуть к старому сослуживцу, посмотреть, так сказать, на ваше житие-бытие, разузнать, как вы дошли до жизни такой…

– Добрый день и вам, Антон Иванович, – сказал Скоропадский, косясь на крепко сбитого прапора из морской пехоты, маячившего за моей спиной.

Не поскупился Вячеслав Николаевич, выделил сопровождение. Умеют себя подать солдатики. Уж на что мои орлы из Железной бригады были хороши, но эти уж выше всяких похвал. Посмотрел я на них вблизи и понял, почему после Риги кайзер такой покладистый стал. Этот взводный, если надо, и к Сатане в аду двери пинком открывать будет. Вот и Павел Петрович тоже впечатлился моим появлением. Приятно, черт возьми!

– Вы действительно пришли в гости, или… – тут немного растерянный генерал Скоропадский сделал выразительный жест в сторону своего адъютанта, которого один из моих сопровождающих поставил, уперев руками в стену, в то время как второй морской пехотинец обшаривал его китель и шаровары в поисках оружия, производя обыск по полной форме.

– Ну, Павел Петрович, – сказал я, – тут многое будет зависеть от того, как пойдет наш разговор…

Я обернулся к прапорщику и кивнул. Тот понял меня без слов и вышел из кабинета пана Скоропадского вместе со своими орлами, ведущими под ручки обезоруженного и изрядно напуганного адъютанта. Мы остались наедине.

– Для начала, Павел Петрович, – сказал я, загадочно улыбаясь, – я хотел бы передать вам весточку от одного старого знакомого.

Я открыл полевую сумку, достал из нее фотографию и протянул ее Скоропадскому. Тот взял ее и не смог удержаться от возгласа удивления.

Я понял, что его так удивило. Дело в том, что на цветном фото на фоне ворот Киевско-Печерской лавры были запечатлены бывший великий князь Михаил Александрович, полковник Бережной и я. Тот самый Михаил Александрович, которого киевская пресса похоронила уже как минимум дважды. По одной версии, он был зверски расстрелян большевиками в подвале Смольного. В германских же газетах писали, что великий князь Михаил геройски пал под Ригой.

– Господи, неужели великий князь сейчас в Киеве! – воскликнул потрясенный до глубины души Скоропадский и всплеснул руками. – А я читал в газетах, что большевики его расстреляли!

– Как вы смогли убедиться, Павел Петрович, – сказал я, с трудом сдерживая усмешку, – великий князь Михаил Александрович жив и здоров. И снова на службе России, командует своими любимыми головорезами, только на этот раз текинцами. Мы с ним подумали и добровольно отправились вместе с Особой бригадой полковника Бережного наводить по России порядок. А то во времена правления этого шута Керенского расплодилось тут у нас куча разных самостийных «держав». Так от России скоро ничего и не останется. А сие, Павел Петрович, есть бардак-с и ничего более…

Скоропадский покраснел, хотел было мне возразить, но промолчал. А я продолжил:

– И мне было очень больно и обидно, что мой сослуживец и однополчанин, с которым я бок о бок воевал на Юго-западном фронте, подался под начало каких-то ряженых «самостийников». А ведь вы, Павел Петрович, потомок Ивана Скоропадского, которому царь Петр Алексеевич вручил гетманскую булаву после измены иуды Мазепы. Вы же сейчас этим новым мазепам служите…

– Ваше превосходительство, я бы попросил выбирать выражения! – взвился Скоропадский. – Я всегда был верен трону и государю. А где они все теперь?

– Трона нет, но есть Россия, – возразил я, – а государь сам отрекся от этого трона. Как отрекся – это уже другое дело, но Россия-то осталась. И мы ей служим. Вот брат государя, великий князь Михаил Александрович, пардон, генерал-лейтенант Михаил Александрович Романов, продолжает служить нашей державе. Хотя мог бы податься куда-нибудь за рубеж или вести жизнь обывателя.

Генерал-лейтенант Романов, как я уже говорил, снова в седле и недавно участвовал в операции по разгрому германцев под Ригой. И именно после этого разгрома кайзер пошел на мирные переговоры, которые завершились подписанием мирного договора между нашими государствами. Кстати, во время этих переговоров кайзер неоднократно встречался с бывшим императором всероссийским Николаем Александровичем…

– Как, государь жив, он не в тюрьме, как писали наши киевские газеты?! – воскликнул Скоропадский.

– Никогда не читайте на ночь киевских газет, – назидательно ответил я, – впрочем, и при дневном свете в них вранья не меньше. Это вредно для пищеварения. И не только для него. Так вот, государь жив и здоров. И все его семейство тоже в полном порядке. Они сейчас живут на положении частных лиц в Гатчинском дворце, который предоставлен их семье правительством Сталина. Конечно, это не то, что было ранее, но Гатчина – это отнюдь не захудалая деревня. Вот, Павел Петрович, гляньте…

И я показал Скоропадскому еще одно фото. На нем государь с супругой, наследником и всеми четырьмя дочерьми стоял у Гатчинского дворца вместе со Сталиным и Ниной Викторовной Антоновой. Погода была хорошая, какая нечасто бывает осенью в Петрограде, все они улыбались, и по лицам было видно, что у всех присутствующих хорошее настроение.

Генерал долго рассматривал это фото, а потом перевернул его и вздрогнул. На обороте рукой Николая Александровича было написано: «Моему бывшему генерал-адъютанту на долгую память от бывшего императора в день обретения долгожданного мира». Рядом подпись «Николай» и число – седьмое ноября (25 октября) 1917 года.

– Антон Иванович, – потрясенный Скоропадский поднял на меня округлившиеся глаза, – теперь я поверил тому, что вы мне рассказали. Я узнал руку государя. Только выглядит он немного странно – без бороды и в очках. Впрочем, – пожал генерал плечами, – новое время – новые моды.

– Итак, Павел Петрович, – сказал я, – есть предложение, от которого я бы не советовал вам отказываться. От имени нынешних властей российских хочу предложить вам службу на благо нашей общей Родины – России. Если уж и бывший наш государь принял в правительстве господина Сталина пост товарища министра народного просвещения…

Скоропадский хотел мне что-то возразить, но после этих слов поперхнулся и долго кашлял, весь побагровев от напряжения. Я налил в стакан воды из графина и протянул несостоявшемуся гетману. Тот, выпив его жадными глотками, поблагодарил меня, после чего мы продолжили наш трудный разговор.

– Хочу напомнить вам, Павел Петрович, слова вашего родственника, депутата Государственной Думы Георгия Васильевича Скоропадского. Помните, он сказал следующее: «В русском государстве, колыбелью которого был наш Киев, мы такой же державный народ, как и великороссы». А деление единого русского народа на «москалей» и «щирых украинцев» – это выдумка австрияков, которые приложили много сил для того, чтобы воспитать целое поколение иуд, отказывающихся от имени русского. И в этом преуспели господа Грушевский и Петлюра с Винниченко, пребывающие сейчас, между прочим, под арестом по обвинению в государственной измене.

– Я получил на днях телеграмму от Петлюры, в которой он потребовал распустить по домам формируемый мною корпус, – задумчиво ответил Скоропадский, отвернувшись к окну, через которое он мог любоваться на пятнистый «гробик» бронетранспортера. Наступила тишина.

– Тогда я принял ее к сведению, – сказал он после некоторой паузы, – но с выполнением это странного приказа спешить не стал. Сейчас же, в свете всего того, что вы мне сообщили, я думаю, что действительно надо срочно наводить в стране порядок и разогнать к чертовой матери всю эту «незалежную» свору… – и Скоропадский длинно и замысловато, как умеют только в гвардии, выругался.

Я тактично промолчал, словно ничего и не случилось. Потом, поглядев на генерала, сказал ему:

– Павел Петрович, давайте проедем в расположение ваших войск. Там вы как можно скорее дадите все необходимые распоряжения, а то у нашего Вячеслава Николаевича Бережного, как и у Суворова, «первый выстрел – неволя, а штурм – смерть»…

Подумав, я добавил:

– Все те офицеры и нижние чины, кто и дальше пожелает служить России, могут последовать нашему с вами, Павел Николаевич, примеру. А остальные, сдав оружие, пусть мирно расходятся по домам.

30 (17) ноября 1917 года, полдень. Аэродром под Винницей. Расположение эскадры воздушных кораблей

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич

До места расположения эскадры мы добрались довольно быстро, несмотря на то что прохваченная ночным морозцем земля к полудню оттаяла и местный проселок превратился в сплошную жидкую грязь. Нашему полноприводному «Тигру» все это было хоть бы хны, а вот трофейный «Руссо-Балт», который мы конфисковали у мадам Бош, запросто мог увязнуть по самое брюхо. Сопровождавшим нас в конном строю бойцам прапорщика Рокоссовского было значительно легче – лошади рысили по травянистому дерну обочины дороги. При этом главной заботой для всадников было не попасть под грязь, вылетавшую из-под колес «Тигра».

Прибежавший на поднятый часовым шум дежурный офицер эскадры штабс-капитан Алехнович сначала с подозрением покосился на орлов Рокоссовского и лишь потом стал разглядывать наше средство передвижения.

Прочитав мой мандат за подписью Фрунзе, Алехнович пожал плечами и, козырнув, сказал, что он сейчас вызовет командира эскадры подполковника Панкратьева Алексея Васильевича.

Отправив за командиром посыльного, штабс-капитан, одетый, словно комиссар, в черную, отчаянно скрипящую кожанку, посчитал на этом свои служебные обязанности выполненными и с неподдельным интересом стал рассматривать наш «Тигр». Я вспомнил, что Глеб Васильевич Алехнович был пионером авиации, испытывал первые самолеты «Илья Муромец» вместе с Сикорским и в современной для него технике разбирался неплохо. Но наш «Тигр», отнюдь не похожий на бензиновые тарахтелки начала ХХ века, кажется, удивил штабс-капитана.

– Господин полковник, – спросил он, – скажите, если не секрет, где было изготовлено ваше авто? Я по мере возможности стараюсь следить за новинками авиации и автостроения, но ничего подобного еще не встречал-с.

Ага, подумал я, пролети сейчас над этим аэродромом наш Су-33, так штабс-капитана, пожалуй, хватил бы удар. Но вслух сказал лишь:

– Сия машина изготовлена в России. Но, извините, ничего большего о ней я вам сказать не могу. Это пока еще тайна. Пока…

Алехнович настороженно покосился на вооруженных короткими карабинами бойцов Рокоссовского и понимающе кивнул. Помолчав, он еще раз обошел вокруг забрызганного грязью «Тигра», покачивая головой от восхищения.

Вскоре подошел и командир эскадры, подполковник Панкратьев. Это был подтянутый мужчина лет тридцати-сорока с лихо закрученными усами и бородой а-ля Николай II.

– Добрый день, господа, – поприветствовал он нас, – с кем имею честь разговаривать?

– Полковник Бережной, – ответил я, козырнув, – командир бригады особого назначения. А вы, как я понимаю, командующий эскадрой воздушных кораблей подполковник Панкратьев?

– Так точно, господин полковник, – ответил тот, пожимая мне руку, – мне доложили, что у вас есть какое-то предписание, непосредственно касаемое вверенной мне части?

В ответ я молча протянул ему свой мандат, а немного погодя и письменный приказ на перебазирование эскадры, подписанный наркомвоенмором Фрунзе.

Подполковник Панкратьев прочитал бумаги и некоторое время задумчиво смотрел куда-то сквозь меня.

– Господин полковник, извините, но я не знаю никакого господина Фрунзе, – наконец произнес он. – Впрочем, мы тут почти совершенно отрезаны от мира, и я даже не догадываюсь, что сейчас вообще происходит в нашей бедной России. Такое впечатление, что в стране теперь вообще нет никакой власти. В последнее время, знаете ли, до нас долетали самые противоречивые новости… Ходили слухи, что Керенского больше нет, у власти какой-то Сталин, и что он не только навел в столице и на фронте порядок, но и каким-то образом, можно сказать чудом, сумел изрядно намять бока германцам и заключить с ними относительно почетный мир.

– Ну, – пожал я плечами, – если быть кратким, Алексей Васильевич, то все примерно так и было на самом деле. Германский десантный корпус и крупная флотская группировка были уничтожены при попытке захвата Моонзундского архипелага, «главноуговаривающий» Керенский подал в отставку, передав власть большевикам, потом при попытке прорыва фронта под Ригой фланговым контрударом нашей бригады была окружена и разгромлена 8-я германская армия, что привело к заключению Рижского мира.

Подполковник с уважением посмотрел на меня, пригладил свои лихие усы, посмотрел на «Тигр» и стоявших рядом с ним разведчиков Рокоссовского. Потом он осторожно спросил у меня:

– Вячеслав Николаевич, извините за нескромный вопрос: а вы и в самом деле служите большевикам?

– Я служу России, – ответил я подполковнику. – Сейчас, собственно, только большевики способны управлять тем, во что господа «временные» превратили бывшую Российскую империю. Кроме того, у них есть достаточно позитивная программа и авторитетный лидер.

– Кстати, насчет большевиков, – добавил я, – некоторые из них, те, которые считали, что Россия – лишь охапка хвороста для разжигания мировой революции, подняли в Петрограде мятеж. Но товарищ Сталин и его сторонники решительно подавили этот мятеж, расстреляв этих «революционеров» из пулеметов. Так что, господин подполковник, большевики бывают разные.

– Вы поймите меня правильно, Вячеслав Николаевич, – немного помолчав, видимо переваривая сказанное мною, ответил подполковник Панкратьев, – мы сидим в этой богом забытой дыре, вокруг крутятся какие-то темные личности с чрезвычайными мандатами, которые претендуют на наши аэропланы и имущество эскадры. Военные действия по факту прекратились, солдаты гарнизона все время митингуют и принимают резолюции, суть которых сводится к тому, чтобы поделить все поровну и разойтись по домам. Они пытались штурмом взять винные склады и, склонив на свою сторону часть нижних чинов эскадры, готовятся начать раздел нашего имущества. Так что вы не обижайтесь, что я так с вами разговариваю – я должен убедиться, что в результате исполнения приказа господина Фрунзе наши аэропланы, оружие и горючее не достанутся случайным людям.

Я молча выслушал монолог Панкратьева. Действительно, положение тех, кто сейчас брошен своим начальством на произвол судьбы, незавидное. Безвластие же порождало анархию, а анархия – беспредел.

– Учтите, – сказал я, – вскоре мы закончим тут все свои дела и будем вынуждены покинуть Винницу. И если вы, Алексей Васильевич, останетесь здесь, на этом поле, то наверняка в самое ближайшее время имущество эскадры будет разграблено, а офицерский состав подвергнется издевательствам и убийствам…

Я внимательно посмотрел на Панкратьева и увидел, как тот невольно поежился, видимо во всех деталях представив то, что может произойти.

– Итак, – продолжил я разговор, – по приказу товарища Фрунзе вы должны перебазироваться под Киев, в котором будете находиться в полной безопасности. Решать, конечно, вам, но даю слово офицера, что в случае положительного решения вы о нем не пожалеете.

– Так-то оно так, – подполковник со вздохом развел руками, – но все же… простите меня, Вячеслав Николаевич, сомневаюсь я, уж больно все это неожиданно…

Я видел, что подполковник Панкратьев – один из многих русских офицеров, которые готовы храбро стоять под пулями, но не готовы в мирное время принимать самостоятельные решения.

Например, в нашей истории эскадра воздушных кораблей была растащена по частям приказами больших и малых начальников. Советской России удалось с большим трудом сформировать из ее остатков авиаотряд. Вот если бы подполковник получил бы четкий и недвусмысленный приказ от авторитетного для него начальника… Эх, как я не догадался запастись в Петрограде письмами от авиаконструктора Сикорского или первого командующего эскадрой генерал-майора Шидловского? Но после драки кулаками не машут. Подполковнику Панкратьеву необходимо получить указание от авторитетного для него человека. И надо, чтобы этот человек был знаком ему лично. И тут меня осенило.

– Алексей Васильевич, – спросил я Панкратьева, – а слова бывшего командующего Юго-западного фронта генерал-лейтенанта Деникина будет вам достаточно?

– Не понял вас, – растерянно спросил у меня ошарашенный подполковник, – а разве Антон Иванович еще жив? По слухам, еще месяц назад его и еще нескольких генералов убили в Быхове пьяные дезертиры.

Я покачал головой.

– Алексей Васильевич, у вас ложные сведения. Генерал-лейтенант Деникин не только жив, но и находится с нами здесь, в Виннице. Он сознательно сделал свой выбор в пользу службы Советской России. Вы можете с ним переговорить и тем самым разрешить все ваши сомнения…

– Замечательно, Вячеслав Николаевич, – оживился Панкратьев, – вы меня очень обрадовали. Генералу Деникину я верю, это замечательный человек и блестящий военачальник. Давайте сделаем так. Сейчас я прикажу оседлать моего коня, и через четверть часа можно будет выезжать.

– Давайте сделаем по-другому, Алексей Васильевич, – сказал я, доставая из кармана разгрузки рацию. – У вас есть возможность побеседовать с генералом Деникиным прямо сейчас же, не сходя с этого места.

Подполковник Панкратьев с нескрываемым удивлением наблюдал за тем, как я вызвал штаб и попросил позвать к радиостанции Деникина. Вскоре генерал вышел на связь.

– Антон Иванович, добрый день, это Бережной, – сказал я Деникину, – рядом со мной командир эскадры воздушных кораблей подполковник Панкратьев, и он желает с вами побеседовать.

– Я готов, – ответил Деникин, – конечно же я помню этого замечательного и храброго офицера. Вячеслав Николаевич, передайте ему, пожалуйста, радиостанцию.

Я передал рацию ошеломленному подполковнику Панкратьеву, предварительно объяснив ему, как этой штуковиной пользоваться.

– Ваше превосходительство, Антон Иванович, – растерянно пробормотал Панкратьев прямо в рацию, – я так счастлив снова услышать вас. А то мы вас уже похоронили, а вы живы – и слава богу!

– Алексей Васильевич, – ответил Деникин, – я сейчас занят, а потому не смог лично приехать к вам, чтобы еще раз увидеть вас и ваших крылатых героев. Но я прошу внимательно выслушать то, что скажет вам полковник Бережной, чтобы принять правильное решение. Я надеюсь на вас и верю, что вы будете и дальше так же верно и храбро служить России.

– Так точно, господин генерал, – воскликнул Панкратьев. – Я знаю вас и полностью уверен, что вы никогда не стали бы служить чему-либо постыдному, недостойному русского офицера.

– Благодарю вас, Алексей Васильевич, – ответил Деникин, – когда у вас появится время, я буду рад видеть у себя в штабе. До скорого свидания.

Подполковник Панкратьев осторожно передал мне радиостанцию и уже совсем другими глазами посмотрел на меня.

– С чего начнем, господин полковник? – сказал он. – Наверное, для начала вы осмотрите расположение эскадры?

– Хорошо, – ответил я, – только, Алексей Васильевич, у меня к вам небольшое замечание. Теперь в наших частях рядовой и командный состав, обращаясь друг к другу, употребляет слово «товарищ». Так сказать, дань времени. Так что привыкайте…

– Хорошо, пусть будет «товарищ», – хмуро кивнул Панкратьев. – А теперь, Вячеслав Николаевич, давайте-ка пройдем к нашим аэропланам… Скажу честно, хоть наша техника и достаточно изношена, но все аппараты еще способны подняться в воздух.

Осмотр продолжался недолго. Несмотря на то что я насмотрелся в свое время на самые разные военные самолеты, «дедушки» наших Ту-95 выглядели достаточно внушительно. Прежде всего бросались в глаза их размеры, особенно размах крыльев. И куча пулеметов, что делало бомбардировщик «Илья Муромец» страшным противником для вражеских истребителей. Недаром же за всю войну вражескими истребителями был сбит только один «Илья Муромец», а немецкие летчики прозвали эти огромные четырехмоторные машины огненными ежами.

Потом подполковник Панкратьев познакомил меня с личным составом эскадры. В общем, впечатление осталось благоприятное. Как я успел заметить, эти солдаты и офицеры любили свои самолеты и не собирались менять их на ближайшем базаре на мешок картошки, бутыль горилки и шмат сала в придачу.

Там же, перед строем был зачитан и приказ о перебазировании эскадры в Киев и переводе ее в непосредственное подчинение наркомвоенмора Фрунзе. На посветлевших лицах солдат и офицеров было написано, что приказ пришелся им по душе. Во-первых, появилась хоть какая-то определенность в их судьбе, а во-вторых, в Киеве можно было провести капитальный ремонт изрядно изношенных двигателей самолетов.

Пока личный состав горячо обсуждал эту новость, я предложил подполковнику Панкратьеву усилить охрану вокруг расположения эскадры за счет моих людей и удвоить посты. Чем черт не шутит – возможно, что найдутся горячие головы, которые, узнав об эвакуации самолетов и имущества эскадры, попытаются под шумок отщипнуть себе долю малую от этого богатства.

Панкратьев с пониманием отнесся к моему предложению и не стал возражать. Я вызвал на аэродром одну механизированную роту и приказал поддерживать постоянную связь с нашим штабом, каждый час сообщая об обстановке в эскадре и вокруг нее. Вскоре три БМП и около сотни бойцов Красной гвардии и морских пехотинцев были готовы пресечь огнем любую попытку поживиться чужим добром. Слишком уж ценным призом была эта эскадра воздушных кораблей.

А мы с подполковником Панкратьевым в сгущающихся вечерних сумерках сели в мой «Тигр» для того, чтобы уже в Виннице окончательно утрясти все текущие моменты перебазирования эскадры в Киев. К тому времени, когда мы прибудем на станцию, генерал Деникин уже должен будет закончить свои дела с несостоявшимся гетманом Скоропадским и вернуться в наш штаб.

Э-хе-хе… Думаю, что Алексею Васильевичу у нас тоже скучать не придется.

Часть 4

И вечный бой, покой нам только снится

1 декабря (18 ноября) 1917 года, утро. Японское море. АПЛ «Северодвинск»

Старший лейтенант сил специального назначения Федорцов Иван Леонович

Покинув «личную ванну японского императора», «Северодвинск» двинулся на север в направлении Сангарского пролива. Рекогносцировка основных военно-морских баз Японской империи была в основном завершена, как и мое пребывание в Иокогаме под личиной американского журналиста.

Надо сказать, что действовал я не в одиночку. Руководитель ГРУ Генштаба генерал Потапов дал нам на всякий случай несколько контактов в этих забытых богом краях. Именно благодаря одному из агентов русской разведки, кстати, чистокровного японца православного вероисповедания, мне и удалось успешно завершить похищение Колчака, тайком от японской полиции доставив неподвижную тушку адмирала на борт «Северодвинска». Если бы мне нужно было похитить японца, тогда, вероятно, у меня возникли бы определенные проблемы. Поскольку же нашим объектом был европеец, то помогавшие нам родственники нашего агента сочли все происходящее чисто семейными разборками.

Но похищение адмирала Колчака не было единственным моим заданием во время краткосрочной командировки в Страну восходящего солнца. Я занимался этим делом только на завершающем этапе, а всю черновую работу проделали люди генерала Потапова. Мы все делали одно дело, стремясь избавить Россию от бедствий гражданской войны и иностранной интервенции.

Именно для того противостоящие силы либо устраняли, либо вербовали самых активных и влиятельных политиков. Массы без вождей – просто толпа. А потому на вождей, как с красной, так и с белой стороны, в основном и шла охота. Сталин, Ленин, Дзержинский, Фрунзе, Красин, Чичерин, Деникин, Марков, Маннергейм, великий князь Михаил, экс-император Николай – все эти люди находятся на нашей стороне или хранят нейтралитет. Троцкий, Свердлов, Урицкий, Корнилов, Петлюра, Гучков, Рябушинский, Милюков и прочая мразь нейтрализована тем или иным способом. Некоторые из них ликвидированы в ходе спецопераций, других же после суда ждет трудотерапия в таких масштабах, что царские каторжные работы покажутся черноморским курортом.

Александр Васильевич Колчак на фоне всех этих персонажей выглядел неоднозначно. С одной стороны – полярный исследователь, герой Русско-японской и Первой мировой войн, опытный офицер и талантливый флотоводец, фактически выигравший войну с турками и немцами на Черноморском ТВД. С другой стороны, как и в нашем прошлом, Колчак уже подал заявление о переходе на британскую службу. А это – измена Родине. Кроме того, мы, выходцы из XXI века, отлично знаем, насколько активно и насколько неуклюже Колчак, под руководством своих британских хозяев, включился в процесс расчленения России, и скольких жертв, включая и самого Колчака, стоила его деятельность России.

Так что, если бы не немалые заслуги адмирала, никто бы его и не стал похищать. Как говаривал Билли Бонс, «мертвые не кусаются». Сейчас у Колчака есть только два выхода с нашей подводной лодки. Или тушкой через торпедный аппарат на глубине ста метров, или в качестве нашего агента и союзника.

Дело заключалось еще и в том, что адмирал Колчак был только одной из множества тех угроз, которые следовало бы предотвратить. Кроме самого Колчака, на Дальнем Востоке отметились и такие мерзавцы, как атаманы Семенов и Калмыков, психопат барон Унгерн, генерал Тирбах… Среди командиров так называемых «красных партизан» в Приморье и Восточной Сибири тоже, конечно, были первостатейные сволочи, вроде того же Тряпицына, но ни один из них по масштабам и близко не стоял с упомянутыми выше деятелями. Так, мелкий политиканствующий бандитский элемент. С ними придется разбираться позднее.

Кстати, до начала известного в нашей истории декабрьского мятежа атамана Семенова остались считаные дни. А за Семеновым явно торчали волосатые уши японских спецслужб. Конечно, мирная передача власти от Керенского к Сталину, демарш экс-императора Николая, признавшего правительство большевиков, а затем и быстрое заключение мира с Германией спутали карты и атаману Семенову, и стоящим за ним японцам, и стоящим за японцами англичанам.

Но процесс пока не остановлен, желание международных хищников подзакусить за счет ослабевшего собрата никуда не делось. Вся Сибирь и Дальний Восток зависят исключительно от тоненькой ниточки Транссиба и КВЖД. Других коммуникаций, связывающих Дальний Восток с европейской частью России, нет. Помощи в ближайший год ждать неоткуда – в центральной России пока и своих забот хватает, местные большевики слабы и численно и организационно, армия разложена, а в Сибирской флотилии преобладают консервативные настроения. Пока все тихо, но в любой момент может начаться движуха.

Самая главная лягушка в местном болоте – это японцы, и действовать они будут чужими руками. Именно их агентура стояла и стоит за всеми телодвижениями и зверствами белых властей на Дальнем Востоке, Забайкалье и Приамурье. Главный вывод, который я сделал, исходя из своих токийско-иокогамских наблюдений, а также на основании материалов, добытых людьми Николая Михайловича Потапова – это то, что Япония пока не готова к открытой войне с Россией за Маньчжурию и Дальний Восток. В Стране восходящего солнца еще не забыли о соотношении потерь в Русско-японской войне и горы японских трупов, наваленные генералом Ноги при осаде Порт-Артура. Если бы не англо-американское давление, то война на истощение непременно закончилась бы победой России. Япония имела все шансы, выиграв все сражения, проиграть саму войну. Отсюда и их нынешние импровизации со всякими местными подонками, действия которых в отношении местного русского населения больше напоминали нацистский геноцид не столь уж отдаленного будущего.

Но не стоит забывать и то, что в дополнение к так называемым непрямым действиям чужими руками, Японская империя еще вполне может решиться и на прямую агрессию против советского Дальнего Востока. В тот раз им не удалось навербовать большие силы, и красногвардейцы Забайкалья под командованием Сергея Лазо несколько раз пинками загоняли того же Семенова обратно в Маньчжурию. Лишь только мятеж чехословацкого корпуса, отрезавший Забайкальские Советы от Центральной России, позволил Семенову на какое-то время укрепиться в Забайкалье. Позднее оттуда его вышибла уже регулярная Красная Армия. Но в отсутствие белочехов, о которых должны побеспокоиться наши товарищи, японская армия вполне может оказать бандитам Семенова более весомую поддержку, чем пятьсот солдат и двадцать восемь офицеров, приданных ему в нашем прошлом.

Вне зависимости от того, какое решение соизволит принять Колчак, и в связи со всем сказанным, мне и моим товарищам, скорее всего, предстоит во Владивостоке скрытно сойти на берег, сесть в поезд и выехать в направлении Читы. Оперативное прикрытие со стороны местных разведчиков должен осуществлять такой широко известный в узких кругах специалист, как Василий Ощепков, с которым я должен установить контакт во время моего пребывания во Владивостоке. Целью этой экспедиции являлись установление контакта с Сергеем Лазо и минимизация последствий Семеновского мятежа.

Офицер, служащий в нашей конторе, должен уметь мыслить стратегически, даже если он просто старший лейтенант. Если ты взрываешь мост, то должен понимать, для чего это надо. И если Семенов станет терпеть одно поражение за другим, то японцы непременно будут втягиваться в игру во все больших мас- штабах.

Скорее всего, базирующиеся сейчас в Порт-Артуре японцы первыми влезут в полосу отчуждения КВЖД и двинутся на помощь атаману Семенову вдоль трассы по направлению к Чите. Для того чтобы эта операция стала более масштабной, японцам необходимо резко нарастить свои гарнизоны, расквартированные в настоящее время на Квантунском полуострове. Быстро это сделать невозможно, так как требуется провести мобилизацию. А значит, или будет предпринята попытка хоть что-то сделать малыми силами, или же основное вторжение в Забайкалье будет отложено до поздней весны – начала лета. В любом случае только своими руками японцы с нами воевать не будут – после Порт-Артурской бойни дурных нема. А значит, вся задача состоит в том, чтобы вовремя затоптать тлеющие очаги мятежей.

С другой стороны, японский флот может поставить под удар Владивосток с высадкой там морского десанта. На это опять же еще нужно решиться. Но самостоятельно оказать сопротивление агрессору Сибирская флотилия не сможет, даже если и очень захочет. Два минзага, вспомогательный крейсер «Орел», переоборудованный из торгового парохода, четыре эсминца и девять миноносцев. И все это богатство спущено на воду еще до Русско-японской войны. Даже и не вспомню, кто сейчас командует этим военно-морским шалманом, включающим и крепость на острове Русский. Если нам удастся убедить Колчака в том, что долг русского адмирала заключается в защите России, а не в бегах по чужим помойкам и волонтерстве у наших главных противников, то Дальний Восток сможет обрести энергичного командующего, а японцы крепко схлопочут по зубам, ибо «Северодвинск» тоже в стороне стоять не будет.

Как лаконично сказал мне капитан 1-го ранга Верещагин, когда разговор зашел о граничных условиях операции, «в особых случаях, товарищ старший лейтенант, возможно все, вплоть до применения спецбоеприпасов. Аминь».

Эх, не завидую я японцам. «Северодвинск» и в наши-то времена был пугалом для «вероятного противника». А уж в нынешних-то условиях он для Японского императорского флота и вовсе что-то вроде уже подписанного смертного при- говора.

Я подошел к двери в одноместную каюту – камеру, в которой содержался Колчак, и остановился для того, чтобы собраться с мыслями. Открыв дверь, я с непринужденным видом шагнул через порог. Адмирал сидел на койке, обложенный книгами и журналами, как жареный поросенок мочеными яблоками. Подняв голову, он посмотрел на меня ошалевшими глазами. Вид у него был немногим лучше, чем тогда, когда я впервые поздоровался с ним на борту «Северодвинска». Только на этот раз причиной было не заурядное похмелье, а, так сказать, «обалдение сего числа». Не каждый человек останется в здравом уме, если на него вдруг вывалить всю будущую историю, от Владимира Ильича до Владимира Владимировича.

– Доброе утро, господин старший лейтенант, – печально сказал Колчак, – вы за мной?

– Доброе утро, господин адмирал. Да, я за вами. Собирайтесь. Вас хочет видеть командир этого подводного линкора капитан первого ранга Верещагин Владимир Анатольевич.

1 декабря (18 ноября) 1917 года, утро. Японское море. АПЛ «Северодвинск»

Колчак Александр Васильевич, адмирал, бывший командующий Черноморским флотом

С момента нашей предыдущей встречи с лейтенантом Федорцовым прошло всего восемнадцать часов. За это время мир вокруг меня перевернулся. Господи, спаси нас и сохрани! Так страшно, как теперь, мне не было еще никогда. Боялся я не за свою жизнь – в конце концов, трусу нечего делать на флоте, ведь каждый военный моряк, уходя в поход, прекрасно знает, что может и не вернуться. Корабли бывает, что тонут, и с ними на дно идут все, кто находится на борту, от адмирала до юнги. Такая вот флотская демократия.

Боялся я, если сказать честно, не за себя, а за нашу богоспасаемую Отчизну, главные беды которой, как оказалось, были еще впереди. Двадцатый век, век крови, смертей и ужасных испытаний, предстал передо мной со всеми его кошмарами со страниц книг из будущего. Великие потрясения, великие войны, великие бедствия проходили передо мной. Нам бы в той войне с Японией, под Порт-Артуром и Мукденом, всего лишь десятую часть той силы, что нашлась у красной большевистской империи, и японцы были бы разбиты наголову и загнаны обратно на свои острова.

Господи, подскажи мне и надоумь, взмолился я про себя, как не попасть из огня да в полымя, никого не предать, не натворить глупостей по неведению, за что потом до самой смерти мне будет стыдно. Как не повторить ошибок генералов, что вымогали отречения у императора, думая, что этим спасают Россию, а на самом деле едва не погубили ее окончательно и бесповоротно. Ведь действительно не понимаю я во всей этой политике ни черта… У нас, флотских офицеров, всегда считалось неприличным не только заниматься политикой, но даже говорить о ней. Помнится, кто-то из великих сказал: «Чтобы построить великую страну, понадобятся великие жертвы».

Только порой жертвы могут быть напрасными. Царь Иван Грозный немало крови пролил, но, в отличие от Петра Великого, свою Ливонскую войну проиграл и страну едва не погубил. А государь Николай Александрович, по мягкости характера и слабости духа, попустительствовал ближним своим, и все его жертвы – от Ходынки до Великой войны, не укрепили, а лишь подточили устои империи.

Сын же грузинского сапожника, недоучившийся семинарист, организатор ограблений почтовых карет, оказавшись у власти, проявил себя истинным хозяином, причем не по рождению, а по духу. И Россия, как феникс, снова возродилась из пепла.

Господи, теперь я понимаю, почему они без раздумий встали на сторону этого человека, отодвинув или уничтожив всех его соперников. Они хотят жить в великой стране и служить великому императору – не по названию, а по сути – за которого им не будет стыдно, как нам было стыдно за императора Николая после позорного Портсмутского мира и не менее позорного февральского отречения.

Но, Господи, тот сверкающий Град Небесный и тот великий вождь, к служению которому они стремятся, совсем не похожи на Россию, в которой я родился и вырос. Скажи мне, Господи, согласившись встать в их строй, не предам ли я душу дьяволу, не стану ли пособником злобных и враждебных сил?

Эти люди беспощадны к врагам России. В них не вижу я истинного христианского милосердия. Например, я уверен, что если бы на суде по делу о предательской сдаче Порт-Артурской крепости председательствовал адмирал Ларионов, то все подсудимые были бы повешены в день вынесения приговора. Для них нет никакой разницы между нижним чином и генералом. Возможно, что так и надо было поступить, но государь проявил ненужное милосердие.

Господи, научи меня, дай совет – как поступить, ибо времени все меньше, а ответ от меня требуется вполне определенный.

А этот их подводный корабль, скользящий во мраке глубин свирепый Левиафан, убийца линейных эскадр и ужас крейсеров! Как пригодился бы он русскому флоту – там, у Порт-Артура, против адмирала Того, в сражениях на Желтом море, или на Черном море, против «Гебена» и «Бреслау». Лишь только Балтика для этого повелителя глубин была бы, пожалуй, мелковата. Но что поделать, если они даже Атлантический океан презрительно называют просто Лужей.

Поток моих бессвязных мыслей прервался, когда старший лейтенант Федорцов, который зашел ко мне в каюту и предложил следовать за собой, остановился у одной из дверей. Негромко постучав, он повернул ручку, впуская меня внутрь.

– Добрый день, Александр Васильевич, – как-то уж совсем не по-уставному приветствовал меня сидящий за столом хмурый и неулыбчивый офицер. – Давайте знакомиться: командир этого подводного корабля капитан первого ранга Верещагин Владимир Анатольевич.

Три большие звезды на «рельсах», как я уже знаю, у потомков означали капитана первого, а не второго ранга, как у нас. От этого человека исходила сила власти, которой он был облечен, и та ответственность, какую налагает на него командование таким мощным кораблем. А что до неуставного обращения, так оно и верно – кто я для него? Что не старший по званию – это точно. Ибо своим рапортом о переходе на британскую службу я пустил карьеру псу под хвост. Я для него сейчас – то ли высокопоставленный арестант «с заслугами», то ли частное лицо, подозреваемое в намерении совершить государственное преступление.

– Колчак Александр Васильевич, – почти машинально ответил я, – до недавнего времени – полный адмирал и командующий Черноморским флотом. А вот кто я на данный момент, Владимир Анатольевич, и не знаю. Как я понимаю, мое будущее зависит от вашего решения.

– Правильно понимаете. Но только отчасти. И пусть не каждый грех можно замолить в монастыре, но нет ничего такого, что не может быть смыто кровью, или же верной и беспорочной службой Отечеству.

Я сразу понял, на что он намекает. Или я соглашаюсь на их предложение, или моя жизнь не будет и стоить ломаного гроша. Милейший лейтенант Федорцов отправит меня за борт недрогнувшей рукой, словно я какой-то японец, германец или англичанин. Но для русского офицера есть то, что важнее собственной жизни. Зачем офицеру жизнь в бесчестье?

– Владимир Анатольевич, – сказал я, – решение по поводу моей дальнейшей службы я пока не принял. Вполне вероятно, что я предпочту уйти из жизни, не склонив головы. Меня, знаете ли, пугает фигура вашего… В общем, того, кого вы выбрали себе в вожди.

При этом у меня на языке почему-то крутилось слово «хозяин». Но я не стал его произносить, не желая незаслуженно оскорблять людей, действующих, возможно, из лучших побуждений. Но несмотря на это, Верещагин прекрасно понял, кого я имел в виду.

– В данный момент в России нет другого человека, который смог бы вытащить страну из того болота, в котором она оказалась, – ответил капитан первого ранга, – наша держава нуждается в жестком и волевом вожде, независимо от возраста, национального и социального происхождения. Человек, ранее занимавший эту должность, не справился со своими обязанностями. Увы, для этого у него не было соответствующих способностей.

– Вы имеете в виду Александра Федоровича Керенского? – спросил я.

– Нет, – ответил Верещагин. – Речь идет о бывшем императоре Николае Александровиче. И это при том, что сам по себе он хороший человек и добрый семьянин. Но по своим деловым качествам он не соответствовал требованиям, предъявляемым самодержцу. Увы, но династия Романовых не просто пала, но и своим падением погребла под обломками и всю идею монархии.

Каперанг помолчал, собираясь с мыслями.

– Мы надеемся, что зачистка тех, кто сумел пробраться в партию большевиков ради своих корыстных целей, поможет нам избежать в будущем многих и многих неприятностей. Мы должны предотвратить гражданскую войну, избавляясь от тех, кто в нашей истории были поджигателями этой войны. Ну, а что касается вас…

Владимир Анатольевич открыл ящик стола и достал оттуда конверт, на котором хорошо знакомым мне почерком государя было написано: «Адмиралу А. В. Колчаку. Лично».

Дрожащими руками я вытащил из конверта сложенный вдвое лист хорошей писчей бумаги. Пляшущие перед моими глазами буквы сложились в строчки.

Уважаемый Александр Васильевич, прошу внимательно выслушать тех людей, которые передадут вам это письмо, и постараться понять и принять их доводы. Они действуют во благо России.

Николай.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

Верещагин заметил мое волнение.

– Бывший император Николай Александрович Романов, – сказал он, – согласился занять в правительстве Сталина пост заместителя наркома – так теперь называется должность товарища министра – народного просвещения. Не самый легкий участок работы, между прочим.

– Господи, – простонал я, – почему вы не явились к нам на полгода раньше…

Владимир Анатольевич только пожал плечами.

– Не мы решали, когда и куда нам явиться. Эту историю вы еще услышите, но в ней задействованы такие силы, о которых не принято говорить всуе. И хоть пути Господни неисповедимы, могу лишь предположить, что интервал между февралем и октябрем был дан России, чтобы она смогла понять – во что может вылиться, казалось бы, вполне невинное желание крупной буржуазии и либеральной интеллигенции немного порулить страной. Как и после всякой другой болезни, должен появиться иммунитет, которого в нашей истории хватило аж на семьдесят четыре года. Предотвращение Февральской революции могло привести к тому, что история бы повторилась, только значительно позже и при худших начальных условиях.

Я опустил голову. Господин Верещагин и его товарищи тут были абсолютно правы. Господа, подобные Гучкову, Милюкову и Керенскому, могли вылезти на поверхность во время куда более тяжких испытаний середины века. И кроме этого, если они и в самом деле не выбирали ни времени, ни места, то это, наверное, Божья воля. Господи, дай мне знак – как поступить, и я пройду по указанной Тобой дороге до конца.

Взгляд мой упал на записку экс-императора. Если уж Николай Александрович понял их и принял, то кто я такой, чтобы вести себя иначе? Я собрался с духом. Что ж, как говорится в Святом Писании: «Отче мой! если не может чаша сия миновать меня, чтобы мне не пить ее, да будет воля Твоя».

Я посмотрел на своего собеседника.

– Владимир Анатольевич, я согласен служить России под началом господина Сталина. Скажите, что я должен буду делать?

– Вы должны вступить в должность командующего объединенными силами на Дальнем Востоке и в Маньчжурии, и в случае опасности быть готовым отразить возможное нападение на территорию России со стороны Японской и Британской империй, а также Североамериканских Соединенных Штатов. Способности и воля для этого у вас есть. К тому же с нашей стороны вам будет оказано всяческое содействие и силовая поддержка.

2 декабря (20 ноября) 1917 года, утро. Житомир. Расположение 1-й гуситской дивизии Чехословацкого корпуса

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич

Вдруг вспомнился мне почему-то киношный товарищ Сухов и его знаменитое: «И бросала меня Гражданская война…» Вот и нас с товарищами эта самая, к счастью, еще не начавшаяся война гоняет взад и вперед по территориям бывшей Российской империи. Пока мы осваиваем бескрайние просторы юга России, ну а дальше будет видно.

Закончив свои дела в Виннице и проводив в добрый путь отправляющуюся в Киев эскадру воздушных кораблей, наш сводный отряд Красной гвардии снова погрузился в вагоны и, в ночь с первого на второе декабря по новому стилю, проследовал в Житомир. Именно там сейчас дислоцируется Первая гуситская дивизия Чехословацкого корпуса, отведенная с фронта на пополнение и отдых после сентябрьских боев.

Вторая дивизия чехов только начала свое формирование. Располагалась она в пригороде Киева в Дарницких лагерях, и с ней у нас как раз особых хлопот не было. Пока мы в Виннице занимались Скоропадским и его ряжеными гайдамаками, Фрунзе с механизированным батальоном навестил чешских коллег. Увидев наши бронепоезда, бэтээры и бээмпэшки, чехи быстро поняли, что к чему, и, не доводя дело до греха, объявили о своем полном нейтралитете. Дескать, вы, русские, разбирайтесь между собой, а нас в это дело не вмешивайте. Памятуя о подлой натуре братьев-славян, пришлось настоять на полном разоружении этого вооруженного формирования.

Через людей генерала Потапова, внедренных в эту дивизию, мы знали, что среди чехов и словаков нет единства. Часть солдат рвалась на фронт, чтобы с оружием в руках бить немцев и ненавистных мадьяр и в конечном итоге завоевать свободу для своего народа, создав Чешское государство, о котором так красиво рассказывали приезжавшие к ним этим летом премьер Керенский и профессор Масарик. Для таких заключение Рижского мира стало катастрофой. Получалось, что все их усилия и жертвы были напрасны… А пришедшие к власти большевики не хотят портить отношения с немцами из-за каких-то там чехов и словаков.

Другие же, которых в дивизии было немало, полагали, что русские сами решат – что им делать дальше. В конце концов, кто-то же в этой войне победит. И когда противники окончательно выдохнутся, то сорок тысяч хорошо вооруженных и обученных солдат могут стать той гирькой, которая, будучи брошенной на чашу весов истории, заставит победителей выкроить из территории побежденного противника уютненькое и тихое государство для них. А война – так на ней и убивают. Зачем лезть под пули, когда можно тихо и спокойно отсидеться в тылу!

Разоружение второй дивизии прошло на раз-два. Сперва наши бойцы блокировали Дарницкие казармы и запретили чехам выход в город. Увидев наши броневики и пулеметы, нацеленные на вход и выход из расположения дивизии, а главное, узнав, как мы быстро и решительно покончили с цирком-шапито, именуемым Центральной Радой, чехи сделали надлежащие выводы и сидели в своих казармах тихо, словно мышь под веником. Потом командованию чешской дивизии был предъявлен ультиматум. Им предложили сдать оружие. В случае отказа мы пообещали применить силу. Зная уже о решительности наших парней, чехи молча приняли наше предложение. После Мурманского сражения и враждебной в отношении Советской России позиции Британии и Франции, наличие на нашей территории вооруженных частей, подчиняющихся командованию одной из стран Антанты, было бы для нас непростительной ошибкой, будь эти части хоть трижды нейтральны.

Для лояльных советской власти солдат чехословацкого корпуса был приготовлен пряник – мы объявили, что все желающие, после небольшой проверки, могут вступить в ряды Красной гвардии. Поскольку империя Габсбургов вот-вот развалится, бороться за счастье трудового народа, в том числе чешского и словацкого, будет лучше рука об руку с русскими братьями. И хотя формально дивизия и не была распущена, а лишь разоружена, тонкий ручеек дезертиров вскоре грозил превратиться в бурный поток. Кто-то из солдат шел к нам, другие расползались по окрестным селам и хуторам, пристраиваясь под бочок к украинским вдовушкам и бобылкам. Господа офицеры же стремились в частном порядке как можно быстрее покинуть негостеприимную Россию, благо путь по Балтике, через Финляндию и Швецию, снова был открыт.

А вот с Первой гуситской дивизией, которая дислоцировалась в Житомире, нам еще предстояло разбираться. Не факт, что ее нейтрализация и разоружение пройдут так же быстро и гладко, как это произошло в Киеве. К тому же в Житомире находился и командир Чехословацкого корпуса, генерал-майор Владимир Николаевич Шокоров. Как значилось в аналитической записке, которую подготовил мне наш неугомонный Александр Васильевич Тамбовцев, сей генерал был личностью склизкой, вельми склонной к интригам и авантюрам. Он, при желании, мог наломать немало дров. Чтобы этого не случилось, было решено направить в Житомир сводный конно-механизированный отряд под командованием генерал-лейтенанта Михаила Романова. Кавалерию мы отправили туда еще вчера: дорога от Киева до Житомира была в хорошем состоянии, а расстояние между этими городами для конников было пустяковое – всего-то сто сорок верст.

Следом за кавалеристами сегодня с утра пораньше выехал в Житомир и нарком Фрунзе на бронепоезде «Красный балтиец». Одновременно с ним тронулись в путь из Винницы и мы, рассчитывая быть в Житомире ближе к полудню.

Таким образом, экспедицию по окончательной нейтрализации чешской угрозы возглавляла весьма представительная компания: нарком Фрунзе, бывший великий князь и генерал-лейтенант Михаил Романов, генерал-лейтенант Деникин и я.

Присутствие Фрунзе в Житомире было крайне необходимо, поскольку данная акция имела не только военное, но и политическое значение. Фактически, если вспомнить о французском подчинении чехословацкого корпуса, речь шла о принуждении к разоружению иностранной воинской части. И какой-то полковник, или даже генерал, будь он хоть трижды крутой, от имени государства что-либо говорить и обещать не мог. Если бы чехи, как это было год назад, находились под русским командованием, вот тогда все это можно было бы проделать в рабочем порядке.

При этом находящиеся при наркоме генерал-лейтенанты Романов и Деникин были необходимы в процессе переговоров как представители той, старой власти, к которой чехи успели привыкнуть и которая в свое время так много им обещала. Ну, я в данном случае выступал пугалом, своего рода «плохим следователем», о котором среди окружающих распространялись нехорошие слухи – дескать, зверь лютый. Если с утра крови не напьется, то весь день ходит и мечтает – кого бы убить собственными руками. Словом, внучатый племянник Влада Цепеша.

Впрочем, как мне уже доложили люди генерала Потапова, а в Житомире у них тоже были свои уши и глаза, французы, которые считались официальными кураторами чехословацкого корпуса, уже начали мутить воду. Солдат пугали тем, что, дескать, русские, заключив мир с германцами и перемирие с австрийцами, обещали выдать им всех бывших военнослужащих этих армий. Чехи прекрасно знали, что их ждет в подобном случае, и потому решили оружие не сдавать и держаться до последнего.

В общем, узел получился тугой, и развязать его без применения насилия было сложно. А вот проливать кровь, свою и чужую, мне не хотелось. А потому всю дорогу до Житомира, сидя в штабном вагоне, мы с генералом Деникиным обсуждали создавшуюся ситуацию.

Для начала мы взяли за основу не отступать от того положения, что на территории Советской России никаких иностранных вооруженных формирований быть не должно. Точка. И воевать против немцев и австрияков мы их отправить не можем. С первыми у нас подписан мирный договор, и отправка воинской части, которая будет воевать на Западном фронте на стороне Антанты, стала бы откровенным нарушением условий Рижского мира.

С австрийцами дело было сложнее, так как у нас просто не было физической возможности отправки корпуса на Балканы и в Италию, где шли боевые действия против войск Двуединой империи. Да нам это было и не нужно – с новым императором Карлом I уже велись переговоры о заключении мирного договора. А пока на Румынском и Юго-западном фронтах царило полное затишье – фактически перемирие. Нашим дипломатам через кайзера Вильгельма удалось заверить австрийское командование в том, что если они сами не будут делать глупостей, то ни один русский солдат не сдвинется с нынешних позиций. Никто друг в друга не стрелял, никто не наступал – словом, царила полная идиллия, на радость военнослужащим обеих сторон. Заключению полноценного мира мешало в том числе и то, что Советская Россия в обязательном порядке требовала от австрийцев строгого наказания всех виновных в военных преступлениях и злодеяниях в австрийских концлагерях.

Оставался третий вариант – предложить солдатам и офицерам чехословацкого корпуса разоружиться и находиться в России до окончания боевых действий на положении интернированных лиц. Желающие же продолжить военную службу в рядах Красной гвардии или каких-либо других российских вооруженных формированиях могут быть, после принятия военной присяги, зачислены в состав боевых частей и пользоваться всеми правами граждан Советской России.

На том и сошлись. На бумаге все выглядело хорошо и красиво, а вот как оно будет в жизни?

Как ни странно, но все, что мы запланировали, прошло относительно спокойно, без стрельбы и жертв. Почти одновременно на вокзал Житомира прибыли два бронепоезда и эшелоны с мотопехотой. Кавалеристы генерал-лейтенанта Романова прибыли в Житомир чуть раньше. Особенно культурных европейцев впечатлили дикие текинцы.

После быстрой разгрузки мы на своей лязгающей гусеницами и ревущей дизелями технике в сопровождении кавалерийского эскорта направились в лагеря, где находилась Первая гуситская дивизия чехов. В составе ее были четыре полка: 5-й Пражский полк имени Томаша Масарика, 6-й Ганацкий, 7-й Татранский, и 8-й Силезский, а также две инженерные роты и две артиллерийские бригады.

Силы неслабые, и если они не захотят разоружаться, то нам мало не покажется. Все чехи имели боевой опыт, и в случае чего повоевать с ними придется всерьез. Им, кстати, в случае чего тоже будет не скучно с нами, ибо пока мы разгружали технику, к Житомиру подтянулся третий наш бронепоезд, «Кронштадт», и тут же начал расчехлять стволы своих морских шестидюймовок. Упрямые чехи могут в случае сопротивления огрести из их стволов град веских аргументов в виде 43-килограммовых фугасных «чемоданов».

К нашему приезду личный состав дивизии был уже выстроен на плацу. Первым мы решили дать высказаться генерал-лейтенанту Деникину. Как-никак он был хорошо известен на Юго-западном фронте и пользовался большим уважением среди солдат и офицеров. К тому же Антон Иванович в бытность комфронтом не раз приезжал в тогда еще Первую чехословацкую бригаду.

Сказать честно, переговоры с чехами получились не такие уж простые. Для начала их пришлось долго убеждать в том, что ни один из них не будет выдан властям Германии и Австро-Венгрии, что подобных договоренностей просто не существует. При этом пришлось воспользоваться авторитетом Михаила Александровича, которого многие из тех, кто стоял на плацу, знали в лицо. Генерал Шокоров, который не раз встречался с бывшим великим князем на фронте, подтвердил, что тот и в самом деле брат бывшего российского императора.

Ну, а точку в этом затянувшемся разговоре поставил Михаил Васильевич Фрунзе. Все-таки чехи – онемеченные славяне. И то, что перед ними находится сам «военный министр» нового правительства, заставило бывших солдат и офицеров Австро-Германской армии приутихнуть и вести себя соответствующим образом.

В самые драматические моменты мне приходилось появляться рядом с оратором и, подобно управдому Бунше в роли царя Иоанна Васильевича, хмурить брови и делать злое лицо. Бывшие австро-венгерские офицеры уже знали о том, что случилось с 8-й германской армией под Ригой. А меня генерал Деникин представил главным палачом, который уконтропупил фельдмаршала Гинденбурга и генерала Людендорфа. Мои гримасы действовали, и чехи начинали чесать головы – что с ними сделает этот убивец, если его как следует рассердить.

Ну, а после того как с божьей помощью и при содействии генералов Деникина и Романова лед недоверия растаял, пошел уже более предметный разговор, немного похожий на торг. Чехи интересовались, сколько будут платить им, если они перейдут на службу в русскую армию или Красную гвардию, как с ними будут обращаться, если они окажутся на правах интернированных, и нельзя ли будет, находясь на положении интернированного, заняться каким-либо делом в России – например, открыть частную торговлю или устроится на завод в качестве токаря или электрика.

На подобные «политические» вопросы отвечал больше Фрунзе, а я с генералами стоял скромно в сторонке, отдыхая от трудов праведных, тихо переговариваясь и посматривая по сторонам. Вроде ситуация была под контролем, агрессии чехи не проявляли, а наши снайперы и пулеметчики, занявшие незаметно все ключевые точки вокруг расположения дивизии, доложили мне по рации, что никаких подозрительных и враждебных телодвижений со стороны чехов не видно.

Через три часа долгого и полезного для всех разговора мы сошлись на следующем. Чехи составляют списки тех, кто решил интернироваться, а также тех, кто захочет продолжить службу в частях Красной гвардии или как частное лицо трудиться на предприятиях Советской России.

Насчет оружия было принято следующее решение: все оно, вплоть до личного оружия офицеров, будет сдано в хранилища и оружейки, опечатано мастичными печатями нашей бригады и чехословацкой дивизии, и к местам хранения выставят караул бойцов Красной гвардии.

На составление списков и определение с выбором каждому солдату и офицеру мы дали ровно сутки. Они попытались было выторговать для себя еще денек, но мы сказали, что время не ждет и суток для принятия решения вполне хватит. Любой желающий перейти на русскую службу офицер или нижний чин может, забрав свои вещи из казармы, организованно прибыть на железнодорожный вокзал и записаться добровольцем. Все остальные будут интернированы с предоставлением возможности заняться мирным трудом. К восемнадцати часам третьего декабря все должно быть уже закончено.

3 декабря (20 ноября) 1917 года, утро. Залив Петра Великого. АПЛ «Северодвинск»

Колчак Александр Васильевич, адмирал, командующий вооруженными силами Советской России на Дальнем Востоке

Погода в этот день была отличная, видимость, как говорят в таких случаях, миллион на миллион. Представляю, что могли подумать во Владивостокской крепости, когда за пределами дальности огня ее батарей из темной глубины моря начал всплывать черный вытянутый силуэт подводной хищницы. Говорят, что такое брутальное зрелище потрясало до глубины души и жителей XXI века, так что уж тут говорить о нас грешных. С легким хлопком на ветру развернулся Андреевский флаг. Мичман, поднявшийся на мостик вслед за мной и капитаном 1-го ранга Верещагиным, замолотил ратьером в сторону берега, вызывая к нам дежурный миноносец или разъездной катер. В таких случаях, говорят, теряются не только малограмотные матросики, но и убеленные сединой адмиралы, бывает, впадают от неожиданности в ступор.

Приняв решение, я сразу же, не сожалея о случившемся, включился в общую работу. К японцам у меня были особые счеты, а об отставке правительства Керенского я ничуть не сожалел. Я был полностью согласен с Владимиром Анатольевичем в том, что любая революция в принципе имеет лишь два вероятных исхода. Или ее подавят с участием внешних и внутренних сил, или придет очередной «маленький капрал в сером сюртуке» и начнет строить с помощью лозунгов свободы, равенства и братства очередную империю.

Сначала мы думали, что этим русским Бонапартом станет генерал Корнилов. Но последующие события показали, что это далеко не так. Хороший генерал оказался никудышным политиком, его прославленной храбрости и прямоты оказалось мало не только для удержания, но даже и для захвата верховной власти. Сталин на фоне всего происходившего в прошлом варианте истории выглядел человеком разумным и вполне осторожным.

Что же касается непосредственно тактики, то мы с капитаном 1-го ранга Верещагиным решили, что в порт Владивосток «Северодвинск» заходить не будет. Крейсируя в море, он должен был показать японскому, да и британскому флоту реальную угрозу, которую никак нельзя было игнорировать. И если Сибирская флотилия сама по себе не представляла практически никакой боевой ценности, то находящаяся поблизости суперподлодка являла собой страшную угрозу вражескому флоту. После того же, как залив Петра Великого замерзнет, все попытки японцев начать интервенцию будут отложены не менее как до весны. Ну, а весной мы еще посмотрим, кто кого.

Что же касается меня, то задачей «Северодвинска» было всего лишь доставить нас в залив Петра Великого в зону прямой видимости наблюдателей Владивостока и всплыть рядом с крепостью, но вне зоны огня ее орудий. Мало ли что могло случиться… Сейчас у многих мозги набекрень, хотя справедливости ради стоит заметить, что именно Сибирская флотилия считается наиболее спокойным в политическом отношении местом. В случае если нам не удастся вызвать с берега плавсредство, то на борту подводной лодки имеется небольшой надувной моторный катер, который с относительным комфортом сможет доставить на берег меня и нескольких сопровождающих. После чего «Северодвинск» уйдет в Японское море, для того чтобы, как выразился каперанг Верещагин, работать там пугалом.

Моя репутация, если мне удастся взять под контроль Сибирскую флотилию и армейские формирования, плюс прогулка «подводного ужаса» по прибрежным водам Японии и Кореи с обязательной демонстрацией флага должны отвратить японское правительство от всяческих необдуманных действий против России.

Насчет плавсредств мы беспокоились напрасно. Видимо, в Сибирской флотилии все еще наличествует некий порядок, да и о балтийских чудесах народ тоже уже был наслышан. Вскоре от брандвахты отвалил большой четырехтрубный миноносец и, густо коптя угольным дымом, пошел нам навстречу. Это был привет из моей грозовой порт-артурской юности. Такие миноносцы типа «Сокол» для Дальнего Востока на рубеже веков строились на верфях в Петербурге.

В свое время в Порт-Артуре я даже успел покомандовать миноносцем «Сердитый» той же серии. С одной стороны, конечно, такая встреча приятная, черт возьми. А с другой стороны, важно то, что такие вот миноносцы, условно переименованные в эсминцы, в нынешних условиях имеют весьма условную, простите за каламбур, боевую ценность и годятся лишь в качестве брандвахты или корабля таможенной или пограничной охраны. А ведь примерно из десятка таких старых миноносцев, да и из еще более древней канонерки, и состояла вверенная мне Сибирская флотилия. Все более-менее ценные корабли давно уже переброшены в Мурманск. А мне достались лишь остатки прежней роскоши.

С другой стороны, если придется воевать, то японские линкоры и крейсера возьмет на себя «Северодвинск», а вот эти маленькие кораблики попытаются обеспечить оборону побережья от попыток высадки японцами десанта. Короче, делай что можешь, господин – пардон, товарищ адмирал, и не ной. Никто не обещал, что командовать будет легко.

Сопровождать меня во Владивосток должен был все тот же старший лейтенант Федорцов в компании десятка своих головорезов, переодетых в наши армейские мундиры без погон и прочих знаков различия. Несмотря на то что хрупкий кораблик довольно сильно мотало на волнах, пришельцы, широко расставив ноги на скользкой палубе, чувствовали себя так же уверенно, как прирожденные мореманы. Несомненно, это была чисто офицерская команда – слишком уж жесткие и уверенные лица были у всех его бойцов и слишком спокойно и независимо вели они себя в присутствии старших по званию.

Как я узнал, на «Северодвинске» вообще не было ни одного нижнего чина – настолько в будущем далеко зашло развитие русского флота. Крейсер 1-го ранга, каким, несомненно, являлся этот подводный корабль, имел команду из шестидесяти четырех человек, в чинах от капитана 1-го ранга до «мокрого прапора», что удивительнейшим образом примерно совпадает с общим числом строевых и прочих офицеров на корабле аналогичного класса в наше время. Наверное, таков итог эволюции военного флота – чем совершеннее техника, тем менее многочисленной и более образованной должна быть команда.

Уже происходящий почти повсеместно переход кораблей на жидкое топливо освободил команды от множества кочегаров, оставив в трюме только старших и младших механиков, а также машинистов, более похожих на заводских мастеровых, чем на обычные нижние чины. Можно сказать, что это первый шаг на том пути, в конце которого появятся корабли, подобные «Северодвинску». Может быть, большевики, с их требованием всеобщего образования, были не так уж и неправы, поскольку неграмотные селяне в ближайшее время вовсе могут остаться в армии и на флоте не у дел.

Когда, отвлекшись от мыслей о будущем флота, я спросил у старшего лейтенанта Федорцова, дескать, зачем надо так много народа для контроля за одним адмиралом, то услышал неожиданный для меня ответ.

Почти весь этот отряд, как выяснилось, отправлялся на берег отнюдь не по мою душу. Лишь только два человека останутся здесь для связи и в качестве моих телохранителей, а остальные… Мол, есть еще одна непыльная работа «во глубине сибирских руд». И если ее вовремя не сделать, то все наши усилия в Приморье могут пойти прахом. Не знаю, наверное, есть еще кроме меня несколько персонажей, с которыми ребятам Федорцова необходимо провести «задушевную беседу» с возможным летальным исходом. Неисповедимы пути потомков. Наверное, все же есть среди нас люди, которых невозможно переубедить. И их следует как можно быстрее ликвидировать. Наверное, все же потомки правы – лучше заранее отсечь пораженные гангреной части организма, чем тупо смотреть на то, как этот организм по- гибнет.

Я размышлял об этом, стоя на палубе миноносца «Точный». Командиру «Точного», старшему лейтенанту Сергею Изместьеву, я показал мандат, в котором предсовнарком Сталин назначал меня командующим всеми вооруженными силами на Дальнем Востоке.

Господи, смилуйся надо мной, и да пребудет воля Твоя. Вступив на этот путь, неся в себе ужасную тайну грозящего нам будущего, я до конца буду находиться в некоем круге избранных, рыцарском ордене, куда нет доступа простым смертным. От многих знаний многие печали – так говорили древние. Не каждому может быть доверена такая тайна, ибо не каждый сможет вынести на своих плечах такой тяжкий груз.

И с Анной… Да, с Анной, пожалуй, все кончено. Ведь я же не смогу возложить столь тяжкий груз на ее хрупкие плечи. Кроме того, у нее есть и муж, и сын, и пусть они будут счастливы. А я уж как-нибудь перебьюсь в броне моего одиночества. И кроме того, сейчас быть рядом со мной – слишком опасно для двадцатичетырехлетней женщины. Аминь!

Я стоял, смотрел на приближающийся Владивосток, на парящую воду в бухте Золотой Рог и думал о том, что вот и начинается моя новая жизнь. Жизнь, которую мне подарили авансом. И этот аванс еще придется отработать в поте лица, а может, даже и ценой самой жизни. Кровь, пролитая за Отчизну, смоет все грехи. Ave Caesar morituri te salutant…

4 декабря (21 ноября) 1917 года, полдень. САСШ. Вашингтон. Овальный кабинет Белого дома

Известие о гибели где-то в Северной Атлантике лайнера «Олимпик», использовавшегося в качестве военного транспорта для переброски американских войск в Европу, произвело в США эффект разорвавшейся бомбы. Шок и трепет – все были повергнуты в ужас.

О потоплении близнеца печально известного «Титаника» первым сообщил канадский трамп «Посейдон», возвращавшийся из Белфаста в Монреаль. Он-то и подобрал в холодных водах Атлантики труп американского солдата в пробковом спасательном жилете. По полуразмытым соленой морской водой записям в документах и по меткам на спасательном жилете, капитан трампа пришел к печальным выводам – в Северной Атлантике пошел ко дну военный транспорт «Олимпик». Зная размеры гигантского лайнера и его пассажировместимость, канадец почувствовал, как у него на голове от ужаса зашевелились волосы. Похоже, что по количеству жертв «Олимпик» намного превзошел своего близнеца «Титаника».

Радиостанция на «Посейдоне» была маломощная, поэтому печальную весть о гибели американской пехотной бригады канадцы сумел передать в Монреаль только спустя несколько дней. Пока в Монреале соображали, что к чему, пока сообщили о случившемся в Вашингтон, прошли еще сутки. И тогда вся Америка вздрогнула от ужаса.

Нет, здесь уже успели пережить трагедию «Лузитании», потопление которой германской субмариной стало одним из поводов для вступления страны в войну. Тогда у берегов Ирландии погибло более тысячи человек, из них сто двадцать четыре гражданина САСШ. Но жуткую смерть в холодных волнах Северной Атлантики такого количество американских солдат можно было сравнить лишь с проигранным сухопутным сражением. Естественно, что это событие вызвало самую настоящую бурю эмоций в американской прессе.

Первыми подняли истерику утренние газеты. Никто не сомневался, что причиной гибели «Олимпии» стала атака германской субмарины. Даже если войсковой транспорт, подобно «Титанику», и столкнулся с айсбергом, то у него имелся шанс сообщить о случившемся – радиостанция на «Олимпике» была мощная. А если судить по тому, что погибший лайнер не успел даже подать сигнал SOS, было ясно, что он был атакован внезапно и получил в борт как минимум несколько торпед.

В передовицах газет в черной рамочке была напечатана фотография потопленного «Олимпика», указывалось приблизительное количество погибших на нем военнослужащих и моряков. Некоторые газеты призывали громы и молнии на головы «этих проклятых гуннов, которые не соблюдают никаких правил ведения войны на море». Другие же, поддерживающие изоляционистов, задавали закономерный вопрос: «А на кой черт Конгресс и президент послали наших парней в эту Европу? Чего они там забыли за пределами американского континента?»

В вечерних газетах, вышедших с удвоенным количеством полос, пересказывались жуткие, свежепридуманные журналистами подробности атаки германской субмарины. Как оно там было на самом деле, не знал никто – «Олимпик» унес эту тайну с собой на морское дно. Также вечерние газеты опубликовали полный список погибших на «Олимпике». Он впечатлял.

На следующее утро было назначено специальное заседание Конгресса САСШ, основной темой которого стало обсуждение трагедии «Олимпика» и выработка дополнительных мер по обеспечению безопасности трансатлантических перевозок. Ведь «Олимпик» исчез прямо посреди Атлантики, куда германские подлодки ранее не заглядывали.

А в Белом доме в Овальном кабинете собрались первые лица государства, которые еще до заседания Конгресса решили обговорить все возможные варианты дальнейшего развития событий.

Президент САСШ Вудро Вильсон, вице-президент Томас Маршалл и государственный секретарь Роберт Лансинг решили для начала выслушать военного министра Ньютона Бейкера и командующего ВМС САСШ Уильяма Бэнсона. Разговор предстоял непростой и нелицеприятный.

– Джентльмены, – начал Вудро Вильсон, – я потрясен известием о гибели восьми тысяч наших парней. Это ужасно! Давайте помолимся за упокой их душ…

И президент начал читать молитву. Присутствующие, кто искренне, а кто делая вид, что молится, поддержали душевный порыв своего патрона.

Когда молитва закончилась, все уселись за стол, и Вудро Вильсон начал совещание.

– Билли, – обратился он к командующему военно-морским флотом Уильяму Бэнсону, – скажите, как могло такое произойти? Ведь ваши помощники уверяли меня в том, что переброска из Америки в Европу наших пехотных соединениях на таких больших и быстроходных лайнерах абсолютно безопасна. И вот – целая бригада на дне, страна в шоке, пацифисты, притихшие было, торжествуют. Что вы можете сказать в свое оправдание?

– Сэр, – ответил Бэнсон, нервно поеживаясь и облизывая пересохшие от волнения губы, – я хочу вам сказать, что трагедия «Олимпика» произошла вне зоны нашей ответственности. Центральная часть Северной Атлантики вообще никем не контролируется. Наши британские коллеги заверили нас в том, что германские субмарины надежно заперты в Северном море и не могут выбираться на просторы Атлантики. К тому же ранее считалось, что ни одна субмарина не сможет атаковать современный лайнер, идущий в открытом море полным ходом. А у побережья Ирландии его должен был встретить отряд противолодочных кораблей, которые не должны дать возможности германским подводным пиратам подойти к нашему кораблю на расстояние прицельного выстрела торпедой.

– Но, однако, «Олимпия» потоплена как раз в открытом море, и наши бравые парни погибли, так и не вступив в бой с противником, – ядовито заметил вице-президент Томас Маршалл. – И как мне уже доложили сегодня по телефону некоторые члены Конгресса, у тех солдат, кому еще предстоит пересечь Атлантику, чтобы вступить во Франции в сражение с гуннами, появилось что-то вроде водобоязни. Солдаты говорят, что они не боятся погибнуть в бою от пули или снаряда, но не хотят медленно подыхать в холодной морской воде.

Их настроение нам следует учитывать, потому что все они, а также их родственники и близкие – наши избиратели, которые требуют от конгрессменов, чтобы они объяснили, наконец, за что наши парни должны погибать в Европе?

– Да, джентльмены, – вздохнул Вудро Вильсон, – положение у нас сейчас сложное. Но отступать мы не можем. Вы меня прекрасно понимаете. Война в Европе, которая продолжается четвертый год, уже подходит к концу. Германия, Австро-Венгрия и примкнувшие к ним Турция и Болгария явно выдыхаются. Конечно, очень плохо, что недавно из войны вышла сражавшаяся на стороне Антанты Россия. Мы на такое совершенно не рассчитывали. Сведения, приходящие из Петрограда, отрывисты и противоречивы, и мы никак не можем понять, что, собственно, там сейчас происходит. Но, джентльмены, я думаю, что это тема для отдельного разговора. Давайте вернемся к нашим европейским баранам.

Мы вступили в войну для того, чтобы с наименьшими потерями оказаться в числе победителей. Будучи нейтральными, САСШ неплохо заработали на военных поставках. Золотые запасы Британии, Франции и России перебрались через Атлантику и оказались в хранилищах наших банков. Наша военная промышленность находится на подъеме. К примеру, российские инженеры помогли нам наладить производство вооружений и боеприпасов.

Вступив в войну, мы рассчитывали, что еще упрочим свое положение в мире, став самым богатым и влиятельным государством и Старого, и Нового Света. Мы должны это сделать! И мы это сделаем…

Но всему этому может помешать произошедшая в Северной Атлантике трагедия. Конгрессмены могут заколебаться и не проголосовать за выделение дополнительных ассигнований для ведения боевых действий в Европе. Поддерживающая изоляционистов пресса подняла страшный шум, и мы никак не можем им помешать. Как нам тогда быть? Если мы сейчас бросим на стол карты, то второго такого шанса вывести Америку в мировые лидеры может уже никогда и не быть.

– Сэр, – обратился к Вильсону вице-президент Томас Маршалл, который по совместительству возглавлял Сенат САСШ, – лично я гарантирую вам лояльность большинства сенаторов. Там заседают разумные и уважаемые люди, которые прекрасно понимают необходимость участия наших войск в европейской войне. А вот насчет того, как будет голосовать Конгресс… – и Маршалл развел руками, показывая, что за нижнюю палату он ручаться не может.

– Хорошо, Томас, – сказал Вильсон, немного подумав. – Конгресс я возьму на себя. Я сегодня же выступлю перед ним и постараюсь убедить конгрессменов поддержать наши усилия окончательно добить этих наглых гуннов и отомстить за погибших на «Олимпике» парней.

– Но, Билли, – президент обратился к командующему американским военно-морским флотом, – вы должны сделать все, чтобы наши грузы и войска беспрепятственно и без потерь добирались через Атлантику в Европу. Как вам это удастся сделать – меня не интересует. Могу только обещать вам, что приложу все силы и выбью для вас дополнительные ассигнования на обеспечение безопасности наших трансатлантических коммуникаций.

– Сэр, – Уильям Бэнсон вскочил с места, всем своим видом излучая оптимизм, – я обещаю, что военно-морской флот сделает все, чтобы наши парни благополучно попали в Европу и разгромили этих германских варваров. Мы мобилизуем для охраны транспортов, следующих в составе трансатлантических конвоев, гражданские суда, вооружим их и оснастим глубинными бомбами. Больше в одиночку не пойдет ни один войсковой транспорт – только в составе конвоев и под усиленной охраной.

– Хорошо, Билли, – Вудро Вильсон с удовлетворением кивнул. – Я думаю, что вы сдержите слово, и нам не придется больше собираться по подобным поводам. Вам, Бобби, – президент обратился к государственному секретарю Роберту Лансингу, – надо организовать шумную кампанию в иностранной прессе, с целью осуждения этих гнусных варваров, которые топят беззащитные гражданские корабли, не соблюдая никаких правил ведения войны на море. При этом следует снова вспомнить торпедированную гуннами «Лузитанию». Надо воздействовать не на разум читателей, а на их чувства. И свяжитесь с британскими коллегами, сообщите им, что мы крайне недовольны тем, что немецкие подлодки способны действовать в океане, несмотря на, как британцы ее называют, «идеальную блокаду».

– В общем, джентльмены, – устало сказал Вудро Вильсон, – у нас сегодня будет нелегкий день. Надо сделать все, чтобы, несмотря на все наши потери, война продолжалась и мы добились победы, которая сделает нас хозяевами Европы. И ничто не остановит нас на пути к этой цели… Эй, кто там?

В Овальный кабинет бесшумно вошел один из секретарей президента. В руках у него был конверт.

– Сэр, извините, – сказал он, – но мне велели передать срочное сообщение для мистера Бэнсона…

Дождавшись, пока секретарь выйдет, командующий US Navy вскрыл конверт и развернул вложенный в него лист бумаги. Лицо его сначала покраснело, потом побелело.

– Джентльмены, – сказал он потухшим голосом, – получено сообщение, что два часа назад в центре Северной Атлантики был торпедирован трансатлантический лайнер «Мавритания». Станцией на Лонг-Айленде был получен сигнал SOS, а потом сообщение о торпедной атаке… Передача прервана на полуслове, что означает безусловную гибель корабля в течение считаных секунд, – Бэнсон обвел взглядом побледневших от полученного известия присутствующих. – «Титаник» тонул два с половиной часа, «Лузитания» – восемнадцать минут, а тут счет, по-видимому, шел на секунды. Это конец, джентльмены… Господи, прими души погибших и помилуй нас грешных…

5 декабря (22 ноября) 1917 года. Вечер. Великобритания. Лондон. Даунинг-стрит, 10. Резиденция премьер-министра Англии

Присутствуют: британский премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж, глава военного кабинета лорд Альфред Милнер, министр иностранных дел лорд Артур Бальфур, первый лорд Адмиралтейства сэр Эрик Гиддс, министр вооружений Уинстон Черчилль

– Джентльмены, – сказал премьер-министр Ллойд Джордж, приглаживая свои знаменитые усы, – мы собрались здесь, чтобы выслушать уважаемого лорда Бальфура о нынешней внешней политике нашей империи. Сэр Артур, прошу вас.

– Благодарю, сэр, – глава Форин-офис встал со своего места и обозначил полупоклон председательствующему, – должен вам заявить, что именно я попросил нашего уважаемого премьер- министра собрать вас здесь именно в таком составе. Хочу сообщить вам пренеприятнейшее известие – Британская империя находится в опасности, и эта угрожающая самому существованию империи опасность усиливается с каждым днем. Меры, которые мы предпринимаем для парирования возникающих угроз, не дают положительных результатов – на месте одной опасности тут же появляются две новые.

Лорд Бальфур сделал паузу, чтобы члены кабинета вдумались в услышанное, а потом продолжил:

– По моему мнению, наши проблемы начались примерно год назад, когда мы узнали о планах русского царя Николая начать операцию по захвату черноморских проливов. Да-да, джентльмены, мы не забыли, что годом ранее мы вместе с французами безуспешно штурмовали Дарданеллы с одной лишь целью – чтобы захватить их раньше русских. Замысел присутствующего здесь сэра Уинстона Черчилля, которого он придерживался при планировании Дарданелльской операции, понятен нам и сейчас. Но по причине дурного исполнения и нарушения секретности, все предпринятые нами действия закончились настоящей бойней – правда, вместо наших британских парней там убивали австралийцев и новозеландцев. В конечном итоге войска с Галлиполийского полуострова были эвакуированы, а эта неудачная для нас операция стала пощечиной британской армии и королевского флота.

Лорд Бальфур перевел дух.

– После Дарданелльского позора нам показалось нестерпимым известие о том, что командующим Черноморским флотом России назначен новый молодой и энергичный адмирал, который всерьез планирует операцию по захвату Босфора. Вы все помните, что нашей главной целью в этой войне было взаимное ослабление России и Германии. Именно наше заявление о том, что в случае конфликта Франции, России и Германии наша страна останется нейтральной, и позволило кайзеру Вильгельму принять решение о начале боевых действий на Западном фронте. Но наши расчеты оказались ошибочными. Вместо того чтобы за наши интересы сражались русские, французы, сербы и бельгийцы, а мы, находясь в безопасности на наших островах под охраной королевского флота, лишь контролировали происходящее, мы оказались втянуты в войну на сухопутном фронте. Причем наша армия несет серьезные потери. Мы так и не сумели победить Германию и Австро-Венгрию, а сие означает, что мы не исключаем и возможного поражения. Что же касается военной экономики, то нажиться на этой войне тоже удалось отнюдь не нашему королевству. Масштаб военных затрат и потребность в боеприпасах и амуниции многократно превысила все планы, и часть военных заказов пришлось размещать у заокеанских союзников.

– Весьма значительную часть, – добавил глава военного кабинета лорд Альфред Милнер. – Вы, сэр Артур, конечно, во многом правы в том смысле, что война несколько затянулась и пошла не по тому сценарию, на который мы рассчитывали. Да и людские и материальные потери значительно превысили допустимый уровень.

– К тревожной для всех теме затягивания войны мы еще вернемся, джентльмены, – Ллойд Джордж кивком остановил лорда Милнера, – а сейчас дадим возможность лорду Бальфуру продолжить выступление.

Джентльмены дружно закивали, и лорд Бальфур продолжил:

– Итак, получив информацию о том, что царь Николай планирует исполнить давнюю мечту своих предков и захватить Константинополь, мы решили организовать заговор для его свержения. Все, казалось, шло замечательно. Российская империя пала, и мы добились того, что русская армия, все еще отвлекая на себя значительную часть германских сил, начала стремительно разлагаться. Мы хотели, ослабив Россию, отстранить ее от участия в дележе трофеев после победы. Тогда нам казалось, что гунны почти побеждены, и что еще один решительный натиск – и они рухнут.

Результатом стало то, что русские не хотели воевать вообще, а в их внутренней политике усилились крайние экстремистские силы. Выразителем правых взглядов русского офицерства и части промышленников стал известный всем главнокомандующий русской армией генерал Корнилов. Левые же экстремисты – большевики – собрались под знаменами своих вождей – Ленина и Сталина. Вариант, при котором германская армия оккупирует часть русской территории, а на оставшейся разгорается ожесточенная война левых с правыми и всех против всех нас тоже устраивал. Русские по природе своей настолько консервативны, что не терпят чужие войска на своей земле. И потому оккупация даже части европейской территории России отвлекла бы на себя не меньше немецких сил, чем русская армия до всех этих событий. Достаточно вспомнить поход Наполеона. Русские крестьяне с вилами и дикие казаки доставили великой армии Бонапарта не меньше хлопот, чем регулярные войска фельдмаршала Кутузова.

После прихода к власти большевиков мы надеялись, что ценой мира с правительством Сталина станет как раз оккупация западных русских губерний и фактическое продолжение боевых действий на Восточном фронте. Но мы добились противоположного результата. Кайзер Вильгельм заключил со Сталиным мир, причем на таких условиях, что лучше бы мы отдали императору Николаю Дарданеллы. Мы сами, своими руками, прорвали нашу же экономическую и сырьевую блокаду Германской империи. Прошел только месяц, но можно быть уверенным, что к весне мы ощутим все нарастающий натиск переброшенных на Запад орд гуннов. Германия, наладив торговые отношения с Россией, не будет больше испытывать дефицита продовольствия, а немецкая промышленность, в изобилии снабжаемая русским сырьем, обеспечит свою армию необходимым для ведения войны количеством оружия и боеприпасов.

Джентльмены, лето восемнадцатого года на Западном фронте во Франции будет тяжелым. Возможно, мы не получим катастрофу, подобную поражению Франции при Седане, но ни о каком победоносном окончании войны в ближайшее время не может быть и речи.

Тем более что последние события в Атлантике ставят под вопрос и широкомасштабное участие в войне американского контингента. Янки откровенно напуганы – подводными лодками потоплены два крупнейших трансатлантических лайнера. Две пехотных бригады и команды кораблей погибли в водах Атлантики. Британские компании «Уайт Стар» и «Кунард лайн» понесли серьезные убытки, страховщики в панике, стоимость страховки на трансатлантические перевозки подскочила до небес. Я уже молчу про панику на бирже и про то, как она отражается на и без того нелегком положение Британской империи.

Последние же наши неуклюжие действия в Мурманске не только привели к полному провалу задуманной нами операции, сравнимому с провалом Дарданелльской операции, но и поставили Британскую империю на грань войны с Советской Россией.

В ноте ведомства господина Чичерина, переданной через наше посольство в Швеции, говорится, что Советская Россия считает Великобританию враждебным государством. Впрочем, до объявления нам войны дело пока не дошло. Пока…

Однако в ноте сказано, что будут интернированы находящиеся на территории России британские подданные и национализировано их имущество. Такая же нота передана русскими в Париж, в министерство иностранных дел Третьей республики. В обмен на освобождение французских граждан и британских подданных русские требуют вернуть в Россию солдат и офицеров экспедиционного корпуса во Франции и моряков с русских кораблей, находящихся на ремонте в Британии.

Присутствующие подавленно молчали. Они поняли, что экономическое и внешнеполитическое положение Британской империи действительно ухудшается с каждым днем.

– Итак, – нарушил несколько затянувшееся молчание Ллойд Джордж, – ситуация критическая. В то же время, джентльмены, не может быть и речи ни о какой-либо капитуляции. Я считаю, что наш военный кабинет должен сосредоточить все усилия на подготовке отражения грядущего наступления гуннов, ожидающегося весной-летом будущего года на севере Франции. Вместе с французской разведкой необходимо заблаговременно вскрыть направления их главных ударов и заранее подготовить наступающим неприятные сюрпризы. Тем более что в качестве прощальной любезности русские ухитрились уничтожить под Ригой несколько самых способных, а следовательно, и самых опасных для нас немецких генералов.

Премьер посмотрел на первого лорда Адмиралтейства:

– Вам, сэр Гиддс, необходимо принять все возможные меры для обеспечения безопасности наших трансатлантических перевозок. Формируйте конвои, засыпайте Северное море минами, ставьте сетевые заграждения, но добейтесь того, чтобы такие трагедии, как потопление «Олимпика» и «Мавритании», больше не повторялись. Надо успокоить американских союзников. Если они бросят нас один на один с кайзером, то это станет началом конца. Если будет необходимо – договоритесь с Норвегией о размещении там наших баз. Лорд Бальфур окажет вам в этом всю возможную помощь. В конце концов, сейчас не то время, чтобы норвежцы могли уютно спрятаться от войны за броней своего нейтралитета.

– Я полагаю, что это решаемая задача, – откликнулся лорд Бальфур, – у нас в этой стране есть достаточное количество влиятельных политиков, которые сочувствуют нам и поддержат предложения об аренде в Норвегии прибрежной территории для устройства британских военных баз.

Британский премьер повернулся к министру иностранных дел:

– А вы, сэр Артур, еще раз внимательно продумайте, что мы можем предпринять против русских, при этом не осложняя и без того отвратительные дипломатические отношения между Британией и Россией. Старайтесь действовать чужими руками. Те же Норвегия, Япония, Китай… Я слышал, что в Туркестане недавно было восстание и там завелись эти, как их там называют? А, вспомнил – басмачи… Неплохо бы отправить им партию оружия и с десяток-другой толковых офицеров. При этом постарайтесь, чтобы эта зараза потом не переползла из Туркестана в нашу Индию. Ну, не мне вас учить…

Ллойд Джордж напоследок обвел взглядом присутствующих.

– Все, джентльмены, вы можете идти, за исключением министра по вооружению.

Когда они остались с Черчиллем вдвоем в кабинете, Ллойд Джордж спросил:

– Скажите мне, как обстоят у нас дела с выпуском танков? Я слышал, что русские под Ригой применили их в сочетании с аэропланами, добившись при этом поистине грандиозного эффекта…

6 декабря (24 ноября) 1917 года. Екатеринославская губерния. Александровский уезд. Село Гуляй-поле. Гуляйпольский Совет рабочих и крестьянских депутатов

Майор госбезопасности Османов Мехмед Ибрагимович

Нестор Иванович Махно совсем не был похож на лихого атамана из фильмов о Гражданской войне. Правда, он еще не «батька Махно», главнокомандующий повстанческой армией, а пока лишь комиссар Гуляйпольского района и депутат Екатеринославского съезда Советов.

Как и любая власть на местах, он настороженно и с подозрением посматривал на нас, посланцев центральной власти. Мол, явились на его голову какие-то важные птицы из Петрограда, причем, судя по погонам, вообще не товарищи, а какие-то явно старорежимные люди. И не просто явились, а с немалой военной силой – конно, людно и оружно. Репутация, черт ее побери. Вот Махно в силу своего селянского ума и осторожничает.

Подозрения и страхи Нестора Ивановича немного развеял матрос-анархист Анатолий Железняков, которого мы взяли с собой для того, чтобы в Севастополе легче найти общий язык с тамошними братишками. Да и в Петрограде болтаться без дела ему было совсем ни к чему. К тому же Анатолий Григорьевич был человеком достаточно образованным и с широким кругозором. Еще до призыва на флот он ходил по Черному морю на торговых судах, был кочегаром, потом работал на военном заводе в Питере. По своим политическим взглядам он был анархистом-коммунистом. Впрочем, против советской власти Железняков ничего не имел и, не раздумывая, отправился вместе с нами на юг, мечтая снова увидеть Черное море. Правда, человеком он был импульсивным, горячим, и за ним, что называется, нужен был глаз да глаз.

Анархист анархиста видит издалека. Перебросившись несколькими фразами с Железняковым, Нестор Иванович быстро нашел общих знакомых, немного успокоился и уже начал разговаривать со мной более дружелюбно и спокойно.

Мы договорились, что он обеспечит едой казачков и текинцев, а также их коней. Конечно, если за это мы не забудем заплатить. Я успокоил Махно, обещая заплатить за все звонкой монетой, а не расписками подозрительного вида, которые были в ходу в то веселое время.

Ну, и чтобы окончательно показать, что он не какой-то там куркуль, Махно предложил мне и Железнякову отобедать с ним. Сделав все необходимые распоряжения помощникам, Нестор Иванович повел нас в дом, к своей, как он сказал, хозяйке, Анастасии. Она быстро накрыла на стол, потом, вопросительно глянув на мужа, вышла и вернулась с бутылочкой «Смирновской».

Махно гостеприимным жестом пригласил нас за стол и предложил выпить за знакомство. Я понял, что в непринужденной обстановке он хочет попытать нас о столичных новостях и о том, что несет ему лично и его сельчанам власть большевиков.

Я ненавязчиво намекнул, что большевики приняли Декрет о земле, по которому крестьяне получили землю без выкупа и в личную собственность. И про то, что опять же большевики закончили почетным миром всем осточертевшую войну с Германией.

Тут в разговор встрял Железняков, который рассказал Махно, что я – один из тех, кто участвовал в разгроме немцев под Ригой и принуждении кайзера к доброму и долгому миру.

Тут Махно оживился. Слова о «принуждении к миру» ему очень понравились, и он начал дотошно расспрашивать меня о подробностях недавних боев. Я же, конечно, попытался перевести стрелки на казаков и текинцев, которые непосредственно принимали участие в схватках, заявив, что лично я больше в тылу ошивался и самого интересного не видел. Махно с усмешкой посмотрел на меня, а потом подмигнул дружески, дескать, ладно, ври себе помаленьку, а я сделаю вид, что тебе верю.

В общем, под «Смирновскую», сало, соленые огурчики, шкворчащую «яечню», поданную хозяйкой на стол на огромной чугунной сковородке, мы мало-помалу размякли, и разговор стал куда более оживленным и откровенным.

– Скажи мне, товарищ Османов, – спросил у меня Махно, – как нам, селянам, быть-то? Вот я в августе предложил у нас в уезде немедленно отобрать церковную и помещичью землю и организовать по усадьбам свободную сельскохозяйственную коммуну, по возможности с участием в этих коммунах самих помещиков и кулаков. Поделили мы землю. И им дали по трудовой норме. Как вы считаете, получится у нас с ними мирная совместная жизнь? Я полагаю, что вроде должно все быть хорошо… А тут вы с вашими партиями, с диктатурой. Я боюсь, что не партии скоро будут служить народу, а народ – партиям.

– Нестор Иванович, – сказал я, – можно, конечно, в вашем селе жить коммуной. А как быть с государством? Ведь его не поделишь на всех, всем поровну. Ну, а на заводе как рабочим быть-то? Поделить на всех станки? Так ведь может и не хватить на всех.

Тут Железняков вставил свои пять копеек:

– Так и сказ про товарища Прокруста, который мерил всех одной меркой, вы, Нестор Иванович, тоже должны знать. Как и то, чем это все закончилось. То же ведь грек этот начал как борец за справедливость и равенство, а закончил как обыкновенный бандит. Древние греки вообще и товарищ Гомер в частности совсем не дураки были, придумав эту поучительную историю. Тут главное – не зарываться.

– Ну, товарищи, я пока не могу ответить вам на этот вопрос, – задумчиво сказал Махно, почесывая переносицу. – Наверное, в городах и правда надо как-то по-другому все сделать. А в селе хлеборобам надо коммуной жить – это я так понимаю.

– Угу, – сказал я, – хорошая песня – давайте жить дружно. А знаете ли вы, товарищ Махно, что Центральная Рада уже готовилась разом прихлопнуть все крестьянские коммуны и снова посадить вам на шею помещиков? А немцы-колонисты – они как, готовы с вами поделиться своей землею?

И тут вдруг из Махно неожиданно проклюнулся тот самый «батька», который давал шороху в Гражданскую и немцам, и белым, и петлюровцам, да и красным тоже…

– А вот дулю им с маком! – громко воскликнул он, вскочив со стула и помахав в воздухе пальцами, сложенными в кукиш. – Дулю и этим байстрюкам из Центральной Рады, да и немцам, и всем прочим дулю, если они пойдут против трудового селянства.

– К тому же, товарищ Османов, – успокоившись и сев снова на лавку, хитро улыбнулся Махно, – я с хлопцами все подозрительные личности у нас в Гуляй-поле разоружил еще в августе, когда там у вас в Петрограде генерал Корнилов власть захотел взять. Все у них отобрали подчистую: и винтовки, и охотничьи ружья, и револьверы, и шашки. Часть из этого оружия мы раздали селянам, чтобы им было чем защитить свою волю и землю, которую они получили по декрету товарища Сталина. А часть у нас хранится под замком в Совете, чтобы, если нужно будет, раздать народу.

Сказав это, Махно снова налил всем по рюмке.

– Ну, товарищи, выпьем за советскую власть, чтоб пришла она к нам навсегда и была к селянину доброй.

– А вы полагаете, что оружие снова может понадобиться? – спросил я у Махно, опрокинув рюмку. – Ведь Центральную Раду мы на днях разогнали к чертовой матери, а других врагов пока не видать.

– Эх, товарищ Османов, – вздохнул Махно, – да кто ж свое добро отдаст-то вот так, запросто! Пока эксплуататорские классы сидят тихо, помалкивают, боятся, что народ, осерчав, может их и на вилы поднять. К тому же, как я слышал, вы в Петрограде не очень-то миндальничали с врагами революции. Из пулеметов покрошили всех, кто на нашу советскую власть поднялся.

– Да, было дело, – сказал молчавший все это время, но внимательно слушавший наш разговор Железняков, – сам в этом деле принимал участие. И вот что я скажу тебе, дорогой Нестор Иванович, с этой контрой оказались вместе и некоторые наши товарищи, которые в революции искали не свободу для пролетариата и крестьянства, а власть над трудовым народом, желая спалить нашу страну и наш народ в пожаре войны подобно вязанке хвороста. Так что оказались они в одной компании со всякой сволочью и вместе с ней получили то, что заслужили.

– Да, строго там у вас, – крякнув, махнул батька рукой, – только, может быть, и правильно вы там в Питере поступили. Значит, товарищ Сталин крепко держит вожжи в руках, не дает врагам советской власти на дыбы вставать.

За то, что вы разогнали к чертям собачьим эту поганую Центральную Раду – большое вам от нас спасибо. А то чего придумали – заставлять людей на какой-то мове разговаривать. Приезжал тут один из Киева, выступал в Екатеринославе. Говорил, что, дескать, прошу обращаться ко мне не «товарищ», а «шановний добродию». Что же это получается: я, не владея своим родным украинским языком, должен был уродовать его так в своих обращениях к окружавшим меня, что становилось стыдно…

И я поставил себе вопрос: от имени кого требует меня этот пан из Киева такую ломоту языка, когда я его не знаю? Я понимаю, что требование исходит не от украинского трудового народа. Оно – требование тех фиктивных украинцев, которые народились из-под грубого сапога немецко-австрийско-венгерского юнкерства и старались подделаться под модный тон…

Махно нахмурился, выпил рюмку водки и, зацепив вилкой кусок сала, стал яростно его жевать. Я смотрел на него и думал, что вряд ли Нестор Иванович в этой истории усидит на месте и будет тихо и спокойно крестьянствовать в своем Гуляй-поле. Наверняка авантюрная натура потянет его на приключения. Опять он начнет войнушки – сначала местную, а потом и поболее… Не признает товарищ Махно золотой середины – все его на крайности тянет. И попрет он с нас. В той истории он поднялся на боях с немецкими оккупантами и кукольной армией гетмана Скоропадского. В этой ни немцев, ни гетманцев уже не будет. И придется нашим ребятам валить его к черту, ну ни к чему нам разные там «батьки» и «атаманы». Жаль, очень жаль, если это произойдет… Очень способный он товарищ, при правильном употреблении много пользы принести сможет.

И я решил – а не попробовать ли нам, воздействуя на авантюрную жилку в характере будущего батьки, привлечь его на нашу сторону?

– Нестор Иванович, – спросил я его, – а как у вас со временем? Это я к тому, что если вы не против и если ваше присутствие в Гуляй-поле не такое уж и обязательное, то не хотели бы вы взять своих хлопцев и прокатиться вместе с нами до Севастополя, а может, и куда подалее? Велика Россия, и много в ней беспорядка и всяческих неустройств.

Проедете, посмотрите, что творится вокруг, – продолжил я, – да и поможете нашей советской власти, если нужда в этом будет. Ведь нам придется часто встречаться с народом, с селянами, а кто их сможет понять лучше, чем вы? – я решил немного польстить Махно. – Наши ребята – люди военные, свое дело они знают на «пять», а вот крестьянский вопрос для них просто лес темный… Так как, Нестор Иванович, вы не против?

Махно задумался. Крепко задумался. По глазам было видно, что ему и хотелось, и кололось. Видя его внутреннюю борьбу, ну не самурай он, не монах даосский, я не стал на него напирать, дал дозреть, так сказать. Да и до весны, пока от мороза земля тверда, как камень, делать селянину дома нечего.

– Давайте, товарищ Махно, – сказал я, – выпьем еще по одной на посошок да пойдем отдыхать. Поздно уже. Утро же вечера, как известно, мудренее. А завтра, когда будем собираться в путь-дорожку, вы нам и скажете свое решение. Как вам такое – годится?

Махно задумчиво кивнул, а потом, разлив остатки водки по рюмкам, чокнулся с нами, выпил, вытер усы и позвал супругу.

– Настасья, – сказал он, – постели людям, пусть отдохнут – им завтра в дальнюю дорогу… А потом приходи сюда – советоваться будем…

6 декабря (23 ноября) 1917 года, поздний вечер. Одесская губерния, станция Выгода

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич

Для одесских властей, которых тут насчитывалось как минимум две, а может, даже и три или четыре – точно никто сказать не мог, – наше «явление Христа народу» должно быть абсолютно внезапным. Ждут нас со стороны Запорожья, именуемого пока Александровском, ну, а мы, как нормальные герои, идущие в обход, провели свои эшелоны из Житомира обратно через Винницу, Шепетовку и Вапнярку и готовы нагрянуть на Одессу совсем с другой стороны, внезапно, как снег на го- лову.

Еще больше мы должны удивить румын. Несколько часов назад эшелон с механизированным батальоном капитана Рагуленко на станции Раздельная свернул в сторону Кишинева, и завтра утром в Бухаресте узнают, что мы внезапным ночным набегом взяли под контроль Бендеры и большой двухъярусный железнодорожный и пешеходный мост через Днестр. Засевшим в Кишиневе сторонникам «Великой Румынии» будет сделан шах. Лиха беда начало.

Стоит заметить, что во время движения нашей бригады по Украине, особенно после практически бескровного взятия Киева, к нам потоком повалили добровольцы. Причем шли к нам не только сбитые с толку революцией офицеры из разлагающейся русской императорской армии, но и пробольшевистски настроенные солдаты и унтер-офицеры. Всех их уже успели достать национально озабоченные придурки вроде Петлюры и Винниченко. Иногда к нам присоединялись целые отряды, как ни странно, сохранившие дисциплину и относительный порядок воинских частей. И если из Петрограда в поход на юг выступило чуть менее двух тысяч бойцов, то сейчас в нашем подчинении было примерно пятнадцать тысяч штыков и до двух тысяч сабель, шесть бронепоездов и уже успевшая перебазироваться в Киев эскадра воздушных кораблей. Нам надо было уже где-нибудь притормозить и приступить к переформированию этой аморфной массы в что-то вроде отдельного корпуса Красной гвардии.

И вот, накануне нашего прибытия в Одессу, вечером, наш штабной эшелон остановился на железнодорожной станции со странным и немного смешным названием Выгода. Именно там Михаил Васильевич Фрунзе собрал военный совет. Кроме меня и наркомвоенмора присутствовали исполняющий обязанности начальника штаба генерал-лейтенант Деникин и начальник разведки бригады генерал-майор Марков. Пригласили также и командующего кавалерией генерал-лейтенанта Михаила Романова. Он командир с боевым опытом, воевал в этих краях и мог подсказать верное решение по тому или иному вопросу.

Одесса лежала перед нами на карте подобно пауку, раскинувшему лапы. Вопрос, который нам предстояло решить, был не столько военный, сколько политический. А точнее, военного вопроса как такового вообще не было. Имеющимися у нас силами мы могли взять город без особого напряжения и потерь. Но главная фишка была в том, что надо сделать это так, чтобы и без того запутанную в Одессе ситуацию не довести до полной анархии. Процесс разложения власти в Одессе зашел куда дальше, чем в Киеве и уж тем более в Петрограде.

– Итак, товарищи и, гм, господа, – сказал Михаил Васильевич, – приступим. Основой для всех наших дальнейших действий должен стать принцип, завещанный Гиппократом, то есть: «Не навреди». В Киеве, Виннице и Житомире у нас это вполне получилось, обойдясь при выполнении поставленной перед нами задачи без особого кровопролития…

Угу, подумал я, по сравнению с товарищем Муравьевым мы просто ангелы. Матери Терезы в форме… Этот эсеровский «наполеон» не только устроил не нужный никому массированный артобстрел Киева, так еще после захвата города учинил в нем самый настоящий террор и резню. То же самое было и в Одессе, когда во время январского восстания с обеих сторон погибло сто тринадцать человек. Зато потом, войдя в раж, «углубители революции» разом вырезали несколько тысяч офицеров и «буржуев». Немало в тот раз погулял по России этот кровавый авантюрист, пока в июле восемнадцатого, при попытке поднять мятеж в Симбирске, его не пристрелили чекисты. В этот же раз подполковник Михаил Муравьев после подавления в Петрограде бунта сторонников Троцкого-Свердлова нигде не объявился. Похоже, что нашла его там пуля морпеха или шашка казака. Ну и хрен с ним, нам же легче…

– Кхе, кхе, – прокашлялся Фрунзе, – Вячеслав Николаевич, о чем вы задумались? Будьте добры, доложите нам сложившуюся на сегодняшний день обстановку в Одессе. Ну, и ваше видение будущего с точки зрения той истории нам тоже не мешало бы знать.

– Хорошо, Михаил Васильевич, – сказал я. – Начнем с того, что никакой власти как таковой в Одессе сейчас нет. Обстановка даже хуже той, что была в Петрограде перед отставкой господина Керенского…

Я раскрыл блокнот для записей.

– Итак, наименьшей из стоящих перед нами проблем является первое, еще майское, издание так называемого Румчерода. Или Центрального исполнительного комитета Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы, составленного в основном из эсеров и меньшевиков. Это своего рода Временное правительство в миниатюре, претендующее на власть над Херсонской, Бессарабской, Таврической, части Подольской и Волынской губерний. По вполне понятным обстоятельствам, мы не можем рассчитывать на его лояльность, ибо эти господа до сих пор не признают советское правительство во главе с товарищем Сталиным, заявляя о поддержке уже давно не существующего правительства господина Керенского.

По счастью, сия организация не пользуется в массах никакой популярностью и не имеет реальной власти. По этой причине с ними у нас никаких проблем быть не должно. В нашей истории для роспуска этой богадельни и избрания нового состава хватило всего лишь письменного распоряжения товарища Крыленко.

Фрунзе кивнул:

– Товарищ Бережной, вы совершенно правы. Я тоже считаю, что этот Румчерод надо распустить. Все необходимые полномочия как главнокомандующего и народного комиссара обороны у меня имеются. Только новый состав этого самого Румчерода мы избирать не будем. Хватит потакать безответственным болтунам и честолюбивым прохвостам. Вот кончится смута, тогда и подумаем о демократии вообще и советской в частности. А пока страну спасать надо.

Михаил Васильевич внимательно посмотрел на генералов Деникина, Маркова и Михаила Романова и, не увидев с их стороны возражений, еще раз кивнул.

– С этим все, Вячеслав Николаевич, продолжайте.

Я перевернул страницу своего блокнота.

– За номером два в списке одесских властей у нас числятся так называемые гайдамаки. По сути это прошедшие украинизацию воинские части, подчиняющиеся уже разогнанной нами Центральной Раде. Командует Одесским куренем бывший подполковник русской армии Виктор Поплавко. Надежды на их добровольный нейтралитет и последующее разоружение невелики. В отличие от Румчерода, у гайдамаков наличествует какая-никакая вооруженная сила и небольшая, но поддержка определенной части сельского населения – их привлекает показной национализм. Ведь это так приятно – считать себя особым народом, не похожим на всех прочих – «москалей и жидив», чувствовать себя людьми первого сорта, не прилагая к этому абсолютно никаких усилий. Весь этот фольклор и архаика в виде жупанов, оселедцов, башлыков и остроносых красных сапожек как раз и рассчитана на малообразованных, но гонористых ху- торян.

Что же касается прогноза на будущее, то чуть позже все это должно будет вылиться в массовый бандитизм и кровавую войну всех против всех. Лично мое отношение к этим господам вполне определенное. И если Поплавко и его ряженый сброд попробует оказать нам вооруженное сопротивление, то до расстрела в тридцать восьмом году этот господин точно не доживет.

Генерал Марков криво усмехнулся:

– Ой не любите вы, Вячеслав Николаевич, господ националистов, ой не любите…

– А за что их любить, Сергей Дмитриевич? – удивился я. – Ведь в этой нелюбви к подобным организмам мы с вами, кажется, сходимся. Вон, еще царь Петр Алексеевич гетмана Мазепу орденом Иуды награждал. Так что если по нам будет сделан хотя бы один выстрел, тогда пусть эти гайдамаки опереточные не обижаются – кто не спрятался, я не виноват. Чем меньше их уцелеет, тем лучше. Да и реноме человека с твердой рукой тоже надо поддерживать.

– Интересно, – хмыкнул генерал Марков, – а что по этому поводу думаете вы, Михаил Васильевич?

– В случае оказания вооруженного сопротивления со стороны любой из противостоящих нам сторон, разрешаю подчиненным мне войскам применять оружие в полном объеме и вплоть до полного уничтожения или капитуляции противника, – отчеканил Фрунзе. Сделал паузу, достал из портсигара папиросу и закурил. – Товарищ Бережной, этот приказ касается не только гайдамаков, но и прочих вооруженных отрядов, банд и не подчиняющихся нам воинских частей.

– Что касается воинских частей, которые могут нам не подчиниться, – сказал я, – то должен заметить, что в Одесском пехотном училище, а также в двух школах прапорщиков, находящихся в Одессе, преобладают так называемые «потенциально белогвардейские настроения». Это третий местный полюс силы. И так уж сложилось, что юнкера не признают советскую власть, выступая в этом деле заодно с гайдамаками. В качестве вождя этой группировки выступает начальник пехотного училища полковник генерального штаба Кислов Александр Ильич…

– Гм, господа, – генерал Деникин поднял руку с карандашом, прося тем самым слова, – я неплохо знаю этого дельного и храброго офицера, и, с вашего позволения, господин, гм, товарищ Фрунзе, возьму это дело на себя. Думаю, что мне удастся развеять все тревоги и сомнения у господ офицеров и юнкеров и доказать им, что мы не губим, а спасаем Россию.

– Попробуйте, Антон Иванович, попробуйте, – кивнул Фрунзе, – как я уже говорил, ненужная кровь нам ни к чему.

– Так, Вячеслав Николаевич, – Михаил Васильевич посмотрел на меня, – что вы можете сказать о состоянии одесских революционных масс? Есть хоть какая-то надежда на поддержку со стороны местных Советов?

– Не думаю, Михаил Васильевич, что мы можем рассчитывать на их поддержку, – сказал я. – В Одессе, а также в находящихся на одесском рейде кораблях Черноморского флота, преобладают в основном левые эсеры и большевики также крайне левого толка. Являясь сторонниками «углубления революции», эти товарищи уже готовы немедленно развязать «красный террор» в случае полного прихода к власти.

Лидером одесских революционеров в настоящий момент является сын лесопромышленника из Новогеоргиевска, член РСДРП с 1903 года, председатель Одесского областного комитета партии Юдовский Владимир Григорьевич, 1880 года рождения. Два характерных момента из жизни товарища Юдовского заставляют меня относиться к нему как минимум весьма осторожно. Именно при его руководстве вторым, большевистско-левоэсеровским созывом Румчерода, в Одессе был устроен массовый террор против «эксплуататорских классов». И еще. В нашем прошлом смерть товарища Юдовского наступила от внезапного инфаркта в самый разгар состоявшейся в партии большевиков после Второй Германской войны открытой дискуссии «о космополитизме и мировом сионизме». В свете недавней попытки левацких элементов поднять вооруженный мятеж, считаю данного товарища ненадежным элементом, способным на непредсказуемые поступки.

– Товарищ Бережной, – прямо меня спросил Фрунзе, – вы считаете, что товарищ Юдовский способен предать нашу революцию и товарищей по партии?

Я пожал плечами.

– Михаил Васильевич, исходя из того, что мне известно, я не могу гарантировать, что подобное предательство не произойдет. Кроме того, почти наверняка со стороны товарища Юдовского и его единомышленников будет иметь место фронда, саботаж наших распоряжений и так называемый революционный произвол.

А в свете поставленной перед нами товарищем Сталиным задачи «сделать все быстро и чисто», нам оно надо? Вы учтите, что на всем этом организационном хаосе сверху лежит толстый слой махровой уголовщины, которой Одесса славилась еще в царские времена. Взять того же «короля одесских налетчиков» Мишку Япончика, в миру Мойшу Винницкого. Он, оказывается, не просто уголовник, а еще и «анархист-коммунист». И за ним немало подельников, пардон – сторонников. Причем все они неплохо вооружены.

Этими же уголовными элементами в Одессе достаточно плотно замусорены и местные Советы, и отряды так называемых красногвардейцев. В тот раз эти «революционеры» так замордовали город, что австрийских и немецких оккупантов одесситы встречали чуть ли не как освободителей. Если вы считаете, что нам с этими товарищами по пути…

Фрунзе нахмурился.

– Нет, товарищ Бережной, вы правы, нам с такими товарищами совсем не по пути. Поэтому сделаем так. Сначала разоружаем всех, а потом начинаем с ними спокойно разбираться. В случае же вооруженного сопротивления со стороны кого бы то ни было, как я уже говорил, приказываю: или вынуждать их к капитуляции, или уничтожать на месте. В случае же мирного исхода событий никто не должен пострадать. Еще вопросы есть? Если нет, то все, за исключением генерала Деникина, свободны. А к вам, Антон Иванович, у меня отдельный разговор.

7 декабря (24 ноября) 1917 года, утро. Одесса. Железнодорожный вокзал

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич

На Одесском на вокзале шум и тарарам. Это мы любимые добрались до цитадели русской демократии, родины Леонида Утесова, Эдуарда Багрицкого, Валентина Катаева, Евгения Ильфа и Владимира Петрова, эпицентра народного юмора и рассадника всяческой уголовщины… Ах, Одесса-мама! Никогда не был тут в прошлой жизни, а вот теперь, однако, пришлось.

По данным разведки, в городе было неспокойно, ночами спорадически вспыхивали перестрелки, когда юнкера, гайдамаки, большевизированные солдаты и красногвардейцы, а также просто бандиты время от времени выясняли между собой отношения с применением легкого стрелкового оружия. Обычным делом были грабежи складов, магазинов, а также квартир состоятельных одесситов. До открытой войны всех со всеми осталось совсем немного.

Около полуночи вышел на связь посланный в город парламентер из числа присоединившихся в Киеве офицеров, который сообщил, что начальник Одесского военного училища полковник Кислов и командующий «силами охраны города» генерал Леонтович согласны на немедленную встречу и переговоры с приехавшими с нами генералами Деникиным и Марко- вым.

Сразу же после получения этого сообщения, еще до рассвета, из Выгоды по дороге через Великий Дальник и Прилиманское в город на рысях двинулся передовой кавалерийский эскадрон поручика Рокоссовского, усиленный двумя БТР-80 с десантом на броне и автомобилем «Тигр».

Приказ, который я отдал командиру отряда, гласил: «Доставить генералов Маркова и Деникина на Итальянский бульвар к зданию Одесского военного училища. Обеспечить силовое прикрытие переговоров с начальником училища полковником Кисловым. При оказании вооруженного сопротивления со стороны любого из местных отрядов немедленно открывать огонь на уничтожение».

Обстановка на тот момент в Одессе складывалась следующая. Силы украинских националистов, общей численностью около двух тысяч штыков и трехсот сабель, были сосредоточены в районе станции Одесса-Сортировочная. Это все, что осталось от Одесской гайдамацкой дивизии, после того как большая часть солдат разошлась по хатам.

Кроме нескольких неполных куреней гайдамаков в распоряжении полковника Поплавко находились студенческо-гимназические отряды «Одесская Сичь» и украинская студенческая сотня. Руководил этим, с позволения сказать, воинским формированием общей численностью до трехсот штыков некто Юрий Липа, в нашем будущем ставший писателем и политологом. Размещены вооруженные студенты и гимназисты были в здании так называемого Английского клуба, служившего украинским националистам в качестве штаба и места для заседаний Одесской Украинской губернской Рады. Также поддержку сторонникам так и не провозглашенной УНР выразили команды эсминца «Завидный» и крейсера «Память Меркурия».

Думаю, что здание Английского клуба совсем не случайно было выбрано украинскими националистами в качестве своей базы. Ведь за ширмой всех событий, вершившихся на территории одной шестой части суши в семнадцатом году, торчат длинные уши лордов из Туманного Альбиона.

В распоряжении полковника Кислова и генерала Леонтовича имелось около трех сотен хорошо дисциплинированных и неплохо вооруженных офицеров и юнкеров. По своей боеспособности этот сводный отряд был равен или даже превосходил все гайдамацкое воинство, вместе взятое, поскольку состоял не из тыловых крыс и мальчишек-гимназистов, а из опытных фронтовиков, офицеров и унтеров, направленных на офицерские курсы для дальнейшего пополнения убыли комсостава.

В нашей истории юнкера были категорически против советской власти, поскольку эти, в основном крестьянские парни, своим потом и кровью выбившиеся во время войны в «благородия», отнюдь не желали терять офицерский статус, заработанный такой ценой. В этот раз, нашими стараниями, не было ни роспуска армии, ни отмены офицерских званий, что, конечно, не отменило проблему, но хотя бы сняло ее остроту. Ведь слухи о том, что большевики могут сделать это, бродили в армейской среде. Даст бог, у Антона Ивановича все получится и не будут русские убивать русских в междоусобной войне на радость и в интересах лондонских и нью-йоркских банкиров.

Противовесом гайдамакам и юнкерам в Одессе были несколько отрядов, условно говоря, Красной гвардии, «большевизированные» части одесского гарнизона, революционные матросы с броненосца «Синоп» и крейсера «Алмаз», а также анархические полубандитские и просто бандитские формирования. Если к нам тянулись люди, не потерявшие представления о дисциплине и воинском долге, то в отрядах анархистов собиралась такая мразь, какой даже у сторонников Троцкого не нашлось бы места. В данный момент вся эта публика была крайне плохо структурирована, скверно вооружена и экипирована и абсолютно не управляема, даже своими вождями. При операции по наведению в городе порядка по типу той, что уже была проведена в Петрограде, большая часть деклассированных «революционных масс» была обречена на уничтожение.

Следом за отрядом прапорщика Рокоссовского к Одессе тихо двинулся и легкий бронепоезд «Путиловец», усиленный сводной десантной ротой, сформированной из прибившихся к нам недавно фронтовиков. Командовал этой ротой штабс-капитан Александр Михайлович Василевский, бывший ротный командир 409-го Новохоперского полка.

Так уж вышло, что взяв отпуск буквально накануне начала нашей операции в Одессе, двадцатитрехлетний офицер все равно не смог избежать встречи с нами и своей судьбы. После прибытия в Киев, молодой штабс-капитан не смог пересесть на московский поезд, поскольку вместе с другими офицерами был остановлен на вокзале нашим патрулем. Ему доходчиво объяснили, что не то сейчас время, чтобы защитники Родины могли отсиживаться в тылу.

Потом у Александра Михайловича была задушевная беседа с Антоном Ивановичем Деникиным, после которой ему была предложена несколько необычная должность командира сводной десантно-штурмовой роты на «Путиловце». Инкогнито молодого офицера продержалось ровно до того момента, пока кто-то из наших не услышал знаменитую фамилию. И все завертелось.

Сам я узнал о новом ротном только после Житомира, ибо сначала моя голова была занята генералом Скоропадским, а потом чехословаками. Хорошие командиры нам всегда нужны, а такие, как Рокоссовский и Василевский, особенно.

Следом за «Путиловцем», уже перед самым рассветом, двинулся вперед и «Красный балтиец», а по дорогам пошли выгруженные в Выгоде БМП вперемешку с местными грузовиками, набитыми бойцами Красной гвардии. Развертывание операции по схеме «лавина» требует ввода в бой постоянно увеличивающего количества сил. Тогда ответная реакция противника будет все время запаздывать. Рев моторов, лязг гусениц, шутки в сторону – берегись, мы идем.

Пехотные части гайдамаков были наряжены в темно-синие шинели с серебряными буквами ГК на погонах. Конница же имела малиновые жупаны и смушковые шапки с красными шлыками. Красота. Разодетые таким вот петушиным образом, в бою гайдамаки представляли собой прекрасные мишени, чего нельзя было сказать об наших рижских ветеранах, одетых в зимний, напоминающий наш городской камуфляж из вываренного в хлорке трофейного немецкого фельдграу.

Сыграло в операции свою роль и то, что наши бойцы стреляли на поражение, и те из ряженых, кто не догадался вовремя поднять руки «в гору», гарантированно могли считать себя покойниками.

В предрассветной мгле первые стычки рассеянных по городу гайдамацких патрулей с нашими передовыми частями оказались почти незамеченными их командованием. Короткие ночные перестрелки в нынешней Одессе, говорят, и раньше были делом вполне обыденным. Никто ничего не понял до тех пор, пока в город не вошли БМП.

В то же самое время десантная рота с «Путиловца», вооруженная, кстати, добытыми на складах Юго-западного фронта автоматами Федорова и ручными пулеметами Мадсена, позаимствованными на складе эскадры боевых кораблей, взяла под надежный контроль входные стрелки, и скоро в город пошли эшелоны с резервами.

А потом… Потом что-либо делать гайдамакам и местным так называемым красногвардейцам было уже поздно. Наши части были везде. К восьми часам утра, когда наш штабной поезд прибыл на станцию Одесса-Главная, основные силы гайдамаков были блокированы у Пересыпи, а их казармы у Большого Фонтана и штаб в Английском клубе были взяты штурмом после короткого, но интенсивного обстрела из пушек БМП.

Бронированная машина с пушками калибра сто миллиметров и автоматической тридцатимиллиметровкой – это серьезный аргумент против тех, кто занял оборону даже в приспособленном для этого здании. Здесь не помогут даже пулеметы, поливающие длинными очередями из окон полуподвала и с чердака. Несколько снарядов, очередь из автоматической пушки… Артобстрел из БМП завершился ожесточенной перестрелкой и серией разрывов гранат.

Все было закончено менее чем за полчаса. Вожди гайдамаков, доктор Луценко и подполковник Поплавко были убиты, полковник Мазуренко и профессор Чеховский взяты в плен.

При захвате Английского клуба в полном составе был разоружен и задержан студенческо-гимназический отряд националистов «Одесская Сичь». Нет, мы не собирались расстреливать этих «юношей со взором горящим», но в классы и аудитории они уже не вернутся никогда. На нашем севере есть много работы. Надо строить железную дорогу, новые города, лес пилить и уголь на том же Шпицбергене добывать. Пусть горячие хлопцы немного остудят свой пыл за Полярным кругом. Да и остальным пленным, после тщательной сортировки, тоже будут предложены туры по всей Руси великой. Мест, где нужно ударно трудиться во благо народа, у нас найдется много.

К десяти часам утра вялая перестрелка в городе продолжалась только где-то у Сортировки. На нашу сторону перешли стоявший на станции Одесса-Товарная броневагон «Заамурец» и Одесское военное училище. Остальные же воинские части и стоящие в порту корабли объявили о своем нейтралитете.

Первая часть дела была сделана. Организационные структуры националистов были разгромлены, а город, охваченный сетью патрулей, оказался под полным нашим контролем. Осталось разобраться с Румчеродом и местными «революционерами». Этот вопрос товарищ Фрунзе взял на себя. День обещал быть интересным…

7 декабря (24 ноября) 1917 года, утро. Одесса. Итальянский бульвар, здание ОВУ

Генерал-лейтенант Леонтович Евгений Александрович

Да-с, дожил я до пятидесяти пяти лет, почитай всю жизнь отдал службе царю и Отечеству, и вот оно… На старости сподобился узреть конец света и гибель всего, что было для меня свято. А что еще остается делать, если страна, любимая и Богом хранимая, еще вчера бывшая для вас раем земным, превращается в ад? Кругом хаос, беззаконие и какие-то мерзкие богопротивные хари, как у Николая Васильевича Гоголя в повести «Вий».

Все это происходило с февраля по сентябрь этого страшного 1917 года. Каждый день бедлама, называемого почему-то демократией, все больше и больше погружал Россию в хаос. Армия превратилась в какое-то стадо, агрессивное и безумное. Попытка генерала Корнилова навести хоть какой-то порядок привела к еще худшим результатам. Тогда мне казалось, что дальше уже ехать некуда. Но я ошибался.

В октябре до нас дошли вести, что в Петрограде ненавидимый всеми порядочными русскими офицерами краснобай и фигляр Керенский неожиданно подал в отставку. Новость эта вызвала у меня и моих знакомых противоречивые чувства. С одной стороны, все были лишь рады тому, что этого презираемого всеми адвокатишку пинком вышибли из Зимнего дворца. С другой стороны, перед тем как быть вышвырнутым за ненадобностью, этот шут гороховый не нашел ничего лучшего, как передать власть не кому-нибудь из достойных и ответственных людей, а мало кому известному большевику Иосифу Сталину. Нам тогда показалось, что пришел конец того, что еще оставалось от России. Теперь пробравшиеся во власть агенты Германского генштаба откроют немцам фронт, и…

А вот этого как раз и не произошло. Дальнейшие события в Петрограде повергли меня и моих друзей в полное недоумение. Мы видели вокруг себя каких-то дикарей, люмпенов, откровенных бандитов, именующих себя тут, в Одессе, большевиками. Мы видели творимые ими беззакония, грабежи, убийства, погромы. Одетые в черные тужурки и увешанные оружием дети аптекарей и торговцев с Подола, словно маньяки, требовали крови, диктатуры, «революционного насилия над эксплуататорскими классами». Между прочим, и над нами, офицерами.

Победившие же в Петрограде большевики были какими-то не такими. Если разгром немецкого десанта под Моонзундом удивил нас, привыкших к поражениям и неудачам на фронте, то Рижская виктория просто ввергла в изумление. Меньше чем за двое суток была разбита и поставлена на грань полного уничтожения сильнейшая армия Европы, которой командовали такие военные гении, как Гинденбург и Людендорф!

До нас, конечно, доходили слухи о массовом использовании броневиков и аэропланов, но не они же стали причиной такого сокрушительного поражения германцев?!

По причине резко ухудшившейся связи, Петроград для нас казался чуть ли не другой планетой, и все, что происходило там, чудилось небылицами. Так, к примеру, какой-то охотничьей байкой выглядела невероятная, но, как оказалась впоследствии, вполне достоверная история спасения царского семейства из Тобольской ссылки.

Впрочем, надо было учитывать и то, что повсюду ходили самые невероятные слухи, раздуваемые не менее невероятными статьями местных газет. В них писалось все, кроме правды. Журналисты ради того, чтобы увеличить тираж, наперебой рассказывали о творящихся в Петрограде ужасах, смакуя все новые и новые «преступления сталинских сатрапов».

Потом наступил тот день, когда мы все узнали, что заключившие мир с немцами большевики собрали нечто похожее на армию и двинулись на юг, как писали в газетах, «покорять Киев и Одессу». Мы, офицеры, приготовились драться и умирать, пусть даже и за безнадежно проигранное дело. Нам уже казалось, что сама судьба против нас. Но сдаться без боя для нас было постыдно.

А потому принесенное одним из офицеров известие о том, что нас с полковником Кисловым хочет видеть герой Брусиловского прорыва генерал-лейтенант Деникин, стало громом с ясного неба. Ходили слухи, что он, вместе с другими генералами, был растерзан в Быховской тюрьме пьяными дезертирами. Вместе с Деникиным к нам прибыл еще один «живой труп» – генерал Марков.

Эта встреча с Антоном Ивановичем и Сергеем Леонидовичем если и окончательно не вернула меня к жизни, то подарила надежду на то, что все может измениться к лучшему, причем очень быстро.

Но разговор с уважаемыми мной генералами, которые по какой-то причине сочли для себя возможным пойти на службу к новой власти, был отнюдь не главным. Совсем нет. Больше всего на меня, да и на других офицеров, произвели сопровождавшие генералов бойцы Красной гвардии. Невиданные броневики, вооруженные шестилинейными пулеметами, конечно, тоже не остались нами незамеченными. Но любое оружие без солдата – не более чем груда мертвого металла. Уж эту истину мы за время войны усвоили хорошо.

Ловкие, дисциплинированные, подтянутые солдаты были совсем не похожи на местных расхристанных красногвардейцев, и они произвели на нас самое лучшее впечатление, несмотря на неуставную форму одежды. Но в чужом монастыре чужой и устав. И кто там разберет, какая форма одежды для этой Красной гвардии уставная, а какая нет. Главное, что все прибывшие с генералами Деникиным и Марковым солдаты были обмундированы и экипированы единообразно и, несмотря на отсутствие показного чинопочитания, своим поведением создавали впечатление воинского подразделения, а не вооруженной банды.

Несомненно, что все они были русскими. И все же чувствовалась в них какая-то непохожесть, чуждость. Это особенно было заметно у тех солдат, кто оседлал броневики, словно мужики телеги. Конные на их фоне, несмотря на странные мундиры, выглядели почти обыденно.

Да-с, первое впечатление, как правило, задает тон всем последующим действиям. Так что уже готовый сорваться с моих уст упрек Антону Ивановичу и Сергею Леонидовичу в том, что они поступили неправильно, пойдя на сотрудничество с большевиками, так и остался невысказанным. И дальнейшая наша беседа развивалась вполне мирно.

Уже через полчаса мы с моими офицерами поняли, насколько заблуждались в происходящем. Конечно, мне показалось, что о чем-то господа генералы умолчали. Кое-что показалось нам невероятным, а что-то и просто невозможным. Но неисповедимы пути Господни…

Каждый офицер должен сам решить – встать ли ему на сторону новой власти, остаться ли нейтральным или занять враждебную позицию. Не знаю, как другие, но я был согласен с генералом Деникиным, ответившим полковнику Кислову на возражения против службы новой власти:

– Посадить снова на престол династию Романовых сейчас уже невозможно. Попытаться же вернуть Временное правительство господина Керенского – это просто глупо. Вожди и императоры приходят и уходят, а Россия, господа, остается.

Да, есть среди нас и те, у которых во всех бедах виноваты большевики. Такие для борьбы с новой властью готовы на всё. Междоусобная война русских с русскими и помощь в ней немцев, австрийцев, англичан, французов, румын или украинских националистов для таких личностей не считается чем-то постыдным и несовместимым с честью русского офицера.

Из рассказа Антона Ивановича и Сергея Леонидовича следовало, что большевики нашли в себе волю и силы полностью очистить свои ряды от разного рода иностранных шпионов. Не знаю, так ли это, но хочется верить, что сие правда.

Что же касается отношения к Антанте и особенно к Англии, то большую часть своей службы я считал британцев врагами или соперниками России. И только последние десять лет их стали у нас считать союзниками. Ужасная и роковая ошибка государя, которая чуть не привела его на Голгофу. Да и словам Антона Ивановича о причастности англичан к февральским событиям я тоже поверил. Был уже прецедент с императором Павлом Петровичем, с последующим «апоплексическим ударом» табакеркой в висок. Потому известие о разгроме британской эскадры у Мурмана не вызвало у меня ничего, кроме сдержанного злорадства. Господа большевики после германцев отлупили и англичан. Кто там у них еще на очереди?..

Мои мысли были прерваны приближающимся лязгом и ревом. Завибрировали оконные стекла, жалобно зазвенели хрустальные подвески на люстрах. Присутствующие при разговоре офицеры бросились к окнам. Лишь генералы Деникин с Марковым стояли, словно для них все происходящее было обыденным и привычным. Я подошел к окну, стараясь при этом сохранить невозмутимый вид. Как-никак я все же не мальчишка-прапорщик и должен вести себя солидно.

По Итальянскому бульвару мимо здания училища по направлению к порту шли ранее никогда не виданные мной остроносые боевые гусеничные машины со сдвоенными пушками в башнях. Они были совсем не похожи на неуклюжие британские ромбовидные коробки, именуемые танками. Даже давешние восьмиколесные броневики по сравнению с этими стальными монстрами выглядели не так устрашающе.

Теперь мне стало ясно, как и почему германцы были разбиты и окружены под Ригой. Даже если это единственная такая часть, вошедшая в Одессу, то и тогда гайдамаки, да и все прочие вооруженные отряды, которые попытаются оказать им сопротивление, обречены на уничтожение.

С чуть замедлившей ход головной машины на мостовую ловко спрыгнул невысокий сухощавый офицер и быстро зашагал к входу в училище. Собравшиеся у четырехосных броневиков солдаты тут же подтянулись и отдали ему честь.

– Господа, – услышал я позади себя голос генерала Маркова, – прошу обратить внимание – это и есть знаменитый командующий бригадой Красной гвардии полковник Главного разведывательного управления Генерального штаба Бережной Вячеслав Николаевич. Думаю, что вы скоро по достоинству оцените этого хорошего человека и отважного русского офицера…

7 декабря (24 ноября) 1917 года, полдень. Одесса. Приморский бульвар. Центральный исполнительный комитет Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одесской области (Румчерод)

Член ЦК РСДРП(б) и наркомвоенмор Михаил Васильевич Фрунзе

На встречу с местными товарищами я отправился вместе с комиссаром бронепоезда «Красный балтиец» товарищем Павлом Мальковым. Это был старый большевик, участник революции 1905 года и член Центробалта. До свержения самодержавия Павел Дмитриевич служил на крейсере «Диана».

Для безопасного передвижения по все еще неспокойному городу я взял с собой отделение бойцов из бригады Красной гвардии на бронетранспортере, а Павел Дмитриевич задействовал еще и взвод моряков-балтийцев на грузовике «Руссо-Балт» из состава штурмового десанта со своего бронепоезда. От прочих бойцов бригады они отличались флотскими тельняшками и лихо сдвинутыми на одну бровь черными беретами. Сам же товарищ Мальков по старой памяти был одет в матросский бушлат и бескозырку.

Слухи о необычных моряках уже успели расползтись по городу, и весь путь к Румчероду прошел без каких-либо эксцессов. С нами просто опасались связываться. К тому же на улицах Одессы уже начали появляться первые блокпосты и патрули Красной гвардии. Полковник Бережной был верен себе – порядок превыше всего.

Со своим опытом старого большевика-подпольщика я сразу же почувствовал, что такая, как выражается в подобных случаях товарищ Бережной, «силовая поддержка» для нас с товарищем Мальковым лишней не будет. По настороженным взглядам обывателей, которые с испугом посматривали на наших бойцов, въехавших в город под красным знаменем, мы почувствовали, что «неладно что-то в Датском королевстве». И, к сожалению, я не ошибся.

Румчерод, с которым нам надо было разобраться, размещался в здании, бывшем до революции резиденцией генерал-губернатора. Еще издали, подъезжая по Приморскому бульвару, я увидел на подходах к нему изготовленные к бою пулеметы «максим», пару трехдюймовых орудий, два броневика бельгийского производства и множество вооруженных и разномастно одетых людей. Со стороны все это сборище напоминало не воинскую часть, а одну из тех банд, на какие мы уже налюбовались, путешествуя по Украине.

Едва мы приблизились к этим «красногвардейцам» на расстояние двухсот шагов, как по команде кого-то из их начальства началась невразумительная суета. Пулеметчики заворочали стволами «максимов», артиллеристы открыли ящики со снарядами и сгрудились вокруг пушек, а пехота суетливо попадала на землю – пытались изобразить военных, готовых к бою. Броневики же повернули свои башни, направив стволы пулеметов в нашу сторону. Короче, встреча эта была мало похожа на дружескую.

Видя такой афронт, наши бойцы тоже не остались безучастными и быстро рассыпались по улице, укрывшись за стволами деревьев и фонарными столбами. Причем получилось это у них не в пример слаженнее, чем у защитников Румчерода. Что лишний раз подтвердило превосходство профессионального войска над вооруженным народом. Идея-фикс покойного Льва Троцкого в случае своего воплощения в жизнь могла закончиться для нас весьма печально.

Наблюдая за поведением местных товарищей, я ломал голову и никак не мог понять, в чем там было дело. Похоже, что у кого-то, как выражаются потомки, просто начисто «снесло крышу»… Вроде бы над нашей бронемашиной, именуемой пришельцами из будущего бэтээром, и над грузовиком развевались красные знамена. Даже самый дремучий обыватель, который сомневался в наших политических взглядах, после того как красногвардейцы прихлопнули гайдамаков, должен был понимать, кто мы и для чего прибыли в Одессу. И самое главное, нынешнее руководство Румчерода с утра по телефону было предупреждено о нашем визите. А тут пушки, пулеметы, броневики…

У меня появилось желание через установленную в нашем авто рацию вызвать подмогу. К примеру, механизированный батальон нашей Красной гвардии, который быстро бы охладил воинственный пыл этих, с позволения сказать, вояк. Если бы с их стороны прозвучал хоть один выстрел, я так и сделал бы.

К счастью, до стрельбы дело так не дошло. Минут через пять бессмысленной и беспощадной суеты в нашу сторону направились двое. Как я понял, это были парламентеры. В руке у одного из них был белый флаг, в руке другого – красный. Со стороны это выглядело нелепо и весьма забавно.

– Негостеприимно вы встречаете своих товарищей из Петрограда, – сказал я с легкой усмешкой одетому в черную кожанку человеку с красным флагом. Внешне этот «товарищ» был очень похож на заурядного провинциального адвоката. Доводилось, знаете ли, встречаться с подобными персонажами в свое время.

– А это еще надо выяснить – товарищи вы нам или нет, – хмуро сказал второй парламентер, здоровенный матрос в бескозырке, на ленточке которой было написано «Кагулъ». Густое амбре давало понять, что совсем недавно товарищ под пробку заправился ядреным украинским первачом и сейчас ему Черное море по колено. В руках этот яркий представитель местных революционеров сжимал древко белого флага, говорившего о том, что эти двое самые настоящие парламентеры, а не просто праздношатающиеся личности, вышедшие погулять по бульвару.

– Дошли до нас слухи, – сказал матрос, – что не товарищи вы нам совсем, а самая настоящая контра. И привезли вы в своем обозе царских офицеров, чтобы снова посадить их на шею трудовому народу.

– Та-а-ак! – не выдержал и возмутился товарищ Мальков. – Да ты, братишка, совсем с глузду зъихал, как я погляжу?! Или сивухой очи залил, что света белого не видишь? Ты посмотри, кто стоит перед тобой – сам товарищ Фрунзе, который царским режимом был дважды приговорен к смертной казни! Он уже тогда боролся за счастье трудового народа, когда ты за мамкину юбку держался и без штанов под стол пешком ходил. Это говорю тебе я, Павел Мальков, комиссар бронепоезда «Красный балтиец» и матрос с балтийского крейсера «Диана».

– Это вы, товарищ Фрунзе? – неуверенно спросил «адвокат», поправляя круглые железные очки. – А из какой вы партии?

– Из Российской социал-демократической рабочей партии большевиков, – ответил я. – А вы, гражданин, позвольте полюбопытствовать, чьих будете?

– Я из партии социалистов-революционеров, – гордо подбоченившись, ответил «адвокат», – партии, которая боролась за свободу народа и карала царских министров и прочих сатрапов…

– И в руководстве которой был Евно Азеф, агент охранки по кличке «Толстый»? – с усмешкой перебил я «адвоката». – Как же, мы немало наслышаны об этом. Убивать одних царских сатрапов за деньги, полученные из рук других таких же сатрапов, и попутно сдавать жандармам своих же товарищей, не посвященных в тонкость интриги. Конечно, все это борьба пауков в банке, но все же…

«Адвокат» покраснел от злости и машинально схватился за висевшую на боку деревянную кобуру «маузера». Мы с товарищем Мальковым хранили спокойствие и невозмутимость, так как знали, что не успеет этот «революционер» расстегнуть кобуру, как тут же будет нафарширован свинцом, словно малороссийское сало чесноком. С такими бойцами, как те, что сейчас сопровождают нас, такие шутки не проходят.

При моих словах морячок, с любопытством слушавший нашу, с позволения сказать, дискуссию, покачнулся, подозрительно покосился на «адвоката» и спросил у него:

– Товарищ Соломон, это правда? Ну, я имею в виду то, что говорят про вашу партию и этого, как его… Ну, в общем, у которого кличка была «Толстый»?

– И вы поверили этим провокаторам, товарищ Петр? – укоризненно спросил у матроса «адвокат». – Не ожидал я от вас этого…

– Правда, правда, братишка, – сказал комиссар Мальков, – сами же эсеры потом разоблачили этого иуду. А другой руководитель боевой организации партии социалистов-революционеров, Борис Савинков, летом был комиссаром у генерала Корнилова и требовал, чтобы тот добивался у Керенского, тоже, кстати, бывшего эсера, права на расстрел солдат и матросов, не желающих воевать…

Товарищ Соломон взвизгнул от ярости и опять заскреб пальцами по деревянной кобуре. Но у него опять ничего не вышло. Матрос, окончательно сбитый с толку словами Малькова, в котором он видел такого же брата-моряка, решительно перехватил руку «адвоката» своей железной лапищей.

– Ша, приятель, – сказал он «товарищу Соломону», – нечего за оружие хвататься, а то не ровен час оно возьмет и выстрелит… Будем разбираться во всем подробно и в деталях.

Разобрались. Да, не зря я взял с собой Павла Дмитриевича. Моряк моряка видит издалека. В общем, все закончилось тем, что, разоружив не в меру буйного представителя местных эсеров, мы решили вызвать патруль, чтобы отправить этого персонажа под конвоем в наш штаб. А с Петром Иванцовым, революционным матросом с крейсера «Кагул», который, как и уже известный нам севастопольский матрос Анатолий Железняков, считал себя анархистом-коммунистом, мы поговорили о тех делах, которые творились в стенах этого самого Румчерода.

Оказалось, что там не все так просто, точнее, как и предупреждали нас товарищи из будущего, все далеко не просто. Учреждение сие с самого начала его существования раздирали межпартийные склоки. Особенно преуспевали в них эсеры и меньшевики. Дорвавшись до власти, эта свора занималась лишь пустой говорильней и палец о палец не желала ударить, чтобы сделать хоть что-то полезное для трудового народа Одессы и жителей прилегающих к ней территорий. Так сказать, Временное правительство в миниатюре и буржуазная демократия в действии.

К тому же к новой власти тут же примазался и местный уголовный элемент, который в один миг из обычных налетчиков, воров и контрабандистов превратился в заслуженных борцов с самодержавием. Они в тюрьме сидели? Сидели. Полиция их преследовала? Преследовала. Что еще нужно людям для того, чтобы почувствовать себя «р-р-революционерами»?

Кстати, поганая теория об уголовниках как о классово близких к пролетариату элементах была выдвинута как раз эсерами. Сразу должен сказать, что между трудящимися и теми, кто их грабит, нет и никогда не было никакого сходства.

Товарищ Иванцов, как выяснилось, сам Кропоткина и Бакунина не читал, а следовательно, не мог толком объяснить, что в его представлении это за штука такая – анархия. Поэтому общеполитическая дискуссия была прервана за недостатком у одной из сторон теоретических знаний. В чем, как и в собственной общей малограмотности, товарищ Петр откровенно признался нам сам.

Зато этот яркий представитель местного революционного элемента рассказал, что этим утром в Румчерод приехал человек во французском военном мундире и о чем-то долго толковал с руководством ЦИК. После беседы с ним это самое руководство стало спешно паковать вещи и разбегаться, словно тараканы по темным углам, заявив, что они поехали «поднимать народные массы против узурпаторов и врагов революции». За коменданта Румчерода в здании остался тот самый товарищ Соломон да еще несколько его помощников, которые, похоже, были и сами не прочь сбежать при первом же удобном случае.

Охранявшим Румчерод солдатам, матросам и красногвардейцам было заявлено, что захватившие в Петрограде власть изменники делу революции и шпионы кайзера Вильгельма, именующие себя большевиками, приехали в Одессу на бронепоезде для того, чтобы снова власть здесь принадлежала буржуям и царским недобиткам.

Товарищ Соломон также всем рассказывал, что в эшелоне полным-полно генералов, полковников и прочих старорежимных «благородиев», которые мечтают опять превратить получивших свободу нижние чины в бессловесное быдло. Короче, дело запахло керосином и ведомством товарища Дзержинского. Такая же обстановка была в Петрограде перед знаменитым винным бунтом. Значит, и в Одессе надо ждать чего-то подобного, тем более что появились иностранцы. В Петрограде преобладали британцы, здесь – французы. В справке, которой нас снабдил товарищ Тамбовцев, было об этом тоже недвусмысленно сказано.

– И ты, братишка, во все это вранье поверил? – укоризненно спросил у местного товарища комиссар Мальков. – Эх, провели вас, дурней, словно малых детей. А если бы вы стрельбу по нам открыли? Нам пришлось бы на нее ответить. Хлопцы у нас горячие, все фронтовики, вооружены отменно и нянькаться бы с вами не стали. Подумай, что бы тогда с вами произошло?

– Да, братишка, – вздохнул матрос с «Кагула», – Бог миловал, обошлось все без стрельбы. А что, действительно у вас, у питерских, нету бывших царских генералов?

– Товарищ Петр, – сказал Мальков, – тут главное слово – «бывших». Ты ведь не первого года службы и должен понимать, что в море во всем требуется порядок. Без командира и его помощников никакой корабль до места назначения не доберется, а утопнет даже в тихую погоду прямо посреди гавани. Все зло не от власти, а от неправильного ее употребления. Вот и у нас на службе есть бывшие царские офицеры и генералы. Без них в армии никак нельзя. А армия нам тоже нужна. Вон, не успели мы с германцем замириться и вздохнуть свободно, как тут же к нам Антанта полезла. Ей, видишь ли, очень не понравилась наша народная власть.

Товарищ Ленин, например, сказал, что пока есть мировой империализм, то придется нам свою революцию от него защищать. А значит, те же офицеры или генералы не есть дармоеды и эксплуататоры, а вполне полезные члены общества, защитники трудового народа, поскольку служат они теперь не царю-батюшке, а советской власти. И честно служат. Между прочим, многие из них происхождения вполне рабоче-крестьянского. Взять, например, генерал Деникин, чей отец был из крепостных крестьян. Трудом и кровью в окопах делали они свою карьеру. Иных у нас нет.

А тех немногих, кто отказывается нам служить, мы пока отпускаем с миром. Пусть поищут себе другую работу. А если они будут совершать что-либо против народной власти, то ответят за свои дела по всей строгости революционных законов.

Напротив, вот, к примеру, твой товарищ Соломон, чьим папой был известный на Херсонщине хлеботорговец Коган. Ищет он не счастья для трудового народа, как мы с тобой, а возможности грабить этот народ. Такие, как он, уже готовы отдать Юг России под власть французам, чтобы, значит, русский хлеб к ним в Марсель за гроши шел. А мы им вместо этого – кукиш с маслом. Вот поэтому они с французами и суетятся тут. Только хрен им на лысый череп, а не русский хлеб. Теперь тебе все понятно, товарищ Петр?

Матрос задумчиво почесал затылок.

– Ну, ежели так, то тогда… Правильно рассуждаете, товарищи. Я вот что думаю. Надо эту говорильню, которую мы еще при Керенском выбрали, разогнать к чертовой матери. И выбрать новую власть, которая, если что, не разбежится по углам, а будет эту власть защищать. Надо сходить и сказать нашим ребятам, что наврал этот товарищ Соломон. А то не выдержат у кого-нибудь нервы, и стрельнет он в вашу сторону…

Матрос взял в свою могучую лапищу белый флаг, который все это время держал под мышкой, посмотрел на него, плюнул и забросил куда подальше. После чего зашагал в сторону Румчерода. А я переглянулся с товарищем Мальковым и понял, что отдыхать нам еще долго не придется. Эсеры, меньшевики, представители прочих мелкобуржуазных партий да и просто бандиты попортят нам немало крови. А ведь мы еще не встречались с местными большевиками. Там дела тоже не сахар, и среди них попадаются персонажи ничуть не лучше этого «товарища Соломона». Все еще только начинается.

Словно в подтверждение этой мысли, к нам подбежал боец и сообщил, что в тылу нашего отряда появились какие-то подозрительные вооруженные личности в штатском, смахивающие на уголовников. Они мелкими группами окружают нас и, как сказал боец, своим поведением явно выказывают враждебные намерения. Эти неизвестные останавливают пролетки извозчиков, грузовые фуры, распрягают их, а потом переворачивают повозки, строя некое подобие баррикад.

– Похоже, что это воинство Мишки Япончика, – сказал мне Мальков, – а ведь я так и думал, что эти шлимазлы не останутся в стороне и попытаются на нас напасть. Если они тоже действуют по наводке французов, то это опасно. Михаил Васильевич, у них могут быть немалые силы, пара тысяч таких же, как он, головорезов в Одессе найдется. В городе, который уголовники знают, как собственный карман, они чувствуют себя словно рыба в воде. А это опасно. Товарищ Фрунзе, я считаю, что надо немедленно сообщить обо всем полковнику Бережному. Поймите меня правильно – я не за себя беспокоюсь, а за вас. Товарищ полковник сказал мне, что я отвечаю за вас головой.

– Пожалуй, ты прав. Я ведь думал, что у нас еще есть время. Но оказалось, что это совсем не так. Будем действовать по обстановке. Сейчас ты иди к головному броневику и свяжись по рации с Вячеславом Николаевичем. Сообщи ему о том, что происходит, и договорись о взаимодействии. Если бандиты полезут, надо дать им такой же укорот, как в Петрограде.

7 декабря (24 ноября) 1917 года, полдень. Одесса. Итальянский бульвар, здание ОВУ

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич

Какие интересные названия улиц в Южной Пальмире: Пушкина, Канатная, Дерибасовская, Большая и Малая Арнаутские, Приморский и Итальянский бульвары… Просто заслушаешься. Вызов товарища Фрунзе застал меня во время разговора с господами офицерами, которые теперь уже, скорее всего, так никогда и не станут белыми. Есть, конечно, среди них и люди вроде генералов Краснова и Туркула, и упрямые поклонники «хруста французской булки» и «России, которую мы потеряли». Но, к счастью, таковые среди русского офицерства в явном меньшинстве. Но давайте обо всем по порядку…

Разговор с офицерами у нас получился хоть и напряженный, но все же достаточно конструктивный. Первую вспышку эмоций по поводу «нашей службы большевикам» пресек мой аргумент о том, что царя свергли все же не пьяные большевистские матросы и мифические германские шпионы, а вполне трезвые генералы и депутаты Государственной Думы. Чему присутствующие были свидетелями.

Пробрало… Генерал Леонтович аж поежился, словно лично участвовал в бунте и низвержении основ государства. Прочие присутствующие переглянулись и стыдливо отвели друг от друга взгляды.

Мои слова поддержал генерал Марков, назидательно сказавший:

– Господа, надеюсь, что теперь вам понятно, почему так обрадовались этому «демократическому» перевороту наши «союзники» – англичане да французы. Как вам понравится, господа, то, что написала Английская промышленная федерация? Послушайте!

Сергей Леонидович прокашлялся.

– «Сибирь – самый большой приз для цивилизованного мира со времен открытия обеих Америк!» Наши так называемые союзники, господа, считают уже нас за каких-то туземцев Мадагаскара. Уж за что не стоит воевать и умирать, так это за так называемый «союзнический долг». Был долг, да весь вышел.

Офицеры возмущенно зароптали, а Марков продолжал грамотно дожимать ситуацию, используя, между прочим, те документы, которые мы предоставили ему из наших специальных архивов. И ведь не подкопаешься – разведчик.

– А вы, думаете, наши самые «верные союзники», французы, лучше британцев? Как бы не так! – продолжил он. – Они подготовили проект, согласно которому за предоставленную Францией помощь тем, кто попытается свергнуть власть большевиков, новое российское правительство должно… Одну минуточку.

Тут генерал Марков достал из кармана френча текст тайного соглашения – того самого, которое французское правительство, в нашем прошлом желало заключить с правителем Юга России бароном Врангелем.

– Итак, господа, послушайте! – генерал развернул бумагу. – Новое российское правительство должно признать все финансовые обязательства России по отношению к Франции вместе с процентами. А уплата долгов должна быть гарантирована: «а) передачей Франции права эксплуатации всех железных дорог Европейской России на известный срок; б) передачей Франции права взимания таможенных и портовых пошлин во всех портах Черного и Азовского морей; в) предоставлением в распоряжение Франции излишка хлеба на Украине и в Кубанской области в течение известного количества лет, причем за исходную точку берется довоенный экспорт; г) предоставлением в распоряжение Франции трех четвертей добычи нефти и бензина на известный срок, причем в основание кладется добыча довоенного времени; д) передачей четвертой части добытого угля в Донецком районе в течение известного количества лет»…

– Не может такого быть! – воскликнул один из офицеров, пораженный до глубины души. – Это просто уму непостижимо!

– Может, может, – включился в разговор генерал Деникин, – достаточно вспомнить поведение этих самых «союзников» во время войны. Не забудьте, господа, как по требованию французского Генштаба в августе четырнадцатого было остановлено успешно начатое русское наступление в Галиции. Австро-Венгерская империя реально стояла на грани военной катастрофы. Еще чуть-чуть, и нам была бы открыта прямая дорога на Будапешт. Могу сказать, что эта злосчастная война могла действительно окончиться до осеннего листопада полной победой русского оружия, поскольку как минимум половина снятых с Западного фронта германских сил, вместо переброски их под Кенигсберг, была бы отвлечена на помощь терпящим катастрофу австрийцам.

Тут я снова вступил в беседу.

– Господа, – сказал я, – мне довелось недавно побеседовать с великим князем Николаем Николаевичем-младшим, который в начале войны был главнокомандующим Русской армии. Он рассказал о той настойчивости, с которой наши союзники требовали перенести главный удар в Силезию. Вы все помните, чем это наступление закончилось и как дорого оно обошлось Русской армии… А ведь Галиция больше подходила для проведения скоротечной маневренной операции. Уж поверьте, у меня есть опыт в этом деле…

– Хм, – задумчиво сказал генерал Леонтович, – господин полковник, говоря о скоротечной маневренной операции, вы имеете в виду операцию, которую вы провели под Ригой? Мы тут с господами офицерами, если говорить честно, до сих пор теряемся в догадках – как вам удалось молниеносно разгромить целую германскую армию?

– Это особый случай, – ответил я. – Успех под Ригой решили многие факторы, среди которых были хорошо поставленная разведка, наличие под рукой мощного механизированного резерва, выдвинутого на позицию в нужный момент, и авиационная поддержка. Фельдмаршал Гинденбург сам сделал все для поражения руководимых им войск.

– Неужели все так просто, как вы рассказываете, господин Бережной? – с деланым недоумением и сарказмом спросил меня полковник Кислов. – А мы-то думали, что там произошло что-то особенное, недоступное простым смертным.

– Напрасно вы ерничаете, господин полковник, – вмешался в разговор генерал Марков. – Если бы в русской армии разведка и снабжение были поставлены так же, как у Вячеслава Николаевича в его Красной гвардии, то многих трагических событий во время прошедшей войны можно было бы избежать. Элементарные ведь вещи, а вот задумываться о них мы начали только сейчас.

К тому же о Моонзундской и Рижской операциях совершенно не были осведомлены наши так называемые союзники. Ведь Россия проводила их исключительно в собственных интересах. Кстати, интересное совпадение – Февральский бунт, закончившийся отречением государя, произошел вскоре после того, как командующий Черноморским флотом адмирал Колчак начал подготовку к проведению десантной операции по захвату Босфора. Вы все знаете, как британцы не желали этого.

Антон Иванович Деникин, окончательно убедив господ офицеров, поставил в этой несколько затянувшейся дискуссии финальную точку.

– Я согласен с полковником Бережным, – сказал он, – особенно в том, что, совершив определенные враждебные действия против Российской империи, англичане и французы сами лишили себя статуса наших союзников. Мы вышли из этой совершенно ненужной войны, и вот пусть теперь эти господа сами воюют с германцами. Нашей же заботой должно стать восстановление территориальной целостности России и наведение в ней порядка, основанного на вере и справедливости, оставляя вопрос государственного устройства за скобками. Слишком много всего было наворочено за последний год, чтобы просто так, с разбегу, пытаться что-то решить. Сначала надо в стране порядок навести и народ успокоить. Ну, а потом уже и политикой заниматься.

– Однако, Антон Иванович, – снова задал вопрос неугомонный полковник Кислов, – ваше мнение нам уже известно, но вот интересно, что по этому поводу думают полковник Бережной или господин Сталин?

– За товарища Сталина, – ответил я, – ничего не могу сказать, но вот свое мнение и мнение моих товарищей попробую озвучить.

– Извольте, – кивнул полковник Кислов, – было бы весьма интересно его узнать.

– Сразу хочу сказать, – начал я, – что возврата к той ситуации, что была до февраля семнадцатого, не будет. Династия Романовых неудачами последнего царствования полностью дискредитирована. Да и сам Николай Александрович обратно на трон не рвется – он хочет пожить спокойно, занимаясь своей семьей.

Генерал Леонтович задумался.

– Господин полковник, как я понимаю, вы в душе сожалеете о невозможности восстановления монархии. Хотелось бы еще знать, почему?

– Хотя бы потому, Евгений Александрович, – ответил я, – что Россия может существовать лишь как империя. Наши огромные просторы и окружающие Россию угрозы требуют сильного, единоличного, практически самодержавного правления, поддержанного жесткой вертикалью власти, пронизывающей все общество от правителя до деревенского старосты. Вопрос только в том, что старая система управления страной, основанная на сословных привилегиях, мягко говоря, уже скончалась. Из почти миллиона взрослых дворян мужского пола в начале двадцатого века на службе состояли не более ста тысяч. Девять из десяти дворянских имений или уже проданы с торгов, или заложены и перезаложены в Дворянском банке. Сразу скажу, что я не имею в виду здесь присутствующих. Знаю, что вы не бездельники, а защитники отечества. А вот прочие дворяне…

Сегодня России остро необходимо новое служилое сословие, свободное от недостатков предыдущей формации. И действующие офицеры имеют все шансы пополнить его ряды.

– Господин полковник, говоря о новом сословии, вы имеете в виду большевиков? А как же демократия? – влез в разговор какой-то молодой, а посему не представленный мне штабс-капитан. Как я понял, он исполнял при генерале Леонтовиче обязанности адъютанта.

– Господин штабс-капитан, – ответил я, – неужели то, что вы видели в течение нынешнего года, не вызвало стойкое отвращение к так называемой демократии? Это не только право нести на митингах любую околесицу, не неся никакой ответственности за сказанное, но и пьяный дезертир, вонзающий штык в живот человека с золотыми погонами.

Подумав, я добавил:

– В России представительные органы власти должны играть не более чем вспомогательную роль, создавая обратную связь от народа к правителю. Вся беда Государственных Дум всех созывов заключалась в том, что их депутаты имели к тому самому народу весьма опосредованное отношение и отстаивали лишь узкопартийные и корпоративные интересы.

– А в большевиках вы видите эдакое новое служилое сословие? – снова спросил неутомимый полковник Кислов. – В свете всего того, что нам о них известно, не слишком ли смело сказано?

– Не слишком, – ответил я. – Они не являются закрытой политической корпорацией. А сие означает, что в ряды большевиков могут попасть представители всех сословий бывшей Российской империи. К примеру, один из вождей большевиков, Владимир Ильич Ульянов – потомственный дворянин и сын действительного статского советника, а это, как вы помните, чин, соответствующий армейскому генерал-майору. Я мог бы привести еще немало подобных примеров. Но не буду, ибо ликвидация сословных перегородок и запретов может способствовать приливу свежей крови в органы власти.

К тому же никто не собирается перечеркивать историю России и писать ее с чистого листа. Поскольку, к нашему величайшему сожалению, слишком много времени было упущено, то тот путь промышленного развития, какой другие страны проходили за столетие, России должна пробежать за пятнадцать-двадцать лет, или на следующем витке мировых противоречий ее элементарно сомнут. Не вдаваясь в подробности, которые на данный момент я не могут вам пока озвучить, скажу, что это именно так, а не иначе. Если не верите мне, то спросите у Сергея Леонидовича и Антона Ивановича, они подтвердят это…

– Да, господа, – сказал Антон Иванович Деникин, – все это действительно так. Не могу раскрыть вам все детали, но Вячеслав Николаевич прав. Другого выхода нет. Если же вы не поверите даже мне, приведу вам всего один факт: начальником кавалерии в бригаде Красной гвардии служит генерал-лейтенант и великий князь Михаил Романов. Поговорите с ним, если моих слов для вас мало.

Эти слова Антона Ивановича произвели на присутствующих эффект разорвавшейся бомбы. Наступила такая тишина, что было слышно, как поздняя зимняя муха бьется о стекло, словно просясь на свидание с белыми подругами на улице. На сем разговор с господами офицерами был окончен. Скажу прямо, утомительное занятие. Семь потов сошло – легче трех Гинденбургов разгромить.

Убедил я их или не убедил – не знаю. Деникин с Марковым шепнули мне на ухо, что, дескать, все будет нормально. А тут еще у меня в кармане рация запиликала. Вызов. Оказывается, на товарища Фрунзе местные бандюки-отморозки решили наехать. Это они по дурости и наглости своей борзеют. Только зря они так… На нас где наедешь, там тебя и прикопают. Надо устроить этим уродам краковяк вприсядку. Чтобы потом при одном виде наших орлов они, как нервные барышни, в обморок падали.

7 декабря (24 ноября) 1917 года, полдень. Одесса. Приморский бульвар

Член ЦК РСДРП(б) и наркомвоенмор Михаил Васильевич Фрунзе

Первый выстрел грянул в тишине, словно щелчок кнута. За ним еще и еще один. Бандиты двигались на нас со стороны Оперного театра, вдоль переулка Чайковского. Занят ими был и Стамбульский парк. Позади нас на перекрестке Пушкинской и Ланжеронской быстро росла баррикада из перевернутых повозок и карет. Нас зажимали с трех сторон. А со стороны Приморского бульвара митинговали буйные революционные массы защитников Румчерода. И еще неизвестно было, чем закончится там митинг и сможет ли уговорить их хотя бы оставаться нейтральными наш новый знакомый «товарищ Петр».

Укрывшись за деревьями, фонарными столбами и газетными тумбами, красногвардейцы с «Красного балтийца» короткими экономными очередями сдерживали бандитов, не давая им приблизиться. Положение бандитов было хуже губернаторского. Прямо у них за спиной разворачивалась уже покончившая с гайдамаками бригада Красной гвардии. А сила она страшная и, пожалуй, единственная реальная в царящем в России хаосе и безвластии. Гвардейцы на своих бронированных машинах сомнут любого противника. Все, кто попытается оказать им сопротивление, будут беспощадно уничтожены. И особо плакать никто не будет – Советской России не нужны профессиональные налетчики, воры и бандиты.

Только вот нам бы теперь хоть час простоять, нам бы два продержаться. Правда, позиция для обороны оказалась крайне неудобной. Торчать на перекрестке улицы Пушкина, Приморского бульвара и переулка Чайковского, как ворона на колу, это не самое полезное дело для сохранения жизни и здоровья. Вот уже и пули стали над головой посвистывать. Самое паскудное в этом деле было то, что мы находились в центре большого города, вокруг нас испуганно шмыгали одесситы, прижимаясь к стенам домов, и ныряли в подворотни и подъезды. Если начнется реальный бой с применением орудий и минометов, то счет убитых гражданских лиц пойдет на десятки.

Единственным плюсом в нашем положении было то, что нам было куда отступать. Прямо позади находились Думская площадь и здание Одесской городской думы, бывшей биржи…

Я вспомнил. Вроде бы в августе этого года в Одессе состоялись выборы в местную думу, на которых победили, как и почти повсеместно, эсеры. Городским головой был избран близкий к меньшевикам польский социал-демократ Викентий Мечиславович Богуцкий. Никакой реальной власти эта дума не имела, но как бы считалась местной властью, одной из трех наряду с Румчеродом и представителями Центральной Рады. Личность же городского головы была весьма примечательной.

Пан Богуцкий, по образованию врач, в 1910–1911 годах на Дальнем Востоке участвовал в борьбе с чумой. Он был почетным доктором института экспериментальной медицины. Храбрый, однако, человек. Эта самая экспериментальная медицина, да еще чума в придачу – не самое безопасное занятие. Не стал бы трус лезть и на ответственную должность в такое смутное время, когда вся власть находилась у соломонов коганов, мойшей винницких и прочих петлюр. Да и наши некоторые товарищи тоже далеко не подарок. Могут расстрелять ни за что ни про что. Товарищ Бережной, кстати, таких любит, как это он говорит, «перевоспитывать». Если человек стоящий, пусть даже не воспринимает с восторгом социалистические идеи, но может и умеет делать что-то полезное, то значит, он нужен нашей Советской России.

– А не заглянуть ли нам в гости к пану Богуцкому? – спросил я товарища Малькова, который время от времени постреливал из маузера в наиболее нахальных налетчиков. – Он вроде нормальный человек, социал- демократ, с чумой боролся. Да и с местной властью, пусть даже и старой, тоже пора бы познакомиться.

– Действительно, почему бы и не заглянуть? – ответил комиссар, оглянувшись и махнув рукой с зажатым в ней маузером.

По этой команде броневик сдал чуть назад и остановился, перекрывая своим корпусом Пушкинскую. Повернулась маленькая башенка, и длинноствольный шестилинейный пулемет дал несколько коротких прицельных очередей в направлении баррикады на перекрестке на Ланжеронской, подавив установленный там бандитами пулемет.

Пользуясь замешательством подельников Япончика и спрятавшись за корпусом бронемашины, мы с товарищами перебежали на другую сторону к зданию Гордумы. Еще пару раз стрельнув для острастки сперва вдоль Пушкинской, а потом и вдоль Чайковского, броневик, медленно поворачивая огромные колеса, под градом пуль задним ходом отъехал к входу в здание Гордумы. Мы с Мальковым не спеша поднялись на думское крыльцо и укрылись от шальных пуль за колоннами, продолжая наблюдать за происходящим. Часть наших бойцов остались вместе с нами на крыльце оборонять вход, а другие ворвались в Думу, чтобы вести огонь по противнику из окон.

Страха у нас не было. Мы знали, что сил хватит для того, чтобы продержаться до прихода подкрепления. Мы знали, что товарищ Бережной не из тех, кто бросает своих людей в опасности.

В этот момент на другой стороне Стамбульского парка со стороны Каботажной гавани из-за деревьев показались густые клубы паровозного дыма. Некоторое время спустя вспыхнула заполошная пулеметная стрельба. Это к нам на помощь на станцию Одесса-Порт подошел легкий бронепоезд «Путиловец». Пулеметные очереди сменились частой пальбой автоматов Федорова. Раздалось громовое «ура!», и из Стамбульского парка ошпаренными тараканами испуганно выскочили вооруженные мутные личности в штатском. Бронестрелки «Путиловца» гнали их прямо к зданию Румчерода и гостинице «Лондон». Теперь представителям местной революционной власти пришло время выбирать – на чьей они стороне.

Пока охрана Румчерода в темпе «держи вора» заканчивала свой несколько затянувшийся митинг, за их спинами на перекрестке Екатерининской и Приморского бульвара появилась первая БМП. Скользя гусеницами по брусчатке мостовой, бронированная машина развернулась, выплюнула при перегазовке густую струю солярового перегара и для начала прошлась над головами охранявших Румчерод «братишек» и штатских очередью из пулемета. Те сразу все поняли и, бросив оружие, помчались наутек. Кто-то из оставшихся в самом здании людей сдуру открыл огонь из пулемета по БМП. Метким выстрелом из четырехдюймовой пушки – и в окно Румчерода влетел фугасный снаряд. Грохнул взрыв, чье-то длинное тело, словно распластанная лягушка, вылетело на улицу.

– Кхм, – крякнул комиссар Мальков, – а вот это, Михаил Васильевич, уже, наверное, было лишним… Ведь там, возможно, остались нормальные люди, наши товарищи.

– Наши товарищи – вон они, мчатся, только пятки сверкают, – сказал я, указав на беглецов, последние из которых скрылись за углом здания, – а те, кто не захотел сбежать и стреляет по нам – нам не товарищи.

– Да, – только и сказал Мальков, – а ведь вы, Михаил Васильевич, правы. Больше желающих побаловаться с оружием не видать.

Тем временем вслед за первым БМП со стороны Екатерининской показался второй, за ним третий. А следом, по всем правилам военного искусства укрываясь за бронированными корпусами, бойцы Красной гвардии. До взвода бойцов при этом перекрыло Приморский бульвар. А остальные нырнули в Стамбульский парк, и очевидно, где-то в его глубине встретились с цепью бронестрелков с «Путиловца». Встреча эта для налетчиков Мишки Япончика была верной смертью. Под продольным огнем пулеметов и автоматов Приморский бульвар превратился в поле боя, заваленное трупами одесских бандитов и грабителей.

Пока мы наблюдали с крыльца думы, отдельные одиночные выстрелы и короткие очереди зазвучали за спиной бандитов на Пушкинской и Чайковского. Мышеловка захлопнулась, и теперь остатки банды сгоняли сюда, на открытое место у Думской площади…

Уже позже, когда все кончилось, я узнал, что в этом славном деле приняли участие механизированный батальон Красной гвардии под командованием капитана Франка, бронепоезд «Путиловец», бронестрелковая рота под командованием штабс-капитана Василевского и разведывательный кавалерийский отряд поручика Рокоссовского. В нашем резерве находилась разагитированная товарищем Бережным сводная офицерская рота Одесского военного училища.

Что же касается главных заводил этого мятежа, то Мишка Япончик был убит почти в самом начале боя. В грудь ему попала шестилинейная пуля из КПВТ, которая разорвала тело бандита пополам. Голова и одна рука отлетели на дюжину шагов, да так, что потом с трудом их нашли. Раненый Яков Блюмкин в Стамбульском парке, подобно опоссуму, попробовал прикинуться трупом, но был разоблачен и заколот штыком одного из бронестрелков с «Путиловца».

Товарищ Юдовский, находившийся в это время в здании Румчерода, был убит шальной пулей. Остальные депутаты Румчерода, те, кто не был убит в той скоротечной схватке, разбежались, тем самым, как сказал товарищ Бережной, «самораспустив сие заведение».

Перед нами теперь встала неотложная задача – сформировать в Одессе новый, полномочный и пробольшевистски настроенный орган власти. В конце концов, мы свою задачу здесь выполнили, и нам следует отправиться в другие края, чтобы установить и там власть Советов. А посему пойдем поищем товарища Богуцкого. Он теперь в Одессе единственная власть.

8 декабря (25 ноября) 1917 года, полдень. Петроград. Таврический дворец

Тамбовцев Александр Васильевич

За окном Таврического дворца тихо падал снег, белым саваном укутывая исстрадавшуюся русскую землю. Скоро должен закончиться роковой для России 1917 год. Впереди другие годы, некоторые судьбоносные, некоторые не очень.

– Вот такие у нас дела на Юге, товарищ Тамбовцев, – сказал мне Сталин, закончив читать вслух телеграмму, посланную из Одессы за подписями товарища Фрунзе и полковника Бережного. – Сейчас у нас на очереди Севастополь и Кишинев, – вождь чиркнул спичкой, прикуривая папиросу, – а на Украине теперь пусть наводит порядок местная советская власть. А мы поглядим, как там справится товарищ Пятаков-старший. Главное дело товарищ Фрунзе и товарищ Бережной уже сделали, сломали шею украинскому национализму. Все закончилось, в общем-то, малой кровью. И это радует.

– Полностью согласен с вами, товарищ Сталин, – сказал я, – но решение украинского вопроса – это только часть стоящих перед нами задач, причем меньшая из того, что нам еще следует сделать. На Севере далеко еще не все закончено. От британцев мы вроде отбились. Но это был всего лишь кавалерийский наскок их флота с использованием малых сил. Весной вполне возможна новая попытка, ибо господа в Лондоне нам этого никогда не простят. Мы сорвали им большую игру, в очередной раз обломав надежды на мировое господство. Да и чисто финансовый ущерб за счет нестабильности бирж для британских банков может достичь сотен миллионов, даже миллиардов фунтов стерлингов.

– Наверное, вы правы, – пыхнул папиросой вождь, – я думаю, что переброску части Балтфлота на Север надо ускорить. Что еще вы скажете по этому вопросу?

– Нам нельзя забывать о факторе Норвегии, – сказал я. – В прошлый раз эта северная болонка, тявкающая из-за спины британского льва, причинила нам немало неприятностей. Следует как можно быстрее заявить наши права на Шпицберген и попробовать получить от них район Печенги. Там огромные запасы никеля, металла, крайне необходимого для металлургии и изготовления качественной брони. Кроме того, это позволит отодвинуть границу от Мурманска, что даст возможность сделать его столицей советского Заполярья. Не стоит забывать и то, что хотя Норвегия и считается нейтральной страной, но ее политика и экономика всецело находятся под влиянием Туманного Альбиона.

– Мы помним об этом и уже работаем в этом направлении, – сказал Сталин, потушив в пепельнице докуренную до мундштука папиросу. – Думаю, что с помощью Швеции и Германии нам удастся урегулировать все вопросы с норвежцами одной лишь дипломатией, без демонстрации силы, а уж тем более без ее применения. Балтийская эскадра в Мурманске, надеюсь, заставит норвежцев прислушаться к нашим предложениям.

– Александр Васильевич, а что у нас с Финляндией? – спросила у меня Ирочка Андреева, которая на правах личной секретарши главы советского правительства и его гражданской супруги присутствовала на всех заседаниях Совнаркома и Политбюро и тщательно фиксировала на диктофон все, что говорилось на этих заседаниях. «Это очень важно для истории, – объясняла Ирина, – потом ведь будущие „дэмократические“ историки наворочают такого… Ну, примерно как это было в нашей реальности».

– А что с Финляндией? – переспросил я. – С Финляндией все нормально. Там сейчас правит бал подполковник Свечников Михаил Степанович, бывший начальник штаба 106-й пехотной дивизии. Прекрасный офицер, умный, а главное – член РСДРП(б) с мая этого года. Он хорошо знает тамошние реалии, солдаты его любят. С местными красногвардейцами он тоже нашел общий язык. В нашей истории он неплохо себя показал, и если бы не помощь германского экспедиционного корпуса генерала фон дер Гольца, белофиннам ни за что бы не удалось победить. – Я пожал плечами. – Сейчас, когда такой помощи белофиннам не будет, с бандами финских «лесных баронов», орудующих в Финляндии, наши войска и местная Красная гвардия справятся легко.

– Понятно, – сказала Ирочка и сделала какую-то пометку в лежавшей перед ней бумаге.

– Вот и хорошо, – сказал Сталин, бросив ласковый взгляд на супругу.

– Хотя, – добавил я, – следить за событиями на Севере России надо внимательно и не терять бдительность. Британцы издавна облизывались на наш Север. И так просто они от него не откажутся.

– Хорошо, – сказал Сталин. – Мы будем внимательно наблюдать за всем, что там происходит. Теперь, Александр Васильевич, давайте поговорим о нашей западной границе, точнее, о той линии фронта, которая еще будет корректироваться и еще совсем не скоро станет настоящей границей. Скажите, каково поведение германских войск на линии соприкосновения, и не будет ли от них каких-либо неприятных неожиданностей?

– Наша авиация регулярно совершает разведывательные полеты вдоль линии фронта, – ответил я. – Немцы условия заключенного с ними Рижского мира в целом соблюдают, случаются, правда, отдельные недоразумения и инциденты. Но они не носят массовый характер и скорее всего связаны с инициативой местных властей, причем как с их, так и с нашей стороны.

В настоящий момент в Берлине работают наши дипломаты и сотрудники из наркомата товарища Красина. Дела у них тоже идут неплохо. В обмен на необходимое им продовольствие и сырье немцы готовы поставлять нам широкий ассортимент промышленных товаров, которые с большим удовольствием будут покупать наши крестьяне. Думаю, что мы сможем наладить торговлю сельхозорудиями, ширпотребом, которые издавна славятся качеством, и спрос на них будет хорошим. Кстати, немцы стали отправлять нам станки и оборудование, демонтированное на заводах в бывших Завислянских губерниях. Они, правда, порядком изношены и частью уже устарели, но на первое время сгодятся.

– Я читал докладную товарища Красина, – кивнул Сталин, – но, как говорил Бисмарк, дипломатия – это искусство возможного. Будем пока исходить из наших возможностей.

– Товарищ Сталин, – сказал я, – если на западе и Украине у нас все более или менее стабилизировалось, то, по нашему мнению, на Северный Кавказ и Закавказье необходимо обратить особое внимание. Не мне объяснять вам, что это за регион. Он жизненно необходим Советской России. Это нефть, марганец, медь. Наконец, стратегическое значение Кавказа огромно.

Но там сейчас сложилась ситуация, напоминающая жонглирование факелами в пороховом погребе. В результате того, что Временное правительство отпустило вожжи, межнациональные отношения на Кавказе сейчас такие, что взрыв может произойти в любой момент. Терские и кубанские казаки, чеченцы, осетины, грузинские меньшевики, армянские дашнаки и азербайджанские мусаватисты – это весьма взрывоопасная смесь. Если там рванет, то никому мало не покажется. А вам ли не знать, что пролитая кровь народами Кавказа не забывается очень долго.

– Да, я понимаю вас, Александр Васильевич, – задумчиво сказал Сталин, машинально поглаживая усы. – Как только обстановка в Крыму и в Бессарабии более-менее успокоится, мы немедленно передвинем на Кавказ бригаду товарища Бережного вместе с частями усиления. Есть мнение придать ему в помощь товарища Кирова. Он, пожалуй, лучше всех у нас разбирается в кавказских делах…

– А пока надо готовиться к этим делам, – сказал я, – тем более что на Кавказ можно будет соваться лишь тогда, когда мы убедимся, что у нас все благополучно в области Войска Донского и на Кубани. А там тоже все далеко не спокойно. Вовсю резвятся местные горлопаны-сепаратисты, которые объявляют казаков особой нацией, призывают к созданию своих государств, для которых Петроград не указ.

– Да, – сказал Сталин, – мы знаем об обстановке в казачьих областях. И ваши опасения, товарищ Тамбовцев, вполне обоснованы. Но мы ведем соответствующую работу, и у нас уже есть кадры, которые стоят на платформе советской власти и готовы отправиться на Дон и на Кубань, чтобы вести там агитационно-партийную работу. Туда с оружием и грубым насилием соваться нельзя. Да и ни к чему.

– Товарищ Сталин, – сказал я, – в свое время мы подавали вам список лиц, которые в нашей истории были сознательными большевиками и оставались до конца верными рабоче-крестьянской власти. Достаточно вспомнить войскового старшину Филиппа Кузьмича Миронова или вахмистра Бориса Мокеевича Думенко. Да и о другом вахмистре, Семене Михайловиче Буденном, надо вспомнить. Надо дать указание нашим товарищам из наркомата по военным и морским делам найти их и откомандировать в Петроград.

– Решение верное, – немного подумав, признал Сталин. – Ирина, подготовь соответствующее распоряжение и дай мне его на подпись. Надо найти этих товарищей и разъяснить им политику нашей партии в отношении казаков в частности и всего населения области Войска Донского в целом.

Я решил, что наш разговор пора заканчивать, но сделать это надо на оптимистической ноте.

– Товарищ Сталин, – сказал я, – надо быть реалистами и ставить задачи в порядке их важности и очередности поступления. Но за выполнение этих задач необходимо награждать! На Юге России и в Киеве Михаил Васильевич Фрунзе и Вячеслав Николаевич Бережной с поставленными перед ними задачами справились полностью. Думаю, что правильно было бы наградить их от имени Совнаркома. К сожалению, у нас еще нет новых, советских наград. А ведь люди, видящие, что их работу ценят и уважают, получают от самого факта награждения и публичной оценки их дела удовлетворение и заряжаются энергией для будущей работы. Это очень важно… К тому же необходимо наградить участников разгрома немецкой армии под Ригой. Если бы не они, Советской России сейчас, наверное, не было…

Сталин быстро ухватил суть моих слов.

– Товарищ Тамбовцев, вы это правильно заметили. Надо, несмотря на колоссальную нагрузку неотложными делами, решить и этот вопрос. Ирина, запиши сказанное товарищем Тамбовцевым как вопрос, который надо поднять на ближайшем заседании Совнаркома. У Советской России нет своих орденов, и это непорядок. Не можем же мы награждать наших товарищей орденами Российской империи… Товарищ Тамбовцев, а как там у нас насчет мирных переговоров с Австро-Венгрией и Турцией? Товарищ Чичерин постоянно докладывает мне о работе наших дипломатов, но я бы хотел услышать и ваше мнение на этот счет.

– Товарищ Сталин, – ответил я, – буду краток. Боевые действия прекращены, и ведутся переговоры о заключении постоянного мира. В отношении Турции даже есть очень интересные перспективы. Но я бы все же предложил внешнеполитические дела обсуждать в присутствии Нины Викторовны Антоновой и товарища Чичерина. Они в этих делах имеют большой опыт, и без них мы вряд ли сможем принять самое правильное решение.

– Пожалуй, вы правы, – немного подумав, сказал Сталин, – давайте на сегодня закончим наше, если его можно так назвать, совещание. Ирина, как насчет того, чтобы пригласить вечером Александра Васильевича к нам на чаепитие? Часам так к девяти, – вождь посмотрел на меня. – Товарищ Тамбовцев, если вам будет нетрудно, пригласите и товарища Антонову. Мы ее тоже давненько не видели, и нам будет, о чем поговорить.

Понятно, подумал про себя я, значит, вечером будет еще одно «производственное совещание». А ведь я хотел немного отдохнуть и пораньше лечь спать. Ну что ж, как говорил человек, с которым тоже бы надо повидаться, «хрен с ним, подавай и психическую».

– Хорошо, – ответил я со вздохом, – буду у вас вечером. Вместе с Ниной Викторовной, разумеется…

Content

Александр Михайловский, Александр Харников
Октябрь: Однажды в октябре. Время собирать камни. Вся власть Советам!: сборник

Однажды в октябре

Часть 1 Крах «Альбиона»

Часть 2 Накануне

Часть 3 День Д

Часть 4 Самый лучший день

Время собирать камни

Пролог

Часть 1 Время собирать камни

Часть 2 Пост сдал – пост принял

Часть 3 Покой нам только снится

Часть 4 Рижский экспресс

Вся власть Советам!

Пролог

Часть 1 Вихри враждебные

Часть 2 Северное сияние

Часть 3 И от тайги до британских морей Красная гвардия всех сильней

Часть 4 И вечный бой, покой нам только снится