Декамерон 1914

Сухачевский Вадим

ПРЕДИСЛОВИЕ ЮРИЯ ВАСИЛЬЦЕВА, ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ТАЙНОГО СУДА[1]

Обладателем этих записей, сделанных моим родственником, Петром Аристарховичем Васильцевым несколько эпох тому назад, я стал недавно и совершенно случайно, после сноса дома на Метростроевской улице (в те едва вспоминаемые эпохи — Остоженке), дома моего детства. Просто вдруг захотелось проводить этот дом, как человека, в последний путь.

Печку, зацепленную бульдозером, я сразу узнал по изразцам — то была печка из нашей квартиры. Зачем-то я двинулся к ней, по щиколотки утопая в насыпанном вокруг прахе моего детства, и, как оказалось, не зря — вдруг я обнаружил, что к ее задней стенке истлевшими лоскутами пластыря приклеена пухлая пачка бумаги, обернутая пергаментом — то и были записи, сделанные тем самым Петром Аристарховичем и, видимо, зачем-то переданные им моему отцу.

Так что частичному сохранению этой рукописи мы обязаны именно ей, печке; но, Боже, в каком виде эти листки дошли до меня! Одни вовсе истлели, другие испортились до полной неудобочитаемости, остальные мне все же удалось восстановить (некоторые лишь частично, с применением химикатов и фиолетовой лампы). В какой-то степени печка выполнила в каком-то смысле роль соавтора дядюшки, ибо способствовала определенным жанровым особенностям этой рукописи — изрядной недоговоренности, появившейся в тех или иных эпизодах, что лишь усиливает детективную интригу (а перед нами именно детектив), а в других случаях придает кое-каким наиболее откровенным эпизодам (ибо перед нами детектив в какой-то мере эротический) благопристойную целомудренность.

Что я знал об этом своем родственнике, отставном губернском прокуроре, остановившемся в некоем пансионате «парадиз» в самом начале еще той великой войны, смахнувшей, как карточные домики, четыре империи? Не более того, что достиг он чина действительного статского советника, а жизнь свою закончил вовсе не от неизлечимой болезни, мучившей его, а от пули в затылок в марте 1918-го.

Но не только личность моего троюродного (кажется) дядюшки заинтересовала меня в том повествовании, и не только его форма, которую можно было бы определить как (повторяю) эротический детектив, но и еще одно обстоятельство, показавшееся мне крайне любопытным…

Не столь давно я увидел репродукцию картины Питера Брейгеля Старшего «Вавилонская башня» — поразительный пример того, как статичная, фиксирующая лишь мгновение живопись способна запечатлевать движение неостановимого времени. Там — вот что. Идет строительство той самой библейской башни, каменщики кладут первые этажи, подсобные рабочие волокут тачки, неподалеку пахарь возделывает землю; но… Уже разверзлись хляби небесные, уже падают молнии, уже объяты пламенем верхние этажи башни; еще миг — и… В общем, из Книги Бытия мы знаем, что сейчас произойдет.

Нечто подобное мы наблюдаем и в рукописи моего родственника, г-на Васильцева. Волею судеб оказавшись в изоляции от внешнего мира, его персонажи еще не ведают, что хляби небесные уже разверзлись, что уже прозвучал выстрел Гаврилы Принципа в Сраево, что уже рассыпаются империи. Как муравьи, не зрящие дальше своего крохотного тельца, персонажи этого повествования видят перед собой мир, которого, в сущности, уже нет…

………………………………………………………………………………………………

Зачем я принялся перепечатывать эту рукопись, зачем стал убирать «яти» и «еры», зачем снабжал ее некоторыми комментариями?

Рассчитывал на публикацию?.. Едва ли…

Впрочем, кто знает… После тех пятилетней давности достопамятных мартовских похорон 1953-го года что-то, кажись, подвинулось в нашем Отечестве…

Однако — не тот ли я самый муравей, который скользит по поверхности, не ведая о ямах на пути?.. И — где она, следующая яма?

Увы, нам не дано предугадать.

……………………………………………………………………………………………….

Еще добавлю, что посреди текста были размещены некоторые документы, в том числе совершенно секретные. О том, как они смогли сюда попасть, я имею лишь догадки. Полагаю, что это мой покойный отец, Андрей Исидорович Васильцев, в свое время, как и я теперь, председатель Тайного Суда, — что это он в последствии их туда вложил. А уж где добыл он?.. О, это было не сложно сделать в октябре 1917 года, когда они со следователем по фамилии Лежебоко запросто изъяли документы из никем неохраняемых архивов в столице уже обреченной страны[2].

И второе что добавлю: края страниц и места на сгибах некоторых листов рукописи истлели совершенно до неудобочитаемости. Не желая додумывать за своего родственника, я снабдил эти места пометками, а кое-что попытался хоть на какую-то долю восстановить.

………………………………………………………………………………………………………

Ну и наконец…

Из журнала «Мир и атеизм» за ноябрь 1936 г.

Многие наши читатели интересуются причиной взрыва санатория «Красный шахтер» для горняков-стахановцев, расположенного в Кавказских горах. Кое-кто, по своему невежеству, говорит о некоем якобы «проклятье», витающем над этими местами.

Причина этого суеверия такова. Прежде на месте «Красного шахтера» располагалась гостиница «Парадиз» (что означает «Рай»), предназначенная для «чистой публики» — всяческих князьёв-графьёв, купцов, генералов и прочих старорежимных мироедов. И вот накануне Империалистической войны загадочным образом там вдруг бесследно исчезло с десяток постояльцев.

Однако, оказывается, исчезли они не так уж и бесследно. Тем взрывом, о котором речь, из-под земли было выброшено три давних трупа; возможно, далее найдутся и остальные. Ну а о том, по какой причине устроили когда-то в этом «Раю» сатрапы царского режима, нам остается лишь догадываться.

Ну а недавний взрыв, как установлено, вызван вовсе не каким-то «мистическим проклятьем», а выходом подземного газа, то есть событием хотя и прискорбным, но научно вполне объяснимым.

Иной вопрос: как инженеры не предусмотрели такую опасность? Но на этот вопрос ответ уже имеется. Два инженера дали показания, что действовали по заданию троцкистско-зиновьевского блока, продавшегося британской разведке и теперь ожидают, когда их настигнет суровая рука пролетарского возмездия.

Так что никакой мистики, граждане любители суеверий!

Что же касается уже восстановленного «Красного шахтера», то он уже ждет в этом году новых гостей, которые непременно туда прибудут. Благо, мы живем в такой стране, где люди более не исчезают бесследно.

Вот, пожалуй, с моей стороны и все. Далее, коль заинтересовались, смотрите сами.

Март 1958 года

РУКОПИСЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОГО СТАТСКОГО СОВЕТНИКА,

ПРОКУРОРА N-ской ГУБЕРНИИ

ПЕТРА АРИСТАРХОВИЧА ВАСИЛЬЦЕВА

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Хароший файтон. — Гномы. — Обитатели пансионата «Парадиз». — Первый покойник. — Адская машина. — Белая смерть.

От вокзала в Пятигорске, куда мой поезд прибыл в предрассветную рань, до отеля «Парадиз», расположенного в горах, я добрался утром после небольшого приключения.

Вез меня туда фаэтон, на козлах которого восседал горец, грозного, но весьма бутафорского вида, в бурке, в папахе, при большущем кинжале (думаю, с картонным клинком) и серебряных газырях. Снаружи на обшивке фаэтона белой краской было размашисто начертано:

ХАРОШЫЙ ФАЙТОН

ВИСЬОЛИЙ АНТОН

ЕЗДЕМ НА ВОДЫ

И ОБРАТОН

С другого бока имелась надпись:

ОТЭЛЬ ПАРАДИСЬ И ОБРАТОН, –

как раз и подвигнувшая меня сесть именно в эту колесницу. Про отель «Парадиз», расположенный неподалеку от источника целебных вод, я прочел несколько весьма лестных отзывов в журнале, посему именно туда и держал путь.

Однако после двух с половиной часов езды что-то внизу надсадно треснуло, и пол подо мной грохнулся оземь.

Я выкарабкался наружу и увидел, что одно колесо катится к обочине, а висьолий Антон со всех ног догоняет его. Когда он прикатил наконец колесо назад, я не удержался и съязвил:

— Харошый, говоришь, файтон? — на что горец невозмутимо ответил:

— Файтон харошый, ось г…но. Щас поедем.

Усомнившись, что даже такой «харошый файтон» может ездить без колес, я спросил:

— «Щас» — это когда?

— Щас… К обеду починúм.

Я посмотрел на часы. Было семь часов утра. Спросил:

— К обеду, говоришь? — на что воспоследовал ответ:

— К ужину — точно починúм.

(«М-да!..»)

— А пешком дойду?

— А чего нет? Щас и дойдешь.

— «Щас» — это к обеду?

— Не-е, к завтреку.

— И как идти?

— Да вот… — Рука его продклала петляющие движения, на словах это, однако, звучало: — Прамо, прамо и прамо.

И я двинулся в путь «прамо», то есть петляя, как мне было указано, по дороге, проходящей меж гор, благо, из вещей у меня был всего лишь один довольно небольшой саквояж.

– —

…Ныне, когда уже позади все перипетии этой кровавой истории, которую я теперь, находясь на пороге Вечности, зачем-то взялся записывать, должен сказать и о своей скромной персоне…

Хотя — кому должен, почему должен? Этой самой Вечности я не должен ровным счетом ничего (уж не настолько я преувеличиваю свою роль во вращении Мироздания), а на отзывы читателя нисколько не рассчитываю, как и вообще на публикацию сей рукописи. Во всяком случае, при своей жизни, которая уже вплотную уперлась в те самые Врата. Просто какие-то навыки, приобретенные мною за немалую жизнь, понуждают к связности повествования. И тут мне никак не обойтись без упоминания о самом повествователе и о его гномах, которые еще не раз будут здесь появляться.

Но прежде — о себе.

– —

Сейчас мне 37 лет и из-за этих самых гномов уже вряд ли когда-либо исполнится 38.

Забегу, однако, на пару лет назад. К своим 35-ти годам я, по нашим понятиям, немало преуспел: генеральский чин, должность губернского прокурора в большой губернии, даже, было дело, сватали в губернаторы другой губернии, поменьше, но я решил отложить такой изгиб карьеры на потом. (Ах, как сколь призрачны бывают порой эти самые «потом» в нашей жизни!)

Что же держало меня на прокурорской должности? У нас ведь теперь в нашей России-матушке — кáк? Прокурор — он сатрап, око государево.

Но уже само возникновение такого вопроса будет свидетельствовать о том, что вопрошающий совершенно не осведомлен о деятельности нашего столь ортодоксального, казалось бы, ведомства и, видимо, судит о нем преимущественно по последнему и на мой вкус далеко не самому сильному роману глубокоуважаемого графа Льва Николаевича Толстого «Воскресение», где, если помните, прокурор выставлен полнейшим недоумком, каковые, впрочем, увы, среди прокурорских встречаются не режеми (хотя и отнюдь не чаще), нежели среди прочих российских чиновников.

Конечно, краснобаи-адвокаты в отечестве нашем куда как более обласканы общественным вниманием и любовью, и большинству видится, что либерализм — такая же их неотъемлемая принадлежность, как принадлежность священнослужителя — Божья благодать. Ну а как, в таком случае спрошу я вас, быть с судебным процессом над помещиком Благочестивцевым, что несколько лет назад вызвал немалый шум и в нашей губернии, и за ее пределами?

Сей Благочестивцев (несмотря на свою фамилию, бурбон, картежник и отчаянный пьяница) пьяница, возродил у себя в имении совершенно феодальные порядки, за любой пустяк подвергал крестьян телесным наказаниям и вовсю использовал право первой ночи. Дело обрело огласку лишь после того, как двое крестьян скончались в результате жесточайшей порки, а одна молодая женщина наложила на себя руки. И кто же заслуживал большего общественного одобрения, нанятый этим Скотининым наших дней модный московский адвокат, расписывавший заслуги древнего рода Благочестивцевых перед Отечеством, небывалую широту души своего подзащитного, а также напиравший на его временное умопомрачение (будто бы в менее умопомраченном состоянии тот когда-либо пребывал), или же ваш покорный слуга, поддерживавший перед присяжными обвинение и таки добившийся кары для мерзавца в виде четырех годов тюрьмы?

Кстати, речь мою тогда общественность оценила как блистательную, фрагменты ее в последствии не раз цитировались в газетах, даже в столичных, а там, в зале суда, я удостоился аплодисментов со стороны присутствовавших на процессе прогрессивных курсисток и студентов с самыми что ни есть идеями.

Ну а дело о растлении несовершеннолетних работниц фабрикантом-миллионщиком Брюхановым! Негодяй запугивал несчастных тринадцати-четырнадцатилетних девочек угрозой выселения их семей из принадлежавших ему бараков и утолял с ними свою мерзкую похоть. В итоге одна девочка одна девочка бросилась с моста в реку, а вторая повесилась, оставив предсмертную записку, благодаря которой все-то и выплыло наконец наружу.

Снова же представлять обвинение выпало мне. Между тем, фабричные рабочие, не веря в торжество справедливости, устроили стачку, город заполонили казаки, опять повеяло смутой, наподобие тех, что были в девятьсот пятом году.

Когда, однако, после моей речи перед присяжными миллионщик отправился по этапу на каторгу, надвигавшаяся смута мало-помалу сама собой улеглась. Так что, как изволите видеть, нагайки — не единственное средство для поддержания общественного спокойствия.

Ну а процесс над казацким подъесаулом Синюгиным, в те же самые дни убившем нагайкой гимназиста за какой-то мальчишеский выкрик? А процесс над отставным подпоручиком Храповым, членом Союза Михаила архангела?

Сей Храпов, проигравшись в карты, убил владельца лабаза, еврея-выкреста Ароновича. Убил, разумеется, просто с целью ограбления, однако адвокат на суде объяснял действия убийцы причинами сугубо идейными, его глубинным православием, — каково?!..

Не помогло. Как не помогло и вмешательство их могущественного Союза. После моей речи вердикт присяжных был единодушен, и судья ничего уж не мог поделать — отправил-таки черносотенца на восемь лет в Сибирь.

И снова вспоминаю аплодисменты в свой адрес со стороны прогрессивных студиозусов. И снова самые лестные отзывы о вашем покорном в весьма известных своею позицией столичных изданиях.

Ах, да что это я, право, взялся расцвечивать того, сгинувшего Петра Аристарховича Васильцева из своей сегодняшней тьмы, в кою однажды был столь стремительно и бесповоротно ввергнут своими вдруг пробудившимися гномами?

Впрочем, не они лишь одни отправили в небытие того, прежнего Петра Васильцева, служившего одновременно и Закону, и Справедливости. Читатель увидит, что в ходе описываемых событий две этих сущности — Справедливость и Закон — разошлись в прямо противоположные стороны, и Ваш Покорный Слуга, в какой-то миг там, в пансионате «Парадиз» избрал одну лишь Справедливость, то есть служителем Закона фактически перестал быть.

Вот потому-то ……………………………………………………………………………..

………………………………………………………………………………………………………………………………………………

– —

………………………………………………. <…> когда они, эти гномы, ожили во мне внезапно, в один миг. Это случилось во время званого обеда у нашего губернатора.

Боже, ничего равного мне не доводилось испытывать! Было ощущение, что кто-то вогнал бутылочный штопор мне глубоко в живот и наматывает на него какой-то самый чувствительный нутряной нерв. Запредельная, уничтожающая боль! Весь я был только: эта боль и бесконечно долгая, как мне казалось, борьба с собою, чтобы не издать унизительный, малодушный стон.

Схлынуло так же внезапно, как и началось. Возможно, длилось всего одну минуту, возможно, много долее — счет времени я успел потерять.

Когда боль отлегла, я надеялся, что никто не заметил происшедшего со мной, однако тут я ошибался.

По окончании обеда, уже на выходе из губернаторского дома я услышал:

— Позвольте-ка вас, Петр Аристархович, на несколько слов. — Это был доктор Забродов, недавно вернувшийся сюда, в родные края, из далекой Америки. — Понимаю, что вы нынче испытали, — продолжал он, — и хорошо представляю себе, какая это могла быть боль.

— Да, — признался я, — что-то вступило… Никогда со мной прежде такого… Но откуда, право же, вы?..

Он перебил:

— Знаю, знаю подобных гномов, — (тогда-то впервые и прозвучало это слово), — они дают о себе знать всегда неожиданно. Вы, правда, в отличие от многих, держались весьма мужественно, однако вас выдали глаза, точнее зрачки. Когда человек испытывает боль, они имеют свойство расширяться, и ни в чьих силах с этим совладать. Только воистину пыточная боль могла заставить ваши зрачки так расшириться.

— Вы, кажется, сказали — «гномы»? — удивился я.

Забродов кивнул:

— Да, так я их именую для себя. Впрочем, они имеют и другое, куда более неприятное название, но покамест не хотелось бы его всуе упоминать, покуда я окончательно не удостоверился. Кстати, не советую вам обращаться к здешним эскулапам, они умеют распознавать такого рода хворобы лишь на гораздо более поздней стадии, я же некогда служил в одной чикагской клинике, где занимался главным образом подобными вещами и там научился узнавать этих гномов сразу и безошибочно. Очень боюсь, что и в данном случае это они, мои старые знакомцы. Поверьте, будет всего правильнее, если вы завтра же посетите меня. Прошу — не чинясь, в любое удобное для вас время.

Из вежливости я поблагодарил доктора, но в ту минуту совершенно не сомневался, что никакой надобности в моем визите к нему нет. Я уже чувствовал себя отменно, а свой недавний приступ склонен был отнести на счет какого-то неловко сделанного вдоха. Не верил я ни в каких таких гномов, примерещившихся, как я полагал, Забродову!

Лишь перед сном вспомнил о них, и сразу подступил страх: чтò если они снова оживут, вопьются в мое нутро?

И они, словно только лишь и ожидая этого моего страха, тут же вправду ожили, впились.

Да как!..

– —

……………………………………………………………………………………………………..…………. <…> Доктор говорил бесстрастно:

— Начну с существа вашей болезни. Тут все медики со мной сошлись бы во мнении. Имя поселившимся в вас гномам — cancer; это бурно растущие клетки, уже успевшие образовать у вас в пищеводе немалую опухоль, которая иногда надавливает на некий нерв, и в том причина ваших мучительных болей. Сейчас эти боли редки, однако день ото дня они, уверен, будут учащаться. Пока еще опухоль невелика, но она неминуемо будет разрастаться, и нынешняя медицина бессильна как-либо это предотвратить. Операция по удалению опухоли ничего, кроме дополнительных мучений, не даст, ибо она незамедлительно вырастет снова.

Тьма начинала обволакивать меня. Было ясно, что приговор мне уже вынесен, и даже ясно, в каком месте поставлена запятая в той знаменитой казуистической фразе «казнить нельзя помиловать», где она, эта запятая — весом в человеческую жизнь. И все же я спросил каким-то чужим, словно бы отделенным от меня голосом:

— Стало быть, я обречен?

— Едва ли буду оригинален, — ответил доктор, — если скажу, что с самого момента рождения все мы обречены, все знаем, что когда-то непременно покинем этот мир. Таким образом, вопрос только в сроках.

Я проговорил из своей уже почти полностью забравшей в себя темноты:

— И эти сроки… Позвольте спросить, каковы же они для меня?

Голос доктора пробился сквозь эту тьму:

— Прежде, чем ответить, задам вам вопрос: вы ожидаете от меня ответа по амереканскому, по европейскому или по нашему, российскому счету?

— А имеется разница? — спросил я.

Он кивнул:

— Весьма существенная. Американцы — нация молодая и прагматичная, для них самое важное — то, что они называют словом «бизнес». Поэтому они требуют самого точного ответа, дабы успеть распорядиться своим делом и своим имуществом. Мы же — нация разнеженная, мы вечно жалеем самих себя, так что даже в самых безнадежных случаях ждем ответа для себя — наиболее щадящего, пускай даже и не вполне правдивого. Ну а европейцы — они где-то посередке между двумя этими крайностями. Так вот я и спрашиваю — сколь правдивого ответа вы от меня ожидаете?

Не знаю, как у меня достало сил выговорить:

— Правду, только лишь правду!

Забродов, видимо именно такого ответа и ожидая, сразу отрезал мне путь к отступлению.

— Что ж… — сухо кивнул он и чуть призадумался, словно на каких-то незримых весах отмеряя этот отпущенный мне срок.

Не знаю, какого срока я в ту минуту более для себя желал, малого или изрядного. С одной стороны, страшило, что он окажется слишком уж короток, в каких-нибудь месяца два-три — я не был готов так скоро покинуть сей мир; однако, окажись он достаточно долог, скажем, года в три, то со своими гномами, которые, сколь я понял, все сильнее будут терзать мое нутро, за такое время я рискую полностью утратить всякое человеческое подобие.

Срок оказался где-то посередке между теми двумя границами, что я мысленно для себя определил.

— Полагаю, вам осталось жить не менее года, но никак не более полутора, — сказал доктор.

Как раз в этот миг я почувствовал, что сейчас мои гномы снова возьмутся за меня, и даже отмеренное мне доктором время вдруг показалось избыточно долгим.

Он, однако, словно прочтя мои мысли, поспешил добавить:

— Вы, вероятно, страшитесь возможных мучений? Но тут как раз я в состоянии вам помочь. — На минуту он вышел из кабинета и вернулся с картонной коробкой в руках. — Здесь, — сказал он, — пилюли, которые я привез с собой из Америки. Вообще-то российская медицина их употребление не рекомендует, поскольку привыкание к ним наступает еще быстрее, чем привыкание к морфину, кроме того, со временем они могут привести к вредным побочным эффектам… По-моему, тут попросту проявляется иногда свойственное всему Старому Свету ханжество. Здешние эскулапы, будучи не в силах отменить самую смерть, вместе с тем прилагают усилия к тому, чтобы вы сполна испили всю чашу мучений. Эти же пилюли, несмотря на все побочные эффекты, облегчение вам принесут, тут можете быть уверены.

Я пробормотал какие-то слова благодарности и, чувствуя, что мои гномы уже вот-вот примутся за меня, открыл коробку.

— Да, да, — поддержал меня в этом Забродов, — не следует ждать очередного приступа, лучше его предупредить.

Я принял пилюлю. После этого не прошло и минуты как почувствовал, что гномы, похоже, на время отступились от своего намерения. Взамен страха перед ними пришла некоторая эйфория, какая бывает при легком опьянении. А главное — отныне я не боялся их, этих гномов: упакованных в пачки пилюль была полная коробка. По крайне мере от той пыточной боли я был на какое-то время надежно защищен.

Доктор сказал:

— Здесь их много, думаю, вам должно хватить.

После победы над гномами я как-то на миг позабыл про малость времени, теперь отпущенного мне, даже не сразу понял последние слова доктора: «должно хватить». До какой поры должно?

И вдруг осознал со всей страшной отчетливостью — да ведь ясно, ясно же, до какой!..

Доктор давал еще какие-то наставления, связанные с приемом этих пилюль, но я уже не слышал его и только повторял про себя: «Боже, Боже!..»

– —

По счастью, боли с этих пор я почти не ощущал, предупреждая ее пилюлями из заветной шкатулки, но с каждым днем чувствовал в себе все большее психологическое угасание. Прокурорская служба уже не увлекала меня, скорей вызывала раздражение. Сколь ничтожными все эти трепыхания казались мне теперь!

Наконец я решил сменить обстановку, как мне и посоветовал доктор Забродов, в начале июня взял длительный отпуск и отправился на Кавказские Минеральные воды, чтобы провести там в тиши и спокойствии большую часть отмеренного мне срока. И пускай хоть весь мир катится в тартарары!

…Как позже выяснилось, он, мир, именно туда в это самое время и катился. А те кровавые события, которые уготовила для меня ожидаемая тишь, они теперь, когда пишу эти строки, конечно же, блекнут на фоне той кровавой вакханалии, в которую вскорости погрузилась наша планета…

…………………………………………………………………………………………………………………………………………

– —

……………………………………………………………………………………………………..

………………………………………………………………………… <…> добавить, что, помимо развалившегося фаэтона, были и другие предзнаменования. Я в них, правда, слабо верю, но порой поди-ка с ними поспорь…

Вдруг, отшагав «прамо» версты три, я то ли услышал, то ли мне примерещилось, что откуда-то из гор донесся слабый стон. Взглянув в ту сторону, я увидел небольшой белый язык, кончик которого свисал с вершины, и догадался, что это и есть ледник Беяз Олим (что в переводе с татарского означает «Белая Смерть»), о котором я накануне прочел в журнале. Позволю себе сделать это отступление не из празднословия вовсе и не из любви к пейзажистике, а по той причине, что сей ледник также вскоре станет одним из главных «персонажей» моего повествования.

Из журнальной заметки явствовало, что ледник «Белая Смерть» сходит раз в шестьдесят лет, сметая все на своем пути и напрочь заваливая единственную дорогу — ту самую, видимо, дорогу, по которой я в этот миг проходил, а последний сход ледника имел место в июне 1854-го года. Существовало местное поверье, что сход «Белой смерти» служит предзнаменованием грядущих страшных событий. Так, якобы то давнишнее его обрушение знаменовало наше грядущее поражение в Крымской войне.

А теперь потрудитесь, прибавьте-ка 60 лет к 1854-му, ну-тка!..

Да, да, я шагал по этой дороге 15-го июня 1914 года! Вам ничего не говорит эта дата?[3] Вот и поспорь после этого с предзнаменованиями!..

…………………………………………………………………………………………………………………………………………….…<…> когда увидел наконец в свой дорожный бинокль вывеску отеля «Парадиз».

– —

………………………………………………………………………………………………………..

…………………………………………………………………<…> уже к полудню перезнакомившись со всеми постояльцами небольшой гостиницы.

Поскольку происшедшее вслед за тем — истинная драма, то, как в драме и полагается, с самого начала перечислю всех ее персонажей, из коих далеко не всем суждено будет дожить до развязки этой истории. (Впрочем, как далее будет видно, не все приведенные сведения о них соответствуют действительности.)

Конечно, будь я опытным литератором, представлял бы их вам по ходу дела, но, увы, пишущий эти строки — всего лишь провинциальный прокурор, привкший иметь дело не с литературными персонажами, а с фигурантами, посему читателю придется довольствоваться моим скудным умением.

(Добавлю также, что, как далее будет видно, приведенные здесь сведения о них едва ли сколь-нибудь полны, и отнюдь не все соответствуют действительности.)

Итак:

Белозерцев, отставной генерал-майор (кажется, кавалерист), жизнерадостный, весьма колоритный старик лет под 80.

Ольга Витальевна Дробышевская, ок. 40 лет, мистически настроенная вдова из С.-Петербурга, судя по виду, тяжело больна, что легко угадывается по ее изможденному лицу.

Г-н Васюков (он же Ряжский), лет 35 или чуть менее. Во внешности прослеживается некоторое сходство в его лице с Наполеоном Бонапартом Первым.

Г-н Петров, 35 лет, учитель гимназии, всегда имеет какой-то затравленный вид.

Г-н Львовский, под 30, исключительно красив и с виду так же исключительно глуп.

Кокандов, 28 лет, поначалу представился помещиком Херсонской губернии. Черные глаза, твердый, уверенный взгляд.

Грыжеедов, 2-й гильдии купец, 45 лет, весьма дородный господин. Настроен исключительно патриотически.

Г-жа Евгеньева Маргарита Никифоровна, 25 лет, с виду демимонденка[4], но представляется актрисой. Ходит в платьях с совершенно неуместными в данных условиях декольте.

Ми, изящная девушка лет 19–22. Ее правильной формы головка выбрита наголо, отчего кажется фарфоровой (ах, каких только изысков не породит нынешнее упадническое время!..) Выражение лица часто бывает несколько отрешенное. Говорит отрывисто, иногда подпуская вульгарные словечки, но при этом в речи присутствует некий иностранный акцент, природу которого мне до поры до времени не удавалось установить.

(Добавлю, впрочем, что, когда я ей представился, эта отрешенность на миг упорхнула, и она как-то слишком уж пристально взглянула на меня. Я обладаю хорошей памятью на лица и могу с уверенностью сказать, что мы никогда прежде не встречались, поэтому был озадачен — что же в моей скромной персоне привлекло внимание этой юной особы? Причину этого ее взгляда узнал лишь в самом финале свершившейся драмы.)

Г-н Кляпов, 40 лет, молчун, несколько одутловат, всем своим видом показывает: «Не трогайте меня!»

Г-н Финикуиди, 50 лет, московский профессор химии, член масонской ложи, о чем свидетельствует миниатюрный мастерок «вольного каменщика», болтающийся у него на ремне.

Г-н Шумский, инженер. Имеет повадки гаера, весьма пристрастен к Бахусу.

Г-н Семипалатников, ок. 40 лет, с нафабренными усиками, торчащими пиками вверх a lá кайзер Вильгельм. Молчалив, как и г-н Кляпов, но, в отличие от последнего, как-то несколько надменно молчалив.

Ну и, помимо постояльцев:

Г-жа Ахвледиани Амалия Фридриховна, в девичестве фон Дитрих, лет 50 (выглядит намного моложе), хозяйка отеля «Парадиз», вдова грузинского князя. Ходит в черном, но едва ли в знак траура, просто ей этот цвет очень идет. И вообще — исключительно хороша какой-то особой, аристократической красотой.

Абдулла (Абдуллайка), слуга, лет 30.

Дуня, лет 25, горничная. Видно по лицу: спешно хочет замуж.

Лизавета, повариха, не менее 7 пудов.

Нельзя также не упомянуть о г-не Сипяго, хотя он возникнет и будет пребывать в этом моем повествовании уже (пардон) в виде покойника.

Ну и наконец, Призрак — объект, как ему и положено, бестелесный и в природе, как это выяснится, действительно, не существующий. Так же, как и Змея, существовавшая, как окажется, лишь в воображении постояльцев пансионата «Парадиз».

Вот и весь список.

После чего позвольте приступить к дальнейшему повествованию.

– —

…………………………………………………………………………………………………….

…………………………………………………………………………………………………….

…… <…> и, узнав от меня, что Висьолый Антон едва ли нынче повезет их на воды и обратон, после обеда (весьма недурственного) вся публика собралась в гостиной и предавалась скуке и безделью. Его высокопревосходительство генерал Белозерцев дремал в кресле, г-жа Дробышевская и г-н Васюков играли в шахматы, инженер Шумский, полагая, что на него никто не смотрит, украдкой причащался к небольшой фляжке, остальные постояльцы, включая вашего покорного слугу, читали не первой свежести газеты.

Из газет

— Бомбой анархиста убит нижегородский губернатор.

— Эрцгерцог Франц Фердинанд готовится посетить боснийский город Сараево.

— Усилиями графа Энгерта в Москве создан первый гольф-клуб.

— Германцы спустили с судовой верфи свое новое изобретение — подводный корабль измещением в 50 тыс. пудов.

— Зоологическим садом Санкт-Петербурга за 5000 фунтов-стерлингов приобретен африканский единорог. Имя 200-пудового чудовища — Малыш.

— В губернском городе К*** полицией задержан г-н Жучков, содержатель притона с малолетними рабынями. Идет следствие.

— …нет, нет и нет! — говорят лучшие русские умы…

И т. д.

— Нет, нет и нет! Это дико, дико, черт побери! — вдруг нарушил тишину г-н Кляпов.

Восклицание его не было адресовано никому, но позади него немедля образовался г-н Львовский в белоснежном костюме с пестрым, павлиньим кашне на шее и, заглядывая в газету через его плечо, проговорил:

— М-да, согласен — вправду, несколько диковато.

Кляпов отчего-то сразу взъярился:

— И это, по-вашему, лишь диковато?!

— Даже дико, не стану возражать, — покладисто согласился Львовский. — За какого-то чертова двухсотпудового единорога — пять тысяч полновесных британских фунтов-стерлингов!

— О чем вы, Боже правый, о чем вы, милостивый государь?! — еще более разгневался Кляпов. — Какой, какой еще, к чертям, единорог?! Когда какой-то растлитель — девочек, божьих созданий!.. У нас, в России! Ужас! Апокалипсис!.. А кое-кому — диковато, и только-то!.. Диковато!.. — Отшвырнув газету, он вскочил и направился к двери, бурча: — Диковато… Диковато ему, видите-ли…

Львовский недоуменно пожал плечами:

— Что я такого сказал?.. Уж, право, и не знаю, как с вами… — в ответ на что Кляпов, чуть позадержавшись в дверях, гневно ответил:

— А вам, милостивый государь, и не надо знать — «как — со мной»! Как со мной — вам знать совершенно не надобно! — Замахал длинными ручищами, ушел.

Львовский лишь пожал плечами и проговорил в пространство:

— Дурак…

При этом остальные обитатели пансионата старательнейшим образом показывали, что им нет ни малейшего дела до этой внезапной перепалки.

После продолжительной тишины генерал Белозерцев наконец обратился ко мне:

— Стало быть, я так понимаю, висьолого Антона до ужина можно не ждать?

— Думаю — да, — подтвердил я. — Впрочем, он сказал, что «щас будет обратон».

— А-а, «щас»… — вздохнуло его превосходительство. — Тогда скорей всего — завтра к утру, не раньше: у тутошних детей гор свое исчисление времени… — Далее он заговорил скорее с самим собой, нежели со мной: — Это что ж получается… Завтра он сперва вернется отвезти нас на воды, потом — обратон; в результате, стало быть, и полицмейстер и, труповозка сюда прибудет никак не раньше, чем к завтрашнему вечеру…

Я с удивлением спросил:

— Вы, кажется, сказали — труповозка?

— Ну да, — кивнул генерал, — труповозка. Карета такая, что покойников увозит… Ах, да! вам, видно, еще не успели сообщить! Постоялец наш, господин Сипяго, не далее как вчера приказал нам всем долго жить. Сейчас пребывает в подвальном лéднике, такой вот случился с ним на отдыхе выкрутас судьбы. Да вы не пугайтесь, mon cher, покойники, в отличие от нас, живых, существа вовсе даже безопасные.

Вот уж чем меня ничуть не испугаешь — так это покойниками: как-никак, прежде, чем стать прокурором, шесть лет служил в должности губернского судебного следователя, и уж всякого тогда пришлось повидать. Я лишь поинтересовался — отчего, де, сей господин Сипяго почил в бозе, и сразу ощутил напряженные взгляды остальных присутствовавших в гостиной, устремленные в нашу сторону, один лишь генерал Белозерцев оставался невозмутим.

— Гм, отчего?.. — произнес он. — Вот судебный дохтур вскроет и, надеюсь, даст себе труд сообщить… Одно лишь могу сказать: когда лет сорок тому назад, — мы тогда под Геок-Тепом[5] стояли, — когда там одного нашего штабс-капитана змея ужалила, у него было в точности такое мученическое выражение лица…

— Да какие тут змеи?! — вмешалась Амалия Фридриховна. — Сроду в наш отель никакие змеи не заползали! (О! Как потом выяснится, заползали, да еще какие! Но только в фигуральном смысле, разумеется.) Хотя, — продолжала она, — я слыхала, в здешних краях они водятся. Во всяком случае, всем нам следует на всякий случай соблюдать осторожность.

Во мне же сразу напряглась давняя следовательская жилка. Я спросил:

— А нельзя ли мне взглянуть на усопшего?

— Чего ж нельзя? Ничего в том хитрого, — отозвался генерал. — Только, пардон, компании вам не составлю, у меня что-то в животе крутит. — После чего он крикнул: — Эй, Абдуллайка, подь-ка сюда! — Тот немедля появился, и генерал тоном, не терпящим ослушания, приказал ему: — Отведешь его превосходительство господина прокурора в ледник.

Через несколько минут очутившись в леднике, я в свете фонаря, который держал позади меня Абдуллайка, внимательно оглядел усопшего, лежавшего на скамье. Да, выражение лица у него было именно мученическое. Однажды я видел покойника, погибшего от укуса змеи; пожалуй, впрямь нечто подобное было у того на лице.

И тут на ладони у Сипяги я впрямь обнаружил след от небольшого укуса, вокруг этого следа распространилась красная сыпь. Неужто вправду змея таки заползла сюда?..

Когда я вернулся в гостиную, хозяйка пансионата настороженно спросила;

— Ну, Петр Аристархович, каково же ваше заключение? — И умоляющим голосом добавила: — Смерть, надеюсь, вызвана естественными причинами?

— Не знаю, не знаю, — уклонился я от ответа, — в конце концов, я же не врач… А не скажете ли, каков был род занятий покойного?

— Право, я как-то даже…

— Представился как коммивояжер, — подал голос господин Финикуиди, — однако, по-моему, это не так — выправка уж больно военная.

— Да, да, — подтвердил генерал Белозерцев. — Гвардейская, я бы даже сказал, выправка!

Я спросил хозяйку:

— А нельзя ли мне осмотреть его комнату?.. Конечно, понимаю — это, вероятно, идет в разрез с порядками вашего заведения, поскольку лицо я нынче не официальное…

После небольших колебаний, она ответила:

— Ах, разумеется, разумеется, делайте все, что считаете нужным.

Мы с ней поднялись во второй этаж, и она своим ключом открыла комнату.

Здесь было не убрано и не проветрено, постель оставалась не заправленной.

— Я запретила Дуне здесь убирать до прибытия полиции, — извиняющимся голосом произнесла она, — так что уж простите за беспорядок.

— Нет, нет, вы поступили совершенно правильно, — сказал я и с этими словами раскрыл стоявший на стуле саквояж.

Сверху лежал большой револьвер системы «Смит-и-Вессон», что ничуть меня не удивило: после беспорядков пятого-седьмого годов российские путешественники весьма часто вооружались в дорогу; к слову, у меня тоже в кармане лежал заряженный браунинг. Собственно, вещи покойного меня мало интересовали, я искал какие-нибудь документы и в конце концов в боковом потайном отделении саквояжа обнаружил сложенный вчетверо лист атласной бумаги.

Я развернул его и прочел:

…удостоверяется, что податель сей бумаги является ротмистром Охранного отделения Министерства внутренних дел Российской империи Борисом Васильевичем Сипяго.

Всем органам полиции и гражданского управления вменяется: в любой момент оказывать г-ну Сипяге всяческое содействие, какого он потребует.

Товарищ Министра внутренних дел

тайный советник Осипов.

Да, дело было — не приведи Господь! Убиенный оказался важной персоной из не поминаемой всуе Охранки и явно находился он тут при исполнении. Мог ли он так запросто подпустить к себе змею?..

………………………………………………………………………………………………

……………………………………………………………………………………………………

………… <… > выйдя из лéдника, превратившегося в мертвецкую. (Забегая вперед, скажу, что в этом своем качестве она еще пополнится, и не раз.)

Видя мое лицо, Амалия Фридриховна спросила с тревогой в голосе:

— Что, что там?!..

Я счел за благо солгать. Сказал:

— Так, ничего существенного, просто деловая бумага. Похоже, он в самом деле коммивояжер, — и с этими словами спрятал бумагу в карман.

Ту же самую ложь я повторил и после того, как мы с хозяйкой вернулись в гостиную.

— Жаль, — произнес генерал Белозерцев. — С такой выправкой надо было ему — прямиком в гвардию.

И в этот самый момент откуда-то вдруг …………… Кажется, даже покачнулось здание ………………………………………………………………………………………………………….

………………………………………………………………………………………………………

……………………………………………………………………………….<…> едва придя в себя после этого дикого грохота. Казалось, что стены все еще покачиваются; во всяком случае, люстра уж точно ходила ходуном, того и гляди, оторвется и рухнет.

— Беяз Олим… — тихо проговорила госпожа Ахвледиани.

— Белая Смерть, — совершенно спокойно перевел генерал, возможно, понимавший по-татарски. Из всех он тут один сохранял полное спокойствие. — Здешний ледник. Сошел, стало быть, голубчик.

— Это ужасно!.. — отходя от испуга, произнес господин Львовский. — Ведь он запросто мог пройтись по нам!..

— О, вот это — никак, — сказала Амалия Фридриховна, — иначе мы бы тут не стали строиться. Из века в век он сползает именно там, в двух верстах отсюда… Однако же теперь мы, похоже, на некоторое время полностью отрезаны от остального мира, покуда не расчистят дорогу. Телефонная связь также, полагаю, оборвана.

— Обалдеть! — сказала очаровательная Ми, явно не блиставшая хорошим воспитанием. — Как на необитаемом острове! Еще небось и кушать будем друг друга!

— Совсем, совсем отрезаны от мира… — пробормотал господин Кляпов. — Это, однако, ужасно…

— Отрезаны от мира! Как это, с другой стороны, романтично! — воскликнула госпожа Евгеньева.

— Мы всегда отрезаны от мира. Только совсем от иного мира — от мира высших сил, — торжественным голосом произнесла госпожа Дробышевская.

— М-да, отрезаны… — кивнул генерал Белозерцев. — Помню, наш батальон тоже, было дело, однажды турки отрезали…

— Отрезаны — так отрезаны! — как мне показалось, даже возрадовался инженер Шумский. — Будем веселиться! Вино-то в погребах еще есть? (Да он и уже был явно навеселе.)

— Да, имеется в достатке, — кивнула княгиня. — Повторяю, господа, здесь, у меня в пансионате, вы ни в чем не будете испытывать нужды. Так что и вы, милая Ми, и вы, господин Шумский, можете быть спокойны: и вина имеется вдоволь, и еды; в общем, кушать друг друга никак не придется. (О, тут она заблуждалась!)

— Пардон, и долго ли, кто знает, могут продолжаться эти раскопки? — спросил господин Васюков.

— Не могу знать, — ответила хозяйка, — последний сход лавины произошел, когда меня еще не существовало на свете, но, как я полагаю, дней десять… ну никак не более двух недель. Приношу вам, конечно, свои сожаления за ваш испорченный отдых.

— Полноте, — сказал я, — уж за что вы не можете нести ответственность — так это за Божию стихию.

— Mersi, — удостоила меня кивка княгиня, державшаяся, к слову, весьма царственно. — Однако за благополучие моих гостей отвечаю целиком я, и смею заверить вас, господа, что погреб у меня полон, кухня будет работать по-прежнему, и с этой стороны вы не испытаете никаких неудобств.

— Это какой такой погреб? — проговорил брюзга Петров. — Уж не тот ли, в котором лежит покойник? Вот уж, право, обрадовали!

— Пòлно, пòлно, голубчик, — сказал генерал Белозерцев, — покойника вам на обед — ха-ха! — никто и не предложит. А то, что он рядом, так я вам сообщу… Помню, когда мы — лет чуть не сорок назад — стояли под Плевной, так там не раз приходилось столоваться рядом с покойниками, и уверяю вас — никакого не вышло вреда для организма.

— Ах, да прекратите ж вы! — взмолилась госпожа Евгеньева..

— А что такого? — пожал плечами генерал. — Обычное дело… Или вон, когда я под Плевной батареей командовал… Помню, ел я тогда кашу из котелка, а тут поблизости разрыв снаряда; гляжу — у меня в котелке… Что бы вы думали? Чей-то оторванный палец, да-с! И что ж? Вытряхнул я этот палец из котелка да и продолжил себе трапезничать. Оттого что голод, милостивые государи, он — не тетка, а было там, в Болгарии, голодно весьма, интенданты, канальи, все разворовали; ну а с голоду — так и не заметишь… А палец — что? Ничего в нем отравительного нету.

— Да прекратите же вы наконец, ваше высокопревосходительство! — впервые услышал я голос молодого г-на Кокандова. — Право, во всем надо иметь меру.

— Мало того, что нам тут еще недели две жить в соседстве с покойником, — вставила Евгеньева, — так еще и вы со своими гадостями!..

Генерал искренне удивился:

— А что ж я такого сказал? Се ля ви, жизнь есть жизнь, в ней оно всяко бывает, я всего лишь об этом… Впрочем, если не желаете слушать, то как хотите…

Совершенно по-детски надувшись, он отошел к окну, и засопел так же по-детски обиженно.

Купец Грыжеедов, досель молчавший, поспешил разрядить обстановку.

— А и то сказать, господа, — хуже голода ничего не придумаешь, уж кому не знать, как мне. Пришлось, ох уж пришлось натерпеться в молодые годы! Вы на мою нынешнюю внешность не смотрите; вы бы меня в детстве моем видели! Тощ был, право, как удочка, есть хотелось все время, даже во сне. Ну да понятно: папенька был сапожник, к тому же, царствие ему небесное, сильно пьющий сапожник, а нас, детишек, у него осьмеро душ, так что, почитай, на одном хлебе да квасе сидели. Унизительное, скажу вам, это чувство — голод! — и какое-то виноватое выражение образовалось на его добром, конопатом лице.

— Да, да, это великое благо — что у Амалии Фридриховны такой запас провианта, — встрял господин Львовский. — А то я давеча читал: штормом вышвырнуло судно на необитаемый остров где-то, кажется, в Атлантическом океане. Потерпевших крушение было человек сорок, а имеющегося провианта на такую ораву едва хватит на неделю десятерым. Вот они и стали потихоньку ночами убивать друг друга, при том, что по природе своей не являлись никакими злодеями. Их через пять дней спасли; так за это время они успели (гы-гы!) облегчиться на два десятка лишних ртов, — каково?!

— Нет, не могу, не могу больше слышать подобных гадостей! — воскликнула госпожа Евгеньева.

— А что я такого сказал? — как всегда, не понял тот. — С нами-то, я так понимаю, ничего подобного не случится. Уж как-нибудь все останемся целы…

Ах, как он на сей счет заблуждался!..

Впрочем, обед в самом деле оказался на уровне лучших рестораций.

– —

………………………………………………………………………………………………………

………………………………………………………………… <…> и никак не удавалось мне избавиться от ощущения, что где-то поблизости шуршит змея.

Сколь я был не далек от истины!..

Между тем, постояльцам отеля «Парадиз» грозила неизбежнейшая из бед, сопутствующих принудительному заточению — скука. После обеда тут и там очагами вспыхивали разговоры, но почти тут же и угасали — либо ввиду малой заинтересованности собеседников, либо из-за нежелания одной из сторон его поддерживать.

Генерал Белозерцев. И вот что я вам, госпожа Евгеньева, в этой связи скажу: что бы там не писали наши газеты, но если что — надает нам скоро немчура по мозгам, как не столь давно япошки надавали. Потому как… Потому как во главе у нас — зауряд-полковник, и — уж поверьте добавить старому вояке — далеко не самых выдающихся талантов… Да и согласитесь: лезть в войну, когда у тебя повсюду мздоимство, когда под боком тлеет, как угль под сухим сеном, не загашенная революция!..

Грыжеедов. Однако же вы, ваше превосходительство, не учитываете наш патриотический дух! У немцев такого нет и быть не может! И я вам еще вот что скажу…

Г-жа Евгеньева. Ах, довольно, довольно, господин Грыжеедов, довольно, ваше высокопревосходительство, право же, политика меня весьма мало интересует…

– —

Г-н Кляпов (озираясь). И долго, скажите, мне еще эту вашу адскую штуковину у себя хранить?

Г-н Кокандов. Тише, прошу вас!.. Клянусь: если б не эта лавина — уже нынче бы вас избавил…

– —

Профессор Финикуиди. …Да, да! представьте себе! Этот самый швейцарский профессор Айнштайн показал, что пространство и время — суть одно! Нашу жизнь можно, стало быть, измерять в верстах и аршинах! — каково?! Интересно, на какой версте жизни нас застигла эта лавина?

Г-н Петров (Поглядывая на Кляпова, громко). Свершено не понимаю, как могут занимать подобные нелепости, когда девочки… совершенно невинные… цветки жизни… Когда их — какие-то работорговцы!..

– —

Г-жа Дробышевская. …И если я вас сколько-нибудь заинтересовала теософскими идеями госпожи Блавацкой…

Г-н Кляпов. Г-м…

Г-жа Дробышевская. Но однако — куда же вы, Павел Игнатьевич?

Г-н Кляпов. Sortir. (Стремительно удалился.)

Г-жа Дробышевкая (a parte[6]). Хам!

– —

Г-н Львовский. Позволено ли мне будет спросить у вас, очаровательная Ми?.. Ваше странное имя… не происходит ли оно из рассказа покойного писателя Чехова, где имеется столь же очаровательная Мисюсь?

Ми. Я же просила тут всех: просто Ми! Коротко и просто!

(Очень прямо держа свою прелестную фарфоровую головку, она чуть удалилась и понюхала какой-то белый порошок с тыльной стороны своей ручки. Ах, не трудно было догадаться, что это за порошок! Не столь давно я в поэтическом салоне Петербурга видел, как то же самое проделывал кумир нынешней молодежи, поэт Александр Блок. Что тут скажешь, кроме как: o tempоre, o moris![7])

– —

Г-н Васюков. …Да, да, весьма интересно. Говорите — у берегов Красного моря?

Г-жа Дробышевская. Дважды! Видела там скиты первых христиан, это просто потрясает воображение! Я как раз буду делать доклад на заседании Лондонского общества… И еще кое-что весьма любопытное… Помните, я говорила? Купила как-то в Индии.

Г-н Васюков. О, да, ваша географус (отчего-то он выразился именно так)… Это крайне, крайне любопытно…

– —

Дуня (стряхнув с себя руку господина Петрова). Но-но, без глупостев, Сергей Сергеевич! Вот замуж возьмете — тогда…

– —

Г-жа Ахвледиани (ко мне). И что же вы все-таки думаете, господин прокурор, касательно смерти господина Сипяги?

Ваш пок. сл. Ах, ничего не думаю, княгиня, пускай полиция думает; право же, я — не полицейский и не судебный следователь.

– —

…Тут, однако, я, пожалуй, все-таки несколько слукавил: судебный следователь, каковым я был пятнадцать лет тому назад, уже начинал пробуждаться во мне. Хочу здесь добавить, что в качестве начинающего следователя стажировку я проходил у знаменитого судебного следователя по фамилии Лежебоко[8], раскрывшего множество самых запутанных дел и многому меня научившего, а уж его-то загадка смерти ротмистра Охранки наверняка крайне бы заинтересовала, и никогда бы он не позволил ни себе, ни мне пройти мимо нее стороной.

Как бы поступил сейчас Савелий Игнатьевич Лежебоко, окажись он на моем месте?..

Но мои раздумья на сей счет прервали гномы, явно уже готовые приступить к очередной пытке. Предупредив их намерение спасительной пилюлей, я поднялся в свою комнату, дабы прилечь, — после приема этих пилюль полагалось пару часов соблюдать покой, — и, улегшись, раскрыл прихваченный с собою в дорогу французский роман-фельетон Гастона Леру — хотя и не самой высокой пробы, но весьма занятное чтиво. Особенно меня привлекала в этом авторе тема убийств в запертой изнутри комнате; на сей счет он был мастером весьма хитроумных построений. Я старался читать как можно медленнее, поскольку то была единственная книга, которую я взял с собою в дорогу — полагал, что на водах куплю еще что-нибудь эдакое.

Увы, теперь это было несбыточно, и когда через два часа я дочитал сию книженцию до последней страницы, осознал, что теперь дней десять как минимум мне останется лишь предаваться смертной тоске.

«Впрочем… (тот юный судебный следователь снова пробудился во мне) …впрочем, при учете сложившихся обстоятельств, возможно, будет и не до скуки», — подумал я, и как раз в этот самый момент услышал тихие голоса в коридоре.

На цыпочках я приблизился к двери, — она была весьма тонкой, — и прислушался.

Голоса я сразу узнал — то были господа Кляпов и Кокандов.

— Ради Бога, уж заберите у меня наконец эту штуковину! — хоть и вполголоса, но весьма страстно произнес Кляпов. — И вообще! после открывшегося мне — я решительно. Слышите, решительно не желаю более!..

— Да успокойтесь же вы, лично для вас нет ничего сколь-нибудь опасного.

— Опасностей, как вам известно, я не боялся и не боюсь! А теперь — в особенности!.. И коль не опасно, — зачем же в таком случае прятать это у меня в нумере?

— Я же вам, кажется, объяснял — этот человек явно шпик, он все время терся возле моей комнаты. Если он обнаружит — это может быть совершенно превратно им истолковано. Поверьте, это устройство вовсе не мое, меня лишь просили передать, и я как честный человек не могу не выполнить.

— Да наплевать, наплевать мне теперь, о чем вас таком просили! Та жизнь, которой я жил, — теперь она совершенно кончена!

— Ах, да полно. Да, согласен — произошла трагедия; но в жизни имеются и другие вещи…

— Это в чьей жизни?! В моей жизни — уже не осталось ничего! В особенности — для вас!

— Полно, полно. Ну в последний, в самый последний разочек. Более — никогда, клянусь.

— О, уж эти ваши клятвы!.. Ложь, сплошная ложь! Заберите от меня это немедленно!

— Что ж, заберу, заберу. Непременно. Вечером. А покуда — успокойтесь же вы наконец.

— Успокоиться?! Это вы мне говорите?! При данных обстоятельствах?!..

— Ну будьте же наконец, право, мужчиной, держите себя в руках.

— Извольте-ка, я как-нибудь — без ваших советов!..

— Пардон, пардон… Но все-таки…

Их голоса стали стихать, они, продолжая разговор, спускались по лестнице. Весьма заинтригованный, я тихо вышел в коридор.

Нумер господина Кляпова располагался рядом с моим. Скорее машинально нежели на что-то рассчитывая, я примерил свой ключ к замку его двери, и — о ужас! — он там застрял.

Кляня себя за неуклюжесть, я сделал несколько судорожных движений; тут вдруг замок щелкнул, и дверь открылась, ключ же наконец мне удалось вытащить. Теперь все тот же юнец, судебный следователь, снова толкал меня на подвиги. Впрочем, полагаю, и многомудрый Савелий Игнатьевич Лежебоко в данную минуту поступил бы так же.

Я вошел в этот нумер, в точности такой же, как мой, и огляделся. Где-то здесь должна была быть спрятана эта штуковина. После непродолжительных поисков я обнаружил перевязанную бечевкой коробку, лежавшую в шкафу, аккуратно развязал узлы и тут увидел…

Да, сомнений быть не могло! Это была так называемая «адская машина» с часовым механизмом, устройство, позволяющее взорвать бомбу в определенный момент, однажды я уже видел подобную штуку, когда занимался расследованием дела о покушении на нашего губернатора. Правда, в данном случае, к счастью, самой бомбы в коробке не было.

Увы, я не представлял себе, как теперь со всем этим быть.

Пока что я стал снова аккуратно перевязывать коробку, не переставая прислушиваться, не идет ли кто по коридору, при этом на дверь позади себя, ведущую в туалетную комнату, не обращал внимания, ибо не ждал с той стороны никакой опасности…

Напрасно! Ведь учил, учил меня Савелий Игнатьевич, что наибольшая опасность — она всегда прячется сзади…

В доказательство этого, я вдруг сзади получил сильный удар по голове, мир рассыпался на осколки и тут же померк…

Вечер первый

Пети-жё.

Рай с сюрпризами

Из беспамятства меня вырвал женский голос, звеневший в коридоре:

— Господа, господа! Прошу всех спуститься в залу! Тут возникла великолепная идея! Господа!..

С трудом я из каких-то околупков восстановил в памяти то, что со мной произошло, лишь затем с превеликим трудом открыл глаза, но было совсем темно, только из-под двери пробивалась полоска света. Как это ни странно, рука моя почти сразу ухватила шнурок электрического выключателя.

Когда зажегся свет, я с удивлением обнаружил, что лежу на кровати в собственном нумере, стало быть, кто-то перетащил меня сюда и даже, уложив, заботливо снял с меня пиджак и штиблеты. Я взглянул на часы. Время приближалось к одиннадцати вечера, значит, я находился в беспамятстве не менее семи часов. Голова гудела страшно. На затылке я нащупал основательную шишку.

Тут раздался стук в мою дверь, и теперь я узнал голос госпожи Евгеньевой:

— Петр Аристархович, ну спускайтесь же, спускайтесь вниз! Ей-богу, не пожалеете!..

…………………………………………………………………<…> на нетвердых ногах спустившись по лестнице в гостиную. Здесь уже собрались все остальные постояльцы, присутствовала и хозяйка пансионата, княгиня Ахвледиани.

— Петр Аристархович, наконец-то! — воскликнула госпожа Евгеньева (декольте ее вечернего платья было много глубже, чем то, что я видел утром). — Теперь, когда все наконец в сборе…

— А я звала вас и на five o'clock, и на ужин, — сказала мне княгиня Ахвледиани, — но отчего-то вы не отзывались.

— Да, да, устал, признаться, с дороги, — пробормотал я.

Госпожа Евгеньева нетерпеливо продолжала свое:

— Послушайте, что мы тут с княгиней и с Оленькой Дробышевской придумали, чтобы нам всем не околеть от скуки, пока нас там раскапывают! Предлагается принять участие в забавной игре… Как вы, Ольга Михайловна, это назвали?

— Пети жё[9], — подсказала госпожа Дробышевская.

— Да, да, именно так!

— Это что же, — поморщился профессор Финикуиди, — каждому всякие гадости про себя рассказывать, как, помнится, в романе у господина Достоевского?

— Ах, ну зачем же непременно гадости?! Просто забавные истории из своей жизни. Только, ради Бога, не про покойников и не про пальцы всякие оторванные, — игриво погрозила Евгеньева генералу.

— Скорее — как в «Декамероне» у Боккаччо, — вставила Дробышевская.

— Как же-с! Читали. — Генерал хмыкнул в усы. — Дьявола в ад, и все такое… М-да, презабавная, презабавная книженция.

Евгеньева снова погрозила ему пальчиком:

— Ну-ну, ваше превосходительство, уж не до такой, конечно, степени, как в той новелле про дьявола. Но главное вы уловили верно: в каждой истории непременно должна быть l'amour, обязательно l’amour, без этого история не принимается. Всякий вечер собираемся в этой зале, и тот, кому выпадет фант, рассказывает свою историю, непременно из собственной жизни!..

— И как же прикажете вот так вот разоблачаться, когда тут и дамы, и вон даже — почти что дитя? — он кивнул в сторону юной Ми.

— Я не дитя! — вскинулась та. — Поверьте, я уже многое видела в этой жизни.

Прозвучало настолько забавно, что мало кто смог удержаться от улыбки.

— Вот видите, никто из дам не возражает, — сказала княгиня Ахвледиани.

— И потом, — добавила Дробышевская, — мы все в скором времени (надеюсь) отсюда разъедемся и мало вероятности, что когда-либо еще в жизни пересечемся. Мне кажется, это может способствовать большей раскованности.

— Хм, пожалуй что… — согласился с ней господин Васюков. — Только сразу так и не сообразишь, что рассказывать…

— Зачем же сразу? Тот, кому выпадет фант, получит сутки на размышления. Амалия Фридриховна, нужен какой-нибудь картуз.

— Да-да… Абдуллайка! — позвала княгиня. — Неси сюда свой картуз.

— А я пока, позвольте, приготовлю фанты, — сказала Евгеньева.

Она отошла к окну и принялась разрезать маникюрными ножничками лист бумаги на квадратики.

Я вглядывался в лица присутствующих в зале. Кто-то из них не столь давно саданул меня чем-то увесистым по голове; кроме того, этот «кто-то» знал, что я учинил обыск в чужом нумере, и я пытался угадать, кто же это из собравшихся тут…

Нет, понять это было решительно невозможно!..

И еще я думал: зачем господину Кокандову понадобилась «адская машина», кто он вообще такой?..

Кокандов стоял с невозмутимым видом — по крайней мере, едва ли он знал об учиненном мною обыске.

И снова чудилось, что змея где-то рядом притаенно шуршит…

— Ну вот, все готово, — сказала Евгеньева, насыпая свернутые фанты в Абдуллайкин картуз. — Прошу, господа, тяните по очереди!

Первым, позадержав дыхание, вытащил фант Петров.

— Пусто! — развернув фант, с преизрядным облегчением выдохнул он.

Далее последовала моя очередь. Я с опаской взял фант. Пока что это пети-жё казалось мне затеей довольно сомнительной.

По счастью, фант мне выпал тоже пустой.

— Недолет… Недолет… — комментировал все это генерал Белозерцев.

Третьим тянул фант господин Васюков.

— А вот это — вилка! — сказал генерал, заглянув ему через плечо.

— Да… — смущенно проговорил Васюков. — Я, стало быть, первый… Но я… право же… Совершенно не представляю…

— Вот и подумайте хорошенько, — сказала ему Евгеньева, — до завтрашнего вечера у вас достаточно времени. Не бывает, чтобы в жизни у солидного мужчины не нашлось чего-нибудь такого.

— Хорошо, я подумаю, сударыня, — пообещал Васюков.

— Вот и славно!.. На сем пока и прервемся… До завтра, господа!

Только по возвращении в свой нумер я осознал, сколь неуместным будет это пети-жё поблизости с лежащим в леднике покойником… В добавок — по соседству с адской машиной; вдобавок — когда знаешь, что кто-то из здешних постояльцев недавно оглоушил тебя чем-то увесистым.

Улегшись, я стал думать, чем займу себя завтрашним днем. Тот молодой судебный следователь то и дело впрыгивал в меня и уговаривал заняться расследованием и убийства, и всех странностей, скопившихся в странном воздухе этого пансионата.

Впрочем, никакого толкового плана действий юнец-следователь предложить покамест не мог, а накопившаяся усталость не давала и седовласому прокурору что-либо подсказать этому юнцу. Да и шишка, образовавшаяся на голове у его превосходительства господина прокурора теперь болела нещадно, заглушая даже гномов, подбиравшихся к нутру.

Я принял пилюлю. Гномов она заглушила, но против боли в затылке оказалась бессильна, так что пришлось принимать еще и снотворное, и только после этого мне кое-как удалось уснуть. Сквозь сон мерещилось: снова змея шуршит где-то рядом…

Разбудил меня среди ночи грохот, донесшийся со стороны лестницы — явно кто-то по ней скатился вниз. Вслед за тем послышался мужской голос:

— Черт!.. Да что вы себе позволяете?!.. Вы с ума сошли!..

После чего снова все стихло, но уснуть мне теперь уже более так и не удалось до самого утра.

Да, по всему, этот «Парадиз», то бишь «Рай», был со своими сюрпризами!

* * *

Телеграммы[10]

ТАЙНОМУ СОВЕТНИКУ ОСИПОВУ

СРОЧНО

СЕКРЕТНО

В СОСТОЯВШЕМСЯ ВЧЕРА ТЕЛЕФОННОМ РАЗГОВОРЕ РОТМИСТР СИПЯГО СООБЩИЛ ЗПТ ЧТО ЗПТ ПОМИМО ЕГО ОСНОВНОГО ЗАДАНИЯ ЗПТ ВСТРЕЧИ С ПИЛИГРИМОМ ЗПТ ЗИГФРИД ИМ ТАКЖЕ ОБНАРУЖЕН

НО В СВЯЗИ СО СХОДОМ ГОРНОГО ЛЕДНИКА РОТМИСТР ОТРЕЗАНЫ ЗПТ ОТЧЕГО ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ ОПЕРАЦИИ ГАМАЮН ПОКА НЕВОЗМОЖНО

УТРОМ ЗПТ ПОКА БЫЛА ТЕЛЕФОННАЯ СВЯЗЬ ЗПТ НЕ ИМЕЛ ОТ СИПЯГИ НИКАКИХ ВЕСТЕЙ

ПРОБИТЬСЯ СКВОЗЬ ЛЕДНИК В ТЕЧЕНИЕ БЛИЖАЙШЕЙ НЕДЕЛИ ЕДВА ЛИ УДАСТСЯ

ОСТАЕТСЯ НАДЯТЬСЯ ЗПТ ЧТО СИПЯГО В СИЛУ ЕГО ОПЫТА САМ СУМЕЕТ ПРИНЯТЬ НАДЛЕЖАЩЕЕ РЕШЕНИЕ

НАЧАЛЬНИК СЕВЕРО-КАВКАЗСКОГО

ОТДЕЛЕНИЯ ЖАНДАРМСКИЙ РОТМИСТР

БУРМАСОВ

– –

РОТМИСТРУ БУРМАСОВУ

СЕКРЕТНО

НЕ ВОЛНУЙТЕСЬ ЗПТ СИПЯГО СПРАВИТСЯ САМ

ОСИПОВ

– –

Из газеты «Губернские новости»[11]

Как уже сообщалось в нашем предыдущем выпуске, второго дня полиция захватила притон с малолетними рабынями.

Изловленный как хозяин притона некий г-н Жучков, как выяснилось, в действительности хозяином не являлся, он лишь выполнял чьи-то указания. То же относится и к его супруге, г-же Жучковой.

Оба они, а также двое охранников и их подручных по борделю, были задержаны и на время следствия расселены по разным камерам тюрьмы предварительного заключения.

Увы, всех четверых наутро нашли мертвыми, с явными следами насильственной смерти. Не станем сообщать всех ужасающих подробностей; обмолвимся лишь, что г-на Жучкова нашли с камнем во рту, вбитом ему в самое горло. Другие смерти — того ужаснее.

Отчего-то на стене камеры, в которой нашел свою смерть г-н Жучков, на стене было сажей начертано по-немецки слово «Stein» (камень), от чего тот, собственно, и принял смерть.

Истинный хозяин притона, на коего работал г-н Жучков, разыскивается, но, как мы полагаем, едва ли когда-либо будет изловлен.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Проделки Беяз Шаулы. — «Пулемет-хреномет» и «революция-хренолюция». — Новые сюрпризы.

Завтрак, как и обед давешний, происходил за table d'hot[12]. Хозяйка, Амалия Фридриховна, завтракала вместе с гостями, а из постояльцев пансионата по какой-то причине отсутствовал только инженер, господин Шумский.

— Дуня! — позвала княгиня.

Девушка немедля явилась на зов.

— Дуня, — строго спросила княгиня, — ты господина инженера случаем не забыла пригласить?

— Как же! Три раза к ним стучалась! Должно, спят очень крепко.

— Что ж, оставь для него жульен, потом еще раз подогреешь.

— Так жульен никак нельзя ж подогревать по второму разу, Амалия Фридриховна, спортится он.

— Да, пожалуй… Ладно, ничего не поделаешь, будет есть холодный, сам виноват.

— И весьма, весьма пожалеет, — вставил купец Грыжеедов, как раз в этот момент с наслаждением поглощая грибной жульен. — Сейчас, пока он теплый, вкус — преотменнейший! Давненько такого не едал! Премного благодарен, Амалия Фридриховна.

Княгиня, довольная, кивнула:

— Да, Лизавета у меня отличная стряпуха. За что и плачу ей, как повару в первоклассной ресторации.

Гости наперебой принялись нахваливать и жульен, и прочую снедь, я же, вспомнив о звуках, донесшихся до меня ночью, все внимательнее приглядывался теперь к нашему молчуну-учителю, господину Петрову. Он пользовался лишь вилкой, держа ее в правой руке, поскольку ладонью другой руки все время прикрывал левую сторону лица, но когда он, на какой-то миг забывшись, чуть сдвинул ладонь, я увидел, что эта часть лица у него изрядно распухла, а под левым глазом образовался основательный синяк.

Господин Львовский тоже заметил у него это украшение и по природной то ли глупости, то ли простоте, то ли бестактности воскликнул:

— Батюшки! Сергей Сергеич, да что ж с вами такое приключилось?! У вас же, право, под глазом натуральнейший… как бы это?..

— Фингал, — подсказала Ми.

— Да тут такая история… — пробормотал тот. — Нынче что-то не спалось, спускался ночью по лестнице, хотел свежим воздухом подышать, да по неловкости и сверзился. Все ступеньки пересчитал — вот оно и…

Прежде я лишь однажды слышал его голос, оттого тогда, ночью, и не узнал. Теперь не сомневался — то был он!

— Теперь вот и рука болит, и ребра, — добавил Петров.

— Не знаю, как начет руки и ребер, — прошептал мне на ухо сидевший рядом Кляпов, — но фингал такой получается вовсе не от ступенек, а исключительно от рукоприложения, это уж поверьте мне.

Да, его правота не вызывала у меня сомнений.

— Как же так получилось? — не унимался Львовский. — Лестница тут всегда освещена, а ступени широкие. — Экий вы, ей-Богу, голубчик, не осторожный!

Во мне настолько взыграло любопытство, что в бестактности я даже перещеголял господина Львовского. Произнес:

— Да, я слышал спросонья, как вы навернулись. Еще удивился — кого это вы там обругать изволили? Оказывается — их, ступеньки! И поделом!

— И это совершенно не лишено смысла, — вступила в разговор Дробышевская. — В каждом предмете, даже в лестнице, прячутся мистические силы, иногда добре, а иногда, как в данном случае, весьма злокозненные. Мир полон самых разнх дỳхов, иногда весьма не дружественных к нам, уверяю вас, господа. Просто не всем дано это узреть.

Петров зарделся — трудно сказать, от чего более, от своего столь явного вранья или от столь абсурдного объяснения. Он проговорил:

— Вы, возможно, правы, но в данном случае… Просто мне показалось, что кто-то толкнул меня в спину. Но потом, придя в себя, увидел, что там — никого.

И тут вдруг Дуня подала голос:

— Это он шутки шуткует, он колобродит! Точно говорю, — он!

— Что за глупости? Кто — «он»? — спросила княгиня.

— Он! Этот бес! Абдулла называет: Шаула.

— По-татарски — «призрак», — пояснил генерал Белозерцев. — Я по-ихнему, по-татарски, еще с Геок-Тепа малость понимаю.

Дуня подтвердила:

— Вот-вот! Абдулла говорил: Беяз Шаула. Белый Призрак, то есть.

Когда-то судебный следователь Лежебоко учил меня, что мелкие подробности способны помочь изобличить любую нечистую силу. Сейчас, кажется, настал соответствующий момент. Увидев, что Петров близоруко щурится, я вспомнил, что вчера на нем были весьма приметные очки с толстой костяной оправой. Наверняка, тот Шаула, что саданул ему в глаз, и сломал эти очки. Но тогда, коли это все же не призрак, а человек, он неминуемо должен был поранить себе рук.

Я внимательно осмотрел руки всех сидевших за столом, но никаких следов ни у кого из них на руках не обнаружил.

Неужто и впрямь призрак?.. Вздор, конечно!..

Тем временем Дуня продолжала поминать этого самого Шаулу.

— Ах, опять все те же глупости… — вздохнула госпожа Ахвледиани. Затем пояснила для остальных: — Видите ли, у здешних детей гор существует такое поверье: дескать, когда сходит этот ледник, просыпается спавший досель под ним этот самый Беяз Шаула и творит свои проказы. — И укорила горничную: —Ты бы хоть, Дуняша, избавила нас от этих глупостей, ей-Богу.

Та вспыхнула:

— «Глупостей»?! А гребень мой — тоже, выходит, глупость, да?!

— Что еще за такой гребень? При чем тут?…

— А притом!.. Я хотела вам после рассказать, но раз уж так… Вот он, полюбуйтесь! — С этими словами она достала из кармана своего передника гребень для держания волос, украшенный разноцветными стекляшками. — Это «глупость», или что?!

— Ну гребень — и что с того?

— Да вы смотрите, что с ним сотворили! Абдулла сказал — теперь не поправишь, зубчики сломаются.

И тут я увидел, что два его медных зубца отогнуты, и вместе они напоминают некую конструкцию, подобную которой я, будучи судебным следователем, видывал не раз у N-ских воров, а именно — весьма умело сотворенную отмычку для замков. К слову сказать, изловленный у нас, в N., вор-домушник по кличке Ноздря однажды во время допроса даже в подробностях объяснил мне, как этой штукой пользоваться.

— Подумаешь! — сказала княгиня. — Ну наступил кто-нибудь невзначай на твой гребешок.

— Да?! А кто его из прически вынул по-незаметному? Он у меня завсегда крепко сидит в волосах.

— Да кому он нужен? Ему цена-то три копейки.

— Ну, положим, не три, а все семьдесят пять, три четверти рубля; для меня деньги немалые, десятая часть жалования, как-никак.

— Ладно. Но если кто-то и позарился, то откуда он снова у тебя?

— То-то и оно! Абдулла нашел возле лéдника.

— Сама же там, наверно, и обронила. А кто-то потом наступил.

— Да не была, не была я вчера вечером возле этого лéдника! Когда гости стали расходиться, сразу пошла к себе наверх. Здесь, в зале, он был еще на мне, а вернулась к себе — нет его! А мимо лéдника этого я вообще нынче не хожу, боюсь я до жути покойников, это уж Абдулла там нынче утром проходил. Он сказал: точно — это Беяз Шаула абекай. «Наколдовал», то есть. А кто бы еще? Люди — то здесь все — приличные.

«Да уж, приличней некуда», — подумал я, вспомнив про шишку на своей голове. Да и жертва кого-то из «приличных людей», ротмистр Сипяга, уже третий день лежал, не отпетый, совсем поблизости. Если прибавить к этому нынешний вид господина Петрова и обнаруженную мною адскую машину, то трудно сыскать публику более порядочную, чем та, что собралась здесь!

Дуня стряхнула набухшую слезинку.

— Что плачешь, глупая? — спросила княгиня. — Если нет другого горя, кроме как эти твои семьдесят пять копеек, то я тебе, так и быть, возмещу.

— Благодарю, конечно, но я — не по деньгам… Просто замуж теперь не возьмут, а у меня уж третий десяток — к середине.

— Отчего ж не возьмут, из-за заколки, что ли?

— Вот вы потешаетесь, барыня, — сквозь слезы сказала Дуня, — а Абдулла мне говорил…

— И что же он говорил такого?

— Говорил, что этот Беяз Шаула — он не зря у девушек вещи ворует. Это значит, что он ее себе в невесты облюбовал. А коли так — он теперь никому подступиться не даст.

— Тоже Абдуллайка сказал? Боже правый, глупости какие!

— И вовсе даже не глупости! Он рассказывал… У них в ауле такое было шестьдесят лет назад; тоже тогда лавина с гор сошла, и Беяз Шаула проснулся. Тогда у одной девушки вещи начали пропадать, а потом все, кто к ней сватался, помирали: кто от болезни какой-нибудь помрет, кто вдруг с обрыва сверзится…

— …а кто — с лестницы… — по-жеребячьи гыгыкнул господин Львовский.

После его слов все как-то машинально перевели взоры на красного, как вареный рак, опустившего глаза Петрова.

Повисшую тишину снова нарушил господин Львовский.

— Кстати, господа, — сказал он, — в моей комнате, кажется, тоже какой-то… как его там?.. Беяз Шаула (гы-гы!) побывал. Вот, посмотрите-ка. — С этими словами он достал из кармана какой-то темный стеклянный бутылек.

— Что это? — спросила княгиня.

— Не могу знать, ибо, даю слово — сей предмет не мой, и как он очутился у меня, я ведать не ведаю. Тут на нем что-то написано, но… я не могу понять.

— Дайте-ка сюда, — попросил профессор Финикуиди и прочел: — Оculus guttis. Что означает всего-навсего — капли для глаз.

— С роду ничем подобным не пользовался! — воскликнул Львовский. — С глазами у меня, тьфу-тьфу, все в полном порядке.

— К тому же флакон пуст, — сказал Финикуиди.

— Где вы это нашли? — спросил я.

— Представьте себе, в кармане собственного пиджака. Вот этого самого. Утром стал надевать, а там, в кармане, что-то… Я этот пиджак в последний раз только позавчера надевал, в тот день, когда несчастный господин Сипяго… — Он примолк.

— Да, мы еще мало знаем о мире темных сил, — изрекла многознающая госпожа Дробышевская, а настроенная более практично госпожа Евгеньева сказала:

— При известной ловкости рук кто-то мог вам и на ходу положить. Вы могли и не заметить, когда вечером разоблачались, не так ли?

— В сущности, вполне мог, в тот вечер, признаться, вина выпил с господином Шумским. Но если кто-то подсунул — то, спрашивается, зачем?

— Ну а вы-то как полагаете?

— Да, собственно, ничего я даже и не полагаю. Вот, думаю, господин профессор определит, что там было, для того и прихватил с собой. Вы ведь, кажется, химик, профессор? — обратился он к Финикуиди.

— Ну-ка, попробуем, — сказал профессор. — Дайте-ка сюда… Вообще-то для определения нужны колбы, реактивы; но… можно и проще… — С этими словами он взял со стола уксус, накапал немного во флакон, встряхнул его, затем произнес: — М-да, тут было все что угодно, но точно не глазные капли. Как мне не хватает моей химической лаборатории!

— Уж случаем не яд ли?! — испугалась госпожа Евгеньева и отодвинула от себя подальше бокал с минеральной водой.

Купец Грыжеедов, уже было собиравшийся запить сельтерской водой проглоченный ломоть осетрины, тоже поставил на место свой бокал. У остальных вид был такой, точно увидели проползающую змею.

Профессор не стал никого успокаивать.

— Не знаю, не знаю… — проговорил он. — Была б лаборатория — тогда бы… В здешних условиях не могу даже сделать пробы на заурядный арсеникум?

— На что-с? — насторожился Грыжеедов.

— На арсеникум, в быту называемый мышьяком.

— Дуня! — прервала его рассуждения Амалия Фридриховна. — Ты чем мышей травишь? Этим самым… арсеникумом?

— Мне такое и повторить-то… Не-е, я их — порошком. Я его в аптеке в прошлом годе покупала. Да уж давно и не травила — с первого же разу мыши передохли все…

Тем временем профессор, чиркнув спичкой, стал нагревать флакон.

— Нет, во всяком случае, не арсеникум, — наконец заключил он.

Более, однако, никто из присутствующих не прикоснулся ни к еде, ни к питью.

— Так ты говоришь, инженер Шумский никак не отозвался на стук? — настороженно спросила княгиня горничную.

Та лишь покачала головой.

На какое-то время над столом повисла напряженная тишина.

— Иди постучи погромче, — приказала Амалия Фридриховна. — А если не отзовется — что ж, тогда будем ломать дверь.

И в этот самый момент…

— А вот и я! — послышался из темной прихожей разбитной голос, как у циркового гаера. — Прошу вели… вилле… великодушно простить за опоздание…

С этими словами в гостиную вступил никто иной, как господин Шумский. И хотя он едва передвигал ноги, но был вполне себе жив и даже здоров, если не считать того, что был он, совершенно очевидно, пьян, причем пьян что называется до чертиков.

— Дает инженер! В стельку наклюкался! — резюмировала его появление Ми

— Мне пок-казалось, вы тут что-то хотели л-ломать? — обрушившись в кресло, спросил Шумский. — Это вполне даже можно! Только чур, я командую, п-поскольку я — инженер! Итак, что л-ломать будем, господа? Л-ломать — дело хорошее. Ломать — не строить!

Ему долго объясняли, что ничего, слава Богу, ломать уже не надобно, а он все хорохорился и рвался в бой, с трудом удалось его угомонить и усадить в кресло. Но вообще-то все искренне радовались его появлению, ибо это и впрямь было первое радостное событие за все утро.

– —

…………………………………………………………………………………………………….

…………………………………………………………………<…> мы же с профессором Финикуиди тем временем играли в шахматы. Семипалатников, Грыжеедов, Кокандов и Львовский, стоя по сторонам, наблюдали за нашей игрой. Инженер Шумский похрапывал, лежа там же, в гостиной, на кушетке.

Вообще-то я играю весьма недурственно, однако тут мысли мои витали где-то на отдалении, я допускал одну промашку за другой, и наконец профессор, объявив мне шах, сказал:

— М-да, в такой позиции господин Ласкер на вашем месте, пожалуй, уже сдался бы.

— Да, да, сдаюсь, — поспешил согласиться я.

— Еще одну партию?

— Как-нибудь в другой раз, нынче я, право, как-то не в форме.

— Понимаю, — кивнул профессор. — Я, знаете ли, тоже чувствую себя не в своей тарелке после случившегося, все думаю…

— О призраке этом?.. Как бишь его, черт?!..

— Вот уж в мыслях не было держать в голове! Призраки, как известно, — объекты, в природе не существующие, посему и раздумывать о них — пустое… На душе, однако, тревожно, правда, по совсем иной причине.

— По какой же? — полюбопытствовал Кокандов.

— Да тревожно и зыбко нынче все на планиде нашей, крутящейся в мироздании. При нашей нынешней оторванности от мира, остается лишь гадать, что там… — он махнул рукой на пейзаж за окном, — что там сейчас происходит. Неспокойно, ох, неспокойно вступаем мы в завершение Эры Рыб!..

Грыжеедов прокашлялся, затем сказал:

— Осмелюсь вставить… Вы, конечно, человек университетский, не мне чета, касательно ваших «эр» ничего не смыслю, могу опираться лишь на здравое чувство. Так вот, оно мне говорит: ничего там плохого не происходит, и движемся мы исключительно к лучшему.

— О да! Все к лучшему в этом лучшем из миров! — иронически отозвался профессор. — Вы мне напоминаете господина Панглоса[13].

— Виноват, с этим господином не знаком-с, но если бы он при мне произнес эти слова, то я не стал бы ему возражать. Видит Господь — хоть мы и наша матушка Россия в достатке натерпелись уже всяческого, но теперь притихло все на долгое-долгое время, и в обозримом будущем не ждут нас ни войны, ни эти, ну их к лешему, революции.

— Да, бытует и подобное мнение, — кивнул Финикуиди. — Профессор Менделеев из Петербурга… мы с ним как раз на эту тему беседовали незадолго до его смерти… так вот, он даже, знаете ли, прогноз составил на случай столь благоприятного развития. По его подсчетам, в этом случае к началу Эры Водолея, лет, стало быть, менее, чем через сто, население нашего отечества превысит миллиард (каково?!), а по промышленному производству мы превзойдем не то что какие-то там Североамериканские штаты, но даже Францию, и даже самою Великобританию.

Грыжеедов воскликнул:

— А что! И переплюнем, непременно переплюнем! Верю я в нашу Россию-матушку! Да Россия, если ей только не мешать…

Господин Семипалатников улыбнулся своей надменной улыбкой — трудно определить, то ли в знак согласия с этими словами, то ли внутренне отторгая их, а Финикуиди сказал:

— Вот и покойный профессор Менделеев тоже верил, да и подсчеты его были, в сущности, верны… Коли бы только не одно маленькое «если»: если до тех пор не случится ни войн, ни революций, то есть если вас, Прохор Васильевич, не обманывает ваш достохвальный оптимизм. Кстати, на чем сей оптимизм у вас зиждется, любопытно было бы знать.

— Вы о чем конкреКтно, о войнах или же о революциях?

— «КонкреКтно» — о революциях, — по-прежнему глядя на него с насмешкой, пояснил Семипалатников.

— Да очень просто! Натерпелись уже! Будет! «Довольно!» — сказала Россия! Только-только начинаем жить по-правильному, это после реформы покойного Петра Аркадьевича[14] даже в глухих деревнях понимают: возьмись за дело — и без всяких революций будет дадено тебе всё. Хоть бы взять к примеру (уж простите великодушно) вашего покорного слугу… Я ведь в девятьсот седьмом годе с десятка пирожков в день начинал, продавал их по деньге[15] за штукую, за вычетом расходов, две с половиной копейки был весь мой навар в день. Только я эти копеечки не пропивал, не проедал, а пускал дальше в дело, — и что? Уже через месяц продавал по сотне в день. А через год про пирожки «От Жерома» знала уж вся Губерния!

— От… простите… кого?.. — не понял Львовский.

— Ну это я так назвал. Сами понимаете: для благозвучности.

Конечно, Львовский, по природной глупости, не смог промолчать.

— Да, — сказал он, — пирожки «От Грыжеедова» — это бы оно как-то… — И, поймав на себе укоризненные взгляды, стушевался: — Нет, это я так… Ровно ничего не имея в виду…

— Ничего-с. Мне и самому порой бывает забавно… Да, так вóт: третью гильдию себе приобрел; а сейчас, когда по шести губерниям мои пирожки пошли, — уже вторую. Теперь думаю первую гильдию приобрести и тогда открыть производство и в Берлине, и в Праге, и в Вене[16], уже имеются на сей счет кое-какие договоренности… То есть это я к тому, что каждый так может; так к чему же, я вас спрашиваю, какие-то там революции? Господа революционисты, я слыхал, о счастье народном пекутся; ну так вот он, счастье, бери его голыми руками!

— Ну, если счастье одними пирожками мерить… — начал было Кокандов, но профессор перебил его:

— Ладно, с революциями, положим, разобрались; ну а войн почему не будет, тоже любопытно было бы знать.

— Да потому что невозможны они нынче, войны!

— Вот как? Всегда были возможны, а теперь видите ли, — невозможны! Извольте-ка пояснить.

— Пожалуйте… Я, правда, человек не военный, но с господами офицерами вожу дружбу, и вот что мне сказал один подполковник, командующий батальоном. Теперь, с появлением пулемета, войны решительно лишены всяческого разумного смысла. Посудите сами: на каждый батальон полагается два пулемета, стало быть, по восемь пулеметов на полк, на дивизию — еще в три-четыре раза больше. А даже один! — слышите, один! — пулемет способен из окопа за минуту посечь сотню наступающих! А сколько минут требуется для наступления?.. То-то! Перемножим все на все, и выйдет, что через двадцать минут целой дивизии как не было! И какие, скажите мне, могут быть войны при таком подсчете?

Тут вмешался генерал Белозерцев, стоявший в этот миг позади меня.

— Умен ваш подполковник, — сказал он. — Да-с, умен, с этим не поспоришь! И считает он, видно, хорошо столбиком. Только вот что я, старый вояка, вам, господа, скажу: войны — они не от смысла происходят и не от столбиков, и вообще не от разума. А происходят они от дурости людской и от амбиций немереных. Ну а дурость — ее никогда и никакими пулеметами не истребишь и никакими столбиками не посчитаешь. На том наше военное сословие и держится, иначе давно бы род людской разогнал нас, дармоедов; а вот же, канальи, все еще таки существуем!.. Что же касательно пулемета… Да, видел я его в деле, машина, подтвержу, основательная. И в подсчетах ваш подполковник, должно, не ошибся, только вот чтó сие означает? Лишь одно: что поляжет солдатỳшек бравых ребятỳшек великое множество, ничего более.

Я спросил:

— Так что же, по-вашему мнению, война в близком времени все-таки будет?

— А это уж — все равно что сегодня, во вторник, задаваться вопросом, будет ли когда-либо пятница. Нет, не завтра, — но всенепременно настанет! То же и с войной. Ибо она — в дурьей человеческой природе, а как известно, против природы, пардон, не попрешь. Ну а там, где война, — там и голод, и чума, и революция, все, то есть, ангелы Апокалипсиса. Уж поверьте, не запозднятся!.. А вы говорите — пулемет…

— Пулемет-хреномет!.. Революция-хренолюция!.. — подал голос с кушетки на миг проснувшийся Шумский. — Лучше скажите, никто ли не желает доброго французского коньячка? — Он извлек из-за пазухи флягу, однако тут же на лице его изобразилось разочарование. — Увы, пусто, господа, так что — my apologies[17]…

Все, кроме генерала, заулыбались, тот же сказал с печалью в голосе:

— Спите, спите, мон шер, завтра всего лишь среда, до пятницы еще далеко, — и после этих его слов зависла тревожная тишина.

Но кто бы из присутствующих знал, что даже его превосходительство был настроен чересчур оптимистично, что его фигуральная пятница уже наступила, ибо примерно в эту самую минуту уже прогремел тот самый роковой выстрел в боснийском Сараеве, и все наши разговоры показались бы нелепыми для любого, кто не был, подобно нам, отрезан от остального мира, уже начинавшего свое падение в бездну…

Должно быть, глупость — все же лучшее лекарство от тяжких дум. Господин Львовский первым вывел все на веселую ноту.

— Посмотрите, посмотрите-ка на господина Васюкова! — шепнул он. — Как он гоголем выхаживает! Прямо Наполеон перед Ватерлоо!

Тот, явно ничего не замечая вокруг, действительно чем-то похожий на Наполеона, расхаживал взад и вперед в другом конце гостиной и при этом явно вел какой-то неслышный разговор с самим собой, ибо он то удовлетворенно кивал самому себе головой, то вдруг приостанавливался, мучительно раздумывая над каким-то мучительным вопросом.

Львовский все так же шепотом пояснил:

— Это он к нынешнему пети-жё готовится. Интересно, интересно, что нас сегодня вечером ждет!..

Дамы тоже уже собрались в гостиной и, поглядывая на шагистику Васюкова, тоже с очевидным нетерпением ожидали начала игры.

Между тем, гномы уже начинали подбираться к моему нутру, и мне необходимо было очередной таблеткой подавить их кровожадность.

Впрочем, тут мне в голову пришла одна мысль. Все, кроме прислуги, собрались в зале, и этим грех было не воспользоваться.

Что ж, сударь Беяз Шаула, отмычками орудовать, ей-ей, не вы один умеете! А уж как виртуозно это умел Савелий Игнатьевич Лежебоко! С этой мыслью я незаметно покинул …………………………………………………………………………………..

……………………………………………………………………………………………………..………………………………………………………………………………………………………

Две следующие затем страницы рукописи были почему-то залиты водой, строки совершенно расплылись, лишь в некоторых местах процарапывались обрывки фраз, как то:

— …от напряжения даже забыв о своих гномах…

— …Господи, а это еще что?!..

— …сколько ж всяких снадобий!

— …открывая крышечку…

— …Боже, какая красота!..

— …Да неужто же?!.. Ах, вот оно, оказывается как!.. Вот уж не ожидал!..

— …Нет, нужно сделать кое-что еще…

— …И в вашем нумере тоже поглядим…

— …любопытно бы узнать…

— …Впрочем, при нынешнем развитии методов… возможно и это…

— …Да, да, помнится, в подобных случаях нужен гуммиарабик…

— …А это что за бумаженция?.. Ну-ка, мы ее… Не забыть потом положить на место…

— …и с чувством исполненного долга…

[Явно здесь Петр Аристархович сделал для себя некие немаловажные открытия, но неумолимое время и печка, возле которой хранились эти листы, свершили свое дело[18].—Юрий Васильцев.]

<…> и с чувством исполненного долга я наконец вернулся в свой нумер, где таблетками подавил голод своих гномов, после чего мог без мук дожидаться предстоящего вечернего пети-жё.

А покамест я развернул найденную мною в том нумере бумаженцию. Это была страница из какого-то журнала, вырванная весьма не аккуратно. Вот она.

…и именно, в ту глубоко феодальную пору, примерно в середине XVI века, в некоторых германских княжествах возникает организация под названием «Тайный Суд». Подчеркнем, что речь идет о временах, когда самого понятия о честном суде и о справедливости в обществе фактически не существовало, все держалось на так называемом «феодальном праве» (т. е. на праве феодалов творить над представителями трудовых классов любой произвол), и только обратившись в этот самый Тайный Суд, простые люди получали хоть какую-то возможность добиться возмездия.

…Звание члена Тайного Суда, так же, как и звание палача этого суда, было наследуемым и переходило исключительно от отца к сыну…

…Как правило, выносился смертный приговор, обозначенный одним из пяти слов: «Stock» («палка»), «Stein» («камень»), «Strick» («веревка»), «Gras» («трава»), «Grein» («страдание»), поэтому символом Тайного Суда были пять букв — SSSGG, — наводившие ужас на каждого, кто попадал в его сети…

…и этого барона, приговоренного Тайным Судом, на другое утро нашли прибитого деревянным колом к земле, так как приговор гласил: «Палка» («Stock»)…

…там и обнаружили садиста-виконта с размозженной камнем головой. («Stein»!)

…Однако вскоре маркиза нашли. Он был повешен, ибо в приговоре значилось: «Веревка» («Strick»)

…и там, в пещере, этот польский магнат был вынужден питаться одной травой, пока не скончался от голода и страданий («Gras» и «Grein»)…

«Господ Боже, — подумал я, — какие бредни в нынешних журналах печатаются». Затем (снова же воспользовавшись отмычкой) вернулся в тот нумер и положил листок на место.

До нашего пети жё оставалось еще часа четыре, и я ……………………………………………………………………………………………………

Вечер второй

L’amour et la mort[19].

(Признание в убийстве)

Все уже расселись по своим местам, а господин Васюков (буду пока называть его так) все еще продолжал мерить шагами пространство гостиной, видимо, обозначенное им как подиум.

— Ну же, Иван Иванович, — подала голос госпожа Евгеньева, — все в сборе и все в нетерпении. Давайте-ка, давайте — отрабатывайте ваш фант!

— Да, да, — вставил Львовский, — лично мне весьма любопытно, как вы выкрутитесь.

Васюков театрально поклонился:

— Что ж, господа… Только вы, наверно, думаете, что я, наподобие того Фердыщенки, — про мелочь какую-нибудь, про какие-нибудь украденные три рубля[20]… — (Он оказался начитаннее, чем можно было сказать и по его виду, и по его должности, о которой я уже знал.) — Нет, господа! Я решил сделать признание… Да-с, признание… — И выстрелил в залу: — Признание в совершенном убийстве!

Разнеслось тихое «о-о-о!», и лишь Евгеньева скривила губы:

— Но мы-то ожидали, что будет про l'amour… — На что Васюков ответствовал:

— Будет вам, сударыня, и l'amour, и la mort, две эти госпожи часто шествуют бок о бок.

— Однако же, — вставил Шумский, еще, кажется, не до конца протрезвевший, — с такими признаниями вам бы не к нам, а в полицейский участок.

— И полицейский участок вам будет. К слову, там меня признали невиновным, даже уголовное преследование не стали для меня учинять… Но вы, однако, намерены слушать, господа?

— Действительно, дайте же наконец ему рассказать, господа, — потребовала Амалия Фридриховна, глядя на него с пристальным интересом.

Послышалось:

— Да, да!

— Дайте же ему!..

— Не перебивайте!

— Слушаем вас, Иван Иваноыич!

— Отлично! — сказал Васюков. — В таком случае, сперва позвольте небольшую преамбулу. Появилась в нашем городе… скажем так: в своем роде царица Клеопатра…

— Тоже египтянка? — спросила Дробышевская.

— Нет, это я в фигуральном смысле. Вам, надеюсь, известна легенда об одной прихоти той египетской царицы? Она предлагала юношам ночь своей любви, но с условием, что за эту ночь ее любовник заплатит своею жизнью.

— О, великолепно придумала! — воскликнула Евгеньева, похоже, о той царице слыхом не слыхавшая. — Все, все, молчу! Продолжайте, Иван Иваныч! Я вся в нетерпении!

— Да-с, — кивнул он. — Итак… Проживал я тогда в губернском городе… ну да это неважно, как он называется… И вот стали случаться в нашем городе самоубийства, причем все — на единообразный манер, и все были напрямую связаны с некоей госпожой… Назовем ее госпожой… Да, впрочем, так и назовем — Клеопатрой! Было известно, что каждый из самоубийц перед этим своим поступком имел с нашей госпожой Клеопатрой непродолжительный роман, а затем его находили в ее доме мертвым, принявшим смертельную дозу яда, и каждый из них оставлял предсмертную записку примерно одного и того же содержания — дескать, прошу в смерти моей никого не винить, ухожу из этого мира, прославляя подаренную мне любовь. И подобных случаев, — это только известных мне, — успело произойти не то четыре, не то пять.

— О, как романтично! — воскликнула Евгеньева. — И как велика должна была быть эта любовь!

— Ах, да не мешайте же! — взмолился Шумский, к вечеру чуть протрезвевший. — А вы, сударь, продолжайте. Весьма, весьма любопытно.

— Извольте… Тогда-то в городе и прозвали ее Клеопатрой. Но полиция не предпринимала никаких мер, она, полиция, самоубийствами не шибко интересуется, да и дело это нынче не редкое, даже — увы! — в какой-то мере модное.

— Бедная Россия! Как в Римской империи накануне ее гибели, — вставил генерал Белозерцев.

— Примерно так, — согласился Васюков. — А тут надобно сказать, что как раз в это самое время жизнь моя вдруг начала катиться под откос. Впрочем, тут мне винить некого, кроме как самого себя. Я начал прикладываться к рюмке; дальше — больше; в конце концов, превратился в натурального пьяницу. Жена меня покинула, со службы вышвырнули, сбережения мои вскоре иссякли, никакого просвета в жизни я уже для себя не видел, и она, жизнь, стала мне как-то совершенно не мила. Наверно, я и сам бы наложил на себя руки, но тут услыхал про Клеопатру и подумал: коли так, то не лучше ли сделать это как бы в приложение к страстной любви…

Короче говоря, познакомился я с нею в театре, где, как я знал, она со всеми своими гм… прежними… знакомилась. Получилось это непринужденно, легко, в общем, уже в тот же вечер я был у нее в доме. И вышло все у нас с нею тоже как-то сразу…

Ах, смогу ли передать все наслаждение, которое она мне доставила! Да про такое я в своей прежней тусклой жизни и не слыхал!

— Позвольте, но это и есть самое интересное! — не преминула воскликнуть госпожа Евгеньева.

— Нет, нет, это, право, было бы уж слишком! Тем более, что тут присутствует дитя… — Он взглянул на Ми.

— Еще раз повторите, — проговорила прелестная Ми, — и я вас… я вас пристрелю.

— Право, больше не буду!.. О, эти ночи, эти незабываемые ночи!.. Мы такое дозволяли друг другу, словно оба начисто были лишены стыда, чтó, в сущности, объяснимо: какой может быть стыд на пороге смерти, близость которой мы оба предчувствовали… То есть моей смерти, разумеется…

Ну а потеряв всяческий стыд… Нет, нет, не могу, уж сами себе додумывайте, господа!

— Хоть скажите, — взмолилась Евгеньева, — хороша ли она была собою.

— Как вам сказать… Не слишком молода… — Он взглянул на княгиню Ахвледиани, даму также не первой юности, и, чуть стушевавшись, добавил: — Но выглядела она великолепно… Впрочем, тут я не могу быть слишком объективен… Но в самые сладостные минуты мне она казалась просто богиней!

Таких безумных «египетских» ночей было у нас ровно семь, и каждую из них невозможно забыть! Всякий раз она придумывала все новые и новые изыски любви! Да какие!

Однако на пороге последней, седьмой ночи она сказала: «Вы же понимаете, Жан… — (так она называла меня), — вы же понимаете, что такое не может длиться вечно?» Я подтвердил: «Увы — о да, моя повелительница».

«Но не задумывались ли вы, Жан, о том, что вечность — в наших руках? Вы понимаете?»

«Не вполне».

«Все очень просто, Жан… Смерть — вот оно, вступление в вечность. Если по истечении этой ночи мы оба покинем сей мир, то и ночь эта последует вместе с нами туда, в Вечность».

С этими словами она скинула с себя пеньюар, и я смог только прошептать: «О да! Конечно же! Да!..»

Эта ночь была самой восхитительной из всех наших ночей! Моя Клеопатра позволяла делать с собой все, чего я прежде не мог представить себе даже в самых смелых, в самых необузданных фантазиях!

Ночь закончилась. Мы оба были совершенно обессилены…

Утром же она сказала:

«Что ж, теперь нам осталось лишь проследовать в Вечность, не так ли, Жан?»

«Да, теперь — в Вечность…» — без колебаний согласился я, хотя по тому, что знал о предыдущих смертях, я был уверен, что в Вечность проследовать суждено лишь одному из нас, и не менее твердо знал, кому из нас именно.

Мы оба написали предсмертные записки: прошу, де, никого не винить, и так далее, после чего она наполнила два бокала красным вином, затем насыпала в оба какой-то порошок и сказала:

«Мы выпьем это одновременно, чтобы не разлучаться ни на миг».

«Да, чтобы — ни на миг!» — Я потянулся к своему бокалу.

«Постойте, Жан, — остановила она меня. — Туда, в Вечность, мы должны вступить в чистоте. Ступайте сперва в ванную, а я потом, вслед за вами».

…Зеркало — вот что стало причиной дальнейшего!

Уже проходя в ванную комнату, я вдруг бросил взгляд на зеркало, висевшее в коридоре, и увидел, что она у меня за спиною накапывает в мой бокал какие-то капли из флакона. Единственно только в мой. После чего она поспешно убрала свой флакончик. Только тут, как мне показалось, я понял суть происходивших прежде трагедий. Вероятно, порошок был совершено безвреден, а вот капли…

Что ж, это вполне входило в мои… Если можно так сказать о намерении уйти из жизни — в мои планы…

Когда я вернулся, удалилась она, оставив меня одного. Признаюсь, у меня на миг проскользнула шальная мысль: а что если взять да и поменять местами бокалы?..

Разумеется, ничего подобного я делать не стал, ибо планы мои были совершенно иные…

Наконец она вернулась, и мы подняли бокалы.

«Прощайте, Жан, — сказала она. — Прощайте… и — до скорой встречи там».

«До встречи, моя богиня…» — с этими словами я, уже всецело готовый к этой самой Вечности, залпом осушил свой бокал…

Но…

Тут г-н Васюков сделал долгую театральную паузу.

— Что — «но»? — произнесла Евгеньева, трепетно слушавшая его рассказ.

Васюков продолжил:

— Но, увы, Вечность отчего-то задерживалась. Клеопатра же вдруг покачнулась и, проговорив: «Убийца!..» — упала в кресло. Глаза у нее были навыкате, на губах стала выступать пена. Когда я подскочил к ней, она была уже бездыханна.

Послышались возгласы:

— Это невероятно!..

— Совершенно ничего не понимаю!..

— Но — как же?! Каким же, в таком случае, образом?!..

Господин Васюков победоносным наполеоновским взором окинул залу и, не отвечая на недоуменные вопросы, продолжал:

— Поскольку предсмертная записка Клеопатры имелась, полиция отнеслась к этому происшествию как к весьма заурядному, так что на меня, истинного, хотя и невольного убийцу не пало никаких подозрений.

Что же касается меня, то я после своего несостоявшегося соприкосновения с Вечностью возрешил, что сам Господь пожелал призадержать меня на этом свете. В общем я взялся за ум, пить окончательно бросил, нашел себе новый род занятий, и на этой стезе весьма быстро преуспел.

— И на какой же, если не секрет, стезе? — поинтересовался Грыжеедов. — Уж не по торговой ли части?

— Вас только это и интересует! — буркнула Евгеньева.

— Нет, не по торговой, — сухо ответствовал Васюков. — Ах, это едва ли интересно господа. Ну, допустим… допустим… на литературной стезе.

Я поймал взгляд господина Семипалатникова. Тот улыбался, и по его улыбочке я понял, что в последние слова Васюкова он верит так же мало, как и ваш покорный слуга.

— Да нет, — сказал Грыжеедов, — это как раз очень даже любопытно, поскольку…

Но господин Петров не дал ему договорить.

— И все же — как такое могло получиться? — спросил он. — Я — касательно яда: ведь вы же сами видели, как она… в ваш бокал…

— А вот и поломайте, поломайте голову, господа, — предложил Васюков. — Уверяю вас, разгадка имеется; во всяком случае, я ее сумел потом найти… А у вас, господин прокурор, — обратился он ко мне, — имеются какие-либо объяснения?

— Все довольно просто, — сказал я, стараясь своим видом не показать, что мне теперь известно еще нечто не маловажное в отношении господина Васюкова,[21] ибо кое-что в его словах было чистой ложью, а кое-что — если и правдой, то лишь на половину. К тому же историю с этой Клеопатрой я знал из полицейского формуляра, присланного когда-то в том числе и в нашу губернию.

— Просто?! — удивился Петров. — Тогда уж извольте просветить и нас, грешных.

— Извольте, — согласился я. — Все дело в этом самом зеркале… Надеюсь, теперь некоторые уже догадались?

— Ах, не томите же! — воскликнула Евгеньева. — Зеркало-то при чем?

— А при том, сударыня, что оная Клеопатра не случайно именно там его повесила… Но сперва надобно проникнуться в ее, прямо скажем, неординарную натуру. Да, она мыслила себя именно кем-то наподобие царицы Клеопатры, отбиравшей жизни за дарованную ею любовь, но и убийцей в прямом смысле слова она ощущать себя не желала. Подвигнуть любовника именно к самоубийству — такова была ее цель. Но, видимо, когда-то произошла осечка, кто-то в последний момент, должно быть, передумал…

Я пристально взглянул на Васюкова (или кто он там?). Он тоже смотрел на меня слишком уж, слишком внимательно.

— Вот тогда-то, — продолжал я, — у нее и родилась идея с этим самым зеркалом. Она повесила его так, чтобы выходящий отлично видел все, что творится в комнате, только понять все он должен был в смысле, совершенно противоположном истинному.

— И каков же, по-вашему, был истинный смысл? — спросил, заинтригованный, профессор Финикуиди.

— А таков… Порошок, который она в открытую насыпáла в бокалы, действительно, был ядом. А вот капли — напротив, неким веществом, разрушающим этот яд; вам, профессор, вероятно, такие вещества известны.

— Без сомнения… Но в таком случае выходит, что она хотела отравить именно себя, а никак не господина Васюкова.

— Нет-нет, профессор, она слишком любила себя, чтобы травиться. Но и не могла отказать себе в удовольствии поиграть с огнем. Если помните, она, уйдя в ванную комнату, на какое-то время оставила господина Васюкова одного, кроме того, она не сомневалась, что он наблюдал ее трюк с каплями. Чтó, я вас спрашиваю, он, по ее разумению, должен был сделать, если не собирался впрямь покидать сей мир?

— Поменять местами бокалы! — воскликнула Амалия Фридриховна.

— Именно так! И наверняка в предыдущих случаях именно так оно и бывало! Что вдобавок позволяло ей считать всех мужчин негодяями, а себя — невинной овечкой: как же! ведь каждый из них сам намеревался ее отравить!.. Да, она, безусловно, рисковала; полагаю, что именно этот риск придавал ей силы в любовных утехах; но во всех случаях ожидания не подводили ее, все случалось так, как она планировала. Но тут, увы, свершилась непредвиденная осечка… Верно я все излагаю, господин… гм… господин Васюков?

Он некоторое время молчал, обводя меня прищуренным, изучающим взором, и наконец произнес:

— Именно так! В яблочко!

— Действительно, как все банально-просто! И никакой мистики, — разочарованно проговорила госпожа Дробышевская.

А Евгеньева воскликнула:

— Но Клеопатра, Клеопатра-то какова!.. Право, господа, сколько всего странного порою бывает в нас, в женщинах!

— И не только в особях одного лишь людского рода, — вставил Шумский. — Скажем, паучиха по именованию «каракурт»…

— По-татарски — «черный червь», — перевел генерал Белозерцев.

— А по латыни — «latrodectus», или «черная вдова», — подсказал Финикуиди.

— Совершенно верно! Так вот, эта самая «вдовушка» проделывает примерно то же самое, пожирая своего партнера в уплату за дарованные ею минуты любви. Да и вообще, если окинуть взором весь безжалостный животный мир…

— Это вы, сударь, зря! — погрозила ему Евгеньева. — В животном мире царствует один лишь инстинкт, а тут — страсть, подлинная страсть! И вы бы, милостивый государь, коль не протрезвели еще…

— Однако же, — перебил ее генерал Белозерцев, — лично меня вполне успокаивает то, что эта бестия отошла в мир иной.

— Да, — согласился с ним Грыжеедов, — туда ей и дорога, прости Господи… — При этих словах он не преминул перекреститься.

Мы же с лже-Васюковым переглянулись и едва заметно обменялись кивками в знак того, что оба понимаем куда больше, чем все собравшиеся тут. (Впрочем, говоря «все», я, как это вскоре выяснится, весьма сильно заблуждался.)

— Что ж, вы великолепно исполнили свой фант, господин Васюков, — сказала княгиня Ахвледиани. — Любопытно, удастся ли кому-нибудь вас превзойти завтрашним вечером.

— А вот мы завтра-то и увидим! — отозвалась на это Евгеньева. — У меня уже все приготовлено. — Она подняла Абдуллайкин картуз, наполненный фантами. — Тяните же, господа!

На сей раз фант выпал Львовскому.

— Ну… я даже и не знаю… — проговорил он. — У меня, право, не выйдет так складно и красочно, как у господина Васюкова — на то он и литератор. Да я пока и не знаю, о чем бы таком… — Вдруг озарился: — Хотя… Впрочем…

……………………………………………………………….………………………………………………………………………….. <…> когда на выходе из залы со мной поравнялся лже-Васюков. Его прежний наполеоновский вид к этому моменту уже несколько пожух, ибо тайна, всецелым знанием которой, как оказывалось, обладал не он один, теперь, видимо, не столь сильно возвышала его в собственных глазах над остальными.

— Завтра, завтра, Петр Аристархович, переговорим, — шепнул он мне.

— Всенепременно, — кивнул я.

Ах, если б кто мог знать, сколь недостижимым будет для него это самое «завтра»! Столь же недостижимым, сколь и прогнозы на будущее, сделанные покойным профессором Менделеевым.

Ибо…

* * *

Телеграммы

В ДЕПАРТАМЕНТ ПОЛИЦИИ

СЕКРЕТНО

ВЧЕРА ЗПТ ДО ОБРЫВА ТЕЛЕФОННОЙ СВЯЗИ ЗПТ РЯЖСКИЙ СООБЩИЛ ЗПТ ЧТО СОБИРАЕТСЯ ПРЕДПРИНЯТЬ НЕИКИЕ НЕ ИЗВЕСТНЫЕ МНЕ ДЕЙСТВИЯ ДЛЯ ВЫЯВЛЕНИЯ КЛЕОПАТРЫ

УЗНАТЬ О ДАЛЬНЕЙШЕМ ПОКА НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ ВОЗМОЖНЫМ

ОБЕСПОКОЕН

КОЛЛЕДЖСКИЙ АСЕССОР ГУРЬЕВ

– —

ГУРЬЕВУ

НЕ БЕСПОКОЙТЕСЬ

КОЛЛЕЖСКИЙ СОВЕТНИК РЯЖСКИЙ НАХОДИТСЯ В ОТПУСКЕ И ДЕЙСТВУЕТ ПО СВОЕМУ ПОЧИНУ

ОХОТА НА КЛЕОПАТРУ В СУЩНОСТИ ЕГО ХОББИ КОИМ ОН ЗАНЯТ УЖЕ ТРЕТИЙ ГОД

МЫ С ВАМИ ЗА СИЕ ОТВЕТСТВЕННОСТИ НЕ НЕСЕМ

СТАТСКИЙ СОВЕТНИК ЖУРБИН

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Вторая смерть. — О Тайном Суде. — Змеюшник! — Сюрпризы множатся.

…Ибо сразу же после завтрака (на котором господин Васюков отсутствовал) в гостиную влетела Дуня, сама не своя, и запричитала:

— Господи Боже мой!.. Он запёрся и не открывает. Я стучала, стучала, а он…

……………………………………………………………………………………………………………………………………………………………… <…> взметнулись из-за стола, в дверях гостиной даже образовался небольшой затор. Дуня приговаривала сзади:

— Я хотела прибраться у него в нумере, постучалась, а он — ни гу-гу…

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………… <…> наконец, по требованию Амалии Фридриховны, Абдулла принес ломик, и дверь была взломана. Он же, Абдулла, первым туда и вошел…

Господин Васюков с сидел за столом, откинувшись в кресле, на его лице застыло такое же мученическое выражение, как и на лице у покойного Сипяги. На столе стояла початая бутылка красного вина и бокал, почти целиком опорожненный. Кроме того, на столе почему-то лежала большая лупа, хотя сей господин явно ни в малейшей степени не страдал близорукостью. И еще я отметил, что на белой скатерти имеется влажное пятно, но явно не от вина. «Откуда бы здесь вода?» — подумал я, но эта несущественная, как мне казалось тогда, подробность, увы, тут же умелькнула до поры до времени, за что Савелий Игнатьевич Лежебоко наверняка меня бы уж никак не похвалил..

Я потрогал лоб Васюкова (он был совсем холодный) и резюмировал:

— Да, мертв. Судя по остыванию тела — уже давно, с вечера, должно быть.

Повисшую тишину нарушил инженер Шумский, от которого уже с утра изрядно пахло коньяком:

— Однако ж… он давеча говорил, что пить совсем бросил, а он, оказывается…

— Нет, — сказал я (ибо ничего таить, как мне казалось, уже не имело смысла), — пить бросил не он, а его давешний персонаж — действительный господин Васюков.

— Не понимаю… Вы сказали — «действительный», «персонаж»? — спросила княгиня Ахвледиани (она единственная тут сохраняла выдержку, как капитан корабля, которому так и должно себя вести даже в самых критических ситуациях). — Кто же он, в таком случае, на самом? Коль уж сказали, то извольте, милостивый государь, объяснить.

— Да, да, сударыня. В действительности он — господин Ряжский, коллежский советник[22], чиновник по особым поручениям Департамента полиции Министерства внутренних дел.

— И вы это знали? — спросила княгиня.

Я предпочел промолчать, не желая признаваться в учиненном мною обыске, в ходе которого я обнаружил его документы, зашитые под подкладкой пиджака. (Добавлю, что о господине Ряжском я слыхивал и прежде. То был один из самых подающих надежды чиновников министерства, раскрывший множество весьма загадочных преступлений и оттого возлетевший в столь молодые годы в столь высокие для полиции чины.)

Sancta simplicitate[23] госпожа Евгеньева воскликнула разочарованно:

— Так он всю ту историю выдумал, выходит?!

— Не совсем, — ответил я. — Все те события, о которых он поведал, действительно, имели место года три тому назад, и их участником, действительно, был некий мелкий чиновник по фамилии Васюков… Его, кстати… или некстати… давно уже нет в живых.

— Он тогда таки отравился? — спросил Петров.

— Нет, нет, все было в точности так, как господин Ряжский давеча рассказывал. Но потом он все-таки застрелился. После той истории — месяца два спустя.

— Однако — что этот господин… как вы сказали, господин Ряжский, — что он, в таком случае, делал здесь? — спросила хозяйка пансионата.

— Не могу знать. Впрочем, и у чиновников Министерства внутренних дел тоже вполне могут случаться желудочные заболевания.

— Но смерть наступила хотя бы по естественным причинам?

— Также пока сказать вам не могу, княгиня. Но если судить по выражению лица покойного… — Я предпочел недоговорить.

— Змея!.. — воскликнула Евгеньева.

Все, озираясь по сторонам, как-то невольно сбились в кучу.

— Или яд… — проговорил Петров. — Этот ваш чертов арс… аркс…

— Арсеникум, — подсказал Финикуиди. — Нет, не думаю: в этом случае смерть выглядела бы иначе. Впрочем, если это не арсеникум…

— Сможете разобраться, профессор? — спросил я.

— Гм… право… — задумался он. — Затем обратился к Дуне: — Принесите-ка, голубушка, в мой нумер ацетум коммунис… то есть уксус обыкновенный, и хлорид натрия… то бишь поваренную соль. Ну и натуральный спирт, если таковой имеется.

— Да, да, где-то и спирт был! Все имеется, господин профессор!

— Отлично! А спиртовку я уж как-нибудь сам изготовлю. — Он повернулся ко мне: — В таком случае, ничего невозможного нет, — и потянулся к бокалу.

— Нет, нет! — поспешил я его остановить. — Берите через платок.

— Вы тут, никак, собираетесь провести сеанс модной нынче дактилоскопии (в которую я, право, не до конца верю)? — спросил он.

— Посмотрим, посмотрим, — сказал я.

Профессор взял бокал, как я и просил, через носовой платок, однако уходить не спешил, видимо, любопытствуя, что будет сказано дальше.

Генерал Белозерцев проговорил:

— Кабы эта чертовка… я имею в виду эту Клеопатру, эту «черную вдовушку»… кабы она не померла, то я бы заподозрил, что тут именно ее проделки.

— Но она, к счастью, окочурилась, — произнесла наша enfant terrible[24] Ми.

— Однако, — вставила Дробышевская, — я чувствую, я, право, что ее злой дух витает в этой комнате.

Шумский отозвался:

— Ну, дух — духом, а плоть — плотью. Во плоти ее, по счастью, все-таки уже нет.

— Тут должен вас разочаровать, — сказал я, — ибо сия Клеопатра, а в действительности — вдова, госпожа Синицына… Ибо она по сей день скорее всего благополучно жива…

Мои слова вызвали всеобщее оцепенение. Наконец госпожа Евгеньева воскликнула:

— Как же так?! Выходит, тогда она не выпила никакого яда?! Выходит, этот… этот господин Ряжский и тут солгал?!

— Нет, — ответил я, — всю историю он изложил вам в точности так, как она была; вот только умолчал о том, что врачи сумели-таки выходить ее.

— Черт бы их, докторов, побрал! — не удержался генерал Белозерцев. — Надеюсь, ее тотчас же взяли на цугундер?

Я поинтересовался:

— За что? Ведь признано было покушение на самоубийство, а за это, в отличие от суда Божьего, судом государственным кара у нас не предусмотрена.

— Ну, ежели так — то… — начал было генерал, но Петров перебил его:

— Однако — как она хотя бы — выглядела?

— Сие мне тоже не известно, — ответил я, — в полицейских сводках не осталось ее описаний, там, в полиции, не любят утруждать себя лишней работой.

Грыжеедов спросил:

— И где-то она, возможно, по сей день творит свои черные дела?

— Совершенно не исключаю и такую возможность, — сказал я и обратился к княгине: — Надо бы тело перенести в тот же лéдник.

— Да, — кивнула она, — я сейчас распоряжусь, Абдулла и Лизавета все сделают.

Генерал же продолжал свою прерванную мысль:

— Стало быть, до Божьего суда ей еще далеко, а перед судом людским она, получается, как бы и вовсе невиновна… Но, надеюсь, не все потеряно, ибо есть еще и Тайный суд…

— Как вы сказали? — впервые подал голос господин Кляпов.

— Тайный Суд! — торжественно провозгласил генерал. — Есть, милостивые государи, есть такой! Имеется! Причем существует не где-то там (он указал перстом на небеса), а здесь, на этом самом, на этом нашем грешном свете!.. И ежели пожелаете послушать, я вам сейчас поведаю…

(«Господи! — подумал я в ту минуту. — Неужто и этот старец способен верить в подобную чепуху?!»)

— Все это крайне, крайне интересно, — вмешалась Амалия Фридриховна, — но я предлагаю прежде перейти в гостиную, а то дух здесь слишком тягостный. — Пойдемте, господа…

Я единственный не последовал за всеми, а, едва они удалились, осмотрел руку Васюкова-Ряжского.

Да, на двух пальцах правой руки у него имелись небольшие ранки, как от крохотных укусов, и сыпь распространялась от них к запястью.

Никакого шипения поблизости я, конечно, не услышал, но по телу пробежал холодок, какой бывает при встрече со змеей. Во всяком случае, далее пребывать в этом нумере мне уже не хотелось.

Я вышел, но не стал сразу спускаться в залу, а, движимый чем-то смутным, прошел по коридору к нумеру покойного ротмистра Сипяги, где прежде произвел лишь беглый осмотр, и, учинил повторный, уже более тщательный обыск.

Да, прятать тот умел! Но и я, положим, умел искать (снова же наука, когда-то полученная мною у Савелия Игнатьевича Лежебоки).

Минут через пять мои поиски увенчались-таки успехом. К обратной стороне ящика письменного стола медицинским пластырем был приклеен пухлый блокнот с вложенной в него телеграммой. Я прочел:

СИПЯГЕ

С Р ПОСТУПИТЕ ПО ФОРМЕ 511

ПОЛОВИНУ ОСТАВЬТЕ СЕБЕ

ЗИГФРИДА ПОКА НЕ ТРОГАТЬ ТЧК НЕ СПУГНИТЕ

ФОТО ПОЛУЧИТЕ ОТ ЖАНДАРМСКОГО РОТМИСТРА БУРМАСОВА

ЕСЛИ ОПОЗНАЕТЕ ИНЖЕНЕРА Ш ЗПТ ТАКЖЕ ПРИМЕНИТЕ ФОРМУ 511

ВЕРЮ В ВАС

ОСИПОВ

Затем я пролистал блокнот. Там были разные затейливые имена, наподобие «Мухи», «Фикуса», «Инока», и прочих, и рядом с каждым стоял номер. О, я знал, что сие означает!

А вот и «Зигфрид»! После этого имени номер не стоял, а была сделана приписка: «Работает на IADG (?)». Эта аббревиатура также была мне известна, она означала: Intelligenz-Abteilung des deutschen Generalstabs[25]. Здесь же была вложена маленькая фотография…

Господи, только что я видел перед собой это лицо!..

В конце блокнота была сделана запись: «В 5 ч. вечера встреча с “Р”». Неужто с Ряжским? Странно: они служили по разным ведомствам; что же могло их связывать?

А когда скончался Сипяго? Мертвым его нашли, как мне было известно, вскоре после пяти часов. Что это, совпадение?

И что могла означать эта «форма 511»? Душой я чувствовал, что ничего хорошего она не означала…

Однако же, ну и в змеюшник я, оказывается, попал! И в данной ситуации, когда мы были полностью отрезаны от остального мира, я решительно не знал, что мне сейчас в этой связи предпринять…

Покуда же, спрятав свою находку на прежнем месте, я спустился в гостиную.

— …К слову, — продолжал свой рассказ генерал, — этот самый Тайный Суд существует, извольте знать, еще со средних веков, а может, и долее! Он призван для того, чтобы в этом мире восторжествовала истинная справедливость, когда наша фемида оказывается, как в данном случае, бессильна. Очень закрытая, как я слышал, организация.

— Коли такая закрытая — то как же вы слышали? — недоверчиво спросил Петров.

— Читал, читал в одной журнальной статейки, а уж как господин журналист проведал, не имею чести знать. У них свой отличительный знак имеется — четыре латинские буквочки: S. S. S. G. G., что означает «Stock», «Stein», «Strick», «Gras», «Grein».

— «Палка», «камень», «веревка», «трава», «страдание», — перевела Дробышевская.

— Именно так! Это обозначение видов кары, к которой приговаривает виновного сей суд. И нет в мире силы, коя могла бы назначенную кару предотвратить! Причем приговоренный заранее получает приговор в виде одного из этих слов.

— Ну, господа журналисты у нас еще и не такого наврут, — недоверчиво сказал Петров.

— Да-с! Но не в данном случае! Ибо мне доподлинно известно, какая участь постигла убийцу генерала от артиллерии Валериана Валентиниановича Богоявленского[26], с которым я имел честь быть лично знаком еще со времени Болгарской кампании.

— Это которого — еще в девятьсот пятом году? — спросил молчун Кляпов.

— Да, именно тогда он и был злодейски убит. Вроде известная история — да не совсем.

— Но там же революция была, — сказал Грыжеедов, — там его, я в газете читал… там его — вроде бы какие-то анархисты.

— Э-э, у нас в ту пору все на анархистов и прочих революционистов списывали, но мне, уверяю вас, доподлинно известно: по крайней мере в данном случае анархисты были ни при чем, злодей был совсем иного рода. А представлено все было как несчастный случай, так что наши горе-присяжные его бы, несомненно, оправдали. Но злодея все равно покарали.

— Кто ж это был? — спросила княгиня.

— Кто?! О, подлинный вурдалак! В некотором смысле пожиратель детей… И прозвище-то у него было — Черный Аспид.

— Черный змей… — прошептала Дробышевская.

— Да-с. А вот ктó он был — в точности вам не скажу, ибо узнал через десятые руки. Но то были руки весьма, весьма надежные, посему знаю наверняка, что его нашли повешенным в каком-то заброшенном доме. Власти тоже списали на самоубийство и никак не озадачились тем, что в комнате, где он висел, на стене было мелом начертано: «Strick». «Веревка», то есть.

Разумеется, в тот момент я совершенно не поверил во всю эту леденящую душу историю. В конце концов, правда, пришлось-таки поверить, когда оказался лицом к лицу с очевидностью, — но это уже — потом, потом… А в ту минуту я внимательно разглядывал слушавших. Теперь я смотрел на них уже в свете своей находки, но при этом старался не встречаться взглядом с тем, кого несколько минут назад увидел на обнаруженной мною фотографии.

Каких еще сюрпризов здесь, в этом змеюшнике, теперь следует ожидать?!..

— И полагаете, вашему Тайному Суду, — если он, конечно, вправду существует, — ему, вы думаете, по силам отыскать и покарать эту самую Клеопатру? — усомнился Грыжеедов.

На это Генерал воскликнул с уверенностью:

— Уж не сомневайтесь! Даже царям земным, я слыхал, не под силу уйти от него![27]

— И это все в, должно быть, той вашей журнальной статье написано? — краями своих тонких губ улыбнулся Семипалатников.

Генерал, уловив иронию в его словах, сухо отозвался:

— Ну, как угодно, сударь, хотите верьте, хотите — нет, я никому не навязываю. — Затем все же добавил с уверенностью: — Но сия Клеопатра от его кары, вот увидите, все равно не уйдет!

— Возможно, — лучше, чем я, скрывая иронию, сказала княгиня. — И возможно, ей — поделом. Но в данном случае… Уж простите, я сейчас думаю как хозяйка данного заведения… В данном случае, — я имею в виду смерть господина Васюкова… то есть, Ряжского… в данном случае она едва ли повинна, ибо трудно себе представить, что эта особа сейчас находится здесь, среди нас. Кроме того, пока что вообще не установлено, что смерть Васюкова-Ряжского вызвана…

— …Чисто! Никакого яда в вине не было! — провозгласил профессор Финикуиди, входя в гостиную и торжественно потрясая бокалом, который он держал в руке, как и дóлжно, через платок.

Грыжеедов же очередной раз осенил себя крестным знаменем.

— Стало быть… — проговорила Евгеньева, — стало быть, это не…

— Во всяком случае, не вино стало причиной его смерти, — сказал профессор.

Евгеньева воскликнула

— Но — отчего же он тогда?!

— И еще добавлю… — продолжал Финикуиди. — Но это уж вовсе странно…

— Ах, не томите, профессор! — снова воскликнула Евгеньева.

— Да вот, понимаете ли… Я потом вернулся в его нумер и взял скатерть с его стола — там на ней что-то было расплескано. Я изучил это вещество, оказалось, что это…

— Что же?!

— Вода.

— Эка невидаль! — буркнул Кляпов. — Но вы сказали это с таким видом, будто это…

На что профессор отозвался:

— Вода-то — вода; да не обычная…

— Неужто отравленная?!

— Отнюдь нет. В этом смысле вполне безобидная. Только вот… — Он примолк.

— Ну же! — не выдержала Евгеньева.

— Судя по составу, вода — морская.

— Морская? — удивилась Амалия Фридриховна. — До моря отсюда тысяча верст.

— Ошибаетесь, сударыня, — сказал профессор. — До того моря — много тысяч верст. Ибо состав говорит о том, что сия вода — из океана.

— Ни фига себе! — подала голос Ми.

— Да, загадка, — согласился Семипалатников. — Но, как вы изволили сказать, сия вода для организма безвредна. Однако, отчего же тогда отправился на Небеса наш господин Васюков-Ряжский?

— А вот это уж не дело моей науки, — ответил профессор. — Всяк сверчок должен знать свой шесток. А среди нас как раз присутствует господин государственный прокурор, не стану отбирать его хлеб.

Он явно плохо разбирался в устройстве судебно-следственной машины, ибо хлеб прокурора — лишь представлять обвинение в суде. Но сейчас во мне жил именно тот, кому и надобно заниматься расследованием: судебный следователь, ученик самого Лежебоки, и некие действия на сем поприще я как раз уже и готовился осуществить.

— Так это, наверно, все же — какие-то естественные причины… — с надеждой произнесла Амалия Фридриховна. — Я имею в виду смерть господина Васюкова, или как там его. Как вы полагаете, господин прокурор?

— Возможно, возможно… — дал я ей некоторую надежду, сам дожидаясь момента.

В это время все пили из бокалов целебную воду, имевшуюся в пансионате про запас. Наконец, когда все бокалы оказались стоящими на столе, я сказал:

— Дуня, принесите-ка большой поднос.

Это было тут же исполнено.

Я стал делать на каждом бокале пометку имевшимся у меня химическим карандашом, затем начал аккуратно составлять бокалы на поднос, туда же поставил бокал возвращенный профессором и лупу, прихваченную мною в комнате покойного Ряжского-Васюкова. Все с интересом наблюдали за моими действиями и негромко переговаривались.

Семипалатников. Никак, впрямь сейчас будет сеанс дактилоскопии?

Финикуиди. Похоже на то. Хотя — я же вам говорил — не слишком я верю в ее, этой модной дактилоскопии, действенность. Это примерно то же, что метод господина Ломброзо, порядком уже дискредитированный.

Евгеньева. Метод… Как вы сказали?

Финикуиди. Ломброзо.

Евгеньева. Никогда е слышала.

Финикуиди. Суть его, сударыня, в том, что можно, де, по чертам лица установить склад личности преступника. Ну, скажем… Глубоко посаженные глаза — затаенная жестокость; приподнятый нос — самонадеянность; скошенный лоб…

Кляпов. Отчего вы при этом смотрите на меня?! Совершенно не уместно! (Удаляется.)

Я же старался удерживать холодное выражение лица, что было нелегко в те мгновения, когда я ловил на себе взгляд Зигфрида.

Составив бокалы, я приказал горничной:

— Теперь, Дуняша, отнесите это в мой нумер.

— Слушаю-с.

Профессор Финикуиди лишь скептически поморщился.

Я спросил:

— Господа, у кого-либо не найдется ли случаем лупы?

— Так вон же у вас…

— Нет, мне бы другую. Лупу покойника мне тоже придется осмотреть на предмет отпечатков.

— Да, — кивнул генерал, — у меня всегда при себе. Слаб, знаете ли, зрением. Эта подойдет?

— Вполне, — кивнул я и обратился к вернувшейся Дуне: — А имеется ли тут у вас гуммиарабик?

— Что-с?

— Ну, клей такой. Где-то он у вас наверняка.

— А, да, у меня есть, — кивнула Дуня, — я им конверты заклеиваю. Да вот он, тут, в шкапчике! — Она принесла флакон. — Я не знаю, такой, что ли?

— Он самый… Еще бы мне — кисточку… Знаете ли, такую… с тонким волосом.

— Вот, у меня есть! — Евгеньева достала кисть из сумочки, служившую, видимо, ей в косметических целях. — Вы — про такую?

— Да, да, мерси, сударыня…

Тут слово взяла княгиня:

— Господа. Как бы там ни было, но в моем весьма уважаемом заведении творится явно что-то не то. Сперва — господин Сипяго… Ну, там, надеюсь, все же естественные причины… («Ага, как же!») …теперь — это… Потому прошу вас — в целях предосторожности держитесь-ка лучше все вместе.

— И по ночам тоже? — осклабился Львовский. — Это — гы-гы! — было бы презабавно!

Княгиня строго посмотрела на него:

— А забавиться, сударь, право, не время… Во всяком случае — по возможности вместе.

— Чтобы змея не ужалила?

— Просто на всякий случай. Очень прошу прислушаться к моим словам, господа.

Я ее поддержал:

— Да, это весьма разумно, — сказал я. — Мне же, однако, позвольте все-таки, господа, на некоторое время вас оставить. Абдулла, отнеси-ка поднос в мой нумер, да смотри не урони. И к бокалам не притрагивайся.

Все посмотрели на меня с пониманием, и лишь Семипалатников улыбался чему-то своему.

…………………………………………………………………………………………………………………………………………. <…> и не зря, ах, не зря Савелий Игнатьевич мне говорил, что хороший следователь должен уметь все делать сам, не особо рассчитывая на следственную лабораторию, ибо в иных случаях…

Да, сейчас был именно тот самый случай, а уроки своего учителя я усвоил, кажется, неплохо. Добавлю, что Савелий Игнатьевич был одним из первых в России энтузиастом дактилоскопических методов и, возможно, лучшим у нас в стране специалистом по этой части.

В сущности, наука была не такой уж сложной, но дело это требовало особой тщательности и пристальности. Как он меня учил, я истолок карандашный грифель в тончайшую пудру, разбавил гуммиарабик водой, смешал все это в однородную эмульсию и при помощи кисточки аккуратно стал наносить ее на те части бокалов, где виднелись замутненности от прикосновений.

Процедура заняла у меня добрых два часа. Затем, выждав еще час, чтобы вода окончательно просохла, я вооружился лупой и приступил к исследованиям…

В конце концов установил, что на бокале Ряжского имелись еще чьи-то отпечатки, кроме его собственных, и, увы, этих вторых отпечатков не было ни на одном из бокалов, взятых мною для сличения.

Ну-ка, а на подносе?..

Ну да! И на бокале, и на подносе — отпечатки Абдуллы. В сущности, ничего странного. Значит, бокал с вином в нумер к Ряжскому подал Абдулла. Это ровно ничего не значило. Стало быть, я только понапрасну потратил силы и время.

Во всяком случае, мне так казалось

Вечер третий

Приключения костюмера

Произведя все эти действия, занявшие у меня в общей сложности никак не менее восьми часов, я утолил таблеткой голод осатаневших гномов и, немного передохнув, спустился в залу.

На пути вспомнил еще и об открытиях, сделанных мною в нумере у Сипяги. Теперь уже мысли мои рассыпáлись, как шрапнель, и главное, я совершенно не знал, что со всем этим делать…

– —

Меня встретили возгласами: «Ну?!» — «Что?!» — «Не мучьте же! Что там у вас?!»

— Простите, но пока ничего определенного, господа, — вынужден был сказать я.

— Так мне, право, и думалось, — произнес профессор Финикуиди. — Ибо в действенности этой самой дактилоскопии на сегодня сомневаются даже лучшие умы.

А княгиня Ахвледиани вздохнула:

— Вы даже не соизволили отобедать, господин Васильцев. Дуня вас звала, но вы были так заняты…

— Ну а мы вот, грешные, рискнули все-таки отобедать, — сказал Львовский. — Лицо у него было такое, словно происшедшее здесь недавно — совершеннейший пустяк. — Преотменный, кстати, был обед! Как, впрочем, всегда у Амалии Фридриховны. И, как изволите видеть, все («гы-гы-гы») пока что остались живы.

— М-да… Покамест… — угрюмо вставил Кляпов, но все предпочли этого «не услышать».

После непродолжительного безмолвия Львовский вдруг воскликнул:

— Кстати, господа! Уже вечер! Как же наше пети-жё?! А если вы помните — фант как раз у меня!

— Вы в своем уме?! — возмутилась Дробышевская. — Сейчас! При таких обстоятельствах! Когда дух покойного еще тут, с нами!

Остальные отреагировали по-разному:

Финикуиди. В самом деле.

Петров. Совершенно неуместно.

Евгеньева. А что, собственно, такого? Теперь, что ли, не жить?

Генерал Белозерцев. Да-с! Я помню — под Плевной… Уж скольких за день, бывало, боевых товарищей потеряем, а к вечеру такие байки друг другу рассказываем, что — ой-ой-ой! С целью, разумеется, поднятия настроения и боевого духа.

— Вот и я о том же самом! — подхватил Львовский. — Вовсе не из желания поактерствовать, а исключительно для поднятия духа! Тем более что и историйка у меня уже приготовлена.

Послышалось:

— Гм, ну что ж…

— Да, действительно!

— Ну, давайте, коль так…

— Только уж на этот раз, пожалуйста, без убийств! — взмолилась Евгеньева.

— Нет, нет, — ответствовал Львовский, никаких la mort, исключительно только l’amour.

— Что ж, тогда давайте, давайте!

Львовский занял место на импровизированной авансцене и произнес:

— Извольте же, господа… Но предупреждаю, история весьма… так сказать… В присутствии юной барышни…

Ми, ко всеобщему изумлению, достала из сумочки дамский пистолетик и проговорила, прищурено глядя на него:

— Предупреждала же — пристрелю.

Как это ни странно, обычно строгая Амалия Фридриховна отнеслась к этой ее выходке весьма благодушно, всего-то лишь и сказала:

— Ах, да перестань же, я ведь просила тебя. («А ведь их явно что-то объединяет», — подумал я.)

Львовский поднял руки кверху:

— Всё, всё, пардон! Более от меня, клянусь, этого не услышите.

— Да начинайте же наконец! — потребовал генерал, — а то уж, право, заинтриговали!

— Да, да, господа… Итак…

Рассказ Львовского о прихотях любви

— …Стало быть, по окончании художественной школы получил я приглашение в один провинциальный оперный театр. Это сейчас у меня свое модельное ателье, а в ту пору мне, юноше без достаточного опыта, была доверена лишь должность помощника костюмера. Костюмерши, то есть, но об этом — далее… Как раз перед тем человека, занимавшего мое место, рассчитали. За что? О, я лишь потом догадался; но не стану, однако же, забегать вперед.

В общем, был я тогда молод, всего осьмнадцати годочков, беден, почти нищ; к тому же, признаюсь, в ту пору был я весьма глуп («О, да неужто же?!»), причем настолько, что в одной только l’amour виделся мне тогда весь sens de la vie[28].

Но, как вы понимаете, дамочки не слишком падки на таких субъектов, каковым я тогда был, за два месяца у меня не состоялся ни один роман, отчего я ощущал себя глубоко-глубоко несчастным.

Волочился, бывало дело, и за актрисуьками их кордебалета, но — увы, увы! У всех у них имелись свои покровители, в основном из богатого купечества, и юноша без гроша в кармане был для них совершенно не интересен.

И тут вдруг однажды господин Неклясов, заведовавший у нас всем реквизитом, видя, должно быть, мою беду, говорит мне: де, а зря вы, молодой человек, не приглядываетесь с госпоже Сюткиной, она к вам, кажись, немного не равнодушна.

Сюткина — это как раз та самая костюмерша и была, моя, то есть, прямая начальница. И была она со мною весьма даже начальственно строга; и что ж такого господин Неклясов мог разглядеть?

Да и, признаться, объекта для себя я в ней не видел…

— Что, страшна была? — спросила Евгеньева.

— Нет, вообще-то ничего себе. Но мне тогда казалась старухой.

— Сколько ж ей было?

— Да уж за тридцать…

Евгеньева поджала губы.

Он спохватился:

— О, пардон, Елизавета Андреевна! Повторяю — это мне, осьмнадцатилетнему, так оно тогда лишь казалось!..

А господин Неклясов мне и говорит: а вы, мол, зайдите в костюмерную после нонешнего спектакля — право слово, не пожалеете.

Вот отыграли, стало быть, у нас «Дона Карлоса», — ну, и я… С некоторым, конечно, трепетом душевным… Уж больно она была строга…

А она стоит перед зеркалом в полном костюме Изабеллы Валуа и в нем кажется вдруг мне — красоты несказанной! И говорит мне, не оборачиваясь:

«А ты, Коля, примерь-ка костюм дона Карлоса».

Надел — он мне как раз пришелся впору. И вот стоим мы друг перед другом, уже истинный в моем представлении гишпанский принц Карлос и истинная Изабелла, юная и прекрасная!

И — чтó же тут с нами произошло!..

— Та что же? Не томите, — строго сказала Евгеньева.

— О! Это было безумие, подлинное безумие! Прямо там, на столе костюмерской, мы предались такой отчаянной любви!..

— Произошло, должно быть, перевоплощение душ, — вставила Дробышевская. — Души персонажей, бывает, воплощаются…

— Да, возможно, возможно, сударыня, — кивнул Львовский. — Но описать это безумие у меня, видит Бог, даже лексикона не хватит!

— И весьма, весьма жаль, что у вас такой скудный лексикон, — вставила Евгеньева.

— Ну, я же, право, не литератор… А может, просто и нету таких слов в лексиконе человеческом, чтобы подобное описать! Вы где-нибудь видели в литературе, чтобы описывались высшие мгновения любви?

— А ваш господин Неклясов — он что, ника, знал таких ее пристрастиях? Откуда бы? — спросил генерал.

— Знал, очень даже знал! Но об этом позвольте — потом, потом…

На другой же день была моя недавняя Изабелла со мною привычно строга, покрикивала на меня даже; в общем — будто бы и не произошло ничего между нами давеча. Однако после спектакля, — а играли в тот день «Риголетто» того же Верди, — после спектакля я уже теперь знал, что мне делать…

На сей раз она была одета Джильдой…

— Позвольте, но ведь Джильда, по сюжету оперы, сколь я помню, совсем-совсем юна, — вмешался Семипалатников.

— Ах, ну и что?! В этом облачении она и была для меня совсем, совсем юной! Она была подлинной Джильдой!

Я же быстро облачился в костюм повесы-герцога… И опять на том же столе костюмерской повторилось, причем даже в усиленном виде, все то же наше безумие!..

Тут надобно сказать, что дверь костюмерской в своей верхней части была стеклянная, — и — уж не знаю, в какой момент нашего безумия — я краем глаза углядел, что там виднеется лицо…

— Ясное дело, господина Неклясова, — подал голос Кляпов.

Отчего-то Львовский даже обрадовался:

— Вы уже догадались?!

— Не трудно было, — за Кляпова ответил Петров. — Он же наверняка всегда подглядывал, иначе — откуда б ему знать?

— Он что же, — спросила Евгеньева, — был… ну есть такое слово…

— Вуайерист, — усмехнувшись, подсказал Шумский.

— Впервые слышу. Извольте пояснить, — потребовал генерал.

— Ну вы даете! — воскликнула Ми. — Как маленький!

Шумский спросил:

— Вам что ж, известно об этом, юная леди?

— А то ж! — был ответ. — А за «юную» у меня (ведь предупреждала!) еще схлопочете.

— Ну — и?.. — нетерпеливо спросил генерал у Шумского. — Хватит говорить загадками.

— Да извращение такое, основанное на подглядывании, — пояснил Шумский.

— А-а… Надо же! Как говорится, век живи — век учись… — Генерал вновь повернулся ко Львовскому: — И что же далее, сударь?

— Да, продолжу, — кивнул тот. — В общем, со второго нашего вечера я уже знал, что он за нами все время подсматривает.

Но вы думаете, меня в моем тогдашнем безумии это хотя бы чуточку смутило?

Напротив! Я и сам словно бы вдруг посмотрел на нашу с Джильдой оргию со стороны. И от этого страсть моя лишь усилилась. Временами я оказывался как бы на месте этого самого господина Неклясова, и от этого пыл мой все более возрастал, пока не довел меня до полного обессиливания…

— Любопытно, — поинтересовался у него Шумский, — а он, этот ваш господин Неклясов — он тоже знал, что вы об этом знаете?

Тот ответил:

— Полагаю, что до поры до времени — нет. А может, и знал, кто ж его разберет. Но покуда не сбивайте меня, ради Бога, я и так сам, без вашей подмоги сбиваюсь…

И новый день, и опять моя давешняя Джильда по-начальственному тиранит меня. А дают в этот день «Руслана и Людмилу» Глинки.

Далее — вечер…

— Ясно, — подал голос Семипалатников. — Она — Людмила, вы — Руслан.

Львовский на миг надулся:

— Если вам все ясно, то можете и не слушать… — Однако как человек отходчивый, тут же продолжал: — Именно так: я — Руслан, она — Людмила, совсем не трудно было догадаться…

Но отчего-то не сразу ко мне вернулась прежняя страсть, я все поглядывал на дверь. И лишь когда увидел там, в верхнем оконце, знакомое лицо, — лишь тогда страсть вспыхнула с прежней силой! Губительная, обессиливающая страсть!..

Ну, о том, что происходило днем, не стану и говорить. В общем, все то же: она холодна, строга. А вечером, после того, как в театре отыграли «Травиату»…

В общем, надеюсь, vous comprenez[29]: я — Альфред, она — Виалетта. Ну и, понятное дело — физиономия господина Неклясова в оконце над дверьми…

* * *

Телеграмма[30]

КОМАНДУЮЩИМ ВОЕННЫМИ ОКРУГАМИ

(Идет перечисление)

ОСОБО СРОЧНО

СЕКРЕТНО

ВВИДУ СЛУЧИВШИХСЯ ВЧЕРА ПЕЧАЛЬНЫХ СОБЫТИЙ[31] ПРИКАЗЫВАЮ ПРИВЕСТИ ВВЕРЕННЫЕ ВАМ ВОЙСКА В ПОЛНУЮ БОЕГОТОВНОСТЬ

ОСОБО КАСАЕТСЯ ОКРУГОВ РАСПОЛОЖЕННЫХ НА ГРАНИЦЕ С АВСТРО-ВЕНГРИЕЙ

НА ГРАНИЦЕ С ГЕРМАНСКОЙ ИМПЕРИЕЙ ГОТОВИТЬ КАЗАРМЫ ПОД ГРЯДУЩЕЕ ПОПОЛНЕНИЕ

ДО ОСОБЫХ РАСПОРЯЖЕНИЙ НЕ ПОДДАВАТЬСЯ НА ПРОВОКАЦИИ

ПРИ СЕМ БЫТЬ ГОТОВЫМИ КО ВСЕМУ

ПОДОЗРИТЕЛЬНЫХ ОСОБ И РЕВОЛЮЦИОННО НАСТРОЕННЫХ СОЛДАТ АРЕСТОВЫВАТЬ

В СЛУЧАЕ ПОПЫТКИ ПОБЕГА РАССТРЕЛИВАТЬ НЕЩАДНО

НА НАС ЛЕЖИТ ИСТОРИЧЕСКАЯ МИССИЯ ПО СПАСЕНИЮ ВСЕГО СЛАВЯНСКОГО МИРА

С НАМИ БОГ

НИКОЛАЙ

[32]

– —

Бурмасову

Изложите, как идут поиски инженера Ш.

Оный инженер, столь внезапно и таинственно исчезнувший у вас из-под носа, в прошлом году возглавлял работы по строительству фортификационных сооружений в западных военных округах, посему в преддверии возможной большой войны представляет собой лакомую добычу для штаба вероятного противника.

Уж не для встречи ли с «Зигфридом» он прибыл в отель «Парадиз»?

В любом случае в Вашу задачу, помимо поимки «Зигфрида», входит и розыск этого самого Ш.; обе эти задачи равно важны, ибо в равной мере служат безопасности нашего Отечества.

Отвечаете погонами.

Осипов

– —

ОСИПОВУ

ПРЕДЛАГАЮ В ПОМОЩЬ РОТМИСТРУ СИПЯГЕ ЗАДЕЙСТВОВАТЬ СЕКРЕТНОГО АГЕЕТА «МАРГО» ЗПТ ПО ИНОМУ ДЕЛУ НАХОДАЩЕГОСЯ В ОТЕЛЕ «ПАРАДИЗ».

– —

БУРМАСОВУ

ВОСПРЕЩАЮ

ПРОШУ БЕЗ САМОДЕЯТЕЛЬНОСТИ

ОСИПОВ

* * *

……………………………………………………………………………………………………..

………………………………………………………………… <…> и, слушая Львовского, то и дело возвращался к своим размышлениям: чтó, чтó мне делать в свете моей нынешней осведомленности?

По крайней мере одного присутствующего здесь злодея, Зигфрида, я теперь знал в лицо; ну и дальше-то что? Сговориться с остальными, навалиться на него всей гурьбой, связать и запереть в чулане?

А дальше сторожить его там?..

Глупо!

Кроме того, он тут, пожалуй, и не единственный злодей. Два преступления (а я уже не сомневался, что речь идет именно о преступлениях, и в том Савелий Игнатьевич Лежебоко, уверен, согласился бы со мной), и убийство ротмистра Сипяги и убийство коллежского советника Ряжского — они явно были совершены по разным причинам и, стало быть, вероятнее всего, разными людьми. Кроме того, неплохо бы сперва выяснить, что именно здесь делает тот, первый, злодей — германский шпион, носящий поэтический псевдоним Зигфрид. Именно так он значился в секретном документе, что я обнаружил во время последнего обыска в нумере несчастного, им наверняка и отравленного Сипяги. И скрепкой к этому документу была присоединена фотография…

Только бы не выдать себя при взгляде на него!..

«Нет, никак пока не следует спешить!» — заключил я. И скажу, опять забегая вперед: тем самым совершил очередную ошибку…

Между тем, Львовский продолжал:

— …А днем — все та же меж нами холодность, субординация. Но я уже знал — это лишь до наступления вечера…

— Вот вы к вечеру, мой дорогой, к вечеру сразу переходите, — посоветовал Шумский. — Какая бишь там у вас ставилась опера?

— «Аида» Верди.

— Ну да! Она — Аида, а вы, получается, — Радамес?.. Только вот — она, это Сюткина, к вашему визиту под эфиопку, что ли, загримировалась?

— Ну да, слегка-слегка навела смуглянец. Однако, в отличие от исполнительниц, — не только на лице, а на всем теле, что придавало всему некий особый шарм. Я же, опять словно раздвоившись… точнее, распавшись натрое, уж и не знал, кто я, помощник костюмера Львовский, Радамес, овладевающий прекрасной эфиопкой, или же господин Неклясов, наблюдающий за этой сценой оттуда, из-за окна…

Увы, все это наибезумство завершилось в один момент…

В театре только-только отыграли «Отелло». Ну а вечером — уже мне пришлось гримироваться мавром. О, с какой мавританской страстью я овладевал своей Дездемоной!

— Надеюсь, — спросил Семипалатиков, — вы все же не задушили ее?

— Нет, нет, я же обещал — не будет никакой la mort, одна только l'amour.

Когда, однако, моя мавританская страсть разожглась до наивысшего накала, в этот самый миг из-за двери донесся оглушительный грохот и громкие чертыхания. Вы уже, полагаю, догадались, господа?

— Неужто Неклясов сверзился-таки со своей верхотуры?! — спросила Евгеньева.

— Именно так!

Ми захлопала в ладоши и воскликнула:

— Incomparable![33]

— Что-то на себя накинув, — продолжал Львовский, — я распахнул дверь и увидел его, Неклясова, лежащего у порога, придавленного тяжелой малярной лестницей. И уже по его злобному взгляду я понял, что в этом театре мне больше не служить.

Так оно и вышло: уже на другой день меня рассчитали. А жаль! Ибо в тот день в театре давали «Кармен», и я уже предвкушал, как вечером в роли бесстрашного тореадора наброшусь на горделивую цыганку. Но, увы, сие так и не было осуществлено.

— Не понимаю, за что же он выгнал вас, — спросила княгиня. — Неужто он прежде не догадывался, что вы знаете про его подглядывание?

— Знал, наверняка знал, подлец! — воскликнул генерал. — Просто прикидывался, что не знает. А после этого — уже не прикинешься, и это могло создать для него изрядное неудобство. Должно быть, и вашего предшественника тоже за нечто подобное изгнали.

— Да, — кивнул Львовский, — теперь уже не сомневаюсь, что дело обстояло именно таким образом… А уже получая расчет, я увидел и своего преемника, тоже совсем молодого человека, и с завистью подумал: вот, стало быть, кому суждено овладеть моею Кармен!

Я покинут тот город, вскоре неплохо устроился, затем дела мои стали идти все лучше и лучше; но только — вот беда! обычная плотская любовь теперь почти не приносила мне наслаждения. Однако потом…

Он примолк.

— И что же — потом? — с нетерпением спросила Евгеньева.

— Потом, однажды… Однажды я — о, лишь мысленно! — вошел в образ все того же тореадора, представил, что объект моего вожделения — строптивая Кармен, — и страсть опять охватила все мое естество!

И с тех пор, всякий раз…

— Ну да, — усмехнулся Шумский, — вы — то Русланом, то Отеллой….

— Истинно так!

Евгеньева воскликнула:

— О, как романтично! Можно лишь позавидовать вашим возлюбленным!

Шумский же вставил:

— Это напоминает систему господина Станиславского: вживание в образ! — а Семипалатников добавил:

— На сию тему даже один не вполне пристойный анекдотец есть…

— Ах вы проказник! — игриво погрозила ему пальчиком Евгеньева, очевидно, также знавшая этот анекдот.

— А вот я отчего-то не знаю, — сказал Финикуиди, — хотя и лично знаком с Константином Сергеевичем. Уж извольте, расскажите.

Мне тоже было любопытно, ибо анекдота этого я не знал[34], однако тут Амалия Фридриховна строго всем напомнила:

— Не забывайте, господа, что у нас в лéднике лежат два покойника. Подумайте, уместно ли?

— Да, да, пардон, — согласился профессор, — как-то я и запамятовал.

Львовский нарушил возникшую тишину:

— Но одного мне все же так и не доставало… — произнес он.

— Чего же?! — вопросила Евгеньева.

Всех нас окинув взором и выдержав театральную паузу, Львовский произнес:

— Неклясова, подглядывающего сверху! — И совсем уж весело прибавил: — Гы-гы-гы!..

…На сей раз фант для следующего вечера выпал профессору Финикуиди, до крайности смущенному этим обстоятельством.

…………………………………………………………………………………………………………………………………………<…> да и кто бы тут мог знать, что эта глуповатая в сущности история вскоре будет иметь совсем не забавное продолжение?

В тот вечер, однако, общее напряжение почти сошло на нет, и гости расходились по своим нумерам, кажется, уже почти успокоенные.

Ибо, лучше всех лекарей в мире может излечить от страхов и душевной сумятицы всего лишь один безобидный дурак!

– —

А среди ночи вдруг поднялся невообразимый гвалт.

Я выбежал на шум. Почти все постояльцы пансионата, кое-как одетые, уже стояли в коридоре.

— Что ж это делается?! — причитал господин Петров. — Что ж это, господа?! Что ж за призрак тут шутки проделывает?! — При этом он указывал на стену рядом со своим нумером, на которой было сажей выведено: «Strick». Веревка, то есть.

— Это, однако, ровно напротив моего нумера, — произнес Львовский. — Интересно, кто этот шутник?

— Уверена — это призрак. Шаула Беяз, — сказала Дробышевская. — О, мы почти ничего не знаем об их мире!

И поскольку никто не мог дать иного объяснения, то все вскоре снова разошлись по своим нумерам.

* * *

Телеграммы

РОТМИСТРУ БУРМАСОВУ

СЕКРЕТНО

СРОЧНО

НАЧАЛО БОЛЬШОЙ ВОЙНЫ ВОЗМОЖНО В ЛЮБОЙ МОМЕНТ ТЧК ЖДАТЬ ВЕСТЕЙ ОТ СИПЯГИ БОЛЕЕ НЕВОЗМОЖНО

ПРИКАЗЫВАЮ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО ОТПРАВИТЬ В ОТЕЛЬ ПАРАДИЗ ВООРУЖЕННЫЙ ОТРЯД ДЛЯ ЗАХВАТА ЗИГФРИДА

ОСИПОВ

– —

ОСИПОВУ

СИЕ УВЫ НЕВОЗМОЖНО

ЗАВАЛ ЛИКВИДИРУЮТ В ЛУЧШЕМ СЛУЧАЕ ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ

НУЖЕН АЕРОПЛАН ЗПТ КОЕГО В НАШЕМ ОКРУГЕ НЕ ИМЕЕТСЯ

ПРОШУ ОКАЗАТЬ СОДЕЙСТВИЕ В ПРИСЫЛКЕ ТАКОВОГО ИЗ ТИФЛИСА

БУРМАСОВ

– —

БУРМАСОВУ

РОТМИСТР ВОСКЛ ЗНАК

ВАМ ДОЛЖНО БЫТЬ ИЗВЕСТНО ЗПТ ЧТО В СВЯЗИ С ВОЗМОЖНЫМИ СКОРЫМИ БОЕВЫМИ ДЕЙСТВИЯМИ ВСЕ АЕРОПЛАНЫ ПЕРЕБРОШЕНЫ В ЗАПАДНЫЕ ОКРУГА

РАДИВЫЕ ОФИЦЕРЫ УМЕЮТ НАХОДИТЬ ВОЗМОЖНОСТИ ЗПТ А НЕРАДИВЫЕ ССЫЛАЮТСЯ НА ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

(О начальство! Сколь же, право, ты одинаково во все времена! — Ю. В.)

ИЗЫЩИТЕ СПОСОБ И ИЗВОЛЬТЕ ИСПОЛНЯТЬ ТРИ ВОСКЛ ЗН

СИЕ НИКАК НЕ ИЗБАВЛЯЕТ ВАС ОТ РОЗЫСКОВ ИНЖЕНЕРА Ш

– —

ОСИПОВ

БУДЕТ ИСПОЛНЕНО

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Раздумья. — Трагедия в поднебесье. — Откровения инженера

Мои гномы разбудили меня на рассвете. Я принял спасительную пилюлю и в ожидании, пока они утихомирятся, продолжая лежать, сквозь боль размышлял о сложившейся здесь ситуации.

1) Едва ли «Зигфрид» прибыл сюда, на воды, в самом деле для исцеления желудочных колик (отчего-то я был уверен, что шпионы, в особенности германские, таковыми не страдают). В таком случае — что его сюда привело?

Наш «Парадиз» никак не мог быть каким-либо стратегическом объектом, стало быть, он здесь — для встречи с кем-то.

С кем?

2) Если к смерти Сипяги причастен «Зигфрид» (для чего, безусловно, у того могли быть весьма веские причины), то зачем ему было устранять еще и Васюкова-Ряжского? Даже высшие чиновники уголовной полиции, как известно, не охотятся на иностранных шпионов, так что Ряжский прибыл сюда наверняка не ради него…

3) В таком случае, ради чего (точнее — кого)?

И зачем он назвался чужой фамилией, причем фамилией реально существовавшего, некогда застрелившегося Васюкова?

Впрочем, на сей счет, у меня имелось вполне разумное объяснение. Похоже, Ряжский, не знал Клеопатру. Услышав его рассказ и поняв, что он назвался чужим именем, она также могла догадаться, что на нее вышли, и как-то себя проявить.

Она, однако, проявила себя несколько иначе, нежели он ожидал.

4) Как она это проделала? Использовав змею, как та египетская царица? Та, правда, помнится, использовала змею, чтобы покончить с собой, но я (отчасти, к слову, ошибаясь) и не ожидал меж двумя этими Клеопатрами полного тождества.

Итак — каким образом?

Нет, в змеиное объяснение я не верил. Если смерть Сипяги и можно было с некоторой натяжкой отнести на змеиный укус, то уж к случаю с Ряжским это не подходило никак. Едва ли тот стал бы вот так вот подставлять аспиду два пальца поочередно.

5) С каким таким «Р» собирался встретиться Сипяго? Никаких «Р», кроме Ряжского, не имелось среди постояльцев этой гостиницы.

6) (Конечно, пустяк в сравнении с двумя происшедшими убийствами, но тоже весьма занимавший меня пустяк.) Что за Беяз Шаула здесь озорничает? Не один ли это из двух убийц? А если нет — стало быть, имеется здесь еще и некая третья недобрая сила.

7) (При всей внешней комичности…) Уже не эта ли третья сила поставила фингал нашему тихоне, господину Петрову и спустила его с лестницы? Или еще некая четвертая сила нашлась?

Сколько ж их, этих сил, собралось тут, в горном пансионате? Отсюда –

8) …чем оказался сей пансионат настолько притягательным для всяческих сил, что они вдруг слетелись сюда, как мухи на мед?.. Не верил, ну не верил я в совпадения! Должна была быть какая-то общая причина!

Наконец:

9, 10) Для чего предназначена «адская машина», которую я обнаружил? Какова роль Кокандова и Кляпова во всей этой истории?

11) Что еще, к черту, за «Пилигрим» паломничает, и что это за «форма 511»?

И наконец –

12) — кто, кто, черт побери, тогда, в первый день, стукнул меня по голове?!

Нет, наконец — еще одно:

13) Какой Шаула Беяз начертал сажей слово «веревка» у двери Петрова? И — почему?

Ни на один из этой чертовой дюжины вопросов я пока, разумеется, не мог дать ответа. Иногда проскальзывала какая-нибудь шальная идея, но тут же разбивалась вдребезги о доводы разума.

И тут вдруг я услышал крики, доносившиеся снизу, из гостиной:

— Смотрите, смотрите, летят!..

— Где, где?!.. Ах, да, вижу!..

— Господи, как красиво! (Голос Евгеньевой.) Какие, однако, отважные! Я б не осмелилась ни за что!

За пределами пансионата явно происходило нечто крайне интересное. Быстро одевшись и прихватив с собою дорожный бинокль, я спустился вниз.

— Нет, какая красота! — не унималась Евгеньева. — Дайте, дайте же, ради Бога! — Она выхватила бинокль у меня из рук.

Впрочем, и без бинокля все было хорошо видно.

В ясном голубом небе парил огромный белый воздушный шар с привязанной к нему гондолой, в которой находилось шестеро отважных небопроходцев. Из гондолы била вверх, достигая шара, струя пламени. Зрелище было впрямь завораживающее.

— А этот огонь… — пробормотал Петров, — он случаем не спалит воздушный шар?

— О, нет, — отозвался Семипалатников, покручивая пики своих загнутых кверху кайзеровских усиков, — все предусмотрено: там, на шаре, имеется специальная огнеупорная пластина. Поскольку нагретый воздух легче холодного, то именно благодаря этому нагреванию шар и способен лететь, не падая. — Он с чуть заметным превосходством взглянул на Шумского: — Я верно говорю, господин инженер?

Тот несколько смутился:

— Увы, я — отнюдь не по части воздухоплавания.

— Можно бы обойтись и без пламени, — сказал Финикуиди, — если б мы могли использовать недавно открытый, почти неуловимый солнечный газ под названием гелиум. Он, представьте себе, в семь раз легче воздуха! И когда (а это наверняка произойдет), когда мы наконец мы научимся его добывать…

— Ах, профессор, оставьте свою науку, — перебила его Евгеньева, — никому это, право, не интересно, лучше полюбуйтесь какая красота!

Мгновениями, когда белый шар пролетал под таким же белым облачком, он исчезал из виду, и тогда казалось, что гондола сама по себе парит в воздухе, грозясь огнем в небеса. Лишь в бинокль (который я наконец сумел отнять у Евгеньевой) удалось разглядеть тоненькие, как волоски, нити, которыми она крепилась к воздушному шару; именно на этих волосках и держалась жизнь отважной шестерки… Я был настолько всецело увлечен этим зрелищем, что на те минуты даже забыл о «Зигфриде», находящемся здесь среди остальных. Продолжу, впрочем, и его, и всех других называть теми именами, под которыми они записались в гостиничной карте, ибо не он первый (и не он последний) предпочитал существовать здесь под чужой личиной, вот таким оказался этот пансионат!

— Уж не нас ли они летят выручать? — проговорила Амалия Фридриховна. — Впрочем, едва ли…

— Вы правы, сударыня, — кивнул Финикуиди. — Таких шаров очень мало, они весьма дороги, и едва ли один из них станут использовать ради нас, не терпящих в сущности никакого бедствия.

Кляпов не преминул буркнуть:

— Как же! будут они там тратиться ради таких мурашей, как мы!

— Вы это — о правительстве? — поинтересовался Львовский.

В ответ на этот вопрос Кляпов вдруг вскипел:

— А вы мне не приклеивайте, не приклеивайте политику, молодой человек! Вы разбирайтесь со своими аидами и дездемонами, а касательно меня… Уж будьте добры, увольте, увольте! — И с этими словами он, угрюмо сопя, переместился к другому окну.

— Дурак… — уже во второй раз тихо проговорил Львовский ему вслед.

— Что-с?! — набычился Кляпов, все-таки услыхав.

— Ничего-с, — отозвался Львовский.

— Да за такие слова…

Амалия Фридриховна суровым голосом перебила их:

— Право, не время, господа. — Затем добавила: — И тем не менее, господа, по-моему, они вправду сюда спускаются.

В этот миг воздушный шар находился почти прямо над нами, огонь, лизавший его из гондолы, теперь виднелся едва-едва, и шар, кажется, вправду начинал понемногу спускаться.

Все пришли в необыкновенное возбуждение, лишь восточное лицо господина Кокандова не отображало никаких эмоций, и Кляпов сопел, все с тем же набыченным видом глядя в окно.

— Да, вы, похоже правы, княгиня, — сказал Семипалатников, почему-то много знавший о воздухоплавании. — Видите, они пригасили свою горелку. Сейчас воздух в шаре чуть приостынет, и воздушный шар начнет спуск… Видите, он уже…

Но тут шар начал спуск слишком стремительно, так, что Евгеньева воскликнула:

— Ой, они сейчас убьются!

Однако тут же пламя из гондолы опять взметнулось кверху, и Семипалатников сказал:

— Не извольте беспокоиться, они просто предпринимают маневр. Как бы примериваются.

Через несколько секунд шар вправду замедлил падение, а затем снова начал подниматься. Семипалатников пояснил:

— Да-с, такой маневр, господа. Трудно, видите ли, с ходу достичь правильной разницы температур между воздухом внутри и вне шара. Они будут это проделывать не раз, пока не добьются плавного спуска.

Действительно, подобный маневр они проделывали несколько раз, и после каждого такого маневра, шар оказывался хоть и не на много, но все-таки ниже. Теперь уже ни у кого не было сомнений, что они спускаются именно к нам.

И тут я вдруг осознал, что с минуты на минуту ситуация решительно изменится, мы уже не будем изолированы от мира, а стало быть, я могу предпринять то, на что не мог решиться ранее — схватить этого кайзеровского лазутчика. Он, правда, наверняка вооружен и хорошо умеет пользоваться оружием, так что, если действовать в открытую, он может перебить кучу народу и при этом уйти — полагаю, там, в Германии, его готовили к любым неожиданностям.

У меня созрел план: когда шар со спасателями, — а там, в гондоле, я уже не сомневался, находились именно таковые, — когда этот шар приземлится, я подойду к злодею сзади и шарахну его бутылкой по голове, а уж оглушенного, свяжу брючным ремнем. Вон и непочатая бутылка с водой стоит на столике. Как бы невзначай я взял ее в руку. Минуту-другую я даже не смотрел в сторону наших избавителей, летящих на шаре.

— Господи! Да что ж это, что ж это такое?! — вдруг возгласила Евгеньева.

Я посмотрел в бинокль. Да, там, в небесах, теперь происходило нечто пугающее.

Под натиском внезапного порыва ветра воздушный шар удалялся от нас в направлении Беяз Олима, а сноп огня, бьющего из грелки, как бешеный метался из стороны в сторону, едва не касаясь тех тонких волосков, на которых держалась гондола. И мне в тот момент, хоть и не ко времени, но вдруг подумалось: уже не на таких ли в точности тончайших волосках держится весь покой нынешнего мира? Один порыв внезапного ветра — и безжалостный огонь пережжет эти волоски… (Боже, откуда взялось во мне это пророческое предчувствие?!)

Между тем, всезнающий Семипалатников принялся успокаивать остальных:

— Не извольте так волноваться, господа. То, что вы называете веревками, в действительности является тросами из особой, прочнейшей огнеупорной стали, и пламя совершенно не опасно для них… — И вдруг воскликнул: — Was ist los?!..[35] Что это, что это?!.. Verdammt!..[36]

Я увидел, что, вопреки его обещаниям, одна из ниточек внезапно вспыхнула и оборвалась.

Гондола накренилась, пламя метнулось в другую сторону и пережгло еще одну нить…

Все в гостиной смятенно охнули, один лишь Кокандов сохранял спокойствие сфинкса.

Еще миг — и воздушный шар взмыл в небеса, исчез за облаком, а гондола, оторвавшись от него камнем полетела вниз.

Все закончилось вмиг. Высота была саженей в пятьдесят, и не оставалось никаких надежд, что кто-нибудь из находившихся в ней останется в живых.

После общего безмолвия Семипалатников проговорил:

— Unglaublich![37] У них были не тросы, а обычные веревки! Так не могло… не должно было быть!..

— Быть может… — пробормотала Амалия Фридриховна, — быть может… они все-таки…

— Никаких «все-таки», — сухо отозвался генерал. — Чудес, милостивая государыня, не бывает: высотища-то вон какая.

— Но пойдемте же, пойдемте туда, к ним!.. — С этими словами Евгеньева метнулась к двери. — Может, еще не поздно…

Генерал, однако, остановил ее:

— Лишнее, сударыня, мы все равно к ним не подойдем, они упали по ту сторону этого чертова Беяз Олима. Коли мы могли бы его преодолеть — не сидели бы здесь. — И добавил: — Вот она, Россия-матушка. Такое диво сотворили, а о пустяке, о стальных тросах не подумали. — И поскольку Семипалатников все повторял: «Невероятно! Unglaublich!», он еще прибавил: — Ничего не «unglaublich», у нас так оно завсегда-с.

……………………………………………………………………………………………………….

…………………………………………………………………<…> и, не сговариваясь, начали удрученно расходиться по своим нумерам.

* * *

Телеграмма

БУРМАСОВУ

В ОТВЕТ НА ВАШЕ ПОСЛЕДНЕЕ СООБЩЕНИЕ[38] ПРИКАЗЫВАЮ ИЗБРЕТАТЕЛА ГЕВОРКЯНКА НЕМЕДЛЯ ОСВОБОДИТЬ

ВЕЧНО ВАМ МНЯТСЯ ВРЕДИТЕЛИ ЗПТ ТОГДА КАК ВИНА ЛЕЖИТ ГЛАВНЫМ ОБРАЗОМ НА ВАС

ВАША ССЫЛКА НА МЕНЯ НЕУМЕСТНА ТЧК НИЧЕГО ПОДОБНОГО Я ВАМ НЕ ПРИКАЗЫВАЛ

ВЫНУЖДЕН ВАС ПРЕДУПРЕДИТЬ О НЕПОЛНОМ СЛУЖЕБНОМ СООТВЕТСТВИИ

ОСИПОВ

– —

Депеша, отправленная, судя по дате, сразу

вдогон телеграмме

Бурмасову

Ротмистр!

Да, да, именно свое — несоответствие, вот что Вы проявили! И телеграмма, отправленная, кстати, Вами не мне, а самому министру, дабы прикрыть свою …, о том прямо-таки вопиет.

Когда(?!), каким образом(?!) я приказывал Вам проявлять подобные чудеса, pardon, дурости?!

Не Вам одному свойственно прикрывать свое седалище. Изобретатель Геворкян перед своим незаконным арестом, произведенном Вами, телеграммой известил наш департамент, что изобретенный им воздушный шар как раз и предполагал крепление гондолы при помощи огнеупорных стальных тросов, о чем он именно Вас и предупреждал неоднократно.

Потребных тросов, однако, он не имел в наличии и умолял Вас поспешествовать добыть их во избежание возможной трагедии.

Вы же, ротмистр, очевидно, как всегда у нас бывает. понадеялись на русский «авось»!

А уж арестовывать этого Геворкяна как вражеского пособника — то вовсе было с Вашей стороны, право же, мягко говоря, не умно. Это Вы что ж, взяли его взамен «Зигфрида», достать которого у Вас руки коротки?

Повторяю: Геворкяна немедля освободить и перед ним извиниться!

Для захвата «Зигфрида» предпринять все меры; надеюсь, эти меры будут не такими глупыми, как давеча. В противном случае обещаю — Ваше неполное соответствие немедля обратится в полное несоответствие!

Что касается инженера Ш. Он вполне может и сам пытаться улепетнуть в Германию; во всяком случае, известны его антипатриотические высказывания и прочие проявления политической нелояльности.

Возможно, хоть эти сведения Вам помогут.

И прошу — не напортачьте опять!

P. S. Ну а ябедничать в вышестоящие инстанции, поверьте мне, весьма не-хо-ро-шо-с! Это я Вам просто как старший товарищ сообщаю.

Осипов

– —

ОСИПОВУ

ИНЖЕЕРА Ш ИЩЕМ

ГАЗАРЯНА ОСВОБОДИТЬ НЕ УСПЕЛИ ЗПТ ОН ПОВЕСИЛСЯ В КАМЕРЕ

БУРМАСОВ

– —

БУРМАСОВУ

L’ÂNE[39] ВОСКЛ ЗН

ЭТО Я НЕ О ГАЗАРЯНЕ ЗПТ А О ВАС

ГАЗАРЯНА ПОХОРОНИТЬ ЗА ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СЧЕТ

ОСИПОВ

* * *

………………………………………………………………………………………………………

………………………………………………………………… <…> когда в мой нумер вдруг постучали.

Это был господин Шумский. Коньяком от него сейчас пахло лишь едва-едва.

— Я давно уже хочу вам сказать… — начал он с порога. — Однако закроем сперва дверь…

— Слушаю вас, — закрыв и даже заперев на ключ дверь, сказал я.

Далее речь его стала сбивчивой:

— Хотел еще второго дня… Как-то не получалось… Чрезвычайно важно… Именно вам как единственному здесь представителю государственной власти…

— Нынче у меня власти не больше, чем у всех тут, — вклинился я в его лепет.

— О! — воскликнул он. — Не вечно же будет длиться наше заточение! Я хочу, что вы знали!.. Вы просто обязаны знать!

— Успокойтесь, — посоветовал я. — Слушаю вас.

— Да, да… Дело в том, видите ли… Дело в том, что… — Вслед за чем он выпалил: — Я знаю, кто отравил несчастного господина Сипягу!

— И — кто же?

— Это сотворил Кокандов! Я уверен… то есть я знаю наверняка — это он!

Я сухо спросил:

— И с чего вы это взяли?

— Дело в том, что он прятал в нумере у Кляпова «адскую машину»! Ну, это такое устройство для…

— Мне известно, для чего оно, — кивнул я. — А вот вам откуда известно об этих обстоятельствах?

— Чисто случайно! Накануне вечером хотел предложить Кляпову угоститься коньячком… Не люблю, знаете ли, в одиночестве… Хотя и приходится иногда… Не сочтите за моветон…

— Нельзя ли ближе к делу? — взмолился я.

— Да, да… Так вот… Зашел я к нему с бутылкой, но он, однако, по причине желудочных колик, пить начисто отказался. А на трезвую голову говорить с ним, сами знаете, тяжеловато. В общем, я через пяток минут от него и ушел. А бутылку-то по рассеянности и оставил! Возвращаться не стал: еще сочтет жадиной, да у меня и еще с собою имелось… А наутро… Знаете ли, тот коньячок был особенно хорош, а Кляпову он, как понимаете, без надобности… В общем, я — и… Постучал, а дверь сама поползла, и там, в нумере — никого. Короче говоря, зашел я с целью там его подождать. А на столе у него — большой бумажный сверток, неперевязанный, потому — почти нараспашку… Оно почти само и открылось, я лишь чуть-чуть прикоснулся… А там — эта штуковина! Ну и я сразу — пулей из его нумера!.. Едва вскочил в свой — слышу шаги в коридоре. Выглядываю в щель — а там Кляпов с Кокандовым. Кляпов в свой нумер на минуту зашел один и выходит уже с этим самым свертком. Передает его Кокандову и говорит — пóлно, мол, возвращаю вам вашу вещь, более не стану, мол, держать ее у себя. Ну, каково?!

— Впечатляет, — согласился я. — Только не пойму, при чем тут Сипяго, он ведь к этому времени уже почил.

— Ах, ведь он мог прежде, чем я, эту машину обнаружить! Знаете, кем он был?

— Насколько мне известно — коммивояжером.

— О нет! Открою вам тайну: он был жандармским офицером!

— Он это вам, что же, сам поведал? — спросил я несколько саркастически.

— Нет, разумеется. Просто я его узнал. Как-то раз имел честь оказаться с ним в одной компании в Петербурге. А здесь, узнав его, напомнил о той встрече. Но он настоятельно просил меня более никому здесь об этом не рассказывать… Уверяю вас, он точно находился тут по служебному заданию; наверняка его объектом был бомбист-Кокандов, зачем еще здесь находиться офицеру Охранного отделения?.. А уж после кончины Сипяги — уж тогда я со страху вовсю предался зеленому змию. К слову, делал это по большей части из конспиративных соображений: пьяница у нас считается существом безвредным, никому не приходит в голову, что ему о чем-нибудь известно более, нежели другим… Вроде пока помогает: как видите, слава Богу, покуда еще жив… — И вдруг добавил: — Думаю, и Ряжского-Васюкова именно он отравил, кто бы тут еще?

Я удивился:

— А это еще зачем?

— Ну как же!.. То есть тут я, конечно, не могу знать наверняка, всего лишь мое предположение… Преступные души всегда тяготеют одна к другой, и возможно, Кокандов когда-то волочился за этой самой Клеопатрой, а услышав обо всем во время нашего пети-жё, решил, что это Васюков… Ряжский, то есть… что это он стал косвенной причиной гибели его подруги…

— Она осталась жива, — напомнил я.

— Да, да, запамятовал!.. Но как бы там ни было — это он, более тут все равно некому!

— Любопытная версия, — не стал я его переубеждать. Вообще говорить был уже почти не в силах, ибо мои гномы уже с новой силой взялись за свое.

— Вот выложил вам все, — сказал Шумский, — и как-то оно полегчало на душе… Надеюсь, вам эти сведения пригодятся… Только прошу вас… Я это вам — чисто конфиденциально…

— Разумеется, — пообещал я. — Благодарю. Я приму ваши слова к сведению. — И с этими словами поспешил поскорей выставить его из своего нумера, ибо мои гномы расходились не на шутку.

Закрыв за ним дверь, я принял сразу две пилюли, чего доктор мне делать не рекомендовал, поскольку пилюли эти обладают еще и побочным, снотворным действием.

И, уже впадая в сон, я подумал: «Если б он только знал все, что известно мне!..»

Вечер четвертый

Роковая любовь

После ужина, который прошел в полном безмолвии. После той трагедии в поднебесье никому, казалось, и в голову не может прийти возобновлять наше пети-жё, но тут вдруг Кляпов, обладатель фанта, вскочил, некоторое время нервно расхаживал из угла в угол и наконец заявил:

— И все-таки!.. Несмотря ни на что!.. Я готов!.. Да, да, я должен!.. Именно теперь!

— Успокойтесь, — сказала Амалия Фридриховна, — никому вы ничего такого не должны. По крайней мере, в свете сегодняшних событий. И вообще я полагаю, все это наше пети-жё следует на время…

Он ее перебил:

— Нет, нет! Я себе, самому себе должен! Ибо, видит Бог, не могу более! Душа, — м-да, душа! — требует очищения! Не могу более держать в себе!..

Послышалось:

— Что ж, ежели оно так…

— Ну, тогда…

— Слушаем вас, милостивый государь!

— Вываливайте всё! (Это, понятно, — Ми.)

Кляпов прошагал в конец залы, некоторое время прокашливался, теребил остатки своей шевелюры и наконец провозгласил:

— Слушайте же, слушайте, господа!..

Признание г-на Кляпова[40]

— Да-с, господа… В общем, был у меня в ту пору в Санкт-Петербурге небольшой бакалейный магазин, лавка, можно сказать. Поначалу, пока дело только развивалось, за прилавком приходилось стоять самому. По двенадцать часов в день! Сами понимаете…

— Чего ж не понять, — сочувственно отозвался Грыжеедов. — Я вот тоже, когда с пирожками начинал…

Но Кляпов нервически взвизгнул:

— Не перебивайте же, сударь, не перебивайте!.. О чем бишь я?..

Грыжеедов, ничуть не обидевшись, подсказал:

— О лавке… то есть о магазине своем изволили.

— Да-с!.. Весь день на ногах, без выходных; а работа, сами понимаете, нервная, всю натуру себе испортил. Ну и решил в конце концов нанять кого-нибудь себе в помощь. Только вот кандидатуры мне по тем или иным причинам не нравились: то по виду вороват, то на физиономию урод уродом (такой своею внешностью распугает всю публику), то косоглаз (что публика снова же не больно жалует), — в общем, беда!

И тут вдруг является по моему объявлению барышня — совсем юная, стройная, красоты несказанной. И умница! Она тебе — и по-французски, и по-немецки: «битте, фрау», «пардон, месье», — в общем, я о такой даже и мечтать не смел!

— А по имени — как? — зачем-то полюбопытствовал Львовский.

— Вот именем она назвалась совсем простецким: Прасковья.

— А лет сколько?

— Сообщила, что девятнадцать. Это я потом уже узнал… Не стану, впрочем, забегать вперед…

Я недоумевал: и чем ее привлекла моя лавчонка? Да и жалования большого я не мог ей обещать.

Она, однако же, не раздумывая, тотчас согласилась на все мои условия, лишь одно условие выставила со своей стороны: чтобы она, не имея своего жилья, могла ночевать у меня в подвальчике, в складском помещении.

Ну, чего ж не согласиться? У меня там, в подвальчике, и кушетка имелась, сам иногда ложился приотдохнуть.

…А работала — я нахвалиться не мог! И выручка у меня сразу поползла кверху, посетители валом валили полюбоваться на нее. И честна была. Поначалу я несколько раз устраивал в магазине ревизию — все до последней копеечки сходилось…

…По ночам у меня, знаете ли, бывает бессонница, вероятно, от нервов; я в таких случаях совершаю ночной променад. Вот иду я в ту ночь по Литейному (как раз там мой магазин располагался), и вижу — там свет в окнах горит. Странно: уже третий час ночи; что ж, у столь юной барышни тоже бессонница? Либо (я так подумал), свет забыла погасить, электричество зазря расходуется. В общем, открываю дверь своим ключом… А она — мне навстречу, в полном одеянии.

Отчего же вы, спрашиваю, милая, по ночам не спите?

А она мне: не могу я, говорит, спать там, внизу — мыши там у вас, а я их боюсь до жути.

Что ж, то правда, мыши там, в подвале, имелись, сколько я их не выводил. И тут я ей говорю: ладно, мол, сниму я вам, милая, комнату, а покуда можете пожить на квартире у меня.

— О-о-о! — воскликнула Евгеньева.

— Ничего не «о!», сударыня! — зло отозвался Кляпов. — В ту минуту ничего, клянусь, не имел в виду предосудительного. Квартира у меня на три комнаты, как раз по соседству с магазином, что весьма, как понимаете, удобно и для меня, и для нее. Три ночи мы с ней вовсе не видели друг друга. А уж на четвертый день я ей и вправду комнатенку подыскал.

Только она вдруг: «А отчего это вам, Павел Васильевич, со мною вдвоем плохо? Зачем же тратиться? Стесняю я вас?»

«Да нет, отнюдь, милая, не стесняете. Просто думал, что так вам будет удобнее. Вам что же, тут вправду хорошо?»

«Хорошо!.. Мне тут даже замечательно!..» — а сама так и льнется ко мне. Что, согласитесь, несколько странно, ибо… Эх, да посмотрите на меня, и… видели бы вы ее!

Как бы то ни было, но — в ту же ночь…

Ах, это было необыкновенно! Такая с ее стороны искушенность! В столь юные годы!

— Ну, — вставил Львовский, — в девятнадцать-то лет иные уже на многое способны.

— Нет, пристрелю когда-нибудь! — тихо произнесла Ми.

А Кляпов замахал на него руками:

— Да какие, какие девятнадцать?! Не знаете, сударь, так и не говорите! Позже выяснилось — всего-то семнадцать годочков было ей!

— Да это ж, выходит, растление… — проговорил генерал.

— Какое ж это растление? — хмыкнула Ми. — Тут же не насильно, тут чистая l'amour. — Она обернулась ко мне: — Верно, господин прокурор?

— Закон, однако, трактует это иначе, — вынужден был ответить я. — Увы!.. Впрочем, он же не знал, сколько ей в действительности, так что присяжные его бы оправдали, я совершенно не сомневаюсь.

— А закон ваш все равно дурацкий, — буркнула Ми. — Вот если б насильственно — сама бы пристрелила козлину.

Амалия Фридриховна погрозила ей пальчиком; впрочем, опять же не слишком строго.

— Ах, да оставьте же! Не сбивайте его! — потребовала Евгеньева. — А вы, сударь, продолжайте, продолжайте!

Кляпов кивнул:

— Мерси… Короче говоря, такое безумство началось меж нами! Уж такое она позволяла и себе, и мне… Нет, я не в силах передать!.. (Вечно угрюмое лицо его преобразилось.) Где она уж выучилась подобным фокусам?!.. Верно, (я так теперь думаю) она представляла себя прекрасной нимфой, совокупляющейся с немолодым сатиром в момент вакханалии!

— Тогда скорее — вакханку, — подсказал профессор Финикуиди.

— Нет, нимфу! — настоял на своем Кляпов. — Ибо была подобно нимфе прекрасна! И, как та Клеопатра в рассказе покойного Васюкова-Ряжского, совершенно не ведала стыда! Она дозволяла делать с собой все, вы понимаете, все! Даже сама подсказывала, когда у меня не доставало фантазии!

Однажды, когда мы оба утомились, я захотел принести вина… Я вообще-то не пью, вы это знаете, господа, — но тут, после такого безумия!..

В доме вина не было, и я уже собрался было выскочить за ним в свою лавку, но она с такой страстью остановила меня! Ей хотелось еще, еще!

Он примолк. Лицо его снова приобрело угрюмое выражение.

— Лишь после я понял причину всего этого…

— Ага, а лавку небось тем временем грабили, — высказал догадку Шумский.

— Нет, там — иное… Но не перебивайте, однако…

И таких ночей было у нас, кажется, десять. Впрочем, не могу с точностью сказать — все они соединились у меня в памяти в одно непрерываемое наслаждение. И днями я тоже не мог ни о чем другом помыслить, кроме как об этих полных любострастия ночах. Ну а ночами — снова и снова… Ее нежная, совсем детская кожа, ее юная, упругая грудь, и — ее безумства, истинные наибезумства!

А в последнюю нашу ночь, в одну из самых безумных минут — вдруг стучат во входную дверь: «Полиция!»

— Как это называется по-протокольному, caught red-handed[41], — усмехнулся Семипалатников.

— Вовсе нет! Не знаете — так и не встревайте, пожалуйста! Они вовсе не затем пожаловали.

Велели нам одеваться и следовать за ними в мой магазин. Добавлю, по дороге моя нимфа пыталась убежать, но ее схватили весьма грубо. В общем, повели нас…

А уж в магазине — там уже сидели, связанные, три каких-то худосочных юноши…

Потом уже, в ходе следствия, выяснилось: ночью кто-то пожаловался на подземный скрежет, доносившийся из-под мостовой как раз возле моего заведения, — ну, полиция туда и нагрянула.

Оказывается, они из моего подвала уже вырыли подкоп и взяты были в тот самый момент, когда закладывали туда взрывчатку. А по этой трассе, как известно, часто проезжается государь император. В общем, вы всё понимаете…

Это, стало быть, она действовала по их заданию — всего лишь дабы я как-нибудь ночью не наведался в свой магазин, чтобы не помешал им сотворить злодеяние! Всего лишь для этого одного!

Понятно, взяли всех на цугундер, в том числе и меня.

Ну, меня-то вскорости отпустили и сообщили некоторые подробности. Была моя нимфа вовсе не девятнадцатилетней Прасковьей, а гимназисткой, не достигшей семнадцати лет. Дворянского, кстати, рода, а по имени — Вероника Аркадьевна… И где только эта юная дворяночка всему такому обучилась?!..

— В наших гимназиях нынче еще и не такому обучат, — вставил генерал. — Сплошное растление и революционизм. Право, хуже Содома! Уж я бы, будь моя воля, — я бы эти нынешние гимназии…

— Да постойте вы! — вклинился Грыжеедов. — А с остальными-то что?

— Ну, что… То были как раз годы революционных волнений (кои, надеюсь, более не повторятся). Студентикам, понятно, — пеньковые галстуки на шею, а нимфу мою — на каторгу, в Сибирь.

Перед разлукой мне, однако же, дали с ней повидаться. И я с содроганием узнал, что там, в полиции, ее секли розгами… Вы представляете — эту нежную кожу, доставлявшую мне столько наслаждения!.. Мало того, ее еще и подвергли надругательству нижние полицейские чины! Ее, нимфу мою!..

Ми проговорила:

— Вот этих козлин уж точно пристрелила бы.

— Что ж, — произнес Кляпов, — не стал бы вам, право, мешать. Таких надобно убивать!

Все присутствующие, включая даже «Зигфрида», пожалуй, разделяли его мнение на сей счет.

— Так говорите, ее — в Сибирь? — после паузы спросила Амалия Фридриховна.

— Да-с. На десять лет… Уже семь лет минуло, осталось ей три годочка всего. Что ж, надеюсь, что как-нибудь доживу.

— Так вы что ж, — спросила Дробышевская, — ждете ее все это время?

— А как я ее могу не ждать? — отозвался Кляпов. — Мою нимфу! Мою девочку! Мою единственную в жизни любовь! — На глазах его выступили слезы.

Львовский задумчиво сказал:

— Право, узнаете ли вы ее, когда она вернется? Известно, что каторга делает с людьми.

— О! — отозвался Кляпов, — для меня она навсегда останется той юной нимфой! — Даже сейчас… — Последние слова он произнес особенно многозначительно.

— Как это романтично! — воскликнула Евгеньева, уже не в первый раз за вечера нашего пети-жё.

Семипалатников же спросил:

— А вы полагаете, она уже оставила свои революционные бредни?

Кляпов вздохнул:

— То-то и оно, что нет. Увы, вершит свою революции оттуда, из Сибири.

— Но каким образом? — удивился Шумский. — Уж не через вас ли?

Кляпов промолчал, но так выразительно, что стало ясно — тот попал в «яблочко».

— Как же она дает вам указания? В письмах, что ли? Письма из Сибири, однако, с непременностью подлежат перлюстрации.

— О, это очень интересно, — вклинилась Евгеньева, — однако уже за полночь… Нет, нет, мы непременно сейчас же и дослушаем; я лишь к тому — что нельзя и забывать о завтрашнем пети-жё. Давайте-ка я сейчас раздам жребии, а вслед за тем вы сразу продолжите.

С этими словами она стала обходить всех гостей с картузом в руках.

— Ремиз… Ремиз… — каждый раз комментировал генерал, поскольку выпадали пустые фанты.

Последним тянуть выпало мне. Неужто я попался-таки?..

Однако генерал произнес:

— И опять ремиз. Ну-ка берите, сударыня, то, что там осталось.

Евгеньева развернула фант и воскликнула:

— О Боже! Что ж я такое завтра буду рассказывать?!

— Ну, вы-то уж, сударыня, наверняка найдете, — усмехнулся Семипалатников, — а мы послушаем. Наверняка будет самый интересный рассказ.

— О, вы меня переоцениваете!.. Впрочем… Впрочем… Но давайте пока продолжим. Вы, стало быть, господин Кляпов, говорили…

* * *

Телеграммы

ГЕНЕРАЛУ ОТ КАВАЛЛЕРИИ ЖИЛИНСКОМУ[42]

ЖДИТЕ СКОРОГО ПОПОЛНЕНИЯ ВО ВСЕ ДИВИЗИИ ВАШЕГО ОКРУГА

МОБИЛИЗАЦИЯ ИДЕТ ЗПТ НО ПОКУДА СКРЫТНО

МЫ ГОТОВЫ К ВОЙНЕ КАК НИКОГДА

НАША ПОБЕДА В БОЛЬШОЙ ВОЙНЕ ЗАДУШИТ РЕВОЛЮЦИЮ НА КОРНЮ

ЭТА ГИРА БОЛЕЕ НЕ ОТРАСТИТ СВОИ ГОЛОВЫ

ГОСПОДЬ ПОМОЖЕТ РОССИИ

НИКОЛАЙ

– —

БУРМАСОВУ

ПОСКОЛЬКУ «ЗИГФФРИД» ПОККА НЕДОСТУПЕН ЗПТ МЕНЯ БЕСПОКОЯТ «МАРГО» И ИНЖЕНЕР Ш

ПРИМИТЕ ВСЕ МЕРЫ К ПОИСКУ

НЕ ДОПУСКАЙТЕ ГЛУПОЙ САМОДЕЯТЕЛЬНОСТИ КАК ДАВЕЧА

ВСЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ НА ВАС

ОСИПОВ

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

«Убью козлину!» — 117-й. — «Марго». — Кое что о провокаторах и о провокаторстве.

В этот злополучный (как и прочие) день, отмеченный лишь полночным боем часов, мы перекочевали из предыдущего без какого-либо антракта на ночь.

Итак, Евгеньева вытащила свой фант и после некоторых жеманных восклицаний, наконец сказала:

— Вы, стало быть, господин Кляпов, вы говорили… Ах, да я, право, уже позабыла…

Грыжеедов подсказал:

— Они говорили-с, что-де эта его, пардон, нимфа… что она и из Сибири продолжает ими управлять.

— И сколь я понял, — подхватил генерал, — продолжает это делать посредством писем, чтó, как верно заметил господин инженер, весьма затруднительно, поскольку письма, посылаемые с каторги всенепременно перлюстрируются.

— О, нет, нет, — отозвался Кляпов, — никаких писем от нее я не получал вовсе. Сам писал, причем весьма регулярно, однако то были исключительно письма о моей нежной любви к ней, такие проходят через любую цензуру. Ну и, там, вставлял ничего не значащие с виду словца: де, все исполнено, как она просила. А от нее получал распоряжения совсем по другому каналу, не письменному. Через одного человека, имеющего связи с каторгой; у них, у каторжан, видите ли, имеется какая-то своя почта. — При этих словах он в упор взглянул на Кокандова.

Тот, как-то напружинившись, также смотрел на него в упор.

Я спросил:

— Ну и что же такое он вам передавал?

— Всяческие поручения. Связанные с ихней революцией. И я исполнял! Да-с!.. Но теперь, теперь… После того, как узнал…

Кокандов как-то недобро улыбнулся; это была первая улыбка, которая за все дни впервые обозначилась на его бесстрастном восточном лице.

— И что, что же случилось теперь? — с нетерпением спросила Амалия Фридриховна.

— Я узнал об этом накануне схода лавины, когда мы на воды отправились. Там зашел на почту и получил свои собственные письма за последний год и приписку от жандармского офицера, что-де… — Он снова смахнул слезу. — Что нимфа моя еще полтора года тому назад там, на каторге, скончалась от чахотки…

— Но задания от нее… то есть — якобы от нее — вы получали и после ее кончины? — спросил я, уже обо всем догадавшись.

— Именно так! — воскликнул он. — Меня, оказалось, подло использовали!.. От ее светлого имени!.. Эти негодяи!..

— Вот же козлины… — сквозь зубы процедила Ми. — Пристрелить мало гадин!

Генерал предположил:

— Так возможно, они и все время от ее имени дергали вас за веревочки? С них станется, с этих, пардон, господ. Ни совести, ни чести!

— Да! Меня только нынче осенило!.. И теперь я готов на все! Они… То есть этот человек — он, клянусь Господом, пожалеет!..

Кокандов, не выдержав его взгляда, вдруг вскочил и направился к двери.

Он, однако, успел сделать не более трех шагов: генерал подставил ему под ноги свою трость, и он рухнул на пол. В следующий миг к нему подскочила Ми и, выхватив у генерала трость, крепко саданула ее тяжелым набалашником Кокандова по голове.

— Вот тебе, козлина! — проговорила она.

Через несколько минут Кокандов, еще не придя в себя, сидел в своем нумере, прикрученный ремнями к стулу, все остальные толпились вокруг него.

Наконец он открыл глаза и затравленно посмотрел на окружающих.

— Теперь за все ответите, — сказал генерал.

— И за Сипягу ответит, — вставил Шумский, — и за Васюкова-Ряжского.

— Только не надо вешать на меня всех собак. — Кокандов скорчил подобие улыбки. — Ничего сказанного вами я не делал… И вообще — что вы намеренны делать со мной далее?

— Он еще и разговаривает! — воскликнула Ми. — Ясно что! Пристрелим тебя, козлину, — и дело с концом.

— Не посмеете. За самосуд все пойдете на каторгу. Подтвердите им, господин прокурор.

Я предпочел промолчать, вместо меня заговорила Амалия Фридриховна.

— Ошибаетесь, — сказала она, — никакой каторги не будет. Вы просто исчезнете.

— Меня найдут! — воскликнул он.

— Снова же ошибаетесь, господин… уж не знаю как вас там. Все спишется на ледник. Сообщу вам одну подробность: этот ледник, когда он срывается, перемалывает все на своем пути, ибо движется быстрее любого паровоза, и все, что ему на пути попадется, перемалывает в мукỳ. Мы попросту сообщим, что во время схода ледника вы изволили прогуливаться на том самом месте, посему будьте уверены — никто и не станет искать. Так что…

— …Так что пристрелим тебя, козлину, — закончила Ми, выхватила из сумочки свой пистолетик и взвела курок. Рука ее была тверда, один глаз прищурен.

На лице Кокандова появился страх.

— Господин прокурор, ну скажите, скажите же ей! — воскликнул он. И поскольку я вопреки своему статусу продолжал безмолвствовать, он умоляюще проговорил: — Видит Бог, вы совершаете ошибку…

— Вы и о Боге вспомнил… — буркнул генерал.

— Сейчас пощады будет, козлина, просить, — по-прежнему целясь ему в лоб, усмехнулась Ми.

Кокандов помотал головой:

— Нет, нет! Я должен кое-что важное сообщить. Но только с глазу на глаз господину прокурору. Совершенно, совершенно конфиденциально!

Судя по всему, он не врал.

— Что ж, оставьте нас, господа, — попросил я.

Все нехотя подчинились.

— Ну, слушаю вас, — сказал я, когда за ними закрылась дверь.

В ответ, однако, он понес какой-то бред (уж не слишком ли сильно, подумал я, Ми приложила его тростью?).

— Двести семнадцатый… — прошептал он. — Вы должны знать… Мой нумер — двести семнадцатый!

— Ошибаетесь, — сказал я, — ваш нумер — седьмой, так и значится на двери.

— Нет, нет, двести семнадцатый — это мой личный нумер. Личный нумер, вы понимаете?! Двести семнадцатый!

И тут до меня наконец дошло…

Я выбежал из его комнаты, бросил на ходу любопытствующей публики, топившейся в коридоре:

— К нему — не входить! — и заскочил к себе.

Там достал из баула ту самую записную книжку и вернулся с нею к Кокандову. Лишь там я открыл книжку на последней страницы, где были записаны те номера, из которых добрая половина была уже вычеркнута за ненадобностью, но номер 217-й, действительно, присутствовал.

Тут, однако, я вынужден кое-что пояснить, хотя эти мои пояснения и можно счесть разглашением государственной тайны. Ну да Бог с ним! Едва ли при моей жизни кто-нибудь прочтет эти строки.

Так вóт, нумера эти, кроме отделений Охранки, мог знать в каждой губернии лишь один человек, а именно — государственный прокурор, и с него бралась подписка о неразглашении под страхом самых страшных кар. Ибо нумера эти принадлежали секретных агентов (сексотов) Охранного отделения, то есть провокаторов, внедренных Охранкой в революционные круги. В случае каких-либо трений с законом (что, при двусмысленности его положения, порою случалось) сексот имел инструкцию: в целях конспирации ни в коем случае не ссылаться на Охранное отделение, а потребовать к себе лично губернского прокурора, не менее, и сообщить лишь свой нумер. Впрочем, одного нумера было мало, его можно было и придумать, оттого, помимо нумера, он должен был сообщить и свой агентурный псевдоним.

Собственно, моя записная книжица не представляла большой секретности. Попадись она в руки человеку несведущему, тот бы не понял, что за это за словечки, стоящие после идущих в разнобой нумеров, скорее всего решил бы, что это клички лошадей, а книжица принадлежит любителю бегов. В действительности, словечки эти были псевдонимами, которые и губернскому прокурору ничего не говорили, если он не сталкивался лично с носителем этого псевдонима.

По мере разоблачения провокаторов приходили инструкции — позабыть тот или иной нумер. Был человек, теперь нету; а кто это был — ищи-свищи. Так, у меня был тщательно вымаран псевдоним, принадлежавший скандально разоблаченному несколько лет назад Азефу.

Как я уже говорил, не вымаранных оставалось не столь уж много — какой-то «Икс», какой-то «Фикус», какая-то «Муха»[43], — те же, в общем, что и в блокноте у Сипяги; еще несколько весьма странных и порой затейливых кличек.

Итак, 217-й. Вот он.

— Ваш псевдоним? — сухо спросил я.

— «Марго», — отозвался Кокандов.

В точности так: 217-му нумеру соответствовал именно этот псевдоним.

— Ну, убедились? — с некоторым даже торжеством спросил он.

Я его торжества не разделял; вообще должен сказать, что отношусь к субъектам этого сорта с изрядной долей брезгливости. Не сдержавшись, спросил:

— Как же вы дошли до жизни такой?

Ответ получил весьма распространенный среди подобного рода публики:

— Не всем же быть чистенькими, вроде вас. — Потом циничная улыбка все же сошла с его лица, и он вздохнул: — Выхода иного, поверьте, не было. Когда меня в девятьсот седьмом году взяли, мне всенепременно пеньковый галстук грозил, а жить, знаете ли, хотелось, вот я согласие-то и дал.

Да, мне был известен такой способ вербовки — под угрозой петли.

— Но с господином Кляповым, — спросил я, — зачем же с ним — так жестоко?

— То, поверьте, была отнюдь не моя идея, — поспешил ответить он, — то была идея моего куратора… Уж простите, не стану его называть… Очень удобен был этот Кляпов, готовый на все ради предмета своей нездоровой любви. Она, его нимфа, там, на каторге, и ведать не ведала, чтó делается от ее имени… Иногда, видите ли, надо поймать кого-то непременно с поличным; а мои коллеги-революционисты весьма искушены в своем деле, чтобы не попасться. Вот моему куратору и пришла мысль: подсовывать им какие-либо компрометирующие предметы… ну, там…

— «Адскую машину», — подсказал я.

— Ну да. К примеру. А уже с этим их берут… Но, сами понимаете, я этого делать не мог, меня бы тотчас же заподозрили, а полубезумный господин Кляпов в этом смысле — истинная находка. Более десяти человек, отпетых бомбистов, было отправлено прямиком на виселицу после этих…

— Провокаций, — вставил я.

Он предпочел более нейтральное:

— После этих… действий. Между прочем, если б не это, он, — узнай он прежде о ее гибели, — он бы небось уже удавился. (Иди в ту минуту знай, сколь этот подлец близок к истине!)

— Можно сказать, вы с вашим куратором его даже облагодетельствовали! — с сарказмом произнес я.

— В какой-то мере можно сказать и так, — с некоторым вызовом сказал он. И прибавил: — Увы, теперь он совершенно бесполезен, после того, как узнал…

Слушая эти циничные откровения, я все отчетливее осознавал, что империя наша превратилась местами в гангренозную ткань, кою не скрепишь никакими хирургическими нитками. Даже возможная победоносная (что сомнительно) война и якобы сопутствующий ей всплеск патриотизма, на что уповают в некоторых кругах, не сильно отсрочит окончательную гибель гниющего организма. Господа социалисты полагают, что вслед за тем некое Царство Счастия; я же в этом сильно сомневался, так как подозревал, что к штурвалу этого их Царства первыми прорвутся именно такие вот «Марго», ибо они ушлы и вечны. А уж дальше, как высказывался Достоевский: «Смотри в Апокалипсисе».

Спросил:

— Вы с вашим куратором смотрите на живых людей исключительно с точки зрения их полезности для ваших… — (Не удержался.) — Ваших подлостей?

Наконец он озлился:

— Только не надо, ради Бога, этих ваших жалких слов! Этот ваш Кляпов — в сущности, растлитель несовершеннолетней, пускай уже и прежде растленной! Да он, при его нервах, и так и сяк не жилец. А тут — именно что польза с него хоть какая-никакая!.. — Сразу, впрочем, сбавил свой вызывающий тон: — Как бы то ни было, но вы помните? Помните, что не имеете права разглашать? Как-никак, вы — око государево. Вы…

Я его перебил:

— А зачем вы третьего дня палкой меня по голове саданули?

— Я?! Да ни-ни!..

— Бросьте врать, Кокандов, — сказал я. — Палку, которой вы меня тогда треснули, я после осмотрел…

— Ах, да… — проговорил он. — Эта ваша чертова дактилоскопия.

— Именно. На ней ваши отпечатки пальцев. Могли ж и насмерть. А теперь я для вас, вишь, «око государево».

Он воскликнул:

— Нет! А так рассчитал, чтобы как раз — не на смерть… А что было делать? Заметил с лестницы, что вы просочились к Кляпову в нумер, стало быть, сейчас и обнаружите «адскую машину». Ну и пришлось…

— Кстати, — вклинился я, — зачем она тут, машина-то эта?

— Кляпов должен был отсюда, из «Парадиза», отправиться — якобы по приказу своей нимфы — в Москву и передать там эту штуку… ну, неважно кому, одной важной птице из бомбистов, с тем бы ее, эту птицу, и прихватили. А вы по неведению могли поднять шум и сорвать всю операцию. Вот я и поднялся со двора по пожарной лестнице в клозет этого нумера. Ну а дальше… Но я, право, право же, старался — чтобы без особого вреда для вашего здоровья!

Я махнул рукой:

— Ладно… Из всех ваших дел это, быть может, наиболее невинное. Что же касается несчастного Кляпова, то это подлость, натуральная подлость, уж не взыщите, иного слова не могу подобрать.

— Полагайте как вам вздумается, — с видом в какой-то мере даже homme d'honneur[44] отозвался он. Затем добавил: — Между прочим, покойный ротмистр Сипяга тоже был в курсе этой операции.

— Вы что, были с ним и прежде знакомы?

— О, да. Он был товарищем моего куратора. Здесь пребывал, однако, совсем по другому делу.

— По делу «Зигфрида»? — спросил я.

— Кого-с?.. — переспросил он. — С таковым не имел чести быть знакомым.

Судя по всему, хоть тут он не врал.

— В таком случае, быть может, догадываетесь, кто отравил Сипягу?

— Никак нет. Ни малейших подозрений… А вот что касается господина Васюкова-Ряжского…

Я напружинился:

— И — что?

— А то, что истинного Васюкова покойного я лично знал, потому после рассказа Ряжского сразу понял, что это — лже-Васюков.

— Ну а истинного Васюкова откуда знали?

— Да он был… как бы это сказать… из нашей братии.

— Из провокаторов, что ли?

— Ах, называйте как хотите. Мы с ним по одному делу на пáру работали. Он сим весьма и весьма тяготился, впрямь хотел покончить с собой, зачем и связался с этой самой Клеопатрой. Он мне перед своей кончиной об этой Клеопатре кое-что рассказал. Отсюда у меня теперь некоторые догадки… Кстати, сей Васюков вовсе не покончил с собой, как вы изволили говорить; это свои его прихлопнули.

Я уж запутался, кто для него свои, кто чужие, и спросил:

— Кого вы имеете в виду?

— Ах, да… Ну, понятно, члены «Боевой дружины» — видно, утечка произошла, что он с Охранкой сотрудничает, у них с таким братом короток разговор.

— Ладно, — сказал я, нисколько теперь уже не кручинясь о судьбе подлинного Васюкова, — но вы несколько отвлеклись. Вы говорили, что у вас насчет Клеопатры некоторые догадки. Слушаю.

Теперь его лицо приобрело хитроватое выражение.

— А вот это — дудки-с, — ухмыльнулся он.

— Отчего ж так?

— Да оттого!.. Вам, вижу, страсть как хочется узнать, кто прикончил этого Ряжского. Коль я вам скажу, вы утратите ко мне всяческий интерес, а я хочу живым дожить, пока завал не разгребут. Вы же не желаете, чтобы я тайну унес с собой в могилу, вот поэтому и будете до поры до времени мне защитой от всяких здешних дамочек с пистолетиками.

Было ясно, что усовещивать его бессмысленно, это можно делать лишь с теми, у кого наличествует хоть какая-то совесть, потому я сказал:

— Что ж, от пистолетиков постараюсь вас уберечь (увы, тут я, как оказалось потом, свои силы переоценивал), а вот от возможных пощечин… В общем, советую вам запереться и свой нумер не покидать. Чтоб не окочурились с голоду, буду иногда приносить вам сухим пайком.

Уже повернулся уходить, но тут сзади снова донесся голос Кокандова:

— Только не забывайте, господин прокурор — вы теперь наделены чрезвычайно секретной информацией, относящейся к числу особо охраняемых тайн империи.

— Это касательно вашего провокаторства?

— Называйте как хотите, но, как вам известно, разгласив ее, вы совершите тягчайшее преступление, надеюсь, вы помните об этом.

Да, это было так. Ну да ничего разглашать я и не собирался.

— Скажу лишь, — пообещал я, — что вы обыкновенный подлец, — и с этими словами поспешил выйти.

Впрочем, и к предупреждениям его я был весьма равнодушен. Чем можно запугать человека, которому наперед отмерен столь малый срок? Вернувшись отсюда, сразу подам в отставку, твердо решил я, ибо уже претило служить прогнившей империи, для которой высшее благо — сохранение подобных негодяев и подобных тайн.

Ощущение было такое, точно я несколько дней рылся в самом зловонном помойном ящике.

Все, кроме Кляпова, по-прежнему находились коридоре.

— Вы закончили? — спросила Ми, так и державшая в руке свой пистолет. — А теперь пустите-ка меня к этому уроду!

Уж и не помню, какие я отыскал слова, чтобы минут через двадцать уговоров на какое-то время урезонить и ее, и остальных. Настроение у всех было явно самое мерзостное.

Вечер пятый,

оживленно начавшийся и весьма печально завершившийся

Тем вечером, однако, все снова потянулись в залу. Часам к десяти все были в сборе, кроме Кляпова, и, понятно, мерзавца «Марго».

— Грустно, господа, печально и грустно, — первым нарушил безмолвие генерал.

— А вот я сейчас попробую разрядить атмосферу, — решительно поднялась со своего места Евгеньева. — Тем более, что как раз мой фант. — С этими словами она театрально-торжественно прошествовала в конец залы и оттуда так же театрально поклонилась.

Раздались редкие хлопки.

— Bravo!

— Просим…

— Да, да, просим вас…

— Господа, — начала она, — я понимаю настроение всех собравшихся, но я все же попробую вас хоть немного развеселить. Надеюсь, это поможет общему поднятию духа. Будет l'amour, и только l'amour, причем с весьма забавным окончанием. Жаль, господина Кляпова с нами нет — его бы, возможно, это тоже немного отвлекло. Может, позвал бы его кто-нибудь?

— Оставьте беднягу!

— Ему не до того.

— Что ж, возможно… Ладно…

* * *

Телеграммы[45]

СЕКРЕТНО

СРОЧНО

ГЕН ЖИЛИНСКОМУ

БЕДА СО СНАРЯДАМИ ДЛЯ ЧЕТЫРЕХДЮЙМОВЫХ ГАУБИЦ

НАЛИЧИСТВУЕТ МЕНЕЕ ПОЛОВИНЫ ПОТРЕБНОГО КОЛЛИЧЕСТВА

В СВЯЗИ С ПРИБЫВШИМ ПОПОЛНЕНИЕ НЕ ДОСТАЕТ ТАКЖЕ ПРОВИАНТА

ПРОШУ СРОЧНО ДОСЛАТЬ

ГЕН САМСОНОВ[46]

– —

СРОЧНО

СУГУБО СЕКРЕТНО

ГЕН САМСОНОВУ

В ПРЕДВЕРИИ ВОЗМОЖНЫХ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ ПОСЫЛАЮ В ВАШУ АРМИЮ В ЦЕЛЯХ ПОДНЯТИЯ БОЕВОГО ДУХА КУБАНСКИЙ КАЗАЧИЙ ХОР

ХОРИСТОВ КВАРТИРОВАТЬ И ПОСТАВИТЬ НА ДОВОЛЬСТВИЕ

ПРИКАЗЫВАЮ ЗАДЕЙСТВОВАТЬ В ВЫСТУПЛЕНИЯХ ПЕРЕД ВСЕМИ БАТАЛЬОНАМИ И ЭСКАДРОНАМИ С НЕПРЕМЕННЫМ ПРИСУТСТВИЕМ ОФИЦЕРСКОГО СОСТАВА ВКЛЮЧАЯ ШТАБНЫХ

ЖИЛИНСКИЙ

* * *

(Продолжение вечера)

— Итак, приступаю, — продолжала Евгеньева. — Если о чем и умолчу, то лишь самую-самую малость. Исключительно из соображений приличия…

— И вот это напрасно! — вставил Львовский.

— Будет как раз на уровне вашей давешней откровенности, — сказала она.

— Но я был целиком откровенен.

— О, едва ли целиком. Наверняка поделились далеко не всеми подробностями.

— Более подробно бывает только в мужских журналах, — буркнул он.

— Вот-вот. И я тоже не для мужского журнала буду рассказывать.

— Ладно, сударыня, хватит предисловий.

— Да, да, уже начинаю. — И вдруг она, по-моему совершенно неуместно пропела две строчки из Беранже в переводе господина Курочкина:

И я была девушкой юной,

Сама не припомню когда…

— Только ради Бога не говорите хотя бы, — усмехнулся Семипалатников, — что вы еще и дочь молодого драгуна.

— Нет, нет, — сказала она, — это я так, для завязки. А батюшка мой был всего лишь конторщиком, и во время моего детства был уже весьма скучным и пожилым. Девушка же (то есть я) с детства бредила театром. Именно поэтому, — (она взглянула на Львовского), — ваш рассказ был особенно интересен для меня… О, театр, театр!.. — она примолкла, переводя дыхание.

— Ах, умоляю — без этих театральных пауз! — взмолился Шумский (к вечеру он был уже опять изрядно навеселе). — Здесь у нас не МОХТ[47].

— Нет, нет, — недослышав, видимо, отозвалась она, — о МОХТе я, конечно, и не мечтала. Сбежав из дома (а жили мы в Москве), я стала искать счастья на провинциальной сцене. Должна сказать, что кое-какими вокальными и сценическими данными я все-таки обладала, так что сумела найти себе место на сцене в одном большом и богатом городе. Тамошнее купечество весьма жаловало оперетту, а у меня нашелся среди них один… ну, скажем, покровитель…

— Понятно!.. — хмыкнул Шумский.

— Ничего вам не понятно! Весьма достойный и благородный господин. С его-то протекцией меня туда и взяли. Ну, понятно, не на Ганну Гавари[48], а в подпевку. Иногда и канкан приходилось исполнять.

— Не желаете ли продемонстрировать? — гоготнул Львовский, но все зашикали на него, и Евгеньева продолжила:

— Но перейду к главному. Наше купечество собрало деньги и выписала на месяц итальянскую оперу со знаменитым тенором Сильвио Андалини. Я, благодаря своему покровителю, имела на спектакли абонемент.

О, как он был на сцене хорош, этот Андалини! Молод, строен, не то что большинство наших теноров, которые быстро распухают и становятся похожими на кремовый торт.

А голос, голос! Куда там даже Иван Ершов[49]!

Но помимо этого… Уже через неделю меж нашими хористками стали ходить слухи о его совершенно необыкновенных мужских качествах. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.

— Жеребец! — осклабился Шумский.

………………………………………………………………………………………………………………………………………..

(На следующей странице)

— …Да, да, прошу без пошлостей, господин инженер! Я могу и прекратить.

— Что вы, сударыня, продолжайте. Крайне любопытно, что там далее. А я — молчу, молчу.

— Мерси… Так вóт! Слушая его арии, я, признаться уже только о том и думала и в конце концов распалила себя настолько, что уже готова была на все, решительно на все!

Поэтому представьте себе, каковы были мои чувства, когда он, получая от меня цветы после спектакля, вдруг нежно взял меня за руку! При этом он произнес на своем языке одно лишь слово, тогда еще не понятное мне, но, как мне чудилось, исполненное какого-то трепетного смысла.

Так оно и оказалось. Ибо слово это, — мне потом уже его перевели, — ибо слово это было: «Domani[50]».

Можете себе вообразить, чтó я испытывала весь следующий день!

…Ибо… «Позвольте, сударыня, сперва вручить вам это», — сказал он и протянул мне две сторублевых ассигнации.

Да зачем, зачем мне это? Я не такая!

«Не надо, сеньор Андалини! Я не возьму!»

Я сама распахнула его халат…

И тут я увидела…

Она сделала паузу, какую и в МОХТе, пожалуй, сочли бы чересчур затянутой.

— Что, что вы увидели?! — с нетерпением воскликнул Львовский.

— Не интригуйте, — взмолился Шумский.

— Каучук, — выдохнула она.

— Что? — спросил генерал. — Повторите, я недослышал.

— Каучук, ваше превосходительство. Это было у него искусно сделано из каучука! Он был… Он был…

— Неужто кастрат?! — догадался Шумский.

— Именно так, господин инженер! Он был кастрат. Там у него не было ничего!

— Но — зачем же он, в таком случае? — удивился генерал.

— Ах, он мне потом уже это объяснил, пока я с трудом отходила от своего разочарования. Его сказочная красота влекла к себе дам, они составляли основную часть его публики. Кабы они узнали об этом его секрете, они были бы разочарованы почти так же, как я, и, возможно, перестали бы посещать спектакли с его участием, у него сильно упали бы сборы. Посему он прицепил себе эту штуковину; мало того, он платил немалые деньги всяким хористкам и артисткам кордебалета, чтобы они распространяли слухи о его любвеобильности и о чрезвычайных физиологических достоинствах, что они исправно и делали. Того же всего лишь он хотел и от меня. Господи, лишь за этим, вы понимаете, лишь за этим он меня и… — Она чуть не плакала.

Остальные же, напротив, весьма развеселились. Последовали самые нескромные реплики. В общем, от недавнего дурного расположения не осталось и следа.

Фанты на завтрашнее пети-жё на сей раз раздавала Ми, за полной неспособностью Евгеньевой отойти от тех своих давних воспоминаний. Она утиралась платочком, видимо, заново и заново переживая те мгновения несостоявшейся любви.

Фант выпал профессору Финикуиди, немало озадаченному этим обстоятельством.

На том вечер, однако, увы, не закончился. Когда все уже собрались расходиться, в залу, вся в смятении, вбежала Дуня и проговорила:

— Там… Там, у себя в нумере… господин Кляпов… удавился…

* * *

Из газеты «Сын отечества»

…Несмотря на усилия всех дипломатов Европы, большая война, кажется, не за горами.

Что ж, остается надеяться, что сия война окончательно задушит революцию волною патриотизма.

…Тут и там раздается: «Боже, царя храни!», «Мы победим!», «Бей немчуру и австрияков!», «С нами Бог!»

Из провинции доходят слухи, что тамошние патриоты подвергают побоям и поруганию краснобаев-либералов всяческих мастей.

Многие из тех, кто не призван по мобилизации[51], добровольно записываются в армию.

…В случае начала войны нет никаких сомнений в нашей скорой и сокрушительной победе.

Россия выйдет из этой войны очищенной от скверны безверия и революций…

Иванов-Разумный

– —

Телеграммы

ГЕН САМСОНОВУ

СРОЧНО

ПРОШУ ОТЧЕТА ПО КВАРТИРОВАНИЮ АРТИСТОВ КАЗАЧЬЕГО ХОРА

ЖИЛИНСКИЙ

– —

ГЕН ЖИЛИНСКОМУ

ХОР РАСКВАРТИРОВАН ЗПТ УЖЕ НАЧАЛ ДАВАТЬ ПРЕДСТАВЛЕИЯ

СНАРЯДЫ ДЛЯ ГАУБИЦ ПОКА НЕ ПОСТУПИЛИ

САМСОНОВ

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Прокурор-заговорщик. — «Зачистка территории». — Преступный прокурор

Сколь это мне не претило, я считал для себя должным выполнить свое обещание — не позволить мерзавцу Кокандову умереть голодной смертью, поэтому, прихватив кое-что с завтрака, поднялся наверх и направился к его нумеру.

На мой стук в дверь не последовало никакого ответа. Я толкнул ее, и она открылась.

Кокандова в нумере не было, там была лишь Дуня, производившая уборку.

— Где он? — спросил я

— Кто?.. — как-то испуганно спросила она.

— Господи! Кокандов, разумеется.

— К-какой К-кокандов?..

— Не понимаю, о ком вы это спрашиваете? — донесся сзади голос неслышно подошедшей Амалии Фридриховны. — Вдруг «вспомнила»: — А, да, да, припоминаю — господин Кокандов… Это тот господин, который прибыл сюда как за пару часов до вас. Так вы же, должно быть, помните, что он вышел прогуляться как раз перед сходом ледника, и именно в ту сторону. Правда, Дуняша?

— П-правда…

Амалия Фридриховна притворно вздохнула:

— Бедняга. Теперь уже вряд ли найдут.

Все было ясно. На секунду-другую во мне проснулся государственный прокурор, который в подобных случаях обязан действовать, независимо от личности убиенного, но он, этот прокурор, едва пробудившись, тут же и улетучился, освободив в душе место для живого человека со своими пристрастиями. Да, я уже ощущал себя в отставке и лишь теперь понял, как теснил дыхание этому живому человеку тот воображаемый мундир.

Хозяйка, пристально глядя на меня, спросила:

— Вы разве, Петр Аристархович, не помните, как он уходил на ту злополучную прогулку?

Если и была у меня досада, то лишь оттого, что перед своей «прогулкой» Кокандов унес с собой какую-то тайну, связанную с Клеопатрой и с убийством Ряжского. (Впрочем, на сей счет я тоже имел кое-какую версию, нуждавшуюся лишь в некоторой проработке.)

— Да, да, теперь точно припоминаю… — перед тем, как уйти в свой нумер, проговорил я.

Далее в то утро я производил действия, свойственные для преступников и уж никак не приличествующие для государственного прокурора; мой прежний наставник, судебный следователь Савелий Игнатьевич Лежебоко назвал бы их «зачисткой территории». Теперь, мысленно расставшись со своим раззолоченным прокурорским мундиром, преступные действия эти осуществлялись мною легко и естественно.

Прежде всего следовало должным образом настроить всех остальных.

В каком-то отвлеченном разговоре с профессором Финикуиди я мельком упомянул Кокандова.

— Какой Кокандов? — взглянув на меня заговорщицки, спросил тот. — Ах, да! это, должно быть, тот господин, что так не вовремя прогуливался в районе ледника, — вы его имеете в виду?

Я лишь кивнул.

Все остальные при упоминании этого имени также смотрели на меня с притворным удивлением: «Какой Кокандов?». Я понял, что тут беспокоиться нечего, все уже участвовали в заговоре.

Затем я задумался — где могли спрятать труп. С этой целью я вышел из пансионата и вскоре увидел на газоне в глубине двора небольшую прогалину из свеженасыпанной земли. Вернувшись, я обратился к княгине:

— Прекрасный у вас газон, Амалия Фридриховна. Я бы сказал, идеальный, как в Англии, если бы не один маленький огрех.

— Вы имеете в виду?..

— Да, да, вон там.

— О, вы правы! Сейчас прикажу Абдулле, чтобы заложил дерном.

— И еще… Бедняга Кляпов не оставил ли какой-нибудь предсмертной записки?

— Да, оставил… Но только мне показалось, что она… не вполне уместна…

— Дайте-ка взглянуть.

По таким каракулям совершенно невозможно было установить, чьим почерком это написано. Внизу, правда стояла подпись Кляпова, вполне идентифицируемая, однако осуществить подделку остального текста ничего не стоило (Господи, о чем думал в этот момент все еще официально пребывающий в должности государственный прокурор!).

Тут, впрочем, признаюсь (да и чего мне уже, в сущности, боятся?), что в подлоге я уже, было дело, участвовал один раз, о чем всячески старался забыть, ибо мне — тому, прежнему — это все же представлялось изрядным пятном на моем мундире.

Дело было много лет назад, еще в бытность мою помощником судебного следователя при господине Лежебоке. Тогда разыскивали страшного злодея, похитителя детей, которых тот возвращал за изрядный выкуп. Савелий Игнатьевич уже чутьем угадал, кто это такой, но не имел достаточных доказательств, чтобы арестовать мерзавца.

И тут в городе было совершено чудовищное злодеяние, потрясшее всех. Хотя семья и заплатила выкуп, но ребенка потом обнаружили в городском саду мертвеньким, с перерезанным горлом. Как потом удалось узнать, преступник имел неосторожность в какой-то миг предстать перед ребенком без маски, которую всегда надевал, и опасался, что тот опознает его.

Мать сошла с ума, а несчастный отец наложил на себя руки, оставив предсмертную записку, написанную таким же дерганым почерком.

Савелий Игнатьевич тогда, подделав почерк, приписал несколько слов, указывающих на подозреваемого, и того сразу схватили.

Преступление? В какой-то мере — да.

Однако, увидев эту записку во время следствия, злодей сразу же сознался во всем. Ну, и что оказалось действеннее, закон или же столь предосудительные действия моего наставника, правда о которых, так и осталась внутри нас двоих?

Я попросил:

— Не дадите ли мне, Амалия Фридриховна, эту записку?.. Чисто для исследования…

Посмотрела на меня с пониманием:

— Прошу.

Взяв записку, я прошел в нумер Кляпова, остававшийся не запертым. Теперь, когда чувствовал себя свободным, свои действия совершал без всяких душевных сомнений, даже с некоторым озорством.

То, что написано «покарай» вместо «покарал», было едва заметно, а если б кто и заметил, то это вполне могло быть отнесено на счет нервического состояния несчастного самоубийцы, уже пополнившего собою наш злополучный лéдник.

Вернувшись, я сказал:

— Да, сударыня, я обследовал. Писалось, вне всяких сомнений, его карандашом. Пускай это пока побудет у вас на случай расследования.

Она на миг развернула записку, безусловно, все увидела и, снова свернув ее, понятливо кивнула:

— Да, да, я сберегу.

Что ж, с «зачисткой», кажется, было в основном закончено. Я был человеком, преступившим свой служебный долго, однако при этом был, напротив, преисполнен чувством исполненного долга. Когда я вернулся в свой нумер, вновь проснувшиеся гномы хоть и принялись опять свирепствовать, но почему-то уже не ввергали меня в такое же уныние, как прежде.

Приняв пилюлю и улегшись, я стал раздумывать. К слову, о «Зигфриде» я в то утро вовсе не вспоминал — злоумышления против вконец прогнившей империи меня уже как-то почти не волновали.

Сейчас я думал о смерти Ряжского. Возможно, Кокандов унес в свою бесславную могилу именно ту тайну, о которой и я по некоторым обрывочным сведениям догадывался — тайну о том, кто же есть Клеопатра…

Однако это никоим образом не складывалось с тем, что я узнал в результате своего давешнего дактилоскопического сеанса.

В конце концов, я уснул после принятых пилюль, так и не сумев соединить эти два обстоятельства.

К обеду я не вышел, довольствуясь тем самым «сухим пайком», что так и не донес до Кокандова. Вышел из своего нумера лишь к ужину.

За ужином было видно, что все изрядно возбуждены и при этом сплочены гораздо более, чем прежде. Что ж, общая тайна всегда сплачивает людей, даже таких, как Клеопатра и Зигфрид.

О Кокандове никто ни разу даже не упомянул. В самом деле, какой еще Кокандов? Был — и нету. Слизнуло ледяной лавиною, и дело с концом.

Бывает!..

Вечер шестой

«Врагу не сдается наш гордый “Варяг”».

О прихотях любви

— Да-с! — после ужина изрек господин Грыжеедов. — Войны в близкое время явно не будет.

— Из-за пулемета? — усмехнулся генерал.

— Не только. Австрияки явно не хотят войны — не зря же на днях Фердинанд ихний отправился в боснийский Сараево. Зачем, вы думаете?

— И зачем же? — поинтересовался я.

— Ясно зачем! Восстановить спокойствие в этом строптивом регионе. Восстановит, будьте уверены. Император у них, Франц Иосиф, совсем дряхл, эрцгерцогу Фердинанду через год — другой садиться на трон, и ему до той поры необходимо спокойствие. Так что войны не будет. Увы!..

Семипалатников смотрел с любопытством и знай покручивал свои усы.

— Отчего же «увы»? — не поняла Евгеньева. — Весьма странно, должна вам сказать. Вы никак не похожи на человека кровожадного.

— Я и не из кровожадности говорю-с. Даже напротив! А «увы» оттого-с, что существуют напасти пострашнее даже войны!

Финикуиди спросил:

— О чем вы?

— Я — о революции-с. Помните, каково было лет семь-восемь назад? Но то еще только начало было. Так сказать, затравка. Господа революционисты вкус кровушки тогда ощутили, теперь их уж ничем не остановить, кроме как…

— Кроме чего?

— Ясно чего. Только войною их можно удушить. Ибо война порождает истинный патриотизм, а революционер подлинному патриоту — отъявленный враг. Патриот — он царя-государя любит… Вижу, однако, милостивый государь, скептицизм на вашем лице. (Это он — мне.) Вы, никак, со мною не согласны?

Действительно, после разговора с убиенным Кокандовым я как-то не ощущал в себе особого всплеска патриотизма. Слова Грыжеедова казались мне вздорными, да и вообще я, признаться, не люблю подобных разговоров. Нынче в бедном отечестве нашем не всегда уловишь разницу между патриотом и махровым черносотенцем.

— Вы — касательно чего? — холодно спросил я. — Если касательно патриотизма, то, право, не всегда понимаю, какой смысл вкладывается в это слово.

— Чего ж непонятного? — удивился он.

— Вот уж, по-моему, все запутывающее иноземное словцо, — ответил я, по правде, толком не зная, зачем сейчас все это говорю. — Посудите сами: если я, допустим, скажу, что люблю осень, никто не усомнится, что я способен так же воспринимать и некоторые прелести других времен года. Если же я, предположим, заявлю, что являюсь патриотом осени, то сие, пожалуй, будет означать, помимо моего восхищения этим сезоном, еще и мое изначальное презрение и к весне, и к лету, и к зиме. Так же и квасные патриоты наши: они более рождены для неприятия чужого, чем для любви к своему…

— Как угодно, сударь, — недовольный, отозвался Грыжеедов. — Когда, однако, видишь православные святыни или купола Кремля… Или когда слышишь песню «Варяг»…

— Ах, «Варяг»?! — воскликнул я. Гномы опять в меня впивались, и я уже не знал, на кого больше зол, на них, на Грыжеедова или на самого себя за то что вступил в этот никому не нужный разговор. — «Пощады никто не желает», так ведь?

— А что — нет?

— Если вы про песню (на слова, кстати, австрияка Грейнца, переведенные некоей госпожой Студенской), — то в ней все обстоит именно так; а вот ежели хотите знать истину…

— Уж поведайте ему, — усмехнулся Семипалатников.

— Извольте. Ведомо ли вам, господин Грыжеедов, что вся команда сего броненосного крейсера, мощнейшего, кстати, отплыла от него, тонущего, на шлюпках и преспокойно перебралась на корабль британских наблюдателей, при этом семь восьмых команды не имели никаких ранений и вполне могли, не затопляя корабль, продолжать бой? За что командира «Варяга», капитана первого ранга Руднева государь самолично понизил в чине, а никто из флотских офицеров после того боя при Чульпо не подавал ему руки. Ведомо ли все это вам, или вы — исключительно только по песне?

«Боже, зачем, зачем?!..» Уже чувствовал, сколь неуместна моя пламенная речь. В эту минуту я, должно быть, походил на резонера из дурной пиесы.

— Странно-с, весьма странно-с, — произнес Грыжеедов и надул губы.

К счастью Финикуиди, кажется, судя по его виду, отчасти разделявший мои мысли, поспешил на выручку:

— Однако же, господа, — произнес он, — мы за этими разговорами забыли про наше пети-жё.

— Да, пети-жё, пети-жё! — захлопала в ладоши Евгеньева. — Как раз наступило время. Кстати, я вчера за своими воспоминаниями было не внимательна, совершенно не помню, кому выпал фант.

Профессор отозвался:

— Увы, сударыня, мне.

— Вот и прекрасно. Но только давайте, господа, сперва будем тянуть фанты для завтрашнего пети-жё, а то я могу и забыть, я что-то в последнее время стала такая рассеянная!

На сей раз жребий выпал генералу Белозерцеву. Старик был несколько сконфужен и проговорил с таким видом, будто ему предстоит вступать в смертельную баталию:

— Ну что ж. Все в руцах Божиих… — и с ходу погрузился в какие-то далекие воспоминания.

— А теперь давайте, профессор, — обратилась Евгеньева к Финикуиди.

Он заговорил:

— Я, конечно, не сумею рассказать с таким, как вы давеча, изяществом (он очень умело скрывал свою иронию), да и слов таких, как в вашем лексиконе, не найду для описания всех интимных подробностей своей l'amour, однако надеюсь все-таки вас всех тут немного позабавить.

Раздались аплодисменты.

— Просим, просим!

— К барьеру, профессор!

— Да начинайте же!

Княгиня N. N.,

или Сказка из «Тысячи и одной ночи»,

в тот вечер имевшая самое неожиданное продолжение

— Историю, подобную этой, — начал профессор, — я позже обнаружил среди сказок Шахеризады; однако прошу поверить, все это произошло именно со мной и именно таким образом, как я сейчас расскажу. Тут, однако, не обойтись без небольшой предыстории; постараюсь вас ее не утомить.

Родился я в Крыму, в Балаклаве. Отец мой, бедный рыбак-грек, происходил из фанариотов, то есть из последних подлинных эллинов[52], предки его чудом спаслись от турецкой резни, и в своем происхождении он находил предмет для немалой гордости, ощущая себя едва ли не прямым потомком Пифагора и Аристотеля. Отсюда, видимо, и имя мое, ибо зовусь я Аристотелем Пифагоровичем; Аркадий Петрович — это, так сказать, псевдоним, дабы студенты не насмешничали… Простите, я несколько отвлекся…

Короче говоря, по отцовскому настоянию, я, единственный из своих сверстников, рыбацких детей, окончил классическую гимназию, ибо дело было еще при прародителе нынешнего государя, то есть до закона «о кухаркиных детях»[53]. А далее мой батюшка нацелился на то, что сын его всенепременно должен поступить в университет, причем не больше не меньше как в Санкт-Петербурге, и купив мне новые сапоги и картуз, а также вручив мне на первую пору пять рублей серебром, отправил меня в столицу.

Разумеется, вступительные испытания я с треском провалил: балаклавская гимназия, увы, не готовила ни Платонов, ни Невтонов. К тому же мой говор, о, этот мой бесподобный южно-русско-хохлацко-греческий говор, он заставлял моих экзаменаторов лишь стыдливо прятать усмешки.

Батюшке я, понятное дело, тотчас отписал, что успешно выдержал испытания, сам же нанялся за целковый в неделю к владельцу рыбной лавки в качестве разносчика рыбы. О, эта рыба! Так вышло, что с детства она преследовала меня!

Уже через два дня и каморка, которую я снимал, платя половину жалования, и вся одежда моя до того (пардон!) провоняла рыбой, что прохожие шарахались от меня на улице. В конце концов, от беспросветности своего положения я начал, как это называется, опускаться — не чистил сапоги, не стриг волосы, не следил за лицом, отчего оно немедля усыпалось прыщами; в общем, потомок Пифагора и Аристотеля уже через месяц возымел самый жалкий вид. Вдобавок ко всему, южанин по рождению, в холодной северной столице я тут же подхватил нескончаемый насморк, все время шмыгал носом, что еще более усугубляло то печальное зрелище, которое я собою представлял…

— М-да, — вздохнул Грыжеедов, — я себя тоже помню в подобной ситуации.

А Евгеньева нетерпеливо произнесла:

— Бедненький… Однако же мы все здесь ждем — про l’amour.

— Дождетесь, дождетесь, сударыня, обещаю! Только это будет весьма, весьма странная l’amour… В общем, я уже практически подхожу…

В один… — гм, назовем его прекрасным — день хозяин велел мне отнести корзину с рыбой на Фонтанку, в дом, где проживал некий князь N. N. «Но только, — напутствовал он меня, — зайдешь со двора, да негромко кликнешь кухарку; да долго-то перед окнами не маячь, а то, не дай Бог, ее сиятельство молодая княгиня тебя эдакого красавца нечаянно узрит — навек тогда всяческого аппетита лишится».

В точности так я все и выполнил.

Однако вместе с кухаркой во двор вышла вполне благородного вида, хорошо одетая молодая дама, прикрыв платочком нос, оглядела меня и вдруг сказала: «Иди за мной».

Минуту спустя я, поднявшись с нею в бельэтаж, очутился в роскошных апартаментах, — и тут…

О, я, было, ту, первую даму принял за княгиню; как же назвать ту, которая вышла из глубины апартаментов ко мне? Богиней, наверное! Юной, прекрасной богиней! Никого прекрасней, право, я даже на картинах не видел никогда!

Богиня тоже поспешила прикрыть нос платочком, а та, первая, обратилась к ней: «По-моему, этот (кивок в мою сторону) вполне подойдет: то самое, чего вы, княгиня, кажется, и хотели».

Так вот кто, оказывается, была княгиня!

«А прыщи у него не заразные? — спросила богиня-княгиня. — Если у него оспа, то это уж будет слишком. — И кликнула: — Доктор! сюда подите!».

Немедля появился пожилой эскулап-немец и, под лупу осмотрев мое лицо, по-немецки ответствовал ей…

Тут, снова отвлекаясь, добавлю, что у нас в Балаклаве было и немецкое поселение, так что их наречие я чуть-чуть понимал. В общем, доктор сказал ей, что-де прыщи мои произошли исключительно от грязи, а оспа совершенно иначе выглядит.

«Никифор!» — позвала она.

Вышел лакей с двумя какими-то дюжими молодцами.

«Никифор, — приказала она, — отведите его в ванную. А тряпье его — сжечь, я ему новое, хорошее презентую».

Меня поволокли в ванную комнату, где в ванной уже была приготовлена горячая вода. Туда меня тотчас погрузили и принялись тереть мое уже неделю не мытое тело мочалами.

Надобно сказать, что, сидя в ванной голышом и будучи совершенно беспомощным, я трепетал от страха: уже не евнуха ли из меня возжелали приготовить.

— О, только не это! — вскричала Евгеньева.

— Успокойтесь, сударыня, этого, как вы видите, не произошло. Просто у нас имелось холодящее кровь семейное предание о том, что с одним нашим далеким предком именно это злодейство века два назад якобы сотворили в Османской империи. Одно лишь меня утешало — что княгиня вроде бы не турчанка, и вообще здесь, в Санкт-Петербурге (о котором я, правда, плохо еще знал), таковое, кажется, не принято.

Затем туда же, в ванную комнату, вошел и доктор, осмотрел меня теперь уже в натуральном виде и, выглянув за дверь, сообщил: «Sexuell übertragbare Krankheiten sind nicht erlaubt[54]».

Послышался голос княгини: «Жаль! С одной стороны, неплохо бы Мишеля этим наградить… Но с другой — не ценою же своего здоровья».

Далее подручные Никифора облачили меня в роскошный бархатный халат, отнесли меня (ибо от робости я и идти был не в силах) в великолепную спальную и водрузили на благоухающее духами ложе, а когда они удалились, туда вошла княгиня, так же успевшая уже переоблачиться в халат.

И тут она скинула его, представ передо мною во всей своей заоблачной красоте! О, лишь представьте себе мое ощущение в ту минуту!.. А дальше..

Нет, не стану, право, и говорить!

Евгеньева скривила губы:

— Фи, какой вы… Мы ж уговаривались — на этом пети-жё ничего друг от дружки не таить.

— Видите ли, сударыня, — отозвался профессор, — я в самом деле решительно ничего не в состоянии рассказать, ибо пребывал в некоем сладостном, восхитительном беспамятстве. Не больно избалованный вниманием прекрасного пола, я тогда и слов таких в своем лексиконе не имел, чтобы как-то поименовать происходящее.

Шумский с циничной улыбкой произнес:

— Но теперь-то ваш лексикон, я надеюсь, пополнился.

Профессор на это сказал:

— Нет, господа, пусть уж неназванное останется неназванным, это самое правильное. Ибо слова наши удивительно не точны, они не могут в точности передать запах, осязание, наконец, самою любовь. Не лучше ли, если каждый представит все в меру своего воображения? Ей-ей, ваше сознание, ваш собственный опыт, расскажут вам обо всем лучше любых слов.

— Да… — проговорила Евгеньева, — возможно… Возможно, вы и правы… — И я увидел, что она как-то непроизвольно положила руку на колено сидевшего рядом с нею Львовского. (Кто б знал, что сия маленькая деталь этого пети-жё будет иметь свое весьма трагическое продолжение!..)

Семипалатников спросил:

— Ну а далее?

— Ну а далее, она встала с ложа; нагая, совершенно меня не стыдясь, достала из шкапа отличный мужской костюм и сказала мне: «Поскольку твой наряд уже сгорел в печи, то — вот тебе взамен. И еще — вот, возьми…» С этими словами она бросила мне на кровать пятирублевую ассигнацию.

За кого она меня принимала?! Кровь прихлынула у меня к голове, кровь уже не Аристотеля, а гордого Ахилла, также, по мнению батюшки, приходившегося мне родней.

Впрочем, ничего ей ответить я не успел. Она, накинув халат, быстро выпорхнула из спальни, и туда тут же вошел Никифор со своими подручными. Они мигом облачили меня в подаренный костюм, и уже минут через пять, не успев прийти в себя, я осознал, что в новом костюме стою во дворе и комкаю в руке дарованную пятирублевку. Никифор сказал:

«Забудь обо всем и больше сюда не приходи. Надо будет — княгиня сама тебя призовет. А расскажешь кому-нибудь — придушим»…

Ну и в заключение скажу. К хозяину лавки я так и не вернулся, с того дня жил случайными, но гораздо более чистыми заработками, хотя приходилось пробавляться только хлебом да квасом. Стал за собою куда более следить, отчего быстро распрощался со своими гадкими прыщами. От говора своего бесподобного также всеми силами старался избавиться, и в конце концов мне это удалось. Ночами корпел над учебниками, и уже на другой год сумел-таки пройти вступительные испытания в университет. Мне казалось, что теперь-то у меня куда больше шансов снова заслужить внимания княгини. Не проходило и дня, чтобы я хоть на короткое время не очутился у ее парадной.

И однажды дождался! Когда она вышла, я даже осмелился преградить ей путь к карете. Она, однако (возможно, и не узнав меня), только-то и сказала: «Прочь с дороги!» А Никифор (он-то, кажется, узнал) усадив ее в карету, пригрозил: «Коли добром не хочешь — придушим, вот те крест».

И более уж я туда не ходил. Нет, не из страха — из гордости. Говорю ж, кровь гордого Ахилла, видимо, когда-то все-таки примешалась к моей.

Женщины меня с той поры мало интересовали, из всех них для меня существовала лишь одна! Единственная!..

Благодаря почти монашескому образу жизни, я стал значительно преуспевать в науках, с отличием окончил университет, стал сперва приват-доцентом, затем — весьма быстро — профессором. И поверьте, господа, мое имя в науке кое что значит. Поведаю вам, что меня даже два раза выдвигали на почетную премию, учрежденную господином Нобелем. (Глядишь, заходе на осьмнадцатом наградят-таки, коли доживу и коли отечество наше, как и весь мир, не ухнется в тартарары.)

И лишь одного у меня после тех мгновений так ни разу и не было — истинной, всепоглощающей любви…

Он надолго примолк.

— Возможно, она, эта княгиня, явилась вам из иного мира, — сказала наконец Дробышевская. — Поверьте, так бывает. Мы столь мало знаем о параллельных мирах, в которых существуют дỳхи.

— О нет, — отозвался Финикуиди, — она была вполне во плоти. Я наводил о ней справки, но увы, следы ее затерялись. Знаю лишь, что вскоре она оставила Санкт-Петербург, поскольку муж ее, как мне стало известно, застрелился в Париже, перед этим промотав там все свое состояние…

И тут вдруг прозвучал голос Амалии Фридриховны:

— Нет, не все, — к полному изумлению всех, сказала она. — Осталась самая малость. Как раз хватило на то, чтобы открыть в горном ущелье близ вод маленькую, но вполне достойную гостиницу.

Воцарившуюся еще более густую тишину, нарушил голос профессора:

— Так вы, княгиня, все же узнали меня?

— Не сразу, — ответила она. — То есть, вы кого-то мне все время напоминали, но вы так изменились с тех пор…

— А вы, княгиня, — ничуть! То есть, для меня — ничуть! Уверяю вас, вы все так же прекрасны!.. Я, собственно, и прибыл сюда лишь поскольку до меня случайно дошли сведения, что вы обретаетесь именно тут. Кстати, воды эти, хоть и недурны на вкус, но вовсе бесполезны для меня, поскольку желудок у меня, несмотря на мою голодную молодость, совершенно здоров.

— Но княгиня! — взмолился Львовский. — Не мучьте, поведайте, что же, однако, произошло тогда там, в Петербурге.

Впервые за время нашего знакомства она на лице ее выразилось смущение.

— Ах, — проговорила она, — нелепейшая история. Кстати, вы правы, профессор, эту мысль навеяла мне именно сказка из «Тысячи и одной ночи»: помните, там некий визирь изменил своей жене? Вот и мой Мишель, то есть князь Ахвледиани, умчался от меня с какой-то демимонденткой в Париж. Вот я, как та жена из сказки, и решила со зла: отмщу ему тем, что, что сойдусь с самым нелепым, самым гадким, самым уродливым, самым грязным… О, профессор, простите, простите меня! Я была так ветрена и в то же время так жестока по отношению к вам! Теперь я, поверьте, иная.

И Финикуиди отозвался:

— Я верю, я верю вам… И вот… посмотрите… — С этими словами он показал всем пятирублевку. — Клянусь, это — та самая?

— И вы ее хранили столько времени? — удивилась княгиня.

— Как видите. Даже в самые тяжелые минуты не промелькнуло желания ее разменять. Позвольте же вам ее вернуть, поскольку я тогда не сумел.

Сколь это ни удивительно, в этот момент именно Евгеньева проявила чувство такта.

— Пойдемте, господа, оставим их, — тихо сказала она. И добавила: — О, это было так романтично!..

Все, кроме профессора и княгини, не произнося ни слова, потянулись к выходу.

Я, впрочем, отметил, что на выходе из залы Евгеньева слегка коснулась руки Львовского, так что, возможно, вовсе и не в чувстве такта было дело.

* * *

Телеграммы

ЖИЛИНСКОМУ

СЕКРЕТНО

ПО ДАННЫМ РАЗВЕДКИ ГЕРМАНЦЫ ВНЕЗАПНЫМ ОБРАЗОМ ДИВИЗИЯ ЗА ДИВИЗИЕЙ ОТБЫВАЮТ ИЗ ВОСТОЧНОЙ ПРУССИИ ПО ДАНЦИГСКОМУ КОРИДОРУ[55]

САМОЕ ВРЕМЯ ДЛЯ НАШЕГО ВСТУПЛЕНИЯ В ПРУССИЮ

КОГДА УЖ ПРАВИТЕЛЬСТВО НАШЕ ОБЪЯВИТ ДОЛГОЖДАННУЮ И ПОБЕДНУЮ ДЛЯ НАС ВОЙНУ ЗН ВОПР

СНАРЯДЫ ДЛЯ ГАУБИЦ ВСЕ ЕЩЕ НЕ ПРИБЫЛИ

КАЗАЧИЙ ХОР ЗАДЕЙСТВОВАЛ НАПОЛНУЮ

САМОСОНОВ

– —

САМСОНОВУ

ДИПЛОМАТЫ ЗНАЮТ СВОЮ РАБОТУ

МИРА НЕ БУДЕТ

ГОТОВЬТЕСЬ К ПОБЕДОНОСНОМУ ПОХОДУ

ЗАПРОС ПО СНАРЯДАМ НАПРАВИЛ ЗПТ НО ОТВЕТА ПОКА НЕТ

РАД ВАШЕМУ БОЕВОМУ ДУХУ

КАЗАЧИЙ ХОР ПЕРЕПРАВЬТЕ В АРМИЮ К РЕННЕКАМПФУ[56]

ЖИЛИНСКИЙ

– —

ОСИПОВУ

ОСОБО СЕКРЕТНО

ИЗ АГЕНТУРНЫХ ДАННЫХ СТАЛО ИЗВЕСТНО ЗПТ ЧТО ИНЖЕНЕР Ш И ЗИГФРИД ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СОБИРАЛИСЬ ВСТРЕТИТЬСЯ В ОТЕЛЕ ПАРАДИЗ

ЦЕЛЬ ВСТРЕЧИ НЕ ИЗВЕСТНА

ЧЕРЕЗ СУТКИ ОБЕЩАЮТ ВОССТАНОВИТЬ ТЕЛЕФОННУЮ СВЯЗЬ С ОТЕЛЕМ ТЧК ТОГДА НЕМЕДЛЯ СВЯЖУСЬ С РОТМИСТРОМ СИПЯГОЙ

ОТ БРИГАДЫ КОПАТЕЛЕЙ ПОЛУЧИЛ ИЗВЕСТИЕ ЗПТ ЧТО ЗАВАЛ БУДЕТ ЛИКВИДИРОВАН В ТЕЧЕНИЕ ТРЕХ ДНЕЙ

ТОГДА НАПРАВЛЮ ВООРУЖЕННЫЙ ВЗВОД ДЛЯ ЗАХВАТА ЗИГФРИДА И ИНЖЕНЕРА

БУРМАСОВ

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Бедный Абдулла! — Весьма весомый «призрак». — Нинда хозурлык

В то утро, еще до рассвета меня вырвал из сна незнакомый басистый женский голос, разразившийся воплем: «Абдулла!.. Абдуллаечка!.. Абдульчик мой, не уходи!.. Да что ж это!.. Люди добрые!..»

Я оказался не первым, кто на этот крик выбежал в коридор, там уже находились Грыжеедов, Семипалатников, Петров, и Дуня. Вслед за мной появился и генерал Белозерцев.

Абдулла лежал посреди коридора, у двери в нумер Львовского, сверху придавленный тяжелой стремянкой, и слабо стонал. Над ним склонилась многопудовая великанша, — я догадался, что это и есть здешняя повариха Лизавета, — и продолжала голосить:

— Не помирай, Абдуллаечка!.. Чего ж ты, дурень, туда полез-то?.. И чего ж это делается-то?!..

Признаюсь, в тот момент состояние Абдуллы не вызывало у меня особой тревоги, ибо высота, с которой он сверзился, была не столь велика, а стремянка не столь все-таки тяжела, чтобы его раздавить.

— Вы б не голосили, сударыня, — поэтому сказал я, — а сперва освободили его от этой лестницы.

Помощь Лизавете не потребовалась, она как пушинку сдернула с него стремянку. Абдулла, однако, не поднимался и продолжал слабо стонать. Я подумал, что он притворяется в расчете на какие-то выгоды. Да, грешен был, Господи, в мыслях своих. Впрочем, спасти Абдуллу мы бы все равно не сумели.

Сзади появилась Амалия Фридриховна с Финикуиди, а вслед за ними госпожа Дробышевская. Профессор придерживал княгиню за руку, словно боясь еще раз с нею расстаться после столь долгой разлуки.

Хозяйка гостиницы снова ощутила себя капитаном корвета, на борту которого происходят беспорядки. Она высвободила свою руку и властно спросила:

— Каким образом это произошло?

— Сейчас узнаете, сударыня, — пообещал я, ибо услышал, что в двери нумера поворачивается ключ.

В следующий миг оттуда появились Львовский и Евгеньева, вид у обоих был стыдливо отрешенный.

— Что он тут делал? — спросила княгиня.

Оба они лишь понуро опустили глаза. Вместо них пришлось объяснить мне, ибо догадаться было не так уж сложно:

— Все очень просто, ваше сиятельство. Видите на высоте окошко над дверьми? Примерно такое же, как то, о котором господин Львовский давеча рассказывал. Кто-то из них двоих нанял Абдуллу, чтобы он подглядывал. Так сказать, для полноты страсти. — Я взглянул на них двоих: — Верно я говорю?

Они промолчали. Вид у обоих был виноватый, как у отличников-гимназистов, пойманных со шпаргалками. Зато тотчас вступилась Лизавета:

— Какая щё, к бесу, страсть?! Я те покажу, Абдуллайка, страсть! — Она даже было замахнулась на него, готовая обрушить на него все шесть пудов своего женского гнева. Однако тут же одумалась и снова заголосила: — Абдуллаечка, я ж, я ж твоя страсть! Какую тебе еще страсть, мордашка ты татарская?! Аль плохо тебе было со мной?.. Ты только не помирай, Абдуллаечка!.. А поправишься — я те покажу, как пялиться на господ! Страсть у него, понимаешь ли!.. Ах ты мое чудо-юдо!..

Я прервал ее причитания:

— Не будьте к нему строги, сударыня. Страсть — это не у него, это — у этих господ. Он — не из-за страсти, а исключительно ради денег. — С этими словами я обратился к притихшей парочке: — Сколько вы ему за подглядывание посулили?

Евгеньева тихо призналась:

— Три рубля.

— Это что ж ты, Абдуллайка? — всхлипнула Лизавета. — За три рубли — и такие страдания!.. Ах, дурень ты мой, дурень!.. — С этими словами она взяла несчастного, как ребенка, на руки и бережно занесла в соседний пустовавший нумер, обвисшего у нее на руках притворщика (о, прости, бедный Абдулла, что в тот миг я все еще продолжал так думать о тебе!).

(Добавлю, к слову, что в тот момент, взглянув на могучие кисти рук великанши, я внезапно сделал открытие, которое хоть и незначительно, но все-таки чуть убавило число тайн, окутавших этот злосчастный отель.)

— Кто ж знал, — так же тихо, как Евгеньева, проговорил Львовский, — что эта стремянка свалится сама собой. Мы, право же, не виноваты.

Я согласился:

— Да, тут вы не виноваты. Вы не могли выйти из нумера, поскольку стремянка заслоняла дверь.

— Должно быть, — предположил генерал, — просто-напросто Абдуллайка пришел в такое возбуждение, что стремянка под ним зашаталась, вот бедняга и сверзился…. — И с ухмылкой тихо добавил: — А уж отчего он так возбудился, право же, не могу знать.

Тут я, однако, был с ним не вполне согласен. Такие стремянки обычно используют маляры, они, то есть подобные стремянки, обладают большой устойчивостью и от одного только «возбуждения» не падают. Судя по тому, как лежал на полу Абдулла, он, похоже, начал падение совершенно самостоятельно, а уж дальше, падая, машинально ухватился за стремянку, и она, уже на лежащего, свалилась поверх него. Ну да возражать генералу я не стал — это мне в тот миг представлялась подробностью мало значимой.

…………………………………………………………………<…> и когда спускался вниз, навстречу мне поднимался господин Петров. Вспомнив о своем открытии, а именно — о ссадине на руке у Лизаветы, я не отказал себе в удовольствии сказать:

— Полных дам любите, Herr Петров? Смотрите, так и вторые очки сломаете.

— А пущай они не щиплются, пущай не щиплются! — послышался голос великанши, спускавшейся следом за мной. — Взяли моду! Вдарила — и другой раз вдарю!

Herr Петров, ничего не отвечая, проскользнул мимо нас, Лизавета же ему вслед прибавила:

— Ох, дождется у меня этот Петров хер!.. — Тут же сменила тон и, пустив слезу, проговорила плачущим голосом: — Абудуллайка-то мой совсем плох. И дохтура тут нет. Ведь окочурится мой Абдуллаечка!..

Было странно. Ну никак его падение с высоты в две сажени не могло повлечь смертельный исход.

— Пойдемте к нему, — сказал я.

* * *

Телеграммы

ЖИЛИНСКОМУ

СЕКРЕТНО

ОБЪЯВЛЯЮ ПО ВОЙСКАМ ТРЕХНЕДЕЛЬНУЮ ГОТОВНОСТЬ

УСЛОВНЫЙ СИГНАЛ К НАЧАЛУ ОПЕРАЦИИ ВАМ ИЗВЕСТЕН

С НАМИ БОГ

СУХОМЛИНОВ[57]

– —

САМСОНОВУ

СВЕРХСЕКРЕТНО

В СВЯЗИ С ОБЪЯВЛЕНИЕМ ТРЕХНЕДЕЛЬНОЙ БОЕГОТОВНОСТИ ПРОШУ ВОДКУ НЕ ТРАНЖИРИТЬ ДО НАЧАЛА БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ

КРУПУ ЭКОНОМИТЬ

ПОТРАЧЕННЫЕ НА ПРИЕМ КАЗАЧЬЕГО ХОРА 23 ВЕДРА ВОДКИ ПРОШУ ИЗ ОТЧЕТА УБРАТЬ ЗПТ А В НАЧАЛЕ БОВЫХ ДЕЙСТВИ РАСПИСАТЬ ПО ДИВИЗИЯМ ЗПТ ПРЕТЕРПЕВШИЕ НАИБОЛЬШИЕ ПОТЕРИ

ГЛАВНЫЙ ИНТЕНДАНТ

ВАРШАВСКОГО ВОЕННОГО ОКРУГА

ГЕНЕРАЛ-МАЙОР ДМУХАНОВСКИЙ

* * *

……………………………………………………………….. ………………………………………………………………………<<…> и, войдя, я увидел, что на лице его начало проступать уже знакомое мне мученическое выражение. Глаза были вытаращены, с трудом, урывками ему удавалось заглатывать воздух, при этом он издавал не то стон, не то какой-то саднящий хрип. Одна рука его была выпростана из-под одеяла, и тут я увидел на ней…

Да, это была та самая, уже виденная мною у других красная сыпь, поднимавшаяся от пальцев через всю ладонь к запястью. Он умирал, теперь в том не было у меня сомнений, и поделать я, увы, ничего не мог.

Вдруг — только теперь — вспомнил о той детали, которой не придал значения четыре дня назад в нумере скончавшегося Ряжского.

— Ты пролил воду на скатерть там, у покойника? — спросил я.

Он сумел лишь моргнуть в знак согласия.

— Ты что-то взял со стола, когда первым туда вошел?

Снова моргнул.

— Что?

На этот раз он все же смог выдавить из себя:

— Банка маленький… Он дал алтын пять рубля…

Да, там, на скатерти, был мокрый круг, как от маленькой баночки.

— Он дал алтын пять рубля… — проговорил Абдулла.

— Так… За это дал тебе пять рублей золотом. И — кто же?

Кажется, он уже не слышал меня, к тому же в предсмертной муке, похоже, начал забывать русский язык, ибо проговорил:

— Сегодня он дидэ… — (То есть «сказал» — это татарское слово я зал откуда-то.) — Он дидэ… — Дальше последовала полная для меня тарабарщина: — Дидэ… Кара эле, Абдулла, нинда хозурлык…

«Кара» по-татарски означало «смотри»; а вот дальше, дальше-то?!..

— Кто, кто тебе дидэ?..

— Он дидэ…

После этих слов по лицу его пробежала судорога, и оно застыло в гримасе.

— Абдулла, Абдуллаечка, не уходи!.. — закричала Лизавета. — Затем произнесла тихо: — Отмучился, бедненький… — и протяжно заголосила.

– —

…………………………………………………………………………………..………………………………………………………<…> Шумский же сказал:

— Жаль, жаль Абдуллайку. Напрасно, может, и говорю, не по-христиански, может быть, — но скажу все-таки: его мне куда более жалко, нежели каждого из усопших тут за эти дни. Сипяго был надменен; этот Васюков-Ряжский — корчил из себя наполеончика; Кляпов все равно был уже не жилец; ну а уж о Кокандове даже и говорить не хочу. Эх, Абдуллай, Абдуллай, угораздило ж тебя на эту стремянку лезть! Лучше б выпили с тобой, хоть ты и татарин…

— Но я право, право же не хотел! — воскликнул Львовский. — Кто ж подумать-то мог?!

— Никто вас и не винит, — успокоила его Дробышевская. — На все воля Божия, а срок любого из нас изначально предначертан и предопределен нашей кармой. На эту тему в книге у Блавацкой сказано…

Слушать было не интересно. В мыслях я принялся раскладывать свой пасьянс, но он никак не желал сходиться. В особенности это «он дидэ» путало все карты, перед тем, казалось, почти улегшиеся на правильные места.

«Нинда хозурлык»… Что бы сие значило?

Черт побери! В империи проживает, согласно последней переписи, миллионов десять, а то и больше, татароговорящего населения, но даже самые-самые наши либералы, ратующие за благо всех народов страны, — при том, что они отлично говорят по-французски, — по-татарски не понимают ни бельмеса (тоже татарское, кстати, словцо).

— Ваше превосходительство, — обратился я к приблизившемуся генералу Белозерцеву, — вы случаем не знаете, что означает в переводе с татарского «нинда хозурлык»?

Он задумался, но затем покачал головой:

— Нет, никаких «хозурлыков» не слыхал, как-то ни разу не прозвучало ни под Плевной, ни под Геок-Тепом. Вот «убить», «зарубить» — знаю: будет «утерегэ», «чабыл утэрегэ». Знаю еще: «эл эргэ урыс этне», то есть «повесить русскую собаку», — но никак не… как бишь выразились вы там?.. Знаю, впрочем, еще «мэхэббэт», что означает «любовь». Об этом, кстати, и собираюсь нынче поведать. — Несмотря ни на что, он явно был уже готов к своему номеру на предстоящем вечернем пети-жё: старый вояка не привык прятаться в кустах.

Примерно то же ответила и Лизавета, к которой я для того и зашел на кухню; она была моей последней надеждой на разгадку.

— Не-е, ваше благородь, — сказала великанша, — никаких таких «хузарлыков» не ведаю. Вот «мэхэббэт» — да; Абдульчик бедный не раз говаривал, да так нежно. Он же, бедный, был такой ласковый… Как скажет, бывало: «Син минем мэхэббэт…»[58] — И растерла слезы, выступившие на глазах. — А насчет того, что вы изволили — не-е, не припомню, не было.

В общем, полный хузарлык!

Вдобавок это «он дидэ», то бишь, «он сказал». Я уж, кажется, почти не сомневался насчет того, кто является Клеопатрой, — и тут, оказывается, «он дидэ». Кто — он? Какой-то Клеопатр тут еще вдобавок ко всему образовался, что ли?.. Или это, быть может, еще не установленный мною Пилигрим?..

Я как-то даже перестал вспоминать про Зигфрида, все мои мысли сосредоточились на том, чтобы вычислить и остановить этого самого Клеопатра, ибо теперь я не сомневался, что три убийства — Сипяги, Ряжского и Абдуллы — его проделки. Да, там, без сомнения, действовала одна и та же рука.

Между тем постояльцы, готовясь к предстоящему вечеру, распались на отдельные, то и дело перемешивающиеся островки, и на каждом островке начиналась и тут же затухала та или иная беседа, лишь Львовский и Евгеньева сидели молча, потупив взоры, с видом нашкодивших школяров.

Поскольку я, за своими раздумьями мало к ведшимся беседам прислушиваясь, машинально расхаживал по гостиной, то до меня долетали только некоторые обрывки.

Грыжеедов. …Нет, нет, германцы у нас дождутся, вот увидите, милостивый государь!..

………………………………………………………………….

Дробышевская. …А также, как это сказано в книге Блавацкой про агни-йогу…

………………………………………………………………….

Семипалатников. …А ведь был у нас и совсем иной канон: не купола-маковки у церквей, а завершения в виде конусов. Это лишь при Иоанне Грозном канонизировали татарский штиль с округлыми куполами, как у мечетей…

………………………………………………………………….

Шумский. …Тут правда ваша, сударь: при нашей российской географии мы в военном смысле непобедимы, гибель на российских просторах наполеоновской армии — тому яркий пример…

………………………………………………………………….

Петров. …Ошибаетесь, милая Ми…

Ми. Я вам никакая не «милая»!

Петров. Хорошо, хорошо!.. Но вы, право же, ошибаетесь — в том городе я вообще никогда не бывал…

Стоп!

Я действительно даже приостановился. Ибо вдруг два услышанных мною порознь слова склеились в моем сознании воедино. Я чувствовал, что вот так, существуя вместе, они означают нечто, весьма далекое от содержания этих бесед. Такое чувство, наверно, бывает у гончих, когда они чуют в воздухе отдельные молекулы, еще не соединившиеся в запах дичи, но еще не в силах осознать: что? где?

Да, я, безусловно, знал это словосочетание! Казалось, еще миг — и мне станет ясно почти все…

Вечер седьмой

Оперативная пауза. — Лямур-мэхэббет с жестокой развязкой.

О пророчествах

Тут, однако, мои мысли сбились, ибо генерал Белозерцев в этот самый миг провозгласил:

— Господа! Тем не менее, уже вечер, а фант, как вы помните, выпал мне. Поэтому давайте же… невзирая на печальные обстоятельства…

Амалия Фридриховна произнесла тихо, скорее всего про себя:

— Это уже получается какой-то пир во время чумы.

Семипалатников, все же услышав ее, усмехнулся своей надменной ухмылкой:

— О, творящееся у нас, в России, это всегда в некотором роде пир во время чумы.

Евгеньева вздрогнула:

— Что? чума?! Неужели же?!.. Только чумы нам тут и не хватало!

— Нет, нет, сударыня, — отозвался Семипалатников, — это такое фигуральное, литературное выражение. Вы, господин генерал, однако, правы: жизнь по-прежнему продолжается!

— И завтра продолжится, — вставил Шумский. — Посему — сперва фанты для завтрашнего пети-жё! У вас, мадам, приготовлены?

— Да, да, — кивнула Евгеньева. Она поднялась, держа в руках картуз бедного Абдуллы. — Фанты! Прошу вас, господа!

Фант выпал Петрову. Он пробурчал что-то невнятное и глубоко задумался.

Семипалатников обратился к генералу:

— А теперь — просим вас!

Раздалась пара слабых хлопков, после чего Белозерцев решительно прошагал на то место, с которого прежде выступали все его предшественники.

— Да-с, господа, — начал он. — Стояли мы, стало быть, тогда под Геок-Тепом.

Шумский закатил глаза и прошептал:

— Господи, опять начинается!..

Не слыша его, генерал продолжал:

— Я там уже полком командовал, хоть и весьма молод был. При первом, неудачном штурме чуть не треть моего полка полегло; в других полках — то же самое; ну и наступила, как это у нас по-военному называется, оперативная пауза. А вместе с нею, как это бывает, наступила и пора смертной скуки. Ну а со скукой, с этой тоской зеленой, началось, как обычно, и разложение в войсках. Офицеры пили горькую, ничего я с тем поделать не мог; солдатỳшки — бравы ребятỳшки поворовывали в окрестных аулах кур; ну а кто посмелей — пытался с жительницами аулов амуры крутить, хотя и пустое занятие: ихние девушки шарахались от нашего брата, как от той самой чумы.

— Вот вы бы с амуров-то и начали, — впервые за этот вечер подала голос Евгеньева.

— Будет вам и про амур-лямур, — пообещал генерал. — А точнее — с учетом тамошнего колорита — будет вам про мэхэббэт…

Однако дня два прошло — и какая-то смелая девушка стала ходить в расположение нашего полка. Хоть все время была и в парандже, но это привнесло в наши ряды некоторое оживление.

— Вот это уже интересно!

— Нет, нет, сударыня, она всего лишь продавала нам козье молоко да овощи-фрукты всякие. Я же всем строго-настрого приказал: чтобы с нею — ни-ни!

— Уж не томите, скажите — хоть хорошенькая она была?

— Кто ж знал, пока была в парандже? Это потом уже, когда паранджу свою подняла…

— О-о!

— Ах, да помолчите же, сударыня! Черт вас, что ли, пардон, все время за язык?!..

— Молчу, молчу!

— Мерси… Вот входит она в мою палатку с фруктами со своими — и вдруг паранджу-то свою и поднимает. И — хороша… Боже, как хороша! Что-то в их восточной красоте эдакое! Все-таки в дамах из наших северных широт всегда что-то искусственное (простите, сударыни, старого вояку), а тут — сама натура!.. И — юна, совсем юна… И благоухает лепестками роз… И говорит мне вдруг: «Ты храбрая русская генераль, — (хоть я и был только полковник), — я тебя сразу полюбить»…

И такое началось меж нами… М-да-с…

О, эта восточная мэхэббэт! Я о подобном даже и не слыхивал! Куда там этому Боккаччо с его дьяволом в ад! Невообразимое, невероятное нечто! Не знаю уж, как словами-то передать!..

— А вы постарайтесь, постарайтесь, — не удержалась-таки Евгеньева.

— В «Раджа-йоге» все отлично описано, — вставила Дробышевская — Также и в «Камасутре».

— Возможно-с. Не читал, только слыхивал.

Такая, в общем, началась камасутра…

Эти стоны ее из моей палатки!.. Могу себе представить чувства моих солдатỳшек!..

А она… При всей своей юности, умеет и так, и так… Недоумевал: и откуда такое умение в ее лета?..

Ладно уж, так и быть, о некоторой подробности все-таки расскажу…

Увы, тут я вынужден был отвлечься. Я сидел ближе всех к двери, поэтому единственный вдруг услышал, как где-то в глубине пансионата начали раздаваться звонки.

Неужто заработала телефонная связь? Я встал, тихо вышел и прикрыл за собой дверь.

Да, это звонил телефон. Аппарат располагался в холле перед столовой.

— Слушаю, — сказал я, взяв трубку.

Оттуда сквозь электрический треск донеслось:

— Сипяго, это вы? Говорит ротмистр Бурмасов. Сипяго, вы? Отвечайте!

— Сипяго убит, — ответил я.

— Что?!.. Спит?!.. А это ты, что ли, Абдулла?

— Это прокурор Васильцев, постоялец отеля.

— Черт! И так ничего не слышно, а ты мне еще и по-татарски балакаешь! (Видимо, на его конце слышимость была куда хуже, чем на моем.) Спит, говоришь? Так разбуди! Ну-ка, одна нога здесь, другая там!

— Да не спит! Убит он!

— Что?! Спит как убитый?! Что ты мне зубы заговариваешь, морда татарская?!

— От морды слышу, — тихо произнес я, но эти слова ротмистр каким-то образом услыхал, ибо в ответ разразился:

— Да за такие слова!.. Прибуду — все ребра тебе пересчитаю! С кем разговариваешь?! Ты понимаешь, татарская морда, — с кем?!

Не удержавшись, я проговорил:

— По-моему — с дураком.

— А-а, с кунаком… Ну ладно тогда… Гони в шею своего кунака, да слушай меня… Сипягу, ладно, не буди, а то, тут мне говорят, связь снова сейчас оборвется. Ты передай ему, что завтра к вечеру копатели пробьются сквозь завал. Я посылаю отделение солдат. Так и передай: посылаю отделение! Повтори!

— Посылаю отделение.

— Вот теперь хорошо слышу. Так ему и передай, понял?

— Понял. Только послушайте теперь меня: ваш Сипяга убит…

— Что?!.. Опять не слышу ни черта!.. Ну спит — и пускай себе спит, коли такой барин.

— Да не спит! Мертвый он! Скончался! Приказал долго жить!

— Что?!.. Что он тебе приказал?!.. Не слышу!.. Ладно, приказал — так выполняй!..

Треск, шипение, и наконец — тишина.

Всё. Связь прервалась.

Возвращаясь, я вдруг увидел на верхней полке книжного шкапа одну книжицу, которая могла бы мне кое в чем помочь.

Шкап, однако, был заперт. Что ж, подождет и до завтра…

Так же тихо, как вышел, я вернулся в гостиную.

Судя по лицам присутствующих, я пропустил нечто в самом деле впечатляющее. А рассказ генерала явно уже приближался к концу.

— …Вот такая вот была меж нами лямур-мэхэббэт, — произнес он. — А потом… — И надолго примолк.

— Не томите, генерал, — взмолился Шумский. — Никак, у вас снова оперативная пауза?

— Нет, — отозвался генерал. — Просто собираюсь с духом. Ибо дальше было такое…

В общем, схватили ее, мою мэхэббэт, когда она пыталась документы передать в Геок-Теп. А документы те сверхсекретные, всякие приказы по корпусу и оперативные сводки, были из моего сундучка. Лазутчицей она оказалась. Да не простой, а эмирских кровей, это я уже после узнал. Особую выучку прошла аж в Тегеране; там-то ее, должно быть, и обучили, помимо шпионского дела, еще и всяческим видам этой самой сладостной мэхэббэт. Уже когда вешали ее…

— О Господи!.. — прошептала Евгеньева.

— Да, сударыня. Война.

Впрочем, Михал Дмитрич[59] все равно ни за что бы такого не позволил, да он, вот беда, на время оперативной паузы куда-то отбыл по делам, а вместо него остался один… Ну сущий пес!..

А она, бедная, перед тем, как ее вешать повели, вдруг говорит мне на чистейшем французском языке: «Croyez-moi, mon général, j'ai vraiment eu le temps de vous aimer[60]». И еще она сказала: «Lorsque vous menez à la potence, mon général, se souvenir de moi[61]».

Уже через минуту ее не было в живых. Тут ничего не попишешь: война.

Ну а меня понизили на два чина, не то пребывал бы уж, верно, я нынче в высокопревосходительных чинах; ну да то пустяки.

А мэхэббэт, мою мэхэббэт… Как вспомню ее… Потом — никогда… ничего подобного… Звали ее Фатима…

И помимо памяти о ней, все никак не оставляет меня память о том ее пророчестве. Ну, касательно виселицы, я имею в виду. Вдруг — да и правда?…

Ту все наперебой принялись уговаривать его не поддаваться суевериям.

— Вот же! — сказал профессор Финикуиди. — Помните? Когда вешали «воренка», Марина Мнишек эвон что роду Романовых напророчила! Что-де сгинут через триста лет! Когда это было?[62] А нынче вон уже триста первый годочек пошел — и гляди ж ты, покамест вроде бы вполне себе держатся!

— Именно что — «вроде бы»… — вставил Семипалатников, но тут Грыжеедов воскликнул:

— И еще минимум триста лет продержатся! Я верю в Россию!

Семипалатников не стал ему возражать, лишь улыбнулся своей высокомерной улыбочкой.

— Впрочем, — вдруг добавил генерал, — мне тут буквально с месяц назад одна знатная цыганка нагадала, что проживу я еще не менее шести лет. Мне к тому времени пойдет уж девятый десяток, не слыхал, чтоб где-нибудь вешали таких стариков. Да и за что? Вояк расстреливают, вешают — шпионов; а уж шпионничать я никогда не стану, видит Бог!

Тут заговорила Дробышевская.

— Мир духов, конечно, сокрыт от нас, — сказала она, — однако я бы все-таки более доверяла цыганкам, ибо они родом из великой Индии, имеют связь с мистической страной Шамболой, по некоторым слухам… Впрочем и у них случаются промашки. Мне вот одна нагадала, что дни свои я окончу здесь, в России, а уж этого точно не может быть!

— Отчего ж так? — поинтересовался Шумский.

— А оттого ж так, что по окончании нашего горного плена я тотчас отправляюсь в Германию, это уже решено. Там меня пригласили преподавать основы мистики в школе госпожи Блавацкой, о чем я всю жизнь мечтала, и уж оттуда я никогда в Россию не вернусь. Так что не придавайте всему этому слишком большое значение, ваше превосходительство.

На что генерал резонно ответил:

— Ну, поживем — увидим, — и с этими словами вышагал вон из притихшей залы.

Остальные, не сговариваясь, потянулись следом за ним.

…………………………………………………………………<…> и каким-то краем сознания чувствовал, что некие слова из рассказа генерала Белозерцева вот-вот наведут меня на немаловажную догадку; понять бы только, чтó это за слова.

А уже где-то между сном и явью отчего-то вдруг вспыхнуло в памяти это имя: лорд Сазерленд.

При чем тут какой-то британский лорд? Откуда он вообще, черт побери, взялся?..

…Ах, да! читал года три назад… Но при чем, при чем тут?…

Навеянный пилюлями сон уже непоборимо забирал меня.

…Да, именно так: лорд Сазерленд…

«Что ж, милорд, — подумал я сквозь сон, — у вас в запасе вся Вечность; так потерпите же до утра».

* * *

Из статьи в газете «Times» за 1911 год

…таинственной смерти лорда Сазерленда.

Несмотря на нынешнее политическое сближение Великобритании с Российской Империей, лорд Сазерленд всячески противился балканской политике России, видя в ней угрозу для всей Европы, балансирующей на грани большой войны…

…случившейся во время пребывания лорда в африканских владениях Британии…

…найденный уже умирающим в своем кабинете с выражением муки на лице…

…что было похоже на следствие укуса змеи…

…за два часа до того принимал у себя представителя Германии, затем — двух частных лиц, по виду паломников, с целью, как он объяснил слугам, пополнения своей коллекции, коя, действительно, пополнилась некоторыми предметами…

…но каким образом ядовитая гадина проползла в его кабинет?

…и верный сын своего Отечества, даже в предсмертные минуты лорд, видимо, не переставал думать о судьбах мира, ибо взор его застыл на географической карте континентов, и последние слова его были…

…Да, именно так: «география» и «смерть». С тем и покинул наш бренный мир.

…Как объяснил впоследствии его секретарь, лорд не раз предрекал распад Британской империи ввиду ее столь обширной и плохо контролируемой географии, и можно допустить, что именно с этими тревожными мыслями лорд и оставил нас навеки…

…памятью в наших сердцах…

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

в который, слава Богу, не случилось ничего, кроме моих озарений.

«Конус» и «география». — «Паломник», и что с ним теперь делать? — Жером Грыжеедов-Хлебородов

Савелий Игнатьевич Лежебоко когда-то учил меня: «При расследовании самого наизапутанного дела, когда уж заходит ум за разум, первейшее дело — это, знаете ли, хорошенько выспаться. Ибо мысли, имевшие вид дрожжевого брожения, отстаиваются за ночь, обретают вполне стройный вид, и приходит то, что мы называем озарением».

Да, он был прав! В первый же миг после пробуждения все вдруг встало на свои места — и смерть лорда Сазерленда, и «ты храбрая русская генераль», и «он дидэ», и конические окончания старорусских церквей, и записная книжка покойного Сипяги, и «география», — в общем, практически все. Оставался только этот «хозурлык»; ну да с этим мы теперь легко справимся!

Я быстро оделся и вышел из нумера.

Отель еще спал. В холле я подошел к тому запертому книжному шкапу и (грешен!) опять применил отмычку, что, ввиду несерьезности замка, было делом мгновения.

Книжица, которую я снял с полки, была татарско-русским разговорником…

Ну да! «Нинда хозурлык» означало «какая красота!». Помнится, именно эти слова и родились у меня в голове во время того, первого обыска.

Теперь — полная ясность! И «красота» эта, и «конус», и «география», — все стало на свои места, все без зазора прилеглось одно к другому. Конус географус! Ну конечно же! Не далее как месяц назад я как раз читал про него в журнале «The Nature»[63], который с познавательной целью перелистываю иногда.

Ах, вот что означали те последние слова английского лорда: «география» и «смерть»! Да, он нес в себе смерть, этот самый conus geographus.

Сейчас, когда пишу эти строки и когда под рукой у меня энциклопедия, приведу-ка лучше выдержку из надлежащей энциклопедической статьи.

Конусы (лат. Conidae) — семейство хищных моллюсков, обитающих в небольших конических раковинах исключительной красоты. Обитают в морях южных широт.

Имеют крохотные зубы, обладающие исключительной ядовитостью. Особенно опасен «географический конус» (Conus geographus), яд которого по своему губительному воздействию превосходит даже яд черной мамбы, страшнейшей африканской гадюки, и способен убить человека за две-три минуты.

К счастью, весьма редки.

Но их необычайная редкость и столь же необычайная красота сделали их вожделенной мечтой коллекционеров. Так, одна-единственна раковина Conus geographus в 1912 г. ушла на аукционе за 5000 фунтов-стерлингов.

Добавлю то, что почерпнул в журнале «The Nature». Сама по себе раковина совершенно безвредна, опасен лишь моллюск, обитающий в ней. Со смертью моллюска раковина становится просто дорогим и безопасным украшением. Вероятно, именно в таком виде и воспринял этого монстра лорд Сазерленд, получив его из злодейских рук Пилигрима, теперь уже окончательно известного мне.

И буква «Р» из блокнота Сипяги теперь встала на свое место. Она означала «Pilligrim».

Первая мысль была — изобличить и схватить чертова Пилигрима немедленно… Однако сразу возникли те же два вопроса, что уже возникали у меня и прежде, правда, тогда — касательно Зигфрида: во-первых, справлюсь ли я (при учете моего нынешнего состояния, ибо я все более слабел с каждым днем), — справлюсь ли я в одиночку с этим наверняка весьма умелым (в свете того, что я о нем знал) оборотнем? А во вторых: что делать мне далее с этой тварью?

………………………………………………………………………………………………………………………………………….

* * *

Именно на этом месте была отчего-то вставлена также изъеденная статья из неизвестной газеты — видимо, еще у одного участника штурма Зимнего недостало табака для самокруток.

Номер газеты, судя по содержанию, относился к существенно более поздним временам, к периоду между февралем и октябрем 1917-го. — Ю. В.

Трагедия в Кавказских горах

Лишь сейчас, когда Отечество наше после николаевского режима обрело истинную свободу, мы можем раскрыть некоторые тайны, досель тщательнейшим образом скрывавшиеся.

Это произошло в 1914 году, перед самым началом нынешней кровавой войны.

В результате схода горной лавины несколько постояльцев горного отеля «Парадиз» оказались на неделю с лишком отрезанными от мира.

Что там в действительности случилось, нам остается только гадать.

Когда спасатели наконец-таки прорвались к узникам гор, оказалось, что доброй половины из них уже нет в живых.

Сначала смерть постигла помещика Херсонской губернии Кокандова, купца-миллионщика Грыжеедова, известного инженера-строителя Шумского, и исследовательницу оккультных явлений госпожу Дробышевскую, кои вчетвером не вовремя вышли прогуляться по склону гор и были этой лавиною сметены; следов их так и не нашли.

От укусов змеи погибли погибли два офицера Министерства внутренних дел, господа Сипяго и Ряжский.

Некий господин Кляпов, торговец, сам наложил на себя руки, видимо, не выдержав сопутствующей этому заточению тоски и в своей предсмертной записке в чем-то виня погибшего Кокандова.

Далее та же змея ужалила и тамошнего работника по имени Абдулла. Но и эта смерть оказалась далеко не последней.

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………И снова смерть! Что это было? Опять змея? ……………….. вся эта череда смертей, не пощадившая ни женщин, ни мужчин, коих общим счетом рассталось с жизнью девять человек, включая несчастного Абдуллу, а из четырнадцати постояльцев злополучного отеля в живых на момент спасения остались лишь шестеро…………………………………………….

……………………………………………………………………….……………………………………………и наконец узнаем ли мы, что там делал государственный прокурор, некий «случайно» оказавшийся среди постояльцев действительный статский советник господин Васильцев (увы, вслед за тем скончавшийся — видимо, тоже «случайно»)?

Отчего-то полицейские и чины Охранного отделения (!!!), внезапно появившиеся там сразу после освобождения из горного плена оставшихся в живых, немедля окутали все глубочайшей тайной; понятно, ни о каких сведениях для журналистов в ту пору не могло быть и речи. Лишь сейчас кое-что начало просачиваться, да и то пока на уровне слухов.

………………………………………………………………………..

……………………………………………………………………………………….что будто бы там находились сразу два германских агента, некий «Зигфрид» и некий «Пилигрим», коих настигла кара Божия.

Кто это был из погибших — нам, увы, остается только гадать.

Неужто же тайны разогнанной, слава Богу, Охранки так и не станут достоянием гласности? …………………и с этой целью требуем от Временного правительства немедленно создать специальную комиссию для расследования происшедшего там, в горах.

………трагедия, в какой-то мере ставшая кровавым прологом к Великой Войне и к гибели всех тех миллионов, что полегли вслед за тем.

Неужели о гибели этих миллионов мы будем знать столь же мало?

……которые даже сейчас, в свободной России, склонны все от нас скрывать!

Иванов-Разумный

* * *

(Продолжение повествования)

…И лишь тут вспомнил о единственной полезной информации, полученной в результате вчерашнего весьма дурацкого телефонного разговора: сегодня копатели к нам, возможно, пробьются-таки, и сюда явится целое отделение солдат. Надо додержаться до того момента. Главное — до тех пор не допустить новых смертей. А стало быть, надо до той поры не спускать глаз с этой твари, с Пилигрима чертова!

К слову, судьба Зигфрида беспокоила меня теперь уже куда меньше: явно он покамест, слава Богу, никого не убил, а значит, если он и представляет некую опасность, то лишь для каких-то забав охранного ведомства, того самого, для которого мерзавец Кокандов — напротив, вполне достойный персонаж.

Нет уж, играйте сами в свои игры, господа рыцари плаща и кинжала, а мне бы лишь — оставшиеся жизни людские сберечь!

По-моему, лишь теперь к обитателям отеля пришло осознание всего случившегося тут за эти дни. Все собравшиеся в гостиной были непривычно тихи, разговоры, едва вспыхнув, тотчас угасали. По счастью, эта тварь тоже весь день не покидала гостиную и все время была у меня на виду.

Один раз я для большей уверенности в своей правоте вторгся в ничего не значащий разговор. Профессор Финикуиди рассказывал Дробышевской о своем путешествии в Иерусалим, и я громко сказал:

— Ну, вы, господин профессор, просто настоящий пилигрим.

Нет, ни один мускул не дрогнул на том лице, на которое я в этот миг смотрел. Блистательная, однако, была выдержка!.. Впрочем, и без того знал наверняка…

Чтобы ничего не упустить из виду, я даже не стал подниматься за пилюлями, так и сидел на диване, превозмогая боль и глядя в оба. Лишь во время ужина, когда все были друг у друга на виду, я урвал несколько минут, чтобы сходить за пилюлями и пригасить лютование своих гномов.

Когда вернулся, застал такую беседу.

— Что же вы, господин Грыжеедов, — со своей надменной улыбкой спросил Семипалатников, — при всех ваших Die patriotischen Überzeugungen[64] назвались месье Жеромом ради ваших пирожков?

— Правда ваша, — вздохнул тот. — Это я — по юношескому недомыслию. А сейчас придумал: будут теперь пирожки от Хлебородова. Согласитесь — ведь куда лучше звучит.

— А Хлебородов — это, я так понимаю, снова же вы?

— Точно так. Я давно уж придумал. «От Грыжеедова» — это уж как-то слишком было бы для пирожков, а вот «от Хлебородова»…

— А по мне и «Грыжеедов» звучит неплохо, — сказал Львовский. И весьма неуклюже, как всегда, прибавил: — Вроде Как «От Грибоедова». Сейчас вот притерпелся — и очень, очень даже неплохо звучит.

— Нет, — поморщился тот, — «Хлебородов» все-таки куда как благороднее. Я даже с получением первой гильдии собираюсь фамилию сменить, за деньги сие вполне возможно. Уже и карточки визитные заказал с новой фамилией… Я вам признаюсь — на «Жерома» меня в юности подбила одна… Сбила меня с панталыку… Ах, право, не хочу даже говорить.

— Слышу, речь зашла о даме, — подойдя, вмешалась в разговор Евгеньева. — Везде шерше ля фам, даже в пирожках. И вы непременно должны нам рассказать!

— Нет-нет, — смутился Грыжеедов-Хлебородов, — оно не стоит того.

— L’amour всегда стоит того, — назидательно произнесла Евгеньева. — Ведь я не ошиблась: речь идет именно о l'amour?

— Нет, нет, лишнее, право…

— Ничего не лишнее! Вот дойдет до вас очередь на нашем пети-жё — и всенепременно расскажете! Не примем никаких отговорок!.. Кстати, господа, — обратилась она к остальным, — вечер уже близится; давайте-ка тянуть фанты на завтра. — С этими словами она отошла и быстро вернулась с картузом в руках. — Тяните же, господа. Очень надеюсь, что фант достанется именно вам, господин Жером.

Надо же, именно так оно и вышло!

Грыжеедов раскраснелся, но потом, после некоторой задумчивости, проговорил:

— Ну, если так… Если судьба… Хотя — не интересно, честное слово… Может, все-таки фанты заново перетянем, а?

Евгеньева была неумолима:

— И не надейтесь! Готовьтесь — завтра будем слушать вас, и только вас! А пока что… — И провозгласила: — Пети-жё, наше пети-жё, господа! Занимайте места в зале, сейчас начнем! Кто у нас нынче?

— Я… — обреченно сказал Петров. — Может, все-таки в другой раз?

— Ну вот! еще один такой! Нет, нет, никаких!

Ища поддержки, Петров умоляюще взглянул на Амалию Фридриховну, но та сказала:

— Давайте, давайте, Сергей Сергеевич, мне тоже интересно будет послушать.

— Ну, ежели так, ежели вам… — вздохнул он.

— Да, да, — подхватила Евгеньева, — Занимайте-ка свое место, Сергей Сергеевич, что ж вы все еще тут сидите?.. В залу, в залу, господа

Вечер восьмой

Всхлипы господина Петрова

— Я лишь потому и согласился, — начал Петров, — что Алалия Фридриховна отчасти в курсе претерпленных мною несправедливых унижений, — и хочу, чтобы она узнала обо всем в больших подробностях.

Я отметил, что Ми как то странно смотрит на него. Так стрелок смотрит на мишень.

— Да, да, поподробней! — потребовала Евгеньева. — Ну-ну, полно вам краснеть, вы же не дéвица.

— Да… С чего бы начать?.. В общем служил я учителем латыни в гимназии, в городе… ну, это не суть важно… В женской гимназии, добавлю вам.

Евгеньева прошептала:

— О-о! Кажется, будет интересно…

— Да-с, в женской гимназии, — повторил Петров. И вдруг выпалил: — Она сама, да-с, она сама вообразила Бог ее знает что!.. Это не я — это она сама потребовала, чтобы я у себя на дому давал ей дополнительные уроки латыни!.. У меня и в мыслях не было ничего такого!..

Я услышал, как Ми, сидевшая неподалеку от меня, прошептала:

— Урод…

— …Видит Бог — даже в мыслях!.. Хоть она и хороша была, да-с, хороша. С виду — совсем созревшая барышня. Что говорится, в самом соку. В жизни бы никто не сказал, что ей и семнадцати еще не исполнилось.

Вдруг она — мне, в ходе занятия: «А как, Сергей Сергеевич, будет на латыни “я люблю вас”?»

Ничего такого не думая, отвечаю ей: «Amo te».

«А как будет: “Я желаю вас”?»

Признаться, сие было для меня затруднительно: в латинских источниках не встречал подобного никогда. Полез было в лексикон, — а она мне: «Ах, не ищите, Сергей Сергеевич, это и по-русски звучит вполне понятно»… Смотрю — а она уже блузку на себе расстегивает. И все у ней исключительно на месте, как у вполне зрелой дамы… И — уже льнется ко мне…

Я, совершенно оробевший, совершенно уже не в себе, на миг лишившись и языка, и всяческих сил к сопротивлению…

— Лишился он, как же! Козлина… — все так же тихо приговорила Ми.

— …в полнейшем, так сказать, забытии… — закатив глаза, продолжал Петров. И уж сам, клянусь, не заметил, как…

Снова далекие звонки, услышанные, похоже, лишь мною, отвлекли меня от его повествования. Так же незаметно, как в прошлый раз, я покинул залу.

Опять в ответ на мое «слушаю» из трубки сквозь треск донеслось:

— Опять ты, Абдуллай? Узнал тебя по голосу. Ну-ка, еще что-нибудь скажи, проверю, как слышно.

— Это не Абдулла, это прокурор Васильцев, — безнадежно отозвался я.

Ну и, понятно:

— Нет, ни черта! К тому же еще — по-татарски, только и услышал, что — Абдулла. Ты вот что, Абдуллайка, ты сообщи Сипяге, что через час, а то и менее, завал будет пробит. Я прибуду сам с отделением. Сразу прибуду, у меня стоит на готовности автó. Понял? Передашь?

— Куда? — обреченно спросил я. — Куда передать? К Богу в рай?

— Что?! «Буду рад»? Ну и молодец. В общем, передай. Бельмес?

— Бельмес, — подтвердил я.

— Вот и молодец!.. Молодец, что бельмес, я говорю. Приеду — получишь на чай.

— Премного благодарен, — сказал я, и услышал в ответ:

— Сам знаю, что ты татарин. Ничего, брат, бывает…

На том связь снова оборвалась.

«Что ж, — возвращаясь в гостиную, думал я. — Через час, а то и менее… Значит, я могу уже приступать, не дожидаясь этого автó»

Рассказ Петрова явно приближался к концу; в эту минуту он, весь раскрасневшийся, переводил дух, готовясь к завершению.

— Ах, вы напрасно все пропустили, — прошептала мне Евгеньева, — было так трепетно! Даже для меня, хоть я и не мужеского пола… Хоть, конечно, с его стороны — весьма, весьма предосудительно.

— Да врет он все, этот урод, — так же тихо буркнула Ми.

— И как же все сие стало вдруг достоянием общественности, — обращаясь к Петрову, полюбопытствовал Шумский.

— Как?.. Подружке своей она все разболтала! Представляете, меж ними, оказывается, было заключено на меня пари! Ну а уж подружка-то все и выболтала.

Из гимназии меня, ясное дело, немедля же изгнали; но то бы еще полбеды. Уголовное, кажется, собираются возбудить. Ну да я дожидаться не стал. В России-то мне уж не скрыться, а Амалия Фридриховна… Я ради нее — чтоб уж знала все. Ибо это она, благородная душа, вызвалась помочь мне…

Госпожа Ахвледиани чуть заметно приложила палец к губам.

— Да, да, — кивнул Петров, — пардон, молчу, молчу… — И заключил: — Словом, вот такова моя история. Я вам — как на духу.

И опять этот взгляд Ми, пристальный взгляд охотника при виде дичи.

— Весьма интересно, — сказала Евгеньева, когда он сел на место, — только больно уж коротко. Так не честно: остальные рассказывали куда подробнее. И что теперь делать? До ночи еще столько времени!

Завершение вечера

Разоблачение первое: Пилигрим.

«Какая красота!» и «Vive la liberté[65]!»

«Пора!» — решился я и встал:

— Господа. Позвольте воспользоваться тем, что ночь еще далека, и раскрыть вам по крайней мере одну из загадок этого пансионата.

— Вы о призраке? — спросила Дробышевская.

— В какой-то мере — да. Во всяком случае, об одном из призраков, тут обитающих. О призраке… — дальше я отчеканил каждое слово: — …по имени Пилигрим.

Я смотрел в упор.

Нет, по-прежнему — ни один мускул…

— Что, еще один? — удивилась Евгеньева. — А я думала, вы — про Клеопатру.

— Будет вам, сударыня, и про Клеопатру. В сущности, это одно и то же лицо.

— Но позвольте, позвольте, — встрял Львовский, — как это госпожа Клеопатра и некий господин Пилигрим могут быть одним и тем же лицом?

— О, — ответил я, — это меня тоже сбивало с толку. — И Абдулла, умирая, говорил про него, а не про нее. Но тут все оказалось все просто. Подсказку мне дал вчера господин генерал.

— Я?! — изумился тот. — Но я вроде бы — ничего такого… Знать я не знаю никаких пилигримов.

— Разумеется. Вы, однако, привели слова той восточной дамы: «Ты храбрая русская генераль». И тут я понял, в чем дело: татары, плохо знающие наш язык, бывает, путают рода, Абдулла же в тот миг находился при смерти и сам уже не разумел, на каком языке говорит. И когда я понял это, все сразу стало на свои места. Остальное я уже знал… — С этими словами я обратился к ней: — Сударыня, вас не мучают угрызении оттого, что вы положили столько народу?.. Это, впрочем, риторический вопрос — не сомневаюсь, нет у вас никаких угрызений, ибо…

Договорить я не успел. Она буквально воспарила в воздух и в полете ударила меня ногой в солнечное сплетение так, что в глазах у меня потемнело и все гномы мои, притихшие было, пустились в судорожный сатанинский пляс.

Происходившее далее я видел сквозь сумрак. До дверей она не добежала — у дверей, раскинув руки, упала ничком. Лишь миг спустя, когда мои гномы чуть унялись, я понял, что произошло: это ловкая Ми, как копье, метнула ей в спину генеральскую трость тяжелым набалдашником вперед.

— Усадите ее на место… — с трудом выговорил я.

Мужчины водворили ее в кресло.

— А я тут постою, — сказала Ми и, достав из сумочки свой пистолетик, стала у дверей на стóроже.

— Так-то лучше, госпожа Дробышевская, — сказал я. — Или как вам угоднее? Госпожа Клеопатра? Или господин Пилигрим?

Лишь тут по залу пронесся гул изумления.

Она сидела молча, смотрела на меня, как змея, зажатая в угол.

— Позвольте же, господа, — сказал я, — поведать вам историю этого оборотня в женском роде.

Кое о чем, связанном с тою Клеопатрой, я догадывался и прежде. Отчего она тогда, после своего не удавшегося отравления, так легко исчезла? Отчего все прежние отравления так легко сходили ей с рук? Во всяком случае, она должна была быть постоянно под надзором полиции.

Тому может быть лишь одно объяснение: некто весьма могущественный покровительствовал ей. И легко догадаться, кто, точнее, какое ведомство обладает подобным могуществом в этой стране.

— Охранка! — догадалась Амалия Фридриховна.

— Совершенно верно. Сие ведомство никогда не сдает своих сотрудников, каких бы гнусностей те не насовершали. В особенности — таких ценных, как данная госпожа.

— Неужто, — удивился генерал, — она по заданию Охранки травила людей?

— О, нет! Это она лишь — для собственного возбуждения и для оттачивания своих навыков, и такую малость Охранка вполне могла ей простить. Зато польза от нее была преогромна! Если б она была обычным провокатором, наподобие нашего Кокандова, ей бы, может, и укоротили жало; она, однако, была птицей куда более высокого полета. Не случайно связь с нею держал ротмистр Сипяго, служивший в Отделе внешних сношений.

Снова пронеслось: «О-о-о!», генерал же спросил:

— В разведке, то есть?

— Ну, — ответил я, — ежели политические убийства можно считать разведывательной деятельностью… — И обратился к ней: — Ведь вы, сударыня, открыли великолепный способ подобных убийств: при помощи ядовитых раковин conus geographus.

Смотрела молча…

— Да, сударыня, — продолжал я, — способ хитроумнейший. Ведь раковина исключительно красива, достаточно предложить кому-либо полюбоваться эдакой красотой. Ведь именно так вы убили лорда Сазерленда в Африке? Нет сомнений, что он был не первой такою жертвой.

Да, придумка ваша во всех отношениях была великолепной! Достаточно потом заколоть шпилькой моллюска — и раковина становится совершенно безвредной. А живого моллюска, затаившегося в раковине, можно перевозить, держа, например, в маленькой баночке с морской водой, скажем, в какой-нибудь баночке для глазных капель.

— Какая очутилась у меня в кармане! — воскликнул Львовский.

— Примерно. Она подложила ее вам после убийства Сипяги — видно, просто сумочки у нее при себе не было. К этому времени моллюск был уже ее также убит, а безвредная крохотная раковина покоилась у нее вон в том маленьком кармашке.

— Могла и просто выбросить, — сказала Амалия Фридриховна.

— Нет, милостивая государыня, — никак не могла! Ракушки эти стоят баснословных денег. Она все свои сбережения вкладывала в них! Это ее и чуть не погубило, ведь о стоимости их знала не только она. — Я взглянул на нее: — Не так ли? Ведь Сипяго прибыл сюда, чтобы забрать их себе; ну, отчасти, полагаю, еще поделиться с начальством.

— Но это… это даже в голове не умещается! — воскликнул генерал.

— А постарайтесь уместить, ваше превосходительство, — сказал Семипалатников. — Да-с, вот в такой гнилой стране и живем.

— Он сам хотел меня убить, — впервые подала голос она. — Форма пятьсот одиннадцать.

Я кивнул:

— Да, да, не сомневаюсь, вы, изготовив отмычку, пробрались в его нумер, нашли там телеграмму и тотчас догадались обо всем. Далее встретились с ним наедине и сделали ему презент. Правда, забыв предупредить, что моллюск внутри жив и готов к смертельному укусу.

Теперь вы могли спокойно покинуть пансионат и раствориться где-нибудь в теплых странах. Имевшихся у вас ракушек вполне хватило бы для весьма недурственной жизни до скончания лет.

Однако тут сход лавины нарушил ваши планы. А затем обозначилась новая угроза, представшая в лице господина Ряжского. После его рассказа, вы поняли, кто он такой и были убеждены, что он прибыл сюда именно по вашу душу.

Тут скажу: это правда лишь отчасти. Да, он как человек с большими амбициями охотился именно на Клеопатру — раскрытие столь громких дел могло чрезвычайно повысить его реноме. Видимо, благодаря каким-то своим связям в Охранке, он узнал о том, что вы будете здесь, в «Парадизе», и прибыл сюда.

Увы, он не знал Клеопатру в лицо, поэтому устроил свой спектакль, надеясь, что вы чем-то себя выдадите. Тут он ошибался: ваша выдержка вам не изменила.

Ну а затем вы предложили ему полюбоваться раковиной неслыханной красоты…

Только вот склянка с раковиной осталась у него на столе. Поэтому вы дали Абдулле золотую пятирублевку, чтобы он, войдя в тот нумер первым, по-тихому ее забрал.

Однако с этого момента уже и Абдулла представлял для вас угрозу. Поэтому вы, когда он устанавливал стремянку, подошли к нему (у вас на руках, не сомневаюсь, были перчатки) и сказали: мол, посмотри, Абдулла, какая красота! Все я верно излагаю, сударыня?

Не ожидал от нее ответа, но она все-таки весьма спокойно произнесла:

— Допустим… И что же вы теперь намерены со мной сделать? Связать? Запереть в чулане? Потом отдать под суд?.. И чего добьетесь? Сами изволили сказать: наше сообщество не оставляет своих.

— О, — злорадно отозвался я, — тут вы, сударыня, явно переоцениваете благородство своего сообщества. За убийство Абдуллы, даже, быть может, Ряжского, вы бы скорее всего впрямь избежали ответственности; но убить офицера из своего же, как вы изволили выразиться, сообщества — это уж слишком! А судить вам, вправду, едва ли станут. Просто приключится с вами какой-нибудь несчастный случай; и отчего-то не думаю, что кончина ваша будет слишком уж легкой.

На миг на лице ее отобразился испуг, но она тут же взяла себя в руки и сказала:

— Ну, это мы еще поглядим.

— Надеетесь ускользнуть, сударыня, пока ваши не нагрянули сюда? Должен вас разочаровать. Я имею сообщение, что завал ликвидирован и через считанные минуты ваши будут уже здесь… Да вот они и уже…

Действительно, в этот самый момент я услышал, как распахнулась дверь нашего пансионата и по коридору загремели сапоги.

— Неужто спасены?! — воскликнул Шумский. — Vive la liberté!

Все повскакали с мест.

За суматохой все отвлеклись от злодейки. И тут я вдруг увидел, как жизнь стремительно уходит у нее из глаз.

— Какая красота!.. — прошептала она, и красавица-ракушка вывалилась у нее из руки.

Клеопатра избрала для себя такую же смерть, как и ее излюбленная египетская царица.

– —

В следующую минуту в залу вшагнул офицер и отдал всем честь:

— Разрешите представиться! Ротмистр Бурмасов!

Позади него виднелись солдаты с винтовками.

— Господи! — воскликнула Евгеньева. — Так мы можем завтра покинуть пансионат?

— Не думаю, — отозвался ротмистр. — Через ущелье был сооружен временный мост, и он рухнул после проезда нашего автó. Полагаю, потребуется еще день-другой для восстановления. Позвольте покуда расположить здесь, в отеле, солдат.

— Да, кивнула хозяйка, — имеется шесть свободных нумеров во втором этаже.

— Мерси, сударыня. — И тут вдруг ротмистр взглянул на мертвую Клеопатру; лицо ее теперь было искажено тою же мукой, что и у ее жертв. — Господи, — проговорил он, — да она же, кажется!..

— Да, — сказал я, — мертва. Тут где-то поблизости злодействует змея, она за эти дни убила уже нескольких человек.

Никто из присутствующих не стал изобличать меня во лжи.

— Свят, свят! — перекрестился ротмистр и приказал солдатам: — Искать гадину!

Опять загрохотали сапоги. За окном заколыхался свет фонаря — видимо, кто-то из солдат искал гадину и там.

Минут через десять один солдат вернулся, на штыке у него болталась мертвая небольшая гадючка.

— Вот, — сказал он, — едва настиг гадину во дворе. Чай, больше никого не ужалит.

— Право, — удивилась Амалия Фридриховна, — никогда не знала, что у меня во дворе водятся ядовитые змеи.

Я же пригляделся к змейке, висевшей на штыке, и узнал в ней совершенно безопасного, не ядовитого ужа. И подумал: «Безвинно погибшая тварь, сколько злодейских убийств на тебя теперь спишется!»

— Благодарю, офицер, — добавила княгиня, — вы дважды наш спаситель… Да вы располагайтесь с дороги. Дуня, приготовь для господина офицера четырнадцатый нумер… Идите, Дуня вас проводит, господин офицер.

— Пардон, сударыня, — отозвался он, — я сперва должен… — И обратился к залу: — Кто из вас, господа, ротмистр Сипяго?

— Скончался от укуса змеи, — ответил я.

— О Господи!.. В таком случае — кто здесь инженер… Гм, запамятовал… Инженер… Шумский?

Не дав никому ответить, Шумский, который теперь был, кажется, Оболенский, поспешно вскочил, и отрапортовал:

— Инженер Шумский также мертв. Тоже укушен змеей, бедняга.

Все лишь удивленно посмотрели на него, но изобличать его во лжи отчего-то никто не стал.

— Гм… Вот же комиссия!.. Я обо всем этом должен немедля сообщить. Телефонная связи уже снова работает. Сударыня, где у вас аппарат?

— Там, за столовой.

— Мерси. Ввиду секретности переговоров, прошу всех пока оставаться здесь.

Он покинул залу. Тем временем двое солдат под окрики Лизаветы: «Куда прешь, черт?.. Да надо ж ногами вперед!..» — уже выносили Клеопатру в сторону многострадального лéдника.

Затем издали донесся голос ротмистра, несмотря на особую секретность, кричавшего в трубку: «…Барышня!.. Телефонограмму… В Санкт-Петербург… Тайному советнику Осипову… Да, да, барышня, так и пишите: мертвы!.. Убиты укусом змеи!.. Повторите!.. Каким еще, к черту, “вкусом семьи”?! Укусом змеи! Повторите по буквам!.. Нет, не правильно, не уксусом…Укусом змеи! Да, вот теперь правильно…»

Вскоре он вернулся в залу и дозволил:

— Теперь, господа, можете отдыхать.

— Разрешите представиться, ротмистр, — подошел к нему Шумский. — Отставной поручик Бестужев. Ваш нумер четырнадцатый, а мой — по соседству, тринадцатый. Прошу сперва ко мне, имею отличный коньячок.

— Гм… Н что ж…

Они удалились. Остальные, переглядываясь как заговорщики, тоже стали расходиться.

* * *

Телефонограмма

Ротмистру Бурмасову.

Погибшая Дробышевская имела при себе известные вам предметы особой ценности. Приказываю их разыскать и после передать лично мне.

Никому о том не сообщать, даже в нашем ведомстве.

Ничего не утаите, счет всем этим предметам мне хорошо известен.

Осипов.

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ

Разоблачение второе: Зигфрид. О пользе человеческой алчности

Эту телефонограмму, которую ночью приняла Дуня, она же мне утром и принесла. Атмосфера заговора, царившая в пансионате, сплачивала нас, заговорщиков, и меня, вероятно ввиду моего звания, Дуня, похоже, считала за главного в этом тайном сообществе.

Все те предметы, о которых (я не сомневался) говорилось в телефонограмме, теперь находились у меня, общим числом девять конусов. Четыре из них, уже попав ко мне в руки, были мертвы, Клеопатра, умертвив моллюсков после того, как они унесли жизнь четверых человек, и должно быть, выковыряла из раковин и выбросила. Пять других я умертвил и выбросил самолично. Что ж, теперь я знал, как ими воспользоваться. Поэтому, когда Дуня спросила:

— Так кáк? Передать ему? — я ответил:

— Отчего же, конечно, передай, — ибо это вполне соответствовало моим планам.

Затем я вышел из нумера, и в коридоре встретил Шумского (или кем он там был на самом деле; впрочем, я не желал допытываться, чтó он скрывал). Сквозь закрытую дверь четырнадцатого нумера доносился могучий, многоярусный храп.

Шумский-Оболенский, кивнув на дверь, хмыкнул:

— Эко его, ротмистра нашего! Еще бы! Два штофа усидел почти целиком.

Да, похоже было, проснется не скоро. Это также было мне сейчас на руку.

Внизу солдаты, переобутые Лизаветой в войлочные тапочки, чтоб не громыхали сапогами, заполняли собою все пространство. А вот этого мне было не надобно.

— Что бродите? — начальственным голосом спросил я у сержанта.

— Их высокоблагородие господин ротмистр приказали: чтоб смотрели за всеми. А то, они сказали, мало ли чего.

Преобразившись совсем уж в превосходительство, я спросил:

— А кто я — тебе ведомо?

— ?!

— Перед тобой государственный прокурор, действительный статский советник, генерал, то есть.

Он вытянулся по струнке, попытался даже прищелкнуть войлочными тапочками:

— Слушаю, ваше высоко…

— Так вот, — перебил я его. — Приказ вашего ротмистра я отменяю. Приказываю: дальше холла… то есть сеней… не заходить. Курить дозволяю; в картишки — тоже. Но: сидеть там тихо, по дому не шастать.

Генерал Белозерцев, почему-то в это утро одетый в мундир, подошел к сержанту сзади.

— А ежели господин ротмистр… — начал было сержант, но генерал гаркнул громовым голосом:

— Вы-пол-нять!

— Слушаюсь, ваши превос… — Бедный сержант метнулся из гостиной, где все уже было готово к завтраку.

Дуня спросила:

— А господина ротмистра звать?

— Не надо, — сказал я, — потом ему как-нибудь подашь, хворает он.

Завтракали молча, лишь иногда поглядывали друг на друга с общею тайной в глазах.

Когда же завтрак завершился…………………………………

………………………………………………………………………..

………………………………………………………………………..

<…> и, подойдя к нему сзади, сделал то, что собирался сделать несколько дней тому назад, а именно: с изрядной силой ударил Зигфрида бутылкой по голове (все не успели даже издать возглас), после чего быстро связал ему руки заранее приготовлено бичевой и, совсем ватного, усадил его на стул.

Не стану пересказывать, что тут началось. Я манием руки остановил все выкрики и причитания и сказал:

— Разрешите представить, господа: перед вами Зигфрид, германский лазутчик.

Он, то есть Семипалатников, еще не до конца пришедший в себя после удара, проговорил:

— Вы глубоко заблуждаетесь… Я никакой не Зигфрид… Я… Я…

— Ну, кто же?

Ответ его изумил.

— Я инженер Шумский… — произнес он.

Тут же вклинился и тот Шумский, который еще и Оболенский:

— Истинная правда его. Он самый инженер Шумский натурально и есть.

Я уже вовсе ничего не понимал. Спросил:

— Ну а вы, сударь, кто, в таком случае?

— Оболенский, как я уже однажды сказал. Только не инженер вовсе, а театральный артист.

— Но… отчего же тогда?..

Я примолк, ибо слова никак не склеивались, к тому же медленно приходило осознание. Ну да, там, в блокноте у Сипяги, помимо записи о Зигфриде, лежала телеграмма с упоминанием инженера «Ш», а фотография лежала сразу под телеграммой, поверх записи о Зигфриде, лежала эта фотография. Хорошо, что в ту минуту Савелий Игнатьевич Лежебока не видел моего лица.

Кроме того (вдруг вспомнил), по отношению к инженеру «Ш», согласно телеграмме, следовало применить форму 511, ту же, что по отношению к Пилигриму. О, теперь я точно знал, что это такое!

— Но, — спросил я, наконец-таки подобрав слова, — к чему эти подмены?

— Сперва развяжите, — потребовал не то Шумский, не то Зигфрид, не то Семипалатников.

— Объясните — тогда развяжу, — пообещал я.

— Что ж, слушайте. Я — инженер Шумский. И вот угораздило меня строить фортификационные сооружения вблизи наших западных границ; о, сколько я потом проклинал себя за это! Ибо с этого самого момента я оказался прикованным, как Прометей. Теперь о том, чтобы мне побывать за границей, и речи не могло быть. Вы поймите, я окончил Цурихский политехнический институт, у меня за границей осталось великое множество друзей, мой однокашник профессор Айнштайн, нынче весьма знаменитый, например, супруги Кюри; да и вообще инженеру моего уровня быть прикованным к одной единственной стране — это означает навеки погрязнуть в провинциализме и в конце концов начисто утратить квалификацию. На мои слезные мольбы отпустить меня, ответа не было, зато один верный человек, вхожий туда, шепнул мне, что там решили от меня совсем иным способом навсегда избавиться. В общем, я понял, что жизнь моя уже не стоит ломаного гроша. Не хотелось вот так вот; я еще кое-чего стою в своем деле.

И тогда я задумал побег, причем такой побег, чтобы никто и не стал разыскивать. Я нанял господина актера Оболенского, мы с ним обменялись паспортами, я снабдил его деньгами, и он должен был под моим именем года на два уехать куда-нибудь в российскую глушь и там зарекомендовать себя как отчаянный пьяница, так зарекомендовать, чтобы все газеты кричали о его дебошах. Ну а потом, — имелся такой план, — он должен был покончить с собой.

— В точности так-с, — подтвердил Шумский-Оболенский.

А Шумский-Семипалатников продолжал:

— Ну, не то чтобы совсем, конечно, покончить, а так, как это проделали персонажи у Чернышевского и у Льва Толстого. Помните, Протасов из «Живого трупа» тоже якобы утопился.

Все бы легко поверили. Запил инженер Шумский от тоски, что его здесь стреножили, а потом и утопился от той самой тоски.

Я же приобрел паспорт на фамилию Семипалатникова, и под этим именем меня должны были переправить в Швейцарию. Возрождаться в качестве Шумского я и не намеревался — знаю, что у наших мастеров плаща и кинжала руки достаточно длинны. Просто на свете, где-нибудь в Швейцарии, в Англии или в Германии вдруг появился бы хороший инженер Семипалатников. Нас ведь, инженеров, в отличие от графов и князей, не по фамилии ценят, а по умению, по идеям, по проектам…

Существовала, впрочем, одна опасность: я мог уже оказаться в списке разыскиваемых, и мои фотографии вполне могли быть переданы на все приграничные станции, где проверяются паспорта. На этот случай мне нужна была чья-то помощь. И случилось так, что я узнал, как такую помощь получить…

Да развяжите же меня наконец-таки!..

* * *

Секретное донесение[66]

(отправлено фельдъегерской почтой)

Осипову

Ваше превосходительство.

Сообщаю, что Пилигрим (О. В. Дробышевская) погиб, т. к. данный объект прогуливался с двумя другими постояльцами отеля «Парадиз» как раз в момент схода ледника, в точности на месте его обрушения, так что форма 511 не понадобилась. То же касается и Зигфрида, кой также прогуливался вместе с Пилигримом.

Те особо ценные предметы, о коих Вы упоминали, по показаниям оставшихся в живых постояльцев «Парадиза», Дробышевская-Пилигрим всегда носила в ридикюле с собой, отчего они также погребены вместе с нею и с Зигфридом под обрушившейся лавиною.

Я приказал начать раскопки, но шансы на обнаружение предметов, как и останков погибших, представляются весьма малыми.

За участие в операции денежно поощрены… (Следует список из десяти фамилий с указанием чинов, от подпоручика и выше.)

Касательно трагической гибели других постояльцев отеля «Парадиз», кои скончались от укуса змеи, мною составлен подробный отчет, который прилагаю к настоящему донесению[67].

Прилагаю также предварительную смету по средствам, необходимым для проведения раскопок.

Кроме того, прилагаю свое прошение об отставке по причине подорванного здоровья и необходимости срочного лечения за границей

Бурмасов

– —

Фельдъегерской почтой

Строго секретно, Бурмасову

Отставку утверждаю. И не из снисхождения к Вашему подорванному здоровью, а потому, что вы — полный… (следует непечатное слово).

У вас, оказывается, еще один пропавший! Да умеете ли Вы вообще, ротмистр, считать?!

Осипов

– —

Г-н Осипов!

Ввиду ваших «тяпов» и «ляпов» (особливо касающихся известных Вам особо ценных предметов), Вы переводитесь на должность товарища министра Юстиции (и то мне еще стоило немалых трудов).

Макаров[68]

* * *

— …Развяжите! — повторил он. — Ну же! А то руки страшно затекли!

Рассказ его звучал вполне убедительно, отчего я чувствовал себя полным идиотом, однако развязывать его все-таки не спешил. Сказал:

— Не торопитесь, господин Шумский (если вы в самом деле таковой), потерпите еще немного. Вы только что изволили упомянуть о помощи, на которую рассчитывали. Уж не Зигфрид ли, германский агент, обещал вам предоставить такую помощь?

— Агент?.. — испуганно проговорил он. — Да какой еще, к шутам, агент?! — При этом он отчего-то выразительно смотрел на Амалию Фридриховну.

— Именно так, — сурово ответил я. — Сообщите, кто в действительности сей Зигфрид — и обещаю, я вас немедля развяжу.

И тут вдруг с места поднялась Амалия Фридриховна.

— Боюсь, — сказала она, — что под Зигфридом имелась в виду всего лишь я.

— Вы?!.. — только и смог я выдохнуть.

Впрочем, если Кокандов — это Марго, если Дробышевская — Пилигрим, то почему бы Амалии Фридриховне не оказаться Зигфридом?

— Да, я, — подтвердила она. — Но только, видит Бог, никакой я не агент!.. И раз уж возникла такая ситуация, раскрою все свои карты. Ввиду малой доходности от моего пансионата, я веду еще некоторый, как это называют североамериканцы, business. Он, конечно, с точки зрения закона весьма предосудителен; впрочем, по-моему, — не сверх меры. Мы сговорились с моим дядюшкой, проживающим в Лейпциге, — а зовут его Зигфрид фон Дитрих, — что он будет писать письма на имя лиц, которые обратятся ко мне, дабы я помогла им перебраться через границу. В основном это лица, разыскиваемые полицией, но ведь согласитесь, я вправе этого и не знать. Им остается лишь чуть-чуть подправить свою внешность на случай, если разосланы их фотографии…

— Например, усиками кайзеровскими обзавестись, — подсказал я.

— Да, к примеру… А если все же возникнут какие-то подозрения, то мой протеже покажет письма от моего дядюшки, обращенные к лицу, указанному в поддельном паспорте… Поверьте, паспорта подделываю не я, и знать не желаю, откуда они берутся!..

— Ну, это в России нынче не такая великая проблема, — вставил я. — Господи, уж двадцатый век давно на дворе, а у нас так и не додумались фотографии в паспорта вклеивать!

— Да, да… И вот эти письма от дядюшки Зигфрида служили службу уже не раз… А, связываясь со своими протеже, я отчего-то подписывалась именем Зигфрид. Но, видимо, письма мои попали под перлюстрацию — и там скорее всего вообразили, что действует некий германский агент; уж не знаю, по глупости ил из корысти, ради получения наград…

Уже снимая путы с рук Шумского-Семипалатникова, я, осененный догадкой, спросил:

— И госпожа Дробышевская тоже имела письма от дядюшки Зигфрида?

— Да, — сказала она.

— И господин Кокандов?

— Да… А также господин Сипяга.

Вот это уже была новость! И он туда же, стало быть!.. Впрочем, понятно: укокошив Дробышевскую по форме 511, собирался взять ракушки и исчезнуть за границей. Господи, куда катилась Империя, которой мне как-то уже не хотелось служить…

Впрочем, одно обстоятельство объяснялось: отчего в этом тихом пансионате сошлось сразу столько чудовищ.

Амалия Фридриховна спросила тихо:

— Скажите, господин прокурор, мне за это грозит каторга?

— Я отправлюсь туда с тобой, — произнес профессор Финикуиди, взяв ее за руку.

Что бы ответил на это настоящий прокурор? Вероятно, привычными словами: «Это будет решать суд, сударыня». Но я уже переступил какую-то грань, поэтому ответил ей:

— Ну, это в случае, если узнáется. Но того, что вы сейчас говорили, по-моему, и не слышал никто, — с этими словами я пристально посмотрел на остальных.

В ответ послышалось:

— Лично я слышал, — гы-гы, — только презабавный анекдот. Не забыть бы!

— А я глуховат стал еще после канонады под Плевной.

— Я слышала только когда говорили про l'amour, но это было вчера.

— Видите, сударыня, — резюмировал я, — никто ничего не слыхал, так что и вы, и ваш дядюшка Зигфрид можете спать спокойно…

И тут…

Послышалось:

— Всем оставаться на местах! — С этими словами в столовую вшагнул ротмистр Бурмасов с наганом в руке. Затем он приказал: — Который тут господин Зигфрид — прошу немедля встать.

— Да нет тут никакого Зигфрида, — сказал Львовский.

— А вы кто еще такой? Почему я должен вам верить?

— Но мне-то вы, надеюсь, поверите, — сказал я, — ибо… Разрешите представиться: я — действительный статский советник Васильцев, государственный прокурор; моих слов вам будет довольно?

— Гм… Зависимо от того, что вы скажете…

Я понизил голос:

— Но для этого мы с вами как люди государственные должны, сами понимаете, остаться тет-а-тет.

— Да, да, — согласился он.

— In that case, let's go into the living room[69], — нарочно по-английски предложил я.

— Пардон, не понимаю, что вы сейчас изволили сказать.

То, чего я и хотел.

— Mister Engineer, — обратился я к Шумскому-Семипалатникову, — I advise you now to leave the hotel. I hope the path is already open. Say hello to our hospitable uncle of Princess[70]

— Yes, I thank you, — отозвался он. — So I do that.[71]

— О чем вы сейчас изволили говорить? — настороженно спросил ротмистр.

— Велел, чтобы никто не покидал столовую.

— Да, это правильно.

— Ну так пойдемте же.

Мы с ним перешли в гостиную, я закрыл дверь, после чего по-заговорщицки тихо спросил:

— Не приказано ли вам было отыскать некие ценные предметы, принадлежавшие покойной госпожи Дробышевской, ставшей жертвою змеи?

Он обдал меня густы коньячным перегаром:

— Что?! Вам известно?!

— Как видите. Мы, государевы люди, черпаем одну и ту же информацию, хотя и из разных источников.

— Да, да, понимаю… И — где ж они?!

Глаза его зажглись алчным блеском, и я подумал: уж если лощеный столичный ротмистр Сипяго позарился на эти богатства, то чтó говорить о провинциальном ротмистре Бурмасове, наверняка ноющем в семье о нехватке своего жалования!

— Передам вам ровно через пять минут. А покуда — небольшой разговор… Поскольку мы совершенно наедине, позволю себе entre nous сказать. А стоит ли вам передавать все эти ценности по инстанциям? Ведь их стоимость — сто тысяч британских фунтов.

— Сто?!..

— Именно так. А ведь там, в Петербурге, разворуют все; не лучше ли их туда вовсе не отправлять?

— Это как?

— Весьма просто. Сообщите, что Дробышевскую вместе со всеми ее ценностями растерло сходом лавины.

— А если прознает кто?

— Кто? Лишь мы двое и знаем. А я, знаете ли, этого вашего Осипова еще с гимназии и не люблю (что, кстати было сущей правдой), так что уж я-то ничего ему не стану сообщать.

Чуть подумав, он сказал:

— Так она ж, Дробышевская, там, в лéднике, лежит, я сам видал.

— Ну, с этим мы как-нибудь справимся. Пойдемте…

Он нерешительно двинулся за мной.

Путь наш лежал через столовую, где все так и оставались сидеть, за исключением, разумеется, Шумского-Семипалатникова. Внезапно, не дойдя до двери, ротмистр остановился.

— Кого-то одного не хватает… — проговорил он.

— Все на месте, вам померещилось, ротмистр.

— Да нет же, я нарочно посчитал: было семь человек, а теперь… Раз, два… Вот: шесть! Точно помню — был еще тут… ну, такой… с усиками, как у германского кайзера…

Тут подал голос тот Шумский — тот который сперва Шумский, а теперь, кажись, Оболенский (уже можно было даже трезвому голову сломать!):

— Вот мы с тобой, Вася, глядишь, нынче вечерком еще конъяцкого с шампанейским вкусим — тебе, глядишь, еще где-нибудь и борода как у Льва Толстого привидится.

— Нет, Коля, хоть мы с тобой давеча и на брудершафт, но все же дай-ка я… Вот же, у меня список постояльцев, я вчера составил. Покойников вычеркнул, а вот живые… ну-ка…

Он стал делать перекличку. На фамилии Семипалатников дело застопорилось. После паузы Амалия Фридриховна сказала:

— Ах, да! Господин Семипалатников! Я его забыла вычеркнуть! Он же перед самым сходом лавины съехал от нас, помните, господа?

Все сразу дружно вспомнили и подтвердили.

— Ну, коли так… коли так… — пробормотал ротмистр. — Ба! А который тут господин Шумский?

Снова наступила минута молчания, затем Шумский, то есть Оболенский, то есть снова Шумский вскочил:

— Вася, да это ж я так записался! Уже после того, как подлинного господина инженера Шумского тем же ледником слизнуло…

— Что, Шумского — тоже?

— А ты думал! Ледник — это не шутка, брат. Вот я записался, а сам запамятовал. А мне, понимаешь, — никак под своей фамилией. — Он приблизился к ротмистру и что-то пошептал ему на ухо.

Тот понятливо кивнул:

— М-да, ежели такое дело… Понимаю…

— Да я верну, верну!

— Верни, брат: полковая казна — это тебе не фунт изюма. А карты — они до добра не доведут… Да, — заключил наконец ротмистр, — вроде бы все. — И обернулся ко мне: — Так чтó, пойдемте?

Я повел его на кухню, где Лизавета в этот момент, утирая подолом слезы то ли от лука, то ли от воспоминаний о несчастном Абдулле, занималась стряпней.

* * *

Из английской газеты от 1918 года

…долго не могли понять, кто же этот загадочный джентльмен, ровно раз в год появляющийся на лондонских аукционах и всякий раз уносящий оттуда по 10000 фунтов-стерлингов. «Мистер Рождество», — так прозвали его, ибо все его посещения случались на Рождественской неделе.

Судя по некоторым деталям, родом он был из России, столь много претерпевшей за минувший год.

Всякий раз он выставлял один единственный лот: редчайшую ракушку, именуемую Conus geographus, исключительной ценности и столь же исключительной красоты.

Так продолжалось в течение трех лет. Однако на последний аукцион Мистер Рождество не явился, ибо был обнаружен в своей квартире мертвым, со свернутой шеей, со следами жесточайших пыток на теле. Уж не те ли самые «конусы» искали его убийцы?

Полиция искала их среди русских эмигрантов, но все дела были прекращены, ибо никаких «конусов» у подозреваемых не было обнаружено.

Что же касается «конусов», то они еще однажды мелькнули на аукционе, на сей раз в Нью-Йорке, числом сразу семь штук. Увы, их обладатель, некий господин Осипов, также эмигрант из России, получил за них в общей сложности не семьдесят, а всего лишь сорок тысяч фунтов, ибо плохо был знаком с ценообразованием на аукционах: предметы, выставленные большим числом, идут за цену существенно меньшую, нежели при продаже поштучно.

Впрочем, это событие никак не проливает свет на убийство Мистера Рождество, ибо сей Осипов вполне респектабельный господин, в недавнем прошлом тайный советник, к тому же служивший в полиции, так что никоим образом не мог быть причастен к гибели Мистера Рождество.

* * *

………………………………………………………………….

<…> Когда мы вместе с Лизаветой прошли в лéдник, где лежало уже пять покойников, я сказал ей:

— Не поможешь ли господину ротмистру вынести куда-нибудь эту госпожу (я непочтительно ткнул на прах Клеопатры)?

— С мои превеликим! — сказала семипудовая. — Неча ей, змее, рядом с моим Абдуллой лежать. Ужо вынесем! Куды ее?

— Ты уж потрудись, придумай сама.

— Ага! А мы ее — в Чертов колодец. Это тут недалеко дырка такая в горе. Глубоченная — должно, до самого ада. Там ей и место, змеюке. Подойдет?

— Подойдет. Ты только, Лизавета… ты только, смотри, никому никогда о том не рассказывай.

Она басом отозвалась:

— Была нужда! Никому не скажу, а то, не дай Бог, найдут да по-христиански похоронят. Не-е, не заслужила она, змеиное семя!

— Ну так и давайте вместе. Берите за ноги, ротмистр. А потом заходите ко мне, я отдам вам, что обещал. — С этими словами я отправился в свой нумер.

Бурмасов заглянул ко мне через полчаса. Дробышевской в нашем разговоре как бы уже никогда и не существовало.

Я передал ему мешочек с десятью раковинами, он их пересчитал и проговорил:

— Да, десять штук! Если каждая, как вы давеча говорили, по десять тысяч британских фунтов, то это ж тогда получается… — Он произвел нехитрый подсчет и произнес ошалело: — Это ж сто тысяч получается! А ежели на рубли… — Он засопел, наполняя мой нумер коньячным духом, и наконец ошалело выговорил: — Это ж получается чуть не миллион! — Было ощущение, что огромность суммы не умещается у него в голове и давит изнутри на глаза, кои выпучились невероятно.

Я кивнул:

— Возможно, даже и миллион. Может, и чуть более, а может — и намного менее: в зависимости от того, насколько разумно распорядиться.

Теперь он сверлил меня своими вытаращенными глазами:

— Разумно — это как?

— Обычно. По законам аукционов. Если выставить сразу всё, то выйдет куда меньше, чем если выставлять порознь. А уж если выставлять по одной, да еще с интервалом в год, — тогда на аукционе произойдет ажитация, и цена будет каждый раз взвинчиваться до небес, особливо, если делать это не в России, а, например, в жадной до всяческих аукционов Великобритании.

— И там — по десять тысяч за раз?!

— Полагаю — не менее, — ответил я и затем спросил совершенно без привязки к нынешнему разговору: —Вы молоды, ротмистр; интересно бы знать — каковы ваши планы на будущее.

— Гм… — Он призадумался. — Провинция… Першпективы роста сомнительны… Да и Здоровье, знаете ли… Полагаю подать рапорт об отставке.

— Но только… — все отлично понимая, сказал я, — про Зигфрида как-нибудь поаккуратней отпишитесь.

Он измерил меня взглядом, в коем теперь имелась некоторая осмысленность, и сказал:

— Гм… Не извольте сомневаться, ваше превосходительство.

На том мы и расстались. Я был уверен, что совершил кое-какие правильные поступки. А главное — не сомневался, что загадочных смертей более не последует.

О, тут я ошибался!

Вечер девятый

Конфуз Жерома-Грыжеедова, или l’amour и патриотизм

Фант для выступления на завтрашнем пети-жё выпал Ми.

— Может, все-таки избавим девушку, — предложил генерал. — Едва ли в ее биографии — что-нибудь такое.

— А вот это — не вам судить, — резко ответила Ми. — Завтра — так завтра. Я готова.

И тут в залу ворвался Петров, сам не свой.

— Опять! — взвизгнул он. — Вы представляете — опять!

— Что «опять»? Говорите толком, — потребовал я.

— Опять кто-то сажей намалевал слово «Strick» против моего нумера!

— Стало быть, рядом с моим, — сказал Львовский. — Стоит ли шум поднимать? Ну шутит свои шутки какой-то призрак, пора бы привыкнуть.

— Это, однако… Однако, совершенно… — пробормотал Петров, но все зашикали на него, ибо Грыжеедов уже занял свое место, и он смолк.

— Я, господа, не умею так художественно, как вы, — начал Грыжеедов, — посему не судите слишком строго. Кроме того, история моя крайне коротка; однако она некоторым образом поясняет мои нынешние патриотические пристрастия.

Мои работники называли меня тогда месье Жеромом, и я к этому заработал свои первые десять тысяч на пирожках. Бил я совсем молод, одеваться начал на французский манер, дамочки ко мне так и липли, но все они были такого сорта, что вступать в приключения с ними я считал ниже своего достоинства.

И вдруг — француженка! Да-с! Хороша несказанно. Звали ее Жюли. Едва лишь приехала в наш город — и сразу произвела натуральный фурор. А одевалась!.. Как одевалась!.. Вот бывает же так, что совершенным в женщине кажется решительно все: и рост (она была высока), и стройность, и очаровательный французский прононс, и даже низковатый голос, и даже пушок на верхней губке — все, когда я смотрел на нее, вызывало во мне трепет.

А как увивались за ней господа офицеры!.. Но и я от них не отставал. Ах, даже и не спрашивайте, во что мне это обошлось… Нет, нет, она была вовсе не из тех, что берут деньги; но сами понимаете — рестораны, театры, букеты по сотне чайных роз; наконец, подарки — духи, украшения. Куда там господам офицерам было угнаться за мной!

Поверите — я даже нанял учителя и в три месяца выучился прилично говорить по-французски: чего только не сделает любовь! А это была настоящая любовь, не сомневайтесь, господа!.. До поры до времени, понятно… Однако тут я забегаю вперед…

Мечта о возможной когда-нибудь близости с нею три месяца заменяла мне самою близость, ибо она продолжала держаться со мной недотрогою.

И вот…

Да, это случилось через три месяца ровно. Мы очутились на моей квартире наедине.

Тут я пропущу немного, ибо — не интересно.

…О, этот трепет прикосновений! Каким-то образом, каким-то особым чутьем, она угадывала во мне такие точки, крохотные прикосновения к которым вызывали сладость неописуемую. И это еще — до всего, vous comprenez?[72]

Когда я был уже между землей и небом, она спросила меня: «Вы ничему не станете удивляться, Жером?»

О, неужто еще чем-то она могла меня удивить?! Впрочем, я слыхивал, что у француженок бывают свои причуды по части l'amour, для нас часто весьма, как бы это сказать… не полнее приемлемые по части la moral. Но я был готов, да, я был готов! Даже вожделен еще более!

«Но после этого, — спросила она, — после этого, Жером, ты навсегда будешь моим?»

«О, я твой навсегда!»

«И мы уедем в Париж?»

А почему бы, подумал я, почему бы и нет? Там тоже вполне сумею наладить дело. «Конечно! Мы уедем, уедем с тобой, моя Жюли!» Я даже сказал: «Если ты пожелаешь, мы обвенчаемся. Я даже готов принять католицизм». Вот до такого уж у меня дошло. Да-с, грешен!

«Нет, это не получится», — с грустью сказала она.

«Отчего же? Ты замужем?»

«Нет, Жером. Но…»

С этими словами она уже начала нежными своими руками снимать с меня одежду. Потом стала разоблачаться сама.

Я даже глаза закрыл, чтобы, открыв их, увидеть все сразу.

…Боже мой, Боже мой! Что я увидел, открыв глаза!.. Даже не знаю, как и сказать…

— Да уж говорите, не мучьте! — потребовала Евгеньева.

— Она была… Она была…

— Ну же!

— Она была мужчиной!.. Жюльен Дюнуа — вот как его звали в действительности!

Вот, господа, до каких ужасов растления докатился их мир!

— Так я не понял, — спросил Львовский, — у вас дошло или не дошло?

Грыжеедов вскричал:

— Да как вам, сударь, не совестно?!

— А я — что? Я — ничего такого.

— Стыдно, стыдно, сударь! Вообще, должен вам сказать…

— Ладно, — остановила его Евгеньева. — Ну а дальше, дальше-то что?

— Дальше?.. Да вот, в сущности и все. Одно могу добавить: более я — никогда, ни с какими заграничным барышнями… Нет, нет, никогда!

— Барышни-то при чем, — удивился генерал, — когда эта ваша Жюли — вовсе даже не барышня была, а прямо напротив?

Тот воскликнул:

— Как вы не понимаете! Как можно — ежели сразу не поймешь, барышня она или — напротив! Если даже наипрекраснейшая из них… А она была, ей-ей, наипрекраснейшей, моя Жюли… То есть не Жюли… Ну да вы понимаете…

— Так ведь и наши бывают очень даже ничего, — сказал лже-Шумский. — Но вы, как я понимаю, так и потом и не женились?

— Тут вы правы, — кивнул Грыжеедов. — Несколько раз потом имел намерение, но — как-то не складывалось. Ибо ни одна, ни одна из них… ни в какое сравнение… Ну да вы понимаете… Вот, собственно, и все… И прошу, не мучите меня больше своими вопросами, я не желаю, не желаю!.. — С этими словами он прошагал к своему месту, уселся и уронил глаза в пол.

— Ну вот… — сказала Евгеньева. — Вечер только начался, и уже finita. По-моему, так нельзя.

И тут поднялась Ми:

— Точно! — сказала она. — Раз пошла такая пьянка…

— Режь последний огурец, — вставил лже-Шумский.

— Во-во… Вы уж тут извините, ежель от моих высказываний кого-то воротит; я не в гимназиях обучалась, и учители мои манерами не отличались; там, где я обучалась — там те еще словечки были в ходу. Но если вам не претит, я могу прямо сейчас начать; только mis disculpas[73] за все, что скажу. Как? потерпите?

Ей зааплодировали: «Давайте, давайте!»

Продолжение вечера

Рассказывает Ми.

Часть первая: про l'amour

— Вообще-то, — выйдя вперед, сказала Ми, — родной мой язык испанский, родом я из Мексики, и зовут меня Микаэлла. А рассказ мой, если не возражаете, будет из двух частей: одна, про l'amour, будет нынче, а другую, про horror y la suciedad[74], приберегу до завтрего; потерпите?

— Да уж начинайте, дорогая Ми, — сказала Амалия Фридриховна.

— Что ж, поехали. То бишь — comienzo[75].

Мать моя, бедная белошвейка, прижила меня невесть от кого, а после со мной малолетней перебралась из нищей Мексики сюда, в Россию, где, как говорили, имелось больше возможностей для заработка.

Надо ли объяснять, что жили мы и тут почти что впроголодь? А уж ни о каком моем образовании не могло быть и речи. Да что там! Я и на улицу почти не выходила: стыдно было в своих обносках. Так, полудикаркой, дожила я до четырнадцати лет. Единственной мечтой было — вырваться из этой pobreza[76].

И тут вдруг…

— Неужто прекрасный принц на белом коне? — предположил Львовский.

— Берите выше! — грустно улыбнулась Ми. — Он был не на коне, а на автó! Так что для меня он был не принцем, а просто… просто полубогом! И был он в белоснежном костюме и был он, действительно, прекрасен и юн — девятнадцати лет от роду. Впрочем, и я в ту пору, если не считать худой одежонки, была, вероятно, весьма хорошенькая: испанские девушки весьма рано созревают.

Матушки не было дом; она обычно не возвращалась допоздна — обходила своих клиенток. Он остановил свое автó перед нашим домом, вышел и стал покуривать папиросу, а я сидела у окна и думала: о, посмотрит или не посмотрит он в мою сторону?

Посмотрел! Да мне одного его взгляда было довольно! А он еще и улыбнулся мне такою улыбкой, что от нее одной я вдруг ощутила себя счастливой.

«Выходи, красавица, прокачу», — сказал он мне.

Надо ли говорить, что уже через пять минут, надев лучшее матушкино платье, я буквально на крыльях вылетела к нему.

Это было как во сне. Автó скользило по дороге, он сидел рядом со мной, и его слова… Я даже не верила, что слышу их наяву.

«Ты веришь в любовь с первого взгляда? — спросил Георгий (так его звали). — Так вот, милая, едва я тебя увидел, со мною это и произошло. Ты хочешь с мной уехать далеко-далеко?»

Хочу ли я?! Да я, не задумываясь, жизнь бы отдала за это!

«Тогда, — сказал он, — мы вернемся, и ты оставишь записку матушке, чтоб она тебя не искала. Видишь ли, у нас весьма строгие законы. Ты слишком юна, и если нас с тобою настигнут, меня могут отправить на каторгу. Ты ведь не хочешь, чтобы я отправился на каторгу, Ми?» (Он первым так меня назвал.)

Надо ли говорить, что я немедля согласилась, мы вернулись, и я оставила записку, что-де обрела свое счастье, что искать меня не надо, когда-нибудь после я обязательно объявлюсь.

А дальше… О, та ночь в дорожной гостинице, когда стала женщиной!.. Я не буду о том рассказывать, ибо это не переводимо на слова.

Так мы мчались на его автó в течение трех дней. Куда, зачем? Я даже не спрашивала его, это не имело для меня никакого значения. Останавливались мы в отеля. То были самые счастливые в моей жизни три дня. За всю жизнь — и до того, и после того — единственные счастливые!

Она примолкла.

— Он… Он бросил тебя, моя милая? — наконец спросила Евгеньева.

— Ах, если бы… — загадочно отозвалась Ми. — Однако мне надо собраться с силами, чтобы продолжить, ибо дальше будет horror y la suciedad. Отложим-ка лучше до завтра.

— О, вы нас заинтриговали! — проговорил Львовский. — Весь в нетерпении буду ждать завтрашнего вечера.

— Боюсь, завтра мы расстанемся еще до вечера, — сказала Амалия Фридриховна. — Телефонную связь восстановили, я телефонировала на станцию, мне сообщили, что висьолий Антон завтра к четырем часам подаст свой хароший файтон. Знаю, что всех вас ждут дела, многие и так задержались тут сверх меры. Я взяла на себя смелость забронировать билеты на всех.

— Да, дела… Конечно, оно так, — вздохнул Львовский. — Но эта история, которую начала наша славная Ми… Право, я весьма опечален, если так никогда и не узнаю ее окончания.

Евгеньева подхватила:

— Я тоже! — Она обратилась к Финикуиди: — А вы, профессор, что скажете?

— Что я скажу… Скажу, что вечер — понятие чисто условное. Ничто не мешает нам перенести его на послеобеденное время. Я бы тоже дорого дал, чтобы дослушать эту историю до конца. Если наша Ми не возражает, то я бы просил… Думаю, мы все ее просили бы.

— Да, попросим, — закивал Грыжеедов. — Она там еще сказала такие слова… Я не понял…

— Нorror y la suciedad, — подсказал профессор, — что означает: ужас и грязь.

— Ах! — воскликнула Евгеньева. — У меня даже мурашки по коже!

Профессор спросил:

— Так чтó скажете, дорогая Ми?

Она ответила в своей грубоватой манере:

— Что скажу? Скажу — по рукам!

ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ

О превратностях отечественного патриотизма и о прочих предобеденных мелочах

Сразу после завтрака, на котором отчего-то не было господина Петрова, начались сборы. Уже поднимаясь к себе, я увидел, что зловещая надпись «Strick» на стене уже затерта, а на двери Петрова висит табличка: «Отдыхаю. Просьба не беспокоить».

Когда я укладывал свой саквояж, услышал тихий скрёб в свою дверь. Оказалось, что это Грыжеедов; вид у него был какой-то виноватый.

— У меня к вам просьба, ваше превосходительство, — тихо сказал он. — Даже не просьба; я бы сказал — мольба. К вам тут все, я заметил, прислушиваются; полагаю, что и Амалия Фридриховна прислушается, если вы попросите за меня.

Когда же я осведомился — в чем, собственно, дело, он начал уж больно издалека: де, господин ротмистр привез свежие газеты, он, Грыжеедов, их нынче утром просмотрел и пришел в некоторое смятение. Все идет к войне; почти несомненно, что она начнется вот-вот и вскоре захватит собою всю Европу. Вон, и у австрияков мобилизация, и германцы всколыхнулись, и мы, уж ясно, от них не отстаем. Еще битых минут пять что-то лепетал про политику, пока я его не перебил:

— Вы что же, сударь, полагаете, что мы с Амалией Фридриховной сможем как-то повлиять на нынешний миропорядок?

— Ах, нет… Но… понимаете ли… Ежель границы закроют — боюсь, не добраться мне до моих денег, лежащих в банке в Швейцарии. Там, видите ли, много надежнее, несмотря на…

— …Несмотря на ваш глубокий патриотизм, — закончил я за него.

Он предпочел не вдаваться в эту тему, а снова стал лепетать о политике: мол, где война — там и революция, а где революция — там и денежкам полный каюк; ну а без денежек и всему его пирожковому делу крышка. Нет, он теперь твердо решил, что дело можно делать не там, где революция, а там, где цивилизация. Да и не будь революции — все равно у нас тут, в России-матушке… Куда здесь таким птахам, как мы, если тут вон даже Савву Мамонтова легко помножили на ноль[77]…

Я спросил:

— Но все-таки при чем тут мы с Амалией Фридриховной?

Он зашептал, все время озираясь, хотя дверь была закрыта:

— Ну как же-с!.. Если сейчас, при нынешней политике, вдруг начнут всех на границе назад разворачивать? А у нее — дядюшка Зигфрид. Почему бы у этого Зигфрида не может быть родственника, месье Жерома?

— Так вы снова — Жером? — удивился я.

Он предпочел промолчать, лишь смотрел на меня просительно.

Я сказал, что, поскольку Амалия Фридриховна осуществляет свою с дядюшкой Зигфридом деятельность на шаткой грани между законом и беззаконием, я же по должности призван закону служить, то пускай он лучше договаривается с княгиней сам, я же, так и быть, закрою на это глаза.

Ушел он порядком разочарованный. Для меня же этот его визит стал еще одной каплей, подточившей мое и так пошатнувшееся миросознание. Если опорой государства у нас являются такие подлецы, как Кокандов, такие хладнокровные убийцы, как Клеопатра-Дробышевская, такие алчные мерзавцы, как этот ротмистр Бурмасов; если здесь легко оттаптываются на несчастьях такой человеческой мелочи, как бедняга Кляпов; если для разрешения проблем здесь то и дело легко применяется эта самая форма 511; теперь наконец, если мерилом патриотизма здесь служат вот такие вот Жеромы-Хлебородовы-Грыжеедовы, — то дело такой империи — швах. Не верил я в счастливую судьбу такой империи! И даже не будь во мне моих гномов, отставка моя теперь была бы сейчас делом, решенным для меня окончательно.

…………………………………………………………………

<…> и, выйдя в коридор, увидел, как из нумера господина Петрова, все еще, согласно табличке на его двери, просившего не беспокоить, с таинственным видом выскользнула Ми, а вслед за ней оттуда вышла Амалия Фридриховна. Когда они заметили меня, на лицах у обеих появилось выражение настороженности. Затем Амалия Фридриховна искусственно-беззаботно обратилась ко мне:

— Ах, это вы?.. А мы вот как раз заходим ко всем, предупреждаем, что обед нынче будет раньше обычного, в час, чтобы Ми успела досказать свою историю. Не опаздывайте.

Тут — еще одно диво: из нумера Петрова на миг выглянула Лизавета, но, увидев меня, тут же закрыла дверь. Неужто господин учитель наконец обрел-таки свое семипудовое счастье?..

Обе, и Амалия Фридриховна, и Ми, сделали вид, что не заметили промелька великанши, и хозяйка доверительно обратилась ко мне:

— У меня к вам, господин прокурор, некоторая просьба…

— Слушаю вас.

— Я заметила, что господин жандармский ротмистр во всем следует вашим советам, поэтому — не могли бы вы… ну как-нибудь устроить так, чтобы он держался нынче от нас подальше?

Явно тут что-то еще затевалось.

Я пообещал, что постараюсь выполнить это в меру своих сил, и с тем направился к нумеру, в котором располагался ротмистр.

Убедить его мне не стоило особого труда. Едва я сказал ему, что постояльцы устали от событий последних дней и нынче хотят немного поразвлечься, а присутствие представителя власти, возможно, будет их несколько напрягать, как он ответил с некоторым даже подобострастием, что-де любые указания господина прокурора для него — руководство к исполнению; что сам он вообще из нумера не выйдет (чего делать, при учете двух полуштофовых бутылок коньяка у него на столе, делать и без моих наставлений явно не намеревался); что, наконец, отдаст приказ, дабы солдаты из присланного отделения вообще не появлялись на господской половине. Добавил также, что про гибель Зигфрида уже отписал в соответствии с нашим разговором. Наконец — глядя на меня искательно:

— Надеюсь, ваше превосходительство… на уговор… (ясно, имелись в виду эти самые «конусы»).

— Не сомневайтесь, — с трудом пряча свое отвращение к нему, ответил я и поспешил покинуть его нумер.

Как-то вдруг подумалось: «А ведь все равно не жилец! С его умом — ох, ждет его когда-нибудь эта самая форма 511!»

На лестнице снова столкнулся с Амалией Фридриховной и Ми. При виде меня они было приостановили разговор, но затем хозяйка все же сказала:

— Не сомневайся, дорогая, Лизавета все сделает в точности так, как мы уговорились.

С тем они разошлись. Я сделал вид, что ничего такого не услышал — не сомневался, что вскорости и так все узнáется.

Да, похоже, этот пансионат приберег напоследок еще какие-то свои тайны.

Вечер десятый,

состоявшийся посередине дня.

Нorror y la suciedad

Обед прошел почти в безмолвии, все поглядывали на Ми, ожидая продолжения ее рассказа. Наконец Евгеньева сказала:

— Господа, у нас до прибытия висьолого Антона не так уж много времени; давайте-ка продолжим наше пети-жё, а то я уж вся в нетерпении. Пройдемте же в залу, господа!

Повторного приглашения не потребовалось, уже через несколько минут все устроились в зале на своих местах. Ми также заняла свое место на импровизированной авансцене.

— Вы, дорогая Ми, — сказала Евгеньева, — как раз, помнится, оборвали свой рассказ на самом пике вашей l’amour с принцем на белом коне… то есть, на автó; уж не знаю, какого цвета.

— Рыжее, — отозвалась Ми. — Оно было рыжее, как детское гов… Пардон — как детская diarrea. И боле вы не услышите про l’amour, а услышите только про horror y la suciedad, про ужас и грязь, не про что более.

— А как же принц?

— Quemarlo en el infierno![78] — с ненавистью произнесла Ми. И по-русски добавила: — Да уже и горит, зас… Прошу, конечно, извинить, я, как вы поймете, хорошим манерам не обучалась.

Далее привожу ее рассказ, не отвлекаясь на «охи» и восклицания в зале, которые раздавались весьма часто, ибо то, что затем последовало, было в самом деле ужас и грязь.

Итак, она продолжала:

— На четвертый день очнулась я на грязном, вонючем матрасе, в столь же вонючем полуподвале с решетками на окнах. Меня сильно мутило — видимо, мой принц опоил меня каким-то дурманящим пойлом. На соседних матрасах лежали девушки примерно моих лет, тоже явно чем-то опоенные.

Когда я попыталась подняться, меня сразу вырвало прямо на пол, lo siento por el detalle[79]. Тогда одна из девушек очнулась, подошла ко мне и сказала: «Ничего, так оно бывает. Привыкнешь, милая. Все привыкли — привыкнешь когда-нибудь и ты».

Вскоре из объяснений девушек я поняла, что очутилась в притоне для развратников, а все девушки так же, как и я, были увезены прекрасным принцем на поносном автó.

Нет, черт побери, я не собиралась привыкать! Как-никак в моих жилах текла гордая испанская кровь!.. «Черта-с два! не дождетесь!» — в первый же день сказала я господину Жучкову, главному мерзавцу, содержавшему этот вонючий притон.

Не сдавалась я три дня и три ночи, в течение которых Жучков и его краля, страшная великанша, подвергали меня страшным истязаниям. Меня секли розгами — всякий раз до тех пор, пока я не лишалась чувств. Мое истерзанное тело погружали в ванну со скипидаром. Мне прижигали пятки свечой.

О, покуда я пребывала в сознании, я все равно бы не сдалась! Но сознание мое то и дело отключалось от нескончаемых мук. Однажды я очнулась, когда на меня уже навалился какой-то отвратительный, грязный, пьяный мужлан, и я уже была бессильна хоть как-то ему воспротивиться. И я поняла, что вот теперь только начинается мое схождение в подлинный ад, и возврата из него, — я так думала, — никогда уже для меня не будет.

Через две недели я была грязна и отвратительна, как и все несчастные девушки, мои подруги по несчастью, очутившиеся по такой же глупости, что и я, в этом кромешном аду. Кормили нас как свиней. Да и вообще отношение к нам было как к свиньям, приготовленным на убой. Мы настолько переменились, что уже разговаривали на языке этого ада, почти начисто утратив навыки благородной речи. Некоторые уже страдали постыдными болезнями. Две девушки свели счеты с жизнью. О том же подумывала и я.

Почему я этого не сделала? Ведь я знала, что жизнь моя все равно закончена! Но, видимо, испанская кровь моя взывала еще и к мести. О, как я вынашивала эту месть! И знала — пускай ценою своей жизни, но я ее непременно осуществлю. И по ночам вытачивала, вытачивала ножичек из черенка ложки…

Случай представился сразу, как только этот ножичек, острый как бритва, был готов.

Я полоснула им по горлу очередного грязного кабана, навалившегося на меня, и пока он хрипел в агонии, поскреблась в дверь.

Открыл один из подручных Жучкова. В следующий миг он тоже бился в агонии.

Наконец я, босая, в одной рубашке, выскользнула из этого ада. Уже заканчивалась осень, ночью был легкий мороз, но я предпочитала умереть от холода, нежели вернуться туда. Впрочем, я уговаривала себя: «Ты не должна умереть, Микаэлла! Ты должна жить, пока живы на свете и …ный… — (она употребила испанское слово, столь же непечатное, сколь и его русский аналог), — пока живы и этот …ный принц, и, будь он проклят, Жучков со своею жирной стервою!»

За мной устроили погоню, но я спряталась в стогу на окраине городка (я так и не узнала, какого) и, окоченевая, пролежала в нем всю ночь.

Утром я украла чью-то сушившуюся на дворе одежду, пробралась на железнодорожную станцию, а дальше, поскольку денег у меня, разумеется, не было, пришлось ехать по морозу на крыше вагона.

Не знаю, сколько верст я так проехала к тому времени, как меня, уже почти мертвую, сняла с крыши полиция. Я лишь нашла в себе силы проговорить: «Жучков… Возьмите Жучкова!..» — и тут, хоть глаза мои плохо видели, сумела разглядеть какого-то прилично одетого господина, стоявшего рядом с полицейскими. И тут вдруг этот господин сказал:

«Я заберу эту несчастную девушку. Не извольте беспокоиться, со мной она будет в безопасности». Он даже сунул офицеру полиции какие-то деньги.

«Ну вот, еще один принц…» — подумала я, но сил противиться у меня уже не было. Не сомневалась, что этот принц сейчас отвезет меня еще к какому-нибудь Жучкову. Одна лишь была надежда — что живой я уже не доеду никуда; скорей бы только окочуриться! И, умоляя Господа даровать мне легкую смерть, я лишилась чувств.

Нет, я не окочурилась. Вновь очнулась я лежащей на мягкой постели, в теплой спальне, надо мной склонился доктор; хозяин, тот самый господин, стоял чуть поодаль. Доктор говорил на французском, которого я почти не понимала, разве лишь отдельные слова: «сифилис», «гонорея» (они не раз звучали в том аду). Было и еще одно слово, которое мне в тот миг показалось самым страшным приговором, ибо слово это было: «cure[80]». Я была уверена, что если они и вылечат меня, то лишь затем, чтобы дальше отправить в какой-нибудь еще более изощренный ад. Поэтому я сделала вывод, что снова лишилась чувств, дабы усыпить их бдительность.

Когда же меня оставили одну, я из последних сил встала, приблизилась к окну, отворила его и стала забираться на подоконник.

…Он успел вбежать в последнюю минуту.

Я отчаянно сопротивлялась, царапалась, как дикая кошка, но одной его фразы стало достаточно, чтобы я тотчас утихомирилась. Ибо он сказал: «Не спеши, милая, ты еще сможешь покарать своих врагов». И дальше он поведал мне все.

Оказывается, он был председателем Тайного Суда. Да, того самого, о котором тут рассказывал господин генерал.

Я обещал опускать все восклицания, но — чтó тут началось! Лишь через пару минут все стихло, и Ми смогла продолжить:

— Да, да, он существует и поныне, этот Тайный Суд. И он вершит Истинную Справедливость!

Все об этом Суде мне рассказав, он поведал мне, что за Жучковым они давно охотились, и вот теперь уж нет на свете ни пса-Жучкова, ни его свиньи-Жучихи. Приговор им был вынесен, и казнь приведена в исполнение. К этому времени их уже взяла полиция, но десять (а то и меньше) лет каторги, которые они могли получить, Тайный Суд счел слишком малой мерой. Смерть настигла их в камерах предварительного заключения, и, уверяю вас, смерть их не была легкой. Такая же участь постигла и моего зас…нца-принца. Интересно, предоставили ему такое же поносное автó в аду, куда он, без сомнения, попал? Лишь об одном я жалела — что все это было сделано не моими руками.

Но тут он мне объяснил, что я ко всему этому тоже, оказывается, несколько причастна. Ибо Тайный Суд оттого и вышел на Жучкова и на их подпольный бордель лишь потому, что разыскивал именно меня.

«Матушка меня разыскивала?» — спросила я.

«Нет, — сказал он, — ваша матушка скончалась. Но мы вас разыскивали и прежде, еще до того, как вы попали туда».

Дело было вот в чем (он мне это подробно объяснил). Все должности в Тайном Суде передаются по праву происхождения, так уж было постановлено его отцами-основателями. И оказывается, мой скончавшийся батюшка, о котором я почти вовсе ничего не знала, как раз и состоял в Тайном Суде. Теперь я имела право быть его продолжательницей. А был он никем иным, как палачом этого самого суда.

О, ни о чем подобном я и мечтать не могла! Спросила: «Так я могу быть палачом?» — «Если пожелаете», — ответил он.

Да могла ли я не пожелать?! Но вот беда — главные враги мои были уже на том свете.

Тут я, однако, ошибалась. Как мне поведал господин председатель, Жучковы не были там главными. Заправлял всем некий еще больший сукин сын, чем даже они. У него подобных заведений насчитывалось много в добром десятке городов. Этот зас…нец все устроил так, что почти не знал его в лицо… Кроме мадам Жучковой. Он был ее любовником: любил, козел вонючий, таких вот жирных свиней!

(Неужели?.. Да, я догадывался, я уже догадывался обо всем!)

— И перед тем, как укокошить Жучкову, — продолжала Ми, — члены Тайного Суда сумели у нее кое-что насчет него выпытать. Это как-то могло помочь на него выйти, но до поры до времени он оставался неуловим.

Меня лечили долго. Потом, когда я почти поправилась, — вот только волосы совсем выпали после этого лечения, — меня стали обучать новому ремеслу — ремеслу палача Тайного суда. Я выучилась отлично стрелять, овладела многими борцовскими приемами; обучалась всему этому с упоением.

Нашлось и применение моему приобретенному искусству. Был выслежен последний бордель, принадлежавший моему главному врагу.

Я отправилась туда в одиночку. И уж разгулялась там всласть!.. Не стану останавливаться на подробностях; в общем, никто из зас…нцев не отделался легким концом.

И вот однажды господин председатель сказал, что час близится. Мой враг, по сведениям, полученным по неведомым мне каналам, навострился ухилять за границу по поддельному паспорту, а поскольку он всегда во всяком деле предпринимал тысячу предосторожностей, то он решил воспользоваться помощью…

— Дядюшки Зигфрида, — подсказал я.

— Por supuesto![81].

Я все узнала об Амалии Фридриховне, поняла, что это весьма достойная женщина, и мне не хотелось самовольно устраивать de terror sangriento[82] в ее заведении. И я сделала вот что: просто явилась сюда и в открытую поведала Амалии Фридриховне обо всем. Ну а дальше…

Впрочем, дальше — увидите сами.

С этими словами она громко позвонила в колокольчик, которым обычно в пансионате созывали к обеду гостей. Вскоре послышался какой-то грохот на лестнице, и через минуту-другую в залу вплыла Лизавета, катя перед собой кресло-каталку, в которой сидел крепко связанный господин Петров с кляпом во рту.

— Кажется, наступает последний акт драмы, — произнес профессор Финикуиди.

Ми услышала его слова и кивнула:

— Да, последний акт. — Затем громко провозгласила: — Последний акт, под названием: «Смерть грязного, вонючего козла»! — Она вытащила кляп у него изо рта и издевательски вежливо сказала: — Из особого уважения к вам доставили вас сюда на этой колеснице. По-моему, вы что-то сокровенное желаете сказать?

Он повернул голову к Амалии Фридриховны и воскликнул:

— Я вас считал порядочной дамой, а вы обманом заманили меня сюда!

— Ну, — спокойным голосом ответила она, — не будем говорить об обмане. Кто выдумал эту историю о невинном, соблазненном гимназисткой учителе латыни? А ведь я уже знала, кто вы есть. Одному Господу известно, чего мне стоило все время удерживаться, чтобы не выцарапать ваши гнусные глаза.

И тут он изо всей мочи завопил:

— Караул! Убивают! На помощь!

Ми поспешно опять засунула кляп ему в рот, а Лизавета вдобавок припечатала его своим кулачищем по темени со словами:

— Вот тебе, Петров хер! — отчего он сразу обмяк.

Вопль его, однако, возымел отклик, минуту спустя дверь открылась и на пороге залы появился ротмистр Бурмасов. На ногах он стоял уже не слишком твердо, а запах коньяка, исходивший от него, достигал даже противоположного конца залы.

— Тут, кажется, звали на помощь? — проговорил он.

— Тебе, Вася, показалось, — ответил Шумский (я по привычке все еще называл его для себя так).

— Но он же — связанный.

— Да это ж, Вася, любительский спектакль. Вакхическая трагедия, называемая «Заклание козла». Кстати, слово «трагедия» переводится с древнегреческого как «козлиная песнь».

Бурмасов кивнул в сторону связанного:

— А этот что делает?

— О, да это и есть исполнитель главной роли — козла, то есть.

— А-а… И чего ж он так глаза выпучил?

— А это он, Вася, хорошо в образ вжился — по системе господина Станиславского.

— А-а…

В этот момент за окном послышался стук колес и конское ржание.

— Вон и висьолий Антон подъехал, — сказал Львовский, — нам надо бы уже выходить.

— Он подождет, — ответила Амалия Фридриховна. — Сперва все же доиграем трагедию.

— Так что ты, Вася, — посоветовал Шумский, — ступай пока в мой нумер, у меня еще коньячок остался; ты там немного пригубь, а я приду — выпью с тобой на посошок.

— Да, непременно… — С тем Бурмасов удалился.

— Давай, Лизавета, — сказала Ми, и они вдвоем покатили куда-то кресло-каталку с мычащим сквозь кляп отправляющимся на заклание (пардон) козлом.

Через полчаса мы усаживались в хароший файтон к висьолёму Антону. Мы — это я, лже-Шумский, Львовский, Евгеньева, генерал Белозерцев, Грыжеедов-Хлебородов и Ми. Не много же нас, постояльцев пансионата, смогло отправиться в обратный путь. Провожать нас вышли Бурмасов, Дуня, Амалия Фридриховна и профессор Финикуиди (он выразил желание пока что остаться здесь, в «Парадизе», вместе с нею).

— Гм… А вроде должно быть больше… — пересчитав нас, проговорил Ротмистр. — Раз, два… Точно же — больше должно быть!

— Вам показалось, — ответил я.

— Но — как же? Я ведь считал. Никак, снова пропал кто-то?..

— Может быть, может быть, — сказал я задумчиво. — Люди тут, знаете ли, иногда пропадают. И не только люди — некоторые предметы здесь тоже бывает что пропадают, порой даже весьма ценные.

Услышав про предметы, развивать эту тему ротмистр не стал, лишь вздохнул:

— Ошибся, выходит. Выходит, надо писать новый рапорт вдогон.

— Да, — кивнул я, — уж постарайтесь, отпишите там что-нибудь.

А лже-Шумский крикнул:

— Жутко рад был, Вася, знакомству с тобой! Не поминай лихом друга Колю! А будешь в Москве — заходи, ей-ей, не пожалеешь.

— А вот как выйду скоро в отставку выйду — так, может, и загляну.

— Вот и превосходно! Посидим!

Тут вдруг на пороге появилась Лизавета.

— Погодьте, я с вами! — крикнула великанша. На своем могучем плече она держала свернутый тяжеленный ковер. — Мне тут недалёко, до Чертова колодца.

Она втиснула ковер в фаэтон, втиснулась туда сама, и мы тронулись.

Когда проехали меньше версты, Лизавета крикнула висьолёму Антону, чтоб остановился, и с ковром на плече вышла. Ми выпрыгнула вслед за ней.

Вдвоем он оттащили куда-то ковер и через пять минут вернулись уже без него. Я вспомнил слова Лизаветы: дырка до самого ада. Что ж, вы прибудете по назначению, господин Петров, или как вас там. Во всяком случае, «козлиная песнь» была закончена.

Лизавета сказала:

— Назад я — пёхом.

Они с Ми на прощание обнялись, и Ми впрыгнула назад, в фаэтон.

Всю дорогу до станции мы проехали молча.

ДЕНЬ ГНОМОВ, —

так я назвал для себя эти больничные дни, слипшиеся в один беспросветный день, на все протяжение которого мое бренное существо было целиком отдано беспощадным и прожорливым гномам.

Еще более жестокие и жадные до крови и плоти гномы и бедное Отчество мое, и всю Европу. Да, казалось, что все это — в один день: и позор армии генерала Самсонова, и сокрушение Бельгии, и поражение союзников в Арденнах.

Нижний этаж столичной больницы, где я лежал, — а столица империи к этому времени носила уже совсем иное наименование[83], — был преобразован в военный госпиталь для особо тяжело раненых, оттуда даже до меня доносились стоны. Зачастую этим стонам вторил вой санитарок и сестер милосердия, получивших извещения с фронтов. И вот, чтобы хоть немного отвлечься и от собственных мук, и от мук мира, пребывающего в судорогах, я начал записывать эту историю, свидетелем которой я стал в те июльские дни в пансионате «Парадиз». Но только теперь она не казалась мне такою ужасной, как в те дни, в дни когда в небольшом горном пансионате появлялось по одному покойнику едва ли не в каждые сутки — Боже, какая ничтожно микроскопическая малость по меркам нынешних времен!

Мир жил тревогой, все ждали чего-то еще более страшного, маячащего призраком где-то впереди. В этом смысле мне было, пожалуй, даже спокойнее, чем другим, ибо я знал, что до чего-то самого страшного я, слава Богу, не доживу.

Я писал. Писал самозабвенно, заглушая боль и смутные мысли. И постепенно даже входил во вкус…

– —

Где-то в середке этого нескончаемого дня гномов проведать меня зашла Ми и после нескольких ритуальных слов о том, что я неплохо выгляжу, вдруг спросила:

— А вы знаете ли, как зовут нашего председателя Тайного Суда?

— ?

— Такое вот совпадение: зовут его Андрей Исидорович Васильцев. Говорю вам это, поскольку вы уж никому… — Возможно, она хотела продолжить: «не успеете сообщить», — но, замявшись, сказала: — уж вы-то (я в вас верю) оставьте это в тайне. Я даже было подумала, что какой-то ваш родственник.

— Да, он мой дальний родственник, — подтвердил я. — Правда, мы давно не виделись. Знаю лишь, что он преуспевающий адвокат. Но вот… оказывается, он еще и…

Не могу сказать, что ее слова сверх меры меня удивили. Если государственный прокурор (правда, уже в отставке) вот так вот преспокойно может беседовать с убийцей и покрывать еще многие убийства, то отчего бы и моему троюродному брату Андрею Васильцеву не быть председателем некоего Тайного Суда?

— В таком случае, — добавил я, — передайте ему мою рукопись. После того, как я ее закончу… ну и после того, как меня уже… — Я не стал заканчивать.

Она все поняла. И ушла, поцеловав меня в щеку.

Бедное, надломленное дитя!

– —

День гномов еще на закончился (о, как он оказался долог!), но почти была завершена рукопись моя, когда в моей палате появились Евгеньева и Львовский. Они сообщили, что собираются обвенчаться вскорости, после чего Львовский, призванный в армию, отправляется на фронт. Что ж, кого-то те жутковатые дни в пансионате «Парадиз», оказывается, соединили. А рссоединить их вознамерился наш мир, который куда беспощаднее, чем любой убийца.

Еще они поведали, что Амалия Фридриховна продает свой пансионат, и они с профессором Финикуиди намерены покинуть наше Отечество.

Что ж, в таком случае, может профессор когда-нибудь и завоюет вожделенную им премию господина Нобеля. Да им, Господь, счастья с княгиней после столь долгой разлуки!

Под конец Львовский и Евгеньева сумели-таки меня развеселить. Они передали мне письмо, полученное ими от Грыжеедова-Хлебородова из Парижа.

Интересного в письме было мало: он обустроился неплохо, собирается новое дело открывать — производить торты изумительного вкуса, уже, судя по продажам малых партий, в восторге весь Париж. Живет, в общем, хорошо, купил автó, но страшно ностальгирует по российским пейзажам.

— Нет, вы на обратный адрес посмотрите! — воскликнул Львовский.

Там, в парижском обратном адресе значилось:

M. Julien Dunous pour M. Jerome Khleborodоv[84], –

и хоть это меня в конце концов развеселило.

Правда, не надолго. Ибо вслед за тем Евгеньева сказала мне, что Ми больше нет в живых.

Так в конце концов и неясно, чтó именно там случилось, но ее нашли возле догорающего здания, где, как оказалось, до этого часу размещался бордель с малолетними рабынями. Там произошло подлинное побоище, шестеро были убиты из ее пистолетика, но чья-то пуля достала и ее.

Бедная Ми! Ты уже никогда не дождешься своего принца на белом коне.

– —

Евгеньева пообещала, что зайдет ко мне, когда рукопись моя будет закончена. Значит, скоро она снова зайдет, ибо мой день гномов, как и моя рукопись, уже подходит к концу. Она передаст эти бумаги Андрею Васильцеву. Надеюсь, что-то в них ему покажется интересным.

Прощайте же все!

Петр Васильцев

20 ноября 1914 г.

* * *

………при всех трагических событиях нашего времени, случающихся ежечасно…

…смерть действительного статского советника, государственного прокурора Петра Аристарховича Васильцева, случившаяся всего лишь на 38-м году жизни, в канун Рождественского Сочельника…

…всю свою недолгую жизнь беззаветно служа российской законности…

Товарищ министра

Юстиции Осипов

ДЕНЬ ГНОМОВ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

(дописанное спустя год)

Рукопись моя год назад была закончена год назад, однако (чего я никак не ожидал) жизнь моя после этого продолжилась, и теперь уж неизвестно, когда закончится. В самый разгар войны вдруг сюда, в Россию, явился сбежавший почему-то из Германии профессор медицины, специалист именно по такого рода гномам, светило мировой величины. Он осмотрел меня — да и уговорил лечь к нему на операцию.

Теперь гномы меня не терзают. Правда, профессор сказал, что когда-нибудь они ко мне заявятся снова. Что ж, поживу до этого «когда-нибудь».

Но, глядя на то, что происходит в мире, не знаю — к лучшему ли это…

Впрочем, после ошибочного некролога в газете, напечатанного по случаю моей уже якобы состоявшейся кончины, многие и так уже не числят меня в мире живых.

Что, впрочем, пожалуй что, отчасти и правильно, ибо прокурор П. А. Васильцев перестал существовать еще там, в отеле «Парадиз», в тот самый миг, когда, презрев Закон, встал на сторону Справедливости.

Ну а новый, никому не известный П. А. Васильцев, глядишь, еще чуток поживет столько времени, сколько ему, нынешнему Васильцеву, отмерено.

(Тут рукопись П. А. Васильцева обрывается)

Вечер гномов

(дописанный Ю. А. Васильцевым)

Этот ДЕНЬ ГНОМОВ, однако, никак не закачивался. И продолжение его достигло меня случайно добытыми вырезками из старых газет

* * *

Неразлучная пара

(от 1914 г.)

Г-н Львовский, человек самой мирной профессии, художник модных платьев, отправился добровольцем на фронт, где быстро дослужился до чина подпоручика.

Когда его взвод разбежался, подпоручик Львовский, один, пулеметным огнем более 12 часов удерживал наступление роты австрийцев. При возвращении его взвода был обнаружен убитым, с пятнадцатью пулевыми ранениями на теле.

Супруга его, актриса легкого жанра (сценическое имя — Евгеньева), отправилась на фронт вместе с мужем и служила сестрой милосердия в госпитале.

По удивительному совпадению, скончалась от дизентерии в тот же день, что и ее героический супруг…

– —

Не только мужчины — богатыри

(от 1915 г.)

Да, господа, не только!

И примером тому служит вольноопределяющаяся Елизавета Жмых, кавалер двух Георгиев.

В довоенном прошлом простая повариха некоего пансионата, он отправилась санитаром на фронт. За год спасла из-под огня более 50 раненых, за что и получила свои награды.

Увы, в ночь на …декабря Елизавета, вытаскивая раненого, наткнулась на отряд германцев.

Обладая высоким ростом и недюжинной силой, двоих она сумела заколоть штыком, отнять о одного из них винтовку и выстрелами убить еще двоих.

…погибла, сраженная немецкой пулей…

Ах, не только мужчины бывают богатырями в нашем Отечестве!

– —

Смерть пионера авиации

(от 1916 г)

…о г-не Семипалатникове, ученике известного российского инженера Шумского, погибшего в горах накануне нынешней страшной войны.

Сей инженер Семипалатников незадолго до войны перебрался в Североамериканские Штаты, где сменил специальность строителя на специальность инженера по воздухоплаванию.

Через год после начала войны г-н Семипалатников вернулся в Россию, перевезя с собою через океан свой новый аэроплан.

…на коем и погиб, попав под обстрел батареи германских пулеметов.

Тесная фронтовая дружба связывала инженера Семипалатникова с бывшим актером, господином Оболенским, поступившим в армию вольноопределяющимся.

…вместе совершив свой последний гибельный полет.

– —

Из французской газеты

(от 1918 г.)

…о трагической гибели профессора Сорбонны, знаменитого химика (родом из России) Пифагора Финикуиди.

…друг супругов Кюри и Эрнста Резерфорда, трижды выдвигавшийся на Нобелевскую премию, профессор Финикуиди, узнав о применении немцами отравляющих газов на реке Ипр, решил создать оружие возмездия.

…увы, погибнув в результате взрыва своей лаборатории под Парижем.

Вместе с ним погибла и его супруга, урожденная фон Дитрих (а по другой линии — графиня фон Зигфрид), по первому браку — русская княгиня.

– —

Из белоэмигрантской газеты от 1923 г.

(На ротапринте. Тир. 50 экз.)

…И лишь сейчас стали известны подробности о гибели доблестного русского генерал-майора В. С. Белозерцева.

Герой Плевны и Геок-Тепе, этот славный генерал вполне миролюбиво принял события февраля 1917 г., но перенести позор, связанный с разгоном Учредительного собрания, учиненный узурпаторским правительством Ленина и Троцкого, не смог.

Несмотря на свои преклонные лета, участвовал в Ледовом походе генерала Корнилова, затем стал заметной фигурой в штабе Добровольческой армии, сперва у Деникина, потом у Врангеля. Однако после захвата Крыма красными отказался эмигрировать вместе с ген. Врангелем и, оставшись в Крыму, принял мученическую смерть.

По нашим сведениям, обнаружен в Севастополе висящим среди других «Добровольцев» на уличном фонаре.

Так же нам известно, что последнее два слова, которые он произнес перед казнью, были: «Сбылось… Фатима…» Но что он при сем имел в виду, так и останется для нас тайной.

…в наших сердцах.

Вот и все, что от Вас осталось, храбрый, хоть и в чем-то забавный генерал: 50 экз. ротапринтных соболезнований.

– —

Наконец:

…В силу изложенного, Ревтрибунал постановил: царского наймита, прокурора Васильцева…

Говорят, перед расстрелом мой дядюшка, Царствие ему Небесное, держался мужественно.

Между тем вечер гномов переходит в ночь гномов; и будет ли ей когда-либо конец?

Юрий Васильцев.

Примечания

1

О Юрии Васильцеве см. в книгах В. Сухачевского «Тайный Суд», «Сын палача» и «Слепень».

2

Об этом см. в книге В. Сухачевского «Злой Октябрь».

3

28 июня (16-го по старому стилю) 1914 года Гаврила Принцып в Сараево застрелит престолонаследника Австро-Венгерской империи Франца Фердинанда, что послужит причиной начала 1-й Мировой войны.

4

Дама полусвета.

5

Геок-Тепе — крепость в Туркестане, взятая в 1881 г. отрядом генерала М. Д. Скобелева.

6

Про себя (итал.)

7

О времена, о нравы! (Лат.)

8

О дальнейшей судьбе следователя Лежебоко см. в книге В. Сухачевского «Злой Октябрь» («Из архивов Тайного Суда»).

9

От франц. petit-jeux («маленькие игры») — нечто наподобие игры в фанты. Описано, например, в романе Ф.М. Достоевского «Идиот».

10

Телеграммы были вложены меж страниц рукописи на этом самом месте. О том, как Петру Аристарховичу удалось впоследствии добыть столь секретные документы, не берусь догадываться. — Ю. В.

11

Губерния не установлена. Кем вставлена эта вырезка, моим отцом или автором настоящего повествования, догадаться не могу. — Ю. В.

12

Общим столом (фр.)

13

Персонаж философской повести Вольтера «Кандид».

14

Столыпина.

15

½ копейки.

16

Купцам 3-й гильдии разрешалась торговля лишь внутри одной губернии, 2-й — по всей России, и лишь 1-й — заниматься и международной торговлей.

17

Мои извинения (англ.)

18

Впрочем, читатель по ходу развития сюжета наверняка сумеет кое-что из этого для себя восстановить. — Ю. В.

19

Любовь и смерть (фр.)

20

Персонаж романа Достоевского «Идиот» Фердыщенко в ходе пети-жё признался, что украл однажды три рубля, а вина была свалена на горничную

21

Очевидно, эти открытия мой дальний родственник сделал во время своих похождений, которые описал на утерянных страницах. — Ю. В.

22

Чин, соответствующий войсковому полковнику, а по полицейской лестнице — даже ближе к генеральскому.

23

Святая простота (лат.)

24

Дословно «ужасный ребенок» (фр).

25

Отдел разведки германского Генерального штаба.

26

О гибели генерала Богоявленского см. в книге В. Сухачевского «Превыше всего! или Погоня за Черным Аспидом» серии «Из архивов Тайного Суда».

27

Как лицо, ведающее о Тайном Суде больше иных на этом свете, могу сказать, что при всей относительной верности рассказа генерала, в данном случае он, право, порядком преувеличивал. — Ю. В.

28

Смысл жизни (фр.).

29

Вы понимаете (фр.).

30

Приведенная телеграмма и следующая за ней депеша отчего-то находились между листами на этом самом месте. Возможно, сие произошло по ошибке, но все-таки я решил здесь их и оставить. — Ю. В.

31

Очевидно, подразумевается убийство Франца Фердинанда в боснийском Сараеве. — Ю. В.

32

Данная депеша датирована более ранним числом.

33

Бесподобно! (Исп.)

34

Анекдот этот, уже изрядно отрастив бороду, дошествовал и до меня, поэтому восполню пробел. (У тех читателей, кому он известен, покорно прошу прощения.) Вот он.

Вдовушка просит своего знакомого, пожилого актера:

— Иван Александрович, а не продемонстрируете ли мне, как умел любить Александр Македонский?

— Извольте. (Демонстрирует в полном объеме.)

— …А теперь — как любил Юлий Цезарь!

— Пожалуйте…

— …А теперь — как Наполеон!

— Пожалуйте…

— …А теперь покажите, Иван Александрович, как умеете любить вы!

— Никак невозможно, сударыня.

— Отчего же?

— Давно уж утратил мужскую силу.

— Гм… Но как же вы — только что?!

— А-а… Ну, там все просто, там — всего лишь система господина Станиславского.

Ю. В.

35

Что происходит?!.. (Нем.)

36

Черт побери!.. (Нем.)

37

Невероятно! (Нем.)

38

Очевидно, утерянное. — Ю. В.

39

Осел (фр.)

40

Тут я буду вынужден время от времени несколько сглаживать его весьма сбивчивую речь. — Петр Васильцев.

41

Взяли с поличным (англ.)

42

Командующий Варшавским военным округом.

43

Под псевдонимом «Икс» работал провокатор Р. В. Малиновский, расстрелянный большевиками в 1918 г. Под псевдонимом «Фикус» — по одним сведениям, большевик Бахтадзе, по другим — И. С. Джугашвили, будущий Сталин. О «Мухе»-Ледневе, провокаторе и одновременно убийце, см. в романе В. Сухачевского «Злой Октябрь» («Из архивов Тайного Суда»).

44

Человека чести (фр.)

45

Они оказались между страницами на этом самом месте, и отнюдь, я полагаю, не случайно. Здесь ее их и вставляю. — Ю. В.

46

Командующий 2-й армией, бесславно погибшей в Восточной Пруссии в самом начале войны.

47

«Московский общедоступный художественный театр». В описываемое время уже официально именовался МХТ, ибо после (якобы) самоубийства своего покровителя Саввы Морозова не мог поддерживать общедоступно низкие цены на билеты в галерку.

48

Героиня оперетты Легара «Веселая вдова».

49

Знаменитый тенор Мариинского театра.

50

Завтра (итал.)

51

Судя по всему, это публикация от более позднего числа, т. к. официальная мобилизация была объявлена лишь в конце июля, что и вызвало объявление войны со стороны Германии. — Ю. В.

52

Фанариоты — прямые потомки (как они считали) древних эллинов, жившие в Османской империи на острове Фонарь близ берегов Греции. В XVII в. были поголовно вырезаны турками. В последствии Фанариотами стало именовать себя все греческое население Стамбула.

53

Закон, принятый при Александре III, согласно которому дети из низов за редким исключением не допускались к гимназическому, а тем более к университетскому образованию.

54

Венерических заболеваний не имеет. (Нем.)

55

Это был превосходный маневр германского командования. Их дивизии покинули Восточную Пруссия, 2-я армия генерала Самсонова вступила на территорию, свободную от противника, и разбрелась по ней. Вскоре Самсонов потерял связь с войсками.

После этого 1-я немецкая армия Гинденбурга вернулась по тому же Данцигскому коридору и начала громить армию Самсонова, одну дивизию за другой. Вскоре 2-я армия как боевое соединение перестала существовать. В плен попало более 60 тысяч.

56

Командующий 1-й армией, так же вступившей в Восточную Пруссию в августе 1914 г, в самом начале войны.

57

Военный министр.

58

«Ты моя любовь…»

59

Скобелев.

60

Поверьте, мой генерал, я действительно успела вас полюбить.

61

Когда вас поведут на виселицу, мой генерал, вспомните обо мне.

62

В 1613 г., после коронации первого из Романовых, Михаила, был повешен 5-годовалый сын Марины Мнишек и Лжедимитрия («воренок»).

Марина Мнишек прокляла тогда род Романовых и предрекла ему гибель через 300 лет.

63

«Природа» (англ.)

64

Патриотических убеждениях (нем.)

65

Да здравствует свобода! (Фр.)

66

Депеша эта, отправленная через два дня после описанных здесь событий, по какой-то причине помещена именно здесь. Вероятно, в этом имелся какой-то смысл, поэтому здесь же ее и оставляю. — Ю. В.

67

Утерян. А было бы весьма любопытно! — Ю. В.

68

В эту пору министр внутренних дел.

69

В таком случае, давайте пройдем в гостиную (англ.).

70

Господин инженер, советую вам сейчас покинуть отель. Надеюсь, путь уже свободен. Передайте привет дядюшке нашей гостеприимной княгини. (Англ.)

71

Да, благодарю вас. Так я и поступлю. (Англ.)

72

Вы понимаете? (Фр.)

73

Мои извинения (исп.)

74

Ужас и грязь (исп.)

75

Начинаю (исп.)

76

Нищеты (исп.)

77

С. И. Мамонтов (1841–1918), крупнейший российский предприниматель и меценат, стал жертвой своих конкурентов, имевших обширные связи среди крупного чиновничества. В результате он был несправедливо обвинен в мошенничестве, полностью разорен и некоторое время провел в тюрьме.

78

Гореть ему в аду! (Исп.)

79

Простите за подробность (исп.)

80

Вылечим (фр.)

81

Разумеется! (Исп.)

82

Кровавый ужас (исп.).

83

Санкт-Петербург в 1914 г., в связи с началом Мировой войны, был из патриотических соображений переименован в Петроград.

Тут мне не могут не вспомниться слова из любимого мною в детстве романа Р. Стивенсона, где пират Сильверс говорит (в моем вольном переводе с английского): «Все они погибли оттого, что слишком часто меняли названия своих кораблей». — Ю. В.

84

Господину Жюльену Дюнуа для господина Жерома Хлебородова.

Content

Декамерон 1914
Сухачевский Вадим

ПРЕДИСЛОВИЕ ЮРИЯ ВАСИЛЬЦЕВА, ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ТАЙНОГО СУДА

РУКОПИСЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОГО СТАТСКОГО СОВЕТНИКА, ПРОКУРОРА N-ской ГУБЕРНИИ ПЕТРА АРИСТАРХОВИЧА ВАСИЛЬЦЕВА

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Вечер первый

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Вечер второй

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Вечер третий

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Вечер четвертый

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Вечер пятый,

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Вечер шестой

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Вечер седьмой

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

Вечер восьмой

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ

Вечер девятый

ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ

Вечер десятый,

ДЕНЬ ГНОМОВ, —

ДЕНЬ ГНОМОВ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

Примечания