Насыри Каюм

Сайт Яхъя Зиятдин

Повесть об Абу-Али-сине

Радик Салихов

Каюм Насыри

Имя Каюма Насыри сегодня известно каждому, кто хотя бы немного знаком с историей и культурой татарского народа. Память о выдающемся просветителе не только не померкла за последние десятилетия, но и была увековечена в названиях улиц, в мемориальных местах и музеях, в массовом издании и широкой пропаганде его трудов. Однако посмертная слава и благодарность потомков послужили всего лишь небольшим вознаграждением человеку, который на протяжении всей своей жизни, находясь в счастливом поиске истины, в то же время постоянно испытывал непонимание и даже неприязнь современников, бедность и неудачи, холодное, беспросветное одиночество.

Каюм Насыри родился 2 февраля 1825 года в деревне Верхние Ширданы Свияжского уезда Казанской губернии (ныне Зеленодольский район РТ) в семье известного богослова и мастера каллиграфии Габденасыра бин Хусейна. Известно, что родоначальником этой старинной и очень уважаемой династии был некий Бираш баба, обосновавшийся на правобережье реки Волги еще во времена Казанского ханства. С тех пор на протяжении нескольких столетий многие его потомки являлись признанными лидерами местных мусульман, исполняя обязанности сельских старост и указных мулл.

Дед Каюма — Хусейн бин Альмухамед, окончив прославленное медресе Сагита Ахметова в деревне Берези (ныне Атнинский район РТ), во второй половине XVIII — начале XIX века был имамом в Верхних Ширданах, с успехом занимался преподавательской и научной деятельностью. Он оставил ряд рукописных трудов по арабскому синтаксису и грамматике, пользовавшихся большой популярностью у шакирдов того времени. К сожалению, его сын Габденасир, несмотря на блестящие способности и фундаментальные знания в области исламских наук, полученные в самых авторитетных центрах татарского мусульманского просвещения в Казани, в деревнях Берези и Маскара (ныне Кукморский район РТ), не стал проповедником.

Образованный, хорошо знавший русский язык Насыр-мулла все силы и время отдавал заботам о родном ауле и односельчанах. Как впоследствии писал Каюм Насыри, "сострадание к чужой беде, отзывчивость к людям и множество добрых дел… снискали ему уважение и признательность народа, прозвавшего его "милосердным". Общественные проблемы так и не дали Габденасиру хазрету возможности официально проповедывать в сельской мечети. Однако, подобно своему отцу Хусейну, он достаточно плодотворно занимался теорией арабского языка и профессиональной перепиской восточных книг.

Таким образом, судьба Каюма Насыри была во многом предопределена семейной историей и традициями, замечательным примером его предков. Освоив основы грамоты и веры в деревенском мектебе, он по совету отца в 1855 году уезжает в Казань в медресе при пятой соборной мечети, где тогда преподавал их земляк и давний друг Ахмед бин Сагит аш-Ширдани (1793–1863). Этот священнослужитель был известен не просто как прирожденный педагог и талантливый ученый, но и как прогрессивный имам, убежденный сторонник религиозного реформатора Г.Курсави. Учеба под началом такого человека помогла Каюму развить природную любознательность и критическое мышление. За короткое время он освоил турецкий, арабский и персидский языки, основы мусульманской философии и права. Большой интерес проявлял молодой человек к изучению русского языка. Вероятно, в поисках живого общения и литературы Каюм познакомился с представителями русской интеллигенции и православными миссионерами, которые вскоре сами предложили одаренному мусульманину занять должность преподавателя татарского языка в Казанском духовном училище.

В 1855 году Каюм Насыри начал давать уроки будущим христианским священнослужителям, и через несколько лет, набравшись педагогического опыта, перешел на аналогичную работу в Казанскую духовную семинарию. Для мусульманина это был по-настоящему смелый, даже отчаянный шаг. Общественное мнение казанских татар в то время категорически не одобряло сотрудничество правоверных мусульман с православным государством в образовательной сфере.

Вековые предубеждения, связанные с боязнью христианизации, сделали молодого учителя изгоем среди единоверцев. Круг его общения сузился до преподавателей и учащихся семинарии и университета. Каюму выделили крохотную комнату на чердаке семинарского здания, где он до глубокой ночи засиживался над восточными рукописями, русской и европейской литературой, конспектами и набросками первых своих сочинений.

Новый и, пожалуй, самый важный этап в жизни педагога начинается в семидесятых годах XIX века, когда правительство, озаботившись автономией мусульманского конфессионального образования, приняло ряд мер по его интеграции в систему государственного российского просвещения. Важнейшей задачей тогда считалось введение обязательного обучения шакирдов мектебов и медресе русскому языку, повсеместное создание светских русско-татарских школ. Реализация этих решений шла крайне тяжело, встречая сопротивление духовенства и мусульманского населения. Без того непростое положение усугублялось отсутствием кадров национального учительства, имеющего профессиональный опыт и владеющего государственным языком.

Наверное, единственным мусульманином в Казани, способным на ведение плодотворной педагогической работы в новых татарских учебных заведениях, был Каюм Насыри. Он с воодушевлением взялся за организацию такой школы в Забулачной части города, сначала на Мокрой улице, а затем в самом сердце Старотатарской слободы, неподалеку от мечети "Марджани". Но, как это обычно бывает с первопроходцами, неутомимый просветитель вместо признания получил лишь проблемы и неприятности. Для большинства татар он так и остался "Урыс Каюм" — "Русским Каюмом", а для чиновников Министерства народного просвещения — излишне самостоятельным учителем, не желавшим заниматься откровенной миссионерской деятельностью. Насыри до последнего пытался сохранить свою школу, платил из своего скудного жалованья и за аренду помещения, и за учебники и даже отдавал последние деньги бедным ученикам на еду и одежду. Однако конфликт с инспектором татарских училищ В.В.Радловым зашел очень далеко и в 1876 году Каюм Насыри вынужден был оставить учительскую работу.

Одиночество и спокойная жизнь на квартире у муэдзина Галеевской мечети на Сенной улице (ныне ул. П.Коммуны,35) помогли недавнему отставнику заняться серьезной научной деятельностью. Именно в эти годы он создает наиболее значительные произведения в области татарского языкознания, педагогики, методики обучения, истории и литературы. У него появилось больше времени на издание своего календаря, который просветитель периодически выпускал с 1871 года. Каюм Насыри пользовался огромным уважением в научном сообществе Казани. Результаты его этнографических и исторических исследований с большим интересом заслушивались на заседаниях Общества археологии и этнографии Казанского университета, членом которого он являлся на протяжении довольно долгого времени.

Трудом всей жизни Каюма Насыри можно назвать объемистый том его своеобразных проповедей и наставлений "Плоды собеседований", вышедший в 1884 году в университетской типографии. Это произведение, представляющее собой выражение всей татарской просветительской идеологии, и сегодня имеет огромное воспитательное и научное значение.

Личная жизнь подвижника так и не сложилась. Неудачи следовали за ним по пятам. В 1885 году, после пожара, в котором сгорела вся его библиотека, Каюм Насыри вынужден был уехать в родную деревню и зарабатывать на кусок хлеба тяжелым крестьянским трудом. Возвращение в Казань не избавило его от мытарств. Отсутствие семьи, гордый, вспыльчивый и довольно противоречивый характер только усугубляли одиночество неоцененного современниками мыслителя. Интересные заметки по этому поводу оставил Дж. Валиди, который писал: "…Насыров был человек нервный, чудаковатый, жил замкнуто, не любил общаться с людьми, не умел приобретать себе сторонников. Его жизнь прошла в маленькой квартире, без жены, без детей; он имел при себе в качестве прислуги только мальчиков, которых постоянно сменял и которыми вечно был недоволен". Дж. Валиди приводит также слова известного татарского журналиста и педагога Х.Максуди, рассказавшего буквально следующее: "Получив из Закавказья письмо, в котором автор просил меня прислать материалы по казанской литературе… я обратился… к Каюму Насырову и застал его в чулках и овечьей шубе; выслушав мою просьбу сообщить свою биографию и дать фотографическую карточку, он ответил в том смысле, что не хочет давать о себе никаких биографических сведений для того народа, который до сих пор знать его не хотел и который обрекает на голодную смерть своих писателей; что он не имеет никакой такой фотографической карточки и никому не будет интересно смотреть на его безобразное лицо".

Конечно, скоропалительные выводы старого учителя были продиктованы горькой обидой, но вряд ли они были оправданны. Каюм Насыри стал настоящим кумиром для молодой татарской интеллигенции конца XIX — начала XX века — Г.Тукая, Ф.Амирхана, Г.Ибрагимова, Г.Камала и других, стоявших у истоков профессиональной национальной литературы, театра, искусства и науки.

Просветитель, которого на закате дней разбил паралич, скончался 20 августа 1902 года и был похоронен шакирдами медресе "Мухаммадия" на кладбище Новотатарской слободы города Казани.

Зиятдин Сайт Яхъя

Каюм Насыри

Повесть об Абу-Али-Сине

Зиятдин Сайт Яхъя, автор книги «Канжинаи хикмет», посвященной великому Абу-али-сине, так писал, обращаясь к читателям, о причинах, побудивших его к созданию своего произведения: «Я, ваш покорный слуга, много слышал в свое время от знающих людей об удивительных делах, совершенных великим Абу-али-синой, и о занимательных историях, связанных с его именем. Впечатления от этих рассказов и преданий побудили меня написать книгу о легендарном Абу-али-сине.

До меня такую попытку предпринял некто Хасан Мадхи, написавший повесть, посвященную Абу-али-сине. Свою книгу Мадхи преподнес турецкому султану Мураду Третьему, но якобы султан отверг дар Мадхи. Работая над книгой об Абу-али-сине, я, естественно, заинтересовался книгой Хасана Мадхи, разыскал ее и, тщательно изучив, пришел к выводу, что Мадхи не столько занимался обработкой существовавших сказаний, сколько выдумывал их сам. Собственная фантазия Хасана Мадхи оказалась бедной, именно поэтому, как стало известно мне, его книгу не принял султан Мурад. В работе над «Канжинаи хикмет» из книги Мадхи я не смог почерпнуть ничего полезного. В своем изложении сказаний о мудром Абу-али-сине я опирался прежде всего на исторические факты, приведенные в многочисленных трудах, посвященных Абу-али-сине как ученому, и постарался бережно сохранить предания о нем как о человеке, передававшиеся из уст в уста десятками поколений.

При работе над книгой я с вниманием относился к советам знатоков жизни Абу-али-сины.

Труд мой, начатый с благословения аллаха в Искедаре, я закончил в Ладенде. Я назвал свою книгу «Канжинаи хикмет» и с волнением выношу ее на суд взыскательного читателя».

О переводе на татарский язык книги «Канжинаи хикмет».

«Канжинаи хикмет» — книга, посвященная Абу-али-сине (Авиценне), вышла в свет в Казани в 1281 году по хижре. К большому сожалению, в тексте автором употреблено много арабских и персидских слов и выражений, затрудняющих понимание смысла для читателей, не владеющих этими языками. И поскольку желающих ознакомиться с легендами и сказаниями об Абу-али-сине немало, я взял на себя труд перевести эту книгу на язык, понятный мусульманам, проживающим в России.

Итак, вниманию читателя предлагается перевод «Канжинаи хикмет», книги об Абу-али-сине, сделанный вашим покорным слугой Габделькаюмом, сыном муллы Габденнасыра.

Начало начал, или рассказ о рождении близнецов Абульхариса и Абу-Али-сины и первые их приключения на нелёгком пути к познанию мудрости

Все в жизни начинается с рожденья… Как сообщают летописцы и утверждают сказители, в триста семьдесят третьем году по хижре — лунному календарю — в Бухарском государстве, в селении Шаджег в одной семье родились два сына-близнеца. И отец с матерью им дали имена: одному — Абу-али-сина, другому — Абульхарис. Со временем Абу-али-сина стал знаменитым мудрецом, и селение Шаджег как место его славного рождения стало известно всему утру. Вошел в историю и город Самарканд, где в возрасте восьмидесяти одного года Абу-али-сина, увы, скончался и в четыреста пятьдесят четвертом году по хижре был похоронен там со всеми почестями.

Все в жизни начинается с рожденья. Потом человек умирает, но после смерти продолжают жить его достойные дела. И мы в конце повествования расскажем о смерти мудреца. А сейчас наша повесть о братьях-близнецах.

…Исполнилось им по четыре года, и отдали родители их в школу, чтобы наставники воспитывали детей в благонравии и обучали разным наукам. Не одинаково давалось мальчикам учение. Абульхарис был менее одаренным и труднее постигал науки. А вот Абу-али-сина удивлял всех проворством ума, памятью, смекалкой и умением. И был он выше всех в беседах и спорах и так умен, что мог, как говорится, самый тонкий волосок рассечь на сорок волосков. И не было равных ему. Лишь с Платоном, греческим ученым, наставники могли его сравнивать, а был Абу-али-сина еще ребенком.

Дошло до наших дней одно предание. Рассказывают так: в школе ученики, поспорив между собой, решили испытать Абу-али-сину и, когда вышел, подложили под его постилку лист бумаги. Ничего не зная об этом, Абу-али-сина, вернувшись, сел на свое место и тут же удивленно стал переводить взгляд с пола на потолок, с потолка на пол. Тогда ученики спросили его: «Скажи, что тебя так удивило?» И Абу-али-сина ответил им: «Стал ниже потолок иль выше пол — я не пойму, но что-то изменилось». Таким тончайшим чутьем он обладать.

Как река стремится к морю, так Абу-али-сина стремился к знаниям, постоянно воспитывая себе волю, ум, усердие. И к двенадцати годам он настолько преуспел что заимел своих учеников. И все же он оставался ребенком, и ему не были чужды забавы, игры, озорство. Каждый день до полудня он учился сам и обучал других, а потом играл со своими Товарищами на улице. Старшие ученики не одобряли его и говорили; «Ты умнее всех, неужели тебе не унизительно играть с глупцами?» На это Абу-али-сина отвечал им: «Свои законы есть у каждого возраста. Законы детства — игры и забавы».

Короче говоря, ни в Бухаре, ни близ ее никто не мог сравниться умом и знаниями с Абу-али-синой. А его звала в дорогу жажда новых знании и, уговорившись с братом Абульхарисом, они вместе отправились странствовать по белому свету.

Немало обошли они земель от моря и до моря, увидели немало городов, вели беседы с мудрецами и с их учениками и посещали места захоронений святых пророков.

Вот однажды, когда дорога вела их на запад, туда, где солнце лик свой прячет на ночь, они попали в незнакомый город, и в нем решили пожить дня два иль три.

И чтобы ознакомиться с городом, они пошли по его улицам и базарам. И услышали глашатая. Он громко возвещал:

— О мусульмане! Слушайте и запоминайте! Не раньше и не позже — только завтра — раскроется в горе пещера! Все, кто желает побывать в пещере, не мешкайте, готовы будьте завтра! Остановились братья. Что за чудеса? Никогда не слышали они о такой пещере, которая может раскрываться. И что за смысл оповещать о том народ? Им нужно было знать, что в этом таится. Один словоохотливый прохожий поведал им:

— Рассказывают так: во времена Дауда-пророка жил мудрец. Известно его имя — Фисагурис. Написал он «Большую книгу знаний». И преподнес ее царю Дауду. Был умным царь и понял, что книга эта есть бесценный дар. «Книгой Фисагуриса назвал он раздумья мудреца и чтил его науку. Когда Дауд скончался, венец пророка принял Сулейман. Чтил «Книгу Фисагуриса» и он. И захотелось Сулейману, чтоб воле царской послушен был мудрец. Но не приучен был мудрец к приказам, и он не внял желанию царя. И силой подчинить решил царь мудреца. Неисчислимое собрал он войско и двинул против Фисагуриса. Могущество свое царь показал. Но мудрость тоже не бессильна: и тотчас пропив войска Сулеймана поставил Фисагурис столько конных и столько пеших, сколько у царя. Сошлись войска. На поле битвы вышел воин Сулеймана, чтоб в поединке победить врага. Из войска Фисагуриса такой же точно воин вышел. И были воины похожи так, как похожими бывают близнецы. И в новых поединках встречались все новые и новые бойцы, и были так они похожи друг на друга, как похожими бывают две капли дождевой воды, и различить их было невозможно.

В тот день казалась битва бесконечной. Но как определить, кто победил?..

Наутро Фисагурис с богатыми дарами пришел к царю и молвил, поклонившись: «Прости меня! Ты проявил всесильность царской власти, я показал, на что способна мудрость. Я не вражды с тобой ищу, а дружбы, так не таи обиды на меня».

Царь Сулейман, увидев, как отважен Фисагурис, как мудр он и как силен, отнесся к нему с почтением и великим уважением и попросил, чтоб Фисагурис стал визирем его. Что ж, просьба — не приказ, и Фисагурис служить остался при дворе царя, и верным был ему до самой смерти. Он много знал, он изучал явления природы, и химию, и магию, и волшебство, узнал он первый, как можно человеку невидимым на время становиться. Да, да, он очень много знал, умел он много, но средства вечной жизни не нашел. И умер. А после смерти, чтобы его труды навек бесследно не исчезли, все книги Фисагуриса собрали и спрятали в огромную пещеру, вход преградив в нее волшебной дверью. Лишь раз в году открыта эта дверь, но только три часа, и каждый может в течение недолгих трех часов там быть, смотреть, читать любые книги и мудрости великой набираться. Но надо помнить об условии одном: за каждую попытку сделать запись, страницу вырвать, книгу унести ждет человека смерть. И это для того, чтоб мудрость в злые руки не попала, а только сеяла добро. Вот чем пещера наша знаменита…

И незнакомец с братьями простился.

Услышав этот удивительный рассказ, Абу-али-сина сказал:

— Поистине чудесная пещера, в ней непременно мы побывать должны. Но три часа… Что можем мы успеть за столь короткий срок? И если каждый год ходить в» пещеру, по три часа за чтеньем проводить, пожалуй, нам не хватит нашей жизни, чтоб книги все пересмотреть. Давай, на этот раз в пещеру не пойдем мы, а в этом городе останемся на год. Помолимся аллаху и, с его благословения, начнем приготовления свои, чтоб через год, войдя в пещеру эту, могли пробыть в ней за работой ровно год и просмотреть все до единой книги, которые оставил Фисагурис.

Абульхарис согласился с братом. И остались они в городе и начали свои приготовления. И, готовясь к долгой жизни в подземелье, они старались предусмотреть все. Есть приучились совсем помалу — всего несколько капель оливкового масла в день, а воду пили только один раз в месяц. Рассчитали они и необходимое количество масла на год для светильников.

Питаться в будущем решили сушеным сердцем горного козла. Они перемололи сушеное сердце и тщательно смешали с миндальным маслом и выставили смесь на солнце. Под солнцем масло впитывалось в сердце, и снова в массу добавляли масло, и выставляли смесь на солнце.

И так поступали они в течение сорока дней. Потом братья скатали из готовой массы шарики величиной с орех. И достаточно было проглотить всего один такой орешек, чтобы сорок дней не чувствовать ни голода, ни жажды…

Год в сборах пролетел быстрей, чем сон, и вот уже опять кричит глашатай, что вход в пещеру открытым будет завтра.

Припрятав под одеждами припасы, с большой толпой вошли в пещеру братья и незаметно спрятались в тени.

Мгновеньем промелькнули три часа, огромная пещера опустела, закрылся вход, и воцарилась тьма.

Но что для братьев тьма? Они кресалом из кремня высекли огонь, зажгли светильники и, освещая пред собою путь, пошли по подземелью.

Там было много комнат. Возле стен расставлены удобные сиденья. А по углам, струясь, звенели родники.

И было много книг.

Осмотрев все, Абу-али-сина и Абульхарис совершили омовение, очертили круг и приступили к изучению книг.

Страницы замелькали в их руках. И что особо важным находили, записывали братья на листках, но не чернилами, а соком лука. Невидим на бумаге след от лукового сока, и потому прочесть написанного там никто не сможет, а если подержать лист над огнем, огонь проявит буквы.

Счет дням они вели, следя за маслом, которое сгорало равномерно. По очереди спали, ничем друг друга они не отвлекали — ценным было время.

И дорожа минутой каждой, за год они узнали столько, что никому не хватит века жизни осмыслить хотя бы половину этих знаний.

…В светильниках уже кончалось масло, а это значит, что кончался год их пребывания в книжном подземелье!

И стали братья ждать волшебного мгновенья, когда откроется пещера вновь.

И вот однажды раскрылся вход, и хлынул беспорядочной толпой народ с одним стремленьем — скорей до книг добраться.

Тем и воспользовались братья и незамеченными вышли из пещеры.

Но за год, проведенный в подземелье, так внешне изменились братья, что потеряли облик человечий. Их головы и лица обросли, а выросшие ногти похожими были на когти у медведя. И потому, как от зверей; от них прохожие бежали.

А на беду как раз в это время люди искали двух колдунов, измучивших народ своими злыми кознями. Отчаявшиеся люди приняли Абу-али-сину и Абульхариса за этих колдунов и набросились на них с криками: — Вот они! Держите их! Не отпускайте! Слава аллаху, наконец-то они попались!

Разъяренная толпа связала братьев по рукам и ногам я потащила к падишаху.

Был падишах невежествен и глуп, не стал он вникать в суть дела и не понял, кто перед ним. Ведь у того, кто чтит аллаха, лицо озарено особым светом и с колдуном не спутаешь его. Но падишах был туп, он был уверен, что перед ним два страшных колдуна, и он велел немедленно казнить их.

И то сказать, досуг ли падишаху подробно чью-то разбирать вину, искать свидетелей и доказательств, когда ему дозволено судьбою судить, как пожелает только он. Он может оскорбить, обидеть и даже невиновного казнить…

Толпа поволокла несчастных братьев на площадь, где их ждали палачи с большими обнаженными мечами.

В глаза друг другу братья заглянули. И прочитал Абульхарис во взгляде брата: «Не для того с таким трудом мы год осваивали знанья, чтоб глупой смертью умереть. Пора на деле нам проверить наши знанья. Я ухожу!»

Был рядом с местом казни водоем. Абу-али-сина промолвил заклинанье, резко сбросил с плеч руки палачей и нырнул в водоем. Толпа бросилась за ним. Но как найдешь того, кто стал невидим? Пока встали Абу-али-сину, Абульхарис тоже не терял время. Он также прошептал заклинанье, и веревка, что туго обвивала его тело, ослабла и, взлетев, зацепилась за крышу падишахского дворца. Абульхарис в мгновенье ока поднялся наверх и тут же, словно облако, растаял.

— Держите колдунов! Держите их! — неистово кричала толпа. Но делу криком не поможешь, тем более, что братьев след простыл. Ахнули падишах и его приближенные, ахнул от изумления народ, и теперь уже никто не сомневался, что это были колдуны. И разгневанные люди решили искать их.

А пока они ищут колдунов, мы расскажем о новых приключениях мудрого Абу-али-сины и его брата Абульхарису.

Продолжение чудес, или сказание об Абульхарисе и падишахе Багдада

Итак, мы расстались с братьями на том самом месте, где их ожидала неправедная казнь. Удивились мы вместе с народом их внезапному исчезновению. Но не зря провели год в пещере Абу-али-сина и Абульхарис и прочитали горы мудрых книг. Могущественная сила перенесла Абу-али-сину в Каир, а Абульхарис оказался в славном городе Багдаде.

О прекрасный Багдад! Ты полон радости и всякого соблазна. Абульхарис, забывший за год все удовольствия жизни, вновь нашел их на твоих улицах. В развлечениях Абульхарис потерял было счет времени, но однажды, вдруг спохватившись, он сказал себе: «Остановись, правоверный! Разве в развлечениях смысл жизни? Вспомни — ты ведь много знаешь и многое умеешь!»

И решил Абульхарис построить невиданную баню с сорока куполами на радость жителям Багдада и, конечно, себе не в убыток. Нашел он в лесу огромное дерево, срезал с него сорок одинаковых прутиков и принес их на одну из окраинных улиц Багдада. Потом накинул на каждый прут по полотенцу, прочитал заклинание, дунул на каждый…

И в миг прутья приобрели облик человеческий, и сорок близнецов-красавцев выстроились перед Абульхарисом, готовые выполнить любое приказание своего хозяина. И велел им Абульхарис за семь дней построить огромную баню. И чтобы баня была с сорока куполами, и чтобы под каждым куполом был служитель-красавец, безропотный и безмолвный, и чтобы оказывал он все услуги любому, пришедшему в баню. Словом, должна быть баня в тысячу раз лучше лучших!

И прошли семь дней, и взорам жителей Багдада предстала невиданная баня с сорока куполами. И потянулись в баню бедные и богатые, служивые и торговцы, и не было ни одного, кто, хоть раз побывав в этой бане, не желал бы посетить ее снова. Поражала баня и внутренним убранством, и проворством слуг бессловесных. Никогда в Багдаде не знали лучшего места для отдыха.

Весть о чудесной бане дошла и до падишаха. Мудрый падишах Багдада был человеком любознательным и решил вместе с визирями и советниками посетить диковинную баню. Побывал падишах под всеми куполами, осмотрел все закоулки и понял, что простым смертным людям не под силу за семь дней построить такую огромную баню. Удивили падишаха и сорок безмолвных юношей, похожих один на другого, как капли дождя. Пробовал падишах задать им вопросы, но не услышал от них ответа, хотя любое желание его они выполняли мгновенно. И понял мудрый падишах, что баня эта — не простая, что есть в этом деле какая-то тайна.

Ни с кем не поделился падишах своими мыслями, а, вернувшись во дворец, велел позвать Абульхариса. С большим почтением и всяческим уважением он встретил гостя и стал расспрашивать о бане.

— Как можно за семь дней построить такую огромную баню с сорока куполами? Это не под силу простым смертным, — сказал падишах.

Абульхарис, идя во дворец, взял с собой одного юношу. И кивнув в его сторону, Абульхарис ответил:

— О властелин мой, падишах несравненного Багдада! Есть у меня в услужении сорок таких вот юношей. Любой из них за семь дней сделает все, что угодно, даже воз денег достанет! Они и построили баню!

И сказал падишах:

— О премудрый! Они, очевидно, родные, ведь каждый похож на другого, словно капли дождя. Но почему же эти юноши не говорят ни слова, хотя все понимают, они немые?

И Абульхарис ответил:

— О мой падишах, ты прав, эти юноши — родные братья, потому и похожи. А говорить не умеют, потому что выросли они в лесу.

Так сказал он падишаху, но ни словом не обмолвился о том, что это он вдохнул жизнь в те прутья, которые принес из лесу.

И понял падишах Багдада, что не все рассказал ему гость и здесь есть какая-то тайна. И сказал падишах:

— О премудрый! То, о чем говоришь ты, чудесно и крайне удивительно, но в твоих словах скрыта загадка, и она смутила наш разум. Так открой нам загадку свою.

Абульхарис ответил:

— О мой властелин! Юноши эти очень искусны и каждый из них способен на сорок подвигов. То, чему ты свидетель, — всего лишь один подвиг, а тридцать девять подвигов еще за каждым из них.

И сказал падишах:

— На какие же подвиги они способны? Будь настолько любезен, покажи их умение нам.

— Мой падишах, я готов исполнить твою просьбу, но при одном условии — мы должны остаться одни, пусть удалятся свидетели. — Так сказал Абульхарис.

По велению падишаха ушли из дворца его визири, советники и приближенные, даже слуги ушли все до единого.

— Мы одни теперь, — сказал падишах, — так на что же способны твои юноши?

И ответил Абульхарис:

— О мой падишах! Нет ничего, что не смогли бы сделать эти юноши. Они расторопнее любого расторопного, сильнее любого сильного, смекалистей любого смекалистого. Обрати свой взор хоть на восток, хоть на запад, пожелай, что хочешь, и мгновенья не пройдет, как твое желание будет ими исполнено. Ибо на земле они быстрее водопада, а в небе быстрее ветра, и слово твое, по моему велению, будет для них законом.

А был падишах Багдада человеком знающим и осведомленным в науках, любил разговаривать с мудрецами и учеными людьми и беседа его с Абульхарисом затянулась уже далеко за полночь, И сказал падишах:

— О премудрый! Пусть этот юноша исполнит какой-нибудь подвиг.

И ответил Абульхарис:

— О властелин мой, падишах великий! Приказывай, и я все исполню. Взгляни хоть на восток, хоть на запад и молви только слово.

И сказал падишах:

— Не на запад обращен взор мой и не на восток. Взор сердца моего обращен к прекрасной дочери падишаха Сабы. Строен стан ее, и нет равной ей по красоте. И хотя не видел ее я ни разу, но по одним рассказам полюбил ее несказанно. Добром просил я у падишаха Сабы ее руки, не дал он согласия. С войском ходил я на падишаха, силой хотел взять его дочь, — вернулся ни с чем… Сердце мое сгорает от любви, и никто, кроме дочери падишаха Сабы, не сможет меня утешить. Не поможешь ли ты мне, мудрец?

— О мой падишах! — ответил Абульхарис. — Ты повелел и да будет по-твоему!

И подошел он к юноше, безмолвному и единственному свидетелю беседы с падишахом, шепнул что-то на ухо, и тот мгновенно исчез. И не успел Абульхарис сесть на свое место, как желание падишаха было исполнено: в дверях стояла рядом с юношей несравненная красавица — дочь падишаха Сабы. И было изумление в ее лучезарных глазах.

И воскликнул падишах:

— О премудрый! Не во сне ли я? Не чудо ли свершилось на глазах моих? Неужели возможно такое на самом деле?

И ответил Абульхарис:

— О великий падишах, юноша выполнил твое пожелание, и было это для него одним из легких и простых дел. Может, ты ему дашь более трудное задание?

Но падишах, очарованный девушкой, уже ничего не слышал и никого, кроме нее, не видел. Ее можно было бы назвать луноликой, ее можно было бы сравнить с солнцем, но нет — луна и солнце меркли перед ее красотой. Поэты онемели бы, взглянув на нее, а мудрецы забыли бы все свои знания. Падишах не мог отвести взгляда от красавицы, и сердце его трепетало. И все еще не веря глазам своим, падишах сказал Абульхарису:

— О великий мудрец! Мой разум не в состоянии понять случившегося. Как дочь падишаха Сабы оказалась в моем дворце?

И ответил Абульхарис:

— О мой падишах, кто знает об этом лучше самой девушки?

И обратился он к дочери падишаха Сабы.

— О красавица из красавиц! Будь благосклонна, расскажи нам, как очутилась ты здесь?

— О мой господин, — проговорила девушка сквозь слезы, — вы умны и милостивы, вы простите меня, но сначала я хотела бы услышать ответ на свой вопрос: где я?

Конечно, она, увидев падишаха, сразу догадалась, кто перед ней, но ей хотелось услышать об этом от самого падишаха, и падишах Багдада сказал ей, кто он. И тогда снова заговорила девушка, и голос ее можно было бы сравнить с трелями соловья…

— О падишах среди падишахов! Выслушайте рассказ дочери падишаха Сабы. Во дворце отца моего меня очень оберегали. В спальне, где были рабыни мои и служанки, я не должна была спать. Для меня была построена хижра посреди этой спальни и находилась я там одна, и запиралась хижра на ночь. И сегодня, когда закрыли меня в моей хижре, я, как всегда, готовилась ко сну, и вдруг появился этот юноша, он поставил передо мной мои туфли и жестом предложил следовать за ним. Я очень удивилась, как мог он проникнуть в мою уединенную хижру, но, странное дело, я совсем не испугалась его, надела туфли, и неведомая сила подхватила меня и понесла, и не успела я опомниться, как очутилась здесь.

Нет слов описать благодарность падишаха Абульхарису за его чудодейство. Понял падишах, что не простой человек перед ним. И переполнилась его душа уважением к мудрецу.

Призвал падишах слуг и велел отвести для дочери Сабы лучший из дворцов своих, приказал украсить тот дворец дорогим убранством и дать в услужение самых красивых рабынь.

Остаток ночи падишах провел в приятной беседе с Абульхарисом за вкусными яствами, а наутро, собрав приближенных, сообщил им о свершившемся чуде. И попросил падишах Абульхариса стать его визирем и окружил его достойным почетом. Потом было написано послание падишаху Сабы с выражением самого глубокого уважения, почтения и надежды на благосклонность к высоким чувствам падишаха Багдада к дочери падишаха Сабы. И с дорогими подарками послы отправились в город Сабу…

Не скоро послы падишаха Багдада, следуя из города в город, доберутся до дворца падишаха Сабы, но нам ничто не помешает заглянуть в этот дворец и узнать, что там случилось после исчезновения дочери падишаха…

Когда наутро рабы, охранявшие дочь падишаха, открыли двери ее покоя, они замерли от неожиданности. Девушки в хижре не было, и исчезла она давно, ибо зола в очаге успела остыть. Зарыдала кормилица дочери падишаха, заголосили в ужасе рабыни и служанки:

— О великий аллах! Каким чудом сквозь крепкие стены, через запертые двери могла исчезнуть дочь падишаха?

Плача от горя, рассказали они обо всем владыке…

Пуще ока оберегал падишах алмаз своей души, не было для него большего счастья, чем дочь. Узнав о случившемся, в отчаяньи рванул падишах ворот своих одежд и рухнул наземь без чувств. Очнувшись, падишах велел не медля созвать всех ученых, всех толкователей законов веры мусульманской и всех знатоков природы. Когда все собрались, падишах рассказал о тяжелом горе, постигшем его, и попросил у мудрецов совета.

И вот, посоветовавшись, мудрецы, перелистав страницы волшебных книг, обшарив мудрой мыслью небеса и все глухие закоулки земли, нашли, хоть и с трудом, кого искали, и тут же доложили падишаху:

— О падишах! Нашли мы дочь твою — она в Багдаде, ее туда мудрец доставил при помощи волшебной силы…

От гнева падишах весь побелел, стал сам не свой, и дал распоряженье приближенным:

— Немедленно собрать большое войско, идти войною смертной на Багдад, вернуть домой украденную дочь, а город разорить и сжечь дотла!

Но верные помощники его с ним не согласились. Они сказали:

— Мудрый падишах! Душой и телом мы всегда с тобою. Твое несчастье — наше горе. Но выслушай и нас. Известно всем, что падишах Багдада — могучий и бесстрашный властелин. Просил руки он дочери твоей, ты не отдал, и он, влекомый чувством, великим чувством любви, едва-едва ее не отнял силой. Ты знаешь сам, великий падишах, как трудно было выиграть сраженье. Его любовь сегодня рядом с ним, и он к тебе захочет обратиться, чтоб получить согласие твое на брак, к которому всю жизнь стремился. Не будем горячиться, подождем, тем более, что служит у него Абульхарис, могущественный визирь, с которым мы не в силах совладать. И, — не гневись, великий падишах! — но падишах Багдада — это сила, и с ним совсем не худо подружиться, а, может быть, и породниться даже…

И, подумав, падишах Сабы усмирил свой гнев, дал волю разуму, а разум подсказал, что следует вестей ждать из Багдада. И прошло не так уж много времени, как однажды доложили, что из Багдада прибыли послы.

Обрадовался падишах Сабы, словно бы уже увидел дочь. Он приказал достойно встретить послов, и отвести для них отдельный дворец. Так и было сделано все, как велел падишах — с почетом и уважением были встречены послы, проводили их во дворец, угостили изысканной едой и беседою занимали их всю ночь, а утром пригласили к падишаху.

Торжественно их встретил падишах, приветствуя прибытие послов из славного, далекого Багдада.

Рассыпая слова благодарности в честь благородства падишаха Сабы, послы нижайше поклонились и поднесли посланье падишаха из Багдада и великое множество даров.

Как самых уважаемых гостей на самые почетные места посадили багдадских послов. И, развернув посланье из Багдада, могущественный падишах Сабы отдал его помощникам своим, чтоб вслух они посланье зачитали и чтобы написанное там стало достоянием всех, кто в этот миг читающего слышит. В посланьи было сказано:

«Аллах, за что не знаю, щедро наградил меня любовью к дочери твоей. Добром ее руки не получил я.

И силой взять не удалось. Я был в отчаянье, но мне послал аллах в помощники Абульхариса. Он редкой силой разума могуч. Ему подвластно то, что не подвластно ни визирям, ни даже падишахам. Так за неделю — за семь дней всего — он выстроил в Багдаде чудо-баню; там служат сорок чудо-молодцов, на сорок чудо-подвигов способных. Один из них тебе уже известен. Я даже глазом не успел моргнуть, как дочь твоя из города Сабы в Багдаде очутилась. И это, как признался мне мудрец, для чудо-молодца не трудный подвиг. Абульхарис сейчас мой везирь. Таких, как он, еще не видел свет. Ему известно все, что раньше было, что делается где-нибудь сейчас, и даже, то, что дальше с нами будет.

О падишах великий из Сабы, доверься падишаху из Багдада, и посети нас, как свою страну. Увидишь дочь, а она прекрасна, к твоим услугам наша чудо-баня, любой из наших чудо-молодцов. Подумай сам — зачем нам враждовать? Ведь даже Александр Македонский, оружием завоевав весь мир, скончался, так и не достигнув цели. Каким бы ни был сильный богатырь, но время и его сгибает спину, и он не вечен, и его ждет смерть. Жизнь коротка. Так стоит ли ее на распри, ссоры и на войны тратить? Пришлось нам, к сожалению, воевать. Так пусть тот век, что нам аллах оставил, с тобой мы в дружбе, в мире проживем! Велик аллах!» — так заканчивалось посланье могущественного падишаха из Багдада.

Эти спокойные и мудрые слова дошли до сердца всех, кто им внимал. И без сомнений и колебаний падишах Сабы решил на слово доброе ответить добрым словом, на приглашенье дал свое согласье и стал собираться в дорогу. Немедля отправил он в Багдад посла, умевшего так сладко говорить и любого словом успокоить. Собрали караван с богатыми дарами и снарядили слуг. И пробил час, указанный аллахом, и отправился в Багдад падишах Сабы.

…А падишах Багдада с нетерпением ждал возвращения своих посланцев. И, вернувшись в Багдад, они подробно изложили, как их приветил падишах Сабы, как был он добр, внимателен и вежлив и что на приглашение ответил он согласием и очень скоро должен быть в Багдаде.

Был падишах Багдада рад безмерно. Велел он тут же выставить дозорных, чтобы встретить, как положено гостей. Поговорив с Абульхарисом, чей совет ему был дорог, решил великий падишах, что первой встретить дорогого гостя должна любимейшая дочь. И уж за ней пойдут визири и люди султаната.

Как было решено, так было сделано. Увидев дочь веселой и здоровой, обрадовался падишах Сабы, и слезы, увлажнившие глаза, слезами счастья были. И, не таясь, отцу призналась дочь, что люб ей мудрый падишах Багдада.

Довольны оба падишаха. Один улыбкой радостного гостя, другой — свиданьем с дочерью и тем, что встречен он с почтеньем, достойным падишаха из Сабы.

Представлен падишаху из Сабы был также Абульхарис, Из разговоров понял падишах, с каким он мудрецом ведет беседу, и убедился в том, что правда все, о чем он был до этого наслышан.

И, подумав, падишах Сабы усмирил свой гнев, дал волю разуму, а разум подсказал, что следует вестей ждать из Багдада. И прошло не так уж много времени, как однажды доложили, что из Багдада прибыли послы.

Обрадовался падишах Сабы, словно бы уже увидел дочь. Он приказал достойно встретить послов, и отвести для них отдельный дворец. Так и было сделано все, как велел падишах — с почетом и уважением были встречены послы, проводили их во дворец, угостили изысканной едой и беседою занимали их всю ночь, а утром пригласили к падишаху.

Торжественно их встретил падишах, приветствуя прибытие послов из славного, далекого Багдада.

Рассыпая слова благодарности в честь благородства падишаха Сабы, послы нижайше поклонились и поднесли посланье падишаха из Багдада и великое множество даров.

Как самых уважаемых гостей на самые почетные места посадили багдадских послов. И, развернув посланье из Багдада, могущественный падишах Сабы отдал его помощникам своим, чтоб вслух они посланье зачитали и чтобы написанное там стало достоянием всех, кто в этот миг читающего слышит. В посланьи было сказано:

«Аллах, за что не знаю, щедро наградил меня любовью к дочери твоей. Добром ее руки не получил я.

И силой взять не удалось. Я был в отчаянье, но мне послал аллах в помощники Абульхариса. Он редкой силой разума могуч. Ему подвластно то, что не подвластно ни визирям, ни даже падишахам. Так за неделю — за семь дней всего — он выстроил в Багдаде чудо-баню; там служат сорок чудо-молодцов, на сорок чудо-подвигов способных. Один из них тебе уже известен. Я даже глазом не успел моргнуть, как дочь твоя из города Сабы в Багдаде очутилась. И это, как признался мне мудрец, для чудо-молодца не трудный подвиг. Абульхарис сейчас мой везирь. Таких, как он, еще не видел свет. Ему известно все, что раньше было, что делается где-нибудь сейчас, и даже, то, что дальше с нами будет.

О падишах великий из Сабы, доверься падишаху из Багдада, и посети нас, как свою страну. Увидишь дочь, а она прекрасна, к твоим услугам наша чудо-баня, любой из наших чудо-молодцов. Подумай сам — зачем нам враждовать? Ведь даже Александр Македонский, оружием завоевав весь мир, скончался, так и не достигнув цели. Каким бы ни был сильный богатырь, но время и его сгибает спину, и он не вечен, и его ждет смерть. Жизнь коротка. Так стоит ли ее на распри, ссоры и на войны тратить? Пришлось нам, к сожалению, воевать. Так пусть тот век, что нам аллах оставил, с тобой мы в дружбе, в мире проживем! Велик аллах!» — так заканчивалось посланье могущественного падишаха из Багдада.

Эти спокойные и мудрые слова дошли до сердца всех, кто им внимал. И без сомнений и колебаний падишах Сабы решил на слово доброе ответить добрым словом, на приглашенье дал свое согласье и стал собираться в дорогу. Немедля отправил он в Багдад посла, умевшего так сладко говорить и любого словом успокоить. Собрали караван с богатыми дарами и снарядили слуг. И пробил час, указанный аллахом, и отправился в Багдад падишах Сабы.

…А падишах Багдада с нетерпением ждал возвращения своих посланцев. И, вернувшись в Багдад, они подробно изложили, как их приветил падишах Сабы, как был он добр, внимателен и вежлив и что на приглашение ответил он согласием и очень скоро должен быть в Багдаде.

Был падишах Багдада рад безмерно. Велел он тут же выставить дозорных, чтобы встретить, как положено гостей. Поговорив с Абульхарисом, чей совет ему был дорог, решил великий падишах, что первой встретить дорогого гостя должна любимейшая дочь. И уж за ней пойдут визири и люди султаната.

Как было решено, так было сделано. Увидев дочь веселой и здоровой, обрадовался падишах Сабы, и слезы, увлажнившие глаза, слезами счастья были. И, не таясь, отцу призналась дочь, что люб ей мудрый падишах Багдада.

Довольны оба падишаха. Один улыбкой радостного гостя, другой — свиданьем с дочерью и тем, что встречен он с почтеньем, достойным падишаха из Сабы.

Представлен падишаху из Сабы был также Абульхарис, Из разговоров понял падишах, с каким он мудрецом ведет беседу, и убедился в том, что правда все, о чем он был до этого наслышан.

Умен был Абульхарис, а войско падишаха из Багдада, несметное числом, — непобедимо. И про себя подумал падишах; «Будь дружным с мудрым, мудрым будешь сам, будь дружным с сильным, сильным будешь сам!»

И построил Абульхарис замечательный дворец для гостя. И окружал тот дворец тенистый сад с золотой оградой. И было там все, что может пожелать душа человека.

В беседах, развлечениях, пирах проходили дни. Как-то раз падишах Сабы изъявил желание посетить чудо-баню.

Узнав об этом, Абульхарис при помощи волшебной силы и силы знаний в мгновенье ока рядом с баней создал дивный сад.

Среди разнообразнейших цветов, которым и названий не хватило, благоухали царственные розы. Причудливые кроны деревьев зеленой тесьмой оплели мягкие лианы. Был ароматом воздух напоен, и пели соловья звонкоголосо. Среди ручьев журчащих и фонтанов там были девушки, красивые, как нимфы, и юноши прекрасные стояли, склонивши головы, приказов ожидая.

Все приготовив, Абульхарис привел гостей почтенных с баню. Открылось взору их великолепье сводов, схожих с небесами. Невиданно красивы были стены и потолок, и даже лавки, и юноши безмолвные стояли. Одежды сбросив, падишах Сабы присел на лавку под одним из сводов, и тотчас подошел к нему слуга. И падишах спросил его, не раб ли он, купленный Абульхарисом? Нет, не ответил юноша-слуга, но омывал искусно падишаха. И понял падишах, что все вокруг сотворено необычайной силой, возможно, мудрости, возможно, волшебства. И удивленный падишах воскликнул: — Хвала аллаху, что создал он такого мудреца! После баян Абульхарис провел гостей в чудесный сад. Там собралось, — не много и не мало, — а двадцать тысяч человек.

Здесь были визири, советники, приближенные обоих падишахов. И три дня гостили в саду Абульхариса. Богатые дары преподнес Абульхарис падишаху из Сабы, невиданной красоты дорогие одежды из шелка и парчи, угощал их диковинными кушаньями. Словом, не хватило бы ни перьев, ни чернил, чтоб описать богатство, щедрость и радушие мудреца. И в один из дней Абульхарис попросил у падишаха Сабы его благословения на свадьбу.

И согласно всем обрядам венчался падишах Багдада с прекрасною невестою своей. Влюбленные сердца соединились и падишах Сабы, закончив все дела, к себе домой уехал.

На этом можно и закончить наш рассказ о приключениях Абульхариса, добавив разве только, что стал он главным визирем в Багдаде. А нас уж ждет другой рассказ — о мудром Абу-али-сине.

Сказание второе. Абу-али-сина и царь Египта

Всезнающие сказители, чья речь так сладкоголоса, что можно слушать их без конца, поведали, как, выйдя из пещеры, Абу-али-сина вместе с братом был обвинен несправедливо в колдовстве, как приговорил его падишах державы Западной к смерти и как, использовав могучую силу знаний, Абу-али-сина избежал неправедной смерти, скрывшись в водоеме. Хвала аллаху за спасение, ибо не без его помощи Абу-али-сина очутился на земле египетской близ города Каира. Помнил Абу-али-сина, как едва не погиб он, принятый за колдуна, и не стал показываться людям, пока не привел себя в порядок: подровнял волосы, сбрил бороду, состриг ногти, словом, стал таким, каким год назад вошел в пещеру. Не обращая на себя внимания, бродил он по улице Каира, побывал на каирском базаре и однажды забрел на улочку, где торговали халвой. Зоркий взор Абу-али-сины приметил в одной лавке юношу, чей лик можно было бы сравнить только со светлой луной, так он был прекрасен, и стан его был строен, как у рыцаря. Но был тот юноша всего-навсего торговцем халвой. Абу-али-сина разбирался в драгоценностях и знал цену красоте. Очарованный юношей, он подумал, что не пристало тому быть торговцем халвой и решил избавить его от нищенства и недостойного такой красоты занятия. Абу-али-сина подошел поближе к продавцу халвой, халвафрушу, как зовут их на востоке, и стал наблюдать за ним.

Смутил юношу влюбленный взгляд незнакомца, и беспокойные мысли стали одолевать его: «Что нужно этому дервишу? То ли я ему просто нравлюсь, то ли что другое у него на уме?»

На всякий случай юный халвафруш предложил ему отведать халвы. Абу-али-сина взял кусок халвы, положил в рот и тут же с отвращением выплюнул.

А надо сказать, что юного халвафруша любили все, Кто хоть раз его видел. Люди бросали дела, только чтобы взглянуть на красавца, и тот, кого он одаривал своим вниманием, был просто счастлив. Когда юноша угостил халвой Абу-али-сину, чувство ревности заговорило в людях, но когда он выплюнул халву, возмущенная толпа стала с гневом осуждать его:

— О невежественный пришелец! Мы не только халву, мы даже яд смертельный приняли бы из рук нашего любимца с благодарностью, как живую воду. Как свет очей своих мы любим его, днем и ночью можно любоваться его несказанной красотой, ибо один взгляд на него доставляет отраду нашему сердцу. Не жалует нас, увы, си своим вниманием, а тебе оказал такую честь, какая нам и не снилась. Как же смел ты выплюнуть эту благословенную халву? Как посмел ты оскорблением ответить на благосклонность нашего любимца?

С камнями и палками подступали к Абу-али-сине разъяренные люди, а он-то знал, как опасны бездонные реки возмущения, чьи бурные волны вот-вот выплеснутся из берегов. И Абу-али-сина поступил так, как поступил бы любой мудрец на его месте — он исчез… Толпа этого не заметила, но юноша пошел следом за ним, рассуждая: «Этот дервиш — не простой человек. Не без умысла выплюнул он халву. Верно, в этом есть какой-то знак…» С этими мыслями халвафруш догнал мудреца в укромном проулке и, когда они остались наедине, упал пред ним на колени:

— О, всемилостивый господин мой! Простите, что так нехорошо все получилось… Я всегда буду рад видеть вас своим гостем и готов почитать вас как отца родного. Вам не понравилась моя халва, и, по-видимому, вы правы, потому что, хотя я и продаю халву, но не довелось мне учиться у мастеров ее приготовлению. Мой отец тоже был халвафрушем. Он умер, когда я был совсем маленьким, и мать не смогла отдать меня в, учение. Она рассказала мне, как варил халву отец; так же варю ее каждый день и я. На это мы и живем. Вы, мой великодушный господин, наверное, очень хорошо знаете ремесло халвафруша. Будьте моим учителем и да возблагодарит вас аллах за помощь сироте!

Вежливая речь юноши, его искренность пришлись по душе Абу-али-сине. С еще большей нежностью посмотрел он на молодого халвафруша и ответил:

— Будь по-твоему, милый юноша, я готов стать твоим учителем. Но не только вкусную халву научу я тебя готовить, а обучу и таким ремеслам, о которых ты слыхом не слыхивал и которых ты видом не видывал.

Призадумался халвафруш. Знал он, что дервиши хорошо разбираются в торговле, и решил сначала, что незнакомец хочет использовать в корыстных целях его красоту, но, взглянув на доброе лицо дервиша, подумал, что тот не способен на злое дело. Абу-али-сина пообещал вечером навестить славного юношу, н они расстались.

Когда вечер, словно опытный охотник, спрятал капканы туч и старуха-ночь, укрывшись черней шалью, тихонько раздула искорки звезд, Абу-али-сина появился на пороге лавки халвафруша. Халвафруш вышел к нему навстречу, почтительно поприветствовал гостя и пригласил войти. Они вошли в лавку, халвафруш зажег свечу и выставил перед гостем все, чем был богат. Отведав угощенья и помолившись аллаху, Абу-али-сина разговорился с юношей. Халвафруш с каждой минутой все больше нравился Абу-али-сине и не только своей красотой, но и умом.

И Абу-али-сина дал почувствовать своему собеседнику, что не простой человек посетил его. Пристальный взгляд Абу-али-сины смущал юношу, и он терялся в догадках, с какой же целью ищет с ним дружбы этот таинственный незнакомец.

— Мой господин, — обратился юноша к гостю, — вы из чего варите халву? Прикажите, я принесу все, что надо, и мы приготовим халву для завтрашней продажи.

Абу-али-сина словно и не слышал предложения халвафруша и продолжал говорить о чем-то другом. И халвафруш решил, что дервиш не зря уклоняется от разговора о халве, он просто ничего не умеет делать и с какой-то непонятной целью морочит голову бедному юноше. Халвафруш хотел было выгнать дервиша, но, набравшись терпения, удержал себя в руках и снова спросил, как же он готовит халву.

На всякий случай юный халвафруш предложил ему отведать халвы. Абу-али-сина взял кусок халвы, положил в рот и тут же с отвращением выплюнул.

А надо сказать, что юного халвафруша любили все, Кто хоть раз его видел. Люди бросали дела, только чтобы взглянуть на красавца, и тот, кого он одаривал своим вниманием, был просто счастлив. Когда юноша угостил халвой Абу-али-сину, чувство ревности заговорило в людях, но когда он выплюнул халву, возмущенная толпа стала с гневом осуждать его:

— О невежественный пришелец! Мы не только халву, мы даже яд смертельный приняли бы из рук нашего любимца с благодарностью, как живую воду. Как свет очей своих мы любим его, днем и ночью можно любоваться его несказанной красотой, ибо один взгляд на него доставляет отраду нашему сердцу. Не жалует нас, увы, си своим вниманием, а тебе оказал такую честь, какая нам и не снилась. Как же смел ты выплюнуть эту благословенную халву? Как посмел ты оскорблением ответить на благосклонность нашего любимца?

С камнями и палками подступали к Абу-али-сине разъяренные люди, а он-то знал, как опасны бездонные реки возмущения, чьи бурные волны вот-вот выплеснутся из берегов. И Абу-али-сина поступил так, как поступил бы любой мудрец на его месте — он исчез… Толпа этого не заметила, но юноша пошел следом за ним, рассуждая: «Этот дервиш — не простой человек. Не без умысла выплюнул он халву. Верно, в этом есть какой-то знак…» С этими мыслями халвафруш догнал мудреца в укромном проулке и, когда они остались наедине, упал пред ним на колени:

— О, всемилостивый господин мой! Простите, что так нехорошо все получилось… Я всегда буду рад видеть вас своим гостем и готов почитать вас как отца родного. Вам не понравилась моя халва, и, по-видимому, вы правы, потому что, хотя я и продаю халву, но не довелось мне учиться у мастеров ее приготовлению. Мой отец тоже был халвафрушем. Он умер, когда я был совсем маленьким, и мать не смогла отдать меня в, учение. Она рассказала мне, как варил халву отец; так же варю ее каждый день и я. На это мы и живем. Вы, мой великодушный господин, наверное, очень хорошо знаете ремесло халвафруша. Будьте моим учителем и да возблагодарит вас аллах за помощь сироте!

Вежливая речь юноши, его искренность пришлись по душе Абу-али-сине. С еще большей нежностью посмотрел он на молодого халвафруша и ответил:

— Будь по-твоему, милый юноша, я готов стать твоим учителем. Но не только вкусную халву научу я тебя готовить, а обучу и таким ремеслам, о которых ты слыхом не слыхивал и которых ты видом не видывал.

Призадумался халвафруш. Знал он, что дервиши хорошо разбираются в торговле, и решил сначала, что незнакомец хочет использовать в корыстных целях его красоту, но, взглянув на доброе лицо дервиша, подумал, что тот не способен на злое дело. Абу-али-сина пообещал вечером навестить славного юношу, н они расстались.

Когда вечер, словно опытный охотник, спрятал капканы туч и старуха-ночь, укрывшись черней шалью, тихонько раздула искорки звезд, Абу-али-сина появился на пороге лавки халвафруша. Халвафруш вышел к нему навстречу, почтительно поприветствовал гостя и пригласил войти. Они вошли в лавку, халвафруш зажег свечу и выставил перед гостем все, чем был богат. Отведав угощенья и помолившись аллаху, Абу-али-сина разговорился с юношей. Халвафруш с каждой минутой все больше нравился Абу-али-сине и не только своей красотой, но и умом.

И Абу-али-сина дал почувствовать своему собеседнику, что не простой человек посетил его. Пристальный взгляд Абу-али-сины смущал юношу, и он терялся в догадках, с какой же целью ищет с ним дружбы этот таинственный незнакомец.

— Мой господин, — обратился юноша к гостю, — вы из чего варите халву? Прикажите, я принесу все, что надо, и мы приготовим халву для завтрашней продажи.

Абу-али-сина словно и не слышал предложения халвафруша и продолжал говорить о чем-то другом. И халвафруш решил, что дервиш не зря уклоняется от разговора о халве, он просто ничего не умеет делать и с какой-то непонятной целью морочит голову бедному юноше. Халвафруш хотел было выгнать дервиша, но, набравшись терпения, удержал себя в руках и снова спросил, как же он готовит халву.

Понял Абу-али-сина, что юноша беспокоится, как бы не остаться ему завтра без халвы, и сказал:

— О юноша, достоин осуждения тот мужчина, чей язык способен лгать. Почему ты не веришь, что я научу тебя готовить вкусную халву? А ну принеси мешок мякины и посмотри, как это делается. Еще больше усомнился в добрых намерениях дервиша халвафруш. «Что за глупость? Разве можно из мякины приготовить халву? Незнакомец хочет просто посмеяться надо мной…» — подумал он, а потом решил сам посмеяться над дервишем и принес ему 20 мешков мякины.

И сказал Абу-али-сина:

— Я хотел научить тебя более достойному ремеслу, но поскольку твои помыслы только о халве, что ж, будь по-твоему.

И он прошептал заклинание, и в каждом мешке мякина превратилась в такую вкусную халву, что и описать невозможно.

— Вот тебе халва, — сказал Абу-али-сина, — можешь нести ее утром и продавать.

Но халвафруш даже не взглянул на халву. Слова Абу-али-сина он принял за издевку. Гнев охватил юношу, — Бессовестный дервиш, — закричал он, — ты хотел обмануть меня, как ребенка! Да кто поверит, что от слов «Будь халва» мякина превратится в халву? Нехорошее дело ты задумал. И сна меня лишил, и из терпения вывел! — С этими словами халвафруш схватил полено и бросился на дервиша. Но Абу-али-сина перехватил его руку, крепко сжал и вышвырнул халвафруша из лавки. Халвафруш вылетел из дверей и упал, потеряв сознание…

Очнувшись, он открыл глаза и увидел неоглядное поле. Не только его бедной лавки — самого Каира нет ив помине. Испугался халвафруш — никогда не приходилось бывать ему в такой переделке, и места были совсем незнакомые. И пошел он, вытирая слезы, куда глаза гладят. Долго шел он, измучился вконец, пока не добрался до одинокого дерева, лег под ним обессиленный и заснул. Сквозь сон донеслись до его слуха какие-то голоса. Приоткрыл он глаза и увидел в утреннем свете, как несметное войско с ружьями и мечами окружает его со всех сторон. О аллах, сколько нужно ног, чтобы убежать от этих воинов, сколько нужно рук, чтоб сражаться с ними! Несколько конных молча подъехали к юноше и связали его. Бедный халвафруш взирал на них с немой мольбой, взывая о милосердии, но ни один мускул не дрогнул на лице воинов. Юношу сковали с другими пленными, и все войско двинулось дальше.

— В чем моя вина? Куда вы меня ведете? — со слезами вопрошал бедняга халвафруш, но солдаты только подталкивали его стволами ружей и покрикивали:

— Шагай быстрее! Не зевай по сторонам!

Вскоре ноги халвафруша распухли, мысли затуманились, и слезы не высыхали от обиды и усталости. Понял халвафруш бедственность своего положения, догадался, что за человек был его гость. Да какая польза от такого открытия, если помощи ждать неоткуда и не от кого. «Лишь бы скорей закончились мучения», — горестно думал он, бредя за пленными. Шли они долго и лишь вечером пришли в какой-то город.

— Что это за город? — спросил халвафруш у воинов, взявших его в плен.

— Это город Багдад, — отвечали они. — Наш падишах посылал нас в Палестину. Слава аллаху, мы вернулись с победой живыми и невредимыми.

Войско вошло в город… Богатая добыча и пленные были подарены падишаху. Халвафруш очень понравился падишаху, и тот взял его в услужение к себе во дворец. Бедный пленник стал прислуживать падишаху и, обращаясь мыслями к богу, говорил: «О аллах! Кто объяснит мне, как за одни сутки я из Каира попал в Багдад и, покинув родину, очутился на чужбине? Разве я знал, какой чудодейственной силой обладает этот дервиш? Поделом наказал он меня, за свое невежество я страдаю. Не послушать мудреца — это все равно, что клад бросить в мусор, золото сменять на медь и отказаться в пустыне от живой воды». Горько раскаивался халвафруш в своем поступке, и неудержимые слезы текли по его лицу.

Три месяца служил он падишаху, но никому не рассказывал о том, что с ним произошло. Однажды падишах Багдада взял с собой в баню, которую, как мы помним, выстроил для него Абульхарис, всех своих дворцовых слуг. Когда падишах, отдыхая, нежился в прекрасных покоях бани, халвафруш, прислуживавший вместе с другими своему господину, спросил, пораженный великолепной баней:

— Неужели способны руки человеческие создать подобную красоту?

И ему поведали о могучих чарах Абульхариса, о падишахе Сабы и его дочери и о том, как была построена эта баня. Удивился халвафруш всему услышанному и поразился, как похожи рассказанные чудеса на его таинственное путешествие из Каира в Багдад.

Заметив взволнованность юноши, слуги поинтересовались в свою очередь:

— Ну, а как ты оказался здесь?

И халвафруш поведал обо всем без утайки, что с ним произошло. Его рассказ передали падишаху, и падишах повелел позвать к нему халвафруша. И юноша снова рассказал о том, как за один день из далекого Египта он неведомым образом попал в Багдад. Слушал его историю и Абульхарис, главный визирь падишаха. И заметил Абульхарис:

— О падишах, одно могу сказать — это сделал или злой колдун или мудрый волшебник.

И спросил падишах;

— А что, есть разница между колдовством и волшебством?

И ответил Абульхарис;

— О властелин мира, колдунам помогает нечистая сила творить зло на земле, а волшебники в своих чудо-действиях опираются на силу разума и знаний, полученных упорным трудом, и любовь к людям руководит ими. Так что колдовство приносит бедствие, а волшебство — радость.

Поглаживая свою бороду, задумчиво слушал падишах объяснения Абульхариса. И сказал Абульхарис:

— О падишах, если будет на то твоя воля, не составит большого труда отправить бедного юношу на родину в далекий Каир. И сказал падишах:

— Если таково желание юноши, надо ему помочь.

— Милый юноша, хотел бы ты вернуться в родные края? — спросил Абульхарис халвафруша.

— О, конечно, мой господин, — радостно воскликнул халвафруш, — я готов идти в услужение дервишу, лишь бы вернуться в Каир.

Увел Абульхарис халвафруша в свой дворец, а когда зашло солнце и наступил час вечерней молитвы, взял его за руку, велел стать на одну ногу и сказал:

— Закрой глаза! Закрыл халвафруш глаза.

— А теперь открой! — услыхал он далекий голос Абульхариса. Халвафруш открыл глаза и увидел, что он в Каире у порога родного дома.

— Слава аллаху, я снова дома! — воскликнул юноша и постучал в закрытую дверь…

…Швырнув из лавки неблагодарного халвафруша, Абу-али-сина поднял полено, пошептал над ним, придал ему облик исчезнувшего юноши и отправил домой к матери. И в то самое время, пока настоящий халвафруш с великими мучениями и трудностями добирался до Багдада, его деревянный двойник лег спать, а наутро, как обычно, встал и пошел в лавку. Три месяца он исправно торговал халвой, но в один день заболел и слег, охая. Желая вылечить сына (а она его принимала, конечно, за сына), мать призвала лекарей, но не смогли помочь лекари, усилилась болезнь, и душа больного перенеслась в мир иной. Тогда муэдзин и родные обрядили, как положено, покойника, отнесли его на кладбище и похоронили. С глубокой скорбью собрала мать всю одежду халвафруша и положила в сундук и присела в горести. Вдруг кто-то постучал в дверь. «Кто там?» — спросила несчастная мать.

— Это я, твой сын халвафруш! Открой, мама! — услыхала она голос сына. Не понимая, в чем дело, мать открыла дверь, увидела живого сына и, лишившись чувств, упала.

Когда к матери вернулось сознание и она приоткрыла глаза, перед взором ее снова стоял сын!

— Свет очей моих, — воскликнула мать, — во сне или наяву вижу я это чудо! Может ли такое случиться на самом деле? Объясни мне, сынок, этот волшебный сон.

— О дорогая мама! Что же здесь особенного? — отвечал халвафруш. — Несколько месяцев предназначено было мне претерпеть страдания, я вынес их все и вернулся, многое поняв.

И он рассказал матери обо всем, что с ним случилось, что пришлось пережить ему, скитаясь целых три месяца на чужбине, какие муки испытал он, и как он благодарен аллаху за возвращение домой.

— Нет бога, кроме аллаха, — сказала мать. — Ты рассказал удивительную историк и все-таки ты все время был здесь. Только вчера вечером ты вернулся домой нездоровы, слег и вскоре умер. Сколько горя принесла твоя смерть, как мы рыдали, оплакивая тебя, дождь слез пролили над твоей могилой! Когда, вернувшись с кладбища, народ разошелся по своим домам, я осталась в этой комнате наедине со своим горем и все вспоминала тебя… И вдруг в дверь постучали, я открыла и увидела тебя, живого и невредимого…

И спросил сын с удивлением: «А что ты сделала с моей одеждой, мама, после моей смерти?»

— В сундук убрала, сынок, — ответила мать и приоткрыла сундук. Но в сундуке и соринки не оказалось. Если бы и был он полон, то разве что воздухом.

И еще спросил сын: «А что ты сделала с лавкой, мама?»

— А там сейчас сидит один дервиш и торгует халвой, — ответила мать.

Только сейчас халвафруш до конца осознал причину всех злоключений я поделился с матерью своими мыслями. Умной женщиной была мать халвафруша правильно истолковала она историю, приключившуюся с ее сыном, и дала ему материнское наставление:

— Ради аллаха, сынок, уважь послушанием этого дервиша. По всему видно, как мудр этот человек, ибо тот, кто способен творить чудеса, должен многое знать и уметь. И ты многое узнаешь и многому научишься, если будешь внимателен к его словам. И не вздумай разгневать его своим непочтением, ибо беды твои будут неисчислимы. Немедля иди, и попроси у него прощения и не противоречь ему ни в чем.

Халвафруш тут же поспешил в лавку, где Абу-али-сина, как заправский торговец халвы, с успехом вел дела.

Увидев халвафруша, он улыбнулся:

— О юный красавец, расскажи, где ты был? Халвафруш припал к ногам Абу-али-сины и, орошая их слезами, с раскаянием и мольбой обратился к мудрецу:

— О мой повелитель, велика моя вина и только на твое прощение я уповаю…

Халвафруш был так искренен в своем раскаянии, что даже слезы навернулись на глаза Абу-али-сины.

— Яви свою милость, покажи широту души своей, прости мне ошибку мою невольную, — рыдал халвафруш.

И Абу-али-сина сказал тогда:

— Я прощаю тебя, юноша, но и ты прости меня… И они обнялись и повели дружескую беседу.

— О милый юноша, — сказал Абу-али-сина, — с помощью волшебной силы я сослал тебя в Багдадскую пустыню. Поведай мне, с чем же ты там встретился?..

Подробно рассказал халвафруш обо всем, что ему пришлось пережить: и про то, как взяли его в плен воины багдадского падишаха, и про то, как его привели к самому падишаху, и про свою службу в течение трех месяцев при багдадском дворе, и про чудесную баню, построенную Абульхарисом, и про то, как Абульхарис с помощью волшебной силы вернул его в Каир, — все вспомнил юноша.

Так Абу-али-сина узнал, что родной брат его оказался в Багдаде и, построив удивительную баню, стал визирем багдадского падишаха. А халвафруш продолжал:

— О великомудрый и всезнающий господин мой! Ты явил милость ко мне и показал широту души своей, простив ошибку. Так разъясни мне, как совершаешь ты чудеса свои. Три месяца покорный слуга твой скитался на чужбине, мыкаясь в горе и бедах, а в это время, как рассказала мне моя мать, я был здесь, но умер и меня похоронили со всеми обрядами. Может ли случиться такое? Развей великодушно мои сомнения…

И халвафруш снова припал к ногам Абу-али-сины. И Абу-али-сина приоткрыл тайну происшедшего:

— Неизмерима мудрость аллаха, но лишь толику знаний дает он рабам своим. Все, что свершил я, сравнимо лишь с каплей в море и лучиком солнца. Как только ты исчез из Каира и начались твои скитания по чужбине, я придал образ твой дереву, чтобы успокоить мать твою. И похоронила она не тебя, а твоего двойника, точнее, дерево.

И на этот раз ошеломлен был халвафруш такими чудесами, хотя и должен был бы уже привыкнуть к необычным превращениям.

Со временем преданный Абу-али-сине душой и телом халвафруш многому у него научился и даже кое-что усвоил из науки превращений. Но халвафруш оставался халвафрушем, и теперь, правда, в красивых одеждах, он ходил по улицам и базарам, чтобы больше продать халвы. Где бы он ни появился, халва его шла нарасхват — покупателей привлекал не только отменный вкус халвы, красотой лица своего, ладной фигурой халвафруш покорял сердца горожан. Тот, кто хоть раз видел его, желал снова взглянуть на прекрасного юношу. Весь Каир потерял покой. Некоторые из его жителей бросали даже свою работу и ходили за халвафрушем, словно завороженные. Денег у халвафруша стало много, но он не чувствовал себя счастливым. Не радовало его и излишнее внимание горожан.

— Мне стало противно торговать на улицах, — сказал он однажды Абу-али-сине, — хоть совсем не выходи из дома.

— Хорошо, — согласился с ним Абу-али-сина, — торгуй в лавке, — и построил новую роскошную лавку с несколькими комнатами для посетителей и работников. А для себя Абу-али-сина соорудил маленькую уютную комнатку наверху. После работы, когда наступал вечер, халвафруш поднимался в эту комнатку, и они вели с Абу-али-синой задушевные беседы.

Со временем халвафруш приобрел себе в помощь несколько красивых рабов, и дела его еще больше пошли на лад. Спрос на его халву вырастал так быстро, что он уже не успевал ее готовить. Покупали халву даже те, кто раньше никогда ее и не ел — так была она приятна на вкус, да и лавка была хороша. Ну, а о халвафруше и говорить не приходится. Многие под предлогом покупки халвы приходили только затем, чтобы лишний раз полюбоваться юношей. Очарованные его красотой, они появлялись снова и снова. Когда халвафруш, желая прогуляться, выходил с халвой на улицу, поклонники красоты его с криками: «Вышел, вышел» окружали его толпой и, стремясь подойти к нему поближе, поднимали суматоху. Однажды в сопровождении шумной толпы проходил он мимо дворца падишаха. А надо сказать, что у падишаха была дочь красоты необыкновенной. Каждое движение ее было достойно поэмы, сияние солнца меркло перед сиянием ее лика. Как Зулейха, была она очаровательна, но моток пряжи значил для нее до сих пор куда больше, чем тысяча Юсуфов.

И вдруг девушка заметила халвафруша, и беспокойство закралось в ее сердце. Она позвала кормилицу и велела пригласить продавца халвы.

— Да спроси, хороша ли у него халва, — сказала она кормилице. Кормилица позвала халвафруша, и он с радостью последовал за ней во дворец.

Дочь падишаха кокетливо приподняла покрывало, открывшее ее нежное лицо, и, ослепляя своей красотой, заговорила с халвафрушем:

— О халвафруш, полна ли твоя корзина? Если полна, то халва ли там? Если халва, то сладка ли она? Если сладка, то вкусна ли она?

Ну, а если вкусна, то продашь ли ты ее? Или ты халву только напоказ носишь?

Девушка говорила и говорила, и в ее вопросах звучало зародившееся нежное чувство.

А халвафруш подходил к девушке ближе и ближе и, открыв халву, отвечал:

— О прелестная! Прежде чем купить халву, надо узнать вкус ее. А можно ли узнать вкус, не пробуя? Попробуй, красавица, и ты узнаешь вкус настоящей халвы. Слова халвафруша были для девушки слаще самой халвы, да и халвафруш, хотя и смущался, все же посмотрел на нее краешком глаза.

О чудо! Лицо девушки можно было бы сравнить с полной луной, но при сиянии лица ее не нужны были ни луна ночью, ни солнце днем. Она была яблоком, созревшим в саду красоты, раскрывшимся бутоном самого прекрасного цветка.

Бедный халвафруш! Душа его лишилась покоя — он продал халву, а вместе с ней оставил здесь и свое сердце.

Любовь овладела его душой, грусть затуманила глаза. Как ночная бабочка, он готов был сгореть в огне своего чувства. Слезы теснили его грудь.

Вернувшись домой, он обо всем рассказал Абу-али-сине и, припав к его ногам, с жаром снова и снова говорил о своей любви.

— Ты льешь слезы, — сказал Абу-али-сина. — Что же ты хочешь?

— Один только взгляд этой девушки так растревожил мне душу, — отвечал халвафруш, — что все мои мысли спутались, и сердце заболело от любви. Как унять эту боль? Что делать? Умереть? Или покинуть этот город?

Халвафруш обнимал Абу-али-сину, припадал к его ногам, и горючие слезы не высыхали на глазах.

А что же дочь падишаха? Не успела она кокетливо потупить взор, как халвафруш исчез, словно его ветром сдуло. На том месте, где он только что стоял, никого не было.

— Посмотрите, куда он пошел, — приказала дочь падишаха служанкам, но кого бы ни спрашивали верные служанки, никто ничего не смог сказать. И все решили, что это был джин, ибо простой человек не может так молниеносно исчезнуть. И бедной дочери падишаха оставалось только вздыхать о пропавшем прекрасном юноше…

А халвафруш молил Абу-али-сину: — О великий, чья мудрость сравнима лишь с мудростью Платона, твоему могуществу ничего не стоит избавить меня от напрасных переживаний. Помоги же покорному влюбленному слуге своему достичь цели, — и он положил свою голову ему на колени, и снова слезы потекли из его очей. Слезы юноши растрогали Абу-али-сину. У него не хватило сил отказать в помощи юноше, страдающему от любви, как Меджнун.

Абу-али-сина сидел, задумавшись, и вдруг, словно от землетрясения, качнулись стены, заходил под ногами пол, и Абу-али-сина явил свое могущество. Открылась дверь, и в комнату вошла прекрасная девушка. Замер от изумления халвафруш. Застыла, потеряв на миг сознание, и девушка. Приоткрыв глаза, она огляделась и увидела сидевшего дервиша и прекрасного юношу близ него. Присмотревшись, она узнала юношу — это был тот самый халвафруш, который приносил ей халву. Дервиш ей тоже понравился — в нем чувствовалась мудрость, и лицо его было добрым.

«Все от аллаха! — подумала девушка и испугалась. — О, аллах, где же я?»

И сказал Абу-али-сина халвафрушу:

— О влюбленный счастливец, твоя возлюбленная пред тобой. Не обижай ее святости, дорожи ее честью, и да будут чисты ваши объятия и поцелуи! Помни, если ты ослушаешься меня и оскорбишь прекрасную девушку, большие беды падут на тебя и даже головы можешь ты лишиться.

С этими словами Абу-али-сина вышел.

Влюбленные остались наедине. Халвафруш поднял девушку на руки, поцеловал след ноги ее и обратился к ней со словами, полными нежности.

Девушка пришла в себя, подняла ресницы и спросила:

— О прекрасный юноша, не ты ли приносил мне халву?

— Да, это я, ваш покорный слуга!

— Что за чудо? — воскликнула девушка. — Кто ты? Злой дух или добрый джин? Как удалось тебе такое чудо? Поведай мне об этом, прошу тебя, и пусть никакие сомнения не будут омрачать мою душу.

— О прекрасная любовь моя, часть моей души, плоть сердца моего, ни в чем не сомневайся: я — обыкновенный человек, такой же, как все, — отвечал своей возлюбленной халвафруш и продолжал, — об одном меня не спрашивай: как сошлись тропинки нашей любви в этой комнате. Это — не моя тайна, и говорить о ней я не могу. Да разве нам не о чем больше говорить? Разве любовь не жжет наши сердца?

— Все, что ни делается, делается к лучшему, — прошептала девушка…

— О, как мало времени нам дано для любви, — сказал халвафруш, и прекрасная дочь падишаха оказалась в его жарких объятиях.

— Ночь соединяет влюбленных, — отвечала она и прильнула к халвафрушу.

Обнимая и целуя друг друга, они всю ночь предавались радостям любви.

Когда заря, покинув прибежище ночи, приподнялась над горизонтом, и рассвет вот-вот должен был обернуться утром нового дня, а влюбленные пребывали в крепких объятиях друг друга, приоткрылась дверь, и вошел Абу-али-сина. Он прочитал заклинание, и влюбленные разъединились.

Открыв глаза, дочь падишаха увидела себя в своей комнате, в своей постели. Она удивилась и испугалась. «Если о случившемся узнает отец, — подумала она, — а потом слухи дойдут и до народа, худая молва может распространиться о дочери падишаха. Так не лучше ли самой рассказать обо всем отцу…»

С такими мыслями девушка решительно взяла перо и бумагу и написала отцу обо всем, что произошло с нею в эту ночь. Служанка передала письмо падишаху. «О, великомудрый отец мой! — читал падишах. — Неожиданное происшествие случилось со мной. Вечером я отдыхала в своей комнате и вздремнула. Но когда я приоткрыла глаза, я вдруг увидела, что нахожусь в неизвестном доме. Там сидели дервиш и прекрасный юноша. Я слышала, как дервиш сказал юноше: «Помни, если ты ослушаешься меня и оскорбишь прекрасную девушку, большие беды падут на тебя и даже головы можешь ты лишиться». И дервиш вышел. До самого утра я оставалась наедине с юношей, и не хватило сил моих и воли моей удержаться от радостей любви с ним. А наутро я снова оказалась в своей комнате. Где тот дом, в котором провела я эту ночь, что за люди — дервиш и юноша, — я не знаю. Злые ли это духи или добрые джины? Как ни просила я юношу ответить на этот вопрос, ничего он мне не сказал. Великомудрый падишах, отец мой, ты могуч и силен. Что стоит тебе установить, кто эти люди и где тот дом, в котором я неожиданно очутилась?» Так кончалось письмо дочери падишаха.

Гневом загорелось сердце падишаха, когда он прочитал письмо дочери. Тотчас собрал он всех ученых мужей, мудрецов и полководцев. Каждый занял отведенное ему место. Прослушав письмо дочери падишаха, все были поражены случившимся. Одни говорили, что это дело злых духов, другие утверждали, что добрых джинов. В конце концов, порешили для разгадки этого чуда собрать всех служанок и рабынь в комнате дочери падишаха, а всех слуг с ружьями и обнаженными мечами поставить снаружи для охраны этой комнаты.

Так и сделали. Служанки и рабыни к вечеру тесным кольцом окружили постель дочери падишаха в ее комнате, слуги с ружьями и обнаженными мечами встали возле комнаты, а вокруг дворца в полной боевой готовности расположилось несколько до зубов вооруженных полков. Охрана дворца была такой, что даже муха не смогла бы проникнуть туда незамеченной.

Наступил вечер… Звезды вспыхнули на небе, и снова влюбленный халвафруш обратился к Абу-али-сине с мольбой еще хоть раз привести к нему дочь падишаха. И снова Абу-али-сина не смог отказать юноше в просьбе. Он прочитал заклинание…

…И в тот же миг служанки и рабыни увидели, как дочь падишаха встала и направилась к двери. «Ой! Ай! Куда ты? Держите ее, держите!» — закричали женщины, бросились к девушке со всех сторон, цеплялись за нее, пытались удержать, но куда там. Бессильной оказалась охрана — девушка исчезла, словно растаяла в тумане.

Испугались слуги и служанки, весь дворец обежали. Но все двери были закрыты, все замки были на запоре, и стены дворца стояли нерушимыми. А девушки нигде не было…

И поднялся во дворце переполох. «О великий аллах, не людских рук это дело», — подумал каждый. Но лишь рассвет обернулся утром нового дня, дочь падишаха, как ни в чем не бывало, вновь оказалась в собственной постели. Служанки и кормилица стали ее расспрашивать. Громко рыдая от стыда и смущения, девушка воскликнула: «Найдите средство, чтобы оградить меня от этой страсти, иначе я покончу с собой…» И она рассказала, что снова всю ночь провела вместе с юношей в том же доме.

Горю и гневу падишаха не было границ, и он едва не лишил себя жизни. «Надо что-то предпринять! — вскричал он, — иначе много бед обрушится на ваши головы».

Потрясенные мудрецы отозвали девушку за занавеску и спросили ее:

— Согласна ли ты помочь нам узнать, где находится этот дом, в котором ты была?

— Согласна, — сказала дочь падишаха.

Тогда решили, что вечером, когда девушка пойдет в свою комнату отдыхать, она обмакнет свои руки в шафран, и если она снова перенесется в тот дом, где провела две последние ночи, то след шафрана непременно останется на ручке двери того дома. А наутро, обойдя все дома города, можно будет обнаружить след шафрана, а по этому следу — дом, где бывает дочь падишаха, и тех, кто обитаете нем.

Возле комнаты дочери падишаха слуги поставили приготовленный шафран…

Кончился день. Солнце покинуло небосвод, скрывшись за горизонтом, и уступило место звездам, засверкавшим алмазной россыпью.

И снова влюбленный халвафруш обратился к Абу-али-сине с мольбой привести к нему дочь падишаха. Ничего не сказал ему Абу-али-сина, только прочитал заклинание…

…И в тот же миг неведомая сила подняла девушку, и сердце ее устремилось к возлюбленному. Но она успела окунуть руки в шафран, и след ее пальцев остался на ручке двери той комнаты, куда ее перенесли невидимые слуги Абу-али-сины, выполняющие любую его волю. Эти слуги, невидимые никем, кроме самого Абу-али-сины, были и около дома халвафруша и во дворце падишаха. Они знали обо всем, и обо всем знал Абу-али-сина. Узнал Абу-али-сина и о шафрановом следе. Прочитал он заклинание, и на всех ручках всех дверей домов города появились шафрановые следы пяти пальцев руки дочери падишаха.

Когда птица-солнце расправила свои золотые крылья-, лучи и стала склевывать с небосвода зерна звезд, и лишь последняя звездочка исчезла в ее клюве, слуги Абу-али-сины вернули девушку во дворец падишаха, а сам Абу-али-сина, перебирая четки и вознося хвалу аллаху, принялся за свои обычные дела.

Наутро снова собрал падишах людей дивана и сказал;

— Ну, вот теперь мы узнаем виновника наших волнений. Позвать сюда су баш а!

Когда субаш предстал пред очами падишаха, тот приказал ему проверить все дома в городе, обойти все лавки и лачуги и, если на двери какого-либо дома будет обнаружен шафрановый след пяти пальцев, хозяина дома, кто бы он ни был, немедленно доставить во дворец. Субаш выслушал грозный приказ падишаха, призвал к себе помощников и направился выполнять волю своего властелина. Падишах с нетерпением ждал, кого же приведет ему субаш.

Но недалеко ушел субаш. Первый шафрановый след от пяти пальцев он увидел уже на дверях дворца. И в какой бы дом ни заходил субаш с помощниками, шафрановый след от пяти пальцев встречал их на каждой двери. Не зная, кого же вести к падишаху, растерянный субаш вернулся во дворец и обо всем доложил своему господину. От злой обиды, что не удалось поймать оскорбителя чести его дочери, падишах стал жевать свою бороду, а потом, приказал хоть весь город перевернуть, но за 40 дней найти виновника. И сорок дней продолжались розыски и в городе и за его пределами, но даже приблизительно не удалось узнать того места, где находился дом, в котором проводила каждую ночь дочка падишаха. Жители города терялись в догадках, кого это ищут слуги падишаха. А сам падишах был готов умереть от горя, негодованием горело сердце бедного отца, но ничего он не мог поделать, и его красавица-дочь каждую ночь исчезала из дворца, и каждую ночь халвафруш вкушал сладкие плоды прекрасного сада любви.

Долго ли, коротко ли продолжал пребывать в тревожной неизвестности бедный падишах, но однажды доложили ему, что в городе Багдаде есть мудрец по имени Абульхарис, и мудрость его столь велика, что величают его не иначе, как Платоном нашего времени. И еще рассказали о том, что построил он великолепную баню с сорока куполами — и якобы за одно мгновенье, и о том, как дочь падишаха Сабы попала не без его помощи в Багдад — и тоже якобы за одно мгновенье, и о многих-многих чудесах, на которые способен мудрый Абульхарис, услышал падишах Каира.

И сказали падишаху его советники: «О великомудрый властелин, не велишь ли направить послов к багдадскому падишаху, чтобы прислал он своего мудреца и чтобы помог нам мудрец этот снять груз тревоги с души твоей и освободил тебя от горя?»

И велел падишах приготовить подарки богатые и направить в Багдад достойного и умного посла — с письмом падишаху Багдада. А в письме рассказывалось обо всем, что случилось в Каире в последнее время. И направилось посольство в Багдад на выносливых и быстрых верблюдах.

Не долгим был путь на быстрых верблюдах от Каира до Багдада. Принял падишах Багдада дары, присланные падишахом Каира, прочитал письмо и веял просьбе несчастного отца.

И сказал падишах Багдада Абульхарису:

— О самый мудрый из живущих ныне, у моего друга, падишаха Каира, случилось несчастье, причины которого так загадочны, что никто не в силах разгадать их. Никто, кроме тебя, о мудрый! Если ты отправишься в Каир и сможешь раскрыть тайну происходящего там, то поможешь тем самым другу моему, падишаху Каира, и я буду очень рад этому.

И ответил Абульхарис:

— Твоя воля — мое желание, великий падишах. Я готов выполнить любое твое поручение.

По велению падишаха Багдада был снаряжен караван со всем необходимым для далекого путешествия. Когда караван с посланцами падишаха Каира и Абульхарисом покинул Багдад, Абульхарис подумал: «Где ты, Каир?» — и через день они уже были в Каире.

Как только падишах Каира узнал о прибытии мудрого Абульхариса, он выслал ему навстречу всех людей дивана, воздал ему почести и с большим уважением велел препроводить гостя в отведенный для него дворец. Все было исполнено по слову падишаха… Отдохнув, Абульхарис направился во дворец падишаха, и уже сам падишах, проявляя уважение к гостю, вышел ему навстречу. Три дня продолжался пир в честь Абульхариса, мудреца из славного Багдада. И хотя падишах Каира пировал со всеми гостями, но даже самое сладкое вино казалось ему горше яда.

Через три дня на четвертый обратился падишах Каира к мудрецу Абульхарису:

— О самый мудрый из живущих ныне, страшное горе обрушилось на наши головы. Непонятны его причины, но не тебе, о мудрый! Выслушай печаль нашу. Дочь мою, красавицу из красавиц, драгоценный алмаз души моей, каждую ночь неведомые силы уносят из ее постели, с рассветом — она снова дома. И какую бы охрану я ни ставил, ничто не помогает. И никто не может узнать, что за силы уносят дочь мою каждую ночь, где она пребывает в это время. Думали над этим мои мудрены, головы ломали, но не смогли разгадать ужасной тайны. Вот почему я позволил себе побеспокоить тебя, о, мудрый, и пригласить в Каир, и я счастлив приветствовать тебя в своем дворце. Раскрой эту ужасную тайну, и ты окажешь мне неоценимую услугу.

Изложил свою просьбу падишах Каира, и Абульхарис решил помочь несчастному отцу.

Взял мудрец свою волшебную доску, развязал волшебный мешочек, прошептал названия месяцев, топнул негой о землю — и отрешился от всего земного, погрузившись в глубокие, как море, раздумья. Повсюду искал он то загадочное место, где бывала дочь падишаха: мыслью прошелся с Востока на Запад, побывал на небесах и в подземном царстве, всюду проникала его всевидящая мудрость.

Но Абу-али-сина, узнав от своих невидимых слуг, что падишах Багдада прислал на помощь Абульхариса, прочитал заклинание и направил мысль Абульхариса по неверному следу.

И увидел Абульхарис, что тот дом, в котором дочь падишаха проводит каждую ночь, находится на большом острове посреди океана, и объят этот остров бушующим пламенем со всех сторон. Но как ни старался Абульхарис, не смог он определить, в каком океане находится этот остров. Хотя и были Абульхарис и Абу-али-сина родными братьями, хотя вскормила их одна мать и воспитал один отец, хотя в одной школе они учились, хотя в одной пещере провели они одинаковое время за чтением мудрых книг, но знания Абульхариса были каплей в море по сравнению с бесконечным морем мудрости Абу-али-сины. Во всем превзошел Абу-али-сина своего брата — ив знаниях, и в умении.

И сказал Абульхарис падишаху:

— Чтобы разгадать эту тайну, мне надобно поговорить наедине с твоею дочерью, о, падишах, если это возможно.

И велел падишах привести дочь, и уединилась она с Абульхарисом. Расспросил он ее обо всем, и она подробно рассказала Абульхарису о своих приключениях. И тогда дал ей Абульхарис в руки злого волшебного коршуна и сказал: «Держи крепко этого коршуна, а как только ты попадешь в тот дом, где бываешь каждую ночь, выпусти его из рук. Этот коршун выклюет сердце у хозяина этого дома, хозяин дома погибнет, и вы освободитесь от несчастья, которое на вас свалилось. И запомни еще: когда будут тебя угощать, незаметно прихвати что-нибудь со стола. Я узнаю, что это за еда, где такую готовят, и решу, что делать дальше».

И снова наступил вечер… А когда неведомые силы понесли девушку из дворца на свидание с халвафрушем, она крепко держала в руках злого волшебного коршуна.

Слуги Абу-али-сины и на этот раз обо всем доложили своему хозяину, и дал Абу-али-сина халвафрушу платок и сказал: «Не одна придет к тебе сегодня твоя возлюбленная. Будет в руках ее злой коршун, готовый выклевать твое сердце. Будь внимательным и расторопным. Лишь только они появятся, тотчас накинь платок на коршуна, и тогда беда обойдет тебя стороной».

Как всегда, к прибытию дочери падишаха в доме приготовили угощение. Но на этот раз Абу-али-сина выставил на стол редкую рыбу филь, которая водится только у берегов далекого острова в Индийском океане.

И мясо у этой рыбы красное, я кости красные. Индусы из костей этой рыбы делают бусы, и такие бусы купцы во множестве привозят в Каир. И еще Абу-али-сина сделал так, чтобы дочери падишаха привиделось, будто и дом халвафруша находится на острове в Индийском океане.

Недолго ждал халвафруш красавицу. Она вошла, и коршун взлетел было из ее рук, но халвафруш опередил взмах его крыльев, набросил на злую птицу платок Абу-али-сины, и коршун замертво упал на пол. И сказал халвафруш с горечью: — О повелительница сердца моего! Зачем желаешь ты моей смерти, зачем шлешь на меня погибель? Разве не тебя первой коснулся огонь любви? Разве не искра твоей любви воспламенила мое сердце? Не я заметил тебя, но ты меня. Ты пригласила меня во дворец, а для продавца халвы бедой может обернуться любовь дочери падишаха. Добрый волшебник помогает утолить нам с тобой жажду любви и позволяет встречаться каждую ночь в моем доме. Разве не таково и твое желание? За что же ты решила погубить меня? Прости, если в чем-нибудь я виноват перед тобою.

И халвафруш склонил голову к ногам прекрасной дочери падишаха.

Девушка, увидев, что ее замысел не удался, отвечала, чтобы успокоить халвафруша:

— О милый, ты хорошо говоришь. Но как мне быть, если до сих пор я не знаю, где ты живешь и кто ты: джин или пери, или простой человек. Твои действия дали повод плохой молве обо мне среди народа. Я не знаю, что у тебя на уме. Если ты хочешь доставить мне горе, считай, что цель твоя достигнута. Если же ты хочешь жениться на мне, проси руки моей у отца. Как знать, может быть, он согласится, и мы будем жить вместе…

И сказал халвафруш своей возлюбленной:

— Любимая, развей свои сомнения. Я не джин и не пери, я такой же человек, как и все. Как и ты, я сын своего отца. Я люблю тебя. Может быть, ты — фея, потому что с одного взгляда обожгла любовью мою душу. Я ходил по городу, продавал халву и не ведал никаких забот. Ты пригласила меня во дворец, покорила нежностью лица своего, движением ресниц приоткрыла угольки глаз своих, и я потерял покой. Дервиш, которого ты видела, мудрый, как Платон. Он — мой учитель. Это он приводит тебя ко мне.

Халвафруш пригласил дочь падишаха к столу, и они продолжали беседовать уже за едой. И увидела дочь падишаха, что необычная на этот раз еда на столе, не встречала она такой в Каире. И тарелки тоже необычные — все из кости рыбы филь. А в тарелках красная рыба.

«Ах, какая вкусная еда», — воскликнула девушка и, сделав вид, что кушает, спрятала кусок рыбы в карман.

Она любила халвафруша, но душу ее угнетали пересуды людей, а дурная молва была страшна для дочери падишаха.

И она сказала: «О возлюбленный мой! Твой учитель великомудр, как Платон. Для него нет ничего невозможного, он сделает все, что захочет. Пусть же он обратится к отцу моему, чтобы мы смогли пожениться по закону религии нашей. Как знать, может быть, отец не ответит отказом, может быть, даст он свое согласие. И взошло бы солнце над нашей любовью, и стали бы мы хозяевами своих чувств».

И ответил халвафруш:

— О светлое отраженье моей души, я не раз говорил об этом учителю своему и один ответ слышал от него: «Всему свое время…» Многое нам предстоит еще пережить, пока наступит это время, но нет другого пути, как терпеливо ждать своего счастливого часа.

До самого рассвета разговаривали влюбленные. Вернувшись во дворец, девушка рассказала обо всем, что видела, и выложила кусок рыбы филь.

Увидев рыбу, Абульхарис обрадовался;

— Ну вот, наконец-то стало известным, где находится этот таинственный дом. Есть в Индийском океане остров Мосакия. Нигде, кроме этого острова, не водится рыба-филь. И на своей волшебной доске я тоже видел этот остров. Нет никаких сомнений, что таинственный дом находится на острове в Индийском океане. Абульхарис снова взял свою доску, чертил и писал на ней, делал рисунки и, уверенный в правильности своих выводов, поделился ими с падишахом.

Посоветовался падишах с мудрыми людьми дивана и решил направить письмо индийскому падишаху с просьбой обследовать таинственный остров. Немедленно было снаряжено посольство и во главе с умным послом оно отправилось в Индию, захватив с собою богатые подарки.

В Каире стали ждать их благополучного возвращения. Но Абу-али-сина и на этот раз все предусмотрел…

Пока Абу-али-сина спокойно занимается своими делами, а халвафруш по ночам вкушает с любимой сладкие плоды сада любви, мы расскажем о путешествии послов в далекую Индию. Попутный ветер дул в паруса корабля, на котором посланцы падишаха Каира отправились к падишаху Индии, и вскоре корабль достиг желанных берегов. Передал посол падишаха Каира послание падишаху Индии, преподнес ему богатые подарки. Прочитал падишах Индии послание, очень удивился и сказал послу: «О великий аллах! Уж если мудрец из Багдада узнал, что есть в Индийском океане остров, объятый огнем, то мог бы он и догадаться, что люди на таком острове жить не могут. Правда, может быть, мудрец был пьян или, возможно, он и не мудрец вовсе, а глупец. Но если даже невежда высказал глупость, неужели во всей стране не нашлось хотя бы одного умного человека, который бы разъяснил падишаху, что в огне люди не живут. Да, есть в Индийском океане остров, объятый огнем и название его действительно Мосакия, но не колдунами создан он, а великим аллахом. Бури бушуют возле этого острова, и если корабль попадет в эту бурю, ждет его неминуемая гибель: из тысячи кораблей лишь один может остаться невредимым. Много удивительных историй рассказывают об этом острове и нам этот остров известен не хуже, чем вам». Эти же мысли изложил в ответном послании падишаху Каира падишах Индии и добавил: «Мы готовы помочь тебе, падишах, в любом деле, только не в том, о котором ты просишь. Если же багдадский мудрец, которого ты сравниваешь с Платоном, приедет к нам и захочет сам побывать на огненном острове, а потом расскажет, как может жить человек в огне, что ж, добро пожаловать. Пусть он первым войдет в огонь, а мы последуем его примеру. Как и ты, мы тоже почли бы за большое счастье сидеть за одним столом и пировать с таким удивительным мудрецом».

Так посмеялся над падишахом Каира падишах Индии и велел прогнать послов, чтобы не донимали они людей глупыми просьбами.

И послы, сообразив, что индийский падишах прав, сгорая от стыда, не зная, что сказать, кусая с досады пальцы, тотчас отправились в обратную дорогу. А пока в горестном раздумьи посланцы падишаха Каира держат путь домой, с Абу-али-синой случилась неприятная история.

Однажды помывшись в бане, он хотел расплатиться, но сунув руку в карман, обнаружил, что деньги оставил дома. Подумав, Абу-али-сина предложил банщику в залог свой платок и, извиняясь, сказал ему: «О милостивый банщик, я забыл деньги дома. Возьмите в залог мой платок, и я принесу вам деньги». Банщик был груб и недоверчив. Он отбросил платок Абу-али-сины, стал ругать, оскорблять и стыдить его, не обращая внимания на собравшуюся толпу. Но тут подошел добрый человек и сказал:

«Эх, банщик, банщик, стоит ли глумиться над дервишем из-за каких-то двух монет?»

И он дал Абу-али-сине несколько монет. Отдал Абу-али-сина две монеты банщику, но решил проучить грубого и недоверчивого скрягу. Прочитал Абу-али-сина заклинание и дунул на печку, что стояла в бане. И тотчас в печке погас огонь, потемнели угли, исчезло тепло. А в бане стало так холодно, что дрожь пробрала тех, кто там мылся. На стенах появился иней, люди, расталкивая друг друга, стали торопливо одеваться и поспешили к выходу. Удивился банщик: «Что такое случилось?»— спрашивал он всех бегущих из бани. Но никто ему ничего не отвечал. Все торопливо повязывали кушаки на ходу и зуб на зуб не попадал у них от холода, да заледенелые бороды тряслись. На улице народ смеялся над вышедшими из бани, а некоторые зеваки увязывались за ними.

Так никто и не сказал банщику, почему все бегут из бани, и решил он заглянуть в баню сам. Вошел он в баню и глазам своим не поверил: мороз в бане лютый, все льдом покрылось, ураганный ветер бушует, страшная стужа глаза слепит, лицо обжигает, душу леденит. Еле выбрался он из адского холода, едва жив остался. Подумал банщик и понял, что дервиш — не простой человек Пожалел банщик о случившемся, но что делать, где теперь искать того дервиша?

Вскоре об этом удивительном случае заговорили во всем городе, И если встречались двое, то разговор шел только о выстуженной бане и несчастном банщике. Дошли слухи и до дворца, и до людей дивана, и до самого падишаха. Не поверил падишах слухам, счел их нелепыми, сам пришел на место, чтобы удостовериться. И оказалось, о ужас, что слухи скорее приуменьшали, чем преувеличивали случившееся. И удивился падишах, и удивились приближенные его. А Абульхарис, разузнав обо всем, сказал падишаху: «О властелин мой, падишах Каира! Нелегко объяснить то, что произошло. Живет, полагаю, в твоем городе всесильный мудрец, и все, что происходит с твоей дочерью, и история с этой баней, наверное, — дело его рук. Но, слава аллаху, я, кажется, догадался, как найти его. Перво-наперво надо разыскать банщика, привести его сюда и расспросить обо всем хорошенько».

И воскликнул падишах в сердцах: «Ты глупый самозванец, а не мудрец. Ты ничего не знаешь! Разве не по твоему совету я снарядил корабль в Индию? А теперь ты утверждаешь, что негодяев надо искать в Каире, невежда!»

Но люди дивана успокоили падишаха. «Пусть так, — сказали они, — однако от того, что предлагает Абульхарис, вреда не будет, а разузнать все хорошенько стоит».

Разыскали люди падишаха банщика и привели его во дворец.

— Узнал бы ты дервиша, если бы встретил его на улице? — спросили банщика.

— Непременно узнал бы, — сказал банщик, и его описание дервиша слово в слово совпало с рассказом о дервише дочери падишаха. Приставил падишах к банщику своих людей и пошли она по городу разыскивать таинственного дервиша. А пока они рыщут по улицам Каира, мы расскажем о посланцах падишаха.

С великим трудом добрались они из Индии до родных берегов и, опустив головы, вручили своему властелину послание падишаха Индии. Прочитав это послание, падишах передал его Абульхарису. Смутился Абульхарис, понял он, что просчитался и крепко был раздосадован своей ошибкой.

Стыдно стало и людям дивана, ведь падишах Индии поделом назвал их глупцами, и они, смущенные, не зная', куда смотреть, потеряли на время даже дар речи.

Первым заговорил Абульхарис:

— Надо еще раз хорошенько расспросить твою дочь, о, великий падишах! Может быть, она припомнит какие-нибудь подробности.

И подумал падишах: «За какие грехи шлет аллах мне несчастья, ведь конца им не видно? Вызвал я мудреца из Багдада, столько казны потратил, а толку никакого. Послушался его совета, послал письмо падишаху Индии, а что от него услышал? Своими неразумными советами этот мудрец дал повод и нас считать неразумными». Так думал падишах, а вслух сказал Абульхарису:

— Ладно, поступай как знаешь…

И снова Абульхарис расспрашивал девушку:

— Вспомни, как ты добираешься до того злополучного дома? Сама ли идешь? Открыты ли в пути глаза твои? Или — стоит тебе только открыть глаза, и ты уже там?

Отвечала Абульхарису дочь падишаха:

— Половину пути я совсем не помню, а потом я чувствую, что иду своими ногами, но не по полю, а, кажется, по городу. И не иду, а бегу быстро-быстро, и нет сил остановить бег, словно невидимые нити тянут меня. И открыты глаза мои, и дом, где я провожу каждую ночь, кажется мне похожим на одну из лавок в нашем городе.

— А узнаешь ли ты того дервиша, если увидишь его? — спросил девушку Абульхарис.

— Думаю, что узнаю, — ответила девушка. Тогда Абульхарис сказал:

— О падишах, прикажи закрыть все лавки и пусть дочь твоя, переодетая, чтобы нельзя было узнать ее, пройдет по всем улицам. Уж на этот раз мы найдем этот дом, и дервиш попадет в наши руки. Люди дивана приняли совет Абульхариса, и переодетая дочь падишаха пошла по улицам Каира искать таинственный дом.

Узнал Абу-али-сина, как хитроумно разыскивают его и халвафруша люди падишаха, и решил, чтобы подразнить их, показаться им на глаза.

Была в городе лавка, где собирались люди поговорить том, что происходит в мире, решить важные дела торговли и строительства. Зашел туда и Абу-али-сина, а следом за ним — банщик. Узнал банщик Абу-али-сину, закричал и стал всем показывать на него пальцем: «Вот тот дервиш, который выстудил мою баню и устроил там снежную бурю!»

Быстро позвали субаша, и тот, схватив Абу-али-сину за ворот и крепко ругаясь, потащил его, приговаривая;

— Торопясь, несчастный, тебя давно ждут люди дивана!

— Я простой, бедный человек, — сказал Абу-али-сина, — я знать не знаю людей дивана. Что вы от меня хотите?

Но субаш не посчитался с его словами.

Тогда по пути во дворец Абу-али-сина прочитал заклинание и, приняв облик субаша, схватил настоящего субаша за ворот:

— А ну поторапливайся, — сказал Абу-али-сина, — а то ведь тебя ждут, не дождутся люди дивана!

И увидел народ, как два субаша, схватив друг друга за вороты, тащат один другого во дворец, а дервиша и след простыл.

«О великий аллах!» — удивился народ, услышав, как оба субаша спорили друг с другом, кто же из них субаш. Ничего не доказав друг другу, ругаясь и споря, оба пришли во дворец и предстали перед падишахом. Настоящий субаш воскликнул:

— О мой падишах, клянусь аллахом, вот тот человек, которого ты приказал поймать и привести. Мы поймали его в одной лавке, но по дороге во дворец, — не знаю как, — он принял мой облик. Настоящий субаш это я!

И Абу-али-сина воскликнул:

— О мудрые люди дивана, берегитесь, не верьте этому колдуну. Это тот самый дервиш, которого вы ищите. По дороге он совершил колдовство и принял мой образ. А теперь, когда я привел его сюда, он возводит на меня напраслину.

И слезы потекли из глаз Абу-али-сины. Как ни старались люди дивана установить истину, определить, кто же из двоих дервиш, а кто субаш, сколько ни думали, ничего не смогли решить, потому что оба были похожи друг на друга.

Случайно оказался во дворце и верховный судья-казый.

И сказал казый падишаху:

— О властелин мой, поскольку непременно надо казнить одного из них, вели повесить обоих. Пусть погибнет один невинный, но и колдун будет уничтожен, и все избавятся от его злодеяний. А уже когда их повесят, нетрудно будет разобраться, кто же из них субаш, а кто колдун.

Согласились люди дивана с казыем, и было решено повесить обоих.

Оба, рыдая, обратились к казыю:

— О казый, разве в книгах твоих сказано, что невинного можно вешать? Большой грех берешь ты на душу, кровью невинного обагряешь ты свои руки.

Но мольбы и слезы были напрасными — оба субаша попали в руки палачей, и несчастных повели на казнь.

Глашатаи громко оповещали горожан по всем улицам о предстоящей казни. Дурная весть летит птицей. Услышал печальную новость и халвафруш. Страшное горе охватило его душу, кровавыми слезами заплакал он: «О безмерное несчастье! Из-за меня, глупого халвафруша, погибнет мудрейший из мудрых!» Тем временем горожане стекались из всех уголков большого города на площадь, где должна была состояться казнь великого грешника.

Абу-али-сина, убедившись, что казни не избежать, прочитал одно из заклинаний и принял образ главного палача, а главного палача превратил в субаша.

Главный палач, приняв образ субаша, стал кричать громким голосом:

— Помогите, не казните, я не субаш! Но Абу-али-сина приказал:

— Не давайте орать этому негодяю! Вешайте их скорее!

И обоих повесили.

Подошел Абу-али-сина к падишаху, поклонился:

— О великий падишах, исполнена твоя воля!

А сам в образе главного палача сделал вид, что уходит с площади. Но не ушел Абу-али-сина, а, прошептав волшебное слово, стал невидимым и подошел вместе с толпою к повешенным. И увидели люди, что один из повешенных — субаш, а другой — главный палач. А дервиша, которого хотел казнить падишах, нет и в помине. Поразились происшедшему чуду горожане. Несказанно обрадовался халвафруш, догадавшись, что Абу-али-сина остался жив. «Слава аллаху!» — вознес он к небу молитву, а в это время незаметно к нему подошел Абу-али-сина и дал знать о себе. Они радостно поприветствовали друг друга и, став невидимыми, оба исчезли из толпы.

Узнал и падишах, что повешены его субаш и главный палач, а не дервиш, узнал в те минуты, когда благодарил аллаха за избавление от душевных мук. В гневе падишах стал жевать свою бороду и даже не поверил случившемуся.

— Проверьте, — приказал он слугам, — еще раз проверьте! Неужели повешены субаш и главный палач и нет среди повешенных дервиша, которого мы ищем? Неужели невинные повешены, а колдун снова ускользнул из наших рук?

Подтвердили слуги, что повешены субаш и главный палач.

Обратил падишах свой гнев на казыя: — Безмозглый судья! Ты виноват в смерти моих верных слуг, на тебе — кровь невинных, горе детей их — на твоей совести, да будет вечно мучиться твоя душа!

Казый молча склонил голову. Не ведал он, что Абу-али-сина внушил ему его решение.

Сам же Абу-али-сина вместе с халвафрушем шел домой, вспоминая все пережитое за прошедший нелегкий день.

Словом, все осталось по-прежнему. Халвафруш с помощью Абу-али-сины каждый вечер принимал в своем доме прекрасную дочь падишаха, и до утра они утешались любовью.

Но однажды халвафруш стал просить Абу-али-сину научить его великой премудрости делаться невидимым, чтобы самому посещать дворец.

Возразил Абу-али-сина;

— Нельзя тебе быть невидимым, ибо, не зная, как должен вести себя невидимый, ты можешь попасть в непоправимую беду.

Как ни просил его халвафруш, Абу-али-сина отвечая ему отказом. Перешел тогда халвафруш от просьб к мольбе — он рыдал на груди Абу-али-сины, целовал землю возле его ног:

— О мой великий учитель! Почему ты не хочешь научить меня тому, чем сам владеешь? Если я противен тебе, может быть, мне лучше покинуть этот город?

— Нет, мой дорогой, ведь овладеть волшебной силой — это еще далеко не все, надо уметь ею пользоваться. А ты можешь употребить свои знания во вред себе и оказаться в очень затруднительном и даже безвыходном положении. Вот чего я боюсь.

— О мой учитель, так мало прошу я у вас — всего одну каплю из моря, маленький лучик огромного солнца, и вы отказываете мне. Неужели, любя меня, вы не хотите, чтобы я хоть чуть-чуть стал мудрее?..

Настойчивость халвафруша не знала границ, и Абу-али-сине, который любил юношу и ценил его привязанность к себе, ничего не оставалось, как выполнить его просьбу. Немало уроков дал учитель своему ученику, пока убедился, что тот усвоил трудную науку становиться невидимым. И разрешил Абу-али-сина халвафрушу посещать по вечерам возлюбленную во дворце.

Но халвафруш так стосковался по любимой, что не захотел ждать ночи, а пожелал увидеть ее днем. Он нанес на глаза волшебную сурьму, посмотрел в зеркало и не увидел своего отражения. Халвафруш вышел из дома и на улице нечаянно задел прохожего. Почувствовав толчок, но никого не увидев, бедняга испуганно воскликнул: «Бисмилла!» и спрятался в подворотне. Халвафруш улыбнулся и продолжал свой путь. Он минул ворота дворца, вошел внутрь и, никем незамеченный, вошел в покои дочери падишаха. Халвафруш беспрепятственно любовался красотой своей возлюбленной, а она даже не подозревала о его присутствии. Служанки расстелили скатерть, уставили ее яствами. Халвафруш почувствовал, что ему тоже хочется есть, и стал есть вместе со всеми.

Служанки, увидев, как еда стала исчезать в воздухе, перепугались, бросили ложки и от страха закрыли глаза. Понял халвафруш, что хоть сам он невидим, но еда-то видна, и отодвинулся подальше. Открыли глаза служанки, видят; еда на месте. «Видно, показалось», — подумала каждая. Ничего не сказав друг другу, покинули служанки покои госпожи своей, и остался халвафруш наедине с прекрасной дочерью падишаха. «Будет ли момент удобнее?» — подумал юноша и обнял девушку. Она же едва не вскрикнула от неожиданности и испуга, но халвафруш, заговорив, дал о себе знать:

— Не бойся, любимая, я не чужой тебе человек. Сердце мое не выдержало разлуки, и я пришел к тебе.

Девушка узнала голос халвафруша.

— О мой любимый, — сказала она, — властелин моего сердца. До последнего дня ты скрывал от меня, что ты джин. Но теперь-то я вижу, что ты все же действительно джин…

— О самая стройная дочь Востока, моя госпожа, моя повелительница. Все-таки я не джин, поверь мне. Мой учитель, тот самый дервиш, которого ты видела, научил меня, как можно стать невидимым. Вот я и воспользовался его наукой и пришел во дворец никем не замеченный.

Удивилась дочь падишаха и подумала про себя: «О, аллах, что-то еще ожидает меня. Раньше он переносил меня в свой дом, и я бессильна была что-либо сделать. Теперь он сам пришел ко мне во дворец. Он не знает никаких преград. Значит, он все-таки джин».

Но она не высказала вслух своих беспокойных мыслей и решила подождать.

До вечерней молитвы оставался халвафруш возле любимой. А потом он вернулся домой и застал там сидящего в задумчивости Абу-али-сину.

— Где ты был? — спросил Абу-али-сина юношу.

— Гулял по улицам, а теперь вернулся…

— Что ж, — улыбнулся Абу-али-сина. — Уж не на улице ли ты обнимал и целовал свою возлюбленную? И уж, наверное, не подумал, что я тут один и что мне скучно без тебя?

— Извини меня, учитель, — раскаялся халвафруш, — сердце мое не выдержало ожидания.

А вечером дочь падишаха снова появилась в доме халвафруша, и лишь утром она вернулась во дворец.

Не в силах понять, что с ней происходит, дочь падишаха, рыдая горючими слезами, жаловалась своей кормилице:

— Угодно ли аллаху все то, что происходит со мной? Прежде мы встречались только ночью, теперь он невидимым будет приходить и днем. Я люблю и боюсь его, ведь он джин…

Узнал неприятную новость падишах. Ужас охватил его сердце, слезы горя душили его и днем и ночью. «Неужели вечно суждено мне страдать от несчастья, обрушившегося на мою голову?» — раздавались его стенания.

Мудрые люди дивана снова пригласили Абульхариса и рассказали ему, что не только по ночам пропадает из дворца дочь падишаха, но и днем юноша невидимым сам появляется во дворце.

И сказал Абульхарис, подумав: — Тут явно действует волшебство, но его можно раскрыть, а юношу поймать. Нужно, чтобы дочь падишаха предупредила своих служанок: как только появится юноша, она даст им сигнал, и они быстро закроют комнату и запрут ее снаружи. А потом приду я и сделаю все, чтобы юноша был задержан.

Приказал падишах, чтобы дочери его объяснили замысел Абульхариса. Девушке рассказали все, и она, согласившись, стала терпеливо ждать.

Прошел вечер, промелькнула ночь, засветлело утро наступил день… Обуреваемый любовью, халвафруш покрыл глаза волшебной сурьмой, стал невидимым, пришел в покои дочери падишаха и начал обнимать и целовать свою любимую.

— Подожди, милый, — страстно прошептала девушка, — потерпи немного. Я скажу служанкам, чтобы приготовили ложе.

— Хорошо, — обрадовался доверчивый халвафруш и остался в комнате ждать вышедшую красавицу, не сомневаясь в искренности ее слов.

А девушка, выйдя из комнаты, дала сигнал служанкам, и они быстро заперли дверь. Беспомощный халвафруш неожиданно оказался один в наглухо запертой комнате. Тем временем прибежал Абульхарис со слугами, приказал принести солому, поджечь ее и напустил в комнату дочери падишаха дым.

Все больше и больше становилось дыма в комнате, и догадался халвафруш, услышав за дверью голоса людей, что он попал в ловушку. «О неверная, какое коварство ты придумала!» — вскричал халвафруш, пытаясь выйти из комнаты, но выхода не было. И он метался, словно птица в клетке, в поисках хоть какой-нибудь щели. А дым становился все гуще и гуще, он нестерпимо застилал глаза, и не было никакого выхода. Оставалось только склониться перед неумолимой судьбой. Один глаз юноши прослезился от едкого дыма, и волшебная сурьма вытекла вместе со слезой, потеряв свое действие: поло-шина халвафруша стала видимой.

Увидели люди в замочную скважину половину человека: один глаз, одну руку, одну ногу — и поразились необычному зрелищу.

И сказал Абульхарис:

— Это не половина человека, это только его видимая половина. Глаза его были смазаны волшебной сурьмой. Из одного глаза слеза смыла сурьму, и он стал наполовину виден. Когда дым разъест второй глаз, он станет видимым полностью.

И в это время выбежала слеза из второго глаза бедного юноши, вытекли вместе с нею волшебная сурьма, и халвафруш предстал перед людьми падишаха. Ворвались они стремглав в комнату, связали халвафруша, избили его и бросили к ногам падишаха. Падишах возблагодарил аллаха за то, что наконец-то удалось поймать возмутители его покоя, и пресечь причину его тревог и тревог его дочери.

И взглянул он на халвафруша и не мог не залюбоваться прекрасным лицом юноши, которое нельзя забыть, увидев хоть раз. Перед падишахом Каира был невиданный красавец. «О аллах, как красив он!» — подумал падишах, поглаживая бороду, и, обращаясь к халвафрушу, стал задавать ему вопросы:

— О юноша, кто ты? Кто отец твой? Как объяснишь ты свои поступки? Кто тот дервиш, которого ты считаешь своим учителем? Откуда он пришел? Где вы с ним живете?

Много вопросов было задано халвафрушу, и понял он, что чему быть, того не миновать, по своей вине попал он в беду, и если суждено ему погибнуть, то он готов на любые страдания, но своего учителя и покровителя не выдаст.

И решил юноша не отвечать ни на одни вопрос. Как ни старались люди падишаха — угрозами и ласками, силой и уговорами — заставить отвечать юношу, ничего у них не получилось, ни одного слова не удалось от него добиться. Одни говорили, что он немой, другие утверждали, что он — безумный, но как бы то ни было, халвафруш не проронил ни единого звука.

Разгневанный падишах в бешенстве метал молнии и, не выдержав, наконец крикнул палачам, сверкнув глазами:

— Что вы смотрите?! Отрубите негодяю голову, выпустите его кровь!

Но мудрые люди дивана и Абульхарис сказали падишаху:

— О всесильный падишах! Все люди города знают об отношениях твоей дочери и этого юноши. Если его убить здесь, люди могут не поверить, и плохая молва будет продолжаться. Пусть по всему городу проведут преступника, а потом повесят на городских воротах, чтобы его судьба стала всем уроком.

На том и порешили. Халвафруша передали в руки субаша и под стук барабанов его повели по улицам города.

Абу-али-сина в это время находился на базаре. Он услышал приближение толпы и полюбопытствовал, в чем дело. Увидев, что бедного юношу, схватив за ворот, волокут на казнь, Абу-али-сина с горя едва не сошел с ума. «Что случилось, как халвафруш оказался в руках палачей?» — думал он, шагая вместе с толпой к месту казни. А на месте казни Абу-али-сина поспешил прочитать заклинание — и на глазах изумленного народа веревки, связывавшие руки несчастного, и цепи, к которым были прикованы его ноги, рассыпались и упали на землю, а сам халвафруш исчез.

Ахнула толпа, но узнать, каким образом исчез преступник, было делом безнадежным.

Узнав о случившемся, падишах готов был сжевать с досады бороду.

— Глупец! — обрушился он на Абульхариса. — Ты не дал свершиться нашей воле и пролить его кровь здесь, а теперь он окончательно ушел из наших рук!

— Мой падишах, — спокойно ответил Абульхарис, — пока мы не поймаем его учителя, никакой пользы от гибели этого юноши не будет. А уж если удастся задержать дервиша, расправиться с юношей будет проще простого.

И подумал про Абульхариса падишах: «Невежественный пришелец из Багдада, не так уж он и мудр, если ничего ему не удается»…Абу-али-сина, избавив халвафруша от смерти, привел его домой и расспросил обо всем, что с ним приключилось. Выслушав рассказ юноши, Абу-али-сина рассердился:

— Зачем ты затеял посещения дворца? Не зря ведь я не хотел учить тебя становиться невидимым. Мне не жалко было научить тебя этой премудрости, я боялся, что ты попадешь в непоправимую беду. Сам посуди, еще немного — и ты бы погиб, а я ничем не смог бы помочь тебе. Твоя смерть — мое горе, разлука с тобой — моя мука. Слава аллаху — он уберег тебя! Он подарил тебе жизнь! Твое счастье, что я увидел, как тебя повели на казнь. Береги себя, юноша, пока не случилось непоправимое. Пусть же случившееся послужит тебе уроком. Будь послушен и ничего не делай без моего согласия, иначе я оставлю тебя и уйду отсюда. Подумай, что тогда с тобой будет?

Халвафруш со слезами раскаяния упал к ногам Абу-али-сины и поклялся впредь ничего не предпринимать без совета учителя своего.

— Каждый человек может ошибаться. Но после всего, что случилось, я обещаю тебе, мой учитель, что шага не шагну без твоего разрешения, — обещал в слезах халвафруш.

Абу-али-сина любил юношу. А кто любит, тот терпит и прощает. Не мог Абу-али-сина оставить халвафруша и уйти от него. Он, конечно, простил ему все, А халвафруш, стесняясь и чувствуя свою вину, несколько дней не просил Абу-али-сину привести дочь падишаха. Молчал об этом и Абу-али-сина. Но не долго держался халвафруш. Сгорая от любви, мучаясь от разлуки с любимой, он горько и безутешно плакал.

Увидев слезы на глазах юноши, Абу-али-сина спросил:

— Сын мой, почему ты плачешь? Скажи, чего хочешь ты?

Со всем красноречием, на которое он только был способен, халвафруш говорил о своей любви к дочери падишаха:

— Огонь любви с каждым днем все сильнее горит в душе моей. Сердце мое жаждет встречи с ней!

— Ну что ж, — усмехнулся Абу-али-сина, — намажь глаза волшебной сурьмой и ступай во дворец.

— Ты шутишь, властелин мой, — отвечал халвафруш, — а мое сердце вот-вот разорвется от любви.

Абу-али-сина, сделав вид, что вытирает слезы, прошептал заклинание, и появилась прекрасная дочь падишаха. Халвафруш бросился к ее ногам и, нежно целуя и лаская девушку, рассказал ей обо всем, что с ним произошло. Любовью на любовь отвечала ему девушка.

За те несколько дней, что дочь падишаха не покидала дворец, падишах немного успокоился, решив, что беда, наконец-то, миновала его, как вдруг ему сообщили, что девушка снова исчезла. И снова несчастный падишах, страдая от горя, должен был искать новых путей, чтобы избавиться от злого наваждения.

Было решено, изменив внешний вид девушки, поводить ее по городу; может быть, узнает она улицу и дом, где бывает. Однажды случилось ей попасть на ту улицу, где стоял дом халвафруша. Девушка задержалась здесь и, подумав, сказала:

— Мне кажется, что это та улица, где я бываю. Но дом узнать я не могу.

Передали падишаху, что его дочь узнала улицу, где она бывает. Позвал падишах Абульхариса и тот сказал:

— Надо прийти сюда ночью и подкараулить злоумышленника.

Так и сделали. Ночью Абульхарис и сам падишах с несколькими богатырями спрятались возле одной лавки и стали ждать. На этот раз Абу-али-сина ничего не знал об этой засаде.

Но вот мимо карауливших пролетела девушка и скрылась в одной из лавок. Узнав, где живет дервиш с юношей, обрадованный удачей, падишах со своими людьми хотел уйти, но не тут-то было. Влекомые неведомой силой все они потянулись следом за девушкой, вошли в дом и увидели прекрасного юношу и дервиша, задумчиво сидевшего возле юноши. Сели и вошедшие. Абу-али-сина узнал Абульхариса, но вида не подал. Абульхарис не узнал брата, он и не догадывался что все происходящее — дело рук Абу-али-сины. Абу-али-сина прошептал заклинание и непрошеные гости словно остолбенели, они были не в силах говорить и даже пошевелиться. Абу-али-сина сделал знак халвафрушу, чтобы тот принес на блюде халву и поставил перед падишахом. Принес юноша халву, а Абу-али-сина сказал:

— О властелин мой! Изволь отведать халву своей дочери.

Падишах не то что халву стал бы есть, он готов был выпить кровь своего мучителя, но неожиданно для себя со словами «Ай, какая чудесная халва» он набросился на халву, как голодный человек, не евший несколько дней. Ели халву и другие. Но сколько бы ее ни ели, халвы в блюдце не становилось меньше. По десять фунтов халвы съел каждый и никак не мог насытиться. И сказал Абу-али-сина, прерывая пир:

— О мой падишах! Ты вкусил необычную халву. Прояви же великодушие к этому юноше. Он — мой сын. По велению аллаха и желанию пророка Магомета, благослови свою дочь и отдай ее в жены этому юноше.

Падишах не в силах вымолвить слова от охватившего его гнева продолжал, мучаясь, есть халву. Опешивший Абульхарис не мог прочитать спасительного заклинания и помочь падишаху. Он и себя-то не мог защитить от воли Абу-али-сины и только думал: чем же все это кончится?

Увидел Абу-али-сина, что падишах — злой, недоверчивый человек, столько чудес увидел, а в добрые намерения не верит. Понял Абу-али-сина, что не отдаст свою дочь падишах в жены халвафрушу, была бы воля пади-Шаха, он бы живьем проглотил и его, и юношу. «Этих людей надо проучить», — решил Абу-али-сина и поймал муху, летавшую над халвой. Потом он потянул ив одежды падишаха тоненькую нить, скрутил ее, привязал к ланкам мухи и выпустил муху. Падишах и Абульхарис со страхом и удивлением смотрели, что же еще предпримет старый мудрец. А Абу-али-сина, вытягивая нитку, удлинял ее, скручивал и привязал к ней тоненькую соломинку. Чем длиннее становилась нитка, тем дальше улетала муха, а чем дальше она улетала, тем больше становилась, пока не превратилась в огромного грифона, размахивающего бревном вместо соломинки. Муха-грифон летала, бревно задевало головы, плечи и руки сидевших за столом, и от мучительного страха душа у падишаха и его людей уходила в пятки.

Но на этом не кончились испытания. Неожиданно падишах, Абульхарис и те, кто был с ними, поднялись в воздух и полетели так высоко, что нельзя было даже разглядеть землю. Потом, постепенно спускаясь, все оказались на земле в каком-то огромном темном сарае. Целый день и целую ночь искали они выход, пока не наткнулись на дверь. Осторожно вышли они из сарая и, о чудо! Прекрасный райский сад окружал их. С деревьев свешивались удивительные цветы, прекраснее которых никто никогда не видел, и благоухали душистым ароматом. Тысячи сладкоголосых птиц пели во славу аллаху. Сосны и пальмы, высоко вскинув свои кроны, покачивались на легком ветру, словно стройные девушки. Не было в мире другого сада, который был бы взращен такой заботой и любовью, который своим великолепием и красотой мог, кажется, оживить мертвых. Можно долго искать, но так и не найти достойных слов, чтобы описать увиденное чудо. Не раз обошел падишах со своими людьми удивительный сад. Радостно стало у всех на душе, и все снова обрели дар речи.

Наконец они подошли к воротам сада, а когда вышли, то оказались в своем городе. Оглянулись, но никакого сада и в помине не было. Закружились от всего происшедшего головы у людей падишаха, затуманилось их сознание.

И сказал Абульхарис, собравшись с мыслями: — О мой падишах! Нет ничего необъяснимого. Наука придает силу мудрости человеческой, всему можно научиться. Тот, кто показал нам свои чудеса, очень знающий и всесильный мудрец: и на небо он нас сумел поднять и на землю поверг. Думаю, что я знаю этого мудреца. Тот, кто показал нам, на что он способен, наверное, мой родной брат Абу-али-сина. В одном месте мы оба приобрели большие знания, но на что способен он, я далеко не все умею. Он — мудрец, подобный Платону и Лукману. По воле аллаха он может целые войска нескольких джамшитов направить в пустыню бед и обречь их на погибель. Видимо, не понравилось ему, что я пришел к тебе на помощь, он даже слова не сказал мне по-братски, но зато послал тяжелые испытания.

Абульхарис поклонился, и в душе его застрял узелок обиды на падишаха.

Понял падишах, как тяжелы для него обстоятельства — столько неразрешимых бед свалилось на его голову, что утонуть можно в реке мыслей. Собрал он людей дивана, чтобы вместе подумать обо всем, и Абульхарис сказал:

— О мой падишах! Печаль бесполезна там, где она бессильна. Абу-али-сина способен на такие дела, что даже трудно себе представить. То, что мы пережили, это самая малость. Если же он всерьез настроится против нас, то нам не сдобровать. Есть только один путь — идти к нему с открытой душой, с чистыми желаниями и светлыми помыслами. Только по-хорошему можно с ним договориться, а иначе ничего не выйдет. Если это действительно мой брат Абу-али-сина, которого я хорошо знаю, то даже весь мир не сумеет противостоять ему.

Рассердился падишах на Абульхариса и, не вникая в его слова, закричал:

— Теперь понятно, кто ты таков. Ты — такой же, как и все. Ты не только нас не сумел защитить, ты и себе не смог помочь. С нами ты взлетел в небеса, с нами опустился на землю в темный сарай. Теперь-то я знаю, что на тебя рассчитывать нельзя и буду рассчитывать только на силу!

И ответил Абульхарис:

— О падишах, как бы ты ни поступил, мне от этого вреда не будет… Было у падишаха войско в двести тысяч воинов, и повелел он окружить весь город, чтобы ни один человек не мог покинуть его. А одного чавыша с тысячью солдат падишах послал на базар, в ряд, где торговали халвой.

— Там, в одной лавке, — сказал падишах, — увидишь юношу и старика. Схвати их и приведи ко мне.

Чавыш нашел указанную лавку, увидел юношу и старика, мирно беседовавших друг с другом, и строго приказал им:

— Немедленно идите со мной — вас приказано доставить во дворец!

Абу-али-сина усмехнулся:

— Возможно ли такое, мой властелин?! Ты, наверное, ошибся — нам нечего делать во дворце.

— Не разговаривать! — закричал в гневе чавыш и замахнулся палкой на Абу-али-сину. Рассердился и Абу-али-сина, махнул на чавыша клюкой и прошептал заклинание:

— Будь обезьяной!

И тут же чавыш превратился в маленькую вертлявую обезьянку. Абу-али-сина взял в руки барабан, накинул на шею чавыша-обезьянки веревку и под видом укротителя зверей пошел потешать народ. Уходя, он сказал халвафрушу:

— Ты стой здесь, и да защитит тебя аллах от неприятностей!

Люди посмеялись над обезьянкой, а чавыш еле прыгал — ну какие могут быть способности у обезьянки, которая была человеком?

Не дождался падишах чавыша с юношей и дервишем и послал за ними другого чавыша. Узнал об этом Абу-али-сина и вернулся в лавку как раз в то время, когда к ней подходил второй чавыш. Видит чавыш: дервиш обучает обезьянку всяким играм, удивился. Ему говорили — продавец халвы, а, оказывается, дервиш и обезьян дрессирует. Как это он умудряется успевать и то и другое?

— Эй, дрессировщик обезьян, а ну марш во дворец! Люди дивана хотят поговорить с тобой! — приказал чавыш. Но Абу-али-сина продолжал свои занятия, не обращая внимания на строгий голос чавыша.

Чавыш повторил приказ:

— Кому говорят, марш во дворец! — и замахнулся, чтобы стукнуть Абу-али-сину.

Задел Абу-али-сина чавыша прутиком, прошептал заклинание: «Будь козой!» — и тут же второй чавыш стал козой. Посадил Абу-али-сина на козу обезьянку и пошел на базар веселить народ.

Не дождался падишах и второго чавыша и снова, уже в третий раз, послал он нового чавыша за дервишем и юношей, приказав выяснить, что происходит. Третьего чавыша Абу-али-сина превратил в собаку, четвертого — в медведя, пятого — в шакала. И сколько бы военачальников ни посылал в тот день падишах, все они превращались в какого-нибудь зверя, а Абу-али-сина ходил с ним по базару и устраивал веселые зрелища для народа.

Вскоре в городе только и говорили, что появился интересный дрессировщик с разными зверями. И все — стар и млад, мужчины и женщины — спешили посмотреть это зрелище, потому что никогда никто не видел, чтобы такие разные звери были собраны в одно место. Звери играли и смешили народ, а благодарные зрители не скупились на деньги.

Вернулся Абу-али-сина в лавку с бессчетным богатством. Несчастные чавыши в образе зверей проливали слезы, ползали у ног Абу-али-сины, целовали его след и красноречивыми взглядами умоляли мудреца простить их. Пожалел их Абу-али-сина, прошептал заклинание и вернул им прежний человеческий облик.

— Идите, — сказал он им, — и расскажите своему падишаху обо всем, что с вами было.

Почувствовав себя людьми, чавыши возблагодарили аллаха и, не оглядываясь, помчались во дворец. Увидел их падишах в ряду других чавышей и призвал пред свои очи:

— Где вы так долго пропадали, несчастные? Где тот человек, за которым я вас посылал?

И услышал в ответ:

— Мы играли на базаре. Кто же мог привести его? Закричал падишах:

— Что за ерунду вы городите? Я вас для дела посылал, а не в игры играть! Велю казнить вас немедленно!

И услышал в ответ:

— О могущественный властелин наш! То, что с нами случилось, ни словами сказать, ни пером описать. Не по своему желанию играли мы на базаре, да и не мы там играли, а обезьяна, собака, коза и разные другие звери.

И рассказали чавыши падишаху все, что с ними произошло. От обиды, досады и гнева падишах готов был кусать себя, как собака. Он то вскакивал с места, то снова садился, не переставая жевать бороду. Абульхарис тихо посмеивался в усы. Тяжело вздохнув, падишах обратился к людям дивана:

— В неприглядном положении я оказался. Этот беспомощный (он указал на Абульхариса) не только не помог нам, но доставил еще больше неприятностей: ни одно дело ему не удалось. Что же, терпеть насмешки я не намерен! Лучше умереть! Приказываю все войско двинуть на дервиша и поймать его!

Привели коня падишаху, дали ему оружие, и войско выступило.

— О падишах, бесполезное дело ты затеял, — сказал ему Абульхарис. — Не было бы хуже.

— Убирайся вон, бесталанный глупец! — закричал падишах. — Может ли быть что-нибудь хуже? Ночи моя дочь проводит в его доме, днем я выставлен на посмешище всего народа. Уж лучше смерть, чем такое житье. Вперед! Окружить дом дервиша! Поджечь его и пусть он сгорит вместе со своим домом!

Огромное войско приближалось к дому халвафруша, но Абу-али-сина разгадал намерения падишаха. Он склонил голову, подумал и прошептал заклинание. И тотчас несметное войско всадников и пеших сотнями, тысячами стали выходить из дома халвафруша и строиться рядами против войск падишаха. Завязалась битва, паника охватила город. Жители, заперев лавки, попрятались по домам.

Бой был таким страшным, столько было пролито крови, что она текла по площадям и улицам, и мертвые тела плыли в этой реке крови.

А над городом неслось:

— Держи! Режь! Убивай!

Не выдержало войско падишаха, обратилось в бегство. Сам падишах, претерпев тысячи бед, еле добрался живым до своего дворца.

На другой день Абу-али-сина приказал своему войску окружить город и велел передать падишаху послание, где говорилось:

— Ну, что ты теперь скажешь? Может быть, ты отдашь все-таки свою дочь в жены прекрасному халвафрушу или ты хочешь, чтобы я опрокинул весь этот город тебе на голову, чтобы ты почувствовал, как тесен мир?

Осажденные горожане обратились к Абу-али-сине:

— Пощадите нас! Мы готовы уговорить падишаха отдать дочь в жены юному халвафрушу!

Услышав это, воины Абу-али-сины по одному вернулись в дом халвафруша и исчезли.

Так закончилась битва. Горожане собрали с улиц множество трупов и похоронили покойников. Но оказалось, что среди горожан нет ни одного погибшего. И снова все были поражены этим чудом. В городе вскоре был наведен порядок, и мудрые люди дивана собрались на совет.

Кровавыми слезами плакал падишах, говоря:

— О я несчастный падишах! Свою дочь я должен отдать в жены какому-то простому продавцу халвы! Что скажут люди? Неужели ничего нельзя сделать с этой напастью?

И ответили люди дивана;

— Надо бы поговорить с Абульхарисом. Может быть, он найдет все-таки выход из этого положения.

Позвали Абульхариса, и сказал Абульхарис:

— О мой падишах! И до битвы и после нее я говорил тебе, что силой эту задачу не решить. Если что и можно сделать, так только добром. Благоразумным будет послать к Абу-али-сине умного человека, пусть он пригласит мудреца прийти к тебе. Он должен прийти, ты поговоришь с ним, выслушаешь, что он скажет, и тогда уж решишь, что делать.

Мудрые люди дивана согласились с Абульхарисом, и один из них сказал:

— О падишах! Если будет на то твое повеление, я готов пригласить к тебе мудреца.

И повелел падишах, и мудрый человек дивана направился к Абу-али-сине. Только подошел он к дому халвафруша, а навстречу ему слуга Абу-али-сины.

— Добро пожаловать, мой властелин, — сказал слуга и ввел человека дивана в прекрасный сад.

Абу-али-сина знал, что падишах направил к нему своего посланца и создал такой диван, что тысячи иранских джамшитов ахнули бы от удивления, если бы увидели его.

В саду на золотых престолах сидели тысячи вязирей-философов, и каждый из них был подобен Платону. А перед ними, словно легендарный Александр Македонский, сидел падишах с золотым венцом на голове, и сверкали в этом венце огромные алмазы и семь колокольчиков. Окружали падишаха 12 тысяч таких красивых юношей, перед которыми поблекла бы красота самого Юсуфа. В руках у юношей блестели мечи, на боку — кинжалы.

Слева и справа от падишаха, перепоясанные железными поясами, стояли богатыри со стальными сердцами и две тысячи чавышей с обнаженными мечами.

Словом, перед посланцем падишаха Каира предстал во всей торжественности такой великолепный, такой невиданновеличественный диван, что он почувствовал, что падишах Каира ничто по сравнению с могущественным властелином этого дивана. Раскаялся в душе посланец, что согласился пойти к такому богоподобному человеку, но и назад возвращаться нельзя. Он подошел к трону, поклонился падишаху. Отвели ему слуги место, преподнесли шараб, Выпил посланец шараб и совсем растерялся — как посмеет он пригласить такого могущественного властелина к своему ничтожному, по сравнению с ним, падишаху. Не сказал он ни слова о цели своего прихода и думал только о том, как бы поскорее уйти восвояси.

По велению Абу-али-сины слуги надели на голову гостя венец с драгоценными камнями, накинули на плечи дорогую накидку из зеленого шелка и с этими дарами проводили его из сада. Обо всем решил рассказать посланец своему падишаху, но как только вошел он диван, дорогая накидка превратилась в старую рогожу, и все визири покатились со смеху. Снял посланец с головы венец и увидел в руках арбузную корку. Поведал посланец обо всем, что видел, что приключилось с ним, и людям дивана стало не до смеха — все только за головы схватились от нового чуда.

— Надо же такому случиться — мало того, что самый обычный с виду дервиш может выставить неисчислимое войско, так он еще владеет и невиданным в мире диваном, — говорили приближенные падишаха с осуждением. А посланец, побоявшись признаться, что ему не хватило мужества пригласить Абу-али-сину, соврал, что Абу-али-сина якобы не пожелал принять приглашения падишаха.

И тогда решили мудрые люди дивана послать к Абу-али-сине Абульхариса.

— Он его брат, — рассудили они, — а брату брат не откажет, и если Абульхарис вернется, то непременно с Абу-али-синой.

Согласился с этим решением и падишах.

— Уж такое-то поручение тебе по плечу, — сказал он Абульхарису. — Иди и пригласи мудреца.

— С большой охотой, — отвечал Абульхарис и направился к брату. Долгие годы прошли с той поры, когда братья расстались. Репей разлуки истерзал доброе сердце Абу-али-сины. Вышел он навстречу брату и прощения попросил за те неприятности, что невольно ему доставил. Счастливы были братья тем, что кончилась их разлука, и, взявшись за руки, они вошли в дом. О многом поговорили они в тот день друг с другом, посмеялись над тем, что произошло между ними.

Халвафруш подошел к Абульхарису, поцеловал его руку и попросил его благословения.

Абу-али-сина гостеприимно угощал брата и не скрывал радости по поводу их встречи. Наконец Абульхарис сказал о причине своего прихода:

— Брат мой! Прошу тебя принять приглашение падишаха и вместе со мной пожаловать во дворец.

Принял Абу-али-сина приглашение падишаха, но заметил;

— Будь что будет. Я пойду к падишаху из уважения к тебе. Боюсь, правда, падишах не поймет моих добрых намерений. Он злой и жестокий человек, хотя после всего случившегося, может быть, и он изменился.

Перед Абу-али-синой лежало полено. Он прочитал заклинание, дунул на полено, и прекрасный конь со сбруей, украшенный драгоценностями, предстал перед ним. Сели Абу-али-сина и Абульхарис на коней и отправились во дворец.

Горожане, увидев Абу-али-сину, выходили навстречу и приветствовали его.

Узнав об этом, повелел падишах всем людям дивана выйти навстречу мудрецу. И люди дивана целовали его стремена и оказывали Абу-али-сине царские почести и уважение.

Войдя во дворец, Абу-али-сина помолился, возблагодарил аллаха, а падишах изучающим взглядом следил за ним и думал: вот выглядит человек простым дервишем, а действует, как могущественный мудрец, и сияние идет от его лица» и весь он так светится умом, как может светиться только великий учитель. Абу-али-сине предложили занять самое почетное место в диване, и падишах обратился к нему:

— Добро пожаловать, великомудрый и всезнающий жрец науки и да будет благословен аллахом твой приход! Долго мы ждали тебя и, наконец, дождались.

Сладкоречиво говорил падишах, скрывая желчь и обиду.

— О падишах! Пристало ли таким дервишам, как я, встречаться без нужды с такими властелинами, как ты? — отвечал Абу-али-сина. После проявления взаимного уважения и обмена любезностями начался царский пир. На столах были такие яства, что и придумать трудно, словом, угощение на любой вкус и всякое желание.

Но кончился пир, и снова падишах обратился к Абу-али-сине:

— О великомудрый и всезнающий жрец науки, Платон нашего века! Удивительные и чудесные события свершились на наших глазах в эти дни. Скажи, не твоих ли рук эти дела?

— Да, мой падишах, — отвечал Абу-али-сина, — эти свершения — плод моего искусства.

— О великий Аристотель! — сказал падишах. — То, что показал ты людям, — и величественно, и полно мудрого смысла. Но ни одно твое деяние не доступно свершить обычному человеку. Среди тех, кто слышал о чудесах, творимых тобою, многие верят в их возможность, но некоторые относятся с недоверием. Не покажешь ли ты здесь свое искусство, чтобы все люди дивана своими глазами увидели проявление могущества твоих способностей?

— Если такова воля падишаха, с радостью! — сказал Абу-али-сина, и попросил принести таз с водой.

Когда таз принесли, Абу-али-сина обратился к присутствующим:

— Пусть каждый, кто захочет увидеть невиданное, услышать неслыханное, пережить неведомое, подойдет и заглянете воду. Первым решил посмотреть в воду падишах, но один из людей дивана сказал ему:

— Мой падишах, позвольте сначала заглянуть в таз с водой вашему верному слуге, а я расскажу вам все, это увижу.

Падишах согласился, и человек дивана подошел к тазу и заглянул в воду.

И он увидел себя в пустыне в образе молодой стройной женщины. «Помогите! — хотел крикнуть он. — Что же это со мной происходит?» Сердце сжалось у него от страха, печаль наполнила душу. Оглянулся он по сторонам, а вокруг безжизненная пустыня. Среди таких песков завыл бы даже леший.

«О горе, что за напасть случилась со мной? Почему так тревожно болит сердце?» — подумал он и пошел по пустыне, и слезы ручьями струились по его лицу. Вдруг он остановился — перед ним высился огромный громила-великан с пальцами величиной с грабли, с ногтями, подобными сохе, рот его был похож на могилу, шея — с минарет, а зубы напоминали надгробные камни. Увидев беднягу в образе женщины, громила-великан воскликнул:

— О любезная сердцу моему! — и направился к женщине.

Стремглав кинулся от великана бедняга, но где спрячешься в пустыне. А страшный преследователь настигал его и грохотал:

— О милая, ну как ты скроешься от меня? Ведь ты же не птица, не улетишь.

Почувствовал бедняга, что в безвыходное положение он попал, что не справиться ему с неумолимым чудовищем, что грозит ему неминуемая гибель… И в этот момент появился Абу-али-сина. Бросился к нему несчастный;

— О великий Аристотель! Спаси меня от этого зверя! Успокой рвущееся на части сердце! Помоги мне!

И сказал ему Абу-али-сина:

— Я помогу тебе, если ты выполнишь два моих условия.

Бедняга был согласен на все:

— Ты только спаси меня, и я не два, а тысячу условий готов принять.

— Условия такие, — продолжал Абу-али-сина, — во-первых, ты никому не расскажешь, что ты видел, а, во-вторых, когда я буду просить руки дочери падишаха для моего сына, ты поддержишь мою просьбу.

Несчастный немедля поклялся выполнить оба условия, тогда Абу-али-сина дотронулся до чудовища, и великан исчезнул.

Когда верный слуга падишаха пришел в себя, он увидел, что находится во дворце падишаха, перед ним стоит таз с водой, все люди дивана сидят, как и сидели, на своих местах, а Абу-али-сина усмехается в усы.

Вытер бедняга поте лица и сел в изнеможении на свое место.

— Ну, что же видел ты? — обратился к нему падишах. — Расскажи нам, а мы послушаем.

— О великий падишах, — трясущимися губами вымолвил несчастный, — нет в человеческом языке слов, чтобы поведать о том, что я видел. Сколько бы ни рассказывал я о тех видениях, что предстали предо мной, даже самой малости я не в силах изложить. Удивились люди дивана, что за видения предстают перед взором человека в обычной воде, в обычном тазу. И второй человек попросил позволения у падишаха заглянуть в воду.

— Уж я-то, — сказал самонадеянно, — сумею рассказать, что увижу. Согласился падишах и с его просьбой, и второй человек из людей дивана посмотрел в таз. И он увидел себя в образе страшного черного араба-бедуина, одетого в тряпье. И находился он посреди бескрайней пустыни, на просторах которой воют сильные бураны. Идет печальный бедуин с застывшими в глазах слезами по пустыне, а навстречу ему турок. Увидел турок черного бедуина и принял его за беглого раба. Набросился турок на бедуина, скрутил ему руки, связал их крепко-накрепко, приладил к плечам тяжелый камень и повел беднягу, избивая на каждом шагу.

— О властелин, — взмолился бедуин. — Волей аллаха я — не черный раб, а такой же свободный человек, как и ты.

Но мольба была напрасной, и за каждое выкрикнутое слово турок награждал несчастного бедуина ударом палки. Понял бедняга безвыходность своего положения и молча переживал случившееся, покорно следуя за турком. А турок погонял его и нещадно бил палкой. Ноги у бедуина распухли, в глазах от усталости двоиться начало, сердце вот-вот разорвется на части. И почувствовал несчастный, что еще немного такого пути, и душа его простится с телом, словно птица с клеткой. Никогда в жизни не переживал он ничего подобного, и обратился он к аллаху:

— О всемогущественный аллах! Не оставь без помощи правоверного! Помоги вырваться из рук бездушного человека!

…И в этот момент появился Абу-али-сина. Увидев его, бедуин воспрянул духом. Уверенный, что Абу-али-сина поможет ему, он бросился к мудрецу с мольбой. Из глаз бедуина струились слезы, несчастный был похож на ощипанного цыпленка, побывавшего на огне.

И сказал ему Абу-али-сина:

— Я выручу тебя из беды, если ты согласишься выполнить два моих условия. Во-первых, когда я буду просить падишаха отдать его дочь в жены моему сыну, ты поддержишь меня и, во-вторых, ты никогда никому из людей дивана не расскажешь ничего из того, что ты видел.

Бедняга на все был согласен и поклялся выполнить оба условия. Вырвал Абу-али-сина бедуина из рук турка, но не удержал в своих руках, и бедуин упал в глубокий колодец, оказавшийся рядом. Он летел, кувыркаясь и ударяясь о стенки то головой, то руками, пока не попал в воду. Вода была такой холодной, что он задрожал мелкой дрожью и раскрыл глаза.

И увидел он, что находится во дворце, вокруг — люди дивана, а сам он стоит над тазом и смотрит в воду. И сказали ему, что прошла всего одна минута. Поразился он тому, что за одну минуту так много произошло событий, и обессиленный всем пережитым, устало сел на свое место.

— Ну, что же видел ты? — обратился к нему падишах. — Расскажи нам, а мы послушаем.

И услышал в ответ:

— О мой падишах, никакого времени не хватит, чтобы рассказать обо всем, что я увидел, а могу ли я позволять себе умолчать хотя бы о самой малости? Виденное мной не подвластно словам, и это единственное, что я могу сказать.

И как ни уговаривали его люди дивана, он не проронил больше ни слова.

Третьему своему приближенному повелел падишах заглянуть в воду:

— Плохое ты увидишь или хорошее обо всем должен будешь рассказать нам!

— О мой падишах, — воскликнул третий, — я готов выполнить твою волю, — и с этими словами он подошел к тазу и посмотрел в зеркало воды.

И он увидел себя в образе медведя, который ходит посреди безграничной пустыни, раскаленной от жара и пышащей огнем. Вспомнил он аллаха, обратился было к всемогущему со словами молитвы, но только рычание разнеслось над горячими песками и камнями. Обжигая лапы, бегал медведь по пустыне, но в какую бы сторону ни направлял он свой бег, не мог вырваться за ее пределы — не было ей ни конца, ни края. И вдруг, откуда ни возьмись, — сорок охотников, а впереди них собаки с железными зубами. Такие на части разорвать могут. Увидели охотники в пустыне медведя, шум подняли: «Держи его!» — закричали и бросились на медведя. Со всех сторон окружили медведя собаки и стали рвать его на части.

— Не медведь я! — хотел он крикнуть, но слышалось только жалобное рычание. Отбиваясь от собак и охотников, медведь пустился бежать, но охотники нагнали его и стали дубасить палками, а собаки с новым остервенением хватали его железными зубами.

— О аллах, великий и могущественный, — мысленно взмолился медведь, — помоги несчастному!

…И в этот момент он увидел Абу-али-сину.

— О помоги мне! Спаси! — умоляющими жестами обратился к мудрецу медведь, и Абу-али-сина в одно мгновенье разогнал охотников и собак.

Поставив перед медведем те же два условия, он вернул ему человеческий облик и велел закрыть глаза.

— А теперь открой! — сказал Абу-али-сина. Открыл тот глаза и увидел, что стоит как ни в чем не бывало возле таза, смотрит в воду и чувствует, что сердце бьется так, словно из груди хочет вырваться.

— Ну что же видел ты? — обратился к нему падишах. — Расскажи нам, а мы послушаем.

Но ничего не услышал в ответ.

Третий его приближенный с изменившимся до неузнаваемости лицом все еще чувствовал себя бессловесным медведем и жалобно смотрел на Абу-али-сину, не решаясь раскрыть уста. Удивился падишах:

— Что же с тобой случилось? Почему ты молчишь? А бедняга, все еще страдая от привидевшегося, не только ничего не мог вымолвить, но даже не сел на место и поплелся, еле передвигая ноги, домой, ибо чувствовал на себе раны от железных зубов собак. И сказал падишах:

— Ну, если никто ничего мне рассказать не может, придется самому поглядеть в воду.

Но вышел четвертый его приближенный и, мужественно взглянув в глаза падишаху, дал слово рассказать обо всем, что увидит. Согласился с его просьбой падишах, и четвертый человек дивана заглянул в таз с водой. И он тоже увидел себя в безжизненной, пышащей жарким песком пустыне: ни зеленой травинки, ни лужицы воды. Даже саламандра опалила бы в этом смертельном аду хвост. А ведь приближенный падишаха был человеком… Он шел, обжигаясь, по раскаленной пустыне и с надеждой взглянул на небо. Но не тучу, напоенную дождем, увидел он; пала на него тень от огромного ястреба. Набросился на него ястреб с раскрытым клювом, схватил растопыренными когтями и взвился в воздух, подыскивая место, где бы съесть несчастного. Но тут появился еще один ястреб и выхватил беднягу из когтей первого. А на второго налетел третий ястреб, на третьего четвертый. Более тридцати ястребов рвали из когтей друг у друга жертву. И в борьбе между собой ястребы так ослабли, что не удержали несчастного, и он полетел, кувыркаясь, с небес на землю. Но сжалился аллах над его судьбой, и упал он не на камни, а в глубокий колодец, наполненный вязкой глиной, по пояс погрузился он в глину, зато не разбился. Оправившись от испуга, несчастный приоткрыл глаза и увидел страшное чудовище. Чудовище, свернувшись кольцом, положило морду на хвост и раскрыло жадно пасть, готовясь к прыжку. «О всемогущий аллах! Помоги мне!» — взмолился бедняга, пытаясь выкарабкаться из глины и как-нибудь скрыться от чудовища. Но куда бы он ни обращал свой взор, выбраться из колодца не было никакой возможности.

В отчаянии он обратился к аллаху с предсмертной молитвой, как вдруг появился Абу-али-сина.

— О мой властелин, — бросился к ногам Абу-али-сины бедняга, — ты не оставишь меня в несчастье! Помоги мне! Умоляю!»

И сказал Абу-али-сина:

— А поддержишь ли ты меня, когда я буду просить у падишаха руки его дочери для моего сына?

Не одну, а целых пятьсот клятв произнес несчастный, обещая мудрецу всяческую помощь.

Стоило Абу-али-сине только пальцем пошевелить, как в колодце появилась маленькая щель, в которую пролезть смогла бы разве что курица. Но бедняга сумел с великим трудом протиснуть сквозь эту щель свое тело, и увидел… что находится во дворце, вокруг него люди дивана, а сам он стоит перед тазом и смотрит на гладь воды.

Не в силах опомниться от переживаний, всхлипывая, поплелся бедняга на свое место.

— Подожди, — сказал падишах, — расскажи нам, что ты видел.

Но несчастный, тяжело дыша, словно загнанный зверь, не мог произнести ни слова и только виновато озирался по сторонам. Абу-али-сина тихонько усмехнулся в усы, когда увидел, что и этот бедняга потащился домой лечить истерзанное ястребами тело. Возмутился падишах:

— Что же это такое? Все что-то видят, переживают, садятся, обессиленные, на место или вовсе покидают дворец и хоть бы кто что-нибудь рассказал.

Нашелся еще один смельчак из приближенных падишаха.

— Я посмотрю! — вызвался он и взглянул в таз с водой.

И увидел он себя обнаженным в пустыне. Палящее солнце жгло так беспощадно, что если бы здесь оказался шайтан, гонимый камнями, огонь ада показался бы ему прохладой по сравнению с этой жарой. Земля под ногами шипела, словно раскаленные камни в бане, когда падают на них брызги из котла с бурлящим кипятком. Упади с неба созвездие Рыбы, и оно бы сжарилось, как окунь на раскаленной сковороде.

В этом огненном мареве вдруг появился огромный лев ростом со слона и, разъяренный, бросился с раскрытой пастью на несчастного. Бедняга еле успел отскочить в сторону. Но куда бы он ни бежал, лев преследовал его. От дикого бега и несносной жары сердце у верного слуги падишаха едва не разорвалось и язык вывалился изо рта. Вот лев приготовился к последнему прыжку, и бедняге не оставалось ничего другого, как броситься в оказавшийся рядом колодец. Внутри колодца росло большое дерево с огромной кроной. Крона смягчила падение, и несчастный застрял в густых ветвях. Когда он пришел в себя, то с ужасом увидел, что на дне колодца лежит огромное, с гору, чудовище: семь голов у этого чудовища, семь страшных раскрытых пастей и в каждую из них легко проскочила бы лошадь со всадником. От одного вида этого чудовища бедняга едва не лишился разума, ибо понял, что спасения нет. Он только крепче схватился за дерево. Ему показалось, что дерево качнулось, он глянул вниз и обомлел: громадное дерево держалось всего на двух тоненьких корнях, причем один из корней треснул в нескольких местах, а другой грызут мыши и вот-вот перегрызут. Оказался несчастный меж двух смертей: на дне колодца его ждет погибель от одной из семи голов чудовища, наверху лев готов растерзать на части.

И так плохо, и этак хуже некуда… Что делать? Одна надежда на всемогущего аллаха, и обратил он к нему боль сердца своего и крик души своей. В этот миг, откуда ни возьмись, появился Абу-али-сина. Со слезами надежды взмолился умирающий от страха:

— О властелин мой, только ты можешь спасти меня! Помоги несчастному!

И сказал Абу-али-сина:

— Хорошо, я пожалею тебя и спасу. Но, во-первых, когда я буду просить руки дочери падишаха для своего сына-халвафруша, ты мне поможешь, а, во-вторых, о том, что ты видел и пережил, никому ни слова не скажешь! Клянись и будешь свободен! Несчастный человек на грани жизни и смерти был согласен не только дать любую клятву, он готов был целиком проглотить священную книгу корана. Абу-али-сина подошел к дереву и потряс его. Бедняга полетел на дно колодца и, решив, что падает в пасть чудовища, закрыл глаза и закричал не своим голосом: «Помогите!» Когда он открыл глаза, то увидел, что находится во дворце, а перед ним таз с водой. Люди дивана слышали его крик, но не могли понять причину. А сам он с жалким видом, с распухшими ногами и красными глазами побрел на свое место. И сказал ему падишах:

— Ты, наверное, видел больше, чем другие. Расскажи нам, отчего ты так громко кричал?

— О мой падишах, — отвечал бедняга, — не спрашивай меня. Не могу я рассказать о том, что должен увидеть каждый…

Опечалился падишах, не зная, что и подумать. И еще один из приближенных падишаха, желая выслужиться перед своим властелином, попросил позволения посмотреть в таз с водой:

— Мне тоже хочется увидеть, что за зрелище отражается в этой воде.

И увидел он себя на берегу моря. Ни людей, ни единой живой души вокруг. Только мертвая пугающая тишина. Опустил он беспомощные руки, потерял всякую волю, безнадежность заполонила его душу. И он горько заплакал, не зная, что делать, куда смотреть, в какую сторону идти. Нет слов, чтобы описать отчаяние, охватившее его. И пошел он вдоль берега куда глаза глядят. Вдруг он увидел далеко-далеко в море парусную лодку. Эта лодка приблизилась к берегу и оказалось, что это не лодка, а большой корабль. Пристал корабль к берегу, бросил якорь, и из корабля на берег вышли люди. Увидев человека, они пошли к нему, а он, испугавшись неизвестных, бросился бежать. Но было поздно. Его тут же задержали, связали цепями по рукам и ногам и отправили на корабль. И тотчас корабль снялся с якоря, поднял паруса и отплыл от берега, словно команда корабля прибыла сюда только для того, чтобы забрать на борт человека падишаха. После недолгого спокойного плавания, поднялась буря. Могучие волны поднимали со дна морского песок и камни и обрушивал» их на корабль. А навстречу, раскрыв громадную пасть, плыло чудище морское, пожирающее корабли. Ужас охватил матросов. Поднялся крик, началась паника. Среди общего шума и гама кто-то из команды закричал, что можно спасти корабль, но одного человека надо отдать в жертву чудищу морскому, а иначе погибнут все. Посудили-порядили, кем пожертвовать, и решили бросить на съедение чудищу того человека, которого взяли на берегу. Схватили его и потащили к борту.

— Пощадите меня, — стал он просить матросов, — я ни в чем не виновен! Я буду помогать вам! Не бросайте меня в море! Пожалейте!

Но никто не хотел его слушать, и вот он уже летит в пасть чудищу морскому и, обращаясь в мыслях своих к аллаху, готовится к встрече с отцами своими. И в этот миг появился Абу-али-сина.

— О мой властелин, — обратился к нему с мольбой несчастный, — не ты ли причина моих бедствий? Так помоги же мне и спаси меня!

И сказал ему Абу-али-сина:

— Я спасу тебя от гибели. Но когда я буду просить у падишаха руки его дочери для моего сына, ты мне поможешь и, кроме того, никому никогда не расскажешь ничего о том, что ты видел и пережил.

Тысячу раз был согласен бедняга на такие условия. Абу-али-сина схватил его за руку и бросил в пасть чудищу морскому. До смерти испугался несчастный, решив, что мудрец обманул его, и зажмурил от страха глаза. А когда открыл их, то увидел, что стоит возле таза с водой и смотрит в воду. Несказанно удивившись всему виденному и пережитому, он вымолвил только: «О аллах, что за притча?» — и сел на свое место.

— Расскажи хоть ты нам, что ты видел, — спросил его падишах, но ничего не услышал в ответ.

Верный приближенный его никак не мог прийти в себя и понять, каким это образом за короткое время довелось ему столь много увидеть и пережить.

Рассердился падишах, обиделся он на людей дивана. Многие из них глядели в воду, но ни один не поведал о том, что видел, пережил. В чем же дело? К тому же каждый, кто смотрел в воду, отходил от таза похожим на цыпленка, вырвавшегося из когтей ястреба.

И тогда решил падишах сам посмотреть в воду. Он встал со своего места, подошел к тазу, заглянул в воду и… ничего не увидел. Повернувшись к Абу-али-сине, падишах сказал:

— Так здесь ничего, кроме воды, не видно…

— Смотри лучше, мой падишах, — отвечал Абу-али-сина.

Взглянул падишах попристальней и увидел себя в колодце безо всякой одежды, совершенно голым. А колодец глубокий, выше его роста, и ноги его дна не достают. Не хочется тонуть падишаху. Он то погрузится в воду, то вынырнет, а уцепиться не за что. Пытается падишах хоть какую-нибудь выбоину сделать в стенке колодца, да ничего у него не выходит. И снова он то погрузится с головой в воду, то вынырнет. Словно таракан в ведре пытался он зацепиться за стенки колодца, но все усилия были напрасными. Силы покидали его. Ему казалось, что уже целую вечность голодный и холодный он мается в колодце, глотая воду. А наверх маленькой звездочкой светилось отверстие колодца, И сказал падишах себе: «Здесь суждено мне погибнуть…» Страдая от беспомощности, он заплакал и вдруг увидел сквозь слезы, как на веревке в колодец спускается ведро. Падишах воспрянул духом, надежда на спасение, покинувшая было его, вернулась. «Благодарение аллаху!» — сказал падишах и ухватился крепко за ведро.

Человек, спустивший ведро за водой, решил, что оно полное, и стал поднимать его из колодца. Когда ведро появилось у верха колодца, человек увидел, что к ведру кто-то прицепился, и, испугавшись, выпустил ведро из рук. Кувыркаясь, падишах со стоном летел на дно колодца. А человек, приходивший за водой, побежал домой и обо всем рассказал своему хозяину. Хозяин, подумав, позвал еще людей, и все они направились к колодцу.

Беспомощный падишах барахтался в воде, то, погружаясь с головой, то, появляясь на поверхности. Увидев снова ведро, он крепко-накрепко в него вцепился. Вытянули люди ведро, а вместе с ним и голого человека. Видит падишах, что перед ним воины. Посмотрел по сторонам — еще воины. И сколько их — одному аллаху известно. А вокруг разноцветные царские шатры расставлены, и барабаны трещат, и трубы гудят, и такая громкая музыка раздается, что на девятом небе и то ее слышно. А поле, на котором расположилось войско, такой неоглядной ширины и длины, что за два дня не обойдешь.

«О, всемогущественный аллах! — воскликнул падишах, удивляясь всему увиденному. — И кому это только понадобилось собрать столько воинов в одном месте?»

Пытался падишах рассказать воинам, кто он и что с ним случилось, но странное дело — среди такого великого множества людей не нашлось ни одного, кто бы мог понять язык падишаха. Однако дали ему одежды, привели в богатый шатер, поставили перед ним еду. Поел падишах, утолил голод и одолел его сон, ведь не спал он целые сутки. Спит он в блаженстве и чувствует, что солнце слишком сильно пригревает, жжет, словно огонь. Решил он подвинуться в тень шатра, но, открыв глаза, увидел, что нет ни шатра, ни воинов. И подумал падишах с недоумением: «Словно муравьи, исчезло бесчисленное войско за короткий срок моего недолгого сна. И шатер кто-то незаметно разобрал, и даже циновки не осталось, на которой я лежал. Что происходит вокруг? Кто объяснит мне все это?»

А оглядевшись, увидел падишах, что кругом сгорела трава, потрескалась от жары земля, и находится он в такой раскаленной пустыне, что недолго и человеку в жаркое превратиться. И нет этой пустыне ни конца, ни края. Жалким заблудившимся путником бродил бедный падишах по пышащей полдневным жаром пустыне, и смерть казалась ему желанным избавлением от адских мук и страданий. Наконец, солнце, словно, сжалившись, зашло, и падишах вдохнул тронутый прохладой воздух. Но на душе его не стало легче. Кругом простиралась безжизненная пустыня, и нет рядом ни друга, ни птицы, ничего нет, кроме неописуемого страдания. И вспомнил падишах Абу-али-сину и пожалел, что перечил ему, и подумал: «Если бы я вырвался из этого ада, я бы исполнил любое его желание, я жил бы с ним в мире и ни в чем бы ему не возражал». Но нет хуже бесполезных дум. Понял падишах, что последние дни жизни суждено провести ему в пустыне смерти, что жестоко отомстил ему Абу-али-сина за нежелание отдать дочь в жены халвафрушу. А как подумал падишах, что после его смерти уже ничто не помешает халвафрушу жениться на его дочери, горькие слезы потекли ручьями из его очей. Но и о том подумал падишах, что под лежачий камень вода не течет, ночь не вечна, а утром снова взойдет солнце, и снова будет такое пекло, что шага не шагнешь. И пошел падишах искать местечко, где бы можно было укрыться от палящих лучей солнца. Но стояла непроглядная темень, что, как говорится, хоть глаз выколи.

И страшно стало падишаху от этой темноты, сердце его затрепетало от ужаса, в глазах появились кошмарные видения, а в ушах слышались жуткие звуки. Куда бы ни бросился падишах, видения не оставляли его. Неожиданно перед ним возник великан, которого и человеком-то трудно было назвать. На огромном безобразном лице молниями сверкали глаза, пышащая огнем пасть готова была вот-вот проглотить несчастного падишаха. Бросился падишах бежать, а великан за ним. Нагоняет он падишаха, и тот, обессиленный, потеряв надежду на спасение, готов был уже распроститься с жизнью, как вдруг увидел вдалеке два огонька, словно две мерцающие свечки. «Слава аллаху, — обрадовался падишах, — там, видимо, деревня», — и из последних сил побежал на огоньки. Тем временем приближался рассвет. Подбежал падишах к огонькам и оторопел: перед ним сидели два людоеда. «Вот и еда к нам сама пришла», — обрадовались оба и бросились на падишаха. Схватили они несчастного с двух сторон и стали рвать на части. «Это моя добыча, — говорит один людоед, — я его первый схватил». «Нет, это моя добыча, — говорит другой людоед, — и я ее тебе не уступлю». Началась между ними ссора, а потом и драка. Били друг друга людоеды, то один побеждает, то другой, обоим крепко досталось, и про падишаха забыли. А падишах, воспользовавшись их дракой, ускользнул из лап людоедов и ползком-ползком добрался до реденького леса. Стал он искать место по-тенистее, чтобы днем от солнца спрятаться и встретился в лесу с семиглавым чудовищем. Почуяло чудовище человека, подняло все свои головы, открыло жадно все свои пасти. А из пастей огонь пышит. Потемнело в глазах падишаха. «Нет мне спасения на этой земле, — подумал он. — От одной беды убежишь, сотня других навалится», — и слезы страдания омыли лицо его, а душа затвердела в безысходности.

На сухую траву попал огонь из пышащих пастей чудовища, и загорелась трава, образуя огненное море. До самого неба поднялось пламя пожарища огненной стеной отгородило падишаха от чудовища. Но пламя подбиралось к падишаху все ближе и ближе, и не было выхода из огня. Вот огонь уже опалил его бороду и усы, захватил одежду, обжег тело. Окончательно поверил падишах в неминуемую свою гибель и на грани жизни и смерти обратился с мольбой к аллаху. И в тот же миг показался из огня Абу-али-сина, и воскликнул из последних сил падишах: «Скорей, скорей помоги мне. О злой человек, зачем заставляешь ты страдать меня? Зачем шлешь несчастья на мою голову? Не будь же злым и бесчеловечным!»

И сказал Абу-али-сина, усмехнувшись:

— Ты столько раз смотрел смерти в глаза, столько раз стоял на краю гибели и терял всякую надежду на спасение, что должен понять цену жизни. Ты не хочешь отдать свою дочь в жены моему сыну, а ведь они любят друг друга. Разлучать влюбленных — это ли не зло, это ли не бесчеловечность? Я устал доказывать тебе это. Если ты добром согласишься на свадьбу, я обещаю тебе жизнь. Если же ты ничего не понял, то тебя ждет гибель, а дочь твоя все равно будет женой моего сына.

И взмолился падишах:

— О мудрец из мудрецов, будь великодушным! Сделай благое дело — спаси меня от гибели, освободи от страданий, я обещаю выполнить любое твое пожелание, клянусь аллахом!

Абу-али-сина держал наготове сосуд с водой. Эту воду он вылил на голову падишаха. Когда вода стекла с лица и падишах открыл глаза, он увидел себя во дворце стоявшим возле таза.

Все вокруг было так, словно ничего не произошло. Тяжело пошел падишах на свое место. Перед его глазами еще дрожали языки пламени, а борода хранила слезы падишаха. Он посмотрел на Абу-али-сину и увидел, что тот усмехается в усы.

Сел падишах, понурив голову, с трудом приходя в себя и приводя в порядок рассеянные мысли.

— О великий падишах, — обратился к нему первый из приближенных, — уж не женщиной ли ты был, посмотрев в зеркало воды?

— А может быть, черным бедуином? — спросил второй., Каждый из глядевших в воду судил по себе. Но молчал великий падишах, не удостоил он ответом своих верных слуг, словно обиделся на них. И решили все, что встретился падишах с тем, с чем никто не встречался, и принял страдания не меньше других.

А падишах, придя в себя и собравшись с мыслями, обратился к Абу-али-сине:

— О великомудрый философ, скажи, какую цель ты преследовал, ввергнув меня в пучину страданий? Зачем заставлял ты меня мучиться? Чего ты добиваешься!

Много упреков и обид высказал рассерженный падл шах Абу-али-сине.

И сказал Абу-али-сина:

— О благодетель, я не подвергал тебя никаким страданиям. Ты подошел к тазу и смотрел в воду. Часа не прошло, как ты сел на место. Люди дивана могут подтвердить, что я говорю правду.

И сказали люди дивана:

— Великий падишах, ты действительно смотрел в таз с водой. И часу не прошло, как ты сел на место.

Воскликнул падишах:

— О чудо! Вы говорите, и часу не прошло, а я шесть дней страдал в непрестанных мучениях — то в колодце, то в пустыне, был на волоске от смерти, стоял на краю гибели…

И падишах рассказал обо всем, что с ним приключилось.

Поразились люди дивана, услышав историю падишаха. И сказал Абу-али-сина:

— Мой властелин! Я пред тобою явил свое искусство, показал, на что способна мудрость. Ты сам убедился, что это — не пустое хвастовство. Слава аллаху! Это он помог мне овладеть многими науками. Ты не смотри, великий падишах, взглядом, полным зла, ненависти и вражды на дервиша, что стоит пред тобою. Довольно ненужных страданий. Вспомни о своей клятве и по велению аллаха отдай в жены сыну моему свою дочь. Гордыня — от шайтана. Умерь ее, и не надо говорить: я — богатый, он — бедный.

О многом переговорили между собой падишах и мудрец, и, примирившись, сказал падишах:

— Хорошо, я согласен отдать свою дочь в жены твоему сыну. Но к свадьбе приступим чуть позже — надо мне и в себя прийти окончательно и поразмыслить обо всем хорошенько.

Успокоенный таким ответом, Абу-али-сина поспешил домой. Возвратился он в дом и видит — сидит халвафруш и плачет.

— Что с тобой, мой любезный сын? — спросил его Абу-али-сина. — Не горюй, ибо жив твой учитель, и любое твое желание будет тотчас исполнено.

Он утешал плачущего юношу, а халвафруш, упав к ногам Абу-али-сины, каялся:

— О величайший из учителей, опора моей жизни! Сколько трудных минут пережил ты из-за меня, недостойного твоей благосклонности! Прости меня! Отныне я остудил сердце свое, отринул от него любовь, и тебе больше не придется принимать из-за нее страдания и унижения.

И сказал Абу-али-сина:

— Не обманывай себя, юноша. Знай, я не успокоюсь, пока дочь падишаха не станет твоею женой. Потерпи еще немного. Отрешись от всех дел и отдохни.

А в это время падишах после разговора с Абу-али-синой велел удалиться всем людям дивана. Оставшись наедине, он снова обдумал все приключившееся с ним и пригласил Абульхариса:

— О всезнающий мудрец! Дорого стоило мне заполучить тебя из Багдада, но была у меня одна беда, а стало — десять. Ты сделал меня посмешищем. По твоему совету я отправил в Индию посла, и поделом посмеялся над нами падишах Индии. Из-за тебя надо мной смеются все люди. Да и тебе досталось вместе с нами пережить много неприятного. Испугавшись дервиша, ты назвался его родным братом, но что-то не верится в это. Тяжелая предо мной задача. Уж просил бы мудрец дочь мою себе в жены — для меня было бы гораздо приятней иметь зятем непревзойденного знатока всяких наук, и от людского злословья мы были бы ограждены. Народ сказал бы: «Хорошо сделал падишах, отдав свою дочь в жены мудрецу>. И я был бы спокоен. Но после всех страданий, которые довелось мне пережить, отдать свою дочь в жены нищему мальчишке-халвафрушу, — нет, это выше моих сил! И ты ничем не можешь мне помочь…

Много горьких слов услышал от падишаха Абульхарис прежде, чем получил возможность ответить:

— О мой падишах, ты сказал, что отдал бы свою дочь в жены мудрецу, непревзойденному знатоку всяких наук, считая его достойным мужем дочери падишаха. Так скажи ему об этом, и он с помощью волшебной силы сделает халвафруша богатым и даст ему занятие, достойное мужа дочери падишаха. Он может наделить его и войском. И тогда ты отдашь за юношу свою дочь. Таков мой совет. С Абу-али-синой можно договориться только добром, ибо нет спасения от его справедливого гнева, даже если за тебя вступится весь мир.

Не такого совета ждал от Абульхариса падишах, и, распаленный негодованием, он закричал:

— О безвольный и немощный! Не по способностям тебе трудная задача. Ты боишься признаться, что ни на что не годен! Что толку в твоих советах, когда того же требует и дервиш! Если уж отдавать дочь за халвафруша, то это надо было сделать много раньше и незачем было претерпевать столько мучений. Неужели все страдания, что я принял, напрасны? Нет! Я уже разослал по всем странам своих людей, чтобы нашли они колдунов и чародеев, которые действительно могли бы справиться с Абу-али-синой.

И падишах презрительно отвернулся от Абульхариса.

Обидно было Абульхарису слышать брань падишаха, его упреки. И самому ему стало стыдно, что не сумел он оправдать надежд падишаха. От позора его могло избавить только проявление своего могущества, и Абульхарис, поглаживая бороду, придумал ход против Абу-али-сины. Знал Абульхарис, что невидимые слуги Абу-али-сины готовы донести своему властелину все, что услышат, и ничего не сказал падишаху о своей задумке…

А задумал он построить чудесную баню, такую же, как в Багдаде. Построил он баню, а сам исчез с глаз людских, спрятавшись в укромном уголке бани.

Пошла молва о бане по всему городу, и повалил в баню народ, восхищаясь ее великолепием и прославляя се строителя. Дошла молва о чудесной бане и до слуха Абу-али-сины. Заинтересовался он этой баней и однажды решил с халвафрушем посмотреть на нее. «Абульхарис — мой родной брат, и не следует ждать от него ничего худого», — подумал Абу-али-сина и зашел с халвафрушем внутрь бани. Там, раздевшись, они стали мыться. Восхищаясь удивительной баней, понял Абу-али-сина, что не обошлось ее строительство без волшебства, и засомневался в чистоте помыслов своего брата. Заспешил он к выходу, но подкараулил его Абульхарис и, улучив момент, прочитал заклинание.

…И увидел Абу-али-сина себя в огромной бескрайней пустыне. Бродил он по пустыне и думал: «То я показывал людям чудеса, теперь мне показывают. Не зря говорится, не стучись в чужие ворота, а то и в твои постучат». Понял Абу-али-сина, что с ним случилось. Огляделся он по сторонам и увидел вдали очертания большого города. «Посмотрю-ка я, что это за город», — решил он и направился в сторону города.

Приблизившись к городским воротам, Абу-али-сина постыдился войти в город нагим, но, увидев полотняный указатель города, дунул на него, прочитал заклинание, и с его руки упала накидка. Завернулся в нее Абу-али-сина и вошел в город. Видит, у ворот города сидит прорицатель и гадает на камнях и песке. Открыв якобы волшебную доску, он предсказывает всем, что случится с ними хорошего и плохого. Попросил погадать ему и Абу-али-сина: «О, прорицатель, не прочитаешь ли ты на своей волшебной доске и мою судьбу?» Увидел гадальщик, что стоит перед ним прохожий, укрытый покрывалом вместо одежды, и решил поиздеваться над ним.

— О путник, — сказал он, усмехаясь, — ты несметно богат и окружен почтением и уважением. Можно ли желать счастья большего, чем это?

И сказал Абу-али-сина, разгневанный злой иронией:

— О невежда, глядя на мою накидку, ты решил, что я — нищий, а я — падишах, падишах от природы!

Не понял невежественный гадальщик мудрых слов Абу-али-сины и продолжал издеваться:

— О да, весь твой вид говорит, что ты — падишах, Вот только войска не хватает, чтобы поверить этому.

Взглянул Абу-али-сина на городские ворота, прочитал заклинание, и несчетное войско, одетое в железные латы, заполнило равнину перед городом.

— А вот и войско подошло, — сказал Абу-али-сина. Глянул гадальщик через ворота и увидел, что к городу приближается огромное войско. Вскочил он испуганно и побежал во дворец сообщить обо всем своему падишаху.

А надо сказать, что правил этим городом колдун Дакъянус. Не тот Дакъянус, что известен в истории, а колдун с таким же именем. И держался город Дакъянуса только на страшном колдовстве. Не любили колдуна другие падишахи, и Дакъянус боялся, как бы на него не напали.

И вдруг гадальщик сообщил ему о приближении чужого войска. Решил колдун, что на него нападает враг, и, собрав всю свою колдовскую мощь, направился навстречу Абу-али-сине. Увидел Дакъянус войско Абу-али-сины и силой своего колдовства выставил против него еще большее войско. Не понял Абу-али-сина, что имеет дело с колдуном, и растерялся. А войско Дакъянуса мигом уничтожило войско Абу-али-сины, а его самого схватили и потащили на площадь казнить. Догадался Абу-али-сина, что падишах Дакъянус — колдун, и все, что вертится вокруг, — колдовство.

И сказал Абу-али-сина Дакъянусу:

— О проклятый аллахом, адская головешка, что ты хочешь от меня?

И ответил ему Дакъянус:

— О неизвестный, что ты за человек, откуда пришел ты к нам?

И сказал Абу-али-сина:

— Я — дервиш, раб божий… Усмехнулся Дакъянус:

— Что ж, подойди и поклонись мне. Спаси свою душу от моего проклятия. А если откажешься поклониться, я придумаю тебе такую казнь, что весь мир навеки запомнит, И сказал Абу-али-сина:

— Хорошо, попробуй казнить меня, если сумеешь.

И тут же, прочитав заклинание, исчез и спрятался в развалинах одного из домов города.

Как ни пытался Дакъянус найти Абу-али-сину, ничего у него не вышло. Понял Дакъянус, что дервиш — это вовсе не дервиш, а могущественный мудрец, умеющий много больше, чем колдун. Был у Дакъянуса ученик по имени Жалуд. Приказал ему колдун немедленно отыскать дервиша, а иначе пригрозил казнью. Выслушал Жалуд Дакъянуса и отправился на поиски. Нашел Жалуд Абу-али-сину в развалинах, поздоровался с ним и позвал к падишаху.

— Нет у меня никаких дел с твоим падишахом, — ответил Абу-али-сина. — Иди подобру-поздорову.

— Не говори глупостей, — оборвал его Жалуд, — вставай, и иди куда говорят.

— Настоящий мужчина не любит повторять сказанного дважды, — сказал Абу-али-сина. — Ступай отсюда!

— Не пойдешь добром» поведу силой, — рассердился Жалуд. Абу-али-сина тоже вышел из себя:

— О нечестивый, не слишком ли много ты говоришь? Не желаю я идти к твоему падишаху и не пойду. А если хочешь вести меня силой, посмотрим, хватит ли у тебя сил.

Жалуд был способным учеником колдуна и наслал на дом огонь. Дом загорелее. Тогда Абу-али-сина прочитал заклинание, и огонь исчез, словно его и не было. Схватил мудрец Жалуда за руку и отбросил в сторону, да так, что тот потерял сознание. А когда Жалуд пришел в себя и открыл глаза, то увидел, что находится в море. Принялся он колдовать, не, увы, все его старания были напрасными. Обессиленный борьбой с волнами, стал он тонуть, но не к дьяволу обратился он за помощью. В свой последний миг обратился он к аллаху. Все это видел Абу-али-сина и понял, что Жалуд не такой уж пропащий человек. Абу-али-сина вырвал его из морской пучины, поставил перед собой и спросил:

— Ну что, Жалуд, помогло тебе твое колдовство?

А Жалуд, не зная, как и благодарить мудреца за свое спасение, решил порвать навсегда с дьяволом и стать правоверным. Так он и сделал. К тому же он так полюбил Абу-али-сину, что ни на шаг от него не отходил.

— Делай свои дела, — говорил ему Абу-али-сина.

— Нет у меня своих дел, — отвечал Жалуд. — Твои дела — это мои дела. Я сделаю все, что ты ни скажешь, в никогда тебя не покину.

Не дождался дьявол Дакъянус Жалуда, прослышал он о его измене и решил убить его вместе с дервишем. Нашел ночью Дакъянус дом, где спали Абу-али-сина и Жалуд, увидел в передней комнате Жалуда и отрубил ему голову. Пошел дальше, а там спят на полу больше сорока дервишей, и все похожи на Абу-али-сину. От такого видения помутился разум у Дакъянуса и решил он всех убить.

А в это время Абу-али-сине приснился соя, будто халвафруш попал в трясину болота и никак не может выбраться. Испугался за его жизнь мудрец и проснулся. Открыл глаза, а над его головой Дакъянус занес меч и вот-вот отрубит голову… Дунул Абу-али-сина в лицо Дакъянусу, да с такой силой, что тот полетел, кувыркаясь. Встал Абу-али-сина и увидел обезглавленного Жалуда, убитого злым колдуном. С глубокой скорбью похоронил его Абу-али-сина, а сам решил вернуться в Каир.

Очнулся Дакъянус, а Абу-али-сины и след простыл. Раздосадован был колдун своей промашкой и решил о ней никому не говорить. И пока он бредет в свой дворец и раздумывает о случившемся, мы вернемся к Абульхарису и халвафрушу.

Отослав своего родного брата силой волшебства в далекую пустыню, Абульхарис поспешил во дворец. Там падишах в окружении людей дивана обсуждал, как бы отомстить халвафрушу. В это время вошел Абульхарис низко поклонился, поцеловал землю и радостно сообщил падишаху, что он отомстил его врагу. Обрадованный падишах осыпал Абульхариса лаской, радушно принял его и посадил рядом с собой.

— Как же ты отомстил дервишу? — спросил падишах.

И Абульхарис, встав перед падишахом на колени, рассказал ему подробно о своем замысле и о его осуществлении.

И сказал падишах, не скрывая злорадства:

— Ну, халвафрушу теперь конец. Он один. Где дервиш, ему неизвестно. Самый удобный момент расправиться с непрошеным женихом. А какую казнь мы ему придумаем?

— О мой падишах, — отвечал Абульхарис — Твой раб сделал самое трудное и самое главное. А уж дальше поступай, как сам знаешь. Выслушав ответ Абульхариса, падишах приказал немедленно разыскать халвафруша. Узнал обо всем халвафруш и закручинился. Единственное, что мог он сделать, так это спрятаться. И он скрылся. Чавыши с ног сбились, его разыскивая, но не нашли. Как-никак, а халвафруш многому научился у Абу-али-сины.

Снова обратился падишах к Абульхарису:

— О мудрый, скажи нам, где же находится этот несчастный продавец халвы?

Взял Абульхарис волшебную доску, всмотрелся в нее, стал чертить на ней вдоль и поперек и, наконец, определил местонахождение халвафруша.

Послал падишах своих чавышей в дом, указанный Абульхарисом. Помчались чавыши что есть силы, нашли халвафруша, связали и привели к падишаху. Падишах был готов живьем съесть юношу:

— О несчастный, сколько бед свалилось из-за тебя на мою голову. Ты превратил меня в посмешище перед народом. Нет, в живых я тебя не оставлю.

И падишах велел самым жестоким, самым страшным своим палачам обнажить мечи, выставить впереди глашатая, барабанщиков и провести халвафруша по улицам и базарам города к месту казни. Так и сделали.

Приказал падишах отрубить халвафрушу голову. Занесли палачи мечи, но сказал падишаху Абульхарис:

— О мой падишах, повремени с казнью, убить этого юношу ты ведь успеешь. Пусть он пробудет несколько дней в подземелье. Ведь если вернется Абу-али-сина, а юноша будет казнен, как ты ответишь перед ним? Всесилен Абу-али-сина, и пока он жив, нельзя убивать халвафруша. Для твоего благополучия говорю я это, а то будет поздно каяться.

Согласился с Абульхарисом падишах, остановил казнь и спросил:

— О мудрец, не скажешь ли ты, что стало с Абу-али-синой? Есть ли о нем какие-нибудь вести?

— Хорошо, мой падишах, — отвечал Абульхарис, — как только я что-нибудь узнаю, я тут же тебе сообщу.

И, взяв свою волшебную доску, Абульхарис стал искать местонахождение Абу-али-сины. А пока он всматривается в доску, мы узнаем, что же делает в это время Абу-али-сина.

Абу-али-сина, отбросив Дакъянуса, сказал: «Где ты, Каир?» и в тот же миг очутился в Каире. Совершив омовение и помолившись, он направился к лавке халвафруша, но она оказалась закрытой. Тогда он пошел к нему в дом и постучал. Бедная мать халвафруша открыла ему дверь и, увидев Абу-али-сину, заливаясь слезами, рассказала обо всем, что произошло после исчезновения дервиша. Глядя на слезы матери, прослезился и Абу-али-сина. И сказал он себе: «О горе! Из-за меня погиб прекрасный юноша! Я хотел для него добра, а явился причиной гибели». Сильно переживал Абу-али-сина случившееся. Но сказала мать халвафруша:

— О могущественный властелин, надеюсь, что еще не убили сына моего, не успели. Ты еще можешь помочь ему, ведь его только что схватили.

Сердце Абу-али-сины пылало гневом негодования к клятвопреступнику-падишаху. Понял он, что пока падишах жив, ни о какой свадьбе не может быть и речи. И ведь, сколько страданий перенес падишах, сколько раз погибал, но все не впрок — ничему он не научился; не оценил и доверия. Как был, так и остался дурным неисправимым упрямцем. А раз так, то и поступать с ним надо соответственно.

Еще не наступила пора цветения, но Абу-али-сина с помощью волшебной силы создал цветы потрясающей красоты. Под видом продавца цветов отправился он во дворец падишаха. С измененным обликом Абу-али-сина вошел в покои падишаха и неузнанный предстал пред ним. Обратившись к падишаху со словами верности и преданности, Абу-али-сина преподнес ему букет.

В это время Абульхарис на своей доске искал, где же находится Абу-али-сина, а халвафруш, потеряв последнюю надежду на спасение, ждал решения своей участи.

Падишах, приняв цветы, любуясь их необыкновенной красотой, решил похвастаться ими перед Абульхарисом. Абульхарис, не спросив, откуда у падишаха в такое время года цветы, восторженно воскликнул: «Какие цветы! Какой тонкий легкий аромат!» — и он вдохнул их запах. И в тот же миг его душа рассталась с телом, потому что цветы были пропитаны сильнейшим ядом. Цветы предназначались коварному падишаху, а смерть принял Абульхарис. Узнав об этом, Абу-али-сина так огорчился, что даже засомневался в своих способностях, ведь свершилось совсем не то, что он задумал. Он тут же хотел покончить и с падишахом, но его невидимые слуги доложила, что халвафруш жив и что юношу схватили только благодаря Абульхарису. «Волей аллаха один уже наказан, — подумал Абу-али-сина, — если же падишах будет упрямствовать снова, и его ждет гибель». С этими мыслями он сделал халвафруша невидимым, и оба они скрылись.

Они обрадовались встрече и, растроганные, даже всплакнули. И не удержался халвафруш от упрека:

— О мой учитель, ты оставил меня одного в руках злого врага, а сам куда-то исчез. Явись ты чуть-чуть позже, меня не было бы в живых…

— Мой друг, — сказал Абу-али-сина, подбирая жемчужины слов и утешая халвафруша, — не по своей воле я покинул тебя. Я верил, что мой брат не замышляет против нас ничего дурного, а он, воспользовавшись моментом, с помощью волшебной силы сделал так, что я оказался в бескрайней пустыне. Много пришлось пережить мне. Разум едва не покинул мою голову, душа готова была расстаться с телом, но, слава аллаху, я вырвался из колдовских тенет и поспешил к тебе на помощь. Возблагодарим же аллаха за то, что мы живы и снова вместе!

Мать юноши, увидев сына живым и здоровым, обливаясь слезами от бесконечной радости, тоже благодарила в своих молитвах всемогущего аллаха.

А что же падишах? Глянул он на бездыханное тело Абульхариса и потемнело у него в глазах, стал он пальцы кусать, не зная, что делать. Догадался он, что не обошлось и в этой истории без Абу-али-сины и приказал слугам найти продавца цветов. А чтобы заманить его во дворец, велел падишах объявить, что якобы хочет поблагодарить цветочника за прекрасные цветы, дать ему вознаграждение и оказать гостеприимство. Но самозванцев не нашлось, а Абу-али-сина, конечно, не поспешил принять приглашение падишаха. Когда же падишаху сообщили, что исчез халвафруш, он окончательно убедился в том, что Абу-али-сина вернулся в Каир. «Он родного брата убил, а меня и подавно не пощадит», — не на шутку перепугался падишах. Как бы то ни было, падишах распорядился совершить все обряды, что положены правоверным, и достойно похоронить Абульхариса.

Соблюдал траур по своему брату и Абу-али-сина. Горько было сознавать, что он виновен в его смерти, и лишь одна мысль утешала Абу-али-сину: «Ничто в мире не совершается против воли аллаха».

А падишаху Абу-али-сина написал послание. Вот что в нем было сказано:

«О жестокий тиран, своенравный упрямец и злорадный мучитель! По закону Магомета просил я у тебя руки твоей дочери для сына моего, но ты, послушный своей гордыне, отыскивал множество причин, чтобы препятствовать счастью влюбленных. Я хотел помочь тебе понять цену жизни, и ты немало пережил, смотрел смерти в глаза и был на краю гибели. Я вывел тебя из пустыни, но, к сожалению, ты ничего не понял. Я поверил тебе, а ты хотел убить меня. Но рука убийцы не дотянется до того, чей день смерти еще не настал, — так говорят в народе. Слава аллаху, я жив и здоров. Твоя гордыня и тщеславие виною тому, что от моей руки погиб мой брат. Я не потерплю больше, чтобы твой кинжал, выплавленный из несчастий и страданий, был занесен над моею судьбой. Последний раз я уповаю на твое благоразумие, и если ты ответишь отказом, на твою голову обрушится такая кара, какую ты и представить себе не можешь. Или у тебя есть еще защитник, обладающий могущественной силой? Оставь же упрямство и слезь с коня гордыни, иначе не сносить тебе головы. Вассалям!»

Прочитав послание Абу-али-сины, падишах пришел в смятение и сказал: «Делать нечего, придется отдать дочь в жены халвафрушу». Но в душе он никак не мог с этим примириться, все еще надеялся найти хоть какое-нибудь средство для противоборства Абу-али-сине и повелел искать повсюду колдунов и чародеев.

Узнал Абу-али-сина, что падишах не успокоился, готов кровь его выпить, а не то что исполнить свое слово и отдать дочь, и, прочитав заклинание, дунул в сторону дворца. И тут же появилась на небе черная туча и накрыла город. Загремел оглушительный гром, и пошел страшный дождь. Но не капли воды падали на крыши домов. Огромные отвратительные жабы заполнили улицы города. Каждая из них была величиной с кошку. Падая, жабы громко квакали, а, достигнув земли, испускали три жутких крика и хрипя, подыхали. Воздух был заполнен клокочущими и бормочущими жалобными стонами. Переполошились горожане: и дома сидеть страшно, и на улицу из-за жаб не выйдешь. А жабы, подыхая, издавали такое зловоние и было их такое несметное количество, что даже убирать их становилось бессмысленным: на место каждой убранной падал с неба еще целый десяток жаб. Город наводнили жабы, и жить в нем стало просто невозможно. Дознались жители города о причинах своего бедствия, и все — стар и мал — направились во дворец падишаха.

— О падишах, — раздавались крики возмущенной толпы, — неужели из-за твоего упрямства все должны терпеть немыслимое нашествие жаб? В конце концов, ты погубишь не только нас, но и себя! Отдай Добром свою дочь в жены халвафрушу — ведь они любят друг друга. А не то мы своими руками убьем тебя, и пусть молодые женятся!

Падишах срочно собрал своих приближенных на совет. И каждый из них, встав со своего места, говорил:

— О падишах, ты имеешь дело с мудрецом, чьи знания так обширны, так совершенны, что его могущество не знает границ. Разве ты не убедился еще, что противостоять ему невозможно? Разве ты не понял еще, что можешь расстаться не только с троном падишаха, но и со своей головой? Выполни свое обещание — отдай дочь в жены халвафрушу, и ты будешь спасен, и все мы будем спасены.

И не осталось падишаху ничего другого, как объявить о своем согласии на все условия Абу-али-сины.

Обрадованные горожане, узнав о решении падишаха, отправились к Абу-али-сине.

— О великомудрый и всесильный, — обратились они к мудрецу, — вот уже несколько дней мы только тем и заняты, что расчищаем город от жаб, и все напрасно — не становится их меньше. И воздух насыщен таким зловонием, что скоро нечем будет дышать. Падишах выполнил твою просьбу, и ты выполни нашу: избавь нас от этого бедствия.

И сказал Абу-али-сина заклинание, и исчезли все жабы. Дал мудрец каждому по чудесной свече, зажгли люди свечи, и пропал отвратительный запах дохлых жаб.

Посетили Абу-али-сину и люди падишаха, рассказали, что уже готовится во дворце свадебный пир, и поинтересовались:

— О мудрый из мудрых, а есть ли у тебя для такого случая камзол с золотыми позументами? О Платон нашего времени, найдется ли у тебя для невесты заморский бархат? О великий учитель, каков тот дом, где живет халвафруш, сколько земли в его владении? Негоже ведь, чтобы дочь падишаха выходила замуж за нищего продавца халвы. Раз уж падишах дал свое согласие, надо, чтобы у жениха был и дом, достойный дочери падишаха, и достаток. Есть ли все это у халвафруша?

Улыбнулся Абу-али-сина:

— Не беспокойтесь, люди дивана, все есть у моего сына — и дом, и одежды, и достаток.

Он прочитал заклинание, и тотчас появился прекрасный дворец, такой великолепный, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

А невесте отправил мудрец на двухстах красных верблюдах богатые украшения из драгоценных камней, гарцевали следом за верблюдами двести арабских коней, а двести луноликих красавцев-рабов несли множество других подарков.

Все, кто это видел, онемели от восторга, а те, кто слышал, не могли поверить, что такое может быть.

Сорок дней пировал весь город на свадьбе, и ни один житель не остался без подарка.

На сорок первый день великий казый повенчал влюбленных, и молодые стали, наконец, мужем и женой.

Подвели халвафруша к падишаху, и он поцеловал руку отца своей жены. И увидели люди дивана, что юноша благовоспитан. Поговорили с ним люди дивана и убедились, что не зря он учился у Абу-али-сины, что он умен и скромен и многое умеет. И сказали падишаху удовлетворенные люди дивана: «О падишах, слава аллаху, ты можешь быть доволен, что твоим зятем стал такой достойный человек!»

А счастливые влюбленные соединили свои сердца и стали жить-поживать, чтобы никогда не расставаться.

А что же Абу-али-сина? А он задумал отправиться в путешествие, ибо давно не бывал он в родных местах, давно не виделся с близкими. Душа звала его на родину. «Где ты, Бухара?» — сказал Абу-али-сина и вышел на дорогу.

Третье сказание, или повесть о падишахе Бухары и Абу-Али-сине

И оказался Абу-али-сина вблизи Бухары, и пошел он в родное селение. Но отсутствие его было столь долгим, что не нашел он ни родных, ни близких, ни друзей. В тоске покинул он Шаджег и отправился в Бухару, чтобы встретиться там с мудрецами, поговорить с учеными людьми и их учениками.

Чтобы иметь деньги на жизнь в Бухаре, построил Абу-али-сина при помощи волшебной силы на окраине города дом на продажу. Воздух здесь был чист и прекрасен, и все вокруг радовало взор. Продал Абу-али-сина этот дом и получил десять тысяч монет.

И случилось так, что через несколько дней мимо того дома проходил городской субаш. Увидев дом, он пришел в гнев и ярость.

— Кто посмел здесь построить дом? — вскричал субаш. — На этом месте запрещено строить дома!

Его возмущению не было границ, и велел он, не медля, разрушить дом. В большой печали оказался хозяин этого дома.

— Как же так получается, — сказал он субашу, — я отдал за дом десять тысяч монет, ты разрушил его, и нету меня теперь ни денег, ни дома?

— А ты иди к тому человеку, у которого ты купил этот дом, — ответил субаш. — Пусть он тебе скажет, почему построил дом на запретном месте, да еще и продал его.

Ну что оставалось делать бедняге? Побежал он к Абу-али-сине.

— О горе! Пропали мои деньги, и в этом виноват твой дом!

— Скажи, в чем виноват дом? — спросил Абу-али-сина.

— Я купил этот дом, чтобы в нем можно было отдыхать и приятно проводить время, и денег я не пожалел для этого дела, ты знаешь. А субаш разрушил дом, потому что ты построил его на запретном месте.

— Это печально, — сказал Абу-али-сина, — но зачем тебе нужен второй дом? Разве тебе негде жить?

— В городе жара и духота. Только здесь можно насладиться свежим чистым воздухом и отдохнуть в прохладе от летнего зноя.

И сказал Абу-али-сина:

— Ну если тебе нужна прохлада и чистый, ароматный воздух, я могу, чтобы возместить твои убытки, передать тебе прохладу из дворца падишаха. Согласен?

Рассердился человек:

— Что за глупости ты говоришь? Неужели я пришел к тебе, чтобы ты насмехался надо мной? Лучше верни мои деньги, и я уйду.

И сказал Абу-али-сина:

— О уважаемый, иди спокойно домой, и если в твоем доме не будет прохлады из дворца падишаха, то приходи, я верну твои деньги.

Удивился таким словам человек, но подумал: «Пойду, посмотрю, правду ли он говорит».

И отправился домой. Абу-али-сина, опередив его, пошел к дворцу. Прибил он там несколько досок, прочитал заклинание, и вся прохлада, которая услаждала падишаха, покинула дворцовые покои и очутилась в доме того человека.

Вернулся человек домой, а жена его встречает, причитая: «И где только ты пропадаешь? Смотри, какой в нашем доме ветер ходит, все перевернул вверх ногами!» Но тот предупредил жену: «Чу, не шуми! Я купил прохладу у одного человека. Только ты никому ничего не говори, потому что прохлада эта из дворца падишаха».

Ох, как обрадовалась его жена такой новости! Она забыла, что совсем недавно возмущалась поднявшимся ветром, и стала наслаждаться прохладой.

Как раз в это время падишах Бухары находился у себя во дворце. И вдруг почувствовал он, что пропала прохлада, — ни малейшего ветерка не было вокруг… «Что такое?» — удивился падишах и сказал рабам;

— Почему окна закрыты? Разве не чувствуете, как душно во дворце?

— О великий падишах, окна все открыты, это на улице нет ни ветерка, ни прохлады.

Взмок от жары падишах, пот в три ручья лил с него. Я не выдержав духоты, он вышел в сад. И заметил падишах, что в саду прекрасный свежий воздух, веет ветерок, принося спасительную прохладу, благоухают растения, распространяя приятный аромат. До самого вечера оставался в саду падишах. Но когда он вошел во дворец, снова почувствовал зной и духоту, которые словно застыли в его покоях. Падишах был очень удивлен и велел позвать к себе визиря.

— О мудрый визирь, ты так много знаешь, что должен объяснить то чудо, которое произошло в моем дворце. Везде есть прохлада, веет ветерок, а в моем дворце душно и жарко.

— О великий падишах! Подождем немного, сейчас опустится вечер, и он должен принести желанную прохладу. — Так сказал визирь, а сам разослал людей в разные концы города и узнал, что везде есть прохлада и легкий ветерок, лишь дворец падишаха лишен этой благодати.

Тогда призвали мудрецов, ученых людей, но и они не могли ничего сказать, а только разводили руками и качали головами, хотя очень много думали об этом удивительном происшествии.

Ничего не оставалось визирю, как пригласить падишаха к себе в дом.

— Мой падишах, — сказал он, — сделайте милость, поживите в моем доме. Там у меня чудесный воздух, — прохладный, ароматный и чистый, — вы забудете о духоте. А чтобы разгадать эту непонятную историю, надо подождать несколько дней, ибо только время может разъяснить все.

Согласился с его словами падишах и пришел во дворец визиря. И действительно, здесь было удивительно хорошо, чудесная прохлада ласкала, успокаивала и навевала приятные мысли. Через каждый час посылали людей во дворец падишаха, чтобы узнать, не вернулась ли прохлада. Но неутешительными были вести. В крайнем огорчении находился падишах, а его приближенные просто с ног сбились, но раскрыть причину удивительного явления так и не могли. Что делать? — никто не знал. Два дня погостил падишах у визиря. Но на третий день и из дворца визиря исчезла прохлада. И, спасаясь от жары, поселился падишах в саду.

А про то, как исчезла прохлада из дворца визиря, рассказывают вот что. Как-то в разговоре с женой (Абу-али-сина женился в Бухаре) Абу-али-сина сказал:

— Субаш чуть не погубил нас, разрушив дом, который я продал, у меня даже деньги потребовали обратно.

— Чем же дело кончилось? — полюбопытствовала жена.

— К счастью, — ответил Абу-али-сина, — вся неприятность произошла из-за прохлады, которой так не хватает людям в жару. Вот я и взял из дворца падишаха прохладу и отдал тому человеку. Услышав это, удивилась жена:

— Понимаешь ли ты сам, что говоришь? Кто поверит, что можно продать ветер или прохладу? Разве они в твоей власти? Абу-али-сина возьми и расскажи жене обо всем, что он может делать при помощи волшебной силы. Он рассказал ей обо всех своих приключениях и о том, как в конце концов он поладил с падишахом Египта.

Тогда жена попросила его:

— Сделай милость, переведи прохладу из дворца визиря в наш дом.

И Абу-али-сина сказал:

— Подожди, потерпи немного, пусть утихнет шум, поднявшийся из-за прохлады, что исчезла из дворца падишаха.

Но жена была у него, как все женщины, упрямой и продолжала настаивать на своем. Абу-али-сина отличался мягкостью характера и был податлив на уговоры. Не смог он переубедить жену, и, махнув рукой, сказал: «Ладно уж, видно быть по-твоему», прочитал заклинание, и в ту же секунду вся прохлада и легкий ветерок, услаждавший падишаха и визиря, покинули дворец визиря и вихрем ворвались в дом мудреца. И тогда падишах поселился в саду и стал жить там.

Случилось однажды, что одна знатная женщина из свиты жены падишаха пошла как-то в баню. Там разговорилась она с одной своей знакомой о пропавшей прохладе. Как раз в это время в бане была и жена Абу-али-сины, услышала она разговор и решила похвалиться (какой спрос с того, у кого волос длинный, а ум короткий?):

— Это мой муж Абу-али-сина продал прохладу из дворца падишаха одному человеку, а прохладу из дворца визиря в наш дом перевел. На многие дела способен мой муж, он очень умен и талантлив, — так хвастала она, забыв о предупреждении мужа.

И дошел этот разговор до жены падишаха. Удивившись, она побежала к мужу в сад.

— О, что я услышала сейчас! — сказала она и поведала о том, что узнала.

Созвал падишах своих визирей, рассказал им обо всем, что узнал.

Задумались все. Слух об удивительных делах Абу-али-сины в Египте, об истории с падишахом Египта, дошел до них еще раньше, но не знал никто, что прославленный мудрец живет в их городе, в Бухаре. И сказал падишах:

— Да, на такое способен только Абу-али-сина. Но есть ли средство противостоять ему?

И стали держать совет люди дивана. И предложил один визирь:

— Надо пригласить Абу-али-сину во дворец, поговорить с ним, послушать, что он скажет.

Разумным нашли этот совет и послали слугу за Абу-али-синой. Тот пришел к дому мудреца, постучал в ворота. Вышел Абу-али-сина. Слуга сказал ему:

— Вас зовет к себе наш повелитель-падишах. Пожалуйте во дворец! Смекнув, в чем дело, Абу-али-сина ответил:

— Хорошо, я с готовностью повинуюсь.

И они пошли. Придя во дворец, Абу-али-сина с почетом, которого достоин лишь великий правитель, приветствовал падишаха и скромно встал, прижав руки к груди. Увидел падишах бедно одетого дервиша и не счел нужным пригласить гостя сесть, даже решил, что не достоин его внимания этот нищий.

— Эй, человек, неужели ты есть тот, кого называют Абу-али-синой? — сердито спросил падишах.

— Да, я самый, — ответил мудрец.

— Так это ты продал кому-то прохладу и ветер из моего дворца? Усмехнулся Абу-али-сина:

— О великий падишах, разве в человеческой власти управлять ветром и прохладой? Я не обладаю такой силой.

— Ноя слышал, — возразил падишах, — будто твоя жена именно так рассказывала отвоем поступке.

— О мой падишах! — вздохнул Абу-али-сина. — Разве не предосудительно при властелине повторять слова женщин? Ведь известно, что хотя волос у них длинный, но ум-то короткий. Не пристало мужчинам слушать слова, сказанные женщиной. А падишаху это и вовсе не к лицу. Даже коран не велит слушать женщину.

Падишаху было нечем возразить и, разгневанный, он закричал:

— Прогоните прочь этого старого нищего пса!

Абу-али-сина ушел, глубоко обиженный на падишаха. «Хорошо же, — подумал он, — я покажу свое искусство, чтобы впредь неповадно тебе было осуждать человека только за то, что он беден». Вернувшись домой, он слегка поучил жену, чтобы та язык свой не распускала.

— Кто тебя просил болтать? Ты стала причиной моих неприятностей. Я хотел жить ничем не выделяясь, как все люди живут, а теперь обо мне опять пошел разговор в народе.

Неприятны были жене справедливые упреки Абу-али-сины, и она затаила обиду в душе против мужа, задумав отомстить ему. А вела она дружбу с одной очень злой старухой, нисколько не уступавшей шакалу в коварстве и хитрости. Сколько семей она погубила, сколько людей разлучила! Нет счета ее злодеяниям. Она в совершенстве владела наукой зла и предательства. И если бы в мире кончились хитрости, эта старуха могла бы изобрести новые. Даже мать-земля ежедневно просила избавить ее от злобы этой женщины.

Однажды злая старуха, притворно перебирая четки и опираясь на посох, который был ей ни к чему, пришла в дом Абу-али-сины и застала жену его в печали и грусти.

— Что-то ты худа, бледна, может, больна чем-нибудь? — лицемерно спросила ее старуха.

Сквозь плач рассказала жена Абу-али-сины обо всем, что случилось. Поразмыслив немного, старуха тут же начала плести сети хитрости, придумывать всякие козни и, порывшись в мешке злодеяний, сказала:

— Супруга твоего ждет тяжкий час: за всю печаль твоих прекрасных глаз не раз он будет пребывать в печали, и муки испытает он не раз! Сказала так и ушла. И несколько дней не появлялась.

А в городе между тем улеглись разговоры, прекратились слухи о пропавшем ветре и прохладе. И вот однажды пришла к Абу-али-сине старуха, вежливо поздоровалась с ним и, потупив глаза, сказала:

— Почтенный ты наш Платон, ты лечишь слабых, помогаешь бедным. Я, бедная раба аллаха, живу в душной маленькой лачуге, прохлады не дарует мне судьба. Не поможешь ли ты превозмочь жару в моей лачуге, не дашь ли бедной женщине немножечко прохлады?..

Так просила она его» умоляла, всплакнула и говорила так ладно и певуче, что тронула добрую душу Абу-али-сины, он даже не сумел разгадать ее хитрости. Пожалев старуху, он перевел в ее дом ветер и прохладу, когда-то принадлежавшие падишаху, из дома того человека, которому он продал сначала дом, а потом и прохладу. Добившись своего, старуха пошла. И увидела она — в ее доме веет ветерок, распространяя прохладу, а жары и зноя в помине нет. И на другой день все было так же. Тогда старуха пошла во дворец.

Низко поклонившись, молитвенно сложив руки, она обратилась к падишаху:

— Мой падишах, нашла я похитителя прохлады. И обо всем ему рассказала.

Во время их беседы пришел во дворец с жалобой прежний хозяин ветра и прохлады.

— О падишах, человек по имени Абу-али-сина продал мне из вашего дворца ветер и прохладу. И взял большие деньги. А теперь он забрал у меня ветер и прохладу и передал кому-то другому, лишив мой дом свежего чистого воздуха.

Понял падишах, что тот дервиш, так дерзко отвечавший ему, ловко обвел его вокруг пальца, а сам все же продает ветер и прохладу. Рассыпая искры гнева, вскричал падишах:

— Немедля разыщите Абу-али-сину!

Главный дворцовый слуга вытянулся перед повелителем и, сказав: «Я — мигом!», побежал к дому Абу-али-сины и вскоре уже стучал в ворота. Вышел хозяин, а слуга ему приказывает:

— Ну-ка, живо собирайся, тебя падишах зовет, да поторапливайся! Рассердился Абу-али-сина.

— Иди своей дорогой, — сказал он, — нет у меня никаких дел с падишахом. Ты, верно, ошибся домом.

Разгневался слуга.

— Не пойдешь добром, силой отведу! — пригрозил он и схватил Абу-али-сину за руку. Но какой ужас! Рука Абу-али-сины выдернулась и осталась у слуги. Такого еще никогда не случалось! О таком он даже не слышал! Сильно перепугавшись, слуга побежал прочь, боясь, как бы за такие действия ему не попало от падишаха. По дороге он встретил другого слугу, которого послал падишах ему на помощь.

— Что случилось? Где Абу-али-сина? — спросил второй слуга. Первый слуга рассказал ему все, что случилось. А второй слуга был человеком злым и жестоким. И сказал он:

— Надо было взять его, даже если бы отвалились у него не только рука, но и голова.

И они вернулись. Вызвали Абу-али-сину из дома. Как только он вышел, оба слуги схватили его с двух сторон под мышки и только хотели потащить — у Абу-али-сины выдернулись обе руки. Те ухватились за ворот — ворот в руках остался, взялись за голову — голова оторвалась, за что бы они ни хватались — все оставалось у них в руках. Они кидали куски тела прямо на землю и снова пытались уцепиться за Абу-али-сину, но ничего у них не получалось. На слуг падишаха пал страх, и в сильном испуге они убежали. Во дворце они подробно рассказали падишаху все как было. Своенравным и упрямым человеком был падишах. Разгневался он пуще прежнего.

— Как хотите, так и приведите мне его! — приказал падишах. — Хоть в корзине принесите его, но чтобы он был здесь. В каком угодно виде! — вскричал падишах. — Живого или мертвого!

Слуги, взяв корзину, вернулись к дому Абу-али-сины. Они подобрали валявшиеся на земле части тела, положили в корзину и принесли падишаху. Приказал падишах выложить содержимое корзины на пол. Но из корзины выскочила черная собака и с громким лаем побежала. Поднялся шум, переполох, раздались крики: «Держи! Не пускай! Убивай!» Слуги, схватив палку, убили собаку, а из корзины вышла еще одна черная собака и, растянувшись, легла. Ужас охватил всех присутствовавших. Никто не знал, как спастись от такой беды. Тогда визири сказали:

— О великий падишах! Этого человека ни жестокостью, ни силой нельзя взять. Вы же сами знаете, что было в Египте. Если даже все падишахи земли соберутся и пойдут против него войной, то все равно не победят его. Добро — вот единственный путь, чтобы с ним договориться. Если будет на то ваше повеление, один из нас пойдет и позовет его, тогда, возможно, он послушается и придет.

— Не бывать такому! — вскричал глупый падишах. — Пусть он хоть сквозь землю провалится, но не пошлю я к нему своего визиря! Если есть у вас какое-нибудь средство, чтобы привести его сюда, идите, приведите!

Ничего не сказали на это визири, только каждый из них подумал про себя: «Делай, как знаешь, а мы высказали все, что думали. Абу-али-сина еще покажет искусство, да так, что молва по всем государствам пойдет…» — гак или примерно так думая, визири ждали, что же будет дальше.

А разгневанный падишах ушел к себе и не хотел ни с кем разговаривать.

Невидимый никому Абу-али-сина слышал все: и разумный совет визирей и высокомерные слова упрямого падишаха.

Так и остался упрямый падишах жить в своем душном дворце.

Четвертое сказание, или повесть о падишахе Кирмана и Абу-Али-сине

Рассказывают, будто в государстве Кирман жил и правил страной падишах Махмуд. Знаниями, культурой и умом отличался этот правитель. У него и приближенные, и визири были в большинстве своем людьми учеными, философами и мудрецами.

Мудрость и справедливость — вот что было главным для этого падишаха.

И прослышал он об удивительных делах Абу-али-сины (ведь недаром говорят, что земля слухами полнится). И полюбил славный падишах Махмуд премудрого, сведущего в неведомом и щедрого в знаниях Абу-али-сину по одним лишь рассказам и мечтал о встрече с великим мудрецом. О своем желании увидеться с Абу-али-синой падишах написал падишаху Бухары и направил к нему с богатыми подарками своего приближенного.

А в Бухаре жизнь тем временем шла своим чередом. Жил там знаменитый врачеватель по имени Манжал. Он излечивал людей от болезней, но был при всем при том завистливым и недобрым человеком. К тому же Манжал являлся визирем падишаха. Очень не любил Манжал Абу-али-сину и, ревниво сравнивая себя с ним, считал, что если Абу-али-сина силен в волшебной силе, то он сильнее его в лечении людей. Завидовал Манжал мудрецу, а зависть всегда делает человека несправедливым.

Однажды падишах Бухары позвал к себе Манжала и Абу-али-сину и сказал;

— Падишах Кирмана обратился ко мне с просьбой, чтобы я отпустил вас в Кирман. Я даю вам свое разрешение поехать туда и пожить там немного с тем, чтобы вы посмотрели другую страну, узнали для себя что-то новое и вернулись в Бухару.

И ответом ему были такие слова:

— Нам и здесь хорошо, потому что чиста наша душа, и нам незачем ехать в чужие края.

Для падишаха Бухары такой ответ был праздником. Самодовольно улыбнулся он и попросил, чтобы из уважения к нему согласились ехать в Кирман его подчиненные. И все было так, как повелел падишах.

И обратился Абу-али-сина к визирю Манжалу.

— О мудрый визирь, искусно лечащий людей, забудем наши споры о том, кто мудрее, а будем готовиться к дальней дороге, ведь, чтобы добраться до Кирмана, надо сорок дней и ночей идти через безводную пустыню и сухую степь. Что касается меня, бедного дервиша, у которого нет ни шатра, ни лошади, ни съестных припасов, то я намереваюсь идти пешком. Да и еды мне много не надо; ведь стоит мне поесть один раз, и десять дней я не чувствую ни голода, ни жажды. А ты, визирь, знаменитый врач, ты привык жить в роскоши и довольстве, тебе нужно время для сборов. Так что, как только ты соберешься и будешь готовым к дороге, дай мне знать, и мы отправимся в путь.

— Не возражаю, — сквозь зубы ответил визирь.

Недолгими были приготовления. Каждый взял все необходимое, и они отправились в дорогу.

Вот уже двадцать дней пробыли они в пути, но ни один из них ни видел, что ел другой. А однажды случилось так, что визирь выронил свои припасы да не заметил этого. Гордость не позволила ему сказать о несчастном случае Абу-али-сине, и он шел голодным. Силы стали покидать его. Абу-али-сина, заметив состояние попутчика и желая помочь ему, спросил у него о самочувствии. Но упрямым человеком был визирь. А гордость и упрямство — плохие помощники в пути, и ничего не сказал визирь о случившемся, а продолжал идти, все спорил о науках и мудрости. Вскоре визирь так похудел и настолько ослаб, что не мог уже идти дальше. Он упал. И сколько Абу-али-сина ни уговаривал упрямца хоть немного поесть, тот ни в какую не соглашался. Так и умер он, не признавшись, что умирает из-за голода и своего упрямства. Горько раскаивался Абу-али-сина, что двадцать дней потратил он на споры с этим человеком, двадцать дней он пытался образумить упрямого визиря, доказать ему, что только знания делают человека сильным. Но все оказалось напрасным. А ведь мог Абу-али-сина преодолеть сорокадневную дорогу всего за час. И вот, похоронив визиря, Абу-али-сина при помощи волшебной силы достиг Кирмана.

Оказавшись у стен города, подумал мудрец: «Негоже мне просто так прийти во дворец и сказать: «Я — Абу-али-сина». Лучше будет, если я сначала покажу свое искусство и умение. Пусть мои дела скажут обо мне». Так, раздумывая, сидел он, выбирая из памяти, словно из лукошка мудростей, то, что ему нужно. Вдруг взор его упал на каменные стены крепости, окружавшей город. Эти стены были такими высокими, что казались выше облаков, а минареты поднялись выше неба. Абу-али-сина, прочитав заклинание, дунул в сторону крепости. И крепость исчезла из глаз. Ровное место расстилалось там, где совсем недавно возвышалась крепость. Ни один человек не поверил бы, взглянув на равнину, что здесь стояли каменные строения и защитные укрепления.

Слух о бесследном исчезновении крепости быстро дошел до Махмуд-шаха. «Неужели правда?» — подумал он и отправился вместе со своими визирями и приближенными к городской стене. Но там, где была крепость, только ветры гуляли, поднимая дорожную пыль. Потрясенные стояли они, не веря глазам своим, и были беспомощны понять случившееся. «Что же произошло?» — недоумевал каждый из них.

Наконец, один визирь, знакомый с волшебными явлениями, поклонившись, сказал Махмуд-шаху:

— Мой падишах, то, что мы видим, — дело рук волшебника. Другого здесь быть не может. Вы вызывали Абу-али-сину. Наверное, это он прибыл к нам и дает о себе знать и хочет с вами встретиться. И наверняка мы с вами еще увидим много такого, чего не только ее видели наши глаза, но не слышали и уши. Еще больше удивился Махмуд-шах.

— Мы пригласили его с открытой душой, как гостя, почему же он проявляет недружелюбие?

Визирь ответил:

— О мой падишах! Это не враждебные действия. Он показывает свое искусство и умение. Если при встрече с ним вы попросите, он все поставит на свои места.

Обескураженный падишах, ничего не понимая, вернулся во дворец и дал приказ разыскать Абу-али-сину.

А Абу-али-сина в это время ходил по улицам города и знакомился с ним. И вот, когда он проходил мимо ворот одного богатого дома, он увидел в глубине двора человека. Роскошно одетый в шелка и атласы и лисьи меха, человек сидел, а перед ним стояли, полусогнувшись и приложив руки к груди в ожидании приказов, красивые юноши в золотых поясах. Были здесь и прекрасные, как феи, девушки-служанки. Немного понаблюдав, Абу-али-сина направился к этому человеку и, прикинувшись нищим, попросил ради аллаха подаяния. Невеждой и скрягой оказался богач. Он никогда не подавал милостыню сам и очень ругался, когда подавали другие. Жадность его была так беспредельна, что даже если на мед его садилась муха, он не отпускал ее, не облизав лапки. И здесь, увидев нищего, в сильную ярость пришел богач, поток бранных слов обрушил он на незнакомца, стал издеваться над ним и, презрительно окинув Абу-али-сину взглядом, приказал своим слугам:

— Пинками и палками прогоните этого дервиша. Кто видел, чтобы в этом мире даром кому-нибудь давали деньги?

Слуги вытолкали нищего за ворота. Глубокая обида ранила Абу-али-сину. И решил он проучить невежду и скрягу. Абу-али-сина разузнал у людей про богача, кто он такой и какие у него интересы. В одном уединенном месте прочитал заклинание Абу-али-сина, и посох, который был у него в руках, превратился в чудесного черного мула, который мог стоить не менее тысячи монет. Сам Абу-али-сина принял образ богатого путника и, сев верхом на волшебного мула, проехал мимо ворот богача. Тот сразу заметил прекрасного мула и послал своего человека за путником, чтобы позвать его. Путник вернулся. А у богача от зависти глаза на лоб вылезли, он не мог оторвать жадного взгляда от сказочного мула: уши как камыши стоят, шея словно шелк, а спина — пуховое одеяло, и движения мула легки и быстры. Едва не лишился разума богач. Стал он упрашивать и уговаривать путника продать мула, потому что жизнь потеряет для него смысл, если этот чудесный мул не будет ему принадлежать. Абу-али-сина продал богачу мула за тысячу монет и ушел. Богач, обрадованный удачной покупкой, тут же оседлал мула и отправился красоваться по городу. И вдруг он увидел сад, которого никогда раньше на этой улице не было. Поразился богач: «Чей этот сад? И когда он мог вырасти здесь?» — думая так, он подъехал ближе и увидел у входа в сад родник. Желая напоить мула водой, богач повернул к роднику. Мул потянулся к воде, чтобы напиться, и что уж тут случилось, богач даже не понял: то ля мул прыгнул через желоб и споткнулся, то ли просто угодил в желоб, но как бы там ни было, богач вылетел из седла. Встал он, отряхнулся. Смотрит — пула нет. «Что за чудеса?» — подумал богач и, заглянув за ограду, увидел такой чудесный, необыкновенной красоты сад, описать который слов бы не хватило в мире. «Уж не в сад ли забрел мул?» — подумал богач и вошел в ворота. «Какой редкостный сад!» — восхищался богач, идя по мягким, заботливо ухоженным дорожкам. На одной просторной зеленой лужайке увидел он стайку восхитительных девушек, необыкновенно стройных, небывало красивых, весело пировавших под раскидистым деревом. Увидев незнакомца, красавицы встали и, низко поклонившись, пригласили его на свой пир. Благодаря аллаха за такую удачу, богач, не раздумывая, присоединился к веселью. Лица девушек были прекрасны, как цветы, еда из их рук была непередаваемо вкусной, а дивный шараб чудесно пьянил. Вскружилась голова у богача. Нежные голоса девушек, их красота и легкие движения заставили сердце бешено колотиться. Он стал протягивать руки, желая обнять девушек. И одна красавица прижалась к нему. Обрадованный богач стал ласкать девушку, приговаривая нежные слова и целуя в губы. Другие красавицы, увидев это, стали весело смеяться над влюбленным. Обессиленный от нахлынувших чувств и растревоженный звонким смехом, богач открыл глаза и увидел, что он, совершенно нагой, обнимает не красавицу, а черную собаку, и не в саду, а на городской свалке, и вовсе не девушки смеются над ним, а толпа людей, собравшихся вокруг.

Толпа схватила его как порочного бродягу и повела к судье. Судья расспросил несчастного, и богач рассказал обо всем, приключившемся с ним:

— Когда мул, перепрыгнув через родник, убежал, я, желая разыскать его, вошел в сад и в саду произошла со мной такая история…

Он рассказывал то, чему никто не мог поверить, и решили тогда, что он сумасшедший. И проводили его в больницу, прописав ежедневно по пятьсот ударов палкой. Абу-али-сина в сторонке наблюдал за всем этим.

И стал богач принимать каждый день по пятьсот ударов и, плача, спрашивал он: «В чем моя вина? За что вы меня бьете?» И каждый раз ему на вопрос отвечали: «Что же сделал мул?» И богач начинал снова рассказывать всю историю от начала до конца, доказывая, что мул действительно исчез из глаз# упав в желоб. Услышав небылицу, его снова принимались бить. И так продолжалось несколько дней.

Наконец Абу-али-сина пожалел беднягу, ведь тот уже «был достаточно наказан и от побоев совершенно обессилел. Абу-али-сина пришел к нему в больницу и, разговаривая, сказал между прочим: «Все эти страшные беды свалились на твою голову из-за жадности, из-за того, что ты пожалел денег бедному дервишу. Я заучу тебя, как спастись от этой напасти. Когда спросят тебя: «Что сделал мул?» — ты отвечай так: «Разумеется, мул не мог исчезнуть в желобе». А будешь говорить, как было, тебя все равно накажут. Все свои советы дал Абу-али-сина после того, как богач пообещал ему еще тысячу рублей, если Абу-али-сина вызволит его из беды.

А тут подошло время наказания. Истязатели стали готовить палки. И богач спросил:

— За что вы меня бьете? Какой за мной грех?

На его вопрос ответили вопросом:

— А что сделал мул? Где он?

— Наверное, в амбаре, — ответил богач.

— Разве он не исчез в желобе?

— Ну как мог исчезнуть в желобе мул?

И решили тогда, что был сумасшедшим этот человек, а теперь разум вернулся к нему. Сообщили об этом судье, и он распорядился выпустить из больницы богача.

Вернувшись домой, богач долго думал обо всем, что с ним произошло, и понял — не простым человеком был тот дервиш, под рубищем нищего может скрываться, оказывается, падишах.

Но при мысли, что он потерял две тысячи монет, сердце скряги обливалось кровью, а душа горела жаждой мщения. Попадись дервиш ему в руки, он, не задумываясь, убил бы его.

Некоторое время Абу-али-сина не беспокоил богача. А однажды, встретив бедного дервиша, он сказал ему: Пойдем со мной, и ты получишь тысячу монет».

Отправились они к богачу, а тот в это время совершал омовение. Увидел он перед собою двух дервишей — одного знакомого, а другого незнакомого — и понял, что придется ему раскошеливаться. Но так не хотелось расставаться богачу со своим золотом, что он подумал: «Совершу омовение и прикажу слугам всыпать пришельцам по пять ударов и пусть они хоть немного почувствуют то, что довелось перенести мне».

Абу-али-сина был всегда добрым к бедным и благожелательным и справедливым, но жадность и ложь он не выносил. Проницательным взглядом он прочитал мысли богача, произнес заклинание, и тут же показался желоб, а из него торчали уши мула. Увидел это богач, понял намек мудреца. Посмотрел он на Абу-али-сину, а тот показал на плечи богача, и вспомнил богач, как опускались на эти плечи удары палкой.

И еще раз убедился богач, что не простой дервиш перед ним, что он даже мысли его читает и что противостоять ему бесполезно. Быстро закончил богач омовение и велел слугам принести мешок с деньгами. Отсчитал он Абу-али-сине тысячу золотых монет, как договорились, и еще пятьсот добавил со словами: «Уж не забывай нас, пожалуйста».

Усмехнулся Абу-али-сина и ушел. Отдал он бедному дервишу тысячу монет, а сам в укромном месте прочитал заклинание, превратил палку в черного араба и пошел с этим арабом на базар. На базаре Абу-али-сина подошел к торговцу овечьими головами, показал ему на араба и сказал:

— Это мой слуга. Он не может говорить. Когда он придет к тебе, у него на спине будет корзина, а в корзине деньги. Деньги возьми, а в корзину положи овечью голову, помоги взвалить корзину на плечи моего слуги и отправь его ко мне.

Сорок дней приходил араб к торговцу головами, тот брал деньги и клал в корзину овечью голову. Монеты от Абу-али-сина были всегда новенькие, и торговец складывал их в отдельный мешок. Но однажды он открыл мешок, чтобы взять деньги на расходы, и с ужасом обнаружил в мешке вместо звонких монет мятую бумагу. Поразился торговец и решил, что дервиш — злой колдун. А в это время снова пришел немой араб с корзиной за плечами. Возмущенный торговец, ругаясь, бросил в его голову ковш. Араб упал и превратился в палку. Удивленный торговец не мог поверить своим глазам, а Абу-али-сина, узнав о случившемся, уже подходил к перепуганному торговцу.

— Где мой слуга? — спросил Абу-али-сина.

— Злой колдун! — закричал торговец и схватил Абу-али-сину за ворот. — Все монеты, что ты присылал со своим арабом, превратились в мятую бумагу!

— Не говори глупостей, — сказал Абу-али-сина. — Где мой араб?

— Я кинул в него ковшом, — отвечал торговец, — а он превратился в палку.

— О правоверные! — стал шуметь Абу-али-сина, привлекая внимание толпы, — будьте свидетелями. Этот человек убил моего слугу, а теперь говорит, что он превратился в палку. Разве возможно такое?

Шумная толпа разделилась надвое — кто был на стороне Абу-али-сины, а кто защищал торговца. Крича и споря, направились все к казыю.

— О мудрый казый! — сказал Абу-али-сина, — этот торговец продает правоверным под видом овечьих голов человечьи проверьте сами и, если я лгу, накажите меня по всей строгости. Удивленный казый послал людей проверить слова дервиша. И увидели люди у торговца и голову ребенка, и женскую голову, и голову старика. Вернулись люди и казыю, подтвердили слова дервиша, а дервиша в это время и след простыл — сделался Абу-али-сина невидимым.

Возмутился торговец, стал обвинять дервиша в злом колдовстве, но на его слова и внимания никто не обратил. Приговорил казый торговца к смертной казни, и взмолился торговец:

— О мой властелин! Выслушай все-таки меня напоследок. Сорок дней присылал этот дервиш своего араба за овечьими головами и вместе с ним монеты. Но однажды все монеты оказались ненужной бумагой, а теперь вот сам дервиш исчез на глазах. Аллах знает, что я истинный правоверный и никогда не торговал человечьими головами. Можете проверить!

Снова послал казый людей, на этот раз они обнаружили только овечьи головы.

Мудрый казый отпустил торговца, и тот побрел в свою лавку, думая о том, как, освобождая свою голову от беды, он едва не лишился самой головы.

Случай с торговцем овечьими головами стал известен во всем городе, все только об этом и говорили. Слухи об этой истории дошли и до падишаха Махмуда. «Удивительное дело!» — подумал падишах. А визири ему сказали:

— О падишах, это, несомненно, дело рук мудрого Абу-али-сины.

И снова послал падишах людей, чтобы те нашли Абу-али-сину, и снова поиски были безуспешными.

А Абу-али-сина ходил себе спокойно по улицам Кирмана. Однажды он приметил стройного юношу и пошел за ним следом. Юноша зашел в лавку. Абу-али-сина тоже. Он, не скрывая, любовался прекрасным юношей, чем вызвал гнев его отца, Человека зловредного и грубого.

— О, осел неверный, — закричал на Абу-али-сину отец юноши, — что ты пялишь глаза на моего сына? Убирайся прочь!

— А разве нельзя любоваться прекрасным? — ответил Абу-али-сина.

Но злой человек стал осыпать мудреца такими ругательствами и оскорблениями, что тот счел за благо уйти. Но не в правилах Абу-али-сины было оставлять безнаказанным порок. «Я покажу ему, как надо разговаривать с людьми», — решил Абу-али-сина и вышел за город. За городом расстилалась безводная сухая пустыня. Абу-али-сина нашел четыре палки, воткнул их в землю и прочитал заклинание. И возник тотчас сад, который если и можно было бы с чем-нибудь сравнить, так только с райскими кущами: благоухали ароматом цветы, деревья переплелись зелеными кронами, журчали прозрачные родники, и соловьи пели на дивных розах. А под сенью сада пролегли удобные дорожки. Увидевший этот необыкновенный сад мог потерять разум от восторга.

Абу-али-сина принял облик богатого человека, прошел в лавку и со всем красноречием обратился к отцу юноши:

— Есть у меня сад с цветами, спелыми яблоками и другими чудесными плодами. Нет ли у тебя желания посмотреть этот сад? Если он понравится, я думаю, мы сойдемся в цене, и ты получишь хорошую прибыль, продав плоды из этого сада на базаре, пока они еще не созрели в других садах.

Обрадовался отец юноши возможности разбогатеть и вместе с сыном в сопровождении Абу-али-сины поспешил в дивный сад… «…Если все яблоки вынести на базар да продать по хорошей цене, можно получить такой барыш, что любая цена этого сада окупится в два счета», — быстро прикинул в уме покупатель и, немного поторговавшись, согласился с ценой Абу-али-сины. Пока покупатель сада ходил домой за деньгами, Абу-али-сина ждал его вместе с юношей в саду. Недолго пришлось ждать радостного покупателя. Он принес деньги, отдал их Абу-али-сине и, довольный выгодной сделкой, оставил двух слуг караулить сад. Назавтра он решил преподнести в дар городским властям самые красивые плоды, а остальные продать на базаре.

Абу-али-сина, получив деньги, ушел. И пока он идет туда, куда ему ведомо, мы заглянем в сад и посмотрим, что же там делают слуги, оставшиеся караулить чудесные плоды.

Слуги караулили сад до позднего вечера, а потом решили вздремнуть, прилегли под яблоней и быстро погрузились в блаженный сон. Долго ли, коротко ли спали, но один из них проснулся и увидел над собою свесившееся с ветки яблоко. Оно было готово вот-вот упасть и, если бы у слуги был открыт рот, а яблоко сорвалось, то оно угодило бы точно ему в рот. Слуга протянул к яблоку руку, но яблоко, словно дразня его, вместе с веткой переместилось повыше. Слуга тянул руку, он вскочил на ноги, но и его роста не хватило, чтобы достать яблоко.

— Ой, шайтан, — рассердился слуга, схватил камень и запустил его в яблоко.

Яблоко сорвалось с ветки, с треском упало на землю, откатилось в сторону и бесследно исчезло. Разбудил слуга приятеля. Вместе искали они пропавшее яблоко, но так и не нашли. Удивленные, они снова легли спать, а когда, наконец, проснулись, не увидели вокруг ничего — весь сад словно ветром сдуло. Только пустыня расстилалась перед их глазами.

— Что случилось? Куда подевался сад? — спрашивали они друг у друга и не находили ответа.

Забрезжил рассвет. Торговец, купивший сад, глаз не сомкнул всю ночь, предвкушая большой барыш. Он с трудом дождался начала дня и спозаранок отправился в сад, прихватив с собой ящики для яблок и других плодов.

Но, увы, на месте сада он увидел голую пустыню и двух своих слуг, оставленных с вечера для охраны.

— Что случилось? Где мой сад? — недоумевал торговец.

— Сами удивляемся, — отвечали слуги, и один из них рассказал, как он безуспешно тянулся за яблоком.

Схватился торговец за голову. Думал, думал: «Что бы все это значило?» Да так и не нашел объяснения. Вернулся он вместе со слугами в город, рассказал обо всем соседям, те — другим соседям, вскоре весь город только и говорил что о таинственном исчезновении сада. Дошла эта история и до слуха Махмуд-шаха. И сказали ему его визири:

— Все это — дело рук Абу-али-сины. И снова поразился Махмуд-шах:

— Что за талантливый мудрец этот Абу-али-сина, нет предела его могуществу! Если бы он посетил меня, как бы я был рад побеседовать с ним, услышать для себя много познавательного.

И страстное желание повстречаться с Абу-али-синой еще больше завладела душой Махмуд-шаха.

А надо сказать, что среди придворных Махмуд-шаха был визирь по имени Юхна, и этот визирь немного владел волшебной силой. Он, зная желание шаха встретиться с Абу-али-синой, сказал своему властелину:

— Мой шах, а если я найду Абу-али-сину и приведу его к тебе, как ты отблагодаришь меня?

И пообещал ему шах богатые дары. Помолился визирь Юхна аллаху и отправился на поиски Абу-али-сины. Долго искал он мудреца и как-то обнаружил его спящего и незащищенного от чар. Быстро прочитал Юхна заклинание, силы покинули Абу-али-сину, и его, беспомощного, привели к шаху. Конечно, Абу-али-сина, придя в себя, мог бы освободиться от чар визиря, а самого визиря жестоко наказать, но он решил посмотреть, что же будет дальше.

Махмуд-шах в это время сидел с непокрытой головой, венец шаха лежал неподалеку, Абу-али-сина прочитал заклинание, превратился сам в венец и взгромоздился на голову шаха.

— О мой шах, — воскликнул Юхна, — берегись, на твоей голове сидит Абу-али-сина.

Шах чувствовал у себя на голове венец, но Юхна видел сидящего на голове шаха Абу-али-сину. Махмуд-шах снял с головы венец. Такого венца он никогда не видел: драгоценные камни и бриллианты украшали его. За каждый бриллиант можно было купить целое государство. Шах любовался красотой венца, а визирь Юхна, превратившись в огонь, готовился охватить венец жарким пламенем. Почувствовал Абу-али-сина беду, прочитал заклинание и крупинками пшена рассыпался по полу. Не растерялся визирь Юхна — превратился в петуха и стал склевывать пшено зернышко за зернышком. Вот уж всего два зернышка осталось: одно — под ногой Махмуд-шаха, а другое — в щели пода. И тут Абу-али-сина рыжей лисой напал на петуха. А петух тотчас вырвался из лап лисы и голубем взмыл в небо. Но за голубем бросился ястреб. Голубь — в лес, ястреб — за ним. Нагоняет ястреб голубя, видит голубь, что нет ему спасения, и принял человеческий облик визиря Юхны. Вернулся к своему облику и Абу-али-сина. Обратился визирь Юхна к мудрецу с просьбой о прощении, и взял его руку Абу-али-сина и пошли они, беседуя мирно, во дворец Махмуд-шаха.

С великим счастьем встретил Махмуд-шах уважаемого гостя, посадил рядом с собой, и беседа их была занимательной и интересной. Зашла речь и о крепости. И посетовал шах на то, что однажды исчезла крепость, и неплохо было бы ее восстановить.

— Неужели могла исчезнуть целая крепость? — изумился Абу-али-сина.

— Однажды утром мы не увидели ее, — сказал Махмуд-шах.

— О мой властелин, ты, верно, шутишь, — возразил Абу-али-сина, — быть такого не может. Пошли своих людей посмотреть еще раз — так ли все на самом деле?

И послал Махмуд-шах людей, и вернулись люди и сказали:

— На месте наша крепость. Стоит, как стояла, И сказал почтительно Махмуд-шах:

— Удивления достойно все происходящее. Своими глазами видел я, что крепость исчезла, а теперь слышу, что она снова находится на своем месте. Уму непостижимо, как это можно в мгновение ока снести крепость с лица земли, и в один миг снова построить ее? Отвечал Махмуд-шаху Абу-али-сина:

— Слава аллаху! Он дал мне знания, направил мой ум, и с его благословения я проявляю свою мудрость, Я расскажу тебе, мой шах, как я всему научился. То, что вы видели, — малая толка из всего, что я умею и могу совершить.

И попросил Абу-али-сину Махмуд-шах:

— А не смог бы ты развлечь нас?

— С готовностью я выполню любое ваше пожелание, — ответил Абу-али-сина.

В честь мудреца Махмуд-шах устроил роскошный пир, преподнес гостю богатые подарки и напомнил ему, что обещал Абу-али-сина показать свое искусство.

Оглядел Абу-али-сина задумчивым взглядом собравшихся, наклонил голову. Застыли в ожидании чуда гости Махмуд-шаха. Вдруг из-за пазухи Абу-али-сины один за другим стали появляться разные звери. Медведи, волки, лисы, шакалы с диким воем разбегались в разные стороны, тесня гостей. Скоро стало так много зверья, что пробраться к выходу нельзя было даже тем гостям, кто рад был бы убежать. В тесноте негде было ступить ноге человека. Перепуганные до смерти люди сбились в кучу, а звери тем временем схватились между собой в смертельной борьбе. Звериный рев, сплетение тел, стоны — все это было так страшно, что сам Махмуд-шах и все гости, объятые ужасом, с громкой мольбой, обратились к Абу-али-сине с просьбой прекратить это зрелище. Абу-али-сина, улыбнувшись, прочитал заклинание, и звери по одному быстро попрыгали к нему за пазуху и исчезли, словно не появлялись. Вздохнул облегченно Махмуд-шах:

— Нет силы, могущественней силы аллаха. Богато одарил он тебя, о Абу-али-сина, немыслимой силой и мудростью.

Пир продолжался. Наступил вечер, позабылись дневные заботы и тревоги. И снова гости попросили Абу-али-сину проявить свое искусство, но чтобы не было очень страшно.

— Я с охотой, — сказал Абу-али-сина и велел поставить свечи за занавески. Так и сделали.

В задумчивости наклонил Абу-али-сина голову, прочитал заклинание, и все увидели, как появилась из-за занавески шапка и стала подниматься к потолку. Когда она достигла потолка, потолок разошелся, а шапка поплыла дальше вверх. Вдруг под шапкой показался черный лоб. Еще выше поднялась шапка, и появились черные брови. Шапка поднималась все выше и выше, и вот перед гостями засверкали огромные глаза, появился нос в три обхвата, зашевелилась длинная борода, прикрывающая гигантскую грудь. Невообразимо толстый живот, раздуваясь, стал припирать всех к стенам. Гости забились в углы, полезли на подоконники, но живот раздавался все больше и больше и, казалось, нет от него спасения. С громким криком все обратились к Абу-али-сине с просьбой избавить их от этой беды. Абу-али-сина прочитал заклинание. Великан стал уменьшаться в размерах, пока от него не осталась одна шапка, да и та исчезла за занавеской.

Гости Махмуд-шаха, да и сам шах, придя в себя, не знали, что и делать: то ли плакать, то ли смеяться.

— О мудрец, — обратились к Абу-али-сине собравшиеся, — если ты соблаговолишь еще что-нибудь показать нам, покажи что-нибудь приятное.

Во дворце было много окон, и все они были закрыты, ибо наступила уже ночь. Абу-али-сина попросил открыть одно окно. Просьбу мудреца выполнили. И, о чудо, — в окне все увидели прекрасный летний день. Люди не верили своим глазам, потому что знали, что уже наступила осень. А за окном нежно зеленела трава, раскрылись бутоны цветов, распространяя дивное благоухание, заливались трелями соловьи, щебетали птахи, журчали прозрачные ручьи, веял легкий ветерок, и все это — и пение птиц, и опьяняющий… воздух — доходило до самого сердца. Можно было подумать, что за окном — рай, приготовленный аллахом для правоверных. Завороженные чудным видением, Махмуд-шах и все его гости, не в силах устоять на месте, ринулись к окну, чтобы выйти на волю, но окно закрылось.

И попросил Абу-али-сина открыть второе окно. Открыли второе окно, и дохнуло из него лютым холодом. Загудел буран, завыл ветер, повалил снег. Метель слепила глаза. Задрожали от мороза гости, холод пробирал их до самых костей, зуб не попадал на зуб. С трудом сумели закрыть окно люди и долго отогревались потом в теплых шубах и шапках.

А Абу-али-сина тем временем попросил открыть третье окно. За окном сверкала вода. Словно море, подошла она к стенам дворца, а все, что окружало дворец, скрылось под водой. Вздымались огромные волны, каждая высотой с гору, резвились рыбы. А волны поднимались все выше и выше, как во время ноева потопа. Вдруг порывом ветра окно захлестнуло огромной волной, и дворец заполнился водою. Гости мгновенно промокли до нитки, поднялся шум.

— Вай-вай, мы утонем! — в страхе кричали люди и поспешили закрыть окно.

Когда воду убрали и одежду высушили, гости успокоились, и Абу-али-сина попросил открыть еще одно окно.

На этот раз за окном бушевало пламя. Его языки поднимались выше минарета. Вся земля была охвачена огнем. Отблески огня отражались в глазах гостей шаха. Ветер полыхнул пламенем в окно и чуть-чуть не опалил лица. Все отпрянули в страхе назад, и окно захлопнулось.

Когда открыли следующее окно, все увидели чудесный весенний день. Солнце светило с высоты. Шли люди, занятые своими делами. И ничего необычного не было в этом дне, кроме разве того, что среди осени люди видели весну.

Закрыли это окно и открыли последнее, Черная непроглядная тьма стояла за окном. Хоть глаз выколи. Ни с какой самой темной ночью нельзя было сравнить эту тьму. Поежились от этого мрака гости. Закрыли и это окно.

Потрясенные чудесами, показанными Абу-али-синой, Махмуд-шах и все его приближенные высказали Абу-али-сине слова признания и убедились в том, что мудрость и ученость Абу-али-сины достойны той славы, которой окружено его имя у всех народов всех стран Земли.

До утренней молитвы беседовал Махмуд-шах с великим мудрецом. Как только забрезжил рассвет, Абу-али-сина, с разрешения шаха, отправился в отведенные ему покои, там отдохнул, а вечером снова пришел во дворец.

И снова был пир на весь мир. Махмуд-шах, его визири, приближенные и все гости сидели на своих местах и угощались разными кушаниями и яствами. И снова попросили мудреца показать свое высокое искусство.

Абу-али-сина прочитал заклинание, и, о ужас… Плов в чашах превратился в шевелящуюся гору белых червей, вместо других яств в тарелках прыгали лягушки, бегали мыши, притаились скорпионы. Гости с омерзением отвернулись от стола и попрятались, закрыв лица руками.

Абу-али-сина рассмеялся.

— Успокойтесь и посмотрите на стол. Там нет ничего ужасного. Все страшное вам только привиделось.

Гости вернулись к столу и увидели, что плов — это плов, все яства так же аппетитны, как и были, когда их только что поставили на стол.

В тот вечер о многом говорили, Абу-али-сина показывал чудеса. Все его представления вызывали и восторг, и изумление, ибо люди никогда ничего подобного не видели и ни о чем подобном не слышали.

Так жил Абу-али-сина при дворе Махмуд-шаха, поражая его приближенных своим талантом, устраивая невиданные доселе зрелища.

Среди близких ко двору Махмуд-шаха был юноша, знаменитый в городе своей неописуемой красотой и стройностью. Тот, кто видел его хоть раз, никогда не мог позабыть его лица. Люди тянулись к нему. Но не только красотой был славен этот юноша. У него была добрая душа и глубокий ум. Несмотря на свою молодость, он считался одним из уважаемых людей при дворце Махмуд-шаха и был знатным вельможей.

Приглядевшись к Абу-али-сине, юный вельможа почувствовал к нему большое расположение и подружился с мудрецом. Он навещал Абу-али-сину, слушал его рассказы. Мудрец знал цену не только драгоценным камням. Дороже бриллиантов ценил он талантливых людей. Полюбил он и этого юношу с красивым лицом, чистой душою и умной головой. Абу-али-сина открывал юному другу секреты своего искусства, в приятных беседах проводил с ним дни и вечера.

Но визирь Юхна тоже любил этого юношу, и ему хотелось, чтобы тот стал его учеником.

Прознав о дружбе юноши и Абу-али-сины, Юхна воспылал ревностью и стал распускать про Абу-али-сину вздорные слухи. Решил он очернить Абу-али-сину и в глазах Махмуд-шаха. Однажды он сказал шаху:

— О шах, у этого мудреца нечистые помыслы в отношении юного вельможи. Уж не хочет ли он подбить молодого человека против шаха?

Не поверил шах Юхне, рассердился на него за наговор, но на всякий случай направил человека проверить, чем занимается Абу-али-сина.

Абу-али-сина, как всегда, и в этот вечер сердечно беседовал с юношей. Доложили об этом падишаху, и закралось в душу падишаха сомнение: а не прав ли верный его визирь Юхна? Перестал он оказывать почести мудрецу, не обращал на него внимания, когда Абу-али-сина появлялся во дворце, и даже подумывал, как бы лишить его жизни.

Умом и сердцем чувствовал Абу-али-сина надвигавшуюся беду и однажды сказал себе: «Если я не уйду сегодня ночью, быть несчастью». С этими словами он в одежде дервиша покинул город Кирман, где познал и почтение, и вражду.

Неподалеку, на каменистой россыпи, Абу-али-сина прочитал заклинание, и возник город, окруженный высокой крепостной стеной. Этот город был столь прекрасным, что Кирман по сравнению с ним мог показаться захудалым селением. Язык человеческий беден, чтобы описать такой город. Беломраморные стены были увенчаны зубцами, покрыты сверкающей лазурью, минареты устремились выше облаков. Люди самых разных национальностей проживали здесь. А какая удивительная вода была в этом городе — прекрасная на вкус, исцеляющая от любых болезней, бодрящая при омовении. По всему городу раскинулись лавки, шумели базары. Стройные красивые юноши продавали богатые товары и не было отбоя от покупателей. Красивый город с красивыми людьми жил красивой жизнью, и каждый, попавший в этот город, был бы просто без ума от такого невиданного счастья. Для себя Абу-али-сина построил дворец, который размерами мог бы соперничать с целым городом. Вокруг дворца цвели сады, журчали ручьи, звенели родники, услаждая прохладой ученых мужей, собиравшихся на мудрые беседы.

Узнав о новом городе, Махмуд-шах, его визири и все приближенные забрались на самые высокие минареты Кирмана, чтобы получше разглядеть этот чудо-город. Солнце освещало золотые купола домов, сверкали зеркально гладкие стены, и глазам было больно от этого яркого сияния.

Сначала в Кирмане только и разговоров было, что об этом новом городе, от изумления люди не знали, что сказать, и словно немели, потеряв дар речи. Никогда ничего не было на каменистой россыпи близ Кирмана, и вдруг за одну ночь вырос огромный благоустроенный город сказочной красоты. И догадались в Кирмане» что все это — дело рук Абу-али-сины, что в отместку за недоверие он еще раз проявил свое могущество.

Как-то раз доложили Махмуд-шаху, что из ворот нового города вышло войско и от Абу-али-сины прибыл посол. Встретили в Кирмане посла как положено и со всеми почестями препроводили во дворец. Собрал Махмуд-шах людей дивана, принял посла и выразил ему всяческое уважение. С молитвой передал посол Махмуд-шаху послание своего властелина. С почтением принял Махмуд-шах послание, вскрыл печать и передал для зачтения своему визирю.

Громким голосом зачитал визирь послание, и вот что в нем было написано: «О Махмуд, падишах Кирмана! Долго правил ты своей страной, даже слишком долго, но всему приходит конец, пришел конец и твоей власти. Не обессудь за откровенность, но отныне все твои земли переходят под мою власть. Тебе же я советую подобру-поздорову уйти в другую страну. Как двум львам не жить в одном лесу, так и двум падишахам не править одним государством. Твой ответ жду до завтра».

Невеселым было поедание, много горьких дум передумал Махмуд-шах, слушая его. И решил он отправить к Абу-али-сине своего посла с покаянным ответом и пригласить его в гости. Как говорится, повинную голову меч не сечет.

«Да благословит аллах твою мудрость», — сказали Махмуд-шаху его визири, а один из них, самый умный, был послан к Абу-али-сине.

И напутствовали этого визиря быть с Абу-али-синой почтительным, речи вести благоразумные, сделать все, чтобы добиться примирения.

Собрался визирь в дорогу, взял с собою слуг и сказал, обращаясь к посланцу Абу-али-сины: «Веди нас, почтенный. Укажи путь в город Мудрости». Отправились они вместе и вскоре подошли к чудо-городу. Доложили люди Абу-али-сины своему властелину о прибытии посланцев Махмуд-шаха, и повелел Абу-али-сина своим визирям встретить достойно прибывших гостей. И вышли навстречу визирю из Кирмана воины в золотых шлемах, сотники и военачальники, отдали все положенные почести и провели гостя в город. Широко раскрытыми глазами смотрел визирь Махмуд-шаха на просторные улицы, высокие дома и с огорчением думал о том, как жалко выглядит его родной Кирман по сравнению с этим великолепием. Привели визиря к дворцу на такой широкой площади, что глазом не охватишь. Сотня конных со стражниками пересекла эту площадь, присоединилась к процессии и, миновав первый дворец, все отправились к другому дворцу, где собирались люди дивана. Здесь навстречу визирю Махмуд-шаха вышли вельможи, и все преследовали в зал, где вершились государственные дела и где восседал сам светлейший падишах. По обе стороны престола стояли витязи. На золотых поясах у одних висели сабли, другие держали обнаженные кинжалы. А на престоле — сам падишах в золотом венце. Белая борода ниспадает ему на грудь, богатые одежды подпоясаны золотым поясом. Руки его спокойно лежат на коленях. Двенадцать тысяч рабов справа и слева окружали трон, держа сабли наголо. Мудрые визири стояли почтительно возле падишаха. Вот такой диван. Предстал перед изумленным взором визиря Махмуд-Шаха. Тысячи самых умных хушенгов и фаридунов почли бы за счастье быть рабами в этом дворце. Ошеломленный роскошью и красотой, бедный визирь из Кирмана едва не лишился разума. Обычное самообладание и решительность, за что и ценил его Махмуд-шах, стали оставлять его. Но, как бы то ни было, он совершил весь ритуал, положенный послу. Он сел в кресло, поставленное специально для него, выпил шараб, преподнесенный слугами, но слова, которые должен был произнести, не сказал. «Еще успею», — подумал визирь, но в это время к нему обратился Абу-али-сина:

— Возвращайся к своему властелину и передай ему привет. Пусть к утру он убирается из Кирмана. Как двум лунам не сиять на одном небосводе, так двум падишахам не править одним государством. Довольно правил Махмуд-шах Кирманом, пришел конец его власти. Если же он надеется на свое войско, то передай ему — все, что ты видел здесь, — это капля в море, это лучик солнца. Наше войско неисчислимо, и, если Махмуд-шах вздумает сопротивляться, он убедится, что я не лгу.

Так сказал Абу-али-сина, и бедного визиря выпроводили из дворца. Вернулся визирь в Кирман, рассказал Махмуд-шаху обо всем, что видел, обо всем, что слышал. Помутился разум у Махмуд-шаха, не хотелось ему лишаться власти и богатства. Разослал он тут же по ближайшим странам своих людей с просьбой помочь ему войсками и сам стал готовиться к войне. Своего войска собрал он двести тысяч, да из ханств Хаур и Занкибар пришло многотысячное воинство. Приказал Махмуд-шах вывести войско из города и выстроить рядами в чистом поле. Заблестела у воинов кинжалы на поясах, засверкали в руках обнаженные мечи.

Увидел Абу-али-сина, что не струсил Махмуд-шах, и вывел против него трехсоттысячное войско, закованное в железные латы. И вышло войско Абу-али-сины, словно море из берегов, готовое сокрушить любого врага. Столкнулись войска. Быстро редело войско Махмуд-шаха, во на смену павшим шли новые и новые воины.

Сошел с трона Абу-али-сина, взял в одну руку тыкву, в другую прут и стал стегать тыкву прутом. При каждом ударе выскакивала из тыквы дюжина великанов с железными булавами в руках. Только от одного их вида можно было умереть со страха. Против таких великанов не могли устоять воины Махмуд-шаха, и Кирман вот-вот должен был пасть.

Собрал Махмуд-шах визирей на совет:

— Что делать будем? И ответили визири:

— Нет выхода иного, как просить пощады у всемогущественного Абу-али-сины.

Но Абу-али-сина и не собирался вовсе покорять Кирман. Он хотел лишь отомстить Махмуд-шаху за недоверие и добился своего.

Когда Махмуд-шах попросил пощады, Абу-али-сина бросил прут, вместе с войском вернулся в город Мудрости и написал шаху Кирмана послание с приглашением в гости.

Делать нечего. Собрал Махмуд-шах своих визирей и отправился в сопровождении войска в город Мудрости. Увидел Махмуд-шах беломраморные стены, аза ними три ряда укреплений, а между ними ров, заполненный водой. Открылись железные ворота и трехсоттысячное войско громогласно стало приветствовать Махмуд-шаха: «Добро пожаловать, властелин!»

— Слава аллаху!» — ответил Махмуд-шах и вошел в город. Кругом шла бойкая торговля» кто покупал, кто продавал. На три версты раскинулись лавки и базары. Проделав этот путь, Махмуд-шах подошел к величественному дворцу. Это был такой высокий дворец, что люди сверху казались мухами. У входа во дворец стояла многотысячная стража. Она расступилась и с поклоном пропустила гостей к дверям. Через семь дверей прошел по дворцовым покоям Махмуд-шах. Посмотрел он направо — увидел мудрецов-визирей, восседающих в золотых креслах, посмотрел налево — увидел на серебряных сиденьях богатырей с железными поясами, глянул вперед — и увидел на престоле с сорока ножками Абу-али-сину. Встал Абу-али-сина навстречу почтенному гостю, поздоровался с ним по-царски и, взяв за руки, посадил возле себя. Сделал Абу-али-сина знак своим слугам, и тотчас прекрасные юноши поднесли гостям и хозяевам шараб в хрустальных сосудах. Повеселели люди дивана. А тем временем по знаку Абу-али-сины слуги расстелили скатерть и уставили ее всякими яствами. Скатерть оказалась такой широкой, а еды так много, что сидевшие по обе стороны от скатерти люди не видели друг друга. Угощения было приготовлено столько, что его хватило бы на всех желающих, а не только на десять тысяч спутников Махмуд-шаха. Что же касается разнообразия кушаний, то перечислить все названия просто не хватило бы никакого времени. Пять часов продолжалось пиршество. Откушав, все помолились. Слуги принесли освежающие плоды, и потекла приятная беседа. А затем всех гостей пригласили посмотреть дворцовый сад. Вместе с гостями в сад вышел и Абу-али-сина. Что это был за сад, описать невозможно. Даже сто тысяч человек потерялось бы в нем — таким он был большим. На ветках заливались трелями соловьи, медовые реки текли в пряничных берегах, душистый аромат цветов опьянял воздух. А над садом — два голубых, как небо, купола… Перед Махмуд-шахом и его свитой предстали дивные яблони и другие деревья, увешанные диковинными плодами.

До самого вечера принимал гостей Абу-али-сина, проводя время в беседах и за угощениями.

К вечеру Махмуд-шах собрался было домой, но Абу-али-сина сказал: «Три дня вы будете моими гостями», — и никого не отпустил. Наступила ночь. Но и ночью продолжались пир и беседы. Абу-али-сина дал знак — появились красавицы-рабыни с музыкальными инструментами, зазвучала музыка. До утра лились песни. Неожиданное зрелище услаждало слух в взор. Под утро всем захотелось спать, и по знаку Абу-али-сины слуги принесли каждому атласную перину, шелковое одеяло, пуховую подушку. Каждого гостя устроили сообразно с его званием, и воцарился сон. Долго спали гости в саду, до самого полудня, когда лучи солнца стали припекать их. Открыли гости глаза — нет ни сада, ни дворца, ни базара, ни города.

И видят они, что войска продолжают сражаться, словно и не было никакого примирения. И бьются войска насмерть. Вдруг среди воинов появился Абу-али-сина с прутом и тыквой, стукнул прутом по тыкве и закричал:

— Эй, плешивые, выходите! — и с каждым ударом по тыкве оттуда выскакивали плешивые воины с острыми мечами и кинжалами на поясах и бросались друг на друга. Этих плешивых воинов было такое множество, что войско Абу-али-сины перестало даже сражаться, а плешивое войско вдруг повернуло в сторону Кирмана и погнало воинов Махмуд-шаха к стенам крепости. Пробрался Махмуд-шах в свой город, поднялся на минарет, видит, плохи его дела, войско разбито. Абу-али-сина посмеялся над ним. Понял Махмуд-шах, что зря он послушался визиря Юхну, да что делать? А плешивое войско тем временем загнало остатки воинов Махмуд-шаха в Кирман и, оставшись без врагов, стало уничтожать друг друга. Долго ли, коротко ли продолжалось это безумное столпотворение, но появился Абу-али-сина с прутом и тыквой, ударил он прутом по тыкве, крикнул: «Эй, плешивые, марш на место!», и все войско исчезло в тыкве. Вернулся Абу-али-сина в свой город, возвратилось него войско. Умолк шум сражения.

А Махмуд-шах собрал на совет своих визирей и мудрецов. Но все они были настолько потрясены всем виденным, что никто из них ничего не мог посоветовать своему властелину. А сам Махмуд-шах укорял себя в душе за непомерную гордыню, за то, что сам накликал беду на свою голову, и не видел он выхода из своего тяжелого положения. Пришла, правда, ему мысль послать людей за помощью к падишаху Бухары, но его вовремя отговорил умный визирь по имени Милад.

— Мой шах, — сказал Милад, вставая с места, — ты обидел Абу-али-сину, и вот мы все переживаем его месть. Весь мир знает, что нет на свете силы, могущественней силы Абу-али-сины. Разве не об этом свидетельствуют истории с падишахом Бухары и с падишахом Египта. Так пусть тот, чья клевета привела нас к беде, придет и придумает, как избавиться всем от несчастья и горя. Он разгневал Абу-али-сину, так пусть он и успокоит его.

Призвал Махмуд-шах визиря Юхну:

— Ты — причина нашего горя! Если не придумаешь, как избавиться от беды, я велю казнить тебя!

Зарыдал Юхна:

— О мой шах! Я твой раб, и твоя беда — это моя беда. Не мыслил я принести тебе горе. Я только рассказал о недостойном поведении мудреца и поделился своими сомнениями. Могу ли я придумать что-нибудь против Абу-али-сины, когда весь мир бессилен перед ним?

В гневе прогнал Махмуд-шах визиря Юхну с глаз долой и обратился за советом к мудрому визирю Ми-ладу. И сказал Милад:

— О мой шах, я вижу только один путь избавить всех нас от большого горя — надо послать к Абу-али-сине того юношу, к которому мудрец испытывал любовь и уважение. Пусть он с почтением от имени шаха попросит мира и пригласят Абу-али-сину в Кирман. Я думаю, этому юноше Абу-али-сина не откажет.

Все люди дивана согласились с предложением визиря Милада и послали юношу со слугами и богатыми дарами к Абу-али-сине. Ласково встретил любимого юношу Абу-али-сина, показал ему город Мудрости со всеми его базарами» улицами и площадями. Целый день и целый вечер он угощал гостя. А юноша, выполняя просьбу Махмуд-шаха, пригласил Абу-али-сину в Кирман. Принял Абу-али-сина это приглашение и вместе с юношей отправился в Кирман.

С царскими почестями встречали Абу-али-сину и визири, и советники, и все приближенные шаха… Сам Махмуд-шах вышел к нему навстречу, взял за руки мудреца, усадил рядом с собою на престол. Приветствуя Абу-али-сину, Махмуд-шах сказал:

— О мудрейший из мудрых, обидевшись на меня, ты пролил столько крови, принес столько горя. Хорошо ли это?

— О мой шах, — отвечал с достоинством Абу-али-сина, — ты задумал лишить жизни своего покорного слугу, поверив клевете, а не делам моим. Ты отверг меня, и угроза смерти нависла надо мной. Я был вынужден бежать. Так кто же виновен в пролитой крови?

Долго вели беседу Абу-али-сина и Махмуд-шах, выясняя причины жестокой войны. Договорились они о мирном согласии, и несколько дней Абу-али-сина был почетным гостем Махмуд-шаха. Пригласил и Абу-али-сина Махмуд-шаха в гости к себе, и было его предложение принято. Но в день, когда Махмуд-шах собрался в город Мудрости, пришел к нему визирь Юхна и, раскрыв мешок несчастий, сказал: — О мой шах, куда ты собрался? Ведь город Мудрости создан силой колдовства. Абу-али-сина хочет заманить тебя в свой заколдованный город, чтобы убить тебя и овладеть Кирманом.

Умел визирь Юхна сеять страх и недоверие в душе, и засомневался Махмуд-шах, идти ли ему в гости к Абу-али-сине.

Но тут оказался визирь Милад: — О мой шах, не верь пустым словам. Неужели ты не видишь, что если бы Абу-али-сина только захотел, он давно уже сравнял бы с землею все наше государство. Он слишком силен, чтобы хитрить и слишком мудр, чтобы пожелать стать шахом.

Успокоил Милад Махмуд-шаха, и тот во главе с визирями, советниками и небольшой стражей отправился в город Мудрости.

С большими почестями встретил Абу-али-сина гостей — по обе стороны дороги стояли воины и громко приветствовали прибывших «Ассалям алейкум» — здоровался с воинами Махмуд-шах, и воины отвечали ему; «Вагалейкум ассалям!» Нескончаемой была шеренга воинов, и нескончаемой казалась дорога. Где же беломраморные стены, где город с высочайшими минаретами? Он ведь был совсем близко… Оглянулись Махмуд-шах и его свита, и увидели все, что стоят они на каменистой земле. Нет никаких воинов, словно их ветром сдуло. А вокруг такая голая пустыня, что окажись здесь шурале, и тот бы умер от страха. От неожиданности Махмуд-шах и все, кто был с ним, попадали на землю, а потом взглянули друг на друга и стали смеяться то ли от радости, то ли от горя. И порешил Махмуд-шах, что все происшедшее с ними — мираж, и все вернулись в свой город Кирман. «Да, о многом заставил подумать нас Абу-али-сина. Не такова ли вся жизнь человеческая: сегодня — все хорошо, а завтра — хуже и быть не может? В жизни, как на хорошем базаре, чего только не увидишь. Богатый стал нищим, счастливого подстерегло горе, беспечный погряз в заботах. Нагадает старуха-колдунья и богатство, и счастье, а все ее пророчества остаются глупой фантазией», — с такими мыслями Махмуд-шах вернулся во дворец и снова созвал людей дивана. Было решено найти Абу-али-сину. Где его только ни искали — в городе и вокруг города, на улицах и базарах, по всем закоулкам и переулкам — все бесполезно, не обнаружили даже следа Абу-али-сины.

А если бы и нашли, наверное, не очень бы обрадовались. «Слава аллаху, — сказали во дворце Махмуд-шаха, — на этот раз мы легко отделались от Абу-али-сины». И пока Махмуд-шах возносит к богу молитвы, мы не будем ему мешать, а последуем за Абу-али-синой. Оставив Махмуд-шаха и всю его свиту в каменистой пустыне близ Кирмана, Абу-али-сина перенесся в город Хамадан.

Проходя по улицам Хамадана, он увидел, как мастера восстанавливали разрушенную стену дома шейха Габдуллы. Неожиданно шейх обратился к Абу-али-сине:

— О Абу-али-сина! Наверное, нехорошо, что мы до сих пор не подружились…

Абу-али-сина увидел перед собой человека с одухотворенным лицом и умным проницательным взглядом. Он ответил:

— Мужчина не преклонит головы перед другим мужчиной, пока не убедится в его могуществе.

И тогда шейх Габдулла провел руками над десятью камнями, и тут же камни поднялись и легли в стену одни к другому так плотно, как не уложили бы их тысяча умелых мастеров.

Увидев это, понял Абу-али-сина, что перед ним святой человек, он поцеловал руку шейха Габдуллы и припал к его ногам.

Шейх Габдулла поднял Абу-али-сину с земли, взял его за руку и повел к себе в дом. За полночь продолжалась их душевная беседа.

И сказал Абу-али-сина:

— О шейх, позволь мне не покидать тебя и служить тебе.

И шейх Габдулла согласился с радостью, и Абу-али-сина остался у этого мудреца.

Все свободное время Абу-али-сина проводил в молитвах, и так долго его никто не видел, что улеглись слухи о его чудесах, люди перестали говорить о нем и даже имя его позабыли. Со временем стал он шейхом, и знали его как шейха Абу-али-сину. Много лет прожил он в Хамадане, здесь написал он свои знаменитые книги. Как хотелось бы назвать эти книги и рассказать о них, но об этом как-нибудь в другой раз.

Сказание последнее. Кончина Абу-Али-Сины

Существует немало легенд и преданий о том, как кончил свой жизненный путь Абу-али-сина и где покоятся его останки. «Абу-али-сина похоронен возле города Хамадана, в селении Абад», — так утверждает Мадхи.

Хамадан… Это название упоминается и в книге «Кашафез Зенун».

Но Балхи, человек, побывавший во многих странах, обошедший множество городов, рассказывает, что Абу-али-сина в конце своей жизни вернулся в Бухарское государство и остановился в Самарканде.

Там, в Самарканде, он построил два здания с одинаковыми куполами, украшенными мрамором. А сами купола так высоко устремились в небо, что стрелы, выпущенные из лука легендарным богатырем Рустамом, долетали только до их середины. Даже птицы, как ни старались, не могли достичь вершины этих куполов. Не близко располагались купола. На огромной площади между ними Абу-али-сина построил медресе в семь этажей. Несчетным казалось число классов на каждом этаже, потому что во всем медресе «их было почти столько, сколько дней в году — триста шестьдесят. Богато украшенные снаружи и внутри, классы сверкали таким блеском, что слепили глаза с непривычки.

В каждом классе сорок — пятьдесят учеников обучались многочисленным предметам. Сам Абу-али-сина преподавал в этом медресе несколько наук, и знания его через учеников распространялись по всей земле.

Когда годы его перевалили за семьдесят, Абу-али-сина стал задумываться над бренностью жизни, но он не мог, как простой человек, примириться с неизбежностью смерти. Всю свою мудрость, все свои знания он решил посвятить поискам путей вечного существования.

Стояла возле медресе разрушенная баня. «Баней печали» называли ее люди. Восстановил это здание Абу-али-сина, присоединил его к медресе. Под крышей нового дома создал Абу-али-сина вращающийся купол с семью чашами, обозначающими семь планет. И все это было подобно небосводу. И приготовил он в семи сосудах семь непохожих животворных масел. По указанию Абу-али-сины была сделана мраморная колода точно по его росту.

Словом, все приготовил мудрец, чтобы в случае смерти снова вернуться в этот мир.

Был у Абу-али-сины очень талантливый и знающий ученик родом из Багдада. Он сопровождал мудреца во время его странствий, ни на шаг не отходил от него и знал и умел почти все, что знал и умел сам Абу-али-сина. Звали его Джамас, и был он первым помощником и советником Абу-али-сины во всех его делах.

Одному Джамасу доверил Абу-али-сина свое воскрешение, подробно рассказал ему, что надо делать, объяснил, как следует поступить с трупом, завещал никому ничего не говорить о его смерти.

Пришел час, и Абу-али-сина скончался. Мудрец Джамас, как и завещал Абу-али-сина, никому ничего не сказал о его смерти, а тело старца перенес в условленное место.

Джамас, как и научил его Абу-али-сина, сначала размолол тело учителя в ступе, сделал из него тесто и положил в кипящий казан. Потом, когда казан остыл, Джамас скатал из вареного теста шар и влил в него масло из одного сосуда. Стало тесто сначала жидким, а потом загустело, словно студень, и тогда Джамас переложил всю массу в мраморную колоду.

Вылил в эту колоду Джамас масло из второго сосуда и стал ждать.

Сорок дней ждал. И появился в колоде скелет.

Вылил в колоду Джамас третий сосуд масла и снова ждал сорок дней. И появилась плоть.

После четвертого сосуда и сорока дней ожидания плоть приобрела человеческий облик.

Настало время вдохнуть жизнь в новое тело. Опрыскал Джамас тело животворным маслом из пятого сосуда, а еще через сорок дней и из шестого.

Перед Джамасом лежал живой Абу-али-сина и шевелил губами, пытался что-то сказать, но получалось у него лишь «бриз-бриз». Окропи Джамас Абу-али-сину маслом из седьмого сосуда, и через сорок дней ожил бы Абу-али-сина и жил бы до скончания мира.

Но, видимо, не угодно было аллаху, чтобы так произошло.

Исполняя все точно так, как велел ему Абу-али-сина, Джамас увидел, как сбывается задуманное старцем. Мудрец Джамас понял, что способен оживить Абу-али-сину, и тот станет таким же, как и до смерти. Подумал Джамас, что Абу-али-сина станет даже еще более известным, чем до сих пор, что никому не достигнуть вершин его знаний, и решил не продолжать воскрешения своего учителя, ибо сам мечтал достичь славы.

Разбил он седьмой сосуд, ударив о камень, мраморную колоду сделал невидимой, а тело Абу-али-сины оставил таким; каким оно было в час его смерти.

И только звуки «бриз-бриз» долго еще раздавались, заставляя людей оглядываться и удивляться.

Немало легенд о смерти Абу-али-сины дошло до наших дней. Среди них и рассказ Балхи, многое повидавшего во время странствий. Он так рассказывал: «В Самарканде побывал я в доме, где умер великий Абу-али-сина, и в одном из уединенных уголков его сам слышал голос мудреца, говорящий «бриз-бриз». Но недолго раздавался странный голос. Пришли люди, и звуки исчезли».

Иной конец легенды о смерти Абу-али-сины передает Сайт Яхья: «Слышал я, что Джамас» когда нес седьмой сосуд, споткнулся, и сосуд разбился, к его величайшему огорчению…»

Но и по той и по этой легенде не суждено было воскреснуть Абу-али-сине, и только некоторым счастливцам удается услышать его голос; «бриз-бриз».

Вассалам! На этом и я кончаю пересказ легенд о мудром Абу-али-сине.

Content

Насыри Каюм и др Повесть об Абу-Али-сине

Радик Салихов Каюм Насыри

Зиятдин Сайт Яхъя Каюм Насыри Повесть об Абу-Али-Сине

Начало начал, или рассказ о рождении близнецов Абульхариса и Абу-Али-сины и первые их приключения на нелёгком пути к познанию мудрости

Продолжение чудес, или сказание об Абульхарисе и падишахе Багдада

Сказание второе. Абу-али-сина и царь Египта

Третье сказание, или повесть о падишахе Бухары и Абу-Али-сине

Четвертое сказание, или повесть о падишахе Кирмана и Абу-Али-сине

Сказание последнее. Кончина Абу-Али-Сины