Юлия Трегубова

Тёмный

Часть I

На обочине судьбы

1 глава

Крым. Двадцать с лишним лет назад

Крутые берега Ялты

Она представляла, как он летел вниз — плавно, чайкой раскинув руки, казалось бы, с тем же трагическим изломом. Только не было в них той силы, чтобы оседлать воздух и воспарить над зубастыми скалами.

Бегом, мчаться и не оглядываться, пока никто не увидел.

«Коснулась или нет?»

Запыхавшись, она остановилась уже внизу, отдышалась и перевела дух. Крадучись протиснулась через узкую щель калитки — шире распахивать нельзя, заскрипит. На цыпочках прошла по влажной траве и присела на скамеечку, как раз под окнами дедовского старого домика.

Они поднялись на вершину холма рано, очень рано. Пока все спят. Увидеть рассвет. Она просила никому не говорить, а то мамка заругает, да дед не отпустит одних.

— Как здорово, что ты привела меня сюда. — Он вдыхал полной грудью, вбирал свежесть соленого моря и хвойный аромат.

Ветер то бил в лицо, то подкрадывался сбоку и настырно насвистывал на ухо свою мелодию. Ощетинившимися соснами, словно выгнутая спина взъерошенной кошки, и ломаными хребтами тянулись горы, зажимая по центру такой маленький, когда смотришь сверху, городок.

«Коснулась?» — не оставляла ее мысль.

Вот он подошел к самому краю, несколько мелких камешков сорвались из-под его ног и полетели по крутому склону туда, где раскрыла свою пасть у самого подножия горы невидимая бездна.

Она стояла сзади, молчала и наблюдала, как он впитывает в себя — от макушки до пят — целебный ялтинский воздух.

— Боже, как красиво, — выдохнул он, закрыв глаза и подставив лицо ласковому утреннему солнцу.

Протянуть руку, дотронуться до спины, чуть-чуть, слегка. Небольшой толчок — он на самом краю, шаг вперед — и пустота.

Маленькая, узкая ручка с коротко стриженными ноготками, под самое розовое мясо, поднялась и на мгновение зависла в воздухе, шаг вперед — и вот, едва касаясь… И он летит.

«Дотронулась?»

Казалось, она видела в мельчайших подробностях, как плавно, раскинув тонкие, словно прутики, руки, он летел вниз. И будто не его крик гремел, отражаясь от каменных гор, а сами скалистые берега гудели, массивные склоны стонали, выли протяжно. Смотрела, словно прокручиваемую туда-сюда в замедленном действии кинопленку, пока его тело совсем не сделалось гуттаперчевым и скрылось за очередным выступом, проскользнув по нему с глухим, едва донесшимся до ее слуха звуком.

«Дотронулась? Коснулась?»

А волны шумели, облизывали крутые ялтинские берега, омывали каменную чашу. Переливалось холодным алюминиевым блеском полотно черного моря, словно макушка великана, и взбитая, пузырящаяся пена проседью обрамляла неровные концы, гуляющие на ветру.

— Что? Уже проснулась, что ли? — перебила ее мысли мать, выглядывая из сеней.

— Угу, — кивнула она, — только что.

— А что лохматая такая? Поди, только голову от подушки оторвала и сразу на улицу, — мать покачала головой, — большая уже, могла бы и сама ради разнообразия причесаться.

Она виновато потупила глаза и прошмыгнула в дом.

Его ждали к завтраку, но он не пришел.

Она тоже ждала. Ждала в напряжении. Вот чья-то тень скользнула мимо калитки. А что, если войдет сейчас — весь в крови, кривой и грязный, посмотрит на нее? Прямо в глаза посмотрит? Она ждала, затаив дыхание, прикусывая нижнюю губу. Но тень проскользнула и растворилась в ярком солнечном дне.

Потом ждали к обеду, но решили, что молодой, загулял — «пущай бегает, — махнул рукой дед, — придет, никуда не денется».

Вот уже солнце стремительно закатилось за горизонт, расплескав багряные краски. И ранняя южная ночь засветилась серебряными звездочками на бездонном небе. А он так и не пришел.

Его брат — всего лишь на год младше, — сбился с ног, обежал все достопримечательности, музеи, кафе и магазины.

— Точно не видела? Ничего тебе не говорил?

— Неа, — мотала она головой.

«Все-таки дотронулась, коснулась». — И легкая улыбка солнечным зайчиком прошмыгнула по детскому личику. Незаметно, еле ощутимо.

Он не пришел. А она, уткнувшись в мягкую перьевую подушку и закрыв глаза, продолжала наблюдать, как плавно летит и все больше погружается в мутно-синеватую пустоту его гуттаперчевое тело с такими игрушечными, словно тряпичными, руками.

2 глава

Красноярск. Наше время

Марина

— Я не берег силы на обратный путь! — Герман окинул взглядом аудиторию. Воодушевленные глаза смотрели на него, блестя молодым задором.

Ему нравилось подводить черту этими словами и видеть в глазах студентов смесь восхищения с озарением, словно он только что при них открыл формулу всего сущего. Надо сказать, что раньше скромный преподаватель — Темный Герман Петрович — терялся под градом сыпавшихся на него вопросов: «Как же можно все это выучить?», «Неужели можно вспомнить все, что проходили пять лет?», «Как же успеть и к госам подготовиться, и диплом написать?»

Обычные ребята, жизнь которых емко и невероятно точно описана знакомым всем выражением: «от сессии до сессии живут студенты весело». И вот рубеж — не чета рядовой сессии, которую худо-бедно они научились переживать с помощью отработанных за годы учебы приемов и различных ухищрений. Это все равно что во время бега с препятствиями влегкую перепрыгивать невысокие барьеры и вот уже на подходе к финишу с заветной красной ленточкой упереться носом в отвесную стену. И бегун из отважного атлета, играющего на солнце своими упругими мышцами, превращается в перепуганного щенка, поджимающего под себя куцый хвостик, и пятится назад — дальше, дальше, с ужасом взирая на стену, а она упирается в небо где-то там, на недостижимой человеку высоте.

Герман и не знал, как вдохнуть в эти по-щенячьи испуганные глаза свежие силы, открыть второе дыхание уже в полушаге от финиша. На ум приходила только одна, уже старомодная, цитата: «Последний бой — он трудный самый». Почему-то нынешнюю молодежь эти слова не воодушевляли, а в глазах появлялся скептицизм — слишком уж непривычно для столь юных особ, считал Герман. Но, тем не менее, с каждым годом «дети», как он говорил о своих учениках (хотя среди этих великовозрастных детей попадались индивиды шире его в плечах раза в три и на голову выше, несмотря на внушительный рост самого Германа), становились циничнее, недоверчивее, словно в них по ошибке томились души стариков.

Слова из голливудского фильма «Гаттака» появились в его арсенале не так давно. Да и сам фантастический триллер преподаватель посмотрел уже после того, как в один ясный зимний денек его тогда еще невеста вытащила из дома на свежий воздух. И не абы куда, а сразу покорять красноярские «Столбы». В беленькой курточке, в светло-серых горнолыжных штанах, в шапочке с трогательным помпончиком, из-под которой выбилась белокурая прядь, Марина шагала в горку бодро, даже самоотверженно. А горка не маленькая — подъем километров шесть до «Первого Столба». Но она не сдавалась. Отважно шла вперед, запыхавшись, с залитыми румянцем щеками.

— Может, обратно? — с надеждой в голосе предложил Герман.

— Ты что? Мы еще до «Первого Столба» не дошли, — одернула его Марина. — А ты смотрел «Гаттаку»?

Герман, конечно, не смотрел. И даже не понял, что это такое и где, собственно, он мог бы на это посмотреть.

И для поднятия боевого духа девушка начала сбивчивым голосом рассказывать о невероятном шедевре кинематографа, повествующем о том, каким бы стал мир под влиянием выдающихся генетических технологий.

— Представляешь, люди, зачатые обычным способом, с какими-нибудь заболеваниями и слабостями, считались уже вторым сортом, — твердила она, пыхтя, сдувая назойливую прядку волос, которая норовила угодить то в глаза, то в рот. — Их сделали чем-то типа обслуживающего персонала. А выведенным генетически совершенным людям можно было все — и в космонавты, и в ученые, да вообще — любые посты занимать. Они типа лучшие, с идеальным здоровьем, будущее человечества. Вот как ты считаешь, у нас у всех есть эта свобода выбора?

— Ну да, — немного подумав, ответил Герман.

— А вот теперь представь, что у кого-то этого выбора нет. Люди второго сорта, не идеальные, не совершенные, должны сидеть тихо и довольствоваться теми подачками и местом под солнцем, что отвели им генетически безупречные.

Герман молча шагал. Снег поскрипывал под ногами, глаза слепила сверкающая и искрящаяся белизна — словно ватные шапки на елях, пышные сугробы вдоль узкой тропинки. Солнышко на ясном небе, морозец прихватывал и пощипывал щеки да уши. Герман глянул на воодушевленную Марину — ее аккуратный носик покраснел.

— …и вот было два брата. Одному не повезло, его родители зачали простым способом, и он получился бракованным — близорукость, порок сердца. А второй был безупречным.

«Подумаешь, фантастика, — думал Герман, — такого и в жизни насмотреться можно. Мало ли таких — близоруких, хромых, убогих… Свобода выбора каждому дана — и мы верим в это. А по сути? И сейчас не у каждого эта свобода в равной степени реализуема. Ведь есть такие же: избранные и второй сорт, а то и третий. Без всяких там голливудских шедевров — выгляни в окно, вот тебе и правда жизни. Только мерило у нас немного другое — не генетическое совершенство, а денежная масса в кармане. Хотя физическое совершенство тоже своего рода актив. А! Кругом действуют не свобода выбора, а банальные законы рынка».

— …и у этого несовершенного брата была мечта — полететь в космос, но его даже близко бы не подпустили к учебе. Он мог быть только уборщиком в той лаборатории, которая готовила будущих исследователей космоса. Короче, не буду тебе все рассказывать, — щебетала Марина. Она из последних сил уже взбиралась вверх. Тропинка сузилась, а подъем стал круче. — Но там был один эпизод, который просто потрясающий. Братья все время соревновались, кто дальше заплывет в море. И вот тот, который был больным и слабым, все время побеждал совершенного. И когда его безупречный брат, человек первого сорта, спросил, мол, как? Как тебе это удавалось? Тот ответил: «Ты хочешь знать, как у меня это все получилось? Я не берег силы на обратный путь!» Потрясающе, да?

Глаза у Марины светились, сияли голубым алмазом на ярком солнце. Она тяжело дышала, сопела, лицо раскраснелось. Герман искренне восхищался, но не тем отдаленным героем, проплывающем половину моря с пороком сердца, а этой живой девушкой, которая вот здесь, совсем близко, валится с ног без сил, еле хватая ртом ледяной воздух, и превозносит придуманный кем-то подвиг несуществующего парня. Но девушка, казалось, совсем не замечала усталости. Она продолжала воодушевленно рассказывать:

— Представляешь, не надо беречь силы на обратный путь! Просто ведь — идти к своей цели, к своей мечте и не жалеть себя. И не важно, насколько ты совершенный.

Она так делала и в жизни, и в тот день — все-таки дошла с Германом до «Первого Столба». Они дотронулись до величественной скалы, отдышались и повернули обратно. Но на следующее утро Марина свалилась в обморок прямо в ванной — у раковины, до которой только-только спросонья доплелась. Герман тогда не на шутку перепугался, увидев ее восковой бледности лицо. К приезду «Скорой» девушка успела прийти в себя, но так и осталась отлеживаться в постели. А взволнованный преподаватель весь оставшийся день не мог унять дрожь в коленях.

Зато теперь, когда студенты с тревогой в голосе спрашивают его, как же можно все успеть, со всем справиться, он всегда вспоминает этот день, Маринин рассказ о том, что для достижения своей мечты не надо беречь силы, не оставлять их на обратный путь. Какой, по сути дела, может быть в жизни обратный путь? Мы все идем вперед — туда, куда нас уносит скорый поезд-стрела «время». Все равно что оставить жизнь на потом. Смешно! Беречь себя — вообще смешная затея. Да и нет обратного пути. Это иллюзия. Нельзя вернуться назад, нельзя пройти по своим же следам, не оставляя свежих. А это уже будет другой путь — новый. Теперь Герман знал, как донести эту мысль до студентов. Он нашел прекрасную упаковку с красивой тесьмой и бантиком. И дарил каждый раз, не жалея, щедро, от души. Но вот сам не часто заглядывал в коробочку. Он будто приберег формулу жизни для других, а сам воспользоваться ей боялся — вдруг кому-нибудь не хватит. Так и ходил поодаль, вокруг коробочки, обтянутой тесьмой, любовался, торжественно вручал, наслаждался чужим прозрением издалека, а сам все ждал, когда же он сам удостоится такого подарка.

И глаза студентов загорались, они готовы были с боем взять последнюю высоту — вырвать зубами путевку в жизнь. И с таким же запалом добиваться своих целей в будущем. Герман надеялся, что полученный импульс этим ребятам удастся сохранить надолго. Выпускные корочки — не последнее препятствие в их жизни. Им еще долго придется доказывать свою состоятельность.

Но в последнее время Герман все чаще возвращался мысленно в тот зимний день, к первому столбу — высоте, взятой на последнем дыхании. И все думал про пресловутую свободу выбора. Есть ли она? Или это миф? Выбирал ли он свою жизнь? Был ли когда на распутье? Жизнь шла своим чередом, и этот черед Германа устраивал. Но теперь все чаще его будто приковывали по ночам к рабочему месту, и он строчил, не в силах остановиться. Шепот, словно холодом дышащий за спиной, не оставлял Герману выбора, не спрашивал его разрешения. Он приходил и диктовал, диктовал. Скрипучий, ледяной голос — непрекращающийся кошмар. И откуда, с каких глубин всплывают эти строчки, буква за буквой бегущие по чистому листу текстового редактора?

Герман отогнал от себя мрачные мысли.

В лекционной аудитории стоял галдеж, студенты были заняты чем угодно, только не предметом. Получив добрую порцию наставлений, они уже отвлеклись на дела насущные. Герман отчеканил, словно робот, который зачитывает заранее написанный текст, домашнее задание, и наконец время истекло. И без того неблагодарные слушатели пустились наутек из постылых стен. А он с отстраненным видом стал перебирать свои записи.

— Да… Молодежь нынче не та пошла, — раздался вдруг знакомый голос.

К Герману приблизилась высокая фигура широкоплечего мужчины.

— Константин?

— Да ты не пугайся. Вот решил посмотреть на твою работку. Занятно, да…

В ответ на немой вопрос во взгляде Германа мужчина задорно похлопал его по плечу и вальяжно уселся на стол. Константин всегда очень громко говорил и оглушительно хохотал. Словно кувалдой вдалбливал свои мысли в голову собеседника. Всякий раз, как Герман решался возразить, от невольной дрожи в коленках подкашивались ноги. Рядом с этой крепкой скалой он, тощая, вытянутая вверх цапля, выглядел жалко. Слова терялись в ощущении никчемности, и мысль уходила на пару с уверенностью в себе. Именно поэтому они с Мариной жили в его квартире, принимали его помощь и слушали наставления — дядя жены настырно участвовал в жизни молодоженов.

А как Герман не хотел въезжать в просторную квартиру! Как сопротивлялась его душа! И теперь ему хотелось спрятать взгляд, уткнуться глазами подальше, хоть себе под ноги, лишь бы не смотреть в это властное лицо. Стыдно взрослому человеку, который каждый день наставляет на путь истинный молодое поколение, жить за чужой счет. Но тогда он просто не смог отказать Марине.

— Герман, смотри, какая просторная квартира!

Голубая гладь Марининых глаз светилась изнутри. Она летала по пустым комнатам в заразительном воодушевлении. Кружилась так, что копна светлых волос веером взмывала над узкими девичьими плечами и водопадом струилась на грудь. Ради мимолетного счастья любоваться этим Герман мог согласиться на любое безумие.

— Но ведь мы не сможем за нее платить, — посмел возразить он.

— Ну и что? Мой дядя не так беден, он может и подождать с оплатой. — Она по-детски подмигнула ему и добавила: — Ты же скоро станешь знаменитым ученым.

— Это неизвестно. Да и научные сотрудники не зарабатывают так много.

— Ничего. Ты что-нибудь придумаешь. Я в тебя верю! А дядя подождет.

Марина перебежала в соседнюю комнату, а Герман стоял у окна, из которого открывался вид на вьющийся вдаль бульвар. Между двумя оживленными дорогами тянулась пешеходная аллея с деревянными скамейками. Там бурлила жизнь — ветер подметал тротуары, заигрывал с зелеными елочками. «Возможно, Марина права. В таком уютном месте наверняка и работать хорошо. Да и стимул будет», — уговаривал себя.

— А эта комната будет нашей спальней! — донеслось из-за стены.

Вот так с легкой руки своей жены и ее богатенького дяди Герман стал жить в спальном районе в квартире, которая была ему явно не по карману, и чувствовать себя альфонсом в годах или пассивным альфонсом, что еще хуже.

— И долго ты собираешься еще так тухнуть в этих стенах? — Константин прищурился, оценивающим взглядом пробежался по аудитории и добавил: — Не больно-то твои студенты горят интересом ко всему этому.

— Они еще дети. Тем более весна, — попытался возразить Герман, — не до занятий им сейчас, гормоны.

— Эх, Герман, простая твоя душа! — воскликнул собеседник, словно искал, за что зацепиться, и вот Герман сам подкинул ему крючок. — У твоих детей гормоны эти еще добрых пару десятков лет играть будут, а то и дольше. Вон какие амбалы, на тебя с высоты птичьего полета смотрят, а ты «дети-дети».

Герман молча наблюдал за чрезмерно активной жестикуляцией своего нежданного гостя. Широкие ладони бегали у него перед глазами. И вот наконец Константин вскочил на ноги, облокотился обеими руками о стол и для пущей убедительности наклонился в сторону Германа своим мощным корпусом.

— Прекращай-ка ты фигней заниматься. Это ж все равно что бисер перед свиньями. Ну ты понимаешь, кто тебя здесь оценит? А платят-то столько, что смешно же!

Кончиками пальцев Константин отстукивал ритм по деревянной столешнице. Сверкание перстня на среднем пальце правой руки приковывало взгляд. В тишине звук разлетался и зловеще приумножался эхом. Игра света с дымчатым топазом в богатой оправе туманила сознание. И желтые ногти, до омерзения мутно-желтые ногти…

— Думаю, мне виднее, что и как. Это моя работа!

Герман почувствовал холодок от пристального взгляда Константина. Такие же голубые, но, в отличие от притягательной синевы Марининых глаз, его отталкивали, пробирались, казалось, до самых потаенных закоулков сознания. Темная щетина на широких скулах и массивном подбородке подчеркивала пепельную седину на висках. Величественная осанка, греческий нос — все говорило о волевом характере.

— Твоя, конечно! Но любая работа должна хорошо оплачиваться. Ты статьи пишешь?

— Пишу.

— Надо и семью кормить. — Монотонный стук проникал вглубь и сливался с сердечным ритмом.

— Надо, — ответил Герман.

— Так ты пиши! Слушай и пиши.

— Слушаю, — повторил Герман, — слушаю…

И Герман слушал, каждую ночь слушал ненавистный шепот, который диктовал ему то статьи, то какие-то цифры — льющийся откуда-то извне поток информации. После каждой бессонной ночи Герман чувствовал себя иссушенным до дна, словно выжатым до последней капли. А днем перерабатывал надиктованное в научные работы, практические задания для своих студентов.

Он любил этих пусть не столь жадных до науки, но по-детски мечтающих об открытиях ребят. И более того, он верил, что помогает им обрести свой путь, указывает дорогу. Эта наивная поросль способна впитать в себя все достижения человечества и сделать мир лучше. Он верил в это, как кто-то верит в силу молитвы перед пламенем свечи у образа. А его свечами были вот эти юные головы, их он зажигал в своем храме науки.

А что теперь? Он уже не мог смотреть им в глаза. Ему казалось, что какая-то червоточина забралась в его храм, осквернила капище, примешалось что-то мутное в животворящую силу знаний. И какой-то внутренний голос, тихий, почти подавленный властным шепотом, подсказывал ему, что совсем не для этого приходит по ночам некий темный гений, не для воспитания молодых умов вторгается в его мозг зловещий шепот.

Герман поспешно накинул плащ и вышел на улицу. Голод грыз изнутри, душа требовала, протестовала. Но против чего? Он устал видеть мир серым. Ужас бессонных ночей вытянул эмоции из души, иссушил ее до дна. А неприятный разговор и вовсе оголил и без того натянутый нерв. Он чувствовал, что Константин посмел ворваться в святая святых — в его университет, в то светлое, что еще осталось в жизни.

«Дождливый день сегодня, пасмурный, как, впрочем, и вчера, — думал он, — и почему все так ждут эту весну? Что у кого просыпается? Сплошная сырость и грязь».

Под мелким дождем отросшая челка намокла и облепила высокий лоб, на котором сорок прожитых лет оставили неизгладимые следы — глубокие, словно борозды, складки. Прямой длинный нос, короткая, будто легкий штрих, и ровная линия рта придавали чрезмерную серьезность его лицу, отчего он выглядел старше своих лет. Герман продрог, губы побледнели и истончились в еле уловимую ниточку. Ссутулившись, он брел по городу, который когда-то улыбался ему всеми красками лета. Теперь же улицы превратились в калейдоскоп серых клякс и пестрых прохожих.

Какая сила принесла его к офисному зданию, он объяснить не мог. Но знал, что сейчас ему просто необходимо увидеть Марину.

За стойкой ресепшн его встретила улыбчивая секретарь Леночка:

— Герман, здравствуйте! Какими судьбами?

— Да так. По делу зашел. Вызови, пожалуйста, Марину. Пусть спустится.

— Так а это… Марина же вроде как без содержания пару дней взяла.

— Что?

Девушка замялась, слегка понизив голос, спросила:

— Вы не знали? Поссорились, да?

— Да нет! Все в порядке. Просто забыл. Ладно, пойду я. Извини!

«Без содержания… на пару дней… поссорились, да?» — Слова секретарши звучали в голове, звенели, эхом отскакивали и били по вискам, пульсировали в левом глазу. Герман почувствовал, как боль стальным обручем охватывает голову, зажимает в тиски.

«Поссорились, да?»

Нет. Они никогда не ссорились, ну или почти никогда… Марина понимала его, была терпелива, не по годам мудра. Стоило ему только нахмуриться, сделать недовольный вид, как она улыбалась — по-доброму, тихой, всепрощающей улыбкой. И все разногласия сразу испарялись, будто и не было их. Молодое лицо с мягкими чертами притягивало взгляд. Прозрачная кожа словно светилась изнутри, а крупные голубые глаза смотрели двумя озерами — источниками живой воды. Наверно, именно за этот образ беспомощного ангела он когда-то полюбил ее и прикипел всем сердцем. Она подарила ему вторую молодость. Он мог творить, мог создавать. Рядом с такой женщиной не может быть никаких темных пятен. Не может быть! Никаких темных пятен! Но почему же тогда он ничего не знает об этой паре дней без содержания?

Где же сейчас его ангел? В какой цвет окрасились его крылья? Перед глазами Германа возникла спальня, наполненная солнечным светом раннего утра. На подушке, откинув одеяло, лежала Марина. Фарфоровая хрупкость ее фигуры завораживала. На обнаженную грудь падал лучик, словно ему тоже хотелось исподволь дотронуться до молодого женского тела. Марина повернулась к Герману и призывно улыбнулась. Ему казалось, что водяная гладь хлынет из ее глаз и накроет их с головой. Он прикоснулся подушечками пальцев к розовой ареоле. Белая кожа мгновенно покрылась мурашками так, что ему неудержимо захотелось согреть любимую в своих объятиях. В то яркое утро они принадлежали друг другу. Марина была его Мариной. Где же он проглядел? Как он умудрился ее потерять? И кто сейчас упивается ее фарфоровой нежностью?

Герман не заметил, как на смену дождю выглянуло солнце. Его лучи согревали, но свежесть еще наполняла воздух. Все благоухало ароматом просыпающейся земли. В небе постепенно проявлялся разноцветный купол. Навстречу попадались веселые парочки. Без слов признавались друг другу в любви — мимолетным взглядом, легкой улыбкой в ответ. Их лица светились искренней чистотой, как молодая радуга над головами.

А ему казалось, что он, словно размытая лужа, растворяется в весенней грязи, разъедаемый ложью, такой предательской и подлой.

«Конечно, — думал Герман, — ей хотелось жить на всю катушку. С таким-то дядей… А приходилось сидеть взаперти с уже немолодым мужем, да еще и вынужденным экономить свои жалкие гроши».

— Когда же мы начнем жить, Герман? — колоколом, угрюмым укором зазвучали в его голове женины слова.

Боль уже жгла всю макушку, словно на него водрузили стальной шлем с острыми шипами внутрь из арсенала средневекового инквизитора.

— Мы и сейчас живем. Ведь нам хорошо вместе.

— Нет! Ты не понимаешь! Молодость проходит в четырех стенах. А я хочу посмотреть мир. Мы ни разу не были на море. Ну давай хотя бы в Москву съездим! Светка рассказывала, что видела там как-то Галкина.

— И зачем тебе нужен этот Галкин?

— Да ну тебя! Мы ничего не видим! А ты еще мечтаешь о детях…

— Разве это плохо?

Герман вспомнил, как тогда она тяжело вздохнула и отвернулась. Он сжал в своих ладонях ее тонкие пальцы. Поймать бы ее взгляд, и она поймет, все поймет без слов. Иногда Герман задавался вопросом: что такая женщина нашла в таком долговязом неуклюжем романтике, как он?

— Почему ты не хочешь работать у дяди? Он говорил, что сможет помочь нам, если ты только…

— Марина, как ты можешь? Во-первых, Константин и так шибко много нам помогает. Я не знаю, как мы будем с ним расплачиваться.

— И не надо! Он же не…

— Подожди! Во-вторых, я не могу этого сделать, и ты знаешь, почему!

Но она не знала. Да и сам Герман не знал. Он просто не находил силы поменять уже привычную и понятную жизнь и вверить свое будущее в руки с мутно-желтыми ногтями напористого Константина. Ему нравилась работа — такая понятная и родная. Мечтал ли он когда-нибудь, что будет преподавать? Нет. Но, впрочем, дела это не меняло, потому что детские мечты Темным были утрачены навсегда и запорошены густым слоем времени. Герман всегда относил себя к порядочным людям, которые носят в себе что-то наподобие стержня — свода правил и принципов. Но вот сам никогда эти правила и принципы перечитывать и пересчитывать не брался. Его грела мысль, что они есть — записаны где-то там, на подкорке. Собственно, так же он относился и к свободе выбора: он, безусловно, ее ценил, как редкий экспонат в музее за толстенным стеклом, чтоб никто не посягнул. Но вот воспользоваться ей осознанно так и не довелось. И не то чтобы Герман был нерешительным, а так… Просто не выпало такого случая, как говорится. И вот сейчас, когда этот забытый в удобной и теплой жизни экспонат вдруг постучался изнутри своей капсулы, Герман ощутил некий дискомфорт, от которого люди склонны испытывать легкое раздражение, как от досадного пятна на новеньких обоях. И для успокоения расшатанных нервов это пятнышко чем-нибудь прикрывали — и вид благолепный, и никто не догадается.

— Можешь, если захочешь! — всхлипнула девушка и отринула свои руки от его ладоней.

Снова этот дядя! Он врывался в их жизнь без приглашения, пинком открывая дверь. Так же беспардонно вторгался во все воспоминания. Лез, лез и лез во все, что даже его не касалось. Герман поморщился. Опять же благодаря своим принципам, точного перечня которых Герман не знал, он почему-то считал, что преподавательский труд хоть и неблагодарный, но во сто крат благороднее ушлой коммерции. И хотя как экономист он осознавал, что в законах рынка ничего предосудительного нет, но какой-то не смытый отпечаток былой эпохи еще сверлил в нем пережитками прошлого, что от зарплаты до зарплаты — это хорошо, это порядочные люди так живут. И Герман мог бы что-то изменить, если бы хотел. Вернее, даже, если бы знал, чего хотел.

«Я не слишком хорош для его племянницы, я не слишком хорош вообще. В свои сорок я учу жизни молодежь, а сам так и не научился выживать в этом мире. Даже не способен распознать фальши. Сколько она меня уже обманывает? Сколько?»

Так и не сумев совладать со своими мыслями, он вернулся домой. По привычке ноги сами вели туда, где после рабочего дня его встретила лишь прохлада пустой квартиры.

— Ты что-то припозднилась сегодня, — заботливо произнес Герман, встречая жену.

«Интересно, рассказала ей Лена или нет?» — мучила его мысль.

— Да! Пришлось задержаться немножко, — как всегда, непринужденно заговорила девушка, — ну и денек выдался! Представляешь, шефу вдруг срочно понадобились отчеты за месяц.

— Чего это ему так рано? — подыграл Герман.

— Да поди пойми его, — сказала Марина и легким движением смахнула белокурую прядь с плеча.

Девушка суетилась на кухне. Подпевая под нос знакомую мелодию, проворно крошила лук.

— Он был старше ее, она была хороша. В ее маленьком теле гостила душа… парам-паба-пам, пара-ру-ру-ра, — пританцовывая, она пропускала забытые слова, — он любил ее, она любила летать по ночам.

Сковорода накалилась, квартира наполнялась разжигающими аппетит запахами.

— Я такая голодная!

«Как же она прекрасна и естественна в своей лжи!» — любовался Герман.

Еще один бесплодный день уступал надвигающейся ночи. Герман проклинал себя, пытался забыться во сне, не слышать… Желтые ногти отбивали умеренный такт, стук исходил из самого нутра, поднимался от глубин груди и бил в виски. С каждой попыткой закрыть глаза у него возникала омерзительная картинка: эти руки, руки не человека. Он встал с постели и побрел в кабинет.

— Слушать, слушать, слушать…

— Кто это? Кто здесь? — Герман всматривался в темноту, но никого не видел.

«Откуда эти звуки, — мысли бились в его сознании, ускоряясь с биением сердца, — кто здесь может быть?»

— Слушай! — прошептал кто-то совсем рядом.

Герман подошел к ноутбуку. Немой приказ исходил от него, неимоверная сила, которой невозможно сопротивляться. И как сопротивляться невидимому противнику? Как бороться, если враг твой — ты сам?

Вдруг в сознание ворвался крик, истошный женский крик. Герман помчался в спальню.

— Марина, Марина, ты в порядке? — В безумном припадке Герман тряс жену, крепко схватив за плечи.

— Да что с тобой? — пробормотала девушка. — Я уснула уже.

— Ты кричала? Что-то случилось?

— Я спала, ты что? Совсем? — Марина смотрела на него удивленно, с лица еще не сошла пелена сна.

— Ты ничего не слышала? — спросил Герман, немного успокоившись.

— Нет, все было тихо, — произнесла Марина, — спят уже все. Ты совсем с ума сошел со своими ночными похождениями.

Она отвернулась и вскоре уснула. А Герман остался сидеть у ее ног, прислушиваясь к каждому шороху, скрипу и вздоху. Иногда сон брал верх — Герман ронял голову, но резко вздрагивал, открывал глаза и продолжал бдеть над спящей женой. Он чувствовал взгляд за спиной, чье-то присутствие рядом. Некто здесь, дышит на пороге, ждет, выжидает.

— Герман! — тихо позвала Марина.

— Что? Что, дорогая? — отозвался он.

Девушка приподнялась над подушкой и повернула голову в сторону мужа. Он видел блеск ее прекрасных глаз, а через мгновение они вылились влажным сгустком на сорочку, оставив мокрые следы.

— Марина… — еле выговорил он.

Она протянула к нему руки. Бледная кожа ссохлась, бурыми пятнами расползлась по черепу и истлела, осыпавшись, словно листва с деревьев. Темные глазницы в белой кости все еще продолжали смотреть на Германа. Нижняя челюсть безвольно отвисла, и вместе с дыханием смерти из нее вырвался звук:

— Ты слышишь? Слышишь?.. Герман, да проснись же ты! Слышишь? Ты меня слышишь? — трясла мужа Марина.

— Ммм… Марина? Что это? Что это было?

Медленно сознание возвращалось к Герману. Картинка становилась реальнее — на него смотрели по-прежнему живые и голубые глаза жены.

— Ты совсем уже спятил! — раздраженно выговаривала она. — Уснул прямо в одежде, да еще и орал что-то. Вставай давай! Обед уже скоро.

— Что значит — спятил? Вообще-то я работаю, ты же знаешь! — Странное ощущение наполняло Германа, гнев распирал его и вырывался наружу, круша все преграды на своем пути. — Ты же сама мне твердила, что надо работать хоть по ночам! Что ты хочешь жить! Так на тебе! Пожалуйста! Чем ты теперь недовольна?

Он сам не заметил, как перешел на крик. Его голос звучал чужим, словно затертая запись на магнитной ленте.

— Успокойся! — И лицо Марины скривилось в брезгливой гримасе.

Презрением повеяло от этого небрежно кинутого слова и словно лезвием полоснуло по сердцу.

— Успокойся, говоришь? — распылялся Герман. — Не нравится? А мне, думаешь, нравится, когда ты врешь в лицо?

— Что?

— Нашла себе спокойного? При деньгах?

— Да ты! Ты совсем уже! — крикнула Марина и выбежала из комнаты.

Но Герман не собирался оставлять это вот так, на полуслове. Уж коли зашел разговор, замалчивать не имело никакого смысла. Он не в состоянии мучиться догадками и делать вид, что все прекрасно.

Он сжал кулаки и заглотнул воздух, словно хватил добрую порцию храбрости.

— Тогда объясни мне, какие такие ты взяла дни без содержания, а? — Уперев руки в бока, он встал в дверях кухни так, что полностью перекрыл жене выход.

— Откуда ты знаешь? — изумилась Марина.

— Был на твоей работе, и Лена мне сказала.

— Так ты за мной следишь, что ли? — Лицо Марины вмиг переменилось. Теперь на Германа смотрели холодные глаза.

— Почему слежу? Просто гулял и зашел к тебе.

— И почему не позвонил? Хотел проверить меня?

— А есть повод проверять?

— Ты меня обвинить хочешь? Да как ты… Как ты можешь? — Голос Марины дрожал, то поднимался на высокие ноты, то лопнувшей струной срывался до хрипотцы. — Это унизительно! Я и представить себе не могла, что ты на такое способен, параноик несчастный!

— Ты дура, что ли? — не выдержал Герман.

Пощечина обожгла лицо. Марина в слезах хлопнула дверью, а Герман остался один на один со своими мыслями и пустым домом. Левая щека пылала, в груди клокотало возмущение, а душу пожирала обида.

Марина не вернулась. Напрасно он ждал. Даже после того, как стрелки часов перешли полуночный рубеж, входная дверь не шелохнулась. Черным пятном угрюмо стоял ноутбук. Фонарь опасливо заглядывал в окно сквозь щель тюлевой ткани. Тонкая материя служила незыблемой границей мира Германа и внешнего мира и в то же время так надежно скрывала его от реальности. Реальности, которая некогда наполняла его и называлась жизнью, а теперь стала совсем чужой.

3 глава

Еще одна потеря

Стены родного университета словно хотели исторгнуть его из себя, как только он переступил порог. Теперь, когда выстроили роскошное здание — новый корпус бывшей архитектурно-строительной академии, прежний ореол уюта рассеялся. И все чаще Герман вспоминал те дни, когда он начинал обычным преподавателем на кафедре финансов в старенькой, доставшейся от районной школы советской постройке. Несмотря на то что коллектив в те времена был не так и велик, дух энтузиазма тащил вперед, как попутный ветер гонит громадный корабль по капризным волнам. Все были одной семьей и студентов знали в лицо. А сейчас в составе Сибирского федерального университета строительная академия стала еще одним винтиком в большой махине, которая причесывает всех под единые стандарты образования, надев однообразные маски безразличия. Все, что теперь требовалось — выполнять планы и следовать указаниям.

Но все же это утро было иным…

И не потому, что Марина не вернулась. Не потому, что не отвечала на звонки. Что-то иное готовили эти стены.

— Доброе утро, Герман Петрович! — без привычной задоринки проговорила Ирка.

Обычно громкая и розовощекая пятикурсница с экономического факультета сегодня была бледна как никогда.

— Доброе, Кастинцева, — сухо ответил он и прошагал дальше, но все еще ощущал спиной цепкий взгляд, словно кто-то ухватился за полы пиджака.

Поравнявшись с аудиторией, Герман Петрович вынужден был даже взглянуть на часы, так было бесшумно, что совсем несвойственно для предваряющих долгую и нудную лекцию минут. Что ж, время как раз подходит, и студенты собрались, но были они какие-то притихшие.

— Здравствуйте, Оленька! — поприветствовал Герман аспирантку, войдя в кабинет кафедры финансов. — Что-то сегодня невероятно тихо у нас.

— Да, Герман Петрович, — слегка растерянно отозвалась молодая девушка. Вид у нее был действительно несобранный. Помявшись у письменного стола, Оленька сделала шаг к Герману и произнесла почти шепотом: — У нас тут такое случилось, Герман Петрович!

— Что же могло случиться с самого утра? — как можно бодрее попытался выговорить он. Уж больно хотелось приподнять дух бедной коллеге. Да и свое расстройство выдавать совсем ни к чему.

— Ох, да это даже не с утра… Просто мы узнали только сегодня, — нижняя губа молодой девушки начала предательски дрожать, — вы же помните Олега Мартынова? Ну он у вас диплом собирался писать, такой очень сообразительный парень?

— Конечно, помню! Мы уже начали. Он статьи да расчеты мои обрабатывал.

— Так вот, — голос сорвался, и Оленька всхлипнула, — его больше нет.

— Как нет? — Герман опустил портфель на стол и уставился на аспирантку.

Оленька еле сдерживалась. Поймав рукой выкатившуюся слезу, она глубоко вздохнула и продолжила:

— Умер он. Подробности пока не говорят. Но вроде как на самоубийство похоже.

— Господи! — вырвалось у Германа. Руки плетями повисли вдоль тела. Портфель, лишившись поддержки, с грохотом плюхнулся на пол. — Как же так?

— Да. Представляете, какой кошмар? — всхлипывала Оленька. Слезы из ее карих глаз уже потекли ручьем. — Я не знаю, как сегодня проводить у его группы семинар… Они там все только о нем и говорят.

Сейчас как раз предстояло читать лекцию группе пятикурсников, где учился смышленый Олег. Герман любил этого паренька самой искренней преподавательской любовью. В юном финансисте Герман Петрович видел большой потенциал, как обычно говорят о перспективных молодых людях. И действительно, они уже начали работу над дипломом. Герман делился с Олегом своими идеями. Уже и план составили, по которому даровитый студент должен был развивать мысли своего руководителя.

— А я совсем не могу сдерживаться, слезы так и льются… Вот как мне семинар у них вести? — совсем расчувствовалась Оленька.

— Н-да… Что ж это он так? Ведь по нему и не скажешь, — в задумчивости рассуждал Герман.

— Да! И никто не ожидал, — подхватила Оленька, — все у него хорошо было. Говорят, он так радовался, что вы его к себе на диплом взяли.

— Ладно, Оленька, успокойтесь. — Герман попытался взять себя в руки. Негоже ему, взрослому мужчине, распускать нюни. Да еще и в присутствии молодой особы. — Может, я отпущу их после лекции. Смысл их сейчас загружать? Им тоже в себя прийти надо — друга как-никак потеряли.

— Да-да, Герман Петрович, — пролепетала аспирантка, — я согласна! Только с вами еще после лекции Степан Федорович поговорить хотел.

— Хорошо, Оля.

Мысли путались в голове, вырисовывая сложный лабиринт из потрясений и проблем. То всплывал перед глазами образ юного студента, так неожиданно лишившего себя жизни, то мерещились холодные глаза Марины, и снова ощущался ожог от пощечины. Обида и злость оседали тяжелым грузом в груди, а на поверхность всплывало саднящее чувство потери. Словно смерть прошла совсем рядом, и ее холодное дыхание до сих пор ощущалось в воздухе. «Как же можно забирать таких молодых?» — звучал в душе протест. «И как смотреть в глаза его сокурсникам? — думал Герман. — Ведь они чего-то ждут от меня. Да, и в глазах Ирки ведь точно было ожидание, а я и не понял сразу».

Просторный зал с возвышающимися вверх рядами учебных столов утопал в свете весеннего солнца. Будто от мощных прожекторов, разрезали воздух лучи, и в их потоке пылинки переливались множеством цветов. Через открытые окна в помещение струился запах набухших почек, аромат жизни, который пробуждал от долгой спячки. И так нелепо и противоестественно было говорить сейчас о смерти…

— Садитесь, — тихо произнес Герман.

Шорох пролетел по рядам. Чувствовалось напряжение, будто вот-вот затрещит наэлектризованный воздух. Говорить совсем не было сил. Герман присел за стол и доставать свои записи не торопился. Он молча осматривал угрюмые лица детей, вчерашних детей. Удивительно, как вмиг повзрослели эти ребята!

— Кхм-кхм…, — откашлялся Герман и решил начать лекцию. Поднимать столь болезненный вопрос он не решился. — Сегодня мы должны были поговорить с вами о моделях и методах принятия управленческих решений. В частности, особое внимание хотелось бы уделить такому инструменту, как дерево решений.

Он бросил взгляд на аудиторию. Публика не пошевелилась, у многих тетради так и остались лежать закрытыми. Все смотрели на преподавателя, и он знал, что эти глаза ждут от него совсем иные слова.

— Многим из вас придется использовать его в своих дипломных проектах, — продолжил Герман.

— Вы не хотите сделать перекличку? — выкрикнул кто-то.

— Позже. На это у нас еще будет время, — ответил Герман.

— Неужели вы не в курсе? — не выдержала студентка.

Аудитория оживилась.

— Вам что, не сказали? — подхватил другой, мужской грубоватый голос.

— Вы не знаете про Олега?

— Знаю, — ответил Герман.

Множество глаз впились в него, с вызовом, протестом, возмущением. Да, они не могли смириться с этой вестью. Дико терять кого-то в самом начале пути. Но еще более дико то, что мир не изменился. Стены университета остались на месте, расписание занятий по-прежнему висит на доске объявлений, все люди вокруг продолжают решать какие-то свои мелкие проблемы, и даже преподаватель продолжает втирать какую-то лекцию про треклятое и никому сейчас не нужное дерево решений, а человека нет. Их друга нет.

— Вы тоже считаете, что он — псих? — раздался вопрос.

Чей-то всхлип, как пусковой крючок, запустил волну рыданий.

— Нет! Почему псих? — изумился Герман. — Я совсем так не считаю.

— Они думают, что он псих, — не выдержал паренек. Он вскочил с места и дрожащим голосом, словно взывая к помощи, стал выговариваться: — Типа, повесился, мол, крыша поехала, понимаете? Они его в психи записали. А он не мог! Он никогда бы этого не сделал!

— Да-да, — подхватила публика, — он не такой!

— Тихо-тихо, — начал успокаивать ребят Герман, — мне не известны подробности, но если это самоубийство, то…

— Да не мог он! — не унимался паренек. — Неужели вы не понимаете, что он не из таких?

— Так! Успокойтесь! — слегка повысил голос Герман. — Я считаю, что все выяснится. Мне не известны подробности, но я уверен, что… Что… Он не псих, это все знают. И мне очень жаль, как и вам. Но его не вернуть.

Что он мог сказать этим ребятам? Как он мог ответить на их взывание к справедливости? Олега не вернуть.

— Пусть хотя бы психа из него не делают, — всхлипывала Ирка, — вы скажете им, что он не такой? Вы ведь скажете?

— Конечно, — тихо выговорил Герман.

В горле защипало. С трудом сглотнув, он потер кулаком глаз, чтобы скрыть назревшую слезу.

Плотно затворив за собой двери методкабинета, Герман Петрович уселся на стул с потупленными глазами. Казалось, его пропустили через барабан стиральной машинки, отжав при максимальных оборотах. Еще никогда опытный преподаватель не чувствовал себя таким истощенным. Он видел перед собой только глаза перепуганных ребят. Страх, потерянность, безнадежность читались в них. А еще неосознанная мольба о помощи. Они тянулись к учителю, к наставнику, к человеку, которому доверяли. Но как, черт побери, все исправить? Если бы знать заранее, он мог бы поговорить с Олегом по душам, переубедить, поддержать. Если бы знать, если бы знать…

Он сидел как истукан, не шелохнувшись, не роняя ни звука. Даже дыхание истончилось и углубилось внутрь переживаний. И, конечно, Герман не видел и не слышал в эти минуты ничего. Ни ходящих ходуном штор, ни знакомое бормотание под нос. Зинаида Ивановна, методист, по своему обыкновению поливала цветочки и уговаривала их расти «большими и красивыми». В свои преклонные лета она могла похвастаться завидной долей энергии, будто у нее был встроенный моторчик. На пенсию, конечно, Зинаида Ивановна еще не собиралась. И всю свою жизнь эта «зрелая», как она сама говорила о себе, женщина перенесла на работу. Здесь у нее и вредные студенты, и любимые растения, и уголок рукоделия — на стенах красовались разномастные вышивки крестиком и гладью. Вот только на слух Зинаида стала уже туговата. Поэтому звук, издаваемый входной дверью, не достиг ее ушей.

Наговорившись вдоволь со своими цветочками, эта зрелая женщина, будучи в полной уверенности, что пребывает одна в кабинете, выпутывалась из пышных штор с стеклянной банкой в руках. Выбравшись наконец из тюлевого лабиринта, она на всех парах двинулась к столу по узкому проходу. Методкабинет был небольшим. Он умещал в себе несколько рабочих мест для преподавателей и методиста, книжный шкаф и пару тумбочек. Поэтому в глаза Зинаиде Ивановне сразу же бросилась неподвижная фигура истукана, словно возникшая из воздуха.

— Аа-а-а! — раздался оглушительный визг, и следом — звон разлетевшегося вдребезги стекла.

Перепуганная женщина схватилась за пышно начесанную прическу, отчего отдельные пряди растопырились, словно заячьи уши, в стороны. На пол посыпались шпильки. С покривившимся ярко напомаженным ртом она смотрела на истукана, который, надо сказать, тоже изрядно взволновался. Внезапно раздавшийся вопль словно огрел Германа по голове. От неожиданности он вскочил. И тут все так тщательно сдерживаемые эмоции хлынули наружу — из глаз потекли слезы.

На поднявшийся шум в кабинет вбежали заведующий кафедрой и аспирантка Олечка. Увидев разбросанные на полу осколки стекла, еле дышащую с перекошенным лицом Зинаиду Ивановну и льющего слезы Германа Петровича, на какое-то время застыли в дверях, не в состоянии решить, к кому же бросаться на помощь.

— Что? Что случилось? — наконец-то выпалил Степан Федорович.

— Боже, чур меня, чур, — пробормотала Зинаида Ивановна и упала на стул.

Оленька только хлопала длиннющими ресницами, переводя взгляд то на застывшего Германа, то на осеняющую себя крестным знамением пожилую методистку.

— Что же за день такой сегодня, итить ее ж туды! — выругался завкафедрой.

Переведя дух, зрелая женщина вдруг опомнилась, что прическу надо бы поправить. Подбежав к небольшому зеркальцу, что висел на боковой стенке шкафа, Зинаида Ивановна начала наводить марафет и приговаривать:

— Ох! Герман Петрович, и напугали вы меня. Это ж надо, как бесшумно-то подкрались-то.

— Ну раз все в порядке, то я пойду, — с облегчением произнес Степан Федорович и добавил: — Оля, найди уборщицу, пусть приберет тут. И да… Герман, зайди ко мне!

Герман протер глаза рукавом, оправился, и, казалось, голова даже прояснилась. Эта эмоциональная встряска оживила, помогла выбраться из плена оцепенения.

— Герман Петрович, да не переживайте вы так, — залепетала Олечка. Ее взгляд был полон сострадания. Чувствительная женская натура была тронута мужскими скупыми слезами, и теперь мысли молодой аспирантки переключились на то, как же утешить старшего коллегу.

— Все нормально, — ответил Герман и поспешил в кабинет заведующего.

Кабинетом назвать это было сложно, сотрудники старались как можно быстрее покинуть тесное и душное помещение. Степан Федорович хоть и был всеми уважаемым и высококвалифицированным специалистом, но имел и немало странностей. Тучный и тяжеловесный, он всегда источал неприятное амбре. Да и вид у завкафедрой был блестяще-склизкий. А лысоватая макушка и всегда влажный лоб подходили на роль ловушек для мух куда лучше, чем старая добрая липкая лента. По крайней мере, такие мысли посещали при виде Степана Федоровича. Яркий свет он не любил. Поэтому в его кабинете всегда царил полумрак. Стол был завален папками, курсовыми и рефератами студентов, журналами и многочисленными распечатками из Интернета. В подобном творческом беспорядке уважаемый доцент мог очень продуктивно работать. Но вот подчиненные просто задыхались в эдакой пыльной конуре.

— Да, Герман, проходи, присаживайся, — Степан Федорович, кряхтя, поерзал на стуле и уселся поудобнее, — тут разговор есть.

Герман присел на стул подле рабочего стола так, чтобы из-за стопки бумаг можно было видеть хотя бы глаза собеседника.

— Ты, наверно, уже в курсе про Мартынова? — продолжал Степан Федорович.

— Конечно.

— Ну и что сам-то думаешь?

— О чем?

— О парне. — Степан Федорович пристально смотрел на Германа. Сцепленные в замок руки беспокойно колотили по столу, что выдавало нетерпение или волнение.

— Да что тут можно думать? — Сделав паузу, добавил: — Страшно. Жаль парня.

— Ну а как он тебе? Ничего странного в поведении не замечал? Может, он того… Ну, нервным был? — начальник выжидающе сверлил подчиненного глазами.

— Да нет. — Герману стало неловко от нелепости происходящего. Студента на кафедре знали хорошо. Почти за пять лет учебы всех подопечных видишь насквозь как облупленных. И уж Степан Федорович, человек с солидным преподавательским стажем, понимал это как никто другой.

— А мне вот показалось, — потирая пальцами подбородок и вкрадчиво, как бы протягивая звуки, начал Степан Федорович, — что он какой-то странный был. Особенно в последнее время.

В глазах Германа читался вопрос. И хоть он ничего не ответил, Степан Федорович прекрасно уловил недоумение во взгляде подчиненного.

— Эх, неприятная эта штука, — насупив брови, говорил заведующий, — понимаешь, какая тут вещь, будут теперь ходить тут, все вынюхивать, причины выяснять. Ну, в общем, как тут у него с преподавательским составом отношения складывались, с сокурсниками. Не было ли нарушений, ущемлений личности и все такое, понимаешь?

Герман слегка кивнул. Разговор ему был неприятен. Но еще больше настораживало то, куда клонит начальник. Пальцы судорожно стали натягивать рукава пиджака. Привычка эта глубоко и, казалось, навечно въелась в германовскую натуру. То ли оттого, что ростом он вышел высоким и все рукава всегда были чуть-чуть коротковаты, то ли из-за неуверенности в себе, но отделаться от навязчивого движения Герман не мог.

— Так вот, — лицо заведующего становилось мрачнее, — в интересах университета, да и нашего с тобой, чтобы вся эта история как можно быстрее утихла. Поэтому надо все преподнести так, чтобы не было никаких неясностей, понимаешь?

— Хм… Не совсем. Что значит — преподнести? От нас-то что зависит?

— Ну-у-у, — протянул Степан Федорович, — от нас многое зависит. Вернее, от наших слов. Скажем мы, например, что Мартынов был вспыльчив и неуравновешен, то уже не будет сомнений, что он сам руки на себя наложил.

— В каком смысле?

— Ну а что ты хочешь? Чтобы тут ходили и выясняли на предмет профпригодности преподавательского состава? Нарушения бы вынюхивали или еще чего?

— Так мы-то тут при чем? И зачем врать? Он был вполне нормальным парнем, умным, талантливым! — не выдержал Герман. Разговор явно принял самый неприглядный оборот, и хотелось уже уйти из этой душегубки как можно быстрее.

Теперь Герману стало понятно возмущение ребят. Мерзкое это дело — оговаривать того, кто уже не в силах оправдаться.

— Я понимаю, мне тоже нравился этот паренек, но его же все равно не вернуть. — Дыхание у заведующего стало прерывистым. Казалось, круглый живот, второй подбородок и пышные обвислые щеки мешали воздуху добираться до легких, и он прорывался с большим усилием. — А нам ни к чему лишние проблемы. Тем более скоро защита дипломов, работы невпроворот.

— Ты, Степан, можешь говорить что хочешь. А я наговаривать на мальчишку не буду, — отрезал Герман и встал, собираясь тут же незамедлительно покинуть помещение.

— Погоди, — проскрипел начальник, — у меня еще не все.

Герман застыл вполоборота.

— Вот, тут тебе передали. — И Степан Федорович достал из ящика тумбочки небольшую коробочку, обернутую в грубую серо-коричневую бумагу, перевязанную лентой.

— Что это? — удивился Герман.

— Не знаю, в пятницу еще заходил мужик один, ну представительный такой. Я его еще с тобой как-то видел. Кто-то из твоих знакомых. Вот, передать просил. Сказал, что торопится, а у тебя консультация как раз была.

Остаток дня Германа не покидали мысли о студенте. «Как жаль, как жаль, — крутилось в голове, — ведь у него могло быть прекрасное будущее». Герману хотелось скорее в душ — смыть противный осадок от разговора с заведующим кафедрой. Душа желала очиститься, словно ее изваляли в чем-то непотребном.

Марина так и не позвонила.

«Может, набрать самому? Хотя… Нет! Это мне врали!»

И еще непонятная бандероль, увесистая, хоть и небольшая. От кого бы это могло быть?

4 глава

Похороны

Квартира казалась необъятной для него одного. Германа не оставляло ощущение, что как только он встанет с кровати, то непременно заблудится и навсегда пропадет в этих пустых стенах. Без Марины здесь все выглядело мертвым, застывшим. Никакого уюта.

Марина… Герман вспомнил ночной разговор. Был ли он? Или это ясный сон помутненного рассудка? Пальцы нащупали холодный пластиковый корпус мобильного телефона. Взгляд побежал по строчкам журнала вызовов.

Да! Есть! Звонок от нее в «принятых», в два часа ночи. Значит, не приснилось.

Она вырвала его из скрипучего песнопения ржавых качелей. Вырвала легкой рукой, улыбающимися прозрачно-голубыми глазами, которые смотрели прямо в душу откуда-то издалека. Настолько издалека, что Герман не мог понять, снится ему этот голос или явь проступает сквозь мутную завесу сна. Чудился ему чужой потолок, насмехающийся пыльной известкой и манящий свисающей вниз веревкой, словно крысиным хвостом покачивалась она в такт заунывному напеву.

— Алло! Алло! Герман?

Сильнее застонали качели, будто сумасшедший ветер заламывал их ржавые суставы.

— Марина? Где ты, Марина? — И онемевшими, еще в оковах сна, руками сжимал он маленький корпус мобильного телефона: — Марина… Марина, знаешь, у меня студент умер…

Голос, словно с противоположного полюса вздохнул:

— Как ты?

— У меня студент умер, — твердил Герман и, крепко прижав к уху холодную трубку, слышал ее дыхание, совсем рядом, как раньше — на этой подушке. Протянуть руку и почувствовать ее тепло — так реально было когда-то… Но она дышала и сейчас дышит вместе с ним, в этом мире.

— Нам надо встретиться. Слышишь? Мне нужно тебе сказать…

— Что сказать?

— Я позвоню. Надо встретиться, — сказал тихий и мягкий голос.

— Где ты, Марина?

— Я позвоню…

Дыхание оборвалось. Но Герман чувствовал его там, за короткими гудками, на другом полюсе реальности.

Был разговор! Она хочет ему что-то сказать. Он облегченно вздохнул. Неужели вдалеке забрезжил свет? Мысли о том, что скоро жизнь войдет в привычную колею, наполнили силой его обмякшее тело. Герман поднялся. Кутаясь в одеяло от утренней прохлады — окно, оказывается, всю ночь было открыто настежь — Герман направился на кухню.

Пальцы потянулись к выключателю. Щелк — и родная люстра с абажуром, похожим на колокольчик с бахромой, отозвалась желтоватым электрическим светом.

Пряный аромат кофе с корицей — вот, что отрезвит ум и выветрит ночной кошмар из головы. Герман иногда с ужасом думал, что же будет, если кофе когда-нибудь потеряет свою волшебную животворящую силу? Как же различать зыбкую границу сна и яви, освежать ум и прояснять сознание? Чем еще, если не кофе, обозначать начало нового дня?

В осевшей пыли на рабочем столе еще жил призрак вчерашнего дня, дремал на серой бумаге загадочной бандероли. Бандероль! При взгляде на нее Герман поморщился. Его словно окунули в мутную воду, смердящую и застойную. Таким сейчас он представлял себе кабинет завкафедрой. Снова захотелось очиститься.

Постепенно события ушедшего дня вереницей выстроились в ряд — Герман вспомнил и про Олега, и про странный разговор, потерянные лица студентов. Они все стояли здесь, перед ним — не вычеркнуть, не стереть из памяти. «Третий день, — сообразил он, — третий день сегодня».

Руки нехотя потянулись к коробке. Под грубой бумагой оказалось что-то вроде футляра, а внутри — удивительная вещь. Ничего подобного Герман в руках еще не держал.

Он никогда не был ни ценителем, ни знатоком оружия. В армии служить не довелось. Да и тяги к всевозможным мужским забавам — охоте, рыбалке, стрельбе, метанию ножей — он не испытывал. Но эту тяжелую из холодного металла штуку выпускать из рук совсем не хотелось.

Старинный, по всей видимости, века девятнадцатого, кинжал в богатых, покрытых серебряной чеканной зернью, ножнах походил скорее на произведение искусства. Зеркальная поверхность лезвия сверкала на солнце. Чьи-то руки щепетильно следили за оружием — начищен до блеска. На головке рукояти в обрамлении чеканного кудрявого узора восседал черный плоский жук. Расправленными крыльями, украшенными бирюзовой глазурью, он держал над своей головой красный круг. Эмблема приковывала взгляд. «Скарабей, что ли? — рассматривал Герман необычный символ. — Где-то я уже видел подобное».

От любования необычным подарком отвлек звонок. Олечка — аспирантка:

— Похороны сегодня в двенадцать. Придете? Адрес только запишите.

Кинжал так и остался ловить солнечные блики своим холодно-зеркальным лезвием чуть поодаль от ноутбука на рабочем столе.

А Германа снова подхватила волна вчерашнего водоворота событий и понесла на своем хребте по адресу, нацарапанному на скорую руку.

Всегда ощущается какой-то второй кожей, когда в доме покойник. Охота спрятать лицо в воротник, натянуть рукава подлиннее, чтобы ни один кусочек тела не пропитался этим запахом смерти. Еле уловимо он парит уже на подходе к дому. И кажется, что этот ползучий аромат просачивается в каждую пору, пропитывает тебя с каждым новым глотком воздуха.

Герман не любил прощания. И гробов с детства боялся. Обшитый бордовым бархатом ящик вызывал необъяснимый мистический ужас. Вот и сейчас напуганный мальчик с опаской выглядывал из-под насупленных бровей взрослого преподавателя.

Уже на подступе к квартире, на лестничном пролете, доносились всхлипы, вздохи и тихое перешептывание. На пороге толпились студенты. Девчонки мялись, не решаясь зайти внутрь. На бледных лицах выступал страх — страх взглянуть на молодую, но прервавшуюся жизнь.

— Говорят, надо за ноги потрогать, тогда сниться не будет, — донеслось из толпы.

Герман подошел ближе. Возложив к ногам покойного студента две красные розы, он обвел взглядом присутствующих. Раскрасневшиеся и опухшие щеки Ирки Кастинцевой то прятались, то выныривали из-за плеча женщины, словно черным истуканом стоявшей у гроба, — казалось, она замерла и превратилась в столп. Ни дыхания, ни движения — ничего. Словно жизнь испарилась из этого хрупкого тела. Темная вуаль скрывала от всех глаза, но скользящие по щекам слезы выдавали зажатую внутри боль.

«Наверно, мать», — подумалось Герману.

Мрачной вереницей люди потянулись к выходу. Бледнолицые ребята, стиснув губы, несли на своих плечах немой груз.

Небо хмурилось, одаривая землю серой моросью. Герман продрог. Он терпеть не мог раннюю весну с ее сыростью и слякотью. Завывание ветра, словно церковный хор вдалеке взял высокую ноту за упокой, проносилось над кладбищем.

Герман стоял, кутаясь в легкий плащ, и смотрел на свежую могилу. Коллеги-преподаватели почему-то держались на расстоянии и лишь изредка бросали на Германа косые взгляды.

— А эта… так и не пришла, представляете? — раздался знакомый голос за спиной.

Ирка будто подкралась сзади.

— Кто не пришла? — переспросил Герман.

— Ну подружка его новая. Хотя подружкой назвать ее сложно. — Ирка поморщилась, предусмотрительно огляделась по сторонам и шепотом добавила: — Она вроде как старше его была. Намного.

Недобрым взглядом стреляла в их сторону женщина-истукан.

— А эта женщина в черном, с вуалью — мать его? — поинтересовался Герман.

— Да! Надежда Петровна, — шмыгнув носом, ответила студентка. По-видимому, холод пробрал не только Германа. Ирка ежилась и переминалась с ноги на ногу. Нос порозовел. Да и щеки сияли нездоровым румянцем. — Жалко ее пипец как!

— Тебе согреться надо бы. Беги туда, совсем заиндевела, — Герман указал на автобус, который привез всех вузовских гостей, — простудишься, чего доброго.

— Да ладно, ничо со мной не будет.

Минуту спустя Герман подошел к матери Олега. Не мог он смотреть со стороны на этот сгусток боли. Не мог уйти, ничего не сказав. Да, слова не утешат, не помогут и сына этой женщине не вернут. Но все же не по-людски как-то…

— Надежда Петровна, примите мои соболезнования, — начал он, — для нас всех это такая…

— Вы Герман Петрович? Его дипломный руководитель? — резко перебила она.

— Да, — ответил Герман.

Внезапный порыв ветра словно вырвал мысли, как листки бумаги, и развеял над одиноко-серыми памятниками. А возможно, это острый взгляд одурманенных горем глаз кольнул. Герман растерялся.

— Это все вы со своими статьями! — выпалила женщина. — Втянули мальчика во что-то, а теперь совести хватает сюда приходить, в глаза мне смотреть!

— К-куда втянул? — От неожиданности Герман начал заикаться. Он и припомнить не мог, когда еще случалась с ним подобная странность. — Я что-то не понимаю.

— Он еще не понимает, — голос женщины срывался, дрожал, — да это все статьи ваши. Олег сам не свой стал. Все твердил: «Мама, ты не представляешь, там тако-о-ое!» И ночами у компа все да у компа своего, не отрываясь.

Женщина всхлипывала, судорожно заглатывала воздух и говорила, словно не могла остановиться:

— Уж не знаю, чего вы ему дали, над чем таким работали, но только из-за вас это все. Не выдержал он.

— Я не понимаю, — растерянно твердил Герман.

Он и правда никак не мог взять в толк, что особенного было в статьях. Хотя где-то в глубине души неприятно елозила мысль-предчувствие, что недобрым веет от его работ.

— Он еще и остыть не успел, как эти стервятники пришли, вещи его перерыли, компьютер изъяли. — Последнее слово женщина уже пропищала. Рыдания душили ее. Не в силах сдерживаться, обезумевшая мать закрыла лицо руками и дала волю слезам.

То ли озноб, то ли испуг пробирал Германа до костей. Зуб на зуб не попадал, а мысли путались. Рядом с рыдающей матерью, у сырой могилы ее сына Герману хотелось просто убежать, спрятаться. Чувство вины овладевало сознанием, притупляя голос разума. В чем? За что? Не важно. Виноват!

— К-какие с-стервятники? К-кто изъял? — проговорил Герман, протягивая женщине платок.

— А я откуда знаю? — всхлипывала она. — Корочки показали какие-то, прошли и вынесли все. Не оставлять силы на обратный путь, да? Так, да, вы их учили?! Вот и не оставил!

Хрупкий и дрожащий, словно иссохший, с размытыми, изъеденными контурами лист, силуэт женщины отдалялся, а Герман стоял у свежего бугорка сырой земли и так много хотел спросить. Но разве ответит теперь молчаливый хозяин могилы?

«Упустил я что-то, проморгал…»

За большим столом в окружении знакомых и незнакомых людей, под бряканье посуды и всхлипы, молча жевалось одиночество. Одиночество со вкусом кутьи. Прилипало к зубам, приторно-сладкое, оно будто лишало воздуха. Хотелось вырваться наружу и дышать, жить. Но Германа не оставляло ощущение, что оплакивал он не только паренька.

— Герман Петрович, — окликнул кто-то в тот самый момент, когда Герман уже собрался незаметно покинуть университетскую столовую, — погоди. Давай выйдем на улицу, поговорим. Тут и правда душновато.

Степан Федорович нагнал его, наскоро пожал руку и повел к выходу. Лоб у завкафедрой блестел, покрытый испариной. И весь он был запыхавшийся, оборачивался то и дело, словно тайком пробрался в чужой дом и скрывается от посторонних глаз.

Герман ничего не ответил, молча пошел следом, лишь рукава натянул на кисти рук да туго зажал в кулаки.

— Похороны да поминки всегда дело такое, малоприятное, — начал Степан Федорович издалека. По нему было видно, что разговор он затеял вовсе не о поминках, да вот подойти к делу все никак не решался, мялся да взгляд отводил.

Герман всегда чувствовал какое-то отвращение то ли к себе, то ли к собеседнику, когда тот вот так не мог в глаза при разговоре посмотреть. Если скрывать тебе нечего и совесть чиста, то прятаться да вилять не будешь. И говорить с таким тошно. Будто маска какая-то перед тобой. Так и хочется бегающие глазки поймать да заглянуть в эту муть непроглядную.

— Ты что-то сказать хотел? — сухо спросил Герман, когда они вышли на улицу и остановились у крыльца служебного входа.

Разводить долгий и пустой разговор ради приличий ему совсем не хотелось. Ни повод, ни настроение к тому не располагали.

— Да, Герман Петрович, я собственно по делу, да, — снова замялся начальник, — тут, эта, следователи уже беседовать с нашими стали. Так вот это, возвращаясь к нашему разговору-то, ты подумал?

— А что я должен был подумать? Я, по-моему, уже все сказал.

Степан Федорович вздохнул глубоко, помолчал, оценивающим взглядом окинул Германа с головы до ног.

— Необдуманно ты тогда сказал, Герман Петрович. Все-таки юноша не совсем в себе был. Да и нам лишние проверки ни к чему. — Он сделал многозначительную паузу и добавил, перейдя на шепот: — Даже мать бедолаги говорит, мол, что не в себе он был. Странный. Но, правда, она вполне недвусмысленно намекает, что работа над дипломом его из себя-то и вывела. Да-да! Учти.

— Ну так и что? — возмутился Герман. — Лично я не замечал в его поведении ничего такого. И ребята, друзья его, кстати, тоже. А мать сейчас не в том состоянии, чтобы…

— Эк ты поосторожнее, — перебил его Степан Федорович, — не тебе оценивать, в каком мать состоянии. Следователи не психоаналитики, однако ж.

Лицо у завкафедрой раскраснелось, пот уже тяжелыми каплями начал стекать со лба.

— А мне-то зачем быть поосторожнее? — не понял Герман.

— Понимаешь ли, Герман Петрович, в наших общих интересах было бы придерживаться всем одной версии. А уж коли ты такой несговорчивый, то сам же на себя беду и накликаешь. Ну сам посуди, мне ставить под удар весь наш коллектив и репутацию университета резона нет. И вполне может оказаться, что парень-то с катушек слетел из-за неадекватной нагрузки дипломного руководителя. Да еще если какие другие отношения заподозрят… Э-эх, — и Степан Федорович покачал головой.

— Какие еще другие отношения?

От возмущения Герман повысил голос так, что прохожие стали оборачиваться и подозрительно коситься в сторону шепчущейся парочки.

— Народ у нас, сам знаешь, любит подобные сенсации. Так что смотри, Герман, — и на этих словах завкафедрой, подняв брови, покачал головой, — придется от работы тебя отстранить до выяснения всех обстоятельств.

— Это еще зачем? — вспылил Герман. — На что это ты все намекаешь? Сам прекрасно знаешь, что все нормально у нас было.

— Знать-то знаю, да я тебя предупредил, — строго отрезал начальник и, не прощаясь, развернулся обратно в сторону столовой.

Дверь захлопнулась, и за ней скрылась сальная макушка заведующего кафедрой.

Остаток дня обещал быть мерзким. Надо было многое обдумать, даже то, о чем думать совсем не хотелось. По всей видимости, придется самому разбираться в этой странной смерти. Сколько всего недосказанного заглотнула ненасытная могила? Сколько загадок зарыли в сырую землю?

5 глава

Слушай песню тьмы

Герман вернулся в пустую квартиру, наглухо задернул шторы и упал лицом в подушку так, чтобы весь мир разом потух, звуки притихли.

Но все же совсем спрятаться от внешнего мира не получится. И Герман это понимал. Голова гудела, сохранять ясность мысли становилось все труднее. В памяти всплывали обрывки фраз. Сальные намеки завкафедрой: «Народ у нас, сам знаешь, любит подобные сенсации».

Но тут же в сознание врывалась черная вуаль и срывающийся на плач голос: «Из-за вас это все. Не выдержал он… Он еще и остыть не успел, как эти стервятники пришли, вещи его перерыли».

«Стервятники, стервятники», — бормотал Герман, почти забывшись.

Тишина окутала его, сковала тело. Только кинжал моргал случайными отблесками то ли лунного света, то ли любопытных взглядов фар изредка проезжающих во дворе машин. Шторы покачивались от гуляющего сквозняка. Холодок крадучись пополз по низу, потянулся змейкой к ногам.

— Аха-ха! — раздался глухой смех.

Герман обернулся, но никого не было. Смех повторился, отозвался эхом.

— Кто здесь? Что вам надо? — крикнул он в темноту.

Легкое движение почувствовалось за спиной. Теперь он был уверен, что не один. Шептание тысячи голосов обрушилось на него в одно мгновение. Словно бесплотные демоны облепили его с ног до головы и наперебой диктовали свои чудовищные мысли — ловушки для разума.

Экран ноутбука ожил, ослепительно белым листом текстового редактора ударил в глаза.

— Нет, нет, — стонал Герман, — я не буду это писать!

— Тебе всего лишь надо слушать, — донесся из темного угла глухой низкий голос.

— Кто это? — оцепенев от страха, спросил Герман, но тут же пожалел — на некоторые вопросы лучше не знать ответов, не слышать.

В темноте глаза Германа уловили движение, что-то холодное надвигалось на него. Через секунду показалось черное облако размером с человека. На уровне головы, словно глаза, зияли две дыры, прорывая пространство своим ледяным тусклым светом.

— Поздно уже говорить: «нет», — произнес голос.

— Нет, — в ужасе твердил Герман. — Нет, не хочу!

— А по-моему, ты сам не знаешь, чего хочешь. Но от мыслей не отказывался, хоть и не твои они были.

Сама тьма обрушилась на Германа, пришла за своим. Так незаметно подступил час расплаты, а Герман и не понял, когда же успел заключить сделку, насладиться жалкими тридцатью сребрениками. И вот теперь нечто ворвалось в его дом так же, как раньше незаметно просочилось в разум.

— Нет! Это не мое, — шептал Герман, — не мое, не мое.

— Не отказался, ведь так? Статьи писал, признание получал. Твои руки все записывали.

— Нет, нет…

— Иногда бывает уже поздно говорить: «нет»! — твердо произнес голос. — Работа ждет.

Герман увидел кинжал, сверкающий мутными бликами, и в мгновение ока подскочил к нему. По какому-то наитию он воткнул острие в ноутбук. Клавиатура покривилась, вмятина заалела, наполнилась красной тягучей жидкостью. В испуге Герман еще и еще наносил удар за ударом, пока экран не погас. Потоком хлынула кровь, залила стол и ручьем заструилась на пол. В нос ударил кисло-сладкий запах. Лицо, грудь — все покрылось красной жижей, пальцы липли к рукоятке ножа. Герман замер, не спуская глаз с растерзанного ноутбука. Через мгновение он почернел, свернулся листом бумаги и истлел, разлетелся в пыль, оставив после себя только темное пятно на столе.

— Дурак! — прогремел голос. — Тебе надо было слушать, просто слушать! Как слепота художнику, так и тебе будет проклятием вечная немота! И жену свою не увидишь, и студентов наставлять не сможешь. Неподвластны отныне тебе слова, и знания передавать некому тебе будет, ибо сам ты, как тесто мягкотелое, не знаешь, чего хочешь.

Ярость наполнила Германа, вкус крови не сошел с его языка, едкий запах еще дурманил голову. Ощущение дикого отчаяния от предстоящего лишения захлестнуло его.

— Никогда, слышишь? — прокричал Герман и бросился на тень.

Острием кинжала он ударил в одну из глазниц чудовища. Квартира наполнилась криком. Герман бил и бил, изо всех сил, что есть мочи. Тонким лезвием разрезал облако под вопли — свои, призрака, сотен чужих голосов. Тень расползалась клочьями, словно обрывки пространства, падала и превращалась в труху. Темными брызгами залепило Герману глаза, рот наполнился вкусом соленой жидкости. Оружие выскользнуло из намокших пальцев. Обезумев, Герман голыми руками стал разрывать пришельца. С каждой минутой черная материя становилась все более осязаемой, пока совсем не разлетелась лоскутьями по кабинету. Обессилев, Герман рухнул на пол. Хоровод парящего в воздухе пепла вороньем кружил над ним под металлический звон в ушах. Прах осыпался и покрывал Германа серым слоем. Погребенный в останках своего демона Герман сам обретал бестелесность. Пустота пожирала его душу, словно могильщик готовил свежую яму для еще теплого покойника.

Герман повернул голову набок. Где-то там, в глубине комнаты, сверкал кинжал. Герман видел его величественный силуэт, плавные линии холодного лезвия. Невозможно отвести глаз. Эта красота завораживала, гипнотическим, почти потусторонним голосом звала, манила. Луна заглянула в окно и любовно коснулась рукояти. И там что-то ожило, зашевелилось. Мелкие лапки медленно сползли с чеканной зерни на гладкий ламинат. Плоская спинка отсвечивала черным глянцем. Лапки засеменили по полу с глухим шуршанием. С треском расправились крылья и снова спрятались под панцирной спинкой. Большой черный с металлическим оттенком жук быстро приближался к Герману. Вот он уже у самого лица. Вот уже его лапки касаются кожи, губ. Герман не мог пошевелиться. Ни руки, ни ноги не слушались его. Все тело замерло в каком-то дьявольском оцепенении. Жук просунул головку между губ, лапками подтолкнул свое тельце, царапаясь, протиснулся полностью в рот. Герман ощущал, как внутри живое в нем шевелится, крутится и пробирается все дальше. Через мгновение сознание потухло, черным непроницаемым покрывалом отгородив Германа от мира.

6 глава

Недоброе утро

Солнце вставало нехотя. Лениво открывало глаза и пыталось отвести взгляд с серого пыльного города.

Красноярцы вообще-то любят свой город. Красивая набережная, яркий и ухоженный центр. А по разнообразию фонтанов можно смело устраивать конкурс с культурной столицей — Красноярск в этом плане Петербургу не уступает. Жители уже давно привыкли к изысканным и изощренным композициям. Есть и современные изваяния не хуже питерских львов и Чижиков-Пыжиков. Красноярцы усиленно трут нос и руки памятнику в честь местного художника Поздеева, на счастье как-никак. А он, закованный в бронзе, смотрит куда-то вдаль открытым, радушным взглядом с вечно теплой улыбкой на худощавом лице. Хрупкая фигура в плаще укрывается от всех невзгод — и зимой, и летом — простым бронзовым зонтиком, который однажды один отчаянный умудрился стащить. Благо пропажу вскоре вернули молчаливому хозяину. Есть в Красноярске и памятники неизвестному фотографу, и сантехнику дяде Яше. Но, несмотря на современный и продвинутый облик города, экзотики прошлого тоже хватает. Взять хотя бы такие названия улиц, как Карла Маркса, Ады Лебедевой, Перенсона, Парижской Коммуны. Приезжим москвичам в диковинку гулять по улице Диктатуры Пролетариата. Мало где остались подобные призраки советского прошлого, да еще в таком соседстве с цветущим капитализмом. И главное, люди, говорят, добрые здесь, приветливые.

Но Солнце-то видит с высоты — не все в этот день дождутся пробуждения. Последней колыбелью окажется для кого-то уютный город.

Утренние лучи едва коснулись синих крыш, те сверкнули лазурным глянцем, но тут же снова вошли в тень. Элитное местечко — микрорайон из монолитных десятиэтажек с просторными квартирами. Как только первые дома здесь начали сдаваться, то люди обеспеченные, не совсем, конечно, сливки красноярского общества, но очень в эти сливки стремящиеся, спешили урвать себе кусочек. Это один из первых благоустроенных по-европейски спальных райончиков, расположенных на левом берегу Енисея. На фоне серых панельных скворечников рыжие, под кирпич, дома с яркими синими крышами сразу бросались в глаза. Их интересно было разглядывать. Они казались такими необычными, почти эксклюзивными, как штучный товар ручной работы. Ну и конечно, жить в «синих крышах» считалось престижным. Это было предметом гордости, показателем статуса. А обычные смертные умирали от любопытства, стремясь заглянуть внутрь этого обособленного мирка. Вскоре район разросся, а первые этажи домов обжились различными магазинчиками, кофейнями, турагентствами и новомодными фитнес-залами.

Но в это утро солнце не больно-то желало любоваться синими шапками домов. Бросив на них мимолетный взгляд, оно тут же скрылось за тучами, отвернулось, будто поморщилось.

А тем временем под этими самыми крышами…

— Здорово! Ну и утречко, так сказать, сегодня, — приветствовал у подъезда своего коллегу мужчина. Голову он прятал в плечи и бесцветными губами жадно затягивал в себя последние остатки сигареты, догоревшей почти до фильтра.

— Че в такую рань-то? — недовольно пробурчал второй, протягивая руку.

— Ща поднимемся, сам посмотришь.

И они вошли внутрь. На лестничной площадке стояли перепуганные жильцы — супружеская пара, туда-сюда ходили люди в форме. Дверь в одну из квартир распахнута настежь. Звуки шагов, чье-то бормотание создавали ощущение пустой возни.

— Кто вызвал? — спросил второй, не успев переступить порог квартиры.

— Соседи, — хмуро ответил первый, идя следом.

— Эти? — уточнил второй, кивком указывая в сторону жмущихся друг к другу мужчины и женщины.

На вид они были уже немолоды. Женщина куталась в махровый в цветочек халат, что-то бормотала. Рывками хваталась за голову, пыталась поправить прическу, но только еще больше взъерошивала и без того всклокоченные, припудренные сединой волосы. Мужчина молча поддерживал ее за руку, а сам наблюдал за группой полицейских, прислушивался к словам. Когда мимо них с супругой прошли двое неприметных в штатском, его глаза загорелись любопытством.

— Угу, — пробурчал первый, и оба оперативника скрылись за дверным проемом.

Квартира, по всей видимости, принадлежала человеку весьма обеспеченному. Ремонт недешевый — один паркет чего стоит! Дизайн на заказ: волнистый потолок, барельеф на стене. Невольные гости не шибко разбирались в этих вопросах, но перевидали на своем веку немало жилищ. Так что на глаз могли точно определить уровень вложенного в стены благосостояния.

— Ну где? Куда идти-то? Заблудиться можно в этих хоромах, итить твою ж… — ворчал второй. Лицо у него было, как принято говорить, помятым. От недосыпа. Синяки под глазами, серость кожи да изрядная худоба словно вторили его раздраженным словам, придавая всему образу вид мрачный и готический.

— В спальню, — сухо ответил первый. Ростом он был пониже да в плечах пошире, коренастее своего коллеги. Лицо выражало железное спокойствие. Такого хоть среди ночи подними — надо, так надо. Ни скулежа, ни жалости к себе от него не услышишь — рабочая машина без сменных батареек.

— Та-а-ак! Кто сегодня дежурный? А-а-а, все равно. Арбузова надо вызывать, — прохрипел длинный, как только зашел в просторную комнату.

— Думаешь?

— Хм, — ухмыльнулся тот, — на такое только его. Тут еж мое… Сам пусть разбирается.

Коренастый только молча кивнул, отошел в сторону и стал набирать чей-то номер на мобильнике.

Длинный же продолжал осматривать помещение. В комнате стоял полумрак. Сквозь толстые шторы, водопадом струящиеся от тяжеловесных карнизов до самого пола, едва просачивался свет. Но внимание опера приковала широкая кровать, на которой искромсанная плоть куском мяса утопала в кровавой луже. Вывернутый наизнанку глаз, мягкие сгустки мозга, разбросанные на подушке. Белеющий сквозь разорванный рот оскал. И рядом со всем этим месивом в той же промокшей насквозь и хлюпающей постели сидела, поджав к груди и крепко обхватив руками коленки, молодая девушка. Все лицо, руки, ноги перепачканы кровью. Цвет волос не разберешь — склеенные в сосульки, они сливались с остальной гаммой. Можно предположить, что блондинка, судя по редким выбившимся пучкам, поймавшим не так много брызг.

Длинный в задумчивости глядел на девушку. Он и сам не мог понять, чему больше удивлялся. Что она осталась жива? Почему ее не прирезали так же, как этого бедолагу? А может, это она его? Тогда чего не сбежала? Или странный отсутствующий взгляд? Глаза, такие удивительные, кристально голубые, но ничего не выражающие, смотрят в точку. Пугает побольше рядом лежащего фарша, ей-богу.

Кто-то из группы не выдержал, подошел и накинул на девушку попавшийся под руку плед: «Голая ж совсем, ну деваха…»

— А эту допрашивали уже? — спросил Арбузов, уткнувшись в свои бумаги и черкая что-то карандашом на полях.

Он прибыл через полчаса после звонка. Наспех накинутая куртка, трикотажная шапка набекрень и оголенная шея — свидетели утренней спешки. Арбузова не так часто дергают по вызовам. Если пришлось сорваться, значит, дело серьезное. А увиденная картина это подтвердила, только не порадовала. Ой как не порадовала.

— Да не говорит ничего, — пожимая плечами, ответил коренастый, — вообще ни на что не реагирует.

— Нда… Психушки нам еще не хватало.

Арбузов — старший следователь со стажем. Давно бы ушел на заслуженный отдых по выслуге, да все доработать хотел хотя бы лет до шестидесяти. У начальства на хорошем счету, раскрываемость приличная, авторитет среди коллег — и уходить-то жалко, вроде и причин весомых нет. Только вот полсотни скоро стукнет, работать все тяжелее и тяжелее. Запала былого не осталось.

— Орудие нашли?

— Нет нигде, — виновато протянул длинный.

Арбузов поморщился, потер широким указательным пальцем переносицу и в задумчивости произнес:

— Придется повозиться. Здрасьте, жопа, новый год!

— Тебя назначили-то? — безучастно спросил опер, словно уже и сам знал ответ.

— Да… — протянул Арбузов, — скорее всего.

Тяжело вздохнув, он подошел к застывшей в одной позе девушке.

— Эй, алле, — проголосил он, махая перед лицом несчастной руками, — ну приехали, вообще реакции ноль. И что с ней делать?

— Геннадич, соседей мы опросили, — стал отчитываться коренастый, — протокол подписали. Труп предположительно хозяина квартиры. Соседи вроде как признали, но надо бы родственников найти. При девице документы были — племянница жертвы.

— Вот ведь кренделя какие, — изумился следователь.

— Ночью соседи слышали крики, стоны. Думали, мол, потехи прикроватные, так сказать. А потом вопли истошные пошли, вот они и вызвали полицию.

— Понятно, — протянул Арбузов, потирая пальцем переносицу, — ну хорошо. И это, давай родственников, друзей найди, опроси. Потом ко мне.

— Понял.

Тем временем Красноярск просыпался. По дорогам-артериям хлынул поток разномастных автомобилей. В другом конце протяженной части города, что на левом берегу Енисея, примерно в часе езды на автобусе от «синих крыш», в гордо возвышающихся над остальным городским массивом стенах университета начался новый день.

Гришин Денис Александрович с детским волнением перешагнул порог учебного заведения. Полтора года работы следователем еще не стерли в памяти воспоминания о нервном мандраже перед очередной сессией. Знакомый воздух, в каких бы стенах его ни заключить; казалось, что в его родной alma mater — школе милиции, что здесь — все тот же запах учебы. Словно его специально вырабатывают. Наверно, студенты всего мира едины в своем предэкзаменационном страхе.

Он мог бы отправить оперативника, так и нужно было сделать, но Гришин решил сам опросить свидетелей — все-таки первое серьезное дело. До этого Гришину подкидывали всякую мелочовку. А совсем недавно он перевелся в Главное управление, и вот она, настоящая работа.

У кабинета заведующего кафедрой финансов начинающий следователь остановился. Телосложения он был крепкого, спортивного, ростом чуть выше среднего. Сосредоточенно выдохнув, Гришин поправил рукой и без того аккуратно лежащие в короткой стрижке светлые волосы. Внешностью молодой человек обладал приятной, от девушек отбоя не знал. Но светлые глаза, пухлые губы создавали образ томного блондина, с чем он никак не мог смириться. Да и выглядел моложе своих лет. Амбициозный по натуре Гришин всячески старался придать себе вид серьезный, отчего часто хмурил брови и носил двухдневную щетину. Вот и сейчас, перед закрытой дверью, настраивал себя на рабочий лад, изгонял не к месту проснувшегося студента в душе. И в дверь постучал уже двадцатипятилетний следователь.

— Степан Федорович? Добрый день! Гришин Денис Александрович, следственный комитет.

— Да-да, я понял, заходите, заходите, присаживайтесь, — услужливо залепетал завкафедрой.

Степан Федорович подставил гостю стул, вежливо улыбался и создавал вид степенный и сосредоточенный. Только беспокойные руки то и дело тянулись к вискам, приглаживали и без того зализанные и переливающиеся жирным блеском редкие волосы.

— У меня к вам несколько вопросов о Мартынове Олеге, — начал Гришин.

— Знаю-знаю, — перебил его Проскуров, глубоко вздохнул, и на лице его нарисовалось скорбящее выражение.

Гришина слегка передернуло. Завкафедрой он не знал, но почему-то физиономия его казалась пропитанной насквозь фальшью.

— Я сразу запротоколирую, если не возражаете. Он у вас числился на дневном?

— Да.

— И как у него с успеваемостью было?

— Да… знаете ли, все хорошо. На красный шел, да.

— С остальными учащимися ладил?

— Ладил, ладил! Его любили почти все! — отчеканил Проскуров.

— Вы так хорошо осведомлены о нем. У вас ведь много студентов? Вы обо всех так много знаете? — Гришин задал вопрос и начал что-то записывать на листке бумаги.

Проскуров слегка запнулся. Его глаза пытались рассмотреть, что же там строчит следователь, шея вытянулась, и сам он, казалось, сейчас расстелется посреди стола. Но следователь поднял взгляд и строго посмотрел на собеседника. Завкафедрой громко сглотнул, потом, словно опомнившись, начал неуверенно:

— Д-да я бы не сказал… Извините, к-как вас величать?

— Денис Александрович.

— Да-да, Денис Александрович, совершенно верно. — Проскуров вытер ладонью капли пота со лба и продолжил: — Пятикурсники тут все глаза нам со своими дипломами намозолили. Все как на ладони. Да и самоубийство не каждый день бывает, знаете ли…

— А почему вы решили, что это самоубийство? — вдруг строго спросил следователь.

— К-как же? Так говорят…

— Кто говорит?

От удивления Проскуров уставил свои глаза на Гришина и не нашелся, что ответить. Промямлил только:

— Н-но как? Все говорят… Повесился, мол… А что, разве нет?

— А его сокурсники что говорят? Друзья-то были у него?

— Да тоже что повесился.

— А о нем что говорят? Как его характеризуют?

— Странный он какой-то был, понимаете?

— В каком смысле странный?

— Ну… — От напряжения Степан Федорович выпучил глаза, красные тоненькие прожилки опутали круглый белок.

Гришин отвел взгляд. Но на листке что-то начеркал, что еще больше взволновало завкафедрой.

За дверью послышались шаги, сначала отдаленные, они все больше набирали громкость, но у самой двери затихли. Кто-то мялся, не решаясь зайти. Гришин уставился на дверь. Проскуров тоже напрягся. Словно за дверью нависла неведомая опасность и вот-вот ворвется внутрь. В кабинете стало тихо. Только навозная муха навязчиво жужжала. Гришин невольно отметил про себя, что она такая же откормленная, как и хозяин кабинета.

Степан Федорович имел представление, что надо бы сказать следователю для того, чтобы разрешить, как ему казалось, этот неприятный вопрос раз и навсегда. Но представление это было уж больно в общих чертах. А когда следователь еще и вопросы начал задавать, так мысли и вовсе перепутались. Нужные слова не искались. Отчего нервишки начали сдавать. Но Проскуров был человеком неглупым, поэтому вскоре взял себя в руки и все-таки нашел убедительные аргументы.

— Понимаете, Денис Александрович, Олег был каким-то нервным. Уж больно он старался все делать на отлично, понимаете? Я бы сказал, неуравновешенный он был. — И лицо завкафедрой приняло вид глубокомысленный.

— И как проявлялась эта его неуравновешенность? — спокойным тоном спросил Гришин.

Проскуров нахмурил брови, сделал паузу, но про себя отметил, что надо было заранее предусмотреть подобные вопросы. Снова зажужжала муха. Завкафедрой ринулся ловить ее руками:

— Да что ж за зараза такая, поговорить спокойно не дает!

— Так, Степан Федорович, давайте ближе к делу! — одернул его следователь. — Вы можете привести примеры? Может, случаи какие?

— Да-да, конечно! Как же это… Ах да… Ну знаете, это видно, когда студент слишком старается. Ну нервный, одним словом.

— Хорошо, — вздохнул Гришин, — а кто мог знать его ближе?

— Дипломный руководитель — Темный Герман Петрович, — оживился Проскуров. — Знаете, мне не совсем удобно это говорить, но признаться, ради чистоты расследования и все такое… ну, вы меня понимаете?

Гришин кивнул и сделал знак рукой, чтобы собеседник поскорее уже переходил к делу.

— Но уж больно близки они были. И Герман Петрович как-то ну неприлично много уделял времени одному студенту. А ведь у него на курсе не только Мартынов учится. Понимаете? И к тому же…

Проскуров сделал паузу в расчете, что подобная недосказанность привлечет внимание следователя. Но Гришин продолжал так же пристально смотреть на собеседника. И завкафедрой пришлось продолжить:

— Темный сам какой-то странный, замкнутый, мероприятий корпоративных избегает, всех сторонится как-то… Зато статей много пишет. Тут у нас к нему претензий нет. В два раза больше научных работ выпустил, чем остальные преподаватели, представляете! Трудоголик. Для вуза это, безусловно, огромный плюс. Но ведь и что-то странное в этом есть, не находите? В общем, имейте в виду. Мне, конечно, очень неприятно, но я просто обязан предупредить. Ну вы понимаете?

Гришин чувствовал, как тягуче-липкий, спертый и просроченный воздух обволакивал его, унося ясность ума в неведанные дали. Мир сузился до пыльных стен этого заваленного бумагами кабинета и уверял его сальными глазками заведующего кафедрой университета, в котором Гришин никогда не учился, что все понятно. Что исключительно все он — следователь — должен понимать. Ну вы понимаете, да?

7 глава

Вся жизнь — иллюзия, и только смерть реальна

Луч света назойливо прорывался сквозь тяжелые веки. Голова гудела, во рту ощущались липкая сухость и металлический привкус. Герман приподнял руку, нащупал лоб. Волосы казались наэлектризованными и от прикосновения щелкали в воздухе колкими разрядами. Он открыл глаза. На него смотрел потолок кабинета, украшенный люстрой с лопастями вентилятора. «Неужели это все — правда?» — пронеслось в уме. Он приподнялся и осмотрел комнату беглым взглядом — никаких следов ночного побоища. Крови нет. «Слава богу, — вздохнул он, — это просто сон». С трудом поднявшись на ноги — тело затекло на твердом полу и не хотело слушаться — он подошел к столу. Монитор ноутбука все так же спал. Что-то сверкнуло на полу — кинжал высовывался глянцевым лезвием из-под кресла. Герман взял его в руки: холодный, до блеска чистый, словно не им этой ночью кромсали нечто. Но как тогда он оказался там?

Размышления прервал звонок. Тишина. Еще звонок — это к нему.

— Добрый день! Оперуполномоченный Кравцов, разрешите войти! — отчеканил коренастый мужчина лет сорока и развернул перед лицом Германа красные корочки.

— Здравствуйте! — растерянно произнес Герман. — А по какому поводу?

— Может, все-таки разрешите войти? — пристально глядя в глаза, повторил просьбу мужчина.

— Да, конечно! Входите! — опомнился Герман и растворил шире дверь, пропуская гостя. Прочитать мелкие буквы не удалось, но зато вполне хорошо получилось рассмотреть фотографию на удостоверении — строгий взгляд в полицейской форме, — что немного успокоило.

— Вы — Темный Герман Петрович? — спросил мужчина.

— Да!

— Проживаете по этому адресу с супругой Темной Мариной Владимировной?

— Да. А что, собственно, случилось?

— Вы позволите, я присяду?

— Разумеется. А может, чашку кофе? — опомнился Герман. — Я сам еще не завтракал. Работал всю ночь.

— Нет, спасибо! Я, так сказать, с ночи самой на ногах, уже литр кофе выпил. Даже мутит. Но вы наливайте себе, а я присяду, бумаги достану.

Мужчина прошел, не разуваясь. Осмотрел помещение и устроился на стуле аккурат лицом к двери. Такое положение позволяло ему следить за каждым действием хозяина, не теряя его из виду ни на минуту.

Герман поставил на стол чашку с насыпанным на дно коричневым порошком, сахарницу и стал наливать кипяток. Кравцов молча наблюдал. Сквозь поднимающийся горячий пар его лицо казалось хмурым и отстраненным. Потертая джинсовка, небрежно накинутая на растянутый свитер неброского серого цвета, и абсолютно безликие черные джинсы, которые можно увидеть на улицах в любую эпоху, что сейчас, что десятилетие тому назад, — помогали своему хозяину слиться с окружающим даже на этой кухне, став частью интерьера.

— Куревом злоупотребляете? — неожиданно спросил гость.

Герман застыл в недоумении, но вслед за взглядом мужчины его внимание переключилось на руки. От потрясения он едва не выронил чайник — мутно-желтые ногти уродовали тонкие, длинные пальцы. На мгновение Германа замутило, но, справившись с собой, он зачем-то соврал:

— Да… Есть такое.

И только нездоровая бледность разрушала маску спокойствия и уверенности. Герман никогда не курил, чем сильно удивил при знакомстве Марину. Она же любила иной раз побаловать себя сигареткой, но не часто — в основном по праздникам и только когда выпьет. Такая странная особенность. Герман задавался вопросом: зачем курить, когда и так хорошо? Но Марина, видимо, хотела усилить эффект, выжать из приятного вечера все. И раз уж алкоголь, который тоже сам по себе продукт не совсем полезный, пошел в ход, то можно и подымить немного. А тут ответ сам напросился — естественно и правдоподобно. Тем более что объяснить вдруг изменившийся цвет собственных ногтей Герман не мог.

— Эх, я и сам грешен, — сказал Кравцов.

Трясущиеся руки, нездоровая зелено-желтая бледность допрашиваемого — все, как в описи к бандероли, запротоколировал опытный взгляд бывалого опера.

— Так что случилось? — спросил Герман.

— Ну хорошо. Давайте к делу, — спокойно ответил Кравцов и полез за какими-то записями в черную папку, — так, значит, вы проживаете в квартире Папа… кхм… Папандреудиса Константина Харлампиевича?

— Да.

— И как давно?

— Да, наверно, второй год уже.

— Арендуете?

— Нет. Константин — родной дядя жены. Он просто помогает нам. Вот и в квартире своей разрешил пожить, пока мы на ноги не встанем…

— А чем он занимался, знаете?

— Да вроде у него бизнес какой-то был. Я в подробности не вникал. Мне не очень-то интересно. — Герман немного помялся, и, словно извиняясь, добавил: — Я совсем в этих делах ничего не смыслю.

— Ну понятно. А общие дела какие-нибудь были у вас?

— Да нет. Погодите, а почему вы спрашиваете?

— Сегодня ночью поступил срочный вызов. В квартире по адресу… так, где это? Ладно, потом найду. В общем, был обнаружен труп, скорее всего, хозяина квартиры. Но это только предварительно, еще экспертам предстоит поработать.

— Труп? — изумился Герман.

Он ожидал чего угодно. Мог поверить даже в то, что Константин вел какие-то нечистые делишки, но чтобы труп…

— Да… В квартире также была женщина, по документам — Темная Марина Владимировна.

Германа словно обдало свинцовым душем, намертво пригвоздив к стулу. Он не мог пошевелиться. Марина, его Марина…

— Тоже труп? — едва слышно спросил он.

— Нет-нет. Живая. Ее определили в диспансер, с вами свяжутся. Кстати, когда вы ее видели последний раз?

— Да дня три-четыре назад. Понимаете, мы поссорились слегка, и она ушла…

Герман немного ожил. От души отлегло — его Марина жива!

— Поссорились? — задумчиво произнес опер. — Причина?

Смутившись, Герман пожал плечами, замялся и пробурчал еле слышно:

— Да так… мелочи.

Кравцов уставил на собеседника невыспавшиеся глаза и строго спросил:

— Мелочи? Из-за каких таких мелочей можно уйти на три-четыре дня?

Герман втянул голову в плечи. Он и вовсе бы свернулся в клубок, сложился, залез в свою импровизированную раковину и запечатался там — подальше от всего мира.

— Это личное, только наше с ней дело, — пробубнил он.

Не мог Герман вот так — совсем незнакомому, первому встречному — выложить то, что касается только их с Мариной. Словно от чужого грубого взора, праздного любопытства рассыплется, растрескается и разлетится по ветру так долго выстраиваемый для двоих хрустальный замок.

— Подождите, я ничего не понимаю, а кто тогда вызвал вас? И что вообще произошло? Отчего он умер? — словно опомнившись, выпалил Герман.

— Это мы и пытаемся выяснить, — спокойно ответил Кравцов. — Где вы были этой ночью, предположительно с двадцати четырех часов до трех ночи?

— Я? — растерянно переспросил Герман. — Дома. Работал.

— А кто может подтвердить?

— Никто, наверно. Я один был. — И, чуть, подумав, добавил: — Можно у консьержки спросить. Она всех знает.

— Это мы обязательно сделаем, — кивнул мужчина. — А какие отношения были у вашей жены с убитым?

— Да нормальные. Теплые. Он помогал нам часто.

— Как помогал?

— Да по мелочам и… вот в квартире разрешил пожить. Да что случилось-то? Что с Мариной? Она ранена?

Сердце бешено заколотилось. Герман судорожно пытался разгадать — что же произошло?

Гость молча смотрел на Германа и не торопился отвечать на посыпавшиеся вопросы.

— Ваша жена не ранена, она в больнице. Больше я ничего не знаю. Думаю, с вами скоро свяжутся.

После непродолжительной паузы Кравцов продолжил:

— Так из-за чего, говорите, ссора у вас произошла?

— Да потому что она… — Герман хотел было выпалить наболевшую обиду, но тут же осекся и замолчал.

— Ну-ну, продолжайте. Что она?

— Да какая разница? — Герман вдруг вспылил. — Какое это имеет отношение к случившемуся?

— Позвольте это нам решать. К тому же, если это не имеет никакого отношения, тем более нечего скрывать.

— Скрывать? — переспросил Герман.

Мужчина смотрел ему в глаза и ждал. А Герман подумал, что, должно быть, выглядит сейчас неимоверно странно, увиливая от вопросов. Не хотелось бы, чего доброго, чтобы еще его заподозрили бог весть в чем.

— Да ничего я не скрываю, — начал оправдываться Герман, — просто ссора и ссора. Кому она может быть интересна?

Но, ощутив на себе пристальный взгляд оперативника, он все-таки продолжил:

— Марина не сказала мне, что брала дни без содержания.

Мужчина покачал головой и что-то начеркал на бумаге.

— Когда брала?

— Да вот на днях.

— А вы как узнали?

— Совершенно случайно — зашел к ней на работу, мне и сказали.

— Угу, — хмыкнул мужчина и в задумчивости потер подбородок.

Последовавшая череда вопросов совсем сбила Германа с толку. Гость интересовался всем: и где Марина работала, и как они познакомились, и что сказала в тот вечер, и какими-то мелочами вплоть до того, правша она или левша.

— И у кого она жила эти дни? — наконец спросил оперативник.

— Не знаю, — пожал плечами Герман.

— Вы не пытались ее отыскать?

Герман чувствовал себя глупо, словно он не преподаватель серьезного учебного заведения, а неопытный мальчишка, которого сейчас будут отчитывать за какую-то шалость.

— Нет, — промямлил Герман.

— Ну а с Папандреудисом они насколько были близки?

— В каком смысле? — не понял Герман.

Полицейский испытующе посмотрел на Германа. В его взгляде читалось не то удивление чистой наивности допрашиваемого, не то тень недоверия.

— В прямом. Может, вы что-то замечали необычное в их отношениях?

— Необычное? Да нет… Они близки, конечно, были. Константин же дядя. Он, как отец, все время ей помогал, опекал ее.

— Опекал, говорите? — Мужчина задал этот вопрос будто для себя, как мысли вслух, не ожидая ответа. И тут же что-то написал на листке.

Герману стало неловко, неуютно от того, что пришлось выложить столь личное незнакомому человеку. Да и будто искусственно сведенные вместе в разговоре проблемы — вранье Марины и забота Константина — приобрели какой-то нехороший оттенок. Раньше в голове Германа эти вещи существовали как бы отдельно — злосчастные два дня без содержания сами по себе, Константин с его навязанной помощью — сам по себе. А теперь настойчивые расспросы оперативника заставили подумать об этих явлениях в жизни Германа под иным углом, столкнув их лбами.

А еще это ночное побоище…

— Вам надо явиться на опознание. Адрес я оставлю. И будут еще допросы. Надеюсь, вы окажете помощь следствию?

Гость еще что-то говорил. А пред внутренним взором Германа вырисовывалась жуткая картина: изрезанное, все в крови, тело Константина с выколотыми глазами, а рядом его Марина…

Герман машинально подписал бумаги, которые протянул ему Кравцов. Еще какие-то листки зажал в руках, убедительно кивал и даже что-то отвечал. И уже у порога опер вдруг спросил:

— А вы всегда дома так ходите?

Герман только сейчас обратил внимание, что не переоделся со вчерашнего дня.

— Да нет… — растерянно пробормотал он.

Кравцов пристально посмотрел на него, кивнул и развернулся к выходу.

Вернувшись в кабинет, Герман наступил на что-то твердое. Под ногами очутился перстень с тем самым жутким камнем. «Неужели он все-таки был здесь? — пронеслось в мыслях. — Кого я кромсал? Константина? Почему? Какое-то безумие. Это сон, это могло быть всего лишь сном, если бы не перстень…» Герман покрутил находку в руках и затем надел на палец, точно так же, как носил Константин. Массивное украшение пришлось впору и словно впечаталось в плоть, став единым с ней организмом. Герман почувствовал, как кольцо ожило и потоки энергии вихрем стали врываться через кончики пальцев по капиллярам, венам, подниматься вверх и растекаться по всему телу.

Все происходящее казалось иллюзией, и только смерть смотрела в глаза своим устрашающе реальным взглядом.

8 глава

Ускользающая реальность

Германа засасывал водоворот бесчисленных голосов. Но теперь они не диктовали ему, как раньше, не давили, ломая волю и дергая за невидимые ниточки. Сейчас он возвышался, чувствовал себя дирижером над бестелесным хором. Инородная сила текла по жилам, пред которой иные голоса умолкали, другие — начинали петь.

Скрипичным ключом он перелетал по нотным струнам, управляя бестелесным хором. Мановением руки он заставлял одну партию умолкнуть, а другой давал свободу. Он скользил по эфемерной материи, впитывал в себя тысячи голосов и чувствовал власть, безграничную и безусловную. Перед ним развернулся мир — непонятный, нематериальный, не подчиненный разуму. Мир, сотканный из импульсов, чувств, эмоций. Герман улавливал сотни различных наречий, диковинных говоров, непонятные символы всплывали и утопали в зыбкой материи. Словно огромное хранилище чьей-то памяти или накопленных знаний открылось перед ним и готово подчиниться, преподнести все тайны мира. Вот только понять и расшифровать эти тайны Герман не мог. И не хотел. Он не чувствовал такой потребности. Его существо уже растворилось в этом многообразии мыслей, он словно пропитался некоей субстанцией, врос в нее, стал частью целого. А разум? Зачем он нужен здесь? Он слишком земной, ограниченный и топорный инструмент, который пытается любое знание взять силой. Зачем нужна эта сила, когда ты сам — знание, когда знание вошло в тебя, минуя сознание?

Герман скользил по струнам бытия, наполнялся чем-то неземным, инородным. Еще немного, и все потеряет значение — Герман потеряет значение, границы сознания своего и общего размоются, растворятся и осядут нотками на тонких линеечках, устремленных в вечность.

Открыв глаза, Герман постепенно всплывал из омута на поверхность обыденной реальности. Он узнавал стены, спокойный бежевый цвет обоев, прямоугольник дверного проема. И вместе с его сознанием из мутных глубин загадочного хора вынырнула мысль о том, что пора бы на работу.

Натянув на себя серо-голубой джемпер и наспех накинув плащ, Герман вылетел из дома. Он старался ни о чем не думать. Не потому, что собирался с мыслями перед заседанием кафедры. Просто было страшно, безумно страшно. Воспоминания прошлой ночи вставали перед глазами кровавой картинкой, как постер к фильму ужасов. И если задержать на ней взгляд, то картинка оживала, перетекала в пространство сегодняшнего утра, связывала в мертвый узел смерть Константина и мутно-желтые ногти… Дальше Герман додумывать не решался — не хотел признаваться себе, не желал даже допускать и одной сотой процента вероятности, что это он, что это может быть ОН — убийца…

Но одно Герман решил точно — надо выяснить, что там произошло. И что с Мариной? Он не стал дожидаться, когда с ним свяжутся. Сам обзвонил все больницы, но безуспешно. Такой пациентки не поступало. Где она — он не знал. И эта неизвестность сводила с ума. Сегодня же, сразу после работы, он отправится туда, в дом Константина. В полиции, понятное дело, ничего не скажут. А вот соседи… Соседи могут многое знать.

Рассекая широкими шагами вузовский коридор, Герман не сразу заметил странное скопление людей у дверей заведующего кафедрой. Уже на подходе к методкабинету до него долетели обрывки фраз: «… мы не позволим… кто защитит наших детей?…» Посетители на студентов не походили. Ни трепетной надежды заполучить заветную подпись в зачетку, ни молодого озорства — «авось пронесет». Нечто иное читалось в глазах — страх, негодование, готовность тут же вцепиться кому-нибудь в волосы и затребовать справедливости. Вот только о какой справедливости идет речь, Герман понять не мог.

Скрывшись за дверью кабинета, он торопливо стягивал плащ. Аспирантка Олечка уставила на него взволнованные глазки. Слова приветствия застыли на ее языке, так и не успев вылететь.

— Оль, добрый день! Уже началось заседание? Опоздал?

— Д-да, — неуверенно выговорила девушка.

— Ну я тогда побежал. А что там за народ столпился?

Олечка, моргнув пару раз, с извиняющимся видом проговорила:

— Так это… родители возмущаются. Отстранения от работы требуют.

— Чьего отстранения? — не понял Герман.

— Кхм… вашего, — тихо ответила Олечка и покраснела.

Герман застыл в недоумении. Его глаза словно приклеились к смутившемуся Олечкиному личику, пытаясь найти на нем ответ, подсказку, хоть какое-то объяснение столь абсурдной ситуации.

— А я-то при чем? В каком смысле-то? — выронил Герман.

Олечка пожала плечами и лишь добавила:

— Вам лучше на заседание… научного совета, — выговорила она, выдержав паузу, — внепланово собрали, Герман Петрович… там объяснят все. Я ничего не знаю, не знаю, понимаете? — Голос ее дрожал, а по щекам растекался нездоровый румянец. Казалось, еще чуть-чуть, и слезы хлынут из покрасневших глаз.

Заседание, как и всегда, проходило в зале научного совета. Но сегодня, в отличие от остальных рабочих дней, когда голос ректора или завкафедрой прорывался сквозь хрупкую преграду в виде шпонированной двери, в воздухе парила застывшая тишина. Герману даже показалось, что он с перепугу спутал аудитории, но, тихонечко приоткрыв дверь и заглянув, он увидел почти весь преподавательский состав с желто-зелеными лицами. Словно восковые фигуры аккуратно рассажены по местам, причесаны и приодеты — коллеги сидели без движений, без эмоций, с желейно подрагивающим стыдом в глазах. И зам ректора по организационной работе тут же. «Странно, — промелькнуло в голове у Германа, — он-то здесь зачем?»

— А… Герман Петрович, проходите, — с нарочито подчеркнутой дружелюбностью встретил его Степан Федорович: — Мы как раз обсуждаем… кхм… ваш вопрос.

— Мой вопрос? — удивился Герман. — По-моему, я не готовил никаких вопросов к этой встрече…

— Да-да, это я так, образно. Но дело деликатное… Вас касается, так что присаживайтесь, присаживайтесь.

Тут же просторная и светлая аудитория сузилась до пыльной каморки с поблескивающей, как брюшко навозной мухи, макушкой заведующего кафедрой. Да и голос у него сегодня жужжал не хуже той самой мухи.

— Как вы уже знаете, уважаемые коллеги, — продолжил вещать завкафедрой, — у нас сейчас идет следствие. Это неприятнейшее происшествие сильно омрачило нашу работу. Но худшее впереди. Нам грозит внутренняя проверка. Плюс, как вы знаете, недовольство родителей.

Слушатели закивали, заохали, по аудитории пронеслась волна вздохов и оживления.

— Многих вызвали, а кого-то уже и допросили — все это неприятно. Но мы должны приложить все усилия, чтобы сохранить добрую репутацию нашего учебного заведения. Вы со мной согласны?

Короткие и неуверенные «да-да» донеслись до его слуха, и оратор снова продолжил:

— Поэтому мы должны показать всем — и родителям, и студентам, и следственным органам — наше неравнодушие. Как вы знаете, родители считают, что дипломный руководитель Олега недосмотрел, а может, и… Ну все это домыслы, — и Проскуров покосился на Германа.

Повисла тишина. Казалось, все даже дыхание задержали.

— Что же, вы все считаете, что я в чем-то виноват? — громко спросил Герман, встав со своего места и осматривая присутствующих.

Коллеги, еще вчера добрые приятели, сидели тихо, прятали взгляд, потупив головы.

— Но ведь это чушь какая-то! Бессмыслица! — Герман пытался сохранить самообладание, но абсурдность ситуации поражала его, выбивала опору, словно табуретку из-под ног висельника. — Вы же знаете и меня, и Олега. Как мог повлиять на его решение уйти из жизни обычный учебный процесс? Да у нас и проблем-то не было — он все успевал.

— Ну, Герман Петрович, успокойтесь. Мы все понимаем, — пропел Проскуров, — но следствие есть следствие. Там все сценарии рассматриваются. Думаю, скоро все выяснится, а пока, дабы не раздражать и не волновать бедных родителей, думаю… вам не стоит пока работать.

— Вы меня отстраняете?

— Да. На время расследования и проверки. — Проскуров сложил покорно ручки перед собой на животе, отчего выглядел, как хорек, с такими же мелкими глазками. — Шумиха нам ни к чему, сами понимаете. Я бы на вашем месте написал по собственному… Зачем вам нужно это отстранение, ожидание? А так, по собственному, — тихо, мирно, на карьеру не повлияет. Да и работу, может, быстрее найдете.

— Мы готовы выплатить вам двойной оклад в качестве компенсации, — добавил зам ректора с учтивым видом.

От приторно-заискивающего тона начальника Германа замутило. Захотелось плюнуть в лицо и выйти, хлопнув дверью. Но Герман считал себя слишком хорошо воспитанным, а может, просто нерешительным и мягкотелым… Поэтому он встал, бросил короткую фразу: «Увольняться я не собираюсь», — и вышел из аудитории.

Он не чувствовал ног, машинально, как заведенный робот, шагал по коридорам когда-то родного университета, а сейчас стены смеялись над ним, улюлюкали вслед, присвистывали. Невидимая метла выперла его вон, как какой-то завалявшийся мусор. Столько лет отдано этому университету! Столько души вложено в учеников! И что же? Он опасен, словно прокаженный. Вся годами выстроенная, умеренная и упорядоченная, как часовой механизм, жизнь дала сбой. За какие-то считаные дни он все потерял. Как такое может быть? Как такое вообще могло случиться именно с ним?

— Герман Петрович? Ге-ерман Петро-ович! — вдруг прорезался в его сознание чей-то голос.

Герман остановился и бессмысленным взглядом уперся в статную фигуру молодого человека.

— Вы — Герман Петрович Темный? — проговорили губы незнакомого блондина.

— Да, — выронил Герман.

— Следователь Гришин, — представился тот и протянул руку.

— Очень приятно, — растерянно выговорил дежурную фразу Герман.

— Я бы с вами сейчас побеседовал, но мне уже пора, — продолжил следователь. — Вот, будьте добры — повестка. Надеюсь, вы не будете затягивать с визитом?

Герман сжал в руках листок, молча кивнул и пошел дальше. Уже потом, в методкабинете, он рассмотрел клочок бумаги и осознал, что ему предстоит еще давать показания по этому злосчастному делу.

Реальность ускользала от него, словно оживший и воплотившийся в тень ночной шепот засасывал жизнь в черную воронку, которая пожирала все, оставляя пустоту в душе. И только смерть в этой реальности казалась нетронутой — неизменной и постоянной.

Герман поймал себя на мысли, что был бы несказанно рад, если бы невероятным чудом Олег воскрес и вошел вот в эти двери. И, скорее всего, Герман смог бы даже остаться в своем уме. Да, даже после такого он был уверен, что сможет удержать рассудок. Но не сейчас… Это невыносимо сложно, неимоверно трудно. Герман пытался ухватиться за логическую цепочку причинно-следственных связей, найти эти связи, разглядеть во всей нелепице событий, но тщетно. Как только он хватался за едва уловимый краешек, вся цепочка оказывалась трухлявой ниткой и звено за звеном рассыпалась в руках, видом своим намекая на прах, в который превращалась его жизнь.

9 глава

Разговорчивый сосед

Синие крыши переливались на солнце. Герман не часто бывал в этом районе, а когда бывал, старался как можно быстрее его покинуть. Все намекало здесь на то, что Герман — чужой, будто окольно пробравшийся в райский уголок грешник.

Он поднялся по ступеням и уткнулся в дверь, словно перечеркнутую белыми полосками бумаги. Там, где замок — печать. Герман смотрел, не веря своим глазам. Неужели за этой дверью больше нет той выплескивающейся через край жизни?

Он потоптался на месте, повертел головой. На площадке было еще три квартиры — три серо-коричневых двери. Былая решимость исчезла. Герман ощутил мелкую дрожь в коленках. Но, пересилив себя, он протянул руку и позвонил в ближайшую к квартире Константина дверь.

Тишина.

Герман облегченно вздохнул и перевел взгляд на вторую дверь. Снова позвонил. Снова тишина.

«Время-то какое, — подумал он, — на работе люди еще, конечно».

Как только он развернулся к лестнице и собрался уже было уходить, за одной из дверей раздался шум.

— Кто там? — донесся низкий мужской голос.

Герман прокашлялся.

— Соседи! Откройте, пожалуйста! — И добавил для надежности: — На минуточку.

Дверь открыл немолодой мужчина. Его колкие глазки тут же принялись изучать Германа. Лысоватая макушка слегка поблескивала.

— Понимаете, — начал Герман сбивчиво, — я родственник Константина, вашего соседа вон из той квартиры, — и Герман рукой указал на опечатанную дверь, — приехал, а тут вот, сами видите…

— Ааа… Да-да. — Мужчина сразу оживился, суетливо начал зазывать гостя внутрь. — Да вы проходите-проходите. Ай-яй-яй, какое несчастье. Это надо же так! И вам не сообщили? А, хотя времени-то мало прошло. Поди пойми, как они там работают.

Пухлыми руками хозяин ловко принял у Германа плащ и повесил на плечики в прихожей.

— А вы кем ему будете? — полюбопытствовал мужчина.

— Э… Он дядя моей жены. — Герман решил не врать по-пустому.

— А-а-а-а, — протянул хозяин, — ну вы присаживайтесь, чайку или кофейку?

— Нет, спасибо! Я ненадолго, только узнать…

— Ну да, ну да. — Хозяин уселся напротив Германа в мягкое кресло.

Герман старался не смотреть по сторонам, он чувствовал себя крайне неловко. К тому же гостиная отпугивала его нарочитой помпезностью. Пышные массивные кресла, огромный диван, журнальный, до блеска отполированный столик с резными ножками из дерева. Стены увешаны картинами в тяжелых, резных рамках. Всего было чрезмерно много, как в сувенирной или антикварной лавке, где на тесном прилавке умещались предметы старины разных эпох, стилей и направлений. Комната казалась маленькой, воздух сдавленным, и не оставляло ощущение, что вот-вот тебя чем-нибудь придавит — какая-нибудь финтифлюшка свалится на голову и зашибет насмерть.

— Вы не знаете, что произошло? Почему там все опечатано?

— Конечно, знаю. Ведь это мы вызвали полицию, да-да. — Мужчина не без удовольствия начал рассказывать, будто неописуемо рад тому, что наконец-то можно хоть с кем-то обсудить такое будоражащее воображение событие. — Дядя ваш, вы поймите меня правильно, я ничего не хочу сказать, но все-таки… Ну так вот, ваш дядя уж больно любил девушек. Зачастила к нему тут одна блондиночка.

Сердце у Германа бешено заколотилось.

…а мы люди уже немолодые с женой, поймите меня правильно, — продолжал хозяин, — нам и так сложно уснуть, а уж какие звуки доносились из его квартиры… — И мужчина закатил глаза.

Герман сжал кулаки, но ничего не сказал. Лишь молча слушал.

— А в ту ночь так вообще… так кричали, так кричали. Я подумал, что совсем уже совесть потеряли, стыдоба, такое вытворять среди ночи. Вы поймите меня правильно, мы с женой люди скромные, и все эти свободные отношения…

— В каком смысле? — не выдержал Герман.

— Ну в каком, каком… Сами понимаете, чем они занимались по ночам. Уж частенько такие стоны раздавались. Ясно-понятно, что он там вытворял с этой блондинкой.

Герману захотелось встать и вытрясти из этого противного мужичка весь дух, но он лишь сильнее сжал кулаки.

— А тут вон оно че… — и рассказчик покачал головой.

— Так что? Что случилось-то?

— Ну, в общем, сначала были эти ахи-вздохи характерные, а потом начали раздаваться кошмарные вопли. Мы полицию-то вызвали, но было уже поздно. Так его порезали, говорят, жуть. Нас-то не пускали, но я слышал, что… — Мужчина помялся, а потом, наклонившись поближе к Герману, зачем-то шепотом продолжил: — Искромсали его, живого места не оставили. Кровищи-то было. Даже лица не узнать, глаза выколоты, все в фарш просто.

Герман вспомнил ночной кошмар, комок подкатил к горлу, желудок свело от кисло-сладкого вкуса, появившегося на языке.

— …и блондинка там эта вроде как помешалась. Говорят, что садо-мазах… мазих… а, не выговорить мне даже, но вот из этих самых он был. Вот и доигрался.

Герман молчал. Темная пелена накатывалась на глаза. Каждое слово аукалось горстью земли, бросаемой на крышку гроба. А в висках пульсировала только одна мысль: «Он же дядя! Родной дядя!»

После того как рассказчик замолчал, Герман перевел взгляд с его лысой макушки на пейзаж в помпезной рамке и тихо спросил, словно боялся услышать сам себя:

— Так что, значит, это она его?

Мужичок раскинул руками.

— Кто знает? Кто знает? Поймите меня правильно, я же не следователь. Но всякое может быть… Вам нелегко сейчас, наверное. Мне очень жаль. Очень жаль.

Как распрощался с разговорчивым соседом, Герман не помнил. Он многое узнал, даже слишком. На мгновение проскользнула сумасшедшая мысль, что если даже это он каким-то мистическим образом убил Константина, то и к лучшему. Стоило Герману представить, как статный и властный благодетель кувыркается в постели с Мариной, тут же возникало желание взяться снова за холодную рукоять кинжала и бить, бить. Проснувшееся хладнокровие, которое Герман никогда раньше не испытывал, поразило его. Эти циничные нотки, ростки жестокости, найденные в самом себе, пугали его чуть ли не больше, чем само происшествие. В душе словно что-то защелкнулось, перекрыло кислород ко всему, что касалось Марины. Тревога и волнение испарились. Где она? Что с ней? Все это отодвинулось на второй план. Герман не хотел знать, уже ничего не хотел о ней знать. И в ту самую минуту, как он это понял, в кармане завибрировал сотовый.

— Кто говорит? Где? В психдиспансере?

Маленький телефон выплевывал непонятные, разрозненные звуки. Мозг Германа с трудом складывал из них, как из пластмассовых кубиков, слоги, а слоги в слова.

— Кто? Марина? Да… муж…

«Да… муж…» — прозвучало фальшиво, неуверенно. «Муж… — думал Герман, — какой я муж?» Захотелось отмахнуться, стряхнуть с себя, как налипшую грязь, забыть, как недоразумение, это странное и чуждое слово «муж».

Марина в психдиспансере. Это единственное место, куда Герман не догадался позвонить.

10 глава

Письмо с того света

Пустая квартира встретила его молчанием. Что-то изменилось… Умерло что-то, ушло безвозвратно. Словно жизнь перешагнула порог дома и забыла дорогу назад — затерялась в шумихе чужих голосов и проблем. Тот же стол, та же лампа одиноко склонила свою головку над заброшенными бумагами. Но уже никогда, скорее всего, никогда не нагреется теплом Марининого тела кровать, ставшая необъятной. Ее правильная прямоугольная форма, одетая в бежевое итальянское покрывало, бессовестно намекала Герману, что он брошен, покинут, извергнут жизнью на обочину судьбы.

Герман привычным движением протянул плащ, но тот рухнул на пол. Несколько секунд Герман пытался нащупать крючок, который словно бегал от него по стене. Рука забыла, где выключатель, а проемы дверей сопротивлялись, будто не хотели впускать в себя чужака — недавнего хозяина. Стены извергали из себя непрошеного гостя. «Нет для тебя здесь места!» — твердили они. Да и сам Герман с радостью бы спрятался от самого себя.

«Странно, — думал он, — какая тишина… и не разрывается телефон, не звонят многочисленные родственники…» Но это и к лучшему. Он не чувствовал в себе никаких сил объяснять ситуацию, кого-то успокаивать. Да и бог с этим Константином — они не были близки, так что и расспросы наверняка будут краткими. Но вот говорить о Марине… Лучше отключить телефон. Словно кто-то опечатал, повесил ангарный замок, закрыл, заколотил досками громадный участок души, в котором еще теплилась любовь и воспоминания — все, что связано с женой.

Надо память до конца убить,

Надо, чтоб душа окаменела,

Надо снова научиться жить.

Ахматовские строчки одна за другой всплывали в памяти. Герман никогда раньше не испытывал особенного трепета перед поэзией. Все эти рифмованные строфы мало задевали его. Но теперь он, кажется, начал понимать всю боль таких простых слов. Удивительно, ведь он никогда не заучивал стихи, а из школьной программы уже с трудом мог вспомнить некогда зазубренное до оскомины «Бородино». Так откуда же?

Но ему, как и в этих строчках, очень хотелось убить память. И Герман ощущал почти физически, как каменеет душа, как запирается в дальнем ее углу прошлое, теплое. Он убивал в себе привязанность к Марине, он вычеркивал ее из жизни. И даже думать не желал над тем, как она оказалась в одной постели с собственным дядей. Как она — мягкая, открытая девушка — могла так лгать? Нет! Больше ни одной мысли о ней, ни одного воспоминания, ни одного слова!

Слоняясь туда-сюда по квартире, Герман не знал, куда себя деть. Собраться с мыслями не удавалось. Надо бы приготовить что-нибудь съестного, но аппетита совсем нет. От телевизора тошно. Сесть за работу… Но кому это теперь нужно? Его отстранили, словно опасного преступника. Словно вмиг, за один день, превратился он из уважаемого всеми преподавателя в монстра. Ни студентам, ни университету, которому он отдал столько лет своей жизни, Темный Герман Петрович не нужен — выбросили, избавились, как от прокаженного.

Герман и сам не знал, для чего, но решил все-таки проверить почту. Со всеми этими событиями он уже и позабыл, когда в последний раз подходил к ноутбуку. Пальцы сами на автомате набили пароль, и на экране вывалилась целая лента непрочитанных писем.

Быстро кликая мышкой напротив разноперых сообщений с зазывными темами об эффективных методах похудения, волшебных ягодах Годжи и сверхприбыльном заработке в Интернете, Герман наткнулся на знакомого отправителя. Ладошки похолодели, испарина покрыла лоб. Минуту Герман смотрел на имя — «Олег Мартынов», не шевелясь, не моргая. Несколько раз Герман прочитал по слогам в столбике «От кого» пугающее имя. Ошибки быть не могло. Действительно в папке «Входящие» висело непрочитанное письмо от Олега. Потом, когда первое потрясение немного поутихло, Герман додумался посмотреть на дату отправления — как раз день рокового события. Видимо, Олег написал, а потом решил свести счеты с жизнью. А Герман так был занят своими семейными неурядицами, что обнаружил послание только сейчас…

Что же там может быть? Вдруг мольба о помощи? Невыносимая тоска одолела Германа — чувство вины, неисправимой и неизгладимой ошибки навалилось, словно аркан накинули на шею. Одно пропущенное сообщение — и смерть. Может быть, прочитай Герман это письмо вовремя, не случилось бы то, что случилось? Одно пропущенное сообщение — и никогда уже не замолить этот грех.

Онемевшие пальцы не решались нажать на кнопку. Курсор мышки застыл на одной строчке и завис немой угрозой. Наконец в комнате раздался щелчок, и на экране раскрылось письмо.

Две короткие строчки, наспех набранные, но ничего более непонятного Герман в своей жизни не читал.

Он соскочил со стула, заходил по комнате кругами, просто машинально. Надо было что-то делать, и он ходил. Мыслей в голове, что пчелиный рой — ничего не разберешь, одно сплошное жужжание. Что означают эти слова? О чем пытался сказать Олег? Герман сжал голову руками, застыл на месте, и ему даже показалось, что из груди вырвался сдавленный стон.

Он подскочил к столу и начал истерически перебирать бумаги. Глаза усиленно вглядывались в цифры. Герман пересчитывал, въедливо перечитывал строчки. Снова ринулся к ноутбуку, проверил отправленные письма. Вот — последнее, адресованное Олегу. Просто финансовая отчетность несуществующего предприятия, бюджет на следующий год — обычные исходные данные для проекта. Герман постоянно снабжал своих студентов подобными материалами. В наше время не у каждого ученика получается пробиться в реальную компанию. Никто особо не жалует стажеров без опыта, без навыков. А тем более делиться финансовой отчетностью и планами точно никакая организация не будет. Герман это прекрасно понимал. И что же теперь? Из-за того, что нет у способного студента полезных связей, ему диплома не видать? Вот и придумывал Герман по ночам практические задания: несуществующие предприятия с исходной отчетностью. А дипломник уже должен проанализировать финансовое состояние, сделать выводы и разработать свои предложения по улучшению, оптимизации. В общем, развить на конкретном примере тему своей работы.

Конечно, любая комиссия требует оригинальную отчетность с подписями, печатями. И это решаемо. В конце концов, можно найти какую-нибудь ООО-шку, которая поставит свой штампик под придуманными цифрами — не в налоговую ведь. А бывало и так, что отчетность давали, а вот планы уже приходилось сочинять самим. Тоже не беда.

Так и в случае с Олегом — Герман последним письмом отправил ему пример бюджета предприятия на следующий год. Просто цифры. Ничего не говорящие и такие бессмысленные теперь, когда нет уже того, кому они предназначались.

И письмо от Олега, словно насмешка — загадка без ответа.

Он вспомнил слова убитой горем матери: «стервятники… компьютер изъяли…» Кто изъял? И что же было в этом компьютере — компьютере обычного студента?

Невысказанные, не оформившиеся, словно призраки, подкрадывающиеся со спины, начали мелькать тени подозрений. И эти обвинения, брошенные в его адрес у свежей могилы… Неужели он действительно в чем-то виноват? Давно точащее его темное чувство, прикормленное ночными кошмарами и шепотом, снова пробудилось и завертелось внутри. Страх перед чем-то неизбежным, груз обреченности накрыли Германа. Неужели то, от чего он пытался спрятаться, откреститься, настигло его? Сколько он писал статей под диктовку, а утром, закрывая глаза на бьющуюся тревогу в груди, говорил себе, что все нормально, что это обычный рабочий процесс… Темные, чужие слова выстраивались в предложения, чужие цифры всплывали в голове и тут же появлялись в текстовом редакторе. Герман уже и не помнил, когда он работал сам при дневном свете, без наваждения. Недобрым веяло от его ночных откровений. Неужели настигла кара? За что? Герман смотрел на цифры, отправленные Олегу, и не мог уже вспомнить, как они родились — под диктовку ли?

Не мог Герман понять, не мог придать своим подозрениям форму, плоть… да и как обозначить то, что на грани безумия видно ему лишь одному? И возможно ли, чтобы эта болезнь (а как еще назвать подобное состояние, он не знал) задела, увлекла в свои темные сети ни в чем не повинного парня? И сколько еще будет жертв?

Двумя короткими строчками насмехался экран монитора. Двумя короткими предложениями…

11 глава

На обочине судьбы

Солнечный мартовский день, новенький, чистенький, сверкал озорными бликами на стеклянных окнах. Потихоньку природа просыпалась, земля прогревалась, и непогода сдавала позиции наступающему теплу. Но как ни парадоксально, в этом торжестве жизни Германа по пятам преследовала смерть.

Настал день опознания трупа. У дверей медицинской академии, которая приютила один-единственный на весь миллионный город криминальный, как говорят в народе, морг, его уже поджидал знакомый опер.

Кравцов втягивал в себя остатки сигареты, когда Герман подошел и с отстраненным видом протянул руку.

— Добрый день! — проговорил опер, кинул окурок под ноги и ответил на рукопожатие. Ладонь у него была широкая, крепкая и царапалась, как наждачка. Сказывается нелюбовь к перчаткам. Да с такой работкой не до нежностей к себе. И холод-то порой незаметен, когда мчишься на очередной вызов среди ночи. — Пойдемте, я вас провожу, а то тут и заблудиться немудрено. Судмедэксперты ютятся под боком у будущих врачей, так сказать, временно. Но ничего нет более постоянного, чем временное, да?

И опер хмыкнул сам себе, не смотря даже в сторону собеседника. Герману совсем не хотелось вникать ни в шутки, ни в проблемы судебных экспертов. Он бы с удовольствием свернул отсюда в сторону прекрасного вида на город, который открывался с холма как раз у здания медицинской академии.

Герман слышал, что судебно-медицинский морг бывает переполненным, но столкнуться с этой проблемой лицом к лицу не ожидал. В узком темном коридоре, видимо, за неимением места в отведенном помещении, одиноко стоял анатомический стол. На холодной металлической поверхности лежал, скрутившись калачиком, дед. Руки его прижимались к груди. Длинная, спутанная в один большой колтун, борода прятала ладони. Казалось, дед крепко спит на металлическом казенном ложе. И с этим детским, умиротворенным видом абсолютно диссонировали нагие, покрытые черными пятнами, тощие ноги, словно чьи-то шаловливые руки поиграли в «Фотошопе» и слепили снимок из двух совершенно разных кадров. Когда-то он ходил, дышал, о чем-то мечтал — был человеком, а теперь, словно тухлая туша на разделочном столе мясника… Горло перехватило от удушающего, концентрированного смрада разлагающейся плоти, запаха мочи и пота — в криминальный морг свозили не только жертв разборок и убийств, но и откинувшихся бомжей и бродяг.

«Вот где заканчивается жизнь, — думал Герман, — обочина судьбы… никому не нужные, брошенные еще при жизни». И словно собственное будущее подкатилось к нему на металлических ножках с колесиками и обдало до боли знакомым холодом.

— Да… здесь не каждый выдерживает, — решил приободрить визитера Кравцов. Уж больно бледен показался ему Герман, — местечко не для слабонервных, так сказать. — Ничего, вот сюда, заходите.

Германа подвели к столу-каталке, на котором под белой, в грязных коричнево-черных пятнах простыней возвышался бугорок. Рядом с телом гостей ожидал немолодой мужчина в белом халате. Он молча кивнул Кравцову и посмотрел на Германа.

— Готовы? Как вы себя чувствуете? — спросил он и взялся за край простыни.

— Да, — ответил Герман. Во рту пересохло, голова казалась набитой ватой, но заострять внимание на своем состоянии ему не хотелось. Наоборот, надо бы поскорее разобраться с этой процедурой и уйти как можно дальше и, желательно, навсегда от этого места.

Человек в белом халате потянул за край простыни. Та легко соскользнула с бугорка, обнажив комок искромсанного мяса с запекшейся кровью вместо лица.

К горлу подкатило, Герман едва сдержал физиологический порыв извергнуть из себя недавно съеденный завтрак. Минуту он смотрел на изуродованное тело, в котором совершенно не узнавался волевой и статный Константин.

Герман заметил зияющую, с почерневшей кромкой, словно копотью затянутую, дыру вместо глаза, колотые раны. И тут же перед внутренним взором снова всплыла во всех подробностях сцена ночного побоища. Герман сжал ладони в кулак, будто снова холодная рукоять кинжала плотно втиснулась в его руку. Вспомнил, как со всей силы бил острием призрачное чудовище по глазницам, груди и всему что ни попадя.

Кравцов молча, но не без интереса наблюдал за изменившимся выражением лица визитера, подметил и то, как тот сжался, словно защищаясь от кого-то.

Ноги подкосились, Герман пошатнулся, но Кравцов вовремя подхватил его под мышки.

— Может, воды? Вам плохо?

— Нет-нет, все в порядке, — забормотал Герман, но капельки пота предательски потекли по вискам. — Пр-росто я не думал, что тут такое…

— Да… Зрелище еще то, но что поделать? — сухо ответил Кравцов. — Так вы узнаете?

Герман еще молча посмотрел на тело. Взгляд скользнул к рукам и застыл на мутно-желтых ногтях.

— Да, узнаю, — тихо проговорил Герман, — это он… Константин.

— Отлично, — сказал человек в белом халате и накрыл тело.

— Пойдемте, Герман Петрович, — Кравцов подхватил его под локоть и повел к выходу, — подпишем уже все на свежем воздухе. А то еще вас откачивать придется.

Герман хватал прохладу мартовского утра ртом, втягивал полной грудью и не мог надышаться.

— Полегчало? — поинтересовался Кравцов, зажимая в губах сигарету.

Герман кивнул, бросил на опера короткий взгляд и тут же, словно ошпарившись, отвел в сторону. Почему-то после увиденной картины Герман не мог смотреть в глаза полицейскому, будто его поймали за руку с поличным на месте преступления и, как с ребенком, теперь ждут в педагогических целях, когда тот сам раскается и признается во всех шалостях. Только тут шалость совсем недетская.

Кравцов же, наоборот, смотрел пристально, без всякого стеснения, прямо в глаза.

— Вы заметили что-то необычное? — вдруг спросил опер.

Герман встрепенулся. Вопрос его испугал. Но вот чем?

— Да нет… с чего вы взяли? — с показной храбростью начал Герман.

— Просто мне показалось, вы что-то заметили там, — спокойно ответил опер.

— Ну знаете ли, — возмутился Герман, — увиденное само по себе трудно назвать обычным. Так что, конечно, я в каком-то смысле увидел много необычного.

— Для простого человека, конечно, тяжелое зрелище, — проговорил Кравцов так же, не отводя глаз от Германа, — а как вы так уверенно опознали пострадавшего? Ведь от лица почти ничего не осталось…

От строгого взгляда и такого, по сути, простого и закономерного вопроса Герману стало не по себе. Ну не рассказывать же им про ночное видение и эти ногти, которые теперь у него такие же, как и у покойника. Это все равно что самому усадить себя за решетку. Тем более Герман уже не был уверен в своем психическом здоровье. Он всерьез подумал, что убил Константина собственноручно. Но разве такое возможно, если в этот момент Константин находился у себя в квартире совершенно на другом конце города? Проговорись Герман о своих подозрениях, его сразу же одели бы в смирительную рубашку — в этом он не сомневался.

— Узнал, и все, — робко ответил Герман. Но опер не отводил глаз, давая понять, что такой ответ его не устраивает.

— Руки… руки у него были странные, такие не забудешь, — выпалил Герман и тут же прикусил язык. «Ну зачем? Зачем я сказал про руки? — мысленно корил он себя. — Лишь бы уйти, лишь бы отстал…»

Кравцов сделал отметку в протоколе, еще раз взглянул на Германа, который запрятал руки в карманы, ссутулился, словно сложился пополам, но расспрашивать дальше не стал. Молча докурил сигарету и протянул Герману бумаги на подпись.

Гуттаперчевыми ногами Герман зашагал к остановке. Голова гудела. В носу, казалось, надолго поселился запах смерти. И теперь даже свежий мартовский воздух был отравлен. Герман ощущал, что на его плечи осел весь груз непрожитой, недожитой и бестолковой жизни того бедолаги, чьи безымянные останки валялись там — в тесных стенах и узких коридорах, под боком у будущих врачей.

— Извините! Мужчина, — окликнул звонкий женский голос.

Герман обернулся. За ним пыталась поспевать невысокая, но очень складно сложенная, хрупкая на вид брюнетка.

— Вы Герман Петрович? — проговорила она, запыхавшись.

— Да, — удивленно протянул он.

Незнакомка прочитала немой вопрос, проявившийся на лице Германа, и, не дожидаясь расспросов, взяла слово.

— Я Светлана, очень приятно познакомиться с вами! — защебетала она. — Знаете, я о вас наслышана. Как узнала, что вы только что приходили на опознание, решила догнать.

Герман не мог припомнить никого с таким именем. Хотя… Про какую-то Светку упоминала Марина, давненько уже.

— Я работала с Константином, — продолжала щебетать незнакомка, — заведовала финансами, да кое-какой бизнес у нас был.

— А-а-а… понятно, — выговорил Герман, — рад познакомиться.

— Да, жаль, что при таких обстоятельствах. — И она изобразила печаль на своем миловидном личике.

Надо сказать, что внешность у незнакомки была притягательной. И хотя молоденькой девушкой ее не назовешь — возраст, конечно, угадывался с трудом, дать ей можно и тридцать, и тридцать пять, — выглядела она ярко, нечего сказать. На таких как раз и оборачиваешься, проходя мимо, засматриваешься ненароком.

— Да, — согласился Герман, — это настоящее потрясение.

— Потрясение — не то слово. Даже не знаю, что теперь будет с его делом, — сокрушалась Светлана, — ведь он талантливый предприниматель. Знаете, скольким людям он проложил дорогу к безбедной жизни? А сколько талантов открыл! Вам обязательно надо посетить наш офис. Приезжайте! Я сейчас визиточку дам. Созвонимся, я встречу, все покажу, расскажу.

— Спасибо, конечно, — попытался отбиться Герман, но собеседница не оставила ему никаких шансов на отступление.

— Нет-нет, не скромничайте. Вам непременно надо со всеми познакомиться! Тем более Константин всегда хотел с вами работать, да-да!

Зажав в руке небольшую карточку, Герман запрыгнул в подъехавший автобус. Незнакомка махала ему вслед и показывала жестами, чтобы тот обязательно позвонил. «Что ж, может, и позвоню, — размышлял Герман, — надо же себя хоть чем-то занять».

Часть II

Анванс под новую жизнь

12 глава

Крым. Двадцать с лишним лет назад

Да будут у тебя дети!

Полмесяца пролетело, как один день — день поисков, слез и с одной бесконечной бессонной ночью. А затем настал финал, которого все ждали. Ждала она, ждала мать, и тот, что не вернулся, тоже, наверно, ждал, как и его брат.

— Почему меня не пускают туда? Ну почему? — хныкала она у дощатой, густо покрытой белой масляной краской двери.

— Дед его позвал, больше никого пускать не велел, — успокаивала ее круглолицая мать.

Успокаивала… А сама так же сверлила злосчастную дверь своими круглыми, влажными от слез, глазами.

— Я его внучка! Пустите меня, так нече-е-естно, — пищала она.

Но дощатая дверь казалась неприступной крепостью, за которой совершалось нечто великое, непостижимое — два мира сошлись в одной точке, смерть и жизнь встретились у постели дряхлого старика.

Она долго ждала этого часа, представляла в своих детских фантазиях, как два пыльных и уставших путника — один в черном плаще с глубоким капюшоном, скрывающим лицо в вечных сумерках уходящей жизни; другой словно волшебник в белом плаще, с белоснежной бородой и сияющими силой глазами, — после долгой разлуки и тысячи пройденных дорог молча посмотрят друг на друга и присядут по обе стороны затухающего, как догорающая церковная свечка, деда. И как испустит он дух, так и выйдет из покинутого тела нечто манящее и необъяснимое, сакральное и скрытое ото всех, но только не от нее. А она примет, как жизненную эстафету, подхватит своими руками и уж точно никому не отдаст. И разойдутся два путника по своим дорогам до нового часа, который настанет нескоро.

Представляла себе давно, под полусказочные рассказы деда, под его строгие наказания, что для неготового это пуще самой смерти будет — верная погибель незрелой душе.

— Беречься, детонька, надо того, что не к своему часу приходит.

И твердил все о какой-то ладье, что миллионы лет пересекает земной небосвод, о рождении молодого солнца, о громадных весах и странных сердцах, что перышка легче.

Да только знала она, что нет таких сердец, и весов громадных никто не видывал, да и мастера такого на свете не сыскать, чтобы соорудить мог. Хоть и ребенком еще была, а соображала, что недоговаривает чего-то дед, делиться не хочет.

— Почему он? — Она топнула ножкой и оттолкнула растерянную мать. — Врете вы все, дедушка меня звал. Меня!

Собравшиеся родственники начали раздраженно цыкать. Мать охала, схватившись за грудь, отдувала покрывшийся испариной покатый лоб. Русая прядь выбилась из затянутого резинкой хвоста и липла к разрумяненной щеке. День выдался жарким, словно само солнце прильнуло поближе к земле, дабы не пропустить знаменательный час, когда завязывается новый узел бесконечной жизни, как говаривал сам дед.

Ее, правда, бесконечность жизни мало волновала. И что за узел такой, она понимала смутно и разобраться не старалась. Дедовы причуды, что взять, старик, — объяснение это она подхватила от взрослых, и его вполне хватало на все странности доживающего свой век человека.

А дед частенько при виде любимой внучки твердил:

— Да не прервется твое имя, да будут у тебя дети!

— Да какие дети, деда? — восклицала она. — Ну их, фу ты… Зачем они? Возись с ними, пеленки стирай. Вон как тетя.

Дед вздыхал и горестно так глядел на внучку. Долго молчал, погрузившись в свои странные старческие думки, а потом заговаривал о городе Вечности и полях Заката. А однажды твердо так, с прозрачной, как родниковая вода, ясностью в глазах заявил, что последнее лето он пребывает в этом мире и готовится ему уже новое жилище там, в его городе.

Вот и сбылось. Чувствовала она, что настал тот час, а ее — любимую внучку — не пускают. Дом прогрелся. Крымское лето в самом соку, раскаленный воздух заполнил деревянное жилище. Все родственники ютились в комнатке, ловили платками непослушные струйки пота и как завороженные смотрели на белую дощатую дверь. А за стенами стройно возвышались кипарисы, шумело море, и мятущийся ветер широкой рукой трепал против шерсти вздыбленные, словно кошачьи хребты, горы.

Через некоторое время томительного ожидания белая дверь приоткрылась. Молодой широкоплечий мужчина вышел, понурив голову. Его голубые глаза переливались перламутровым блеском, но сквозь веющий от них холод пробивались еле сдерживаемые слезы утраты.

Она осмотрела его с ног до головы, презрительно скривила детские розовые губки и хотела уже было демонстративно отвернуться, но тут заметила, что он нарочно прячет правую руку в кармане — так и прошел от одной двери до другой, не вынимая. А на пороге вдруг обернулся и посмотрел на нее. Левой рукой потрепал за волосы на макушке и растерянно произнес:

— Эх, малявка, вот и все… Жаль, брата так и не нашли.

Дед лежал на спине, спокойно сложив на груди старческие, с узловатыми пальцами, руки. Она тихонько подошла и внимательно рассматривала его умиротворенную, уже опустелую оболочку — каждую складочку, заострившийся нос, провалившиеся глазницы. На груди у него покоилась плоская глиняная фигурка навозного жука, слегка прижатая остывшей ладонью. Она вытащила ее и стала крутить в руках. На оборотной стороне амулета, прямо на животе жука, была выцарапана какая-то надпись на непонятном языке. Она хмыкнула и вернула фигурку на место.

Если бы в этот момент дед очнулся, то непременно бы пояснил, как он обычно делал это, разглядывая вместе с ней в толстых книгах причудливые картинки с загадочными символами. Он бы посмотрел на нее теплым взглядом с капелькой надежды и поучительным тоном проговорил бы обескровленными губами:

— Да не прервется твое имя, да будут у тебя дети!

А она бы фыркнула в ответ, сморщив нос, и перелистнула страницу.

13 глава

Красноярск. Наше время

Плыви по течению

Порою нас захватывает водоворот событий, накрывает волной с головой так, что совсем нет сил вынырнуть, оглядеться, хватить ртом новую порцию воздуха. А нас несет и несет куда-то в непроглядную синюю даль, холодную и пугающую. Эта даль — неизвестность. И как бы мы ни барахтались в пучине обстоятельств, неизвестность настигает нас вновь и вновь. Она всегда маячит впереди, куда бы ни свернули мы в попытках убежать. И частенько бывает, что ко дну идут как раз те, кто истово борется с неизбежным. Камнем избитые, вымотанные и истощенные идут ко дну. А вот если бы расслабились они, поддались волне и поплыли по течению навстречу той самой неизвестности…

Герман, впрочем, никогда с судьбой не боролся. Плыл по течению, и это течение вполне устраивало его. И темпом, и гладкими поворотами — все шло по ровному руслу устаканенной, лишенной волнений и штормов реке жизни. Но теперь… Он словно попал в устье, где его мелководная и спокойная речка впадает в бурный горный поток. И вот уже не видно берегов, привычные пейзажи остались позади, а ко дну идти не хочется.

…Герман крутил в руках визитную карточку. На гладкой мелованной бумаге пестрел разноцветный геометрический рисунок. Квадраты, ромбы перетекали один в другой, отчего в глазах рябило, и картинка оживала — в карнавальном буйстве выплясывали разноцветные узоры зажигательную румбу. А в самой сердцевине, словно в кружке хоровода, на белом фоне золочеными буквами красовалось: «Светлана Иоанниди». Ниже в столбик шел перечень всевозможных телефонов и факсов. Ни должности, ни названия фирмы — ничего.

Всем своим креативным дизайном карточка кричала не о деловом подходе и трудовых буднях, не о каких-то продажах, а рекламировала человека. Когда у тебя в руках такая бумажка, то хочется позвонить и услышать именно ту самую Светлану. Может, это и правильно. Любой бизнес толкают люди. Только вот Герман ничего в этом не понимал, хоть и занимался экономикой всю сознательную жизнь. Но, как он сам порою говорил своим студентам, экономистов учат считать чужие деньги, а не делать свои. А вот где учат успешных предпринимателей, он не знал. Нет, безусловно, он видел зазывающую рекламу самых различных тренингов по достижению успеха. «Прокачай себя», «Десять мантр на успех в бизнесе» и прочая чепуха сыпалась в ящик электронной почты каждый день. Но выдающихся бизнесменов больше не становилось. Повального обогащения народных масс тоже не наблюдалось. Герман всегда полагал, что эта предпринимательская жилка подобна дару, с которым нужно родиться. А уж если не дано, то не дано… Художниками тоже не все могут стать. А из тех, кто стал, не все Малевичи и Рембрандты. И ничего с этим не поделать, как ни крути. И никакие тренинги тут не помогут.

«Иоанниди, — задумался Герман, — Иоанниди, гречанка, что ли? Может быть, может быть… Вполне похожа на гречанку». Ему сразу вспомнились тяжелые, иссиня-черные волосы новой знакомой. Он мысленно залюбовался их радужными переливами на весеннем солнце, отчего миниатюрная женская головка смотрелась глянцевой маслиной. Герману даже показалось, что он почувствовал запах горячего греческого лета, хотя никогда не бывал ни в Греции, ни где-то еще за пределами Сибири. Но Константин частенько привозил им с Мариной гостинцы: оливковое масло, мыло и прочие радости. Кстати… Константин ведь имел греческие корни. Насколько знал Герман, предки Константина были выходцами из Крыма. Что ж, наверное, со «своими» дела вести куда надежнее.

Немного поколебавшись, Герман набрал номер мобильного. В трубке раздался протяженный гудок. В груди отозвалось тягучим жужжанием. Второй гудок… В районе солнечного сплетения что-то сжалось в твердый комок, словно в предчувствии удара. Герман не выдержал, судорожно сбросил вызов. Ладошки в мгновение вспотели. Захотелось спрятаться, как в детстве, куда угодно — хоть в домик из одеяла. «И что я скажу? — успокаивал себя Герман. — С Константином почти не общался, так зачем мне вообще сдался его офис?» Но невесть откуда взявшаяся трусость, нервным мандражом пронесшаяся по телу, упрямо не принимала отговорок, как ни пытался Герман закамуфлировать ее логическими объяснениями. Он отложил телефон и старался не смотреть в его сторону. Прошелся на кухню, внимательно изучил содержимое холодильника, включил чайник, про который тут же забыл. Уставился в окно.

Звонкий щелчок вскипевшего чайника заставил вздрогнуть. И тут же заиграла мелодия вызова в сопровождении зычной вибрации. Телефон будто подтрунивал над хозяином, сам порывался прыгнуть в руки. Герман застыл над мигающим дисплеем — высвечивался недавно набранный номер. Что ж, деваться некуда, игры в прятки не получилось, и кончиком поледеневшего пальца с мутно-желтым ногтем Герман провел по не менее холодному сенсорному экрану.

— Алло! Алло! Ой, вы извините, — затараторил женский голосок в трубке, — у меня вызов непринятый с вашего номера.

— Да, Светлана, здравствуйте! — Герман пытался придать своему голосу твердость. Он даже вытянулся по стойке «смирно», а трубку поднес к уху так, словно отдавал честь высшему по званию. — Я вам звонил… Герман. Помните?

— А-а-а-а, конечно-конечно! Герман Петрович, — голос из трубки ласково протянул его имя, по-кошачьи, и замурлыкал: — Как здорово, что вы позвонили! Я ждала вашего звонка. Готова все вам рассказать и показать. В любое время. Когда вам будет удобно?

Герман не ожидал такого напора. Хотя заняться ему все равно пока нечем. Можно сидеть в четырех стенах до полного умопомрачения. А можно поймать волну, которую предлагает течение.

— Да… Светлана, я сейчас свободен, в отпуске… Если можно так выразиться. Так что тоже могу в любое время.

— Вот и замечательно! — воскликнула собеседница. — Тогда говорите адрес, я заеду.

— Что вы! Не надо! Я сам подъеду, куда скажете.

— Не-не-не. Никаких возражений. Мне так удобнее и гораздо быстрее. Я, знаете ли, совершенно не умею объяснять людям, как добраться. Мне проще привезти и показать.

Герман понял, что спорить бессмысленно — он уже заранее проиграл. Послушно продиктовал свой адрес и отложил телефон. В раздумьях подошел к дымящемуся чайнику и бесцельно налил в чашку кипяток — пить не хотелось, есть тоже. Но надо как-то скоротать час ожидания. Час… Это слишком много. Невыносимо. Из головы не выходили загадочные слова из письма Олега. Герман так и не нащупал ниточки, никаких идей, чтобы это значило. И эти смайлики, которые в воображении Германа уже приняли зловещий вид. И необходимость встречи, которой Олег так и не дождался… Ответ где-то совсем близко — в цифрах. Но они молчали.

Он отхлебнул кипяток, поморщился и отодвинул кружку. Совсем забыл про заварку… Все из рук валится, и себя он ощущал большой развалиной. Так незаметно подкрались и выпрыгнули из-за угла с диким криком: «Бу!» — прожитые годы. Только сейчас Герман ясно ощутил, что жизнь-то катится по наклонной, неумолимо приближается к своему завершению. Именно тогда, когда он остался один на один с собой, его «еще сорок» перевернулись в «уже сорок» и начали тянуть ко дну. И немудрено… В тридцать еще можно начать сначала и тешить себя мыслью, что все впереди. А когда ты вот-вот разменяешь пятый десяток, то невольно оборачиваешься назад. В этом возрасте багаж нажитого опыта, словно щит — тот тыл, которым ты можешь прикрываться от всех напастей, крепость за твоей спиной. Ты уже не перекати-поле, а древо с глубоко пущенными корнями. Но… Если вдруг от твоей крепости остались руины? А земля, в которой ты пустил корни, высохла и обеднела?

Снова заигрывающий телефон выдернул своего хозяина из раздумий.

— Уже подъехали? Да-да, я почти готов. Выхожу! — Герман положил трубку и понял, что совсем не готов.

Пригладив кое-как волосы и накинув неглаженый пиджак, Герман выскочил из квартиры. Добежав до лифта, вспомнил, что забыл плащ — на улице хоть и теплая на редкость весна, но пока не май, пришлось возвращаться.

Светлана ждала его в ярко-красной «Мазде»-«тройке», начищенной воском до блеска. Авто просто взорвало серо-унылую ткань двора, словно вулканической лавой вырвалось наружу из неведомого мира цветов и красок.

Не менее яркая хозяйка автомобиля кивком головки-маслины указала Герману на пассажирское кресло рядом с собой. И как только за Германом захлопнулась дверь, юркая машина сорвалась с места и лихо полетела по дворовым закоулкам, с ветерком преодолевая многочисленные повороты.

— …мы решили, что шиковать ни к чему, ведь не офис — наша основная фишка, — щебетала всю дорогу Светлана.

Она ловко управлялась с машиной, быстро среагировала на сомнительные маневры черного «Паджеро», вздумавшего бессовестно подрезать не такую внушительную «Мазду», и при этом ни разу не сбилась с мысли, увлеченно рассказывая о своих делах. Герман представил, как в маленькой женской головке слаженно трудятся механизмы — один отвечает за управление железным конем, а другой помогает поддерживать беседу. Вспомнился чудной американский сериал, в котором разыгрывались в лицах все мыслительные процессы персонажа. И звали его вроде тоже Герман. «Интересно, как бы выглядела версия этого сериала с женской головой? — усмехнулся он про себя. — Наверняка пришлось бы гораздо больше актеров нанимать на роли мозговых жителей».

— …сначала мы снимали большущее помещение в центре, но потом Константин прикинул — а у него не мозги, у него компьютер какой-то, — что это совершенно напрасные траты, — продолжала Светлана. — Ведь мы в офисе почти не бываем — крутимся то там, то тут. Встречи Константин всегда предпочитал проводить на нейтральной территории. Он говорил, что так меньше напряжения, мол, потенциальный партнер или клиент на чужой территории будет чувствовать давление, а на своей не сможет оторваться от повседневных дел. И откуда в нем столько этой мудрости житейской было? Удивительно, правда? Ну так вот. Сняли мы тогда офис на правом берегу, сейчас сами увидите, тут корпусов тьма. Кому надо, тот найдет. Работников у нас постоянных не так и много. Почти всю работу можно и удаленно делать, так зачем платить за воздух? — Она посмотрела на Германа и добавила: — Из воздуха надо деньги делать! Вот в чем настоящее искусство! — и довольная улыбка расплылась на миловидном личике.

Они свернули на серую улицу Вавилова. Редкие старые пятиэтажки — наследие Хрущева, деревянные скамеечки рядом с подъездами и куцые дворики замелькали перед глазами. Постепенно ряд жилых коробок поредел, вдоль дороги растянулся серый пыльный забор. После него картинка сменилась на фасад торгового центра, обвешенного разноцветными и разномастными рекламными вывесками. А затем машинка сразу нырнула под шлагбаум и въехала на громадную территорию когда-то работавшего во всю мощь шелкового комбината. Теперь от производственных фондов остались огромные прямоугольные корпуса, стоявшие в ряд и отличавшиеся друг от друга лишь порядковым номером. И в каждой клетке-ячейке былого заводского цеха теперь понатыканы офисы так называемого малого бизнеса — оплота капитализма. На первый взгляд, совершенно разные конторы лелеют на останках былого рабочего гиганта одну мечту на всех — вырасти из вечно гонимого оплота в средний или даже большой бизнес, заработать, завоевать, перетянуть на себя долю абстрактного рынка. Так и тянут под одной крышей…

Светлана уверенно припарковала автомобиль у корпуса под номером один и задорным голосом объявила: «Наша остановка. Выход через двери!»

Пыльная индустриальная атмосфера, штампованные амбары-корпусы, называемые таким до смешного напыщенным словом: «офисы», Германа не вдохновили. Разноперые таблички с незапоминающимися названиями слились в его представлении в одну унылую вывеску «Рога и копыта», только вот ильфо-петровский задор в них напрочь отсутствовал. Наверное, в другой ситуации Герман подумал бы: «А что я здесь делаю?», но сейчас… Физическое местонахождение для него абсолютно безразлично. Что угодно лучше, чем оставаться наедине с собой.

На фоне безрадостного вида фигурка Светланы баловала глаз. Она грациозно выскочила из автомобиля, легким движением руки захлопнула дверцу и быстро зачеканила острыми шпильками впереди Германа. Ярко-васильковое пальто расцвечивало грязную палитру окружающего пейзажа, а желтая сумочка, которую невозможно не заметить, согревала вместо холодного мартовского солнца. Герман засмотрелся на светящийся кусочек тепла в руках Светланы, на тон в тон с сумочкой желтые ноготки. «Интересно, — крутились в голове до удивления не свойственные ему раньше мысли, — она сумочку под цвет ногтей подбирала или лак специально покупала под цвет сумочки?». Но, как это ни странно, ему понравилась столь забавная особенность новой знакомой. Герман поймал себя на том, что его забавляет рассматривать ее и находить новые изюминки, замечать какие-то мелочи, словно ключики с подсказками собирать в какой-то игре-головоломке. Только вот что делать с этими подсказками, он пока не знал. Да это его и не волновало. Он был рад тому, что занимает свой мозг отстраненными вещами. И Светлана казалась даром небес, который послали ему, чтобы не сойти окончательно с ума.

Рабочий офис Константина располагался в помещении, спрятанном за одной дверью и разделенном на три зоны небольшими стенами-перегородками. Одна, совсем маленькая зона, видимо, предназначалась самому Константину, потому что там умещался красивый офисный стол с крутящимся кожаным креслом. Широкая, с мягкой обивкой спинка так и заманивала присесть, провалиться в объятия кожи и уютных подлокотников. Сам стол не выдавал ни малейших признаков напряженной работы — его глянцевая поверхность блестела. И никаких привычных для офисной суматохи мелочей в виде скрепок, стикеров и тому подобного хлама — только ноутбук в гордом одиночестве.

— А вот здесь у нас можно отдохнуть, сварить себе кофе, — рассказывала Светлана с видом музейного экскурсовода, — настоящий кофе, попробуйте! А я вам сейчас капучино сделаю. Точно! У нас отличная кофеварка. Константин никогда на такие вещи не скупился.

Самая большая комната была заставлена рабочими столами попроще, навскидку Герман насчитал пять мест. В этом кабинете, единственном, имелись большие окна, и потому он казался светлым и просторным. Людей было немного.

— У нас в основном удаленно работают, а многих мы привлекаем под какой-нибудь проект, — подошла Светлана с ароматной кружкой, — присаживайтесь, куда захотите. Вот какое кресло на вас посмотрит, то и выбирайте, — и звонко захохотала.

Герман аккуратно размешивал сахар маленькой ложечкой, чтобы не сдулась пенка. Потом подцепил на кончик и поднес воздушную массу к губам. Ему нравилось, когда молочная подушечка, еле ощутимая, тает во рту.

— Вот, Герман Петрович, познакомьтесь! Это наш программист — руководитель основного проекта Сергей Иванович.

В кабинет вошел парень лет двадцати трех или двадцати пяти. В руках он держал чашку эспрессо и, как показалось Герману, далеко не первую за этот день.

— Очень приятно, — пробубнил парень и вяло протянул руку. — Вы извините, просто я пока не могу прийти в форму после случившегося…

Программист смотрел на Германа глубоко ввалившимися глазами, цвет которых совершенно не угадывался. Они едва блестели где-то глубоко, придавленные, казалось, коричнево-черными синяками. Герману стало не по себе от землистого лица еще молодого, почти как его студенты, паренька.

— Сергей очень подавлен из-за трагедии, — снова защебетала Светлана, — они тесно с Константином работали. Видите ли, это наш основной сейчас проект, очень перспективный. Константин большие надежды возлагал на него, да…

— Я даже не знаю, как дальше быть, — перебил Сергей, — Константин тащил вперед, у него было столько идей. Ведь это он нашел клиента, убедил меня, что я смогу написать совершенно новый продукт, да и… Да что говорить? На нем все держалось.

— Ну ладно, Сережа, не раскисай, — бодрым голосом оборвала Светлана, — вот Герман Петрович тоже выдающийся финансист, преподает в университете, он как раз может нам и помочь. Да, Герман Петрович?

Герман вздрогнул:

— К-как? Я даже не знаю, что за проект…

— А это не страшно, мы все расскажем, — продолжала Светлана, — Константин всегда хотел вас привлечь, он много рассказывал. А нам как раз нужен человек, хорошо подкованный в сфере экономики и финансов.

Программист поднял полные усталости глаза на гостя, и тут новая волна захватила сознание Германа. Словно неведомый мир ожил в его жилах и горячей лавой потек по венам. Перед глазами побежали символы, смысла которых Герман не знал. Эта информация вливалась в него, наполняла все существо. Он ощущал почти физически ее тяжесть, вес и чувствовал, как жаждет знания именно этот паренек, который посмотрел сейчас на него с зачатками надежды. Каким-то неведомым ранее чувством Герман понял, что вместил в себя нечто, что предназначается не ему, а этому подавленному программисту. Только он сможет понять и разгадать бессмысленный для Германа набор символов, только этот паренек сможет принять это нечто. Но как?

Голова закружилась, и Герман чуть не опрокинул кружку. Он опустил руки на стол и постарался сфокусировать взгляд.

— Вам нехорошо? — поинтересовалась Светлана.

— Нет-нет, все нормально, — успокоил ее Герман. Он постарался скрыть свое состояние, отхлебнул немного кофе и как можно тверже произнес: — Константин приглашал меня, но мне это неинтересно. Я не думаю, что…

— Ой, Герман Петрович, — перебила Светлана, — не отвечайте сейчас, просто подумайте. Вы сегодня со всеми знакомитесь, решение потом принимать будем.

Герман откинулся на спинку кресла. Руки машинально начали отбивать ногтями монотонный ритм о гладкое покрытие стола. Он смотрел в окно, размышляя, что, как бы ни старался отгородиться от неприятных дел, они настигают его даже после смерти Константина.

Перстень заиграл на солнышке, пуская зайчиков по стенам кабинета. Едва заметная искорка промелькнула в глазах Светланы. Безусловно, она узнала знакомый предмет, но вот почему-то ничего не сказала… Лишь слегка задумчиво прищурилась. Герман выбивал ритм, пока не заметил завороженный взгляд Сергея на своих руках. Он тут же сообразил, что не снял перстень. Мутно-желтые ногти снова оживили в голове картинки: ночное чудовище, холод морга, бугорок под кровавой простыней… И эти ногти, теперь точь-в-точь такие же и у него. Герман сжал руки в кулак, стараясь спрятать кончики пальцев и перстень, по старой привычке начал натягивать рукава пиджака на ладони.

Сергей, словно опомнившись, встрепенулся и огляделся по сторонам. Потерянным голосом произнес:

— Кофе что-то остыл, пойду свежий заварю, — и скрылся в темном проходе.

Светлана наблюдала за Германом. В ней будто проснулся свежий интерес к новому знакомому. Тишину прервала вошедшая девушка:

— Светлана Георгиевна, вы уже приехали? Добрый день!

— А, Настенька, здравствуй! — тут же отозвалась приветливым голоском Светлана и, обернувшись к Герману, любезно представила: — Это наша секретарь — помощник руководителя, Настенька. Я без нее, как без рук!

Светловолосая девушка улыбнулась. Ее курносый носик вздернулся еще выше. Она была пухленькой, но миниатюрной — небольшого роста, маленькие пальчики, аккуратные ножки, словно куколка. Пышные щечки окутал румянец.

— Ой, да ладно, Светлана Георгиевна, — замялась Настенька.

— Правда-правда, — продолжала Светлана. — А это Герман Петрович, родственник нашего Константина.

На лице Настеньки пробежала тень восторга, но быстро сменилась на скорбное выражение.

— Ой, да что вы? Такая трагедия, примите мои соболезнования, — начала лепетать она.

Герман кивнул, показывая, что все в порядке.

— Светлана Георгиевна, — обратилась Настенька к своей начальнице, — портрет скоро уже будет готов. Я думаю, наверно, в кабинете Константина Харлампиевича повесим, да?

— Да, пожалуй. Думаю, лучше туда. — Светлана повернулась к Герману и добавила: — Мы решили сделать большой портрет Константина, чтобы он всегда был с нами — на своем рабочем месте.

Герман уже не мог выносить постоянное упоминание о Константине. Он слабо представлял себе, зачем приехал сюда. Близкими друзьями они не были, а тут все ожидают от него какого-то продолжения дел, преемственности, что уж совсем никак не укладывалось в его планы. Хотя планов никаких и нет… Но можно ли стать преемником неприятного тебе человека, которого, вдобавок ко всему, возможно, ты сам отправил на тот свет? От подобных мыслей Герману стало не по себе.

— Светлана, спасибо за прием, но мне уже пора, — произнес Герман, вставая из-за стола.

— Ну что ж, тогда давайте я вас отвезу, — тут же отозвалась Светлана.

— Нет, спасибо! Мне еще по делам надо, — соврал Герман.

— Так и что? Я подброшу вас, куда скажете.

— Не надо, спасибо! — отрезал Герман и направился к выходу.

— Я позвоню вам! — бросила вслед Светлана и добавила: — Вы подумайте, хорошо?

Распрощавшись со всеми, Герман вышел на улицу и зашагал прочь от одноликих корпусов-коробок.

Ему хотелось убежать, спрятаться, но что-то внутри подсказывало, что он давно на крючке, попался и уже не соскочить. Бурное течение занесло его в темные воды, глубинные воды, и нет такой силы у человека, чтобы сопротивляться этому.

14 глава

Фантик для конфетки

Она всегда куда-то спешила. Такая уж натура — непоседа по жизни. В студенчестве ее прозвали «катастрофой». То и понятно. Не было такого угла в институте, в который бы она не врезалась, и порога, за который не запнулась. Сама же Светлана охотно подхихикивала над собой. Жизнь, по всей видимости, для нее заключалась в удовольствии. А все, что этому удовольствию могло помешать, она тут же вычеркивала без малейшего сожаления. Так в ее жизни не отводилось места замужеству и детям. «Я хочу жить для себя, а не для кого-то», — отвечала она на все вопросы. А вопросы возникали — такая симпатичная, умная и одна… «Ну как так можно?» — недоумевали знакомые. Впрочем, одной Светлана быть не успевала. Мужское внимание она умела смаковать, снимать сливки, выжимать из отношений самое сладкое, а всю требуху выбрасывать и тут же приниматься за новое, неиспробованное лакомство. И, несмотря на свои полных тридцать четыре года, от насыщения она еще далека — столько аппетитных кусочков вокруг! А вот близких подруг у Светланы не водилось — слишком активная. Дружить некогда. Ведь это надо когда-то и чужие сопли подтереть, нытье выслушать. А Светлана и свои-то сопли на дух не переносила, ныть не любила, а все неудачи для нее были не больше, чем временные трудности.

Вот и сейчас в пригожий мартовский денек она примчалась в автосервис немного подлечить свою «малышку». Неудача на дороге, подумаешь, с кем не бывает, но треснутый бампер и царапина — уже недопустимый изъян. Ведь негоже так разъезжать по городу. «Девушка должна быть конфеткой, — считала Светлана, — с загадочной и вкусной начинкой, чтобы хотелось еще и еще». Ну а для любой конфетки просто необходим достойный фантик: «Чтобы руки тянулись именно к этой!»

И сейчас фантик немного нужно подлатать. Ведь машина, как сумочка или обувь, всегда должна быть безупречна, начищена до блеска и только хорошего качества. Без всяких там заштопанных дыр, заплаток, потертых ручек.

Надо сказать, Светлана оборачивала себя в самые яркие фантики, чтоб уж точно рука потянулась именно к нужной конфетке. Спроси ее: сколько разных пар лодочек, сабо и «лабутенов» на любой вкус хранится в шкафу — она собьется со счета. Да и кто считает? Туфли должны меняться под настроение. А под «туфлями» Светлана понимала исключительно обувь на высоком каблуке, в идеале — на шпильках. Все остальное — галоши. А где вы видели конфетку в галошах?

Оставив свою «малышку» в салоне, Светлана решила утешить себя кусочком чизкейка в уютном кафе. А заодно и подумать над дальнейшими действиями. Работы теперь привалило. Надо как-то выкручиваться. Если проект застопорится, то и денег не будет. А это уже совсем грустно.

«К тому же этот Темный — мямля какой-то, но упрямый, все никак не цепляется», — размышляла Светлана в притемненном зале кофейни. Ненавязчивая джазовая композиция окутывала посетителей пряным теплом. Парочка молодых и, видимо, влюбленных друг в друга людей развалилась на мягком диванчике по соседству. Они о чем-то весело шушукались. С черно-белых фото светился белозубой улыбкой Луи Армстронг. Только Светлану не поглощала всеобъемлющая кофейно-джазовая нега. «Надо разузнать, что там у него в университете. Может, денег ему побольше предложить? Сколько, интересно, Константин ему обещал?»

— Ваш чизкейк, — с вежливой улыбкой произнес официант и поставил тарелочку с аппетитным кусочком сырного пирога на стол.

— А латте когда будет? Я уже десять минут жду!

— Сейчас принесу, одну минутку.

Светлана недовольно цокнула язычком и десертной ложечкой отломила кусок пирога.

— Да он ледяной вообще! Вы что, из морозилки достали? — крикнула она, отодвигая от себя тарелку.

— Не может быть, он слегка охлажден, — ответил официант, — это же чизкейк, все по технологии.

— Я что, вру, по-вашему? Унесите. Если бы я хотела мороженое, то заказала бы!

Официант нехотя вернул тарелку на поднос. А Светлана бросила ему вдогонку:

— Штрудель тогда принесите. Он-то у вас хоть теплый, надеюсь?

В ожидании заказа Светлана достала ежедневник и посмотрела записи на ближайшую неделю. «Так… среда занята, еще в банк надо смотаться, а в четверг бухгалтерша приходит, надо ее проконтролировать, а то снова кучу не учтет всего. Так-так, ага, в пятницу вот есть окошко — можно записаться на маникюр». Она быстрым движением достала мобильник и тут же набрала номер: «Алло! Катя? Мне Катю, пожалуйста. Катя? Это Светлана, запиши меня на пятницу, часика на три. Маникюр, да… С покрытием, конечно. Да. Как нет? Только в восемь? Нет, ну это поздно. Передвинь кого-нибудь. Я никак не могу позже. Нет-нет, в субботу меня не устраивает! Да. В пятницу на три. Ну все, пока!»

С Константином она сотрудничала давно — хорошая зарплата, работа непыльная, интересная, каждый раз новый проект. Начинала как ассистент, доросла до финансового директора и практически стала партнером, только без вклада в капитал. Но даже не это главное. Было кое-что у Константина такое, чего больше ни у кого не найдешь. Нет, не харизма. Хотя и харизмы в нем было предостаточно. Но кое-что, позволявшее ему разглядеть выгоду в самых неожиданных местах, увидеть потенциал в самых обыкновенных людях. Правда, такие, как Светлана, на восхищение не способны. Единственной путеводной звездой для них могут быть они сами. И Светлана без тени сомнений считала, что стоит приложить немного усилий, и это «кое-что» будет в ее руках.

Вот только Герман отличался от всех потенциальных талантов, которых находил Константин. Почему-то именно его напористый Константин никак не мог привлечь к сотрудничеству. Именно его Константин уговаривал, ждал и постоянно твердил: «Когда Герман созреет, начнется реальная работа». Что значит «реальная работа», Светлана не понимала. Словно до этого они в игрушки играли. После встречи с Германом она почувствовала, что просто так упускать его нельзя. Совсем нельзя. И дело тут даже не в его волшебной квалификации…

Допив латте со сладким карамельным сиропом, Светлана поспешила в любимый магазинчик. К фантику нужно подойти со всей серьезностью и щепетильностью. Мишень сложная — голыми руками не взять. Может оказаться и так, что желаемая добыча не любит сладкое. Но и это не беда! Начинка-то бывает и горькой, и с перчинкой, а если сильно надо, то и с градусом повыше. Узнать предпочтения — не проблема. Вишня с коньяком? Пожалуйста! Абсент? Что ж, и абсент. Только разверни фантик…

15 глава

Певец тьмы

Весь день Герман слонялся по городу, находил любой предлог — лишь бы не идти домой. Ему казалось, что все тело пропиталось холодом, дорожной пылью и слилось с городским пейзажем. Он словно часть этих серых улиц, призрак, потерявший покой.

Город смотрел сквозь него черными глазами-окнами, за каждым из которых кто-то проживал свой день. Одна только мысль, что для кого-то время не остановилось и жизнь бьет ключом, удивляла Германа. Все люди для него превратились в пустые оболочки, они ходили на бутафорских ногах, садились в бутафорские автобусы и уезжали куда-то делать свои бутафорские, придуманные дела. Весь окружающий Германа мир словно оделся в бессмысленный наряд дизайнера-сюрреалиста.

Вернувшись в свою квартиру, он осматривал стены: «Тюрьма… это клетка, из которой я никуда не смогу убежать. Я возвращаюсь сюда, потому что мне некуда больше податься. Будто хожу по кругу… Свобода, только мнимая. Мы все обманываемся. Нет никакой свободы. Каждый из нас привязан к своему стойлу… Как безвольная скотина».

Герман упал на диван. Сухой ветошью, бревном, из которого ушла вся влага, выжатым до последней капли — в нем даже мысли обессилели. И только закрыть глаза — единственное, что он мог.

В полудреме он покачивался на волнах. Они пульсировали под ним плавно-текучим ритмом, мерно перетекая внутрь и наполняя все тело. Тыдык — тыдык — тыдык. И вот один ритм подхватил другой. Словно эхом стало откликаться в тиши, удар за ударом: «Тыдык-дык-дык». Чье-то сердце стучалось совсем рядом. Герман хотел открыть глаза, но веки отяжелели. Тело не слушалось и мертвым грузом лежало на диване. Существовало только сознание, только сознание бодрствовало в этот час.

Вот послышалось чье-то дыхание — отчетливо, совсем рядом. Вдох-выдох, вдох-выдох. Герман почувствовал движение воздуха в такт. Шаги, снова удары сердца… И лицо — ввалившиеся, тусклые глаза, обескровленные губы, на которых еще остался вкус терпкого черного кофе. Герман узнал программиста. Тот сидел за компьютером в окружении разбросанных и запыленных бумаг. Темно-русая голова удрученно склонялась над клавиатурой, угловатые плечи бросали неровную тень на стену.

Их дыхания сливаются. Сердца бьются в унисон. Герман ощущает отчаяние, безысходность на грани безумия. Программист сжимает голову ладонями. Боль в висках.

— Кто здесь? — Программист оборачивается и осматривает комнату уставшими глазами.

Герман молчит и смотрит пристально.

— Кто здесь? — уже тише, почти шепотом повторяет программист.

«Неужели он меня чувствует? — промелькнуло в сознании Германа. — Не может быть. Этого просто не может быть».

— Не может быть, — медленно повторил программист и уставил бессмысленный взгляд в монитор.

Герман ощутил прилив той самой силы, которая растекается по его пальцам от кончиков до локтей, потом выше, по всему телу. Снова хор голосов затянул музыку. И в этом хоре Герман различал нотки, которые предназначались не ему, а подавленному программисту — знания снова всплыли сейчас из ниоткуда и рвались к этому пареньку.

Перед глазами Германа поплыла лента символов. Он где-то видел что-то похожее, но вот где? Строчка за строчкой символы плыли, и Герман интуитивно направил их в сторону дыхания, в такт сердцебиению, которое пульсировало у него в груди.

Программист замер, поднял глаза вверх, потом схватился за карандаш и что-то быстро стал записывать.

— Не может быть! — выкрикнул программист, соскочил со стула и сделал круг по комнате.

Герман ощущал себя певцом, певцом тьмы… Он словно прятался, как тать, и нашептывал бедному пареньку сам не зная что. Все мысли, все чувства передавались Герману по какой-то невидимой ниточке. И чем больше символов уходили к программисту, тем натянутее становилась ниточка, тем сильнее отдавало болью в груди Германа от сердцебиения несчастного парня. Удары становились сильнее. Герман чувствовал, как у программиста перехватывает дыхание. Воздуха не хватает. Голова… кружится голова, все размывается перед глазами. И Герман сжал кулак — оборвал ниточку, не выдержал накала.

Вскочил с дивана, запыхавшись. Холодный пот выступил на лбу. Германа била дрожь, зубы стучали. Он озирался вокруг — снова его комната, знакомые стены. Чужого дыхания уже не слышно, только собственное сердце заходится в груди.

Герман вспомнил, как раньше неумолимый шепот сводил с ума, как не отпускали эти чужие слова под диктовку, как витали в воздухе чьи-то мысли. И вот теперь он по другую сторону, перешагнул черту и сам стал воплощением своего кошмара.

Пальцы нащупали перстень. Герман попытался стянуть его, но тот сидел плотно и не поддавался усилиям. Камень — словно глубокий и мутный омут, подсвеченный изнутри. В полной темноте он светился неестественным, словно отблеском потустороннего, инородного или иномирного, света. Света ли?

16 глава

Подающий надежды

— Серя, вставай! Сколько можно бока отлеживать? Опять небось сидел всю ночь?

— Щ-щас, мам, еще пять минут.

Женщина покачала головой и бросила на сына, завернутого в одеяло, словно в кокон, наполненный немым страданием взгляд. Сергей выглянул и украдкой следил за матерью, дожидаясь, когда она выйдет из комнаты. Смотреть на нее с каждым разом становилось все тяжелее и тяжелее. На висках уже серебрилась седина, а ведь еще не так много лет за плечами. Болезненная худоба, острые, выступающие вперед скулы на когда-то симпатичном лице. Мать увядала, съедаемая безжалостным недугом изнутри. Но куда труднее смотреть, как сынок, совсем еще недавно такой маленький, выбивается из сил ради призрачной надежды заработать на хваленое лечение в Израиле.

— Разве можно так убиваться из-за какого-то проекта? Сегодня один, завтра другой, — бормотала мать, выходя из комнаты.

— У нас нет времени на другой. Мам, ты же все сама понимаешь!

Сергей кое-как выбрался из пут мягкого одеяла, сунул босые ноги в тапки и, пошатываясь, направился в ванну.

С тех пор как его разглядел среди таких же амбициозных и горячих сокурсников один успешный предприниматель, жизнь перевернулась с ног на голову. Мало того, что в двадцать три года Сергей уже возглавлял группу разработчиков и руководил проектом, заказчиком которого была не какая-нибудь малоизвестная шараш-монтаж контора, а московский холдинг. Так еще и появился шанс вытащить мать. И ведь кипела работа, все спорилось. Столько идей переполняло его юную головку, хоть лопатой греби. Мысли сами текли: днем проблема, а к вечеру или следующему утру уже решение готово. Но все изменилось. Резко, в один миг, в одно утро…

— Поешь хоть, что ли, — не унималась мать, — совсем щеки впали, один только нос торчит.

— Да мам, — отмахнулся Сергей, — я кофе сделаю.

— Кофе! Кофе! Один только кофе литрами глотаешь, скоро через все дырки у тебя польется этот кофе…

— Не начинай, мам. Тебе нельзя волноваться.

— Как же не волноваться? Ты вперед меня в ящик сыграешь, если вот так вот… — Голос у нее дрогнул, к горлу подкатило, и слезы, которых Сергей в последнее время уже не переносил, потекли по сухим щекам. — Я-то уже пожила, помру, так чего?

— Перестань, мам! — не выдержал Сергей. — Лечиться надо, а не помирать.

— Куда уж лечиться? Сам видишь — ничего не осталось. — Ее голос срывался, переходя на визг: — Брось ты эту затею, живи, как все нормальные люди.

— Мам…

— Загнал себя, ой… ой… — Она пошатнулась и схватилась за дверь.

— Мам, мам, опять, да? Опять? — Он подпрыгнул, подхватил ее за руки и довел до стула.

— Все, прошло все, иди. Посижу сейчас, отойду. Иди-иди. Все…

Сергей плюхнул в кипяток чайную ложку с высокой горкой растворимого напитка. Посмотрел на объемы кружки, немного подумал, зачерпнул еще коричневого порошка и, звонко брякая, размешал.

Оставляя за собой шлейф терпкого аромата, пошлепал в комнату, заперся и уселся на стул перед рабочим компьютером.

Пока тот гудел и «раскочегаривался», как говаривал про него Сергей, просматривал записи. Хаотично набросанные символы — обрывки каких-то команд.

Парень нащупал мобильник и набрал номер друга:

— Ало! Привет, Колян! Что, спишь? Да тут такое, слушай, мне вчера мысль одна пришла, но я упустил, если честно… До конца не выстраивается у меня код, чтоб его… Может, ты глянешь? Знаю-знаю… Я тебе ща кину, ага. Ну, давай.

Сергей, как и многие начинающие программисты, мечтал писать суперхитовые игрушки. В глубине души он лелеял мысль, что когда-нибудь повторит успех «Танков», которые на слуху даже у самых несведущих людей. И уж никак не предполагал, что первым делом станет многомиллионный проект по и-эр-пи системе. Он, конечно, наслышан про таких гигантов, как SAP

[1] и Oracle. Да и пресловутая 1С-ка теперь набирает обороты. Но чтобы пытаться составить им конкуренцию? Разработать программу под нужды огромного холдинга, да так, чтобы была удобнее, быстрее, понятнее… И это притом что бухгалтерия для него со своими дебетами, кредитами и проводками еще несколько месяцев назад казалась кошмарным сном, жуткими дебрями для ненормального офисного планктона.

Как только Сергей узнал, что его наставника и вдохновителя больше нет, первой мыслью в голове промчалось желание все бросить. Но для молодого, амбициозного специалиста это подобно смерти. Первый же проект — и… провал? Сбежал, струсил? Да и где еще пообещают такое вознаграждение? А деньги ой как нужны — мать тает на глазах. Начать все сначала? Можно не успеть. К тому же найти другую работу после позорного бегства вряд ли удастся. Сергей представлял, как на очередном собеседовании чопорный HR-менеджер с деловым видом задает вопрос:

— Почему вы ушли из такого перспективного проекта?

А он, сползая все ниже и ниже под стол, будет мямлить что-то в стиле:

— Да мне показалось это неинтересным… совсем нет простора для креатива. То ли дело игрушки…

Менеджер вопьется в него взглядом и с таким же видом, словно забивая гвоздь в голову, будет уточнять:

— Неинтересным? В разработке нового продукта под вашим началом для такой огромной компании? И совсем нет простора для креатива?

— Нет, нету, — будет мямлить Сергей из-под стола.

Представляя свою профессиональную смерть под столом замшелого местного офиса в самом начале трудового пути, Сергей еще больше впадал в панику и с некоторой долей истерии пытался написать тот самый, идеальный, оптимальный во всех отношениях код.

— К тебе Люся пришла, — донеслось из-за двери.

«Вот еще некстати!» — проворчал про себя Сергей.

В Люську он влюбился еще на первом курсе. Но видная деваха не обращала на бедного щуплого студента внимания. Интерес в ней разжигался только очевидной перспективой, к коей относились старшекурсники с атрибутами безбедной жизни и подающей надежды карьеры. Таких быстро можно было распознать по спортивным автомобилям, iPad-ам, видимой занятости и удивительной активности в сети. Ну и, конечно, по не последним на социальной лестнице родителям. У Люськи глаз был наметан прекрасно. Поэтому, когда на последнем курсе Серега вдруг стал руководителем многообещающего проекта, девушка не растерялась и прибрала к рукам столь перспективного жениха.

А разглядеть в нем талант сумел загадочный предприниматель, который посетил день открытых дверей, что ежегодно проводил их вуз. Солидный мужчина проявил неподдельный интерес к представляемому Серегиной группой проекту, внимательно слушал самого Серегу, даже задавал вопросы по делу, а потом вручил именно ему свою визитку и настоятельно просил позвонить. Просьба эта, впрочем, звучала как приказ. Что вовсе Сергея не отпугнуло. Он уже успел вообразить блестящую карьеру, взлет по служебной лестнице, красивую жизнь. Все эти картинки и заставили робкого и слегка неуверенного паренька все-таки набрать номер загадочного мужчины на следующий же день. Так все и завертелось…

— Ты все сидишь у своего компа? — недовольно пропищала Люська, распахивая дверь.

— Я работаю, ты же знаешь, — буркнул Сергей.

— Сколько можно работать? Ты же не на работе. Давай хоть в кино сходим. Мы с тобой когда в последний раз в кафешке сидели, хоть помнишь?

— Да недавно совсем, на той неделе.

— Почти полторы недели прошло уже! — воскликнула девушка. — Совсем одичал. Я так не могу больше.

— Ну сходи с подругами.

— Все подруги разъехались на выходные со своими парнями, — с явной ноткой обиды высказала Люська, — только я тут кукую в городе. Одна.

— Люся, ну не начинай. Чего ты хочешь?

— В кино хочу! В магазин — там как раз распродажи сумочек…

— Ясно-ясно. — Сергей потер пальцами лоб, еще раз посмотрел на свои записи, откинул их на стол и сказал: — Пойдем в твой магазин, купишь себе сумочку.

Люська повисла у него на плече, одаривая любимого сладким ароматом парфюма от Dior.

17 глава

Казенный дом

— Алло! Герман? Куда ты пропал? Дозвониться невозможно, дома не бываешь.

Герман приложил трубку к уху и слушал. Говорить не хотелось, объяснять что-либо — просто нет сил. «Не надо было отвечать, — подумалось ему, — но прятаться еще хуже — все равно что вечный беглец, чувствуешь себя преступником».

— Срочные дела, — скупо ответил Герман.

— Почему ты не позвонил? — не унимался обеспокоенный женский голос. — Я узнаю все от чужих людей. Такой кошмар, а до тебя не достучаться!

— Я не мог… не знал, как вам сказать, Анна Борисовна.

— Боже мой, боже мой! — вздохнул голос по ту сторону трубки. — Ты хоть был у нее?

— Нет.

— Ну как же так?

— Анна Борисовна, я понимаю, что это ваша дочь, и вы переживаете, но не просите меня… Это выше моих сил.

— Что выше твоих сил? Навестить в больнице жену?

Пальцы Германа с силой сжали пластиковый корпус. Он с трудом преодолел желание швырнуть об стену телефон. Снова под ложечкой зацарапались слова не в меру общительного соседа, его сальные «поймите меня правильно», пошлые намеки. Да еще эти унизительные вопросы опера об отношениях Марины с родным дядей.

— Анна Борисовна, вы знаете, где ее нашли?

Голос в трубке молчал.

— А я кое-что выяснил. У меня язык не повернется пересказать… Меня обманывали! Цинично, бессовестно.

— Послушай, Герман, ты сейчас еще не можешь трезво мыслить…

— Да могу я трезво мыслить! Все понятно! — закричал Герман.

— На прощание с Константином придешь? — осевшим, словно приглушенным голосом спросила теща.

— Нет.

— Герман, — с укором, с ноткой осуждения произнесла она.

— Их в одной постели нашли! С родным дядей, — не выдержал он, — слышите! Я не святой, чтобы… — Гнев пульсировал в висках, ударял до звона в ушах — гулкого, затяжного. И только мысль о том, что он и так слишком много выпалил этой и без того убитой горем женщине, заставила его замолчать.

— Ну… ты все равно навести ее, я тебя прошу. Все-таки не чужой человек… Она сейчас в ужасном состоянии.

— Анна Борисовна!

— Я тебя очень прошу.

— Хорошо, я подумаю. Мне пора.

— Постой, Герман, нам надо с тобой…

— До свидания, Анна Борисовна!

Герман отключил телефон. Он будто не мог отдышаться после долгого забега. Сердце колотилось, словно наковальней ударяя в груди, и волна била в виски, захлестывая сознание.

Он силился оборвать, спалить все мосты и не думать, не думать. Каждая мысль о Марине приносила новую порцию мучений. Увидеть ее, чтобы вновь ощутить всю горечь предательства? И, не дай бог, вспомнить о любви…

Герман стоял перед входом в старое, каменное, одетое в голубую штукатурку здание с синей табличкой: «Главное Управление Следственного Комитета РФ по Красноярскому краю».

В руках он теребил сероватый лист, который ему всучил молодой следователь. Герман с трудом мог вспомнить его лицо, а фамилию и подавно. Благо в повестке указано, к кому и в какой кабинет. Только вот переступить порог казенного помещения оказалось трудно…

Словно на стыке двух эпох: совдеповский линолеум и покрашенные стены мирно уживались с электронным турникетом на проходной. Рядом глухая каморка с маленьким окошком. Казалось, воздух здесь остался еще с былых времен, нетронутый благами научно-технического прогресса — не подслащенный ароматизаторами и натуральными освежителями, спертый, канцелярский, одним словом — казенный.

— Вам к кому? — прогремела каморка.

Герман оторопел. Разговаривать с безликой будкой ему не доводилось. Через маленькое окошко, в которое пролезет от силы ладонь, рассмотреть собеседника невозможно. Кто скрывается за этими стенами? Щуплый старик или громила робот-полицейский? А вот сам гость, наоборот, весь на виду.

— Да вот. — И Герман протянул бумажку.

— Паспорт! — потребовала будка.

Каморка затянула в себя паспорт через маленькое окошко, что-то зашуршало внутри. Герману стало не по себе от подобного общения.

— Вызывайте, телефон слева, — раздалось из глубин, и каморка выплюнула паспорт обратно Герману в руки.

Герман послушно плелся за вышедшим к нему навстречу следователем по запутанным узким коридорам еще дореволюционного здания. Мелькали грязно-коричневые двери с однотипными табличками. Наконец, они остановились возле одной, с номером «107».

Следователь открыл ключом дверь и жестом пригласил Германа внутрь.

Он вошел в комнатку, настолько тесную, что по сравнению с ней методкабинет в университете показался хоромами. И оттого еще более удивительным было видеть, как в этот малюсенький клочок квадратных метров смогли вместиться два рабочих стола, стеллажи, заваленные папками и бумагами, два сейфа — по одному на каждое место, и при этом еще нашлось пространство для стульев, по всей видимости — посетителям. Следователь зашел за один из столов, что по левую руку от двери, и уселся на кресло. Герману же предложил стул напротив. Второй стол пустовал, но не в том смысле, что был девственно чист, — просто хозяин его, наверно, пропадал на срочном выезде. Сам же горемычный и не первой свежести предмет офисной мебели был плотно уставлен стопками бумаг, газет и скоросшивателей.

— Так, что там у вас? Повестка? А, да-да, — проговорил молодой человек, рассматривая бумажку, которую Герман протянул ему, сам не зная зачем, — Герман Петрович, здравствуйте-здравствуйте!

Следователь повернулся к стопке папок, которая возвышалась на столе и не рухнула до сих пор только потому, что опиралась на стену — будто ползущая по ней башня, тянулась к потолку, прирастая каждый день по папочке да по бумажке. Гришин пробежался пальцами по корешкам скоросшивателей, остановился на темно-фиолетовой папке, ухватил ее и ловко вытянул из чудом устоявшей конструкции.

Герман отметил, что папка довольно толстая и выделяется из всех остальных тощеньких картонных папочек для бумаг с матерчатыми серо-палевыми завязочками.

Следователь пролистывал вкладки, чему-то кивал. Просмотрев материалы, он поднял взгляд на посетителя:

— Ну что ж, Герман Петрович, у следствия есть несколько вопросов к вам по делу Мартынова Олега Ивановича, знаком вам такой?

— Да, конечно!

Следователь что-то набил на клавиатуре, которая с трудом просматривалась из-за горы бумаг, и снова поднял глаза на допрашиваемого.

— Вы согласны отвечать на вопросы?

И далее Гришин со всей серьезностью заученными фразами разъяснил Герману, что тот имеет право отказаться свидетельствовать против самого себя или близких. Кроме того, показания могут быть использованы в качестве доказательств по уголовному делу. Тут уж у Германа совсем перехватило дух. Подобные сцены ему доводилось видеть только в кино. Себя он и представить не мог в роли допрашиваемого свидетеля. Правда, ощущал он себя как полноценный обвиняемый. Масла в огонь добавило еще и столь избитое и заезженное по телевидению, но имеющее невероятную силу звучания в жизни словосочетание — «уголовное дело».

Гришин продолжал монотонно, со скучающим видом вещать сухим канцелярским языком о том, что даже в случае отказа от всех показаний они все равно могут быть использованы в деле, за тем лишь исключением, если сии вдруг «будут получены с нарушением требований уголовно-процессуального кодекса». На этих словах следователь поднял глаза на Германа и, видимо, обеспокоенный нездоровой бледностью посетителя решил добавить:

— Да вы не переживайте, нарушать мы ничего не будем!

Как только посетитель перевел дыхание и кивнул в знак согласия, молодой следователь приступил к беседе уже с большим интересом:

— Вы были дипломным руководителем Мартынова, так?

— Да.

— Вы догадываетесь, наверно, в связи с какими обстоятельствами я вас пригласил? — Следователь выждал паузу и после того, как Герман кивнул, продолжил: — Расскажите, пожалуйста, что вам известно о случившемся?

Герман смотрел, как солнечный зайчик играет на светлых, коротко стриженных волосах следователя. Как переливаются те под лучами. И думал, как дико выглядит эта почти киношная, лощеная внешность в казенных стенах. Как свисающая паутинкой побелка на потолке вот-вот спланирует на эти широкие плечи, которым впору примерить костюм бэтмена, нежели оседающую многолетнюю пыль.

— Я вас слушаю, Герман Петрович, — поторопил Гришин.

— Да, собственно, почти ничего, — растерянно заговорил Герман, — то же, что и всем в университете. Пришел в тот день утром на работу, а мне и сообщили, что он покончил с собой.

— Кто сообщил?

— Аспирантка, Ольга Семенова. А потом и от заведующего кафедрой узнал.

— Вы читали лекции на курсе, где учился Мартынов?

— Да.

— Нареканий к студенту не было?

— Нет.

Герман чувствовал себя роботом, который может только и отвечать односложными «да» и «нет». Вся ситуация казалась абсурдной. Он вжался в стул, будто мысленно вернулся в те дни, когда, будучи студентом, отвечал на экзамене так же коротко, чтоб, не дай бог, не уйти в какие-нибудь неизвестные дебри и не быть пойманным тут же преподом на малоизученном вопросе. Лучше отвечать четко и по существу — шаг вправо, шаг влево — расстрел!

В воздухе раздавался размеренный стук по клавиатуре. Набирал следователь не так быстро, поэтому пауза немного затянулась. Затем еще пара дежурных вопросов увенчалась такими же дежурными ответами. Гришин оторвался от компьютера, подпер руками подбородок и пристально посмотрел в глаза Герману.

— Как близко вы знали Мартынова?

Хлопнули двери соседнего кабинета, за стенкой забухали два мужских голоса, перекидываясь короткими репликами. А в глаза бил солнечный луч сквозь незашторенное окно. Герману хотелось отвернуться, укрыться то ли от ослепляющего света, то ли от сверлящего взгляда следователя.

— Почти так же, как и других студентов.

— Насколько плотно вы работали с Мартыновым?

— Да… Нормально. Плотно, но не так чтобы, — Герман поймал себя на мысли, что не так-то и легко ответить на простой, казалось бы, вопрос. Он и не задумывался раньше над тем, кому и сколько времени уделяет. Ученики все разные, с кем-то приятно работать, что уж тут скрывать: от человеческих симпатий никуда не денешься. Да и некоторые нерадивые студенты показывались только на «процентовках» и защите. Без особой надобности в университете их днем с огнем не сыщешь. Олег — дело другое. Он горел интересом, постоянно приходил с новыми вопросами и идеями.

— Ваши коллеги утверждают, что вы занимались им гораздо плотнее, чем остальными студентами, — возразил следователь, глядя Герману в глаза.

— Ну почему же? — Герман, сам того не замечая, оттянул рукава свитера так, что руки полностью скрылись, словно в вязаном чулке, а в кулаках жамкалось по приличному шерстяному кому. — Дипломников у меня несколько. Просто Олег идет… в смысле, шел на красный, вот и приходилось чуть больше времени уделять. А так… у меня ведь каждый год дипломники — все разные, и способных бывает много.

— Угу. — Гришин с задумчивым видом, не сводя глаз с посетителя, откинулся на спинку кресла.

Плечи следователя при этом расправились, и перед Германом предстала во всей красе крепкая, пышущая здоровьем и силой грудь, в меру обхваченная трикотажным джемпером. Под натиском молодости Герман ссутулился еще больше. На фоне спортивного, статного Гришина он с новой силой ощутил ущербность своей тщедушной, словно вытянутой вверх жевательной конфетой, кисельной фигуры.

— Какого рода отношения между вами были?

— Обычные… какого рода могут быть отношения у преподавателя и ученика?

— В наше время — самые разные, — парировал Гришин и выжидающе смотрел на Германа.

— Кхм-кхм… я что-то не совсем понимаю, в каком смысле?

— Да в самом прямом, Герман Петрович. Не маленький вы уже, чтоб вам такие вещи разъяснять. В интимных отношениях состояли с Мартыновым?

— Н-нет.

— Предлагали? Или, может, он предлагал?

— Да нет же! Что вы такое говорите? — вспылил Герман.

— Ну спокойнее, Герман Петрович, — с равнодушным видом ответил Гришин, — у нас следствие, тут не до приличий. Понимаете, мы должны выяснить все обстоятельства, рассмотреть все варианты. Я просто обязан задать вам подобные вопросы. Тем более что…

Гришин не договорил, лишь поднял густые, четко очерченные брови и глянул на Германа так, словно тот и сам все понимает.

— Что? — переспросил Герман. — Что тем более?

— Имеются такие опасения, — коротко ответил Гришин и тут же задал новый вопрос: — А поведение Мартынова в последнее время какое было?

— Нормальное, как всегда.

— Он рассказывал о своей девушке?

Герман махнул головой, но в памяти всплыл сумбур серого промозглого дня похорон, и добавил:

— Он не рассказывал, но вот на похоронах одна студентка обронила, что появилась какая-то подружка у него.

— И вы не видели ее?

— Да нет, говорю же, не видел, и не рассказывал он. Да и зачем ему рассказывать мне о своих подружках? Я же дипломный руководитель, а не приятель все-таки.

— То есть вы утверждаете, что общались вы только по учебе.

— Конечно! — поддакнул Герман. — Ну, мог он и шутку какую вставить или о фильме рассказать… но личные дела не обсуждал со мной, нет.

Герман замолчал и, как завороженный, наблюдал за бегающими по клавишам пальцами следователя, которые то замирали, то снова пускались в пляс. Правда, работал следователь исключительно указательными пальцами, изредка помогая себе средним на правой руке. А остальные поджимал, словно держал кулачки. Гришин отвлекся от записей и обратился к посетителю:

— Продолжайте-продолжайте! Я слушаю.

— Что продолжать? Я вроде бы ответил.

— Так вы говорите, что ничего особенного в поведении не замечали?

— Не замечал. Абсолютно нормальный парень, умный, старательный.

— Герман Петрович, а на какую тему Мартынов писал диплом?

— Хм… Так это… оценка эффективности инвестиционного проекта на предприятии.

— На каком предприятии? — уточнил следователь, не отводя глаз от монитора.

— Да… — Герман пожал плечами и, словно извиняясь, пробубнил: — Предприятие выдуманное. Так уж получается, что не все студенты могут на реально действующем практику проходить, а уж данные и подавно… дают им неохотно. Сами знаете, сейчас каждый чих — коммерческая тайна.

— А что за инвестиционный проект?

Герман не понимал, какое отношение имеет тема дипломной работы к печальному событию. Интерес следователя ему показался странным. А уж углубляться во все подробности ему и вовсе не хотелось.

— Производство нового продукта — тоже совершенно выдуманного…

В этот миг Герман осознал, будто пелена спала, что именно в одну из бессонных ночей под диктовку ненавистного шепота родилась идея этого инновационного изобретения. Откуда вдруг такая мысль — Герман не знал. Сейчас он всем существом надеялся, что следователя устроит столь лаконичный ответ. И как только последовал следующий вопрос, не связанный с дипломом, от сердца отлегло. Но ненадолго…

— Скажите, пожалуйста, Герман Петрович, а что вам Мартынов написал в последнем письме?

Герман не сразу осознал, про какое письмо толкует следователь. А как только понимание начало постепенно приходить, желудок свело и заныло под ложечкой.

— Каком письме?

— В электронном, — спокойно пояснил Гришин, — видите ли, с электронного адреса Мартынова в день смерти ушло письмо…

— А, да-да, вспомнил, — забормотал Герман, — д-да… знаете, я как-то и сам ничего не понял…

— И все-таки содержание письма можете пересказать? — и Гришин испытующе посмотрел на допрашиваемого.

Герман втянул голову в плечи и уставил глаза на сдержанное, со слегка нахмуренными бровями, лицо следователя. Герман представил, какой, должно быть, нелепый имеет сейчас вид — как пощипанный птенец или кот, пойманный за воровством колбасы. И правда, все это выглядело совсем не в пользу Германа: загадочное письмо, адресованное именно ему, последующее самоубийство, еще какие-то нелепые подозрения. Вспомнился разговор с Проскуровым. Постепенно Герман осознавал всю неудобность и нелепость положения, в которое попал. Усугубляло ситуацию еще и то, что Герман в самом деле понятия не имел, что же хотел сказать Олег в этом злосчастном письме.

— Да… Боже мой! Что-то он нашел такое в моих цифрах, встретиться хотел. Цифры… Обычные цифры, которые я взял с потолка, простое практическое задание для студентов, — оживился Герман, — я и сам не понимаю, что имел в виду Олег. Странное письмо… Я и увидел-то его не сразу — только недавно вот прочитал. Черт знает что такое!

— Ну что ж… — Гришин вздохнул и добавил: — Думаю, на сегодня пока все. Читайте, проверяйте. Если возражений нет — подписывайте.

Герман взял в руки распечатанные листы, начал бегло читать, но глаза скользили по строчкам, совершенно не улавливая смысл. Голова гудела, а сердце колотилось, словно рвалось наружу. Герман чувствовал, что темные тучи затянули клочок неба и скоро нешуточная гроза разыграется над его головой. Какой-то нелепый узелок затягивался все туже и туже, захватывая Германа в перипетии случайных событий.

— А это вы забрали компьютер Олега? — соскочил с языка вопрос.

Гришин посмотрел на Германа и ответил:

— Компьютер изъяли в ходе производства следственных действий.

— Ясно, — ответил Герман, пожалев о своем некстати проснувшемся любопытстве.

Герман молча наблюдал, как следователь забирает подписанный протокол, подкалывает какую-то бумажку и складывает все в толстую темно-фиолетовую папку с завязочками, выделяющуюся среди остальных, пыльным грузом покоящихся на сером столе.

18 глава

Знаки судьбы

— Алло! Герман Петрович? — раздался знакомый звонкий голос.

— Здравствуйте, Светлана!

Герман плелся по центру — исторической части города. После допроса ему казалось, что мир перевернулся, где черное, а где белое — не разобрать. Вроде бы свидетель, а чувство такое, что собственноручно подписал чистосердечное признание. Умом-то Герман понимал, что никакого отношения к смерти бедного студента не имеет. Но странные вопросы следователя, скабрезные намеки завкафедрой, отстранение от работы — все это рисовало неприглядную картину. Да мало того! Герман и сам невольно ощущал прорезающееся глубоко в подсознании чувство вины. И звонок Светланы, перебивший мрачные мысли, даже обрадовал.

— Герман Петрович, представляете, сразу после вашего визита программиста нашего осенило! — затараторил голосок. — Он до чего-то додумался, но, говорит, не совсем смог поймать нужную мысль. Нам очень нужна ваша помощь. Я считаю — это знак!

— Подождите-подождите, Светлана! Я ничего не понял. Какой знак?

— Ну я же говорю, на программиста сошло озарение сразу после вашего визита. Это знак!

— Чего знак?

Сейчас Герману казалось, что мир не только перевернулся, но и пустился в пляс. Скажи ему раньше кто-нибудь, что надо верить в различные знаки судьбы и тому подобную ересь, как считал Герман, — посмеялся бы и забыл. А теперь слово «знак» и вправду звучит убедительно.

— Знак того, что вам просто сам бог велел с нами работать!

Голос у Светланы звучал торжественно. Будь она рядом, непременно водрузила бы на шею Герману какую-нибудь медаль по столь знаменательному поводу. Герман представил, как она в восхищении складывает ладошки, вздыхает полной грудью и тут же начинает рукоплескать. И все вокруг — кудрявая секретарша Настенька и озаренный программист Сергей — тоже подхватывают волну аплодисментов.

— Светлана, я еще пока ничего не надумал. Я рад за Сергея. Он, безусловно, молодец. Но чем я могу вам помочь?

— О! Да много чем! Этот проект нужно курировать. Давайте встретимся, и мы введем вас в курс дела. Понимаете, команде нужен грамотный специалист, который бы хорошо знал особенности экономики коммерческого предприятия. Не просто торговой организации, а именно предприятия. Да и вообще, много таких нюансов, которые программисты знать не могут. Для них нужно разрабатывать внятное техническое задание, переводить им все хотелки заказчика.

— Ой-ой, Светлана, ладно-ладно, — прервал Герман. Он понял, что новая знакомая часами может говорить о работе, — остановитесь. По телефону очень сложно вникнуть. Я вам позвоню, хорошо? Сейчас не совсем удобно обсуждать сложные вопросы.

— Конечно-конечно, Герман Петрович, звоните в любое время, хоть ночью!

— Ну ночью я сплю, — попробовал пошутить Герман.

— А вы на прощание придете? — спросил бодрый голосок.

Герман не сразу сообразил, повисла неловкая пауза, и, наконец, он с трудом выдохнул в трубку:

— Н-нет. Не могу.

— Что ж, — ответил голос, ничуть не смутившись, — тогда я жду вашего звонка.

Город бурлил в водовороте звуков и запахов. Все — от мелкой соринки до стрелки башенных часов — подчинялось своему ритму. Прохожие куда-то торопились, и лишь Герман случайно выпал из потока стремительного бега времени. Он ощущал себя на границе между жизнью прошлой и жизнью будущей. В прошлую уже не вернуться, как не догнать умчавшийся поезд. Будущая — пугает. Герман словно стоит на перроне, безбилетный; состав вот-вот тронется с места; чьи-то руки крепко хватают за шиворот и затаскивают внутрь. Но удастся ли скрыться от контроля, который идет по пятам?

А тем временем дыхание марта ощущалось все больше. Весна набирала сил, солнечный свет согревал, воробьи расчирикались, голуби выхаживали по тротуарной плитке с распушенными воротниками, исполняя любовный церемониал.

Так не хотелось садиться в автобус и уезжать в свою непроглядную зиму — пустой дом с остывшей постелью.

Укрывшись одеялом от холодного взгляда прошедшего дня, Герман провалился в сон. Он не понимал, сколько времени прошло и что это за место. Перед ним стояла стена, прозрачная стена из стекла. За ней была какая-то комната, но очертания письменного стола с выдвижными ящичками сбоку, простого деревянного стула со спинкой и полотна в рамке, висевшего на противоположной стороне, будто расплывались, не могли принять окончательную форму.

Герман прислонился лбом к холодной и гладкой поверхности. Ему почему-то очень захотелось попасть туда — в тот тихий уютный уголок. Где ничего лишнего — просто стол и стул, покой и тишина. Никто не потревожит, не достанет надоедливый сотовый, следователь с допросами, теща, никто-никто его там не найдет.

Он закрыл глаза, оцепенение мелкими иголочками побежало по телу. Холод пробирался, словно стекло расплавилось и заливалось внутрь, готовясь схватить и застолбить его в ледяном изваянии.

Неожиданный импульс, словно удары по стеклу прошли волной. Герман открыл глаза — перед ним парила в воздухе Марина. На ее бледном лице сиял отпечаток невыносимой скорби, губы, серо-голубые, совсем безжизненные, беззвучно шевелились. Герман остолбенел. Марина прильнула к стене, ладонями пыталась погладить щеку Германа, но упиралась в стекло. Волосы ее волнами расходились над головой. Через минуту Герман понял, что за прозрачной стеной комната наполнена водой — от пола до потолка. Белая сорочка Марины то обнимала ее хрупкую фигуру, то вспучивалась от движений девушки.

— Марина! Марина! — закричал Герман.

В исступлении он начал колотить по стеклу кулаками, больно ударяясь, расшибая в кровь суставы.

Девушка что-то говорила, прижималась к стене и протягивала к его лицу ладони.

— Марина, держись! Я тебя вытащу, слышишь, — голос уже хрипел, — вытащу!

Но он не слышал звуков, они растягивались и доходили до сознания густым смазанным эхом.

Марина замерла, ее тело повисло, руки отдались полностью во власть воде, лишь только глаза все еще смотрели на Германа. Не моргая, она качала головой, словно говоря: «Нет, не надо!»

Но что не надо? Почему не надо?

Герман пинал стену, бил кулаками, разбегался и таранил ее плечом, но стекло оставалось неприступным, ни единой трещинкой не подернулась эта холодная гладь.

Герман всматривался в пустые, ничего не выражающие и словно иссушенные до дна, глаза. Когда-то они казались ему бездонными озерами. А теперь… «Кто выпил тебя, кто вытянул из тебя душу?» — мысленно задавал он вопрос, глядя на Марину.

Девушка сидела не шевелясь. Волосы, переливавшиеся раньше на солнце, потускнели и спутались. Они паклей свисали на обтянутые белой, выстиранной и полинявшей больничной рубахой плечи.

По иронии судьбы один из филиалов краевого психологического диспансера располагался на улице Курчатова — того самого, отца советской атомной бомбы. Улица, названная именем выдающегося физика, великого ума бывшего Союза, приютила бедных, лишенных разума, людей.

— Марина, ты меня слышишь? — тихо спросил он.

Но она не пошевелилась, не моргнула. Словно он — невидимка, пустое место.

«Где же ты витаешь, — думал Герман, — и почему? Почему ты сделала это?»

Санитар, стоящий неподалеку, искоса наблюдал за парой. Германа немного напрягал его грозный вид, словно надзиратель стоит — не в больнице, а в лагере. Огромные жилистые руки крепко сложены в замок на груди, нахмуренные брови, густые, иссиня-черные и почти сросшиеся на переносице, — при взгляде на подобного истукана бросает в дрожь. И Марина — такая крошечная и беззащитная… В палате пахло лекарствами, хлоркой. Унылой масляной краской покрыты стены. Старые пружинные кровати, накрахмаленное и повидавшее виды белье. «Неужели в такой обстановке люди могут прийти в себя?» — думалось Герману.

— Зачем ты звонила мне в тот вечер? — без всякой надежды услышать ответ спросил он.

Марина сидела и смотрела сквозь него, в одну только ей видимую точку. До слуха доносился скрип дверей, женское монотонное пение. Старый пошарпанный паркет стонал под чьими-то тяжелыми ногами.

— Зачем ты вообще сделала это? Как могла, Марина? — Герман схватил ее за плечи.

Санитар сделал шаг вперед, приподнятой рукой дал понять, что этого делать не стоит.

Герман разжал пальцы, но Марина так и не очнулась.

— Зачем ты звонила, если уже была с ним? — промолвил Герман и встал.

У выхода он еще раз посмотрел на безжизненное тело Марины, попрощался с санитаром и вышел.

Он надеялся, что сумеет оставить в этой палате и свою любовь. Сумеет забыть.

Но все никак не шел из головы вчерашний сон. И это необъяснимое желание — вытащить ее, спасти. Неужели, неужели он все еще любит?

И что бы это могло значить? О чем ты не успела сказать мне тогда? Зачем звонила по телефону? И о чем молчишь сейчас? О чем пыталась предупредить во сне?

А впрочем, глупости это все — знаки судьбы…

19 глава

Аванс под новую жизнь

Светлана стояла на пороге и сияла ослепительной улыбкой во все тридцать два, надо сказать, удивительно белых зуба. Герман оторопел. Новая знакомая нагрянула безо всякого предупреждения, а он только встал и шатался по квартире, как сомнамбула.

— Доброе утро, Герман Петрович! — задорно выдала Светлана. — Можно войти?

Делая шаг назад, Герман сообразил, что предстал перед гостьей в мятой пижаме, не причесанный и даже не умытый.

— Вы извините, что я вот так, без предупреждения, — затараторила Светлана, — решила не дожидаться вашего звонка, а сделать сюрприз, — и ее губы снова расплылись в широкую улыбку, будто она позировала фотографу.

На гостье было синее платье, словно капсулой обтягивающее фигуру, в тон ему кожаная коротенькая курточка, с засученными до локтя рукавами, и яркий, сразу же бросающийся в глаза, красный клатч. Ногти, конечно же, тоже красного цвета. «Смело, — думал Герман, — очень смело. Марина так ни за что бы не оделась». Но, как это ни странно, Герману пришелся по вкусу стиль Светланы. Он отдавал должное ее изобретательности и умению сочетать такие, на первый взгляд, несочетаемые вещи. Светлана вошла внутрь, и Герман обратил внимание, что туфли у нее спокойного черного цвета. Ножки в них смотрелись элегантно и в то же время очень маняще, от высокой шпильки икра выглядела напряженной, как натянутая струна, рельефной, так и хотелось потрогать, сжать пальцами.

— Вы извините, — начал мямлить Герман, — я совсем не одет, не ждал никого…

— Ничего-ничего, я подожду, вы пока одевайтесь, и поедем в магазин.

Светлана уже по-хозяйски расхаживала по коридору, без тени смущения рассматривала репродукции, висящие на стенах.

— Может, кофе? — неуверенно предложил Герман.

Ему хотелось сбежать и спрятаться, как маленькому мальчику, под одеяло или под кровать. Чувство неловкости почти парализовало его. Она — шикарная, модная женщина здесь, в его доме, а он — в пижаме… Да что там? Будто и вовсе голый перед ней, в чем мать родила.

Светлана бросила на него взгляд, махнула рукой и задорно ответила:

— Да вы не переживайте, я сама сейчас все сделаю — и кофе, и бутерброды… Где у вас кухня? — И, не дожидаясь ответа, уже зашагала по коридору как раз в нужном направлении.

Герман вздохнул. Что ж, деваться некуда, не выставлять же ее на улицу? Он по-быстрому запихал в зубы щетку и одновременно пытался пригладить непослушный ворох отросших волос. Переодевшись, Герман вышел к Светлане в синих, отвисших на коленях джинсах и трикотажном джемпере, рукава которого были оттянуты благодаря неизбывной привычке. Они свисали с плеч бесформенной тряпкой и мешком болтались вокруг запястья.

Светлана оценивающе посмотрела на Германа, хмыкнула и кивнула, соглашаясь с какой-то своей мыслью.

— Да, Герман Петрович, нам действительно просто необходимо в магазин. Нужно заняться вплотную вашим имиджем.

— З-зачем? — не понял Герман. Он недоумевающе окинул взглядом свой «прикид», стряхнул рукой небольшие соринки с джинсов и снова поднял глаза на гостью.

— А затем, что у нас с вами впереди очень много деловых встреч с самыми представительными людьми, и нужно выглядеть на все сто! — отчеканила Светлана.

Аргумент, конечно, убедительный. Но Герман пока не соглашался на совместную работу и хотел тут же возразить. Но гостья строго глянула на мужчину и пресекла на корню всяческие попытки сопротивления.

— О делах потом! Давайте пить кофе — и на шопинг.

У Германа всегда притуплялось внимание в больших торговых центрах. От скопления народа он быстро уставал и уже не мог сосредоточиться. Все походы становились автоматическими. Подобно теленку на поводке, ходил он за Светланой, не вдумываясь и не всматриваясь в калейдоскоп разноперого товара. Ему всегда было проще зайти в один обычный магазин, выбрать то, что подходит, — и не важно, есть где-то лучше, дешевле, дороже, красивее или нет. Подошло, и хорошо. В одежде он всегда был непритязательным и не придавал своему внешнему виду большого значения. «Может, и зря?» — думал Герман, наблюдая, как с особой тщательностью Светлана перебирает галстуки и отвергает сорочки, потому что слегка не тот оттенок.

— Нет, здесь ничего подходящего нет, — заключила спутница, выходя из очередного бутика, — хоть и прославленная «Планета», но тряпки тут в основном эконом-класса. А нам такое не нужно!

То, что нужно, оказалось в небольшом магазинчике в центре города, где улыбчивый консультант предложил множество вариантов самых пусть и не столь известных, но, безусловно, качественных и весьма дорогих европейских брендов.

— Длина брюк должна быть строго до середины каблука, — твердила Светлана, крутясь вокруг Германа, — и запомните, Герман Петрович, на ремень скупиться нельзя! И его нужно подбирать точно в тон вашей обуви. В идеале, к каждой паре по ремню.

Консультант довольно кивал, соглашаясь со всеми словами. И с не меньшим энтузиазмом тащил в примерочную разнообразные аксессуары — от ремней до зажимов для галстука.

— Светлана, — прошептал Герман, — у меня нет таких денег… Это же… Ужасно дорого, — выдавил он.

— О деньгах даже не беспокойтесь, — парировала Светлана, — считайте, что это аванс в счет успешного завершения проекта!

Герман не стал спорить — при посторонних как-то неудобно. Сглотнув, он послушно натягивал на себя следующий пиджак от какого-то кутюрье, а про себя думал, что вот он — крючок, теперь не сорваться, придется отрабатывать. Уж так он был воспитан — дорогие подарки принимать не умел и считал верхом неприличия пользоваться чужой добротой. А чтобы посторонняя женщина на него тратилась — такого вообще раньше с ним не случалось.

— Ну что, оформляем? — наконец-то спросил консультант с видом нескрываемого удовольствия.

Герман смотрел на себя в зеркало и видел незнакомого, шикарного, даже с некоторым лоском, мужчину. Этот, что в зеркале, был ему совершенно не знаком. И, кроме того, новоявленному супермену вовсе не хотелось снимать с себя все эти шмотки.

— Обязательно выберем потом хорошие часы, — жужжала пчелкой Светлана, — без них никак. Все обращают внимания на часы.

— Да мне в мобильном удобно время смотреть, — искренне, без всякой задней мысли, откликнулся Герман.

Консультант снисходительно хихикнул. На вид он был не юн и одет вполне прилично. Может, и не в те же марки, что предлагал своим обеспеченным клиентам, но явно дороже и благороднее по сравнению с тряпками, в которых пришел Герман.

— Герман Петрович, в наше время никто не смотрит на часы, чтобы узнать время, — воскликнула Светлана, — неужели вы и этого не знаете?! Где же вы жили? Часы — это ваша вторая визитная карточка или даже лицо, если хотите! Это как, — и она подняла глаза в поисках подходящих слов, — как гарантия, обеспечение, квинтэссенция вашей репутации делового человека.

Лицо у Германа вытянулось.

— Неужели так все сложно? — пробормотал он и еще раз посмотрел в зеркало.

Новый образ ему откровенно нравился. Пиджак, словно по нему шит, сидел великолепно. Сутулость куда-то испарилась, а руки не казались такими длинными и несуразными. Удивительно, но в этом костюме даже не хотелось оттягивать рукава. Герман выпрямился, расправил плечи, а где-то внутри просыпалась неведомая раньше уверенность. «Что ж, — пронеслось в мыслях, — новая жизнь, новая работа. Пора, наверно, идти дальше».

20 глава

Трясина

Герман вернулся уже обновленный. Теперь квартира совсем не казалась ему пустой. Он осмотрел стены взглядом хозяина и наконец испытал ощущение полного удовлетворения, что все эти комнаты в его единоличном распоряжении.

Он вытряхнул тряпки из шкафа, смел все Маринины вещи в одну кучу, еще раз окинул безмолвные останки прошлого надменным взглядом и вынес без остатка вон из дома! Этому старью, как и прошлой жизни, место на помойке.

Герман достал медную турку, решил, что хватит травить себя дешевым суррогатом — отныне только качественные и дорогие вещи, только настоящий кофе.

Аромат кофейных зерен наполнил все пространство. Герман потягивал терпкий напиток маленькими глоточками, смакуя на языке каждую каплю и наслаждаясь маслянисто-горьким послевкусием.

Сердце, словно получив новый заряд, отбивало четкий, железно-мелодичный ритм. Сумерки расползались по квартире, сглаживая углы, размывая очертания. Постепенно Герман снова услышал дыхание — но уже знал, чье оно. Знал, чью спину сейчас вновь увидит перед собой. Да, теперь он не будет останавливаться на полпути, пугаться, как тот робкий, потерянный Герман-недотепа.

Символы, как послушные овцы, шли к своему пастуху. Герман сам призывал их, управлял потоком и многоголосьем призрачного хора. Вот он — молодой, уставший и выбившийся из сил. Тот, чье сердце натянуто на струнах мелодии, где дирижер — сам Герман. Потерянная в лабиринтах вопросов душа получит направление. И Герман — тот указующий перст, голос в ночи.

Знания потекли через Германа. Он чувствовал, как программист принимает их, как наполняется осознанием его нутро, как проясняются мысли. Герман видел, как в один миг потухшие глаза вспыхнули огнем озарения, как гений просыпается в тщедушном теле.

Всю ночь тенью стоял Герман за плечами программиста. Всю ночь не прекращался поток. А поутру дирижер упал на мягкие подушки и забылся.

Какой-то звук вырвал его из объятий сна. Странное ощущение чьего-то присутствия. Глаза еще не привыкли, моргали, застеленные пеленой, и никак не могли ухватиться за какой-нибудь предмет. Герман спустил ноги, нашарил в темноте тапочки и сел на краю кровати, прислушался. В кабинете кто-то был, под чьим-то телом поскрипывало кресло. Такой привычный для слуха звук теперь, среди ночи, казался запредельным, неестественным.

Он на ощупь поплелся в кабинет. Облокотившись на дверной косяк, Герман встал в проеме и напряженно вглядывался внутрь комнаты. Постепенно в темноте начали проявляться предметы, выступая и выныривая, будто заново рождаясь из всеобъемлющей черной материи. Герман различил кресло, повернутое к нему спинкой. Постепенно стали выдаваться острые углы рабочего стола.

Как только Герман решился сделать шаг вперед и протянул к креслу руку, спинка пришла в движение. Она медленно поворачивалась, и взору открывалась фигура. Фары от проехавшей мимо машины осветили широкие плечи и греческий профиль гостя. Герман застыл. Неужели?

Кресло развернулось, и гость уже смотрел Герману в глаза ледяными, почти бесцветными, глазами.

Луна роняла свой отраженный свет на пришельца. Герман разглядел серую кожу, неровные и бугристые шрамы, которые исполосовали все лицо, отчего оно смотрелось мозаикой или лоскутным одеялом.

Накатил приступ тошноты. В этом собранном из кусочков лице он узнал Константина. Тот слегка улыбнулся почерневшими губами. В руках у него что-то трепетало. Герман присмотрелся — сочась кровью, сокращалось сердце. И вот уже был слышен ритм, ровный, уверенный. Кисло-сладкий запах окутал Германа, похолодевшие ладони вспомнили липкую, скользкую влагу.

Константин протянул руки с бьющимся сердцем. Легкая улыбка на его лице превратилась в усмешку.

Герман вдруг ощутил, что его рубашка насквозь промокла и прилипла к телу. Он посмотрел на свою грудь и долго не мог разобрать в темноте, чем пропиталась пижама. Пальцы увязли в чем-то густом. Кровь! Это кровь — ударило в висках и отозвалось головокружением. Герман заглянул за пазуху и увидел зияющую, слегка поблескивающую гладкой слизистой, дыру в области сердца.

Константин хохотал, сотрясая стены. Герман судорожно нащупывал рану. Неужели это мое… мое сердце? Вдруг пальцы натолкнулись на что-то твердое. Герман вытащил из своей груди керамический сосуд — вытянутый кувшин с двумя ручками по бокам. Удивленно рассматривал его в каком-то странном оцепенении. Только сейчас он вдруг подумал, что совсем не чувствует боли. «Может быть, я уже мертв?»

На сосуде раскинул лапки плоский черный жук. Над головой он удерживал красный круг. «Скарабей», — всплыло в памяти у Германа. Да, точно такой же… Такой же жук на головке кинжала. Но что все это значит?

Герман хотел заглянуть внутрь сосуда, но не успел поднести его к лицу, как глиняный кувшин рассыпался в прах и песчаной метелью унесся в глубь темной комнаты. Фигура Константина медленно распалась и также песчаной змейкой уползла в черноту.

Очнулся Герман у себя в кабинете, на том самом кресле. Солнце вовсю сияло, заполняя комнату ослепительным светом. Герман ощупал грудь — никаких следов. Рубаха сухая, без единого пятнышка, и руки — руки чистые. Он вздохнул — привиделось, это просто сон. А ломать голову над тем, как он очутился в кабинете, даже не хотелось. Забыть! Забыть и жить дальше.

Но все-таки странное ощущение, что с тем унесенным вихрем сосудом Герман потерял что-то важное… Необъяснимое чувство не оставляло, подавало слабый голос, еле различимый среди окрепших амбиций и надежд на красивую жизнь.

21 глава

Разговор с тещей

Звонок разрывался. Трезвонил и трезвонил. Герман выскочил из ванной, наспех накинув банный халат. Замешкавшись пару минут в коридоре в попытках попасть на ходу в тапок, он подбежал к двери и прильнул к глазку.

«Не дышать, стоять тихо, и она уйдет, — Герман притаился, — нет дома. Никого нет дома, чего так трезвонить?»

Но звонок не унимался, уже изрядно действовал на нервы.

За дверью раздался знакомый женский голос:

— Герман, я знаю, что ты дома. Консьержка сказала, что ты никуда не выходил.

Герман набрал в легкие воздуха и повернул щеколду замка.

— Здравствуйте, Анна Борисовна! Что ж вы такая нетерпеливая? Я в душе был и не слышал. Вот чуть шею себе не сломал, пока домчался.

Женщина зашла в квартиру, окинула Германа взглядом и, похоже, вполне удовлетворилась таким ответом. Герман стоял, прикрываясь халатом, который не успел даже перетянуть пояском, волосы сосульками липли к лицу, и по ним стекали маленькие ручейки.

— Иди уж, вытрись как следует, а то еще простынешь, — уже более мягким и ровным тоном произнесла теща. — А я тебя на кухне подожду. Соображу пока что-нибудь. Поди, голодным сидишь?

Герман не стал спорить, молча пошел в ванную и тщательно приводил себя в порядок. Во-первых, негоже перед тещей в таком виде расхаживать. А, во-вторых, потянуть как можно дольше времени тоже хотелось. Ведь к гадалке не ходи — разговор предстоит не из приятных. Иначе не стала бы она так настойчиво ломиться в дверь.

Анна Борисовна тем временем развела на кухне бурную деятельность. На сковородке шкворчала и плевалась маслом глазунья. Вызывающий обильное слюноотделение аромат закинул свои удочки в каждый уголок квартиры. Гостья явно чувствовала себя как дома. С деловым видом нарезала тоненькими ломтиками колбасу, прозрачными пластинками сыр. Все, что завалялось в холодильнике, пошло в дело. И хотя запасы были весьма скромными, но, как говорят, настоящая хозяйка всегда из ничего сможет сделать отменный салат и сварить суп. До супа дело не дошло, но вот яичница, горячие бутерброды и кофе уже стояли на столе к приходу Германа.

Зять предстал перед ней в дорогой рубашке кремового цвета, брюки светились новизной, и по последней моде подчеркивала отделочная строчка идеально ровные стрелки. Хоть Анна Борисовна никогда не видела Германа при таком параде, виду не подала. Но про себя отметила, что раньше любимый зять не баловал себя статусной одеждой и вообще имел скорее схожий со своими студентами стиль небрежной неряшливости.

— Готово уже все, садись, — деловито распорядилась теща и налила себе чашечку кофе.

Для поддержания марки Герман поднес к носу горячий напиток и с театральной важностью произнес:

— Растворимый? Мама, я давно уже не пью растворимый кофе, есть же нормальный. Зачем вы травите себя этой гадостью? — и выплеснул содержимое кружки в раковину.

Анна Борисовна удивленно приподняла брови, посмотрела на свою чашку и уже с меньшей деловитостью ответила:

— Меня и такой устроит… А ты изменился.

— Ну многое изменилось, знаете ли…

— Нда…

И оба замолчали, видимо, в поисках новой темы для разговора.

Герман приступил к поеданию яичницы и с видом заботливого зятя поинтересовался:

— А вы что же? Не будете?

— Да ешь, — махнула рукой теща, — я не голодная.

Герман с аппетитом жевал, стараясь не смотреть в сторону Анны Борисовны. Конечно, он понимал, что тянуть с разговором вечно не получится. Но коли не он ворвался в чужую квартиру, так и начинать не ему.

— На работе у тебя как? — начала Анна Борисовна с дежурного вопроса.

«Издалека подходит, — подумал Герман, — совсем не работа ее беспокоит».

— Все нормально, — отделался Герман кратким ответом и с аппетитом откусил приличный кусок от горячего бутерброда. Расплавленный сыр потянулся тоненькими ниточками, так что Герману пришлось воспользоваться салфеткой. Но он был и рад отвлечься на что угодно, лишь бы не вдаваться в подробности, о которых и вспоминать не больно-то хотелось.

Анна Борисовна поправила рукой и без того идеально уложенную прическу в форме ракушки, что всегда неизменно украшала ее голову. В сочетании с приятным пепельным цветом волос, отдававшим когда-то в молодости рыжиной, такой элегантный завиток придавал Анне Борисовне некоторую благородность и шарм. Серые глаза смотрелись маленькими на круглом, с пухлыми щечками, лице. В девичестве она была простой русской девчонкой с типичной славянской внешностью. В пятьдесят один год Анна Борисовна сумела сохранить свежесть и энергичность. В силу природной пышности она имела аппетитные округлые формы, что играло даже в плюс. Ведь морщинок у таких пухленьких дам намного меньше, а лица всегда светятся молодостью и каким-то внутренним радушием.

Герман всегда хорошо относился к теще. Никаких проблем и разногласий между ними не возникало, и уживались они довольно дружно. Но в свете последних событий общаться с ней было тяжело.

— Ты был у нее? — с видимым напряжением выговорила гостья.

«Ну вот, наконец-то, ближе к делу», — подумал Герман, но облегчения не наступило. Наоборот.

— Да, — коротко бросил он и сделал вид, что полностью поглощен поеданием бутерброда.

Женщина вздохнула. Было видно, что это обрадовало ее, напряжение немного отступило, и она уже смотрела на Германа потеплевшим, материнским взглядом.

— Она тебя очень любила… кхм. — Она поперхнулась, откашлялась и исправила оговорку: — Любит. Конечно, любит.

— Анна Борисовна, давайте не будем об этом, — резко остановил ее Герман, — я уже сделал выводы, мне все ясно. И обсуждать это я не хочу! Ни с кем! А с вами особенно!

Герман резко встал из-за стола, показывая, что тема себя исчерпала, а гостье пора и честь знать.

Но Анна Борисовна не собиралась так легко сдаваться. Она схватила Германа за рукав и умоляюще простонала:

— Герман, постой, нам надо поговорить.

Герман снова сел на стул и уставил на тещу глаза.

— Я пришла сюда не просто так, я должна кое-что тебе сказать. И не уйду, пока ты не выслушаешь.

— Хорошо, Анна Борисовна, я вас слушаю, — стиснув зубы, процедил он.

Она немного успокоилась, ослабила хватку и перевела дух.

— Ты ведь знаешь, отец Марины давно пропал, — начала Анна Борисовна, — он был безумно красивым, статным. — Она закрыла глаза.

Герман понял, что вспоминать женщине своего бывшего и единственного мужа тяжело. Она пересилила себя и продолжила:

— И со взрывоопасным характером, он добивался всего, чего хотел, а если что-то не получалось, то это была катастрофа. — Анна Борисовна отпила немного кофе. — Константин совсем был другим, хотя упорства в нем тоже хватало. Ну, ты знаешь.

— Да уж, — сухо ответил Герман.

— Он ведь не просто пропал. — Женщина сделала паузу и посмотрела на Германа.

— В каком смысле? — поинтересовался он.

Марина рассказывала ему эту историю в общих чертах. Да и что она могла знать? Его жена тогда была совсем ребенком, так что помнила какие-то бессвязные обрывки, которые оценить и осмыслить по прошествии стольких лет просто невозможно. Подробности знала исключительно со слов матери. Пропал отец без вести в Крыму, во время летнего отпуска. Будто сгинул, как в землю провалился.

— Они с Константином были погодки, Вова на год старше… И все время соперничали. Но все равно любили друг друга, как я думала…

Анна Борисовна замолчала. Она словно ушла на какое-то мгновение внутрь себя. Будто вспоминала те далекие дни и хотела убедиться, что ее ощущения остались такими же верными и по сей день.

— А тут им вдруг приспичило поехать в Крым, мол, посмотреть на родные места, где жили их предки, историческую родину, так сказать, — продолжила она, — и это Константин подбил Вову. Ведь столько поколений уже тут жили, а чего-то же потянуло их туда… Вот и поехали мы всей семьей. Вова там и пропал, — голос у женщины дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, — даже тело не нашли, ничего…

— Мне жаль, — выразил сочувствие Герман, — но такое случается, люди пропадают, что в этом странного?

Анна Борисовна бросила короткий взгляд на Германа, потом отвела глаза в сторону и тихим, с хрипотцой, голосом продолжила:

— Дело в том, что… — Она снова замолчала, а потом, как бы опомнившись, уже другим тоном, более бойким, продолжила: — Когда мой муж пропал, мы остались совсем одни. Марина еще малышкой была. Константин заменил ей отца. Можно сказать, он воспитал ее. И она была к нему привязана. Понимаешь? Как к отцу…

Герман смотрел на тещу и не мог понять, то ли ей тяжело сказать что-то важное, то ли она просто хочет оправдать свою дочь.

— Анна Борисовна, — Герман старался сдерживаться, — Марина врала мне. Я уличил ее во лжи, но… Вам это знать не обязательно. Факт остается фактом — она не всегда была со мной честна. Поэтому все может быть…

— Не знаю, о чем ты, но… Константин был для нее… отцом! — Женщина снова умолкла на секунду. — На самом деле он — настоящий отец Марины.

Герман смотрел на тещу в изумлении. На несколько секунд он потерял дар речи.

Анна Борисовна посмотрела ему в глаза и добавила:

— И Костя знал… Он знал, что Марина его… Теперь понимаешь, почему я считаю, что Вова не просто пропал?

— А… а… Марина? Она знала?

Анна Борисовна отрицательно мотнула головой.

— Об этом никто, кроме меня и Кости, не знал, — она отпила немного из чашки, — это вечное их соперничество…

— А вдруг она хотела отомстить за исчезновение отца? — Герман сам удивился появившейся только что мысли. Если сама мать все эти годы считала, что исчезновение мужа не случайно, то подобные мысли могли проникнуть и в Маринину головку.

— Что ты? — Теща вытаращила на него глаза. — Марина — и отомстить, да ты что?

Герман молчал. Он не мог прийти в себя от потрясения.

— А все остальное, ну ты понимаешь, просто исключено. Не было ничего такого… — добавила Анна Борисовна.

— Но она обманывала меня…

— Ты должен верить! Это же твоя жена. Ты знаешь ее как никто другой! Я точно могу тебе сказать. — Женщина пристально посмотрела Герману в глаза и добавила: — Марина ведь о многом со мной делилась. Если бы она разлюбила тебя, я бы знала.

— Не надо, Анна Борисовна!

— Нет, послушай! — настояла теща. — Я знаю, вы ссорились. Марина обижалась, что вы нигде не бываете. Знаешь, но ведь это не ее мысли. Подруга какая-то появилась у нее в последнее время. И она Маришке весь мозг выела, что та достойна большего, лучшего. Вот и загорелась дочка идеей, чтобы ты нашел хорошую работу, где бы тебя оценили. Но она и не думала от тебя уходить, совсем нет. А чтобы врать? Марина не такая.

«Что за подруга? — думал Герман. — Снова какая-то подруга на горизонте. Совпадение или…»

— Мы должны помочь ей вернуться, — чуть не плача продолжала Анна Борисовна. — Ведь кто, если не мы? Она придет в себя и все расскажет.

— Не знаю, не знаю, — Герман покачал головой, — я уже совсем ничего не понимаю…

— Вдруг она не вернется к нам? — Анна Борисовна уже не могла удерживать слезы, которые вмиг оросили ее круглые щеки.

Герман попытался успокоить тещу, неловко похлопал по плечу и пробормотал:

— Ничего, ничего, ее же лечат там…

Но сам слабо верил в свои слова, потому как видел, что нет Марины — одна оболочка, не способная чувствовать, слышать, лишь футляр от человека.

— Лечат, лечат — только калечат, — всхлипнула теща, — как там можно прийти в себя? Это же невозможно! Ты же был там. Жуткие, жуткие стены.

Анна Борисовна, утерев глаза, засобиралась.

Уже на пороге она посмотрела на Германа с отчаянной надеждой, словно он — единственная соломинка, способная вытащить ее дочь из омута.

Герман проводил гостью и поймал себя на мысли, что при взгляде на строгий и сдержанный наряд всегда с подчеркнутой талией он вспоминает жену. А от этого становилось больно, душа сжималась. Он поторопился закрыть дверь и подумал, что лучше бы не встречаться больше с тещей — слишком много в ней той, что он так старается забыть.

В голове Германа мысли крутились, одна вытесняла другую, но потом также растворялась в глубине сознания… Он не мог прийти в себя от услышанного. Хотя… какое отношение имеет он к тайнам чужой семьи? Но многое объясняется: это неуемное желание Константина участвовать в их семейной жизни, навязанная помощь, от которой невозможно отказаться. А работа… Да, понятно, что он хотел привлечь зятя, сделать бизнес семейным. Сколько тайн! Сколько!

А он-то думал, что все знает о семье своей жены — простой, в сущности, рядовой русской семье. Даже греческие корни не так удивляли. Их отголоски остались только в экзотической фамилии да разве что в тяге к солнцу, теплым краям. Как Марина просилась на море! Удивительно, что эти люди почти всю жизнь провели в сибирском городе с суровым климатом, вечно кутающиеся в теплые свитера и мечтающие о морском прибое и горячем песке. У Германа даже сердце сжалось от вдруг нахлынувшей жалости. Снова вспомнился тот солнечный зимний день, когда они ходили с Мариной на «Столбы». Трескучий мороз, и она — вся белая на белом, в ослепительном снежном пейзаже. И голубые глаза. Как они блестели тогда холодным прозрачным блеском, как льды Антарктиды, словно из этого льда и высеченные. Дитя снега и солнца… А если и правда ничего не было? Но тут же вспомнились слова лысоватого соседа, как вживую представились «ахи-вздохи характерные», и стало еще противнее.

«Если он — отец, то все это просто омерзительно…»

И как такое могло случиться у него — Германа! — под боком?

«Разве такое можно пережить? Разве можно такое понять? И зачем она мне рассказала? Зачем мне все это? Не хочу знать, не желаю. И это исчезновение отца, вернее, того, кого жена считала своим отцом, эти намеки на неслучайность. Почему я должен что-то понимать? Не хочу, не хочу понимать. Мы жили рядом с убийцей? Или я жил с убийцей? Может, Марина узнала и… Даже думать страшно».

А что за подруга? Какая-то еще подруга… Марина не рассказывала, что с кем-то знакомилась в последнее время. Странные совпадения. И у Олега вот тоже. Кстати! Олег! Герман вспомнил письмо, о котором с интересом дознавался следователь на допросе. От одних только этих слов Германа бросило в дрожь. Он бы и сам хотел знать, что бы это значило.

Так и стоят в глазах две строчки, тремя смайликами смеющиеся в лицо: «Герман Петрович, я кое-что обнаружил в ваших цифрах — за такое и убить можно (три смайлика подряд). Не объяснить в двух словах, обязательно надо встретиться!»

«А что, если его убили?» — вдруг проскочила мысль. Герман отмахнулся. Что за бред? Ничего такого в его цифрах не было. Насмотрелся парень каких-нибудь шпионских боевиков, вот и напридумывал что-то. Но зачем тогда лезть в петлю?

«Надо бы разузнать, — решил Герман, — лучше я докопаюсь до правды, чем это сделает полиция. Мало ли что…»

22 глава

Совпадения или?

Порог университета он перепрыгнул летящей, уверенной походкой. В своей неотразимости Герман ни минуты не сомневался. Теперь на его плечах сидели вещички непростые, такого джентльмена хочешь не хочешь, а всерьез принимать будешь.

— Герман Петрович, вы ли это? — воскликнула аспирантка Олечка.

Девушка не могла скрыть своего восторга и не отводила от преподавателя зачарованного взгляда.

— Я, Оля, я, — самодовольно ответил Герман, — сегодня семинар у второй группы ты ведешь?

Оля кивнула в ответ.

— Замечательно, — проговорил Герман, крутясь у зеркала в тесном методкабинете и поправляя лацканы пиджака, который и так сидел отлично.

— Так… это… Герман Петрович, вас же вроде как отстранили, — замялась Оля, отойдя от удивления.

— И что? — Герман поднял брови и посмотрел на аспирантку так серьезно, как только мог. — Мне надо поговорить с одним студентом.

— Ой, Герман Петрович, боюсь, это очень не понравится Степану Федоровичу, — пропищала Олечка с жалобным выражением лица.

— Посмотрите, что я вышила на выходных! — залетела в кабинет Зинаида Ивановна. — О! Герман Петрович? Здрасьте-здрасьте! Как ваши дела?

— Прекрасно! — отчеканил Герман.

— Вот и замечательно, — подхватила Зинаида Ивановна, — я вообще считаю, что вам давно пора было.

— Что пора? — не понял Герман.

— Увольняться отсюда к чертовой бабушке! Наконец-то работу нашли нормальную, вон и прибарахлились. — Зинаида Ивановна с любопытством рассматривала новый наряд коллеги. — Хоть заживете теперь как человек.

Герман нахмурился, но отвечать не стал. Не хватало еще вступать в спор с пожилой дамой. Он совсем не для этого сюда явился.

Зинаида Ивановна тем временем вытащила из пакета натянутое на рамку и запрятанное под стекло полотно с вышивкой.

— Вона че, полюбуйтесь. Правда, красотень? — И с довольным видом стала примерять свою работу на стену, подыскивая местечко получше. — Где будет всем видать? Тут? Ну как?

Герман присмотрелся и обомлел. Столько совпадений уже наводило на мысль… Но мысль эта никак не могла оформиться во что-то удобоваримое и определенное.

— Что это? — спросил он.

Зинаида Ивановна искренне обрадовалась проявленному интересу к своей вышивке.

— Это скарабей, символ такой — е-ги-пет-ский. — Последнее слово она чуть ли не по слогам произнесла, делая на нем особое ударение.

— Да-да, скарабей, это я знаю, видел, — забормотал Герман, — а что за символ, что он означает?

— Ой, да много чего, — махнула рукой методистка в предвкушении интересной беседы, — такие амулетики из Египта сейчас все везут, с этими скарабеями. Кто на удачу, кто для денег.

— Как это — для денег? — не понял Герман.

— Ну говорят, что он успех в работе приносит, денежное благополучие.

— Ага, — с воодушевлением вставила Олечка, — я еще слышала, что скарабей был символом ученика и его пути к мудрости. Как раз для нашего университета, Зинаида Ивановна. И так красиво получилось.

Зинаида Ивановна осталась довольна произведенным впечатлением. Она уже отыскала гвоздик и вскарабкивалась на стул, чтобы забить его незамедлительно в стену.

Герман же недоумевал — столько разных значений у одного символа. И почему он преследует его? Да разве можно слушать бредни пожилой женщины, которая верит во все приметы и каждому слуху? И все-таки…

«Надо бы прогуляться до нашего историка, — решил Герман, — но потом. Сейчас есть дела поважнее».

Только Герман направился к выходу, чтобы успеть до начала ленты переговорить с Иркой Кастинцевой, как в методкабинет заглянул Проскуров. Уткнувшись взглядом в парадную фигуру Германа, он помрачнел.

— Герман Петрович? Какими судьбами и чем обязаны? — сердитым тоном, с видом нахохлившегося гусака протарабанил он.

— Здравствуйте, Степан Федорович, — спокойно ответил Герман, — остались кое-какие дела.

— Слушаю вас. Что за дела?

— Не к вам.

Искры негодования вспыхнули в маленьких глазенках завкафедрой. Он выпрямился, выпятил вперед живот и с гордо поднятой головой заявил:

— Хочу напомнить вам, что вы отстранены от работы. И было бы хорошо, если бы вы понимали всю щекотливость ситуации. Надеюсь, вы не вздумаете подойти к студентам?

— Вздумаю, — спокойно ответил Герман, — разве мне это запрещали? Никаких предписаний мне не выписывали.

Олечка, стоящая за спиной у Германа, замерла от страха. Еле дыша наблюдала за ходом беседы, которая с каждой минутой становилась все напряженнее. Сжав ладонь в кулак, она поднесла ее к лицу, только прикусить не успела.

— Герман Петрович, в ваших интересах таких глупостей не совершать, иначе я буду вынужден, — голос завкафедрой перешел на писк, — сообщить куда положено!

— Степан, к чему этот концерт? — не выдержал Герман. — Ты же прекрасно знаешь, ничем я не опасен.

— Я попросил бы! — Проскуров сделал глубокий вдох, потом выдохнул и уже более спокойно продолжил: — Я понимаю, тебе нелегко. Да еще эти неприятности с женой, которые, кстати, все усложняют, да-да, усложняют.

— Да это-то тут при чем?

— Ну как же? Студент повесился, а жена в психушку попала, — выпалил завкафедрой, — думаешь, ни при чем? А я вот считаю, что, как только родители или журналюги узнают, нас на кусочки порвут. — Проскуров рукавом пиджака одним махом протер потный лоб и голосом на тон выше протянул: — Мы тебе сочувствуем, нда… Но все-таки лучше бы ты написал по собственному и не появлялся здесь. Так считаю не только я.

От упоминания жены Герман вспыхнул. «Откуда они могут знать?! — негодовал он внутри. — Да какое ему дело? Приплел сюда еще и Марину. Мерзавец!»

— Не собираюсь я увольняться, — возразил Герман, — не буду писать по собственному, и нечего мне навязывать!

Завкафедрой покачал головой и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

— Герман Петрович, — робко протянула Олечка, — мне пора уже на семинар. Время…

«Не успел», — пронеслось в мыслях у Германа.

А Олечка мялась и пыталась что-то сказать. Было видно, как она мучительно подбирает слова, не решаясь просто попрощаться и уйти.

— Оля, — вдруг обратился к ней Герман, — видимо, мне пока и правда со студентами лучше не разговаривать. А то понапридумывали тут бог знает что…

Олечка радостно закивала.

— Можете выполнить одну просьбу? — продолжил Герман.

— Конечно!

— Узнайте, пожалуйста, телефон Иры Кастинцевой. — Герман перешел на шепот, дабы не привлекать внимание погруженной в свои дела Зинаиды Ивановны. Хотя женщина была глуховатой, но все-таки не стоило искушать судьбу.

На Олечкином лице нарисовалось недоумение.

— Очень надо, я ей конспекты свои давал, а они мне нужны срочно, — пришлось соврать Герману. — Только очень вас прошу, никому не говорите. Сами видите, всяко понять могут…

— Ну хорошо, Герман Петрович, — вздохнула Оля, — я посмотрю в личном деле у нее или через студентов узнаю.

— Да, Олечка, постарайтесь, пожалуйста! И позвоните мне сразу.

23 глава

Трудовые будни новой жизни

— Представляете, я все никак не мог решить эту проблему, — воодушевленно вещал Сергей, — а тут — бац! — и пришла нужная мысль. И сразу все на свои места встало.

Герман расположился в кресле своего нового офиса. На стене, к которой примыкал стол, в черной рамке висел громоздкий портрет бывшего директора. Светлана с довольным видом суетилась вокруг и вставляла свои ремарки, прерывая на минуту речь программиста.

— Понимаете, кто наш конкурент? САП[2], конечно. А вы видели его интерфейс? А искать что-нибудь там пробовали? — Программист явно был в ударе.

Герман наблюдал за молодым человеком и удивлялся столь разительным переменам. Но что-то настораживало его в этом перевоплощении. Уж больно возбужденным казался Сергей, и этот болезненный блеск в глазах, словно намек на легкое помешательство. Казалось, что еще чуть-чуть, и натянутая струна лопнет. Программист побегает как заведенный да встанет — уйдет весь заряд, сядет батарейка. Неуютно стало от этих мыслей, Герман потянулся рукой к воротнику, захотелось глотнуть свежего воздуха.

— Ну а чем их один-эс-ка не устраивает? — задал резонный вопрос Герман.

И тут ему пришлось выслушать про нетривиальную модульную архитектуру системы, предлагаемой главным конкурентом. Про главное преимущество — «фичу», как выражался воодушевленный программист, который расплескивал, словно через края переполненного стакана, энтузиазм, отчего создавалось такое впечатление, что он давным-давно написал нечто гениальное — программу, которая заткнет за пояс даже самых крупных игроков на рынке. И не обязательно Герману вникать во все эти тонкости — он сам уже все проанализировал, продумал и готов выдать на-гора минимум дюжину решений.

— Так в чем наша задача?

— Написать такую систему, которая бы совмещала в себе все возможности наших конкурентов и одновременно идеально бы подходила под бизнес-процессы заказчика.

— Да, и надо иметь в виду, — подхватила Светлана, — что в перспективе Константин надеялся вывести этот продукт на рынок. Понимаете? Сначала мы разработаем индивидуальный проект, обкатаем его на нашем клиенте, а потом уже сможем предложить и коробочный продукт. Ведь эти заграничные решения ой как дороги, а у нас не любят выкидывать деньги на ветер. Русский человек халяву любит. Мы, конечно, на халяву ничего не будем предлагать, но по сравнению с расценками того же САПа очень на то будет смахивать — невозможно отказаться. Зачем, как говорится, платить больше? Ах, жаль, что этот слоган уже придумали до нас.

— Очень смелые планы, — задумчиво произнес Герман.

— Еще бы! — воскликнул Сергей.

— Так, — продолжил Герман, — а в чем заключается моя помощь?

Сергей набрал полную грудь воздуха и приготовился с тем же энтузиазмом излагать, но Герман предупредительно попридержал его порыв:

— Только кратко, пожалуйста! Так, чтобы я понял, а в тонкости потом сам вникну.

— Угу, — кивнул Сергей, — для технического задания нужно сначала изучить и очень подробно описать все бизнес-процессы. А это очень большой холдинг. Нужно соображать во всех этих схемах, в том числе и финансовых, налоговом учете, формировании себестоимости и все такое. Я-то программист, мне как напишут, так я и запрограммирую. Но во всех этих движениях, обязательных формах и прочей мелочовке я же ни бум-бум.

— Понятно, — вздохнул Герман.

Проект ему показался, бесспорно, интересным. Но как это было далеко от преподавания, от горящих глаз студентов. «Впрочем, может, не так и плохо переключиться на что-нибудь другое, расширить сферу своих компетенций, — подумал Герман, — тем более что к студентам меня и на пушечный выстрел Проскуров не подпустит».

Запиликал мобильный, высветился номер аспирантки. Герман тут же вспомнил о своей просьбе и сразу принял вызов.

— Алло, Герман Петрович? Здравствуйте!

— Да, Олечка, добрый день!

— Я узнала телефон Иры. Вам есть где записать?

Герман окинул взглядом поверхность рабочего стола, на котором разложены кипы бумаг с графиками, диаграммами, какие-то аналитические записки, а вот ручки или хотя бы карандаша в поле зрения не попадалось. К тому же устремленные на него две пары глаз смущали Германа, и он поспешил свернуть разговор:

— К сожалению, мне сейчас неудобно, негде записать. Вы не могли бы мне эсэмэской отправить?

— Конечно, Герман Петрович, я сейчас напишу.

— Да… и спасибо вам, Олечка, большое!

В трубке раздались гудки, и Герман вернулся к прерванному разговору.

Через час оживленного обсуждения он уже не мог воспринимать информацию, ключом бьющуюся из Сергея. Ему надо было посидеть в тишине, обдумать, прийти в себя. А сейчас возникало ощущение, что мозги вот-вот закипят, как любили выражаться его студенты.

— Так, давайте сделаем перерыв, — перебил всех Герман, — надо обдумать, переварить то, что есть. А то я уже не успеваю за вами.

— Отлично! — подхватила идею Светлана. — Я сварю кофе.

Сергей вздохнул. Всем своим видом он выражал нетерпение. Ему хотелось сейчас, как можно скорее выплеснуть все, что он знает о проекте, что наработал за все предыдущие месяцы, выдать на-гора все, до единой мелочи, и именно в этот момент, чтобы потом пойти дальше. Даже не пойти, ему хотелось бежать, нестись галопом. Немного разочарованный, что его прервали, Сергей поплелся к себе, в тот самый просторный кабинет с окнами, где умещалось несколько рабочих мест.

Герман откинулся на спинку мягкого, кожаного кресла и прикрыл глаза. Светлана, часто цокая, вошла в кабинет. Шлейф кофейного аромата протянулся за ней, заключая офис в свои терпкие объятия.

— Устали, Герман Петрович? — заботливым голосом спросила Светлана и аккуратно поставила перед ним чашечку эспрессо.

— Да, немного.

— Ничего, постепенно войдете в курс, и пойдет все как по маслу. Поначалу всегда новая задача кажется такой страшной и невыполнимой.

Герман улыбнулся. Глоток бодрящего напитка немного привел в чувства. Да и Светлана, надо признать, была отменным баристой. Кофе получался великолепным, как в лучших кофейнях. Хотя Герман не ходок по дорогим заведениям, но иногда все же позволял себе, когда Марина затаскивала его посидеть в каком-нибудь уютном кафе.

— Как у вас на работе? — вкрадчиво спросила Светлана. — Студенты не донимают? Это, наверно, нелегкая задача — заставить нынешнюю молодежь учиться.

И она изобразила на лице ироничную улыбку, мол, сочувствую, но восхищаюсь.

— Да…

Герман вздохнул и отставил чашку. От теплого напитка и обволакивающего аромата он расслабился. Захотелось с кем-то поделиться накопившимися переживаниями. И Светлана показалась ему искренней, заботливой соратницей.

— Я говорил уже, что у меня сейчас что-то вроде отпуска, — начал он издалека, еще колеблясь внутри, стоит или не стоит грузить новую коллегу своими проблемами.

— Да-да, говорили, но сейчас ведь еще не закончился учебный год? — Светлана смотрела прямо в глаза с видом заинтересованным, и все тело ее обращено было к Герману, выказывая участие.

— Не закончился, — подтвердил Герман, — но кое-что случилось, весьма неприятное… Один студент, мой дипломник, повесился.

— Да вы что? — Светлана всплеснула руками.

Герман придвинулся ближе к собеседнице и полушепотом продолжил:

— Но, мне кажется, ему кто-то помог…

— Как это? — удивилась Светлана. — В каком смысле?

— Я и сам пока не знаю. Но история эта не так проста. Понимаете, не было никаких причин, он, в общем-то, был довольно удачливым парнем. Ну и есть еще моменты, которые меня смущают. Я хочу поговорить с его одногруппницей, выяснить, может, он что-то ей рассказывал или она чего знает…

— Да-да, правильно, — закивала Светлана, — это интересно… Но а что же полиция?

— Да что полиция? Допрашивают всех… Разве они что скажут?

— Ну да, — прошептала Светлана и смотрела на Германа, широко раскрыв глаза.

На минуту в кабинете повисла тишина, неудобное молчание.

Откашлявшись, Светлана стала сгребать чашки. Звон посуды вывел Германа из минутного оцепенения. «Что ж это я? — думал он. — Теряю время! Надо звонить прямо сейчас».

Герман нашел эсэмэску от Ольги, потом набрал номер и застыл в ожидании.

— Алло! Алло! Ира?

— Да… А кто это? — спросил голос на том конце.

— Это Темный Герман Петрович.

— Здравствуйте, Герман Петрович! — произнесла студентка. В ее голосе чувствовалась нотка непонимания. Услышать преподавателя, который не имел раньше привычки звонить ученикам на сотовый, для нее было неожиданностью.

— Ирочка, у меня есть некоторые вопросы по поводу Олега. Давайте где-нибудь встретимся… Нет-нет, ничего такого… Не переживайте. Просто мне нужно задать пару вопросов, кое-что выяснить. Да! Да! Сегодня? Хорошо, в восемь я смогу, да. Вот и отлично, договорились!

Герман положил мобильный телефон на стол, нацарапал на квадратном стикере адрес и с облегчением вздохнул. Все это казалось странным — спору нет. И понятно, что Кастинцева насторожилась. Скорее всего, ее уже успели допросить. Но, слава богу, она согласилась встретиться. На улице, на людном месте — это она осторожничает. Молодец! Умная все-таки девчонка.

Осталось только дожить до восьми часов вечера. В груди что-то сжималось в комок, то ли от волнения, то ли от предчувствия чего-то нехорошего…

Сославшись на необходимость поработать над проектом, обдумать в уединении, чтобы ничто не отвлекало от работы, Герман закрылся в своем кабинете и погрузился в поиски тайного смысла преследующего его символа.

Забив в поисковую строку «символ скарабея», Герман приготовился к длительному изучению всевозможных исторических статей. На экране высыпался список с заголовками: «Скарабей — талисман для защиты своего хозяина», или «Скарабей — священный жук». Его вниманию также предстал целый ряд картинок, на которых он сразу же узнал и жука, что на кинжале, и того, что ему привиделся во время ночного побоища.

Он начал чтение с первого пункта. Но, уже дойдя до четвертого, обнаружил, что совсем запутался в разнообразных значениях этого символа. А публикации, от длинных статей до коротких заметок, повторяют практически один и тот же текст. Единственное, о чем Герман сделал вывод, — жук непростой. Но вот при чем тут Египет и греческий кинжал? Ответа он так и не нашел. Видимо, общей информации для разгадки недостаточно.

«Надо бы поговорить с историком, — снова всплыла в памяти недавняя мысль. — Может, он доходчиво мне объяснит».

С историком он дружбы не водил, но взаимное уважение они друг к другу испытывали. Мужик он нормальный, как считал Герман, дельный. И в области своей преуспел — монографии, статьи в приличных изданиях, даже столичные столпы научной мысли не гнушались изредка ссылаться на некоторые его работы. Герман был уверен, что коллега не пошлет его, в беседе не откажет.

Постепенно офис освобождался от посторонних звуков — все меньше хлопали двери, реже слышались чьи-то голоса за стеной. И хотя в кабинете Германа не было окон, чувствовалось, что день угас и вечер подступил к порогу. Сергей заглянул, попрощался. Светлана тоже куда-то умчалась. Герман остался один, возможно, не только в их маленьком помещении, но и во всем корпусе.

Чтобы успеть к восьми, надо бы уже выходить. Он выключил компьютер, потер уставшие глаза. Сгреб бумаги в кожаный, приобретенный недавно в одной приличной галантерее, деловой портфель, застегнул металлическую пряжку и покинул засыпающий офис.

Ира Кастинцева жила недалеко от главного корпуса университета, в спальном районе, который не отличался особым разнообразием — дома все были однотипные, панельные, в серо-белой гамме. А вечером они сливались в одну грязно-серую массу и выглядели, как двое из ларца, одинаковых с лица.

Герман приближался к указанному месту встречи — во дворе П-образного дома с аркой. Как только он подошел к черному прямоугольному проходу, который смотрелся огромной дырой в стене, услышал женский визг.

Герман прислушался — крики повторились, голос доносился со двора, сразу за аркой. Ускорив шаг, Герман вглядывался в глубину проема, который уже провалился в вечерние сумерки. Там в мутной пелене глаз уловил движение, мужские крепкие спины — две… Нет, три…

— Руки убери! Убери руки! Помогите!

Часть III

Под знаком скарабея

24 глава

Темный монолог

Тонкая, щуплая рука с безупречным маникюром аккуратно, почти беззвучно положила невесомый смартфон на рядом стоящую тумбочку. Комната утопала в полумраке. Лишь тусклый, приглушенный куполовидным абажуром из плотной ткани свет, отбрасываемый торшером на резной деревянной ножке, словно проецировал полупрозрачный силуэт на мягкое кресло.

Извивающейся змейкой поднимался вверх и растворялся под потолком белый столбик табачного дыма.

Силуэт слегка пошевелился, вздохнул и подобрал стройные и невероятно гладкие ножки под себя.

— Он думает, у меня кишка тонка… Посмотрим. Так просто от меня уже не отделаешься. Емупридется это признать и выполнить наш уговор.

Женщина встала и прошлась по комнате. В задумчивости остановилась возле окна, поднесла тоненькую сигарету к губам, которую очень изящно держала — между средним и указательным пальцем, слегка зажимая. Ладонь при этом выглядела расслабленной, будто рассекала волны, плавно, не торопясь.

— Этот Герман Петрович совсем освоился. Похоже, чужая шкура пришлась ему по вкусу… Что ж… Как он ловко занял место Константина, не моргнув. Уже заходит в офис как хозяин. А вокруг него все так и прыгают, в рот заглядывают. Конечно, к красивой жизни быстро привыкаешь.

Она развернулась, ловко стряхнула пепел на блюдечко и вернулась к креслу.

— Но это дело времени. Я не собираюсь спокойно смотреть, как этот сорокалетний недоумок растрачивает доставшийся ему так легко дар. Мой дар! И мой по праву. Сначала Константин, этот высокомерный выскочка, обошел меня — заполучил то, что не ему предназначалось. Теперь Герман влез. Ничего…

Она сделала еще одну затяжку и погасила сигарету.

— А этот думает, что я без него не справлюсь. Да он вообще мне не нужен. Хотя… Нужен, конечно. Как только все закончится, он будет мне очень нужен. Так что придется потерпеть. А пока что мы имеем? Мальчишка откинулся. Было бы хорошо, чтобы это признали самоубийством, и делу конец. Наш Герман очаровывается Светланой — ну это пусть, даже к лучшему. У влюбленных мужиков внимание притупляется, и они перестают нормально соображать. Но все-таки какие же они непостоянные, эти мужики. Раз — и нет больше любви, и не нужна уже любимая и неотразимая Мариночка. Вот так просто — одну в психушку, а новая кукла уже тут как тут. А нам и на руку. Женушка не в себе. И пусть подольше так будет. Пока все путем. Следаки вынюхивают, но шансов у них нет. Даже если до чего-нибудь докопаются, я уже буду далеко. Этот выполнит уговор, не сомневаюсь. Уж больно зацепился он за перспективы…

Ее губы расплылись в улыбке.

25 глава

Рембо с портфелем

— Руки убери! Убери руки! Помогите!

Крики становились все более надрывными. Это не походило на ссору не поделившей что-то парочки. В женском голосе явно ощущался страх, неподдельный ужас.

Германа сковало оцепенение. На мгновение он замешкался, остановился и посмотрел по сторонам. Как назло, ни души. А ведь не такой уж и поздний час.

«Что же делать? — крутились обрывочные мысли. — Позвать на помощь? Подождать, может, утихнет, обойдется… Вызвать полицию?»

— Ааа! Не-е-ет! — пронзил, словно уколом в сердце, крик.

Герман вдруг понял, что голос кажется ему знакомым. Где-то он точно слышал его, эти звонкие нотки… И тут до сознания наконец-то добралась мысль, что Ирка, скорее всего, уже должна быть там и ждать. Точно! Это же Иркин голос!

Он припустил к арке. На подходе послышалась возня, будто кто-то кого-то тащит, шарканье подошвами, чье-то пыхтение.

Герман завернул за угол и увидел, как двое держат Ирку, заломив ей за спину руки. Она, скуля от боли, согнулась. Третий, довольно крепкий, невысокого роста, стоял спиной к Герману и что-то пытался нашарить у нее под курткой. А может, раздеть?

Все три налетчика были одеты прилично — спортивная обувь, штаны-треники, куртки, у одного поверх кожанки свисал капюшон от флисовой толстовки. В общем, на гопников ребята не походили. Типичные студенты, таких Герман почти каждый день наблюдал в университете.

— Ща мы тя поюзаем немного, не ерзай, — со смешком проговорил тот, что стоял к Герману спиной.

И тут внутри Германа будто что-то лопнуло, подобно вылетевшей пробке шампанского, волна негодования запенилась и стремительно полезла наружу.

Он сорвался с места, подбежал к невысокому, который пытался раздеть Ирку, и со всей силы огрел его портфелем по голове. Налетчики не ожидали подобного вмешательства и доли секунды просто смотрели на Германа. Третий же, на которого удар совсем никак не подействовал, повернулся к Герману лицом, проревел: «Ты чо, дядя, попутал?» — и с размаху врезал Герману по подбородку.

Герман рухнул навзничь, выпустив из рук портфель. Тот отлетел, брякая об асфальт металлической пряжкой. Где-то в затуманенном разуме пронеслась мысль: «Ну вот, совсем новый». Во рту появился солоноватый привкус.

Раздался в три голоса гогот. Невысокий, огретый портфелем, склонился над Германом с искривленным ухмылкой лицом. В глазах двоилось. Герман проморгался, и тут в фокусе зрения появилась занесенная над его головой нога в массивном ботинке с толстой, рельефной подошвой.

Еще до того, как в голове промелькнула мысль: «Вот и все», — он машинально выкинул вверх ногу. Она прилетела строго в промежность налетчику. Парень моментально сжал колени, отлетел и в паре шагов от Германа повалился на бок. Свернулся калачиком, руками схватившись за свое хозяйство, и скулил, подобно щенку.

Двое остальных, возмущенные таким поведением, выпустили девушку и стеной пошли на Германа, который только-только с трудом поднялся. Ему ничего не оставалось, как согнуться пополам и с диким воем помчаться тараном на них. Одного, что с капюшоном, получилось сбить с ног. А второй точным ударом по шее уложил Германа. И уже когда бедный спасатель стоял беспомощно на корточках, несколько раз пнул под дых, потом по животу так, что у Германа потемнело в глазах, дыхание перехватило. А мышцы в диком спазме тут же вытолкнули содержимое желудка наружу.

— Я полицию вызвал, — прохрипел Герман между приступами рвотного рефлекса.

Выругавшись, троица поспешила скрыться. Встречаться со стражами правопорядка в их планы не входило. Скрюченного товарища двое налетчиков поставили на ноги и, подхватив под мышки, поволокли за собой. Тот еле передвигал ногами, то повисая на руках своих дружков полностью, то делал слабые попытки бежать на цыпочках.

Ирка вся дрожала. Ее колотило от испуга так, что зубы стучали.

— Герман Петрович! Герман Петрович! — твердила она как заведенная, не зная, с какой стороны подойти к избитому по ее вине преподавателю.

Герман отполз от блевотины и сел на корточки так, чтобы живот был как можно сильнее зажат. Ему казалось, что боль так немного тише.

— Когда же вы успели полицию-то вызвать? — спросила ошарашенная Ирка.

— Да соврал я, — процедил Герман.

Голова гудела, подбородок начал саднить. Герман чувствовал, как распухает губа. Языком он проверял, все ли зубы на месте. И прислушивался, не решит ли желудок еще извергнуть из себя содержимое, хотя, по ощущениям, там уже ничего не осталось. Соленый вкус крови теперь перебивала горечь — последней выходила одна лишь желчь.

— А-а-а, — протянула Ирка, — это вы здорово сообразили.

Наконец-то, обуздав немного свои трясущиеся руки, она достала платок и приложила к губе Германа.

— А может, и правда вызвать, а? — робко спросила она.

— Кого? — не понял Герман.

— Ну полицию… или «Скорую»? Вам, наверно, к врачу надо. Сильно вас, а?

— Не, не надо вызывать, все нормально. Подумаешь, помяли немного. — Ему было неловко раскисать в присутствии своей же студентки. Тем более что Рембо из него не вышел. Ну хоть так, зато девчонка цела.

— Пойдемте ко мне, я раны вам обработаю. Тут недалеко, это как раз мой двор.

Герман посмотрел на Ирку с сомнением. Она прочитала немой вопрос и, не дожидаясь, когда преподаватель его озвучит, поспешила пояснить:

— Родаков дома все равно нет, они на гулянку ушли, праздновать день рождения отцовского шефа. Так что еще долго не придут, не переживайте.

Что ж, это лучше, чем валяться рядом со своей блевотиной посреди двора, рассудил Герман.

Ирка помогла ему встать и побежала за портфелем.

— Ох, я уж и забыл про него, — пробормотал Герман.

Квартира у Ирки оказалась просторная, со вкусом обставленная простой, но благородной мебелью. Девушка усадила своего спасителя на кухне, разложила перед ним аптечку со всевозможными примочками по случаю: и йод, и зеленка, и пластыри, и бинты с перекисью водорода. Герман смотрел на эти нехитрые приспособления с грустью.

— Ты их знаешь? — спросил Герман, отводя глаза от заставленного стола.

Ирка отрицательно покачала головой.

— Никогда вообще их тут не видела.

Герману показалось это странным. Уж больно много совпадений в последнее время. Но это всего лишь догадки. Их не догонишь, не спросишь. Да и боже упаси, как говорится.

Губу защипало, даже легкие Иркины прикосновения причиняли боль. Герман поморщился.

— Потерпите, Герман Петрович, — деловито сказала Ирка, — у вас губа разбита, может, зашивать даже надо.

— Ну уж, — промямлил Герман, — заклей пластырем, и все.

Ирка вздохнула.

— Так долго заживать будет… Давайте я еще перекисью хорошенько промою. Все-таки грязь попала.

Герман терпел. Деревянный фасад кухонного гарнитура создавал уютную атмосферу обжитого дома. Желтоватый свет лампочки падал на стол, отражался от хрустальной вазочки с конфетами в аляповатых обертках. Но, как это ни странно, при виде сладостей аппетит не просыпался. Желудок словно стал свинцовым. Только хотелось запить этот неприятный вкус, что никак не сходил с языка.

— Ира, — решился он, — я хотел ведь с тобой поговорить…

— Да-да, Герман Петрович. Об Олеге?

— Да. Он ничего тебе такого не рассказывал необычного?

— В каком смысле «необычного»? — Ира присела на табуретку напротив Германа так, что он мог заглянуть ей в глаза.

— Ну про какие-то перемены в жизни, не знаю… Про файлы там, цифры или еще чего.

Ирка задумалась.

— Нет вроде…

— Подумай, может, что вспомнишь. Ты как-то говорила, что подруга у него появилась.

Глаза у Ирки распахнулись, словно она вспомнила и уцепилась за какую-то мысль.

— Ах да! Подружка, точно! Вот она, правда, какая-то странная была.

— Почему?

— Он с ней недавно познакомился, и у них, похоже, уже все было. Ну понимаете, да?

Герман кивнул.

— И уж очень он ей восторгался. Такая классная, очумелая и все такое. Ну понятно — блондинка. Парни же все от блондинок торчат… И совсем его не смущало, что она старше.

— Намного?

— Да вообще, тетка для него, — Ирка сморщила нос, — чуть ли не тридцатилетняя, представляете. Старуха!

— Ну зачем сразу старуха? — одернул Герман. — Я старше, а что — старик, что ли?

— Ой, простите, Герман Петрович, я не это хотела сказать. Ну для Олега-то… Я не понимаю такого. — И она осудительно покачала головой.

Фотографии новой подружки у Ирки не оказалось. И откуда бы ей взяться, если знакомы они, как она говорит, без году неделю. «Что за таинственная мадам?» — не выходило у Германа из головы. И почему он так прицепился к этой незнакомке? Ну поигрались они в любовь, и что? Подумаешь, мало ли какие увлечения могут быть у нынешней молодежи.

— А ничего про цифры тебе не рассказывал? Про диплом свой не говорил? Может, он с кем-то из друзей мог диплом обсуждать, не знаешь?

Герман пытался ухватиться за любую ниточку, любую подсказку.

— Вы знаете, я не тот человек, чтобы обсуждать со мной цифры и диплом, — круглые щеки девушки залились румянцем. Кажется, что она и сама смутилась, что выдала такое своему преподавателю.

Герман удивленно поднял брови.

— Ну я все-таки не такая продвинутая, как Олег, — пояснила Ирка, — он-то вообще мозг был. Шарил, — протянула многозначительно девушка.

— Ну а друзья? — с угасающей надеждой поинтересовался Герман.

Ирка пожала плечами.

— Не знаю. Из группы мог кому-то помогать… Но я не знаю.

Пришлось уйти ни с чем. Упросив Ирку что-нибудь разузнать о друзьях, он вышел в прохладу позднего вечера, который успел уже укрыть улицы темным покрывалом. Вдоль тротуаров и дорог угрюмо склонившие головы фонари изливали, словно горькие слезы, желтовато-мутный свет.

К навязчивым мыслям о подруге прицепилась еще одна — случайно ли нападение? И что все-таки нужно было этим прилично одетым и не похожим на гопников парням от Ирки?

26 глава

Потерявшийся гений

— О-о-о! — протянула Светлана при взгляде на вошедшего Германа. — Что с вами случилось?

— Да так, неприятность одна, — промямлил Герман.

Голова у него раскалывалась от вчерашних приключений, а говорить было невыносимо больно. Губа распухла, рана затягиваться не хотела, и от любой попытки произнести хоть слово подбородок, да и челюсть простреливало, будто электрический заряд пропускали через всю черепушку.

— Ничего себе «неприятность», — глаза Светланы округлились, — кто это вас так? Ай-яй-яй. А у врача были?

Герман мотнул головой.

Светлана встрепенулась.

— Как это нет? Вы что? А если у вас там что серьезное? Срочно в травмпункт! Я отвезу!

Не успел еще Герман стянуть со своих плеч плащ, как Светлана уже накинула на себя курточку, схватила сумочку, как всегда, яркую и точно совпадающую с цветом лака на ногтях, и встала у порога.

— Может, не надо? — протянул жалобно Герман.

Его бросало в дрожь при виде людей в белых халатах. А думать о том, что кто-то будет теребить и без того болезненную рану, вообще не хотелось.

Но уговоры не помогли — Светлана была неумолима.

— …и как же это не вовремя, — причитала она за рулем «Мазды», — нам как раз надо лететь на встречу с заказчиком… А у вас такое лицо. Придется перенести. Надеюсь, недели хватит, надо взяться за лечение как следует.

Герман только молча моргал и смотрел на дорогу.

Несмотря на унылую очередь, Герман быстро попал на прием. Светлана обладала удивительной способностью убеждать и уговаривать людей. Герману оставалось в восхищении наблюдать, как она ловко обходила острые углы, миновала праведного гнева старушек. И вот — они были практически в начале очереди.

Врач покрутил Германа, осмотрел со всех сторон, постучал по ребрам, которые, к счастью, оказались все целы, пальпировал живот. Ничего страшного не нашел.

— Жить будете, — заключил он, — а вот губу придется зашивать.

От последних слов у Германа даже потемнело в глазах. Он, видимо, изменился в лице, раз доктор решил успокоить великовозрастного пациента.

— Ничего страшного нет, обычная процедура под местной анестезией. А иначе будете долго еще мучиться, и губа останется не в самом лучшем виде. А это все-таки лицо. Оно вам надо?

Герман молча согласился и поплелся послушной овечкой за доктором в процедурную.

А еще полчаса спустя он вышел с зашитой губой, аккуратным пластырем на лице. Омрачало настроение только то, что придется вернуться в это малоприятное место на снятие швов.

Светлана отвезла Германа домой. Работать в таком состоянии все равно не имело смысла. А вот поставить больного на ноги как можно быстрее было в ее же интересах. Поэтому, взяв над Германом шефство, она вовсю трудилась на кухне, против чего Герман совсем не возражал. У него появилось время спокойно обдумать свои дальнейшие действия. Надо все же пролить свет на темные места — ведь не просто так написал ему Олег это злосчастное письмо.

— Герман Петрович, — задорно окликнула его Светлана, — прошу к столу!

Герман вошел на кухню и обомлел. Аромат пряностей, душистых приправ, перца витал в воздухе, стол блестел красиво уложенными тарелочками, приборами — все расставлено так, словно это не простая кухня обычной городской квартиры, а ресторан. Салфетки красиво скручены и уложены возле тарелочек. Светлана нашла супницу из старого сервиза, которая давно стояла забытой в дальнем верхнем шкафчике. Они с Мариной не пользовались подобными приспособлениями, обычно на бегу разливали суп прямо из кастрюли. Так же на бегу ели и не устраивали из процесса поедания пищи церемоний.

При взгляде на забытый сервиз в душе Германа что-то встрепенулось, словно от брошенного камешка пошла рябью вода, круг за кругом, волна за волной накрывало сознание. Сервиз — тот самый, семейный, подаренный на свадьбу. Мысль, что руки посторонней женщины дотрагивались до этой частички их с Мариной былого счастья, причинила почти физическую боль — в груди защемило, а ладони сами по себе сжались в кулаки. Да и Герман весь напрягся, еле удерживая себя от того, чтобы не вскочить и не выхватить всю эту кухонную утварь у гостьи из рук.

Но непонятная ревность, что молнией вспыхнула внутри, так же скоропалительно угасла. Все-таки красиво сервированный стол с нарядной супницей в центре настраивал на совершенно другой лад. Захотелось достать бутылочку хорошего вина, степенно растягивать удовольствие под задушевные беседы. Неожиданно для себя Герман испытал теплое чувство к Светлане. Ему вдруг захотелось видеть ее тут всегда с этим самым сервизом. Она бы вписалась вся, какая есть — непредсказуемая, яркая, веселая, — и в эту кухню, и в эту квартиру, и, возможно, во всю его неприметную жизнь.

— Садитесь-садитесь, — суетилась Светлана, — я такой суп приготовила, мммм… Объедение. Харчо! Любите? Острый, наваристый. Мне почему-то нравится. Пробирает, уххх! Надеюсь, вам ничего, пойдет? Он же жиденький.

— Я съем все, что вы приготовите, — ответил Герман и уселся, не сводя глаз с преобразившегося стола, — если смогу, конечно…

Анестезия отходила, и ноющая боль набирала обороты. Герман предпочел бы остаться голодным, лишь бы не тревожить рану. Но как он мог отказать? С первой же попытки отправить ложку супа в рот аппетит и вовсе сошел на нет. И чтобы не обижать рачительную хозяйку, Герман цедил бульон, изо всех сил изображая довольный вид.

Светлана что-то задорно рассказывала, хохотала, обед прошел степенно, с задушевными беседами. Вот только от вина решили воздержаться, дабы не искушать судьбу — все-таки больной после анестезии.

Под вечер, провожая гостью, Герман замешкался. Вдруг появилось непреодолимое желание, чтобы она осталась. Он дотронулся до ее руки и оказался так близко, что ощущал легкий ветерок ее дыхания. Она остановилась, посмотрела ему в глаза. Если бы в это мгновение он притянул ее к себе, под любым вымышленным предлогом попросил не уходить, она бы поддалась, согласилась. В это мгновение… Но он не решился, отступил назад, выпустил ее руку. И что-то разрушилось, что-то необъяснимое, возникающее спонтанно и соединяющее людей. Исчезло, развеялось, и теплый огонек миндалевидных глаз померк — Светлана дежурно улыбнулась, пожелала скорейшего выздоровления и переступила порог.

Через несколько дней Герман уже не пугался своей физиономии в зеркале. Стараниями Светланы ранка заживала быстро. И, набравшись сил, Герман решил встретиться с матерью Олега. Он надеялся, что она уже немного отошла и сможет поговорить с ним более спокойно. Хотя… при мысли о похоронах, о ее воспаленных, безумных от горя глазах Герману делалось не по себе. Но кто, если не она, сможет рассказать об Олеге лучше?

Перед ним была обычная металлическая дверь, какие сейчас поголовно ставят — двухконтурные, трехконтурные, с разной степенью изоляции и прочее, прочее. Попробуй узнай, есть кто по ту сторону или нет. Он снова нажал на кнопку звонка и подержал на этот раз подольше. Может, не слышат, или мало ли чего…

На секунду ему показалось, что глазок ожил, мигнул. Теперь уже он чувствовал, что там, за дверью, кто-то есть и наблюдает за ним. Он еще позвонил, прислушался.

Начало доноситься шуршание, лязганье замком, и дверь открылась на узкую щелочку. Цепочка не давала распахнуться дальше, и взору Германа предстал маленький кусочек коридора со светло-бежевыми виниловыми обоями. Ничего выдающегося, но теплая цветовая гамма показалась приятной.

Из-за двери выглянула женщина. И хотя Герман видел только один глаз, часть носа и уголок губ, он признал в этом лице ту скорбящую незнакомку, что видел на похоронах. Да, это мать. Сомнений быть не могло.

— Что вам нужно? — с ноткой раздражения спросил женский, немного сиплый голос.

— Здравствуйте, — постарался он как можно мягче начать разговор, — я Герман Петрович, преподаватель Олега, помните?

— Я вас узнала.

— Я бы хотел поговорить…

— Мне не о чем с вами разговаривать, — сухо отрезала женщина и попыталась закрыть дверь.

Но Герман успел подставить ногу в приоткрытую дверь, так что захлопнуть ее не получилось.

— Подождите, — стал уговаривать Герман, — у меня совсем немного вопросов.

— Как вам хватает наглости? — возмутилась женщина. — Я все рассказала следователям.

Герман стоял и заглядывал в щелку в надежде встретиться с женщиной глазами, установить контакт.

— Я не понимаю, почему вы так злитесь на меня?

— Потому что из-за вас это все случилось. — Голос у нее дрогнул, словно лопнувшая струна. — Олежик все твердил про какие-то данные государственной важности, бюджеты… Говорил: «Герман Петрович — гений!» Гений-гений… А потом все, не стало Олежика…

— Ну почему вы думаете, что из-за…

Герман не успел договорить. Женщина треснула чем-то ему по коленке, и как только его нога ослабла и по рефлексу он притянул ее к себе, дверь молниеносно захлопнулась. Последнее, что услышал Герман:

— Уходите, или я вызову полицию!

27 глава

Вот где настоящая жизнь

Как только швы были сняты и внешнее сходство с фотографией на паспорте вернулось к Герману, решено было лететь в Москву. При одной только мысли о столице у Германа сосало под ложечкой. Заказчик в лице исполнительного директора огромного холдинга ожидал их для важного, можно сказать, судьбоносного для всего проекта разговора. А Герман раньше имел счастье общаться максимум с ректором своего университета — это самая большая по величине шишка, с которой приходилось иметь дело.

Но, глядя на энтузиазм Светланы, он не позволял себе раскисать, старался держаться бодрячком. А что еще оставалось?

Москва встретила огромным, словно стеклянный многоуровневый куб, аэропортом с вытянутыми и неимоверно длинными залами. Герман чувствовал себя шариком из игры-головоломки, которому нужно найти дорожку и выкатиться из запутанного лабиринта. Несмотря на то что везде висели указатели и вывески со всевозможными стрелочками, Герман совсем потерялся. Он никак не мог взять в толк, почему указатель туалета висит над лифтом? Потом уже обнаружил отличия в знаках, обозначающих столь разные по своей функции места.

Из Шереметьево они отправились в гостиницу — самолет прилетел рано утром, до встречи оставалось несколько часов, как раз чтобы хватило освежиться, привести себя в порядок и перекусить.

Светлана засияла, как только ступила на землю Златоглавой. Это словно была ее стихия — красивая жизнь, бешеный ритм, неисчерпаемые возможности.

— Вот где настоящая жизнь, — с оттенком сакрального благоговения прошептала она, выйдя на улицу и затянув полную грудь московского воздуха.

Деловая встреча прошла как в тумане. Герман никак не мог унять нервную дрожь. Отчего старался как можно меньше говорить, а руки сцепил в замок до онемения. Исполнительный директор столичного холдинга держался в своем кабинете свободно и непринужденно. Мужчина лет пятидесяти на вид, с выступающим вперед животом, обтянутым дорогой сорочкой, разговаривал не спеша, дышал ровно. Шелковый галстук переливался на солнце, а из-под рукавов пиджака выглядывали золотые запонки. И, судя по тому, как они сверкали, выстреливая по глазам меткими и ослепительными лучами, имели бриллиантовые вставки. Светлана с легкостью взяла в разговоре главенствующую роль. Герману оставалось наблюдать, как она без очевидного напора, деликатно подводит к наиболее выгодным для них условиям.

— Вы понимаете, Альберт Селиверстович, мы создали рабочую группу из самых лучших специалистов. Они уже несколько месяцев трудятся над концепцией. А учитывая, что для изучения и подробного описания бизнес-процессов нам нужно отправить на производство человека два минимум — это перелет плюс проживание, то тридцать процентов от суммы договора вполне обоснованно. К тому же я не думаю, что мы ограничимся двумя, предприятие у вас масштабное, а для достижения наилучшего эффекта пройтись по вершкам будет недостаточно. Вам нужна система, полностью адаптированная под ваши особенности, поэтому и вникать нам придется во все тонкости.

Альберт Селиверстович с приведенными аргументами не спорил. К тому же Светлана подкрепляла каждую фразу ослепительной, доведенной до совершенства, улыбкой. Она выглядела дружелюбной и обольстительной, но без перегибов, точно дозированной — ни намека на пошлость, ни грамма вульгарного. А в сочетании с женственным платьем, которое собиралось в элегантную драпировку на груди и подчеркивало приталенным силуэтом хрупкость фигуры, превращалась в безотказное оружие на поражение. Даже если и зарождалась у собеседника мысль возразить, то при виде этой улыбки все сомнения рассеивались.

Впрочем, как заметил Герман, клиента больше волновали вопросы безопасности и защиты конфиденциальности. Герман уловил, что речь идет даже не о коммерческой тайне, а о государственной.

— Все допуски, конечно, ваши люди не получат. Да это и не нужно. Но все-таки некоторые бумаги оформить придется, — растягивал свою речь, будто смаковал, Альберт Селиверстович.

«И тут какие-то государственной важности дела, — думал Герман, — сплошные тайны и секреты. Можно подумать, нужны они нам…»

По воодушевленному виду, с которым Светлана вылетела из старого, еще дореволюционного здания в исторической части столицы, Герман понял, что переговоры прошли удачно. Его же больше радовало то, что они позади.

— Это надо отметить! — безапелляционно заявила Светлана. — И я даже знаю, куда мы сейчас пойдем.

Герману хотелось лишь одного — расслабиться, добраться до своего номера и укрыться там. Но умом он понимал, что было бы глупо и даже непростительно, оказавшись в Москве, просидеть сиднем в гостинице все это время.

Они прошлись по Тверской улице, той самой, что ведет к Кремлю. Вымощенный плиткой тротуар, шум от снующих рядом машин, перебивающие друг друга голоса, множество мелькающих перед глазами лиц — Герману казалось, что его полностью засасывает в водоворот. Изредка он ловил свое отражение в стеклянных витринах дорогих магазинов — растерянное, оторвавшееся от своего хозяина, навеки пойманное в мир зазеркалья. Герману подумалось, что и он так же пойман и все никак не может выбраться из какого-то странного мира, которому не принадлежит.

Герман поднял глаза — статные и величественные каменные дома, что стояли, словно атланты, вдоль Тверской, впечатляли. При взгляде на строгую лепнину, на массивные стены «сталинок» захватывало дух. Множество пережитых этим городом эпох оставило здесь неизгладимый след — от царских времен до дней великого вождя. Герману вдруг захотелось дотронуться до стен, нырнуть в глубину дворика, представить, какие люди могли тут жить десять, двадцать лет назад. Город со своей судьбой, словно живой, смотрел на него с высоты каменных великанов.

Они свернули на проулок, которым оказался Тверской бульвар. Через узенькую полоску проезжей части располагалась зеленая аллея, вдоль пешей дорожки тянулись скамеечки. Не спеша прогуливались люди. Герману захотелось очутиться там, предаться неге, погреться на солнышке и любоваться старинными домами, украшающими по обе стороны уютный бульвар.

— Мы пришли, — сказала Светлана и остановилась напротив невысокого дома.

От кафе «ПушкинЪ» веяло русским духом, той стариной, что, казалось, витает повсеместно в этом городе, прячется за наносным налетом современности.

— Это просто культовое место, — щебетала Светлана, — побывать в Москве и не зайти в этот ресторан — все равно что ничего не увидеть. Сейчас сами убедитесь.

У входа их встретил услужливый швейцар и проводил внутрь. На второй этаж они поднимались в старинном лифте — таких Герман в жизни не видел. Официант задвинул резные кованые шторки, закрыл внешнюю дверь со стеклянным окошком, и механизм заработал.

Приглушенный свет, маленькая будка, низкий потолок, только три кнопки, которые с необычайной силой нужно вжимать внутрь и которые с таким же необычайным шумом отжимаются на нужном этаже. От плавного, медленного хода лифта замирает дыхание — доедет или не доедет?

На втором этаже их уже ожидал официант. Как только он открыл внешнюю дверцу и раздвинул резные шторки, Герман со Светланой встретились с мужчиной, лицо которого показалось невероятно знакомым. Светлана, будучи не в силах скрыть удивление, уставилась на несчастного, который уже хотел нырнуть в лифт.

— О! Здравствуйте! — с придыханием выговорила она, так и не сдвинувшись с места.

Герман тоже почему-то кивнул, хотя никак не мог вспомнить, где же они встречались. Мужчина довольно высокого роста, Герман это отметил сразу, горделиво встряхивая пышной шевелюрой примелькавшимся движением, кивнул в ответ. И терпеливо ждал, когда же его пропустят в заветный лифт. Официант деликатно, с вежливой улыбкой на лице предложил Светлане, которая перегородила вход в кабину, пройти к столику.

Они разместились на балкончике так, что их взору открывался зал первого этажа.

— Надо же, Галкин! — защебетала с восторгом Светлана. — Максим Галкин, умереть — не встать!

«А ведь и точно, — теперь Герман вспомнил, где видел этого знакомого мужчину, — это ж его неуемные шутки слетали с экрана надоевшего телевизора». Но, как ни странно, в жизни Галкин показался ему совсем не смешным, а наоборот, строгим и даже каким-то величавым.

— Сам Галкин, — не унималась Светлана, — я же говорила, кого здесь только не встретишь!

Герман вспомнил, как сильно хотела Марина поехать в Москву, увидеть того же Галкина, посмотреть на Красную площадь. И вот он здесь, только смотрит не в глубь морской синевы Марининых глаз, а в карие миндалевидные глаза Светланы. Ему вдруг показалось, что они — словно холодные камешки, застывшие смоляные слезинки на улыбающемся лице. Словно мертвые, неживые… Удивительно, как могли сохранять они такую стеклянную неприступность, когда их хозяйка радуется жизни?

Герман отогнал от себя мысли о Марине. Погрузился в меню, тем более что выбирать было из чего.

— Обязательно попробуйте фирменный десерт «Пушкин», — посоветовала Светлана, — больше вы такой нигде не найдете.

Герман не сомневался. Как не сомневался в том, что больше он нигде не окунется в обстановку царской России. Тут он словно перенесся на машине времени в девятнадцатый век. И совсем бы не удивился, если узнал, что мебель здесь еще помнит царя, а может, и не одного. Интерьер совсем не выглядел новоделом или стилизацией. От деревянных кресел, столов с изящно изогнутыми ножками, старинных буфетов веяло историей. Эта мебель дышала, смотрела, жила… И она хранила столько секретов, столько помнила лиц. Даже уборная была оформлена полностью в духе былой эпохи. Золоченый бачок со сливной цепочкой Герману особо приглянулись.

Он даже воспрял духом — вся суета, бешеный ритм деловой Москвы остались там, за тяжелыми дверями. А здесь все было неспешно, размеренно и благородно. И тело тоже пропитывалось вальяжностью, заражалось медлительностью. В каждом движении — уйма чувств и смысла.

— Он согласился на аванс в тридцать процентов, — тараторила воодушевленно Светлана, — вы хоть представляете, сколько нам скоро свалится деньжат на голову?

Герман пожал плечами. Он понятия не имел, как выражаются эти проценты в абсолютном значении.

— Это несколько миллионов, Герман Петрович, — протянула не без удовольствия Светлана.

— Миллионов? — переспросил Герман. Он даже и не представлял, что сумма может измеряться в таких категориях. — Сколько же стоит весь проект?

— Окончательная стоимость всех работ будет уточнена дополнительным соглашением. Но пока ориентировочно проект оценен в один миллион долларов. А с курсом сейчас сами знаете что…

— Долларов? — Герман не поверил своим ушам.

Светлана кивнула.

— Н-но… Вы думаете, наша маленькая конторка потянет такой проект? — внутри у Германа все сжалось.

— Ну, Герман Петрович, что за вопросы? — Светлана снисходительно улыбнулась. — На эти деньги мы можем нанять кого угодно, привлечь любых специалистов. У нас немало толковых людей. Если надо, будем искать спецов и здесь, в Москве. Но, думаю, не так страшен черт, как его малюют. Давайте лучше выпьем за наш успех!

После нескольких глотков терпкого вина согревающее тепло растеклось по телу, разум затуманился. И где-то в глубине затеплился огонек, разжигаемый из искорки азарта. «А что? Действительно за такие деньги можно сделать все, что угодно, — подумалось Герману. — Наймем людей, не самим же». В голове складывались цифры с цепочкой нулей. И становилось еще теплее, жарче…

Опьяневший то ли от вина, то ли от сулящих свалиться в скором времени на голову сумм, Герман завалился в свой номер. Кое-как скинул с себя одежду, смахнул ботинки. Шатаясь, добрался до ванной и залез в душ.

Под звуки падающей и шипящей воды Герман повторял одни и те же слова: «Один миллион долларов! Долларов!» — и не мог поверить.

В темноте номера раздался едва уловимый щелчок. Дверь приоткрылась, и луч ворвавшегося из фойе света прочертил полоску на ковровом покрытии. В небольшую щель протиснулась темная фигура, осторожно прикрыла дверь и замерла на пороге. Убедившись, что хозяин не слышит, фигура шагнула в глубь комнаты.

28 глава

Ужин при свечах

Сергей ковырял вилкой уже остывший кусок бифштекса и размышлял, с какими новостями ждать обратно из Москвы начальство. Светлана была настроена очень решительно, а вот Герман Петрович перед отъездом показался немного растерянным. Начнется ли финансирование, как это предполагал первоначальный график платежей? Сергей с нетерпением ждал, когда дело сдвинется с мертвой точки и уже станут ясны масштабы. Он надеялся попросить аванс. И, может быть, этого хватит, чтобы отправить мать в Израиль — на первые процедуры и обследование. Он знал, что проект многомиллионный.

«Интересно, кого отправят в Москву? И сколько людей разрешат мне нанять? Если работать плотно, то можно сэкономить на рабочей силе. Чего уж, я могу и ночами посидеть, не страшно. Надо выгадать хоть немного. Поговорю со Светланой Георгиевной, объясню ей все, должна понять. Все-таки женщина…»

— Сережа! Сережа! Ты что, не слушаешь меня? — прервал его мысли Люськин голос.

Сергей поднял глаза на свою спутницу. Люська небрежно закинула белокурую прядь за плечо, поправила массивное украшение на шее и с ноткой обиды в голосе продолжила:

— Я тебе говорю-говорю, а ты и не слушаешь. У тебя уже и мясо остыло. Где ты витаешь?

«Хороша», — подумал Сергей. Лицо девушки выглядело безупречным — ровная стрелка продолжала линию век, четкие контуры губ, и никакого жирного блеска. Словно сошла с разворота глянцевого журнала. Тусклый свет от свечи придавал чертам мягкость, сглаживая эффект от кричащего макияжа, рождал легкий ореол таинственности. Сергей и не помнил, видел ли он когда-нибудь Люську не при параде. Казалось, что она и спала так же, напомаженной, с ровным тоном кожи и пушистыми ресницами — родные или нарощенные, он не знал.

— Задумался просто, — попытался успокоить подругу Сергей.

— Задумался? А я что, для фона, что ли? В кои-то веки вышли с тобой поужинать в приличном месте…

Место и правда было приличным. С такими же приличными ценниками. Интимная обстановка, свечи на столе, звон бокалов, официанты с белоснежными полотенцами, перекинутыми через руку, приглушенная музыка — какой-то оркестровый концерт.

— Ладно, Люсь, успокойся. Чего ты там говорила?

— Путевка, говорю, есть классная, на Пхукет. Пятизвездочный отель, свой пляж, спа. В общем, там все есть. И пока еще погода супер, скоро начнется сезон дождей, так что надо лететь сейчас.

— Какой Пхукет, Люсь? — Сергей возмутился. — Ты что, не знаешь, что у меня проект? Да даже если бы и с работы отпустили — это дорого!

— Дорого? Для любимой девушки Пхукет — дорого? Я же не на Мальдивы тебя зову!

— Люсь, ты знаешь, что деньги нужны на лечение.

— Твоя мама бы одобрила. Она давно говорила, что тебе надо отдохнуть.

— Люся! — От возмущения Сергей сжал приборы в кулаках и еле удержался, чтобы не заорать на весь зал. — Мама всегда говорит, это же мама — она и не скажет, что ей плохо. Ты понимать должна такие вещи!

— Ничего я не должна! — вскрикнула девушка. — Но я понимаю, что ты просто жмот!

Сергей не мог поверить, что близкий человек может ставить отдых превыше здоровья его матери. В душе разыгралась буря, градус поднимался, кровь хлынула к щекам. Он с силой бросил приборы на стол. Те с громким звоном брякнули, отскочили от стола. Вилка задержалась на краю, а нож полетел на пол, что сразу привлекло внимание остальных посетителей.

Люська обернулась по сторонам. Оказаться под пристальными взглядами, да еще в такой непристойной ситуации ей совсем не хотелось.

— Тс-с-с, тихо, что, совсем уже? — попыталась она шепотом вразумить разбушевавшегося спутника.

Но тот уже встал, бросил на стол накрахмаленную салфетку и направился к выходу.

— Стой! — скомандовала ему девушка. — Куда это ты?

— Да пошла ты! — огрызнулся Сергей и вышел из ресторана.

Ему было противно даже оглядываться. Он поймал себя на мысли, что совсем не желает смотреть в перекошенное от злости, нарисованное лицо.

29 глава

Таинственная фигура

Хрупкая фигура в темном одеянии и черной маске на голове ловко и практически беззвучно перемещалась по номеру. Хотя, даже если бы она начала плясать и прихлопывать, Герман вряд ли услышал бы. Он так погрузился в свои мысли и совсем не торопился вылезать из теплого душа.

Тяжелые плотные шторы не пропускали внутрь солнечного света. Фигура что-то искала, но занавески не раздвинула. Она тенью прошлась вдоль кровати, ощупала матрац, заглянула под подушки, открыла дверцы шкафа и посветила фонариком, изучая содержимое полок. Но тщетно.

Тогда фигура осмотрелась по сторонам и обнаружила небольшой чемодан. Осторожно, потихонечку она расстегнула молнию, потом откинула крышку и быстро стала перебирать руками содержимое. Пиджаки, сорочки, белье — все это ее не интересовало. Таинственная фигура закрыла чемодан. Видимо, то, что ей было так нужно, она не обнаружила.

В поле зрения попалась тумбочка — последняя надежда, но и там было пусто.

Герман стал напевать какую-то песню, обрывки фраз закрутились у него на языке. Настроение было приподнятым — удачная встреча, на днях пойдет финансирование. Да еще и суммы такие, что ему и не снились. Наверно, Константин был прав, надо было давно бросать эту неблагодарную работу на кафедре — жил бы как человек. Воображение уже рисовало воодушевляющие перспективы. «Вот она — новая жизнь! — думал Герман. — Теперь только так — все самое лучшее и только вперед. Светлана права — нечего дрейфить. Не так страшен черт, как его малюют. Да и нет никакого черта! Зато есть один миллион долларов!»

Он вспомнил про Галкина. В голове всплыли слова незатейливой песенки: «Будь со мной мальчиком, пушистым зайчиком…» Герман выключил воду и потянулся за полотенцем. Вытираясь, он уже во весь голос пел: «Будь со мной мастером, будь со мной гангстером…»

Фигура подскочила к закрытой двери в ванную, встала за ней так, чтобы оставаться незамеченной, когда Герман выйдет, достала из кармана небольшого размера инструмент, похожий на гаечный ключ, и притаилась в ожидании.

— Я буду девочкой, или не будь со мной, — напевал Герман. — Будь или не будь, делай же что-нибудь, будь или не бу-у-удь…

Он подсушил волосы полотенцем, покрутился перед зеркалом, внимательно рассмотрел свое лицо, пальцами попытался разгладить глубокие борозды на лбу — следы, что оставила привычка морщить лоб. Заметил перстень — на какое-то время застыл, всматриваясь в его мутно-желтую глубину. Покрутил его на пальце. Тот сидел, как влитой в саму плоть. Герман поймал себя на мысли, что теперь этот предмет не казался таким инородным и чуждым. Больше от него не исходило ощущение опасности. Герман привык к массивному украшению, тем более что оно как нельзя кстати подходило к новому образу и будто символизировало собой красивую и безбедную жизнь.

Насмотревшись на себя в зеркало, Герман снял с крючка белый махровый халат. Фигура замерла, она уже ощущала, что Герман близко к двери и вот-вот выйдет. Руки сжали инструмент, который пускал мутные отблески в сумрачную пустоту комнаты.

Затягивая на животе в узел махровый пояс, Герман нащупывал ногами тапки.

В тишине номера раздался посторонний звук — в дверь постучали.

Фигура вытянулась, обернулась к входной двери. С той стороны дернули за ручку.

Поскольку снаружи никто не вывесил табличку «не беспокоить», горничная решила открыть своим ключом.

Герман вышел из душа и столкнулся с молодой девушкой в белом переднике с пышными рюшами. Форма напомнила Герману образ юных выпускниц, что с белыми бантами на головах отмечают последний в своей жизни звонок.

— Ой, извините, пожалуйста, — смутилась девушка. — Я стучалась, никто не ответил, вот и подумала, что никого нет…

— Да ничего, — проговорил Герман, который растерялся не меньше молоденькой горничной.

— Может быть, закрыть балкон? А то холодно будет, — проговорила она и тут же ринулась к лоджии.

Герман не возражал. Прохладный воздух после теплого душа показался ему пробирающим до косточек. Он даже поежился, словно пытался поглубже зарыться в мягкий халат. И хотя он не помнил, когда успел открыть дверь на лоджию, значения этому не придал. Разрешил горничной пропустить уборку в номере, тем более что намусорить он еще не успел, закрыл за ней дверь и повалился на кровать.

30 глава

Во что бы то ни стало

Она снова смотрела на него голубыми, глубокими и невероятно живыми глазами. Марина молча протягивала ему шкатулку. Комнату заливал ослепительно яркий свет. Углов не видно, стен тоже, казалось, что они оба парят в невесомости, а вокруг только бескрайнее солнце.

Шкатулка в руках Марины переливалась. Желтое, почти лимонного цвета золото плескалось в солнечных лучах. Искусный узор создавал впечатление ручной работы, будто мастер крючком вязал из золотых нитей кружева. Крышка инкрустирована драгоценными камнями. А боковые стенки украшены эмалью — радужный орнамент в виде зеленых и голубых перьев обнимал небольшую коробочку с двух сторон, словно могучими соколиными крыльями. «Подобная вещь достойна Алмазного фонда», — подумал Герман.

Он протянул навстречу руки и ощутил холод металла. Шкатулка сверкала, приковывая к себе завороженный взгляд.

Герман открыл крышку.

Тут же ослепительный свет померк, а наружу вырвалось зловоние, которое отравило все пространство. Дыхание перехватило, словно кто-то сжал стальными пальцами грудь.

Со дна шкатулки на Германа смотрел зрачок — затянутый мертвенной пеленой, побелевший, застывший. Темная радужка потускнела. Глазное яблоко растеклось бесформенным, желеобразным сгустком. Герман сразу же вспомнил смеющееся лицо Светланы и ее неживые, словно окаменелые капли смолы, глаза.

Герман пришел в себя и не мог понять, где находится. Незнакомые стены, плотные шторы. Постепенно события вчерашнего дня выстроились в стройную цепочку. Он присел, перевел дух. К ночным кошмарам в последнее время Герман стал относиться спокойнее, поэтому сразу же выбросил из головы странный сон.

На табло загорелся значок «пристегните ремни». Самолет вырулил на взлетную полосу и начал набирать ход. Герман вжался в спинку кресла и закрыл глаза. Он уже намеревался плотно работать с программистом. Нужно укрепить связь, настроить контакт — информация должна идти каждую ночь. Герман начинал постепенно понимать сонм бегущих символов. Это не что иное, как тот самый заветный код — последовательность команд, полотно новой программы, системы, которая призвана быть уникальным и свежим продуктом на рынке.

Герман осознал, что ему открыт доступ ко всем знаниям. И если передавать эти знания нужным людям, то можно поднять не один многомиллионный проект. Возможности неограниченны. Человек — информация. Вот он — ключик ко всем дверям. Вдобавок ко всему Герман обладал чутьем — мог отличить в толпе того единственного, кто способен расшифровать, понять и использовать накопленный Вселенной опыт. Так же, как почувствовал Сергея.

— С вами говорит капитан корабля, — раздалось в динамиках.

Герман все так же сидел с закрытыми глазами, погруженный в свои мысли. По узенькому проходу плавно двигалась стюардесса, словно балерина, с тугим высоким пучком на затылке. За спиной шуршал фантиком от конфетки ребенок. Светлана устроилась в кресле по соседству, искоса посматривая на руку Германа. Камень перстня переливался при тусклом освещении на борту самолета, словно в глубине трепетало что-то живое, то вздрагивая, то замирая.

Сергей сидел за компьютером и не заметил, как солнце закатилось за горизонт и небо затянуло черным покрывалом. После ссоры с Люськой он был чрезмерно возбужден и наполнен стойкой решимостью работать во что бы то ни стало.

Тишину в закрытой комнате нарушало звонкое клацанье — Сергей неистово бил по клавишам, с остервенением, словно кому-то пытался доказать что-то жизненно важное. И этим «кто-то» был он сам.

Легкий холодок прошелся по спине, поднялся к затылку. На лбу выступила испарина, а сердце бешено заколотилось.

«Снова… опять…» — пронеслись обрывочные мысли.

Голова загудела, а перед глазами пошли символы. Они сами рождались, словно всплывали из ниоткуда и складывались в понимаемые команды, такие нужные, искомые. Оставалось лишь записать, зафиксировать — поймать в капкан, облечь их в форму на бумаге или в электронном виде. И он писал, он ловил каждый символ.

За дверью раздался глухой стук — что-то упало. Но до слуха Сергея это не долетело. Для него пел другой хор — многоголосый и бестелесный.

— Сережа, — донеслось из коридора.

Голос матери дрожал.

— Сынок, с-сы-но-к, — каждое последующее слово ей давалось труднее.

Сергей не слышал. Он писал. В этот момент для него ничего больше не существовало, кроме программы, кроме символов. Только он и работа.

В устремленных на экран монитора глазах отображались строчки, они тонули в безумном огне.

— Сережа, — наконец-то прорвался до его слуха слабый голос.

Он на мгновение замер, прислушался.

— Сынок, — вылетел сдавленный стон.

Но Сергей не пошевелился. «Во что бы то ни стало… работать… работать… во что бы то ни стало».

Через минуту все звуки стихли, только частое клацанье по клавиатуре тревожило застоявшийся в закрытой комнате воздух.

31 глава

Фиолетовая папка

— Герман Петрович! — окликнула его консьерж. — Вам тут передать просили в руки.

Герман схватил бумажку, кивнул, что-то пробурчал в ответ немолодой женщине и бегом направился к лифту. После самолета хотелось в душ — смыть с себя дорожную пыль, отдохнуть от чужих лиц, от шума самолета, залов ожидания. Стряхнуть с себя ту нервозность и суетность, которыми заражаешься в очередях на регистрацию, в беготне по длинным залам и терминалам в поисках своего выхода.

Герман осмотрел знакомые стены, вдохнул полной грудью домашний воздух. Потом кинул на пол небольшой чемодан, что висел у него за плечом на толстом ремне. Стянул с ног ботинки, прошел в кухню. Перед глазами у него всплыла степенная обстановка ресторана «ПушкинЪ». «Да… именно так и надо жить — благородно, без этой плебейской поспешности. И окружать себя только достойными вещами. Хозяин своей жизни сам задает ритм, а не подстраивается». Не глядя, кинул бумажку на стол. «Первым делом в душ, а потом кофе».

Расслабившись после дороги, Герман сидел на кухне и размышлял под сладко-терпкий аромат натурального кофе и корицы. Взгляд скользнул мимо небольшого листика бумажки, что-то отдаленно напоминающего. Герман присмотрелся. Да, когда-то он уже держал в руках подобный клочок… Он притянул к себе и прочитал.

«Вот еще не хватало! Снова туда, снова чувствовать себя загнанным зверем». Герман поморщился, предвкушая не самую приятную беседу. Его вызывал следователь Арбузов П. Г. И Герман уже предполагал, по какому вопросу. Рано он расслабился, рано. «Может, не идти? Нет… Будет еще хуже. Подумают, что я что-то скрываю, боюсь. Надо… надо! В конце концов, скрывать мне нечего. Ну или почти нечего. Но им не обязательно все знать. Физически я был дома. Дома. Этого достаточно».

На него снова смотрела синяя табличка со стены небольшого каменного дома. Внешне здание выглядело вполне легким и воздушным в светло-голубом цвете свежей покраски. И так не сочеталась с весенней беспечной наружностью его содержание.

Герман протянул повестку в пасть безликой будке и без напоминаний достал паспорт.

— Вызывайте! — снова прогремела будка.

На этот раз к нему вышел мужчина на вид лет пятидесяти, среднего роста, жилистый. Шевелюра седовласая, но довольно густая. В глаза сразу бросились широкий нос на худощавом лице и почти бесцветные губы.

Герман не так хорошо запомнил расположение коридоров и кабинетов, да и с последнего визита прошла, казалось, целая вечность. Но он с радостью бы дошел сам, ощущать себя конвоируемым не хотелось. От пристального взгляда этого строгого мужчины по коже пробежали мурашки.

Когда они миновали табличку «107», в памяти что-то всплыло. Не в этом ли кабинете его допрашивали в прошлый раз?

А за следующей грязно-коричневой дверью их ждал тот самый кабинет — сто девятый, где на этот раз Герману предстояло давать показания по поводу убийства Константина, снова вспоминать то недоброе утро, Марину.

Герман постоянно теребил новенький портфель, то поднимал его на своих коленях, то клал плашмя. Следователь Арбузов прочитал ему уже знакомое вступление, потом начал задавать вопросы. Слушал, снова спрашивал, уточнял, что-то набирал на клавиатуре — и все это с неизменно равнодушным выражением лица. В кабинете стоял жуткий запах табака. Герману казалось, что он весь пропитался им, хоть самого заворачивай и подкуривай. Глаза с непривычки слезились, отчего приходилось часто моргать, отводить взгляд.

— Читайте, проверяйте. Если согласны, ставьте подпись на каждом листе и в конце: «с моих слов записано верно» и тоже подпись вот тут.

Герман просмотрел протокол, заиндевевшими от страха пальцами кое-как расписался.

— Вас проводить? — сухо и с таким же ничего не выражающим лицом спросил следователь.

— Нет, спасибо! Сам выход найду.

— Тогда вот пропуск не забудьте, а то вас не выпустят. — И, поставив отметку, следователь протянул ему бланк.

Герман вышел и неспешно поплелся в обратном направлении. На подходе к сто седьмому кабинету он остановился и попытался воссоздать в мыслях картинку того дня, когда был здесь на допросе по поводу Олега.

Ручка у двери повернулась, и из кабинета вышел молодой человек. Поскольку Герман стоял дальше по коридору, то видел только коротко стриженный затылок. Но по спортивному телосложению, атлетически широким плечам он признал следователя Гришина. Тот с чайником в руках сразу направился в противоположную от Германа сторону. Через несколько секунд и вовсе скрылся за поворотом. Герман заметил, что кабинет остался незапертым. А в следующее мгновение в голову пришла сумасшедшая мысль.

Герман подошел к двери с табличкой «107». На всякий случай постучал — вдруг там еще кто-нибудь остался, ведь в кабинете было два рабочих стола. Но ему никто не ответил. Герман осторожно заглянул — пусто.

И тут какое-то шестое чувство, на уровне инстинкта, сработало еще до того, как он успел все обдумать. Герман подскочил к столу, просмотрел уже знакомую стопку с папками, нашел ту самую, фиолетовую, и быстрыми движениями вытянул ее. Придержал руками начавшую покачиваться башню из бумаг, потом сунул папку в портфель.

Ринулся к двери, но услышал чьи-то шаги с той стороны. Замер, стараясь не дышать. Шаги приближались, доносилось чье-то тяжелое дыхание. Уже рядом. Совсем близко. Герман зажмурился. Звук начал отдаляться, а еще позже растворился вдалеке. Кто-то прошел мимо. Быстро, стараясь не хлопать дверью, Герман выскочил в коридор.

Ладони вспотели, на лбу выступила испарина. Он вытер лицо рукавом, несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул и пошел к проходной.

32 глава

Офисное сумасшествие

Герман не сводил глаз со своего портфеля. Он приехал в офис в надежде закрыться в кабинете и достать украденную папку. Всю дорогу портфель обжигал ему руки. Он не помнил того, что отвечал на допросе, не помнил вопросы, все его мысли были обращены к той самой единственной фиолетовой папке…

Но не успел Герман переступить порог офиса, как тут же попал в лапы не в меру возбужденного программиста.

— Герман Петрович, ну наконец-то! — воскликнул Сергей и помчался ему навстречу.

У Германа сложилось впечатление, что Сергей сидел на пороге и поджидал его все утро.

В глазах молодого человека горел безумный огонек. Сергей тараторил, в какой-то непонятной спешке выбрасывал на Германа поток фраз, заговаривался, проглатывал окончания, а порой и целые слова.

— Пойдемте, я расскажу, вчера работал всю ночь. — Сергей поволок Германа за локоть к своему столу. — Я составил план работ, вот что нам надо сделать в первую… потом надо описать сначала процесс входа, вот смотрите.

Герман смотрел, но не на исписанные и изрисованные схемами листы, а на болезненный блеск в глазах и нездоровый румянец на щеках Сергея.

— Вы себя хорошо чувствуете? — спросил Герман.

— Да-да, — кивнул программист, — я считаю, надо сформировать минимум две команды по два-три человека…

Сергей принялся что-то искать на своем столе, который был завален бумагами, книгами, исписанными стикерами. Герман удивлялся, как среди всего этого хлама бедняга умудряется находить клавиатуру?

На глаза попалась фотография в небольшой рамочке. На снимке запечатлена молодая пара. Сергея Герман признал сразу. А рядом — красивая блондинка.

— Это ваша девушка? — поинтересовался Герман.

— А… д-да, — растерянно ответил Сергей. Он сбился с мысли и сразу не сообразил, о чем его спрашивают. — Вернее, бывшая.

— Да? — удивился Герман, взял в руки фотографию и стал рассматривать пристальнее. — Красивая… блондинка.

— Ну да, — пробормотал Сергей, вспоминая, о чем хотел сказать.

В Германе проснулся интерес, до сих пор никак себя не проявлявший. Обычно подробности чужой личной жизни преподавателя со стажем не волновали, да и праздным любопытством он не страдал. Но сейчас к нему вдруг пришла мысль — блондинка, старше Олега, красивая, по всем описаниям подходит.

— Давно знакомы? — продолжал расспрашивать Герман.

— Знакомы давно… учились вместе. Встречаться стали недавно, — рассеянно отвечал Сергей.

«А, впрочем, какая чушь! — подумал Герман. — Я теперь всех блондинок, что ли, подозревать буду? Да и как они могли быть знакомы? Никак».

— А где учились, говорите? Какой вуз заканчивали?

— Педагогический.

«Ну, точно — не могли встречаться», — заключил Герман.

— А я ведь раньше знаете, о чем мечтал? — вдруг вскрикнул Сергей.

От неожиданности Герман вздрогнул. Голос программиста сделался каким-то пронзительным, пробирающим до самого нутра.

— Хотел покорить мир компьютерных игр, — продолжал Сергей, — повторить успех «Танков». Знаете такие? Игрушка популярная, сетевая. Сейчас только ленивый в нее не играет. А тут эта система… А я ведь писал игрушки. — Сергей на мгновение задумался, потом словно вспыхнул с новой силой: — Написал однажды одну, в институте у нас даже играли — ходила по всей общаге. Ха-ха… Стрелялка такая, подросткам нравится. А еще всякие дарк фэнтези, мрака навести, и уже отпад.

Герман удивленно смотрел на Сергея и не перебивал. А у того голос поднимался все выше, и словно кто-то прибавлял громкость, крутил невидимый рычажок.

— А мать, знаете, говорит: «Отдыхай-отдыхай», а я-то вижу, какой «отдыхай»?! Там в Израиле такие цены, хоть ложись и умирай. Отдыхай! Как же!

— Сергей, у вас все в порядке? — еще раз поинтересовался Герман.

— В Израиле, — почти кричал Сергей, — за все деньги дерут, деньги-деньги… А простым людям, значит, умирать! Вы видели, какие условия в наших больницах? Вот почему все мрут. Сразу бы в морг отвозили… «Танки», эти ребята собрали все сливки. Вот что значит — вовремя реализованная идея. Молодцы ребята!

Речь Сергея становилась сумбурнее. Он выкрикивал и выкрикивал. С каждым разом связь между репликами истончалась и вовсе терялась в многословных конструкциях. Герману захотелось убежать. Он уже пожалел, что приехал в офис. Надо было отправиться домой. А Сергей наступал на Германа и наступал. Глаза горели, щеки пылали. Программист словно искрился. Герману представилось, что стоит ему только дотронуться до наэлектризованного Сергея, и сразу же дернет — насквозь пройдет заряд, испепелит дотла. Какая-то сила выплескивалась наружу. Герману казалось, что Сергей сейчас сожрет его, поглотит всего без остатка. Пропустит через себя, как через молотильню, сотрет в муку.

А Сергей все извергал из себя и извергал:

— Единая платформа, ядро — вот что нам нужно!

33 глава

Пропажа

Следователь Гришин имел привычку в конце рабочего дня, когда основная беготня, выезды и визиты подойдут к концу, просмотреть наиболее важные и сложные дела, освежить в памяти показания, просмотреть протоколы, фотографии и другие материалы дела. Поэтому стол у него всегда завален папками, чтобы все было под рукой. И хотя дела в основной массе у него были пустяковые, к своим обязанностям он относился с трепетным благоговением. А с недавних пор появился и интерес — непростое дело, заковыристое. И вот когда другие коллеги облегченно вздохнули, что еще один трудовой день завершился, и поспешили — кто домой, кто к любовнице, а кто в кабак расслабиться, Гришин предпочел посидеть, подумать в тишине.

В нем еще силен тот запал молодого и амбициозного специалиста, который внутренне не хочет мириться с процентом нераскрытых дел. Энергия бьет ключом, а главное — он горит живым интересом к каждому заданию. Пока для молодого следователя умерший Олег представляется молодым студентом, не так далеко отстающим от него самого, а не просто очередной папкой с номером; допросы и показания он помнит в лицах, а не в оформленных и подписанных протоколах. Поэтому каждая бумажка оживает в его руках и в мозгу прокручивается, как кинопленка, вся беседа. Гришин всегда пытается уловить не только смысл фраз, но и интонации, жесты, воспроизвести такие мелочи, как потупленный взгляд или трясущиеся руки, темп речи и тембр голоса — все, чтобы определиться: верить ли этим показаниям или стоит копнуть глубже.

С приходом очередного вечера все здание в центре города с голубой покраской начало погружаться в сон, звуки рабочего дня постепенно утихли, двери перестали хлопать, и линолеум уже затих, словно устал поскрипывать под многочисленными ботинками. Денис Александрович налил себе большую кружку кофе и уселся за бумаги. Бегло пролистал документы и затянул завязки на серой папке. Ему не терпелось приступить к основному делу, которое больше всего волновало — в загадочном самоубийстве молодого человека виделось что-то странное, сплошные темные места и крепнущая уверенность в том, что парень не сам захотел забраться в петлю.

Окинув стопку беглым взглядом, Гришин уже приготовился вытянуть ту самую фиолетовую папку, но рука так и повисла в воздухе. Он еще раз просмотрел сверху донизу, перебрал каждую папку руками — фиолетовой нет.

Он вскочил. Ринулся перебирать все бумаги, что лежали на столе. Не найдя искомое, принялся переворачивать соседний стол. Переметнулся на стеллажи, заглянул в сейф. Сердце заколотилось так, будто ему стало тесно в грудной клетке. На всякий случай Гришин вытряхнул все содержимое своего портфеля. Хотя он не имел привычки выносить из здания дела, но мало ли что могло ему взбрести в голову?

Обыскав весь кабинет, он стоял ошеломленный, словно обухом по голове огрели, а в мыслях крутилось только одно: «Дело пропало!»

И даже не важно, что это непростительный прокол, за который ему предстоит получать по голове у начальства не раз, возможно, вплоть до понижения, перевода или… Дело даже не в этом. Куда могла деться папка? Не сама же ушла. Значит, ее выкрали. Но и это маловероятно. В любом случае интуиция не подвела, Гришин еще больше убеждался, что дело не такое простое. И если все-таки кто-то пробрался в кабинет и вынес папку, то на это должны быть веские основания.

Гришин начал вспоминать, какие материалы были подшиты. Протоколы, показания матери, сокурсников, преподавателей… Нет. Надо в лицах.

Он ходил по кабинету от двери до окна и обратно, соображая, что же делать дальше.

Выскочил в коридор, посмотрел по сторонам, прикинул, как злоумышленник смог бы пробраться внутрь. «Жаль, что в коридорах нет камер видеонаблюдения», — подумал Гришин. И тут же в голову пришла другая мысль. Он помчался к проходной.

— Степаныч, здорово!

— И вам не хворать, — протянул крепкий мужичок в полицейской форме — сержант.

— Посетителей много сегодня? Дай-ка журнал глянуть!

Кряжистый мужичок недовольно поерзал по стулу, посмотрел недоверчиво на молодого следователя, мол, куда этот зеленый суется. В темной каморке мерцали мониторы, на которых сержант мог наблюдать все, что делается вокруг периметра здания с синей табличкой.

— А что, собс-сно, стряслось? — спросил он в ответ.

— Степаныч, ну не занудствуй, — с нетерпением настаивал Гришин. — Мне позарез нужно. Я только просмотрю, кто сегодня проходил. Вот прям не отходя от тебя!

Сержант нехотя протянул журнал, а сам не сводил глаз со следователя.

Гришин внимательно вчитывался в каждую фамилию.

«Так, этот ко мне и этого я вызывал… так, этого не знаю… так, стоп! А знакомая фамилия!» Глаза зацепились на строчке, где убористым почерком выведено: «Темный Г.П.»

«Интересно, — подумал Гришин, — может, однофамилец? В сто девятый кабинет, к Арбузову, значит».

Еще на допросе этот Темный показался Гришину весьма странным — нервничал, явно что-то скрывал, оттягивал рукава, как ребенок.

Следователь перелистнул назад несколько страниц, нашел тот день, когда вызывал Темного по повестке. «Так, паспортные данные… те же».

Это ему показалось еще более странным. Значит, не однофамилец — это сто процентов. Но зачем он понадобился Арбузову? Тот вроде над каким-то зверским убийством работает.

— Спасибо, Степаныч!

Мужичок что-то пробормотал себе под нос, сгреб журнал, уселся поудобнее на стуле в глухой каморке и снова погрузился в мир наружного видеонаблюдения.

Гришин промчался по коридору до сто девятого кабинета. Конечно, Арбузов мог уже уйти, но внутри все-таки теплилась надежда его застать. Опытный следак, да еще сложное дело горит, наверняка по звонку из-за стола не встает.

Надежда оправдалась. Арбузов сидел за своим столом и потягивал папиросу. В кабинете все пропахло застоявшимся и застарелым запахом дешевого табака. Гришин слегка поморщился, но тут же перешел к делу.

— Павел Геннадьевич, вечер добрый! Дело у меня к вам есть.

Арбузов посмотрел на молодого человека, ворвавшегося без стука к нему в кабинет, мелкими, глубоко утопленными глазами, вытащил изо рта почти докуренную папиросу и степенно проговорил:

— И какое такое дело у вас, молодой человек, что вы врываетесь ко мне без стука, да еще в такой час?

Гришин сделал вид, что не заметил колкого упрека.

— По какому делу у вас Темный Герман Петрович проходит? Он сегодня был у вас.

Арбузов поднял брови. Смуглое лицо при электрическом свете отдавало желтизной, а вкупе с природной худощавостью выглядело болезненным. Если бы Гришин не знал, что коллега прославился выносливостью и слыл крепышом, то мог бы заподозрить в нем серьезный недуг.

— А по какому случаю интерес?

Гришин знал, что многие считают его выскочкой и похихикивают за спиной. Поэтому ничуть не удивился такой реакции со стороны бывалого следователя.

— Павел Геннадич, правда, очень нужно. Не стал бы вас по-пустому беспокоить. У меня Темный проходит по одному делу — самоубийство студента, а Темный был дипломным руководителем.

— И что?

— А то, что самоубийство это может вполне оказаться убийством. Темный сегодня был здесь, и сегодня же чудным образом пропало дело…

Арбузов оживился, корпусом придвинулся к столу.

— Как пропало? — переспросил настороженно.

— Так… папка на столе лежала, я собирался еще раз просмотреть все материалы, а ее нет. Обыскал все. Просмотрел список посетителей — никого из фигурантов этого дела сегодня не было, кроме Темного…

— Скверно, — в задумчивости произнес Арбузов. — И ты думаешь, что он мог как-то выкрасть?

— Не знаю… Но согласитесь, совпадение наводит на мысль. Я только мотивов понять не могу… Он пока проходил как свидетель. Хотя…

— Что «хотя»?

— Да показания есть коллег, что слишком близок он был со студентом. Но пока информация не подтвердилась.

Арбузов отодвинул пепельницу, смахнул с бумаг табачную крошку. Гришин обратил внимание на початую пачку «Беломорканала». Старый следак был верен своим привычкам, курил только такие. А когда задумывался, все время крутил в руках незажженную папиросу. Поэтому все бумаги у него были усыпаны табаком и пропитаны соответствующим убойно-стойким духаном.

Вот и сейчас Арбузов вытащил из пачки беленький сверток и начал мять, перекатывая пальцами. Словно подобный ритуал помогал ему настроиться на нужную волну, поймать мысль.

— Интересно девки пляшут… А я тебе зачем?

— Ну как зачем? А если окажется, что дела связаны? Может, получится ухватиться за какую-нибудь зацепку?

— Связаны, говоришь?

Арбузов встал, прошелся по кабинету, подошел к сейфу и достал папку.

— Вот, ознакомься, — и кинул папку на стол. Та с грохотом приземлилась, подняв облако пыли. И Гришину с новой силой ударило в нос пахучим запахом табака.

Молодой следователь присел на стул для посетителей, раскрыл папку и начал молча листать.

В кабинете повисла тишина. Слышно было, как Арбузов тяжело дышит, чиркает зажигалкой, которая отказывалась давать искру. Мужчина выругался, еще раз чиркнул, и та наконец-то одарила его языком пламени.

В коридоре кто-то прошагал, такой же засидевшийся, скрипнула дверь, а потом глухим звуком бухнула. И хлопок этот показался в звенящей тишине зловещим, словно предвещавшим великие напасти.

Гришин листал материалы дела, дошел до фотографий с места происшествия и долго крутил их в руках. По вискам змейкой поползла капелька пота, над губой выступили росинки.

— Боже…

— Угу, — отозвался Арбузов, который стоял у окна и дымил в приоткрытую форточку.

— И Темный действительно был дома? Никуда не выходил?

— Неа, — хмыкнул мужчина, — консьерж подтвердила, и камера видеонаблюдения над подъездом зафиксировала, что зашел объект в шестнадцать сорок пять и не выходил. А утром его уже навестил опер — Кравцов.

— А второй ход? С лестницы, может, вышел?

— Никак, — спокойно ответил Арбузов, — в том доме один выход из подъезда. Так что, минуя консьержа и видеокамеру, выйти не получится.

Гришин задумался, нахмурил брови. Губы пересохли и казались уже не такими по-детски пухлыми.

— И, главное, скользкий он какой-то, — вдруг заговорил Арбузов, — недоговаривает чего-то, дергается, глаза отводит.

— Н-да… вот и мне так тоже показалось, — в задумчивости произнес Гришин.

Арбузов погасил папиросу и оставил скрюченный окурок в пепельнице. Прошел к столу и уселся напротив молодого следователя.

Гришин просматривал показания соседей, удивлялся такому подробному описанию звуков и криков. Но глаза зацепились за другую фразу: «…молодая женщина частенько приезжала на красной машине…»

— Красная машина? — проговорил вслух Гришин.

34 глава

Под знаком скарабея

Леонид Самуилович столь громкое и благородное имя носил с достоинством. Шестидесятилетний историк, доктор наук не был лишен шарма. И, как это бывает в тех случаях, когда имя становится неотъемлемой частью личности, запоминается оно с ходу, несмотря на всю свою сложность и редкость. Уж насколько Герман был забывчив на имена и фамилии, а величественное «Леонид Самуилович» записалось где-то на подкорке с первого раза. Историк был элегантен, вместо галстука всегда носил завязанный в воздушный узел шелковый платок. И этим напоминал студентам экстравагантного историка моды Васильева. Впрочем, на этом сходство заканчивалось. Словно в противоположность круглому, с тонкими ниточками губ, лицу историка моды, у Леонида Самуиловича лицо было вытянутым, с прямым, будто высеченным из камня, правильным носом. Благодаря сухому, поджарому телосложению доктор наук выглядел гораздо моложе своих лет. И в общении слыл весьма приятным, обаятельным человеком.

Герман не сомневался, что коллега прольет свет на большинство вопросов. Они договорились о встрече, и историк уже ждал его в своем кабинете. Лекции закончились, толпа студентов понемногу рассасывалась. Герман постарался проскочить по-быстрому, ни с кем не встречаясь взглядом, дабы не привлекать к себе лишнего внимания.

— Вещь, конечно, интересная. — Историк задумчиво крутил в руках принесенный Германом кинжал. — Соглашусь с тобой, что, по всей видимости, греческий. Рукоять, скорее всего, деревянная. Чеканная зернь сверху. Работа великолепная, серебро — без сомнения, н-да…

— Ну а скарабей тут при чем, Леонид Самуилович? — с нетерпением спросил Герман.

— Скарабей? — Леонид Самуилович поднес головку рукояти ближе к глазам и пристально стал рассматривать изображение жука. — Видишь ли, я не египтолог, к сожалению. А насколько знаю, скарабей как символ пошел именно оттуда. Но… Все же я когда-то интересовался культурой Египта, даже пару статей написал на заре своей научной деятельности. Давненько, правда…

— Но я не понимаю, — поделился Герман своими соображениями, — если кинжал действительно старинный и греческий, то как на нем оказался египетский символ? И что вообще означает этот скарабей?

— Ну… культура Египта повлияла на многие народы. Египетские символы, в том числе и скарабей, были известны и в античной Греции, и в Риме. Даже в Московской Руси под именем «жуковин» скарабеи украшали дамские уборы, да-да… А вот, например, — историк оживился, глаза загорелись, похоже, в Германе он нашел благодарного слушателя, с которым наконец-то может поговорить на интересные темы, — образ Уробороса[3] — это змей, который глотает свой хвост и окружает своим длинным телом всю Вселенную. Ты знаешь, как распространился этот символ? Хе-хе… Он встречался у гностиков, алхимиков… Даже в мистических учениях тех стран, о которых бедные египтяне и не предполагали, слыхом не слыхивали. А ведь это всего лишь символ бесконечной вселенной, цикличности смерти и возрождения. Н-да…

Герман поднял глаза на залитое солнцем окно. Веточки уже пустили зеленые росточки из раскрывшихся почек. Под порывами ветра они стукались об стекло, словно просились внутрь. А в кабинете, который разительно отличался от каморки Проскурова, хоть был таким же по размерам, все сияло чистотой. Подумать только, сколько пространства ощущается здесь. Стол без единой пылинки, журналы и бумаги аккуратно сложены в стройную стопочку. Во всем чувствовалось благородство и интеллигентность. Даже шляпа как-то учтиво висела на вешалке, слегка наклонившись, будто в почтенном поклоне.

— Подождите, получается, это может быть даже какой-нибудь ритуальный кинжал?

— Почему нет? — Леонид Самуилович пожал плечами.

— И вы не можете даже предположить, что за ритуал? Может, какое общество, я не знаю, орден или…

— Нет-нет-нет, — историк замахал руками, улыбнулся, — я не специалист в этих вопросах. Да и представляешь, любая горстка людей могла организовать свое общество и позаимствовать приглянувшийся символ. Ну просто так, потому что понравился. Хе-хе… Думаешь, много таких тайных обществ, культов известны истории? Я думаю, о подавляющем большинстве историки и не догадываются.

Герман задумался, взял в руки кинжал и посмотрел на черного жучка.

— А в культуре Египта скарабей что означал?

Леонид Самуилович вздохнул, приподнял седые брови, густым пучком выступающие вперед, лицо его оживилось.

— Насколько я помню, это образ связан с богом Хепри — утреннее Солнце, символ возрождения. Каждый день повторяется цикл: смерти и нового рождения. Солнце заходит и уплывает на ладье миллионов лет, которая уносит ночное солнце в страну Дуат — загробный мир. Каждую ночь это путешествие повторяется, где старое Солнце пересекает Дуат с запада на восток, чтобы узреть все сокровенные просторы мира неземного благодаря свету знания и обрести жизнь вечную. А утром рождается молодое Солнце — Хепри. В полдень же скарабей превращается в зрелое Солнце — Ра.

— Что-то я ничего не понял…

— Хе-хе, да… Культура Египта, его теология довольно сложная вещь. Видишь ли, еще скарабей использовался как похоронный символ.

— Похоронный?

— Ну конечно. Перерождение невозможно без смерти. Фигурки скарабеев клали в гроб умершим — часто на сердце или вместо него. Вообще, сердце — единственный орган, который могли оставить в теле при бальзамировании. А все потому, что именно в сердце — Иб, как верили египтяне, находилось сознание совести, память, основа разума. На загробном суде именно Иб будет отстаивать негреховность человека.

— Это как? — Герман обомлел. Ему сразу вспомнился сон или видение про сосуд вместо сердца в его груди.

— Книга мертвых описывает очень интересную сцену — психостасию. На одну чашу гигантских весов кладут сердце умершего, а на другую — легкое перо страуса, символ богини истины Маат.

— И что дальше?

— А дальше решалась судьба… достоин ли умерший жизни вечной. Если его сердце легче воздушного пера Маат, не отягощено грехами, то его ждет награда — в счастливом месте обитания светлых душ. А коли сердце перевесит, то его ждет чудовище Амемит — Пожирательница.

Герман внутренне содрогнулся.

— Таким образом, — продолжал доктор, — скарабей символизирует начало новой жизни как новый цикл в бесконечности. Из умершего тела возрождается душа, так же, как из навозных шариков этих жуков вылупляются личинки. Но подобное возрождение и вечная жизнь под силу только чистой душе и легкому сердцу.

Леонид Самуилович посмотрел на собеседника, который весь съежился и уставил глаза в одну точку.

— Но тебе ни к чему вдаваться в такие дебри, — заключил историк. Переложил ногу на ногу, поправил шелковый, глубокого синего цвета платок на шее и добавил: — Нам все равно остается только гадать, с какими целями его изобразили на этом кинжале. Возможно, это просто украшение, и все. Я ничуть не удивлюсь, если его изготовили ради преподнесения в дар какому-нибудь знатному лицу или еще чего… Откуда он у тебя?

— Да так… Подарили.

— Ну тогда наслаждайся подарком, — с ноткой задоринки заключил историк. Медленно поднялся с кресла, размял затекшие ноги, подошел к Герману и похлопал по плечу.

Поблагодарив коллегу за беседу, Герман направился к выходу.

— Только не попадайся с этой штукой на глаза полиции, — бросил ему вслед как бы в шутку Леонид Самуилович.

Герман обернулся. Лицо его выражало недоумение.

— Холодное оружие как-никак, — пояснил историк. — Вдруг ты кого прирезать собрался? Хе-хех.

И седовласый доктор глухо хихикнул, его плечи содрогнулись в такт, а в мыслях у Германа отозвалось: «Прирезать…» Озноб мурашками пробежался по всему телу. Искромсанное лицо Константина снова ухмылялось ему, а к горлу подкатил ком.

35 глава

Разговор с покойником

Вернувшись домой, Герман достал из портфеля кинжал и впервые задумался: «А ведь и правда — холодное оружие, вдруг обыск или еще чего? Надо бы спрятать эту штуку подальше. Нехорошо такое дома хранить». Тем более что всю дорогу он никак не мог отделаться от мысли, что за ним следят. То и дело он ловил на себе чей-то цепкий взгляд. Мужчина в сером, что сидел в автобусе через ряд лицом к Герману, показался на редкость подозрительным. И хотя незнакомец читал какую-то книжку, Герман чувствовал себя неуютно. Ему чудилось, что хмурый мужчина исподтишка поглядывает на него.

Поразмыслив, он решил завтра же открыть банковскую ячейку и оставить кинжал там. Пока ничего более вразумительного на ум не пришло.

На столе в терпеливом молчании ждала своего часа фиолетовая папка. Наконец-то Герман может, не отвлекаясь, погрузиться в материалы. Он и сам не знал, что хочет там отыскать. Его мучил один вопрос: есть ли какая-то связь между смертью бедного студента и его цифрами? Сама эта мысль казалась ему бредовой, но все же… Какие-то данные государственной важности, про которые говорил Олег. Наверняка что-то должно было остаться на его компьютере. И если он найдет заключение экспертизы, то многое сможет понять.

Тело вдруг охватила дрожь. Трясущейся рукой Герман открыл папку и погрузился в чтение. От протоколов допросов его кидало то в жар, то в холод. Вот подпись Проскурова. Герман сжал кулаки и про себя жалел, что не залепил затрещину этому наглецу еще при самом первом разговоре. Он никак не мог понять, как можно так бессовестно наговаривать на своего же коллегу, с которым бок о бок проработал не один год? Герман пролистал — протокол допроса Ирины Кастинцевой. Тут он не нашел ничего нового. То же самое Ирка рассказала и ему. Вот протокол за его личной подписью. Герман просмотрел, затаив дыхание. Удивительно, как невразумительно звучали некоторые его ответы. Если бы он не знал, что читает протокол собственного допроса, то ни за что бы не поверил этим показаниям — нечеткие формулировки, общие, скользкие ответы. «Неужели я так глупо выглядел? Как можно было так отвечать?» — пронеслось в мыслях.

Следующей бумажкой, которую Герман взял в руки, оказалось заключение судмедэкспертизы с результатами вскрытия. Приступ тошноты не заставил себя ждать. Герман, стиснув зубы, начал читать по большей части непонятные, замысловатые слова. От подробного описания положения тела, петли, характера повреждений в глазах потемнело. «Бедный парень, — думал Герман, — это как надо было хотеть умереть, чтобы повеситься на галстуке, да притом еще на ручке ванной?» От слов «неполное повешение» совсем бросило в дрожь. Герман никак не мог представить, чтобы в таком жизнерадостном и полном сил молодом человеке невзначай появилось столь непреодолимое желание убить себя. Но следующие слова заставили задуматься. Странгуляционных борозд — следов от петли, как понял Герман, эксперты нашли две. Одна — от мягкой петли косовосходящего направления. Что свидетельствует, если опустить все подробные описания, о повешении. Но эта борозда, по заключению эксперта, не имеет прижизненного характера. А вот вторая — горизонтальная, которая говорит больше об удавлении петлей, нежели о самостоятельном повешении, прижизненная. «Что же это получается? Его сначала удавили галстуком, а потом на него же и повесили?» Кроме того, в заключении описана какая-то травма — гематома на теменной части головы, тоже полученная при жизни. Вывод эксперта и вовсе потряс. Все надежды Германа на то, что он как-то не так понял изобилующий терминами документ, испарились. Налицо все признаки насильственной смерти.

После этого Герман пролистал оставшиеся бумаги, нашел постановление следователя о назначении экспертизы, из которого узнал, что компьютер был изъят и отправлен в лабораторию. Но на этом все! Никакого заключения по итогам в деле не оказалось. Фиолетовая папка так и не дала ответов, что же было в компьютере, какие цифры так взволновали Олега? Герман в досаде отодвинул бумаги, встал из-за стола и начал ходить по кабинету. «Не может быть, чтобы так долго делали эту чертову экспертизу! Компьютер изъяли сразу же. Или следователь не вложил, или… Не знаю. Скорее всего, не вложил. И я не узнаю, что это были за цифры, пока не увижу заключение».

Герман закрыл глаза и потер пальцами виски. Голову словно сдавливал железный обруч. Захотелось развеяться, отвлечься. В такие минуты Герман сожалел, что не курит. Как было бы здорово чиркнуть спичкой или щелкнуть зажигалкой и подымить. Говорят, хорошо успокаивает нервы. Герман не знал. Но видел, как этот простой и непринужденный жест с легкостью заполняет неловкие паузы, снимает напряжение. Но теперь уже поздно начинать. Поэтому Герман не нашел ничего лучше, чем отправиться на кухню и сварить кофе по-восточному. Да, в последнее время он чересчур много пил кофе. Но и события выдались из ряда вон, как говорится…

Как только сбитая пенка поднялась в третий раз, Герман составил турку и плеснул чайную ложечку холодной воды. Он не любил, когда попадался осадок и начинал поскрипывать на зубах. Поэтому для надежности пропустил напиток через мелкое ситечко. Поставив фарфоровую чашечку из подарочного сервиза на блюдечко, он направился обратно в кабинет, к злосчастной фиолетовой папке.

Подойдя к кабинету, встал как вкопанный. Рука дрогнула, и горячий кофе немного расплескался по белому блюдцу.

В кресле за столом, там же, где и в прошлый раз, его поджидал Константин. Он деловито разглядывал содержимое папки, потом поднял остекленевшие глаза на Германа, и на собранном из кусочков мертвой плоти лице изобразилась улыбка.

— Бедный мальчик оказался слишком умным, — проговорил, словно в задумчивости, гость. — Расшифровал информацию, которая не для него предназначалась. Эх, Герман… Как ты расточительно поступал с тем, что я так долго и упорно внушал тебе. Не для каких-то практических заданий были все эти цифры…

Герман не мог пошевельнуться. Его тело парализовало. Он силился поднять руку, но она не отвечала на команды, застыв в одном положении. Пальцы намертво вцепились в блюдце с чашкой, ногти побелели.

А Константин посмотрел на дело, перелистнул и тяжело вздохнул:

— Бедный мальчик… Но я не хотел решать проблему таким способом. — Он покачал головой и взял в руки кинжал.

Герман увидел, что перстень засиял. Неведомая жизнь проснулась на дне дымчатого топаза. Все время, когда Герман соприкасался с чем-то запредельным, камень озарялся изнутри. Словно потусторонний свет пробивался в этот мир.

Собрав всю свою волю, Герман проговорил:

— К-какую проблему?

Константин посмотрел на Германа, улыбка сошла с его черных губ.

— С данными государственной важности, — ответил гость. — Но он не должен был умирать. И не хотел.

Герман оторопел. Он смотрел на Константина, которого просто не могло быть. Сон это или явь? Для сна все слишком реально. Герман начал ощущать жжение — тонкий фарфор уже прогрелся от горячей чашки и обжигал пальцы. Вполне явственный аромат, исходящий от кофе, не давал гипотезе о сне ни малейшего шанса. В голове у Германа постепенно созрело понимание, что разговор этот вполне реальный, так же, как и он сам, и эта фиолетовая папка на столе.

Взгляд упал на кинжал в руках Константина. И тут Герман сообразил, что может напрямую задать вопрос, который мучил его все это время.

— С-ска-ра-бей? Что значит скарабей? — еле выговорил он онемевшим языком.

Константин, не поднимая глаз на Германа, покрутил кинжал в руках, потом заложил его между бумаг в папке и тихо ответил:

— Ты. Скарабей — это ты…

36 глава

Новая подсказка

— Ты. Скарабей — это ты…

Не успел с языка Германа слететь новый вопрос, как Константин исчез. Перед Германом стояло пустое кресло, словно и не было никого. Он прошел, поставил чашку на стол и посмотрел в папку. Кинжал заложен между протоколами, точно так, как оставил его Константин. Кресло повернуто ко входу, но гость испарился.

«Что это значит? — думал Герман. — Как я могу быть скарабеем?» Ответ Константина еще больше запутал.

Герман открыл содержимое папки на том месте, где заложил незваный гость. Это оказался протокол матери Олега, который Герман еще не читал.

Пробежавшись глазами по тексту, Герман дошел до места, где мать описывает новую знакомую своего сына. Судя по всему, Олег был очень влюблен. Со слов матери, эта женщина намного старше студента и по внешним признакам хорошо обеспечена, всегда дорого одета, каждый раз с новой сумочкой, водила его по клубам да ресторанам.

«Неспроста Константин обратил внимание на этот протокол. Он говорил, что мальчик не должен был умереть… И не хотел. Это ужаснее всего. Значит, его действительно убили. Но кто? Неужели Константин намекает, что это могла быть новая подружка?»

Герман еще раз перечитал протокол: «хорошо обеспечена, старше него, красивая и ухоженная, подвозила на машине…»

«Так, на красной машине», — еще раз прочитал Герман и закрыл папку.

«Все без толку, — промчалась мысль. — Все равно что искать иголку в стоге сена. Столько девиц подходят под это описание… Да и с чего я взял, что Константин будет мне что-то подсказывать? Ведь это я… Нет. Я не мог. Аааа, черт его знает, что за чертовщина!»

37 глава

«Знание приумножает скорбь», или безумство юного программиста

Бумаги хаотично валялись на столе, покрывали пыльным слоем кровать, выступали, словно снежная берлога, горой над подушкой. Лампа роняла желтый электрический свет на стол, за которым сидел молодой человек. Волосы у него были всклокочены, сальным блеском переливались при тусклом освещении, а не первой свежести пижама свисала складками с острых плеч, застегнутая на попавшиеся случайным образом пуговицы.

Губы Сергея шевелились. Он будто вел оживленную беседу с каким-то невидимым собеседником. Задавал вопросы и слышал адресованные только ему ответы. Его глаза то оживали, вспыхивали непонятным огонечком, то снова потухали и обращались внутрь себя, полностью теряя связь с реальным миром.

— Серя! Серя…

Сергей обернулся. Прислушался.

— Мам?

Вскочил с места, опрокинув с грохотом стул, и помчался в комнату матери.

Там, в темноте, пустовала уже остывшая постель, на которой, также нетронутое с прошлой ночи, комом лежало одеяло. Казалось, еще виднеется продавленная сухим тельцем вмятина на матраце, тут же стояли тапочки — одна к другой, как всегда оставляла их мама.

Сергей осознал, что мать еще вчера увезли на «Скорой», и поплелся назад. Ему мерещилось, что за спиной раздается сдавленное дыхание. Он порывался снова вернуться к материнской кровати, но тут же приходил в себя.

Мир погрузился в глубокую ночь, утонул в тишине под усыпанным звездами одеялом. Сергей на часы не смотрел. Он потерял ощущение времени. Продолжал строчить и что-то записывать на обрывках бумаг. Все листы вдоль и поперек были испещрены прыгающими и неровными строчками. Он приписывал на полях, в уголках — черкал и тут же забывал.

— Сережа, — снова послышался голос.

Он замер, сердце колотилось в груди, сокращаясь так, словно забивает гвозди в грудь. И они вонзаются все глубже и глубже, буравят острием живую плоть.

— Сынок, — снова раздался тяжелый хрип.

Сергей схватился за голову, помчался в спальню к матери и стал крушить все, что попадалось под руку. С треском разорвал подушку, и пространство наполнилось воздушными перьями и пухом, который залепил глаза, попал в нос, рот. Сергей начал плеваться, откашливаться. Рухнул на пол, сгреб под себя материнское одеяло и зарыдал.

Сколько он пролежал так, в позе эмбриона, свернувшись и подмяв под себя пух, не помнил. Казалось, вместе со слезами из души вытекли все эмоции, чувства. Наконец-то благостное спокойствие и умиротворение посетило его. Или попросту пустота — словно кислотой разъело всю душу.

Герман уже с раннего утра сидел в офисе и готовился к видеоконференции. От заказчика должны выйти на связь юристы, утрясти условия договора, график проведения работ. Нужно было обсудить некоторые моменты с Сергеем, но он задерживался, на звонки не отвечал.

Настенька суетилась, оказывала Герману Петровичу всячески свое внимание, пыталась дознаться, куда же пропал руководитель проекта, когда он так нужен. Лицо ее выражало беспокойство — не каждый день в их скромном офисе проводилась видеоконференция с московским заказчиком. А ей придется тоже попадать в поле зрения, ведь начальники захотят кофе или чай.

Девушка приводила в порядок буфет. Свои белокурые кудряшки она забрала в строгий пучок и дополнила деловой образ черным платьем по фигуре.

Шумно хлопнув дверью, в офис завалился Сергей. Настенька застыла с кружкой в руках, не в силах вымолвить ни слова. Молодой человек казался пьяным, на ногах стоял нетвердо, синяки под глазами и мертвенная бледность выказывали болезненное состояние. Но специфического для такого вида запаха не ощущалось. Дело было не в спиртном. Герман вышел поздороваться, но еще до того, как успел протянуть руку, его взгляд упал на ноги программиста. Тот пришел в домашних тапочках на босу ногу. Под короткой курткой висела, словно на вешалке, пижама. Пуговицы рубашки были застегнуты криво, ворот перекосился.

Герман не понимал, что случилось, но в мозгу крутилась только одна мысль: «В таком виде его показывать нельзя».

Сергей, шатаясь, прошел до своего стола, кинул на кресло куртку и полуосознанным взглядом осмотрел офис. Встретившись глазами с Германом, он удивленно подскочил на месте, притопнул и воскликнул:

— Опа! И вы тут?

Сергей раскинул руки для объятий и накинулся на Германа, словно не видел его тысячу лет.

Настенька все так же стояла у буфета и боялась показываться странному программисту на глаза. Украдкой заглядывала в большой кабинет и охала.

— Сергей, что с вами? — спросил Герман, освободившись из крепких объятий молодого человека.

— Ничего, — довольно протянул Сергей. — Все отлично, все просто замечательно! Вы слышите, птички щебечут, весна, тепло-то как…

И он вздохнул, в мечтательном виде закатив глаза. Снова окинул глазами кабинет и пустился в пляс.

— Э-э-эх, хорошо! — Запрыгнул на стол, смел ногами все содержимое, которое с шумом полетело на пол. Настенька испуганно ойкнула в коридоре. А Сергей отстукивал что-то наподобие чечетки по столу. Но поскольку подошва тапочек оказалось мягкой, то звонкой трели не получалось. — А в Израиле, наверно, тепло… Там жара, вообще жара! Хотя я не знаю, я там не был. Э-э-эхх, мне бы в небо, мне бы в небо-о-о-о, — затянул Сергей, — здесь я был, а там я не-е-е был…[4]

Герман в изумлении наблюдал за безумным действом и не мог пошевелиться. К такому развитию событий он был не готов. «Что же его так подкосило? — напряженно думал Герман. — Ведь был нормальным парнем. Неужели не выдержал? Может быть, я слишком на него наседал? Чересчур много… да, каждую ночь — это слишком».

Сергей остановился, на его лице проскользнула тень внезапной мысли.

— А и правда не был, — пробормотал он. — Не был! Не был! Надо исправить, это надо исправить!

Программист снял с себя рубашку, оголив тощий торс, и начал подпрыгивать на столе, пытаясь закинуть тряпку до люстры.

Герман не сразу сообразил, что тот пытается сделать. Но потом, когда Сергей понял, что так у него ничего не выйдет, осмотрелся, спрыгнул со стола и схватил нож для бумаги, до Германа дошел смысл этих действий.

— Настя! Настя! — заорал Герман Петрович. — Вызывай «Скорую», срочно! Пока он себя не порезал!

А сам подскочил к обезумевшему программисту и схватил его за руки.

— У него ведь мать недавно в больницу положили, — всхлипывая, говорила Настя уже после того, как бригада в белых халатах усмирила Сергея и увезла в диспансер. — Знаете, у нее рак, совсем сдала. А денег на лечение нет. Хотя, может быть, и в Израиле уже не помогли бы… Говорят, у нас тоже лечат не хуже, если вовремя…

А Герман сидел в оцепенении, в его мыслях лицо несчастного программиста сливалось с лицом Олега. «Я, только я виноват в гибели молодого студента. И чуть не угробил второго — ни в чем не повинного Сергея. Кто знает, оправится ли он? Или еще одна жизнь загублена, еще одно будущее перечеркнуто?»

В офис явилась улыбающаяся и излучающая энтузиазм Светлана. Настенька уже немного отошла от потрясения, но до конца так и не смогла унять дрожь в руках. Чудом не расплескав перед начальницей кофе, она выставила с подноса вазочку с конфетами, креманку с сухофруктами и такую же — с орехами. Светлана стрельнула недовольным взглядом в сторону секретарши, но тут же быстро перевела глаза на монитор, и на ее лице снова засияла дружелюбная улыбка.

— Мы сформировали две группы по три человека. И сразу же после вашего согласования кандидатур отправим команду на производство, — щебетала Светлана.

С экрана представители заказчика деловито кивали головой и тоже потягивали что-то из чашек.

— Нужно обсудить план проведения работ, — вставил один из участников конференции, мужчина лет тридцати с большими залысинами, упитанный. Возможно, видеокамера немало исказила габариты, но на экране его строгий черный костюм смотрелся словно надутый. — Мы бы хотели пересмотреть сроки, в первоначальном варианте слишком растянуто…

— Никаких работ не будет! — не дав договорить мужичку с залысинами, категорически заявил Герман. — Мы отказываемся от проекта.

В кабинете повисла тишина. Немое недоумение витало в воздухе, участники видеоконференции по ту сторону экрана молча переглядывались, а глаза Светланы вспыхнули гневом — казалось, он вот-вот материализуется и вырвется наружу, опалит всех. Да и вид у Светланы был такой, что Герман нисколько не сомневался — она хотела сжечь его на костре тут же, незамедлительно.

38 глава

Новые подробности

Герман шагал по лужам, не обращая внимания на разлетающиеся вокруг брызги. Чистота дорогих брюк не заботила его, как и то, что о нем теперь подумают. Мир сузился, сведя фокус в одну жизненно важную цель — понять, разобраться, что случилось с Олегом. И как можно остановить то, что неумолимо засасывает его, словно трясина. Олег, Константин, Сергей… Кто следующий?

Лужи сверкали под солнечными лучами. Промозглость и грязная пастельная гамма ранней весны ушли. В воздухе ощущался май, совсем на подходе, сулящий теплые деньки. Но Герман не замечал, он ежился от холода, исходящего из глубин иного, неведомого мира, но так близко подступившего к реальности. Мимо проскользнул серый человек — его наряд с головы до пят был исключительно в серых тонах: шляпа, плащ в пол, брюки. Даже лицо, казалось, имеет серый оттенок. Впрочем, Германа это не удивило. Списав все на свое состояние, он поспешил к зданию с синей табличкой.

— Мне к следователю Гришину! — твердо отчеканил Герман в окошко неприступной будки.

— Вызывали?

— Нет! Но мне срочно нужно его увидеть.

Минуты ожидания не тянулись, как это часто бывает. Герман почему-то был уверен, что Гришин незамедлительно его примет. Так и вышло.

— Добрый день, Герман Петрович! — Молодой следователь испытующе глядел на посетителя. Держался сдержанно, но напряженно.

Герман кивнул в ответ. Как только оба зашли в кабинет, незваный посетитель бухнулся на стул.

— Скажите, ведь экспертиза изъятого компьютера Олега проводилась? Что в заключении? — Герман решил не тянуть быка за рога, а сразу перейти к делу.

Гришин в изумлении поднял брови, потом скрепил руки в замок на груди и откинулся на спинку кресла. Он выжидал, рассматривал посетителя и не спешил с ответом. Герман смотрел на следователя, полный решимости. Но нервный мандраж все равно прорывался изнутри, и чтобы не проявить свое волнение, Герман весь сжался, напрягся, словно атлет перед прыжком.

— А откуда вы взяли, что должна быть экспертиза?

— Вы сами сказали, когда я был у вас в прошлый раз, — спокойно ответил Герман.

— Я не мог такого сказать, — парировал Гришин.

— Ну вы говорили про производство следственных действий или как там у вас? — Герман не переставал напирать. — А что это? Экспертиза или еще чего, называйте, как хотите. Но что-то подобное ведь проводилось?

Что ж, Гришин понял, что визитера так просто не подловить.

— Зачем вам, Герман Петрович, знать результаты экспертизы?

— Надо, — постарался отделаться кратким ответом посетитель.

Гришин поднял брови, покачал головой, мол, такой ответ не устраивает.

— Ну хорошо, — сдался Герман и решил рассказать следователю о своих опасениях. Не всех, конечно. — Вы сами знаете, какое письмо мне прислал Олег. К тому же его мать почему-то винит меня, будто все из-за каких-то моих данных произошло. Вы сами знаете, что многие считают меня виноватым… Хотя это бред! Но все-таки… Я пересмотрел все свои цифры, все письма, которые отправлял Олегу, но так и не понял, что такого он нашел… Мне надо понять. Я хочу разобраться, понимаете?

Гришин молча дождался, когда посетитель выговорится. Отвечать на вопрос Темного он не собирался. Наоборот, хотел потянуть время, подловить, заставить признаться в краже дела. Конечно, если это действительно он. Но что-то подсказывало молодому следователю, что без этого скромного преподавателя тут не обошлось.

— Так многие вас считают виноватым? И почему вы думаете, что я об этом в курсе?

— Конечно, в курсе! Вы же всех опрашивали, чего тут думать… Его мать на порог меня не пускает.

— А вы к ней приходили? Зачем?

— Я же говорю, что хочу разобраться. Если бы вам пришло такое письмо на почту, что бы вы делали?

Гришин пожал плечами.

— Не знаю, Герман Петрович, я бы, наверно, был в курсе своих дел…

Герман закипал от злости. Он видел, что следователь намеренно тянет время, пытается его подловить.

— И я в курсе своих дел. Но я не могу знать, что происходит в головах у студентов.

— Но тем не менее вас это очень беспокоит…

— Разумеется. Я же не бессердечный. Погиб почти ребенок…

— Погиб? — Следователь наклонился ближе, навалившись локтями на стол.

Герман сделал вид, что намека не понял.

— Так что нашли в компьютере? — снова задал свой вопрос Герман.

— Я не могу разглашать информацию. Тайна следствия, знаете такое?

— А все-таки? — Герман отступать не собирался. В нем крепла какая-то невиданная до этого момента наглость. Он удивлялся своей напористости. Совсем недавно это качество так раздражало его в Константине, а сейчас он чувствует в себе силу и решимость идти напролом. — Денис Александрович, чисто по-человечески, не для протокола, скажите, вы же наверняка видели заключение. О каких таких данных государственной важности твердит его мать? Ведь это может быть важно и для всего расследования. А если я что-то пойму, то и следствию помогу. Уж поверьте мне, я же заинтересован в том, чтобы наконец-то избавиться от этих бредовых подозрений.

Гришин смотрел в глаза посетителю и не узнавал. Перед ним был совершенно другой Темный. «Блефует? Нет, не похоже. Глаза не прячет, рукава не мнет. Видно, не прикидывается».

— Да мне бы тоже очень хотелось это знать, Герман Петрович.

В глазах Германа сразу прочиталось недоверие. Молодой следователь отвел взгляд, окинул стопочку папок, недавно осиротевшую, прикинул: «Может, он и прав… Без него разобраться будет гораздо сложнее». И уже вслух сказал:

— Заключение экспертизы до нас еще не дошло.

— Как это? — изумился Герман.

Но Гришин не собирался уточнять. Герман уставил на следователя глаза. А пальцами начал набивать монотонный ритм о поверхность заваленного бумагами стола.

— Почему не дошло заключение? — повторил вопрос Герман спокойным тоном, медленно, выговаривая по слогам.

И снова пальцы выстукивали ритм, словно удары метронома. Стук сливался с сердцебиением, пробирался в сознание, бил в барабанных перепонках.

Гришин засмотрелся на переливающийся лунным светом перстень. Его взгляд застыл, лицо онемело.

— ФСБ заинтересовалось этим делом, — начал медленно, с особой тщательностью выговаривать каждое слово следователь, — экспертиза проводилась в их лаборатории, и пока никакой информации у меня нет.

— ФСБ? — повторил ошарашенный Герман.

«Видимо, не зря мать Олега упоминала про какие-то государственные дела», — думал Герман. Он тут же убрал со стола руку. Глаза следователя прояснились. Минуту Гришин собирался с мыслями, вспоминая, на чем остановился разговор, а затем оживился и снова нацелил на Германа взгляд.

— Вы больше ничего не хотите мне сказать, Герман Петрович? — с прежним напором спросил он.

Герман догадался, к чему тот клонит, но виду не подал.

— Нет, — спокойно ответил, поднялся со стула и повернулся к выходу.

— А если подумать, Герман Петрович? — не отступал Гришин. — Вы же хотите сотрудничать со следствием?

— Хочу, но я больше ничего не знаю.

Стиснув от злости зубы, Гришин размашисто начеркал свою отметку на пропуске и молча протянул посетителю.

Герман трясся в автобусе, смотрел на весенний город, но мысли его были далеко. «Почему ФСБ? Этого еще не хватало… Во что же я вляпался?» Дело с каждым днем набирало обороты, совершенно неожиданные. И как распутать этот клубок, разгадать головоломку, которую задала ему судьба, он не знал.

Мужским поставленным голосом динамики объявили его остановку. И он вывалился вместе с людским потоком из серого автобуса с большими, словно рога выступающими вперед зеркалами.

В толпе он заметил знакомые поля серой шляпы. Ощутил чей-то пристальный взгляд. Герман обернулся — этого человека он уже встречал в городе. Такой же длинный плащ, серое, осунувшееся лицо — ни с кем не спутаешь. Что это? Прогрессирующая паранойя? Можно было бы списать на случайность. Но наткнуться на одного и того же человека в центре города, а потом здесь — в своем районе, который далеко не в двух шагах… Нет. В свете последних событий Герман начал склоняться к мысли, что совпадения в жизни не случайны.

39 глава

Я — скарабей

Быстрым шагом Герман почти бежал к своему дому. Он старался не выдавать своего беспокойства. Но получалось плохо — то и дело невольно оглядывался в поисках серой шляпы. Но больше так никого и не заметил. «Нервы сдают, — решил Герман, — показалось. Как малое дитя, ей-богу, насмотрелся шпионских детективов и возомнил себя Джеймсом Бондом… Да кому я нужен?»

На подходе к дому он заприметил красную «Мазду», сверкающую на солнце. Невольно поморщился. Предстоящий разговор не сулил ничего хорошего. Герман помнил гневный взгляд Светланы. Он ведь так ей ничего и не объяснил. Да и как объяснишь? Сказать, что нашептывал программисту каждую ночь код программы, и поэтому он сошел с ума? Так она сразу отправит следом за ним в психдиспансер.

Светлана выскочила из машины, как только у подъезда нарисовался Герман. В руках у нее была сумочка, на этот раз ярко-синего цвета. И ноготки, коротко стриженные, под цвет — тоже сияли синим глянцем на солнышке. Стройные бедра соблазнительно облегали голубые джинсы с огромной дырой над правой коленкой. Само наличие дыры Германа не поразило — он знал, что сейчас так модно, студенты частенько появлялись на лентах и в более драных штанах. Но вот пикантно оголенный кусочек смуглой и гладкой кожи… Словно подглядываешь в замочную скважину в женскую раздевалку. Герману стало неловко. Он осознал, что смотрит собеседнице не в глаза, а на заманчивую коленку.

— Герман, как это понимать? Ты почти сорвал проект, над которым мы так долго работали, удрал, телефон не берешь, — тут же начала Светлана.

Голос ее поднимался так, что прохожие невольно оборачивались и с нескрываемым любопытством глазели на странную парочку.

— Свет, давай не здесь, — тихо пытался остановить ее Герман.

— Нет, я хочу знать, что на тебя нашло?

Герман легонько подхватил Светлану за локоть и повел к подъезду.

— Давай не будем обсуждать наши дела у всех на виду.

Светлана еле сдерживала накопившийся пар. Чувствовалось, что слова так и рвутся наружу. Ей нелегко давались минуты молчания, пока поднимался лифт, пока Герман возился с ключами. Но как только они переступили порог и за ними захлопнулась дверь, терпение у Светланы лопнуло.

— Ты даже не представляешь, как я глупо выглядела. Мне с трудом удалось уговорить их подождать, мол, нас не устраивают условия, слишком большие штрафные санкции. В общем, пришлось такую чепуху городить.

Герман вдруг поймал себя на мысли, как быстро Светлана перешла на «ты». Подумать только, как сближаются люди в порыве гнева. Он даже невольно улыбнулся.

— Чему ты улыбаешься? — Светлана завелась еще больше. — У нас катастрофа, а он улыбается…

— Может, чаю выпьем? — спокойно предложил Герман.

Казалось, Светлану этот вопрос совсем вывел из себя, словно последняя капля переполнила чашу терпения, и теперь шквал разъяренной волны грозит снести Германа, смыть с лица земли.

— Какой чай? Ты издеваешься? Я требую, чтобы ты сейчас же извинился, взял себя в руки и все уладил с заказчиком! Я требую! Слышишь?

— Мы не будем работать над этим проектом!

— Это почему?

— Светлана, тебе разве не рассказали, что случилось с Сергеем? Разве тебе совсем наплевать?

Она вздохнула, мгновение молча смотрела на Германа и, наконец, заговорила:

— Рассказали… Печально, конечно. Но это же не повод отказываться от проекта?

— Повод!

— Но почему? — Голос у нее смягчился. Теперь, как показалось Герману, она уже не столько злилась — видимо, выпустила пар, — сколько пыталась понять.

— Мне сложно объяснить, но поверь мне, все это из-за проекта, и отчасти я виноват. Я слишком его загрузил, вот и не выдержал молодой организм… Никакие деньги не стоят жизни и здоровья людей.

— Но послушай, люди болеют, и по разным причинам. А еще умирают. Но это же не повод бросать работу. Тем более когда уже на полпути к… Да с чего ты вообще взял, что это из-за проекта? У него мать тяжело больна. Он мог и на этой почве…

— Нет. — Герман покачал головой. — Я знаю. Это все проект. Мы гнали его, гнали…

Светлана вздохнула, немного прищурив глаза, смотрела на Германа. Потом уже вкрадчивым и ласковым голосом, как она умеет, стала приговаривать:

— Тебе надо отдохнуть, расслабиться, все обдумать. Нельзя такие решения сгоряча принимать. Ты же не один. Только представь, сколько людей могут получать зарплату, кормить семьи, пока будут работы идти…

Герман вздохнул, ничего не ответив, повернулся и пошел на кухню. Светлана засеменила за ним. Она молча наблюдала, как он пересыпает молотый кофе в турку, медленно помешивает, как переливается дымчатый камень на его перстне. Камень… При взгляде на него Светлана загадочно прищурилась, а лицо приобрело сосредоточенный вид. Возможно, она о чем-то напряженно думала. Может, искала новую тактику, другой подход — надо было убедить Германа, отказываться от проекта она ни за что не собиралась.

Герман свыкся с мутно-желтым цветом своих ногтей. Теперь он не шарахался от них как ошпаренный. Казалось, он почти принял свою новую сущность, но вот понял ли?

Воздух прогрелся за день. Весна ощущалась не только на улицах, отражаясь от зеркальных луж, — вся квартира прониклась новым духом, словно каждый предмет задышал, вышел из долгой спячки. Удивительно, но раньше Герман, словно толстокожий, совсем не чувствовал окружающий его мир. А теперь — каждый стул, вилка, чашка будто имели душу, свою историю и общались с ним, делились чем-то сокровенным. И люди стали ближе — их радость отзывалась в душе так же, как и несчастья переживались, будто свои.

Он разлил горячий напиток в фарфоровые чашечки, придвинул одну к Светлане, которая сидела за обеденным столом, подперев голову рукой. Сел напротив и посмотрел ей в глаза. Кофе обжигал горячим дыханием, пар поднимался вверх и размывал черты женского лица. Оно было серьезно, чрезмерно для обычно улыбающейся Светланы.

— Делом Олега заинтересовалось ФСБ. — Герман не смог держать в себе, ему надо было с кем-то поделиться.

Личико Светланы вытянулось.

— Как ты узнал?

— Был сегодня у следователя.

— Ну… и что? Подумаешь.

— Да нет, — протянул Герман. — Это значит, что дело серьезное. Олега могли убить. А еще какие-то данные важные…

— Какие данные?

— Не знаю. — Герман вздохнул. — В том-то и дело, что я ничего не знаю. А ведь Олег что-то нашел в тех цифрах, что я ему отправлял.

Светлана искоса смотрела на Германа и помешивала ложечкой в чашке.

— А еще мне кажется, что за мной следят, — выговорил Герман. Ему вдруг стало неудобно за такое признание. Как только он произнес вслух, то ощутил всю нелепость этих слов. — Нет, конечно, это мне показалось. Ну кто будет за мной следить? Я превращаюсь в параноика…

Светлана положила руку на его плечо. Он поднял глаза. Она была хороша. Действительно чертовски хороша. Идеально прямые, лоснящиеся волосы убраны в низкий хвост на затылке. Такая незатейливая прическа, а шла ей невероятно. Удивительное лицо — смуглая кожа, миндалевидные, слегка раскосые глаза. Яркие черные брови вразлет.

— Тебе надо отдохнуть, — проговорила Светлана.

Герман вспылил, скинул ее руку с плеча.

— Нет, черт возьми! Надо что-то делать! Как ты не понимаешь?

Он вскочил со стула, а следом за ним и Светлана.

— Ты думаешь только о деньгах. Ну конечно! — выкрикнул он. — Проект, на все остальное наплевать. А я тут душу изливаю, дурак!

— Замолчи!

— Кому нужны мои проблемы, когда один миллион долларов на кону? Несчастный программист двинулся. Подумаешь! Выкинем, найдем другого, так же? Нет, я ведь прав? Ну, прав же? — И он пошел на Светлану в приступе гнева, она пятилась назад, а он наступал и наступал.

Светлана уперлась спиной в стену, дальше отступать некуда. Герман вплотную приблизился к ней. Схватил за плечи, ощутил мягкость и тепло гладкой кожи, ее аромат, сладость духов. Она глубоко и часто дышала. Маленькая ложбинка между ключицами создавала ощущение хрупкости и беззащитности. Захотелось сжать в объятиях, закрыть своей спиной от враждебного мира. А потом овладеть. Резким движением Герман обхватил Светлану за талию, прижал к себе. Ее тело не сопротивлялось. Светлана ответила на поцелуй, прильнула к его груди, вцепилась ногтями в спину.

Они будто не могли оторваться друг от друга. Оголодавшие, опьяненные внезапным приступом страсти, полностью подчинились безумному порыву. В тумане, сквозь тяжелое дыхание, словно ведомые какой-то силой, они преодолели повороты, натыкаясь на косяки. Вихрем пролетели в дверной проем, выпутываясь из одежды, и повалились на кровать. Изредка Светлана еще делала попытки придержать обезумевшего Германа, но потом отдалась без остатка. Словно последние оковы приличия рассыпались в пыль и выпустили на свободу долго сдерживаемое желание. А он пожирал, впивался во влажную, покрытую испариной, кожу. Брал с силой, с остервенением, даже с какой-то внезапно проснувшейся злостью. И сатанел от каждого вырвавшегося стона, вгрызался в мягкую грудь, оставлял красные пятна на нежной коже. А потом упал без сил, насытившийся и уставший. Так хорошо, по-животному хорошо, давно не было, никогда раньше не было.

Герман погрузился в мягкий, обволакивающий плен подступающей дремы. Постепенно теряя связь с телом, он удалялся от ощущений земной плоти, в свободном падении погружался в запредельный мир. Теперь он был точкой в бесконечности, сосредоточением сознания, невесомым сгустком энергии.

Он парил навстречу какой-то фигуре, чьи очертания еще размыто проступали вдали сквозь пелену. Герман не видел стен, потолки не давили сверху, и пол не подпирал. Чувство свободы и легкости дурманом вливались в него. Фигура подходила ближе, уже проявился мужской силуэт в строгом костюме — острые стрелки на брюках, широкие плечи пиджака. Мужчина шагал навстречу по невидимому проходу. Герман уже смог рассмотреть геометрический орнамент на шелковом галстуке, а вот лицо… На месте головы у незнакомца восседал черный плоский жук. Гладкая панцирная спинка переливалась под лучами невидимого светила, а тонкие лапки неспешно шевелились — одна пара словно перебирала невидимый шарик у себя над головой, а другая — свисала на плечи.

Герман остановился — фигура тоже застыла в воздухе. Герман отшатнулся влево — незнакомец с жуком вместо головы подался вправо. Наконец Герман сообразил, что загадочная фигура зеркалит все его движения. Он протянул руку вперед, мужчина тоже протянул в ответ руку. «Это я», — проскользнула мысль. И Герман словно слился с этой мыслью. «Я — скарабей, я — скарабей», — забилось сердце.

Вдруг черный жук накренил свое плоское тельце вбок, уперся лапками в левое плечо мужчины. Герман ощутил легкие прикосновения. Перебирая лапками сначала по руке, потом по ноге, жук сполз вниз и стал удаляться в бесконечном и неограниченном пространстве, которое окутывало темный, едва выпуклый силуэт мутной пеленой, пока тот совсем не скрылся из виду. Незнакомец остался стоять с опустевшими плечами, без головы. Герман почувствовал, как с топотом маленьких лапок начало пробираться внутрь и наполнять все его существо колкое, саднящее чувство потери.

Что-то важное, жизненно необходимое скрывалось в тумане неизвестности. Растворялось, не оставляя следов, ускользало…

Часть IV

Ладья миллионов лет

40 глава

Темный диалог

— Ты упустила момент, все пошло коту под хвост, — гремел в тишине мужской грубый голос.

— Кто же мог знать, что в номере еще не прибрали? — возражала женщина.

— Такие проколы недопустимы. Ты слишком самонадеянна. — Голос становился жестче.

Тень широкоплечего мужчины проплыла по ковру от окна к дивану. Он вальяжно уселся напротив женского силуэта в кресле. Худенькая ручка изящно зажимала тонкую сигарету между средним и указательным пальцем. Мужчина наблюдал за белой и воздушной, словно привидение, змейкой табачного дыма.

— И слишком много куришь, — добавил он после минуты раздумий.

— Ничего. У меня уже есть некоторые соображения, — заговорил женский звонкий голос, — и сейчас, я думаю, нам удастся без труда загнать его в ловушку. Он и сам скоро запаникует.

— Нам нельзя ждать. Надо действовать сейчас, пока он не до конца вошел в силу.

— Да что ты знаешь о силе? — с пренебрежением бросила женщина. — Этот олух даже не догадывается, какими возможностями обладает. И никогда не научится ими пользоваться.

Мужчина ничего не ответил. Крепко сжав кулаки, он так же отстраненно смотрел на столбик табачного дыма. Казалось, что вот сейчас призрачная кобра раскроет свой капюшон и выпустит острую двухконечную стрелку языка. И словно лунными камнями-глазками свирепо смотрела в темноту комнаты коварная змея, что прикрывалась обликом хрупкой и беспомощной женщины.

Его поражала подобная целеустремленность, непогрешимая уверенность в своей силе, что балансировала на грани безрассудства. Впрочем, подобное можно приписать и глупости. Но эта женщина шла напролом, сметая со своего пути все препятствия. Разуверять ее ни к чему — пусть пребывает в святой вере в свою неуязвимость. Ему это даже на руку. Отчаянную самонадеянность столь страстной натуры, как сильнейшее оружие, он прибережет для решающего момента.

— Если не хочешь, чтобы этот олух, как ты говоришь, попал в лапы доблестных органов, то пошевелись, — наконец-то сухо произнес мужчина и направился к выходу.

— Так ты всерьез считаешь, что они… — Она не договорила и посмотрела на него взглядом, полным недоумения.

— А ты, думаешь, одна такая умная? — усмехнулся мужчина и вышел.

Раздался щелчок — дверь захлопнулась. В темноте чиркнула зажигалка и на мгновение мигнула красным глазом. Тоненькая сигарета словно парила в воздухе, женский силуэт ушел в тень. И даже змейка табачного дыма не рискнула бы заглядывать сейчас в ее мысли.

41 глава

Ловля на живца

После недели усиленного лечения Сергея определили в дневной стационар, в отделение не совсем безнадежных, но побитых жизнью. Герман чувствовал облегчение, что не придется снова видеть стены, в которых томилась Марина. К тому же после близости со Светланой его не покидало ощущение вины. Хотя о какой вине может идти речь? Его предали, он давно отрекся от своей любви и закрыл душу для Марины. Почти сжег все мосты. Но обломки еще тлели и причиняли боль. Оттого новые отношения были омрачены сразу же, словно их пометили клеймом. Но почему? Смутно Герман осознавал, что счастье, построенное на костях, пусть даже и невольно, долгим быть не может. И счастье ли это? Может, он просто ищет пути отхода? Может, хочет просто забыться и придумал себе новую любовь — странную, злостную, совершенно иную?

Неудачливых ипотечников, отвергнутых любовников и иных несчастных с временными расстройствами лечили в другом корпусе психиатрического диспансера, который приютила улица, названная в честь французского революционера Робеспьера. Расположение это довольно символичное, если вспомнить, что герой, имя которого увековечено на карте сибирского города, остался в анналах истории под прозвищем Бешеная Гиена.

Герман хотел уже было свернуть с нарядного проспекта Мира на строгую и неприглядную улицу бешеного революционера, как невзначай оглянулся. Среди прохожих маячила серая фигура все в той же шляпе. Герман поймал на себе короткий взгляд мужчины, но потом тот уж как-то резко заинтересовался витринами магазина. Интерес этот Герману показался странным. Несколько минут назад он сам проходил мимо дизайнерской вывески и прекрасно помнил, что именно там — салон стильной одежды. А мужчину в сером стилягой совсем не назовешь.

«Паранойя или все-таки слежка? — пронеслось в мыслях. — И сколько я буду прятаться да мучиться в догадках? Пора с этим завязывать!»

Герман развернулся и решительным шагом пошел навстречу опешившему незнакомцу. Расстояние сокращалось, а уверенность прирастала.

Убедившись, что Герман идет прямо на него, мужчина юркнул внутрь магазина. Но трюк не вышел. Герман твердо вознамерился наконец-то расставить все точки над «i». С силой дернув на себя дверцу модного салона, он влетел внутрь и сразу же отыскал среди немногочисленных посетителей хозяина серой шляпы.

Незнакомец уже не отводил глаз и не пытался делать вид, что заинтересован исключительно тряпками.

— Вы следите за мной? — с ходу выпалил Герман.

Удивительная уверенность в своей правоте наполнила все сознание Германа. Он и сам уже знал ответ на этот вопрос. Но вот зачем следить за ним? И кто они такие? Герман собирался выяснить это непременно здесь и сейчас.

Мужчина невозмутимо смотрел на Германа. Глубокие носогубные складки темным треугольником припечатывали неизменное выражение недовольства на вытянутом лице. Серый оттенок кожи придавал взгляду металлическую жесткость.

— Не здесь, — кратко ответил мужчина и кивком головы указал на выход, — пройдемте с нами.

— Зачем вы следите за мной? — снова задал Герман вопрос. — И кто вы такой?

Незнакомец вытащил из внутреннего кармана плаща корочки и развернул перед Германом. На фото все тот же металлический взгляд, строгая форма. «Управление федеральной службы безопасности», — прочитал Герман, и внутри похолодело.

— Для начала здравствуйте! — с усмешкой начал незнакомец. — Раз уж вы сами настаиваете на разговоре, то я еще раз предлагаю вам пройти с нами.

— Подождите-подождите, — перебил его Герман, — я свои права знаю. Может, у вас целая пачка подобных корочек? Откуда мне знать, настоящие они или как?

— Вы можете пройти с…

— Никуда я с вами проходить не буду. Вы мне не ответили на вопрос. Зачем вы следите за мной?

Незнакомец сохранял спокойствие, и только желваки заходили на скулах под бугристой, изъеденной когда-то угревой сыпью, кожей.

Парочка, непринужденно гуляющая по магазину, неожиданно подошла вплотную к Герману. Два крепких парня обступили его, намекая на то, что выйдет он из модного салона исключительно в их сопровождении. Вид имели оба весьма неприметный. На одном было пальто — серое, скроенное так, что походило на поношенный пиджак с заплатами на локтях. Другой стоял в темно-синей куртке из лоснящейся синтетики.

Компания эта Герману не понравилась. Вряд ли он нашел бы с ними общий язык. Точек соприкосновения у Германа с органами не было, и находить он их не собирался.

Но незнакомцы думали иначе. Через минуту Германа сопроводили к неказистым «Жигулям» темно-синего цвета, которые уже ожидали у выхода из магазина. Поместившись на заднем сиденье между двумя крепышами, Герман покорно наблюдал за мелькающими в окнах прохожими и думал — кто же кого обхитрил: он ли вывел на чистую воду этих злоумышленников, которые затеяли слежку среди бела дня, или они так ловко поймали на живца свою добычу?

Германа доставили в здание ФСБ, расположенное в центре города, напротив парка Горького — излюбленного места для прогулок. Но, в отличие от парка, грозное массивное здание Федеральной службы безопасности горожане старались обходить стороной. И уж точно никто не горел желанием заглянуть внутрь. Герману же такая возможность выпала, и он не стал возражать. Дело в том, что эти бравые ребята хоть и следили за ним уже который день, но ничегошеньки не знали. На вопросы отвечать не собирались. Но заверили, что если он пройдет с ними, то ему все объяснят, расскажут и, в общем, славно побеседуют.

Его завели в кабинет — просторный и светлый. Герман отметил, что здешние убранства гораздо цивильнее тех клетушек, в которых его допрашивали следователи. За столом сидел мужчина. Отменная выправка, величавая осанка, но вот лицо усталое, изможденное, с такими же глубокими носогубными складками, как и у человека в сером. Герману показались они очень похожими, словно братья-близнецы. Хотя он не шибко-то всматривался в лицо своему провожатому. Там, в магазине, его захватила такая адреналиновая волна, что сердце колотилось, а глаза цеплялись за все подряд, ни на чем надолго не останавливаясь.

— Здравствуйте, Герман Петрович! — с ироничной ноткой в голосе произнес мужчина. — Присаживайтесь. Чайку, кофейку?

— Нет, спасибо! — на автомате выпалил Герман.

Ему было неуютно в этих стенах. Казалось, что они слушают, пристально смотрят на него и, может быть, даже так же насмехаются, как и собеседник напротив.

— Ну как хотите, — вальяжно протянул мужчина. — Мне сказали, у вас какие-то вопросы?

— За мной следят… Зачем? На каком основании? — набравшись храбрости, выпалил Герман.

Мужчина устремил на него пристальный, словно оптический прицел, взгляд, подался корпусом вперед, навалившись локтями на стол, и какое-то время просто молча смотрел. И, наконец, тихо заговорил:

— Папандреудис Константин Харлампиевич являлся объектом нашего наблюдения, а с недавних пор и вы. Мы полагаем, что Папандреудис обладал некоторыми способностями, которые представляют немалый интерес.

— Какими способностями? Я вас не понимаю.

— А вы помните, какой проект описывал в своей дипломной работе ваш студент?

— Какой студент?

— Тот самый, Герман Петрович, что скончался не так давно.

— Помню, но при чем тут это? Обычный проект…

Мужчина хмыкнул, посмотрел в разложенные на столе бумаги, потом снова поднял глаза на Германа и продолжил:

— А при том, Герман Петрович, что дипломная работа полностью копирует закрытый проект одного крупного холдинга по производству боевых лазеров, вся документация по которому носит гриф «совершенно секретно». Дело это военное, и, сами понимаете, данных, что нашли на компьютере студента, в открытом доступе нет и быть не может. Так откуда он их взял?

И мужчина пристально посмотрел на собеседника.

— Вы меня разыгрываете, да?

— У меня не та профессия, чтобы кого-то разыгрывать. Да и чувство юмора мое, боюсь, вам не понравится. — Он улыбнулся, отчего темный носогубный треугольник зловеще расползся по лицу.

При виде улыбки в сочетании с металлическим блеском глаз по телу Германа пробежала дрожь. Знакомиться с чувством юмора собеседника ему точно не хотелось.

— Тогда я не понимаю…

— Как вы получили эти цифры? — не дожидаясь, пока преподаватель придет в себя, спросил мужчина.

— Да просто с потолка взял, — растерянно ответил Герман.

— Герман Петрович, я не знаю таких потолков, на которых бы красовалась государственная тайна, — ухмыльнулся собеседник.

— Да придумал я, — продолжал Герман, — я постоянно составляю бюджеты, рисую финансовые показатели вымышленных предприятий для различных практических заданий. Это просто цифры для упражнения, как манекен. Студенту важно показать свои знания, так какая разница — живое предприятие или модель?

— А если я вам скажу, что знаю, как вы получили эти данные?

Герман уставил глаза на человека с военной выправкой и не нашел, что ответить. Тот продолжал с таким же невозмутимым видом:

— Вспомните хорошенько, как вы работали?

Герман почувствовал, как скользит по спине, оставляя мокрый след, холодная капля пота, рубашка прилипла к коже, под мышками он ощутил ту же влагу. Ему и вспоминать не нужно было. Конечно, эти цифры, как и многие статьи, ему продиктовал голос — тот самый таинственный и ночной шепот.

— Я часто работаю по ночам, — забормотал Герман, потрясенный таким напором человека из органов, — и мысли сами иногда текут, будто под диктовку… Я и сам не знаю…

— И уж совсем занимательное совпадение вышло, когда вы стали работать с тем самым холдингом, — продолжал незнакомец.

— С каким «тем самым»?

— Чей проект так непредусмотрительно вложили в дипломную работу студента.

Герман сначала не понял. Но потом вспомнил беспокойство исполнительного директора, его чаяния о сохранении конфиденциальности и оформлении допусков. Так это тот самый холдинг!

— Я даже не знал, что они производят военную продукцию.

— Вы не знали, а Папандреудис знал.

Герман молчал. В его голове начала складываться интересная картина. Получается, Константин внушал ему данные, хотел привлечь к работе, и уж точно одной и-эр-пи системой бы тут не обошлось. Планы у Константина были гораздо масштабнее.

— Конечно, нам интересно, — продолжал мужчина, — откуда он мог черпать подобные знания, но большую ценность все-таки представляют его способности внушать мысли. И мы полагаем, что с некоторых пор вы тоже ей обладаете.

— А это еще с чего вы взяли? — встрепенулся Герман.

— Ну, Герман Петрович, мы наблюдаем не первый день, — со снисходительной улыбкой произнес собеседник, — и лучше вам согласиться на сотрудничество…

— Сотрудничество? О чем вы?

Мужчина отвечать не торопился. Он отложил бумаги в сторону, встал, неспешно вышел из-за стола.

— Может, все-таки чайку? Нет? Ну а я выпью, пожалуй.

Герман с нетерпением наблюдал, как тот наливает себе кипяток в кружку, медленно, словно специально желая помучить допрашиваемого, опускает один кубик рафинада в дымящуюся воду, потом другой. Большими толстыми пальцами так же медленно открывает коробочку с чаем, достает пакетик, разматывает ниточку с ярлычком. В Германе уже начала подниматься волна негодования. Ему захотелось вскочить, ударить кулаком об стол, гаркнуть на своего мучителя, чтобы тот поторапливался и не тянул кота за хвост. Но, вспомнив, что находится в стенах федеральной службы безопасности, решил подождать, лишний раз не искушать судьбу.

Мужчина, закончив церемониал по приготовлению чая, вернулся на свое место, уселся, поставил перед собой кружку и так же степенно продолжил:

— Такие люди, которые могут внушить любую мысль, на вес золота. Неужели вы не понимаете, что это лучше всякого оружия? Даже сильнее атомной бомбы! Честно говоря, когда есть такие способности, и пресловутая «красная кнопка» не нужна. И вы думаете, мы просто так позволим вам расхаживать по улицам?

Быть подопытным кроликом или марионеткой в политических играх Герман не больно-то желал. Подобные перспективы рисовали в его воображении будущее исключительно в мрачных тонах.

— А если я не соглашусь?

— Думаю, вы все-таки поступите благоразумно, — ответил мужчина, отпил из чашки и не торопясь продолжил: — Альтернатив у вас не так много.

— В смысле?

— Около трех лет назад научная группа под вашим руководством выиграла конкурс на получение гранта, помните такое?

— Да, что-то было…

— Замечательный грант, как это… для государственной поддержки молодых ученых. Звучит-то как, а?

— Но при чем тут грант? — Герман начинал нервничать.

— Вы, кажется, должны были представлять отчеты, так?

— Ну да.

— Ай-яй-яй. — Собеседник театрально покачал головой.

— Я не понимаю…

— Какой у вас проект был? Над чем ваша группа работала?

— Да я и не помню уже точно. — Герман потерял нить разговора и совсем не понимал, как эти гранты, про которых он уже давно забыл, связаны с делом, — я в нескольких группах участвовал в разные годы. Так сразу и не припомню.

— А хорошо бы вспомнить, Герман Петрович, потому что отчетов-то и нет. А это ай-яй-яй как нехорошо. Нецелевое использование, растрата государевых денег. Лет на восемь потянет, а уж если это неоднократно…

— Да вы что? Я все отчеты сдал! — Холодок, пробирающий спину, теперь схватил грудь стальной хваткой.

— А они где-то потерялись, — ироничным тоном произнес мужчина и виновато приподнял брови. Актер из него получился никудышный. Герман сразу сообразил, что так внезапно потеряться давно сданные отчеты без чьей-либо помощи не могли.

— А тут, как назло, студент повесился. Следы заметаете?

— Д-да вы что? — задыхаясь от возмущения, выдавил Герман.

Слова человека из органов звучали уже не как предложение выгодного сотрудничества, а как ультиматум. Герман осознал, что попался в ловушку, искусно расставленную и закамуфлированную.

— Послушайте, но у меня есть права! И как это… презумпция невиновности…

Мужчина ухмыльнулся, откинулся на спинку стула.

— Конечно, есть! Но и у нас есть доказательства. Я прямо сейчас могу задержать вас…

Герман молча смотрел на собеседника, и тут в голове промелькнула мысль. И снова на уровне инстинкта пальцы начали выбивать размеренную дробь о деревянную поверхность стола.

Перстень засверкал, камень ожил и засиял, словно подсвеченный изнутри. Как удары метронома, били желтоватые ногти, а Герман пристально смотрел в глаза статному человеку с военной выправкой.

Наконец тот погрузился в монотонный ритм, глаза утратили металлический блеск и не отрывались от руки Германа. Постепенно он перехватил ниточку сознания собеседника полностью в свою власть.

— Вы меня не задержите, — начал медленно выговаривать Герман, растягивая слова под ритм ударов. — Сейчас я встану и уйду. А вы будете сидеть здесь, пить чай. Сидеть и пить чай.

— Пить чай, — повторил мужчина.

— Я уже ушел. И вы не знаете, куда. Вы будете сидеть здесь. Сидеть здесь, понятно?

— Сидеть здесь, — с застывшим лицом произнес собеседник.

Герман выскочил из кабинета, на проходной снова пустил в ход перстень, чтобы его выпустили из здания. На улицу он вылетел пулей, поймал попутку, перегородив ей дорогу своим телом. Благо самая крайняя полоса заставлена припаркованными машинами, и водитель, выруливая, еще не успел как следует поддать газу.

Что делать? Куда бежать? В висках пульсировали только эти два вопроса. Сколько еще фээсбэшник так просидит, он не знал. Главное, чтобы никто больше за ним не следил. Но куда ему сейчас идти?

Человек из органов пришел в себя, обнаружил, что остался в кабинете один, но не больно-то удивился такому повороту. Он невозмутимо поднял телефонную трубку, набрал номер и проговорил:

— Все подтвердилось. Ему удалось уйти. Да. Надо брать. Готовь группу.

А между тем случайная попутка увозила Германа в иллюзорную даль свободы.

42 глава

Круг сжимается

Тем временем загнанным в ловушку чувствовал себя еще и молодой следователь Гришин. Новость о том, что его дело передается в ФСБ, совсем не порадовала. Мало того, что самого дела-то и нет — что передавать? Так и расследование это уже захватило его, и отступать он не хотел.

Арбузов был на месте, потягивал «беломор», сидя за столом, и рассматривал пыльные узоры на противоположной стороне.

— Павел Геннадьич, — сразу же с порога начал Гришин, — дело забирают. Вы слышали?

— Да, — спокойно ответил Арбузов, — и не только твое, кстати.

Гришин не смог скрыть удивления.

— Как? Что они о себе возомнили? А вы что?

— А я подготовил все для передачи.

— Но как же? — воскликнул Гришин. — Ведь мы напали на след.

Арбузов посмотрел на молодого следователя невозмутимым взглядом.

— У меня уже столько дел было, которые приходилось передавать в ФСБ. Это не первое и не последнее. Заняться и так есть чем. Тем более что до пенсии мне совсем ничего осталось. На мой век хватит приключений. Такие вот кренделя.

Горячая натура молодого следователя не смогла скрыть тень осуждения, пробежавшую по его лицу. Арбузов — следак опытный, заметил сразу.

— Хм, не пропажей ли дела объясняется твое рвение? — с нескрываемой усмешкой спросил Арбузов.

— Я уверен, что оно у Темного, — бросил Гришин, — и вы же знаете, что не только в этом дело.

— Знаю или не знаю, да только решить эту проблему ты должен как можно быстрее. Иначе, сам понимаешь, черная метка на всю оставшуюся жизнь. А карьеру, как я понимаю, ты под удар ставить не хочешь.

— Как решить? Забраться к нему в дом? Вы сами знаете, что оснований на это нет.

Арбузов загасил окурок в посеревшей от табака стеклянной пепельнице, заложил руки за голову и откинулся на спинку кресла. В кабинете стоял все тот же крепкий духан от въевшегося в стены табачного дыма.

Гришин стоял недалеко от порога и смотрел на опытного следователя сверху, не скрывая удивления такому спокойствию. У него никак не укладывалось в голове, что следак вот так запросто может отдать свое дело. И уж тем более радоваться этому. Арбузов, как ему показалось, испытывает даже некоторое облегчение. А по мнению Гришина, он просто сдался. Иначе как ленью он такое объяснить не мог.

Арбузов же рассматривал статную фигуру молодого человека, горделиво возвышающуюся над его столом.

— А ты думаешь, что твоя работа только в перекладывании бумажек? Сколько бы раскрытых преступлений было, если бы все, как ты, хотели действовать чисто?

— Это вы о чем?

— А о том… Если хочешь оставаться пижоном, то продолжай перекладывать бумажки и сдувать с них пыль. Остальное — не для тебя. Не замарав руки, дело не сделаешь.

Гришин уставился на следователя.

— В каком смысле — не замарав? Вы хотите, чтобы я закон нарушил?

— Ну… Ты сам пораскинь мозгами. Одно нарушение ты уже совершил. Упустил дело. У кого-то в руках сейчас все материалы. И неизвестно, какие умыслы у этого человека. А ты стоишь тут и ноешь, что дело у тебя забирают. Ты-то профукал дело. В собственном кабинете профукал.

Самое ужасное, что Гришин понимал, — Арбузов прав, дело он и правда профукал.

Выйдя из кабинета коллеги, Гришин уже все решил. Ничего другого не оставалось. Сидя среди бумажек, далеко не продвинешься. Надо действовать. И незамедлительно. От пропажи дела ему долго не отмыться — это точно. Так что терять особо нечего. А если сработать аккуратно, то ничего не будет. Но риск оправдан. Не вмешайся ФСБ, возможно, он смог бы выиграть еще немного времени и вывести Темного на чистую воду. Но не теперь.

Не в меру разговорчивый водитель попутки успел порядком утомить Германа. Поэтому, как только в поле зрения показался нужный микрорайон, он поспешил выскочить из машины, отблагодарив за помощь болтливого мужичка денежными знаками.

К тому же неплохо было бы и пройтись, убедиться, что за ним больше никто не следит. Герман оглядывался и прислушивался к своим ощущениям, но ничего не чувствовал — никаких взглядов и подозрительных лиц. Немного расслабившись, он приближался к домам, в которых ни разу еще не был. Где-то здесь, в одной из панельных новостроек, должна жить Светлана. Адрес он помнил примерно. Но сейчас он мог пойти только к ней.

— Алло, Свет, ты дома? Ничего, я подожду, уже рядом. Я все объясню, но не по телефону, хорошо? Да. Приезжай скорее.

И Герман свернул во двор в надежде спрятаться за высокими бетонными спинами от всех враждебных взглядов.

Квартирка у Светланы оказалась небольшой. В одной комнате умещался диван, обтянутый коричневым велюром, под стать ему кресло, тумбочка с плоским телевизором. Ковер на полу — толстый, шерстяной, с красочным орнаментом. Необычайно мягкий, словно тающая вата под ногами. Чувство умиротворения теплым светом от торшера проникло Герману в душу. Казалось, вот оно — идеальное пристанище, крепость, где можно спрятаться, перевести дух. И выходить в мир, враждебный, холодный, солнце которого светит не для тебя, совсем не хотелось.

— За мной следили, — тихо сказал Герман, как только Светлана вошла в комнату с кружкой чая на небольшом подносе. — ФСБ…

Светлана присела рядом, не сводя глаз с Германа.

— Мне чудом удалось уйти.

— Как? А зачем?

— Они плели про какое-то нецелевое использование государственных денег, что, мол, мои отчеты по работам пропали и…

— В каком смысле? — перебила Светлана. — Каких денег?

— Ну гранты. Это долго объяснять. И вуз выигрывал, и я…

— И что?

— Я должен был сдавать отчеты, деньги-то выделялись под конкретный проект.

— И ты не сдавал?

— Да сдавал, конечно! Все сдавал. Они просто специально, чтобы я не удрал.

— Я не поняла, — Светлана отставила пустой поднос, поджала под себя ноги, — при чем тут какие-то гранты? Зачем тебе удирать?

— Это сложно объяснить. Понимаешь, тут и смерть Олега, помнишь, студента? — Светлана кивнула, а Герман продолжал: — Данные оказались государственной тайной.

— Какие данные?

— Ну по которым Олег диплом писал. И Константин… Тебе, кстати, Константин ничего не рассказывал про лазерное оружие?

— Нет, — протянула Светлана. Было видно, что она ошеломлена и ни слова не понимает.

— А про какие-нибудь… ну странные способности тебе не говорил?

— Кто?

— Ну Константин!

— Нет. Какие способности? У кого?

— Ладно, не важно, — вздохнул Герман, — но мне нужно что-то делать… Я даже не знаю что… Они меня обвиняют в страшных вещах, понимаешь? А я не виноват!

— И что же, они хотели тебя арестовать?

— По всей видимости, да.

— Ох, ну ничего себе, — выдохнула Светлана.

Герман чувствовал себя виноватым, что приходится втягивать ни в чем не повинную Светлану. Мало ли в чем могли обвинить ее — в содействии, в пособничестве. Этим ребятам ничего не стоило приписать хоть все смертные грехи, кучу злодеяний против народа и государства и все обставить так, что они со Светланой — опасные преступники. Он представил, как теперь везде, по всем телеканалам будет транслироваться его фотография с надписью: «разыскивается особо опасный…» «Нет! Надо успокоиться. Так я точно ничего не придумаю».

— Хотели, чтобы я работал на них. «Сотрудничество» — так это называли. Хотя выбора не оставили, все равно что рабство, — проговорил он вслух.

— В каком смысле? А что они от тебя хотели?

— Да я даже не знаю, как объяснить. Они думают, что я обладаю сверхъестественными способностями. Это какое-то безумие! — воскликнул Герман. — Может, это мне снится? Такого просто не может быть!

— Ну тогда нам это снится двоим и одновременно, — сказала в задумчивости Светлана, — а вот этого точно не может быть…

Светлана о чем-то напряженно думала, прищурив глаз. А Герман разглядывал деревянную резную ножку торшера, которая напомнила ему о степенной атмосфере московского ресторана.

— Хоть пускайся в бега, — прошептал он.

— А это мысль! — вдруг оживилась Светлана. — Мы уедем, срочно! И так, чтобы никто не знал. Они ведь могут тебя и убрать.

— Как убрать?

— Ну ты что? Фильмов никогда не смотрел?

— Так это ж в фильмах, — неуверенно проговорил Герман.

— В жизни еще и похлеще бывает.

Она вскочила и стала кругами ходить по комнате. В ее голове рождался план, идеальный, Герман не сомневался. Он уже давно восхищался находчивостью и неиссякаемым энтузиазмом этой женщины. «Она и правда дар небес, — думал он, — спасение. Что бы я делал? К кому бы еще пришел?»

В ее прищуренных глазках горел огонек азарта, черты лица оживились, а уголки губ поползли вверх, словно постепенно вырисовывая улыбку на смуглом личике.

— Мы уедем в Москву, а оттуда сразу в какой-нибудь глухой городок. Отдохнем, все обдумаем. Там очень много тихих мест и полно частных гостиниц, где никто даже паспорта твоего не спросит.

— А как мы полетим? Ведь они сразу засекут по билетам?

— Ну ты что? По своему паспорту собрался лететь, что ли? Штирлиц! — усмехнулась Светлана.

Герман вытаращил в удивлении глаза.

— А по чьему же еще?

— Это я возьму на себя. Все сборы сегодня. Вечером же в аэропорт!

И Светлана засобиралась.

— Нужно кое-что прикупить. Я заеду в пару мест, а ты пока сиди тут.

— Нет.

Герман вдруг вспомнил, что оставил дома фиолетовую папку. А если люди из органов придут его искать и, не дай бог, обнаружат ее, то надежды оправдаться уже не будет. Можно предположить, что все обвинения призрачны. А вот кража дела будет налицо.

— Мне нужно взять необходимые вещи. Я заскочу домой.

— Уверен, что это не опасно?

— Я буду осторожен.

43 глава

Мишень с завязанными глазами

Герман не чувствовал на себе пристальных взглядов. Во дворе своего дома он оглянулся. Все тихо. Обычные прохожие куда-то бежали по своим делам. Мамочки бегали за карапузами по детской площадке. Герман зашел в подъезд с чувством, что скоро все это закончится. Совсем скоро он будет далеко, в другой жизни. И где-то глубоко внутри сверлила мысль, которую он старался приглушить, что не могут вот так отпустить органы сверхмощное оружие расхаживать по городу. И как он — простой преподаватель, изнеженный спокойной квартирной жизнью, умудрился так легко скрыться от глаз прожженных и обученных людей?

Повернув ключ в замочной скважине, он еще раз оглянулся — лестничная площадка пуста. Никаких звуков не слышно. Неужели он один? Герман проскользнул внутрь квартиры и тихонечко, чтобы не издавать привычного звука на весь подъезд, прикрыл дверь. И сразу приник лбом к двери, переводя дыхание. Он даже не догадывался, в каком напряжении был, преодолевая это небольшое расстояние до своего дома.

— Добрый день, Герман Петрович! — раздался со стороны кухни голос, неожиданный и даже нереальный.

Герман встрепенулся и отшатнулся в испуге к стене.

— Да что же вы так боитесь? Я вроде не такой страшный, — спокойно продолжал таинственный гость.

Герман увидел мужской силуэт, сидящий за обеденным столом. Лицо скрывал дверной проем. Так что Герман мог рассмотреть только правое плечо, руку и часть светлой макушки.

— Проходите, не стесняйтесь! Вы же у себя дома.

В голосе чувствовалась нотка иронии, но, несмотря на то, что незнакомец говорил спокойно, натянутость и некоторая доля агрессии проскальзывала в интонациях.

Герман медленно пошел в сторону кухни, от которой его отделял маленький коридорчик, тянущийся налево от входной двери. Где-то он уже слышал этот голос. Где? Сегодня в грозном здании? Нет. Там голос был издевательски хищный, с натянутыми, словно стальные прутья, нотками.

— Вы? — удивился Герман, когда ему открылось лицо таинственного гостя.

Гришин сидел за столом и, видимо, давно. Перед ним лежала та самая фиолетовая папка.

— А вы кого-то еще ждали? — усмехнулся молодой следователь. И хотя он делал вид, что абсолютно спокоен, его движения и мимика говорили об обратном. Пальцы перебирали невидимое зерно на столе, желваки ходили по скулам. Губы он сжимал так плотно, что они казались тоньше, чем обычно, бледными и придающими всему выражению лица наигранную неестественность.

— Никого, — тихо ответил Герман. Он стоял в проходе и ждал, что дальше. Какие действия предпримет этот молодой следователь? Задержит его? Вызовет подкрепление? Или уже сейчас в квартиру ворвется отряд омоновцев?

Солнце еще заглядывало в кухонное окно, и спортивная стрижка следователя переливалась золотыми оттенками, отчего он казался совсем юным и не по возрасту хмурым. Герману подумалось, что Гришин не так далек от его студентов. Почти ровесник им. А сам Герман вполне мог бы его учить. Какие-то отголоски отеческого чувства пронеслись в душе. Ведь он не враг ему. Но как же это объяснить?

— Я могу вас арестовать прямо здесь, — продолжил Гришин, — вы совершили преступление.

— Вы тоже, — спокойно ответил Герман.

Гришин приподнял брови, и Герман продолжил:

— Я полагаю, ордера у вас нет, а значит, и проникновение в жилище незаконное. На каком основании вы вломились ко мне домой? И как?

Молодой следователь усмехнулся. Что ж, этот преподаватель не так глуп. И где-то в глубине души уже начинал нравиться Гришину.

— А это, как вы говорите, не для протокола, — Гришин оживился, — так давайте не для протокола. Зачем вы украли дело?

— Я же вам объяснял, что хочу разобраться. Вы бы мне все равно ничего не сказали. Ведь так? Тайна следствия…

— Ну предположим.

— А мне нужно было понять, что происходит. Да я бы вернул вам его. Я хотел… Не успел просто.

— Ну да, хотели. — Гришин окинул взглядом кухню, потом пристально посмотрел Герману в глаза и сквозь зубы процедил: — Вы хоть понимаете, что это такое, когда пропадает дело?

— Наверно, не настолько…

— Да уж, вы вообще не понимаете. И что? Разобрались?

— Нет. Я же говорил вам, там нет ничего… Ну кроме того, что Олега все-таки убили.

Герман немного успокоился. Что-то подсказывало ему, что уже никто в квартиру не ворвется и следователь напуган не меньше его. Опасности от Гришина он не ожидал. Наоборот, готов был выложить ему все, что знал. Да только чем он поможет? Герман присел на стул у противоположного края стола так, что теперь они оказались напротив друг друга, глаза в глаза.

— Там все на месте? — спросил Гришин, указывая на папку.

— Да, — кивнул Герман, — можете проверить.

— У вас есть кто-нибудь из знакомых с красным авто? — вдруг задал Гришин вопрос, который показался Герману странным.

— Д-да не знаю, — Герман пожал плечами. Подобного вопроса он не ожидал и даже немного растерялся. — А что?

Гришин вздохнул. Он, конечно, мог ничего не говорить. Да и дело это уже не его. Но что-то в Германе было, что-то такое человечное, чего он не разглядел сразу, — неравнодушие. Следователь допрашивал разных преподавателей, и все они охали и сокрушались, но ни у кого в глазах не читалось истинное сочувствие. Все они хотели одного — поскорее забыть это происшествие, которое темным пятном ложится на их вуз, омрачает им день, портит настроение. Гришину казалось, что все эти взрослые люди жалеют себя, а судьба парня им безразлична. Ну поохают еще на кухне, пообсуждают по пьяной лавочке, что был вот такой дурачок, в петлю залез. Но на этом и все. Никто не хотел узнать, что же случилось. А этот Темный хочет. Гришин только сейчас увидел, что у этого единственного преподавателя, который сидит напротив с понурой головой, действительно болит сердце за безвременно ушедшего. И любые подозрения рассеялись.

— В обоих делах, и в убийстве дяди вашей жены, и в деле Мартынова, есть свидетельские показания, в которых фигурирует красная машина. Номеров никто не помнит. И, возможно, это никак к делу не относится. Но вот что интересно… Красное авто все-таки нашли…

И Гришин поведал про загадочную красную находку — этой новостью недавно поделились с ним коллеги, словно анекдотом из жизни. Конечно, следствие никак не могло проигнорировать свидетельские показания. И хотя номеров никто не запомнил, но, как говорится, из песни слов не выкинешь. Пришлось искать красную машину. Камера видеонаблюдения, что установлена на подъезде Константина, к сожалению, решила в тот убийственный вечер сломаться. Уж неизвестно — просто так или чьими-то стараниями. И пришлось бравым оперативникам, не жалея сил, изучать все автомобили, припаркованные во дворе. Наблюдали несколько дней, выявили закономерности — кто, где и когда. К кому любовник приезжает, кто в гости наведывается, а кто живет, кто арендует. Опросили жильцов. И тут в соседнем дворе обнаружилась одна, как раз красная, которая стояла колом все эти дни. Никто за ней не приходил, соседи ее видели, но чья — не знали. Пробили по номерам — принадлежит мужчине, который проживает в другой части города. Да еще к тому же не так давно продал свою «малютку» какому-то «русскому греку», как он выразился. А сейчас ведь с номеров не снимают. Можно кататься сколько влезет со старыми номерами, и ничего. Пришлось машинку вскрыть. «А там документы — есть же индивиды! — Гришин даже хохотнул с чувством, — это как надо бояться посеять, чтобы хранить их в машине? Вот ведь угонщикам какой подарок! Прямо ключ от квартиры, где деньги лежат, на блюдечке с голубой каемочкой!» Но самое в этой истории интересное — полис ОСАГО, который выдан на Темную Марину Владимировну.

— И вы хотите сказать, что не знали? — завершил Гришин многозначительным вопросом.

Герман изумленно покачал головой.

— Так вот, каталась ваша жена на красном «Фольксваген Поло», — продолжил Гришин, — и мне все невдомек, как это она смогла утаить от вас? Ведь не шило в мешке…

Герман выглядел совсем опешившим и даже жалким, потерянным.

— Н-да, видимо, вы мало что знали о своей жене. Столько сюрпризов. Она у вас прям конспиратор. Жаль, что и это дело забирают… Больше я ничего узнать не смогу.

— Кто забирает? — встрепенулся Герман.

— Передаем в ФСБ.

— Так, значит, забирают… — проговорил в задумчивости Герман, — значит, они всерьез…

— В каком смысле? Это вы о чем? — заинтересовался Гришин.

Герман еще какое-то время сидел, погруженный в себя, и словно не слышал вопроса. Потом посмотрел на Гришина таким взглядом, будто забыл, что он тут сидит.

— Они хотели сегодня меня забрать, — начал Герман, — оказывается, за Константином давно наблюдают, а теперь и за мной. И еще… у Олега в дипломной работе использованы данные, которые на самом деле — государственная тайна.

— А как же он узнал ее?

— От меня.

Гришин уставил на Германа глаза в нетерпеливом ожидании.

— Понимаете, я и сам не знал. Мне эти цифры в голову сами пришли, этот проект и… В общем, они утверждают, что Константин мог внушать мысли. А теперь и я.

— Подождите, это как?

— Он откуда-то узнал эти данные, внушил мне. А я по дурости решил на этом примере построить дипломный проект Мартынова.

— Так… я ничего не понял. Откуда вы знаете, что это Константин внушил вам?

Герман рассказал про свои бессонные ночи, про шепот, который не давал покоя, про статьи под диктовку.

— И зачем ему это нужно было? — не понимал Гришин.

— Не знаю, — Герман покачал головой, — и теперь никто не узнает. Но они считают, что и я обладаю этой способностью внушать. Понимаете, это хуже «красной кнопки». Они хотят использовать меня как оружие массового поражения. Только представьте, если кто-то начнет внушать свои мысли политикам всех стран?

— А у вас и правда есть эти… способности?

— Не знаю… Возможно… Все так обрушилось. Я не понимаю. Все эти дни, как белка в колесе, несусь по замкнутому кругу. И вот теперь меня загнали в тупик…

— Это все слишком фантастично, — Гришин не мог прийти в себя, — вы думаете, я поверю? А, может, вы сами и Папандреудиса убрали, и Мартынова, когда поняли, какими данными обладаете? Может, вы решили бабла срубить, а?

— Так они и обставят это дело, я уверен, — Герман сжал кулаки и смотрел вдаль, в открывающийся из окна вид весеннего расцвета, — я только от них сегодня узнал про эту гостайну. Вы думаете, я такой дурак, чтобы давать секретные данные, на которых, как вы говорите, можно «бабла срубить», простому студенту для дипломной? На самом деле вы думаете, что есть такие идиоты?

Гришин не ответил, но умом понимал, что Герман прав. По крайней мере, он таких идиотов не видел.

— Единственное, что может доказать мою невиновность в убийстве Константина, — это видеозапись с камер наблюдения моего подъезда. Только она доказывает, что я был дома и никуда не выходил той ночью. Я не удивлюсь, если после того, как они получат все материалы дела, эта запись исчезнет. Как исчезли мои отчеты по грантам.

— Каким грантам?

Герману пришлось выложить все содержание приятной беседы с человеком из органов.

— Я не сомневаюсь, эти ребята смогут все обставить красиво, они не дадут мне выбора. А кто я, чтобы идти против такой махины? Вот и вы не верите мне. А с чего, собственно, вам верить? Но я ни за что не буду «красной кнопкой» в руках власть имущих.

Гришин не знал, что думать — верить или не верить. До этого момента все рассказы про сверхспособности и экстрасенсов казались ему сказками, выдумкой. А уж чтобы этим интересовалась федеральная служба безопасности… Так вообще, мысль подобна алкогольному бреду. Но, как ни крути, факты остаются фактами. Не просто так забирают у них оба дела.

— И что вы собираетесь делать?

— Не знаю… Бежать. Ведь кто-то добрался до Олега и Константина. И я пока не знаю кто. Может, ФСБ… А если не они, то получается, что еще кто-то может охотиться за мной.

Тут к Герману пришло осознание, что он — мишень. Мишень с завязанными глазами. А невидимый охотник гонит на него свару голодных собак, жаждущих крови.

— Если ФСБ, то… хотя мне не верится, что все это возможно, но… уйти вам будет сложно, — начал рассуждать Гришин, — но они могут защитить вас от других преследователей, если вы подозреваете, что кто-то…

— А кто защитит меня от ФСБ? Я не буду оружием!

— И куда вы?

— Не могу сказать, извините… Я надеюсь, вы отпустите меня. Дело я вам вернул. Вы меня не видели, и ко мне никто не проникал. По рукам?

— По рукам.

Молодой следователь встал, взял фиолетовую папку и пошел к выходу. На пороге задержался, оглянулся на Германа и тихо произнес:

— Берегите себя.

44 глава

Великий комбинатор

— Слушай, Гарик, ты же не собираешься в ближайшее время за границу? — кошачьим голоском протянула Светлана, сидя на кожаном кресле в шикарно обставленном холле местной компании связи.

— Так, и что ты задумала? — протянул не без ехидства мужчина лет сорока пяти, коротко стриженный и в дорогом костюме.

— Да понимаешь, — и Светлана кокетливо покрутила на пальчике прядь иссиня-черных, переливающихся на солнце, волос, — я тут с другом решила на выходные в теплые края сгонять, а у него загранпаспорт кончился, срок истек. — Она изобразила грустную гримасу, вытянув вперед нижнюю губку, подобно надувшемуся ребенку.

Глаза у мужчины округлились от удивления. Он смотрел на Светлану из-под элегантной оправы узких очков.

— Так ты что же, своего любовника по моему паспорту хочешь провезти?

— Да ладно тебе, Гарик, — протянула Светлана, — ну по старой дружбе. Кредитов на тебя брать не собираемся, не боись.

Мужчина расслабил узел галстука, выдохнул и произнес:

— Ну ты аферистка! Чертовка, а? И ты думаешь, что это сработает? Там же фотография.

— Да сработает, конечно. Для безвизовой-то страны. Я же помню, у тебя еще старого образца был. А там ни отпечатков, ни этой биометрической премудрости. Внешне вы очень похожи. Я же тебя все забыть не могу, во всех только тебя выискиваю, — и она улыбнулась самой соблазнительной улыбкой, какая только была в ее арсенале.

Этот нехитрый прием на мужчину подействовал. Его губы тоже расплылись в самодовольной улыбке.

— Вот чертовка, а, — приговаривал он не без удовольствия, — ладно, будет тебе загранпаспорт. Только если вовремя не вернешь, я его аннулирую как утерянный. Поняла?

— Спасибо, спасибо, спасибо, — запищала Светлана и повисла у него на шее.

Гарик оглянулся в поисках нежелательных свидетелей. Но, к его счастью, холл пустовал. Золотая гладь кольца на безымянном пальце правой руки говорила о том, что волевой и успешный с виду мужчина выполнил бы любую просьбу своей бывшей подружки.

Светлана, довольная собой, выпорхнула из офисного здания. Одно дело сделано. Осталось добиться приблизительного сходства с фото, и билеты в руках.

Примчавшись домой, она перво-наперво забронировала авиабилеты и принялась доставать купленные в магазине для профессиональных парикмахеров принадлежности. Прическа у Германа, конечно, обладает своеобразным шармом, но уж совсем не похожа на фото в его новом паспорте. И хотя делать мужские стрижки Светлана никогда не училась, это не останавливало ее. Подумаешь, ну криво если даже немножко выйдет, что с того? Кто будет приглядываться? В том, что вдруг не справится с таким плевым делом, она даже не думала.

К приходу Германа Светлана уже была во всеоружии. Для нового образа все готово! Верхнюю одежду она также продумала загодя — плащ заменится на пальто. Она уже прикупила — светло-серое, с широким шарфом будет смотреться отлично. И очки в черной оправе не забыла. Обычные антибликовые стекляшки — для работы за компьютером. Но кто догадается? Зато во всем этом Герман преобразится так, что его мать родная не узнает.

Герман долго рассматривал фото в паспорте и рядом на двух языках пропечатанное его новое имя: «Гарик Мурадян», и только на русском отчество — «Грантович». Мужчина на фото не то чтобы уж очень был похож на армянина: деловая короткая стрижка, строгие очки, галстук, пиджак. Но все же — густые черные брови, словно подведенные глаза, смотрящие сквозь стекла очков, пухлые губы расцвечивали черно-белый снимок. Колоритная внешность, ничего не скажешь. А в Германе? В Германе-то даже намека на горячую армянскую кровь не сыскать.

— Ничего, — уверенно сказала Светлана, — где наша не пропадала.

— Но ведь…

— Прическу изменим, — продолжала она, усадив своего подопытного на табуретку перед зеркалом. Импровизированный салон располагался на кухне, поскольку там не было ковра, что упрощало последующую уборку, да и все под рукой. На крайний случай можно сразу сунуть клиента под кран с водой. Герман с ужасом глянул на ножницы, ожидавшие своего звездного часа на столе. — Вот и краску я взяла. Брови у тебя будут как смоль. И ресницы — закачаешься. Девки обзавидуются. Из тебя сейчас такого Мурадяна сделаем!

Герман покорился, отдался полностью во власть новоявленного стилиста. Мельком поглядывал то на воодушевленное и сосредоточенное лицо Светланы, то на чудо химической промышленности — краску для волос. От нечего делать его взгляд гулял по стенам и кухонным полочкам. На одной, что была ближе к нему в навесном и открытом настежь шкафчике, он увидел коробочку из-под похожей краски, только красовалась на ней не жгучая брюнетка, а блондинка. Рука Светланы нырнула в глубь шкафчика, что-то вытянула из него, зацепив ту самую упаковку так, что она развернулась лицевой стороной наружу. Герман прочитал: «Платиновый блонд». И задумался — как бы Светлана выглядела, реши она сменить цвет волос? Но образ блондинки никак не увязывался с горячей гречанкой. Он тут же перевел глаза на женщину, пыхтящую над его шевелюрой, и посторонние мысли растворились в волнительном ожидании новой внешности.

И наконец-то в ловких, пусть и не столь умелых руках Герман преобразился. До идеального сходства с фотографией на паспорте было далеко, но все же Светлана оказалась права — закачаешься. «Хорошо, — подумал Герман, — что мама этого уже не увидит». Родителей Герман похоронил давно. И, как это ни бессердечно, но сейчас был рад, что они не дожили до того момента, когда их сын вынужден бежать, словно преступник, по чужому паспорту из родного города и скрываться от доблестных органов.

С небрежной прической «а-ля битлз» Герман распрощался. И пусть виски не совсем ровные, но деловой стиль и аккуратный затылок пришлись ему даже по вкусу. Чего не скажешь о жутких, широких, вычурных бровях, которые сразу бросались в глаза. После покраски они приобрели угольно-черный цвет, как и ресницы. Успокаивало одно — что можно хоть немного спрятаться за очками. Ширма эта, конечно, была иллюзорной, потому что оправа довольно тонкая, да и сами очки — элегантно узкие.

— Я купила билеты. У тебя вылет сегодня вечером. Я же полечу позже, чтобы не вызывать подозрений, — тараторила Светлана.

Герман беспомощно кивал, рассматривая себя в зеркало и пытаясь свыкнуться с новым лицом.

— Там доберешься до Курского вокзала. Спросишь у кого-нибудь, не заблудишься. И уже оттуда на поезде до Владимира, понял?

Герман кивнул.

— И не забудь там сразу купить симку и новый телефон. А этот выкинь.

— А телефон-то зачем?

— Святая ты простота! — застыдила его Светлана. — Ты от фэ-эс-бэ пытаешься скрыться. И аппарат этот выбрось. Обязательно купи там новый, самый дешевенький. А в Суздале вот в этой гостинице остановишься, я все тут написала: название, адрес. — И она сунула ему сложенный в несколько раз листик.

— А ты когда?

— Я постараюсь на следующий день или через день прилететь. Снимешь двухместный номер, хорошо?

— Угу, — кивнул Герман. — Погоди, а от Владимира как?

Светлана закатила глаза и манерно вздохнула.

— Ты такой беспомощный. И что бы ты без меня делал?

Герман и сам не знал. До такого точно не додумался бы.

— Возьмешь такси. Наверняка на вокзале будет полно таксистов. Там совсем недалеко.

Закатное солнце изливало оставшееся золото на коричневый велюр. Комната утопала в теплых тонах. Абажур, подсвеченный падающим лучом, словно зазывал под свой уютный купол. Герману не хотелось покидать эти стены. Еще немного — и солнце совсем скроется за горизонтом, оставив только холодное небо. И Герману предстояло бежать в эту остывающую мглу, скрываться от собственной жизни.

45 глава

Побег

Светлана легким, почти постановочным движением закинула сумочку на заднее сиденье своей машинки. Герман заметил, что упавший комочек сверкнул при свете уличных фонарей новым, до этого ему незнакомым, оттенком. «Снова другая сумочка», — подумал он и мельком взглянул на ногти. Действительно, к такому маникюру полагался аксессуар цвета морской волны.

— Сколько у тебя этих сумочек? — невзначай бросил Герман, усаживаясь на переднее сиденье рядом с водителем.

— О! — заулыбалась Светлана. — Сумочки — это моя страсть. У меня их столько… даже не знаю. Много. И туфли тоже. Я считаю, что на обуви и сумках женщина экономить ни в коем случае не должна.

Герман улыбнулся. Надо же, снова совпадение? Ему вдруг вспомнилась загадочная подружка Олега, которая, со слов его матери, тоже часто меняла сумки. Только она была блондинкой. Правда… «Кстати, — стрельнула, словно молнией, и отозвалась острой болью в виске мысль, — машина-то красная».

Герман и забыл, рассказанная следователем история как-то затерялась в стремительных событиях, осталась вне фокуса. А ведь это еще как важно! Красная машина у Марины… Когда, зачем? И почему она ничего мне не рассказала? Понятно, что Константин мог купить любимой и единственной, как выяснилось, дочке автомобиль. Тем более водительское удостоверение Марина получила давно. Герман вспомнил, с каким она воодушевлением ходила на уроки вождения. Как возвращалась вся окрыленная и без умолку расписывала в ярких красках, как это здорово. «Ты свободен, ты — хозяин своей жизни, — взахлеб тараторила она, — и не просто рулишь, а управляешь своей судьбой. Сразу какая-то сила ощущается. Ты не представляешь! Будто полет. Это незабываемо — чувствовать, как разгоняется махина и ты летишь». А потом по ночам, — откуда только силы брала? — штудировала правила, решала билеты. И ведь сдала экзамен с первого раза. Хоть и блондинка! Кстати, ведь Марина как раз блондинка. И по описанию подходит. Она может быть и чумовой, и очумелой. А сумки? Да бог теперь знает, какие еще у нее были секреты. Сумку-то куда проще утаить от мужа, чем машину. Почему все так случилось? Герман пытался понять, где упустил… Да, он не мог исполнить ее мечту — денег на автомобиль, пусть даже подержанный, у преподавателя не водилось. А брать кредит он боялся как огня. Он же экономист, преподавал финансы, как он мог попасть в долговую яму? Ведь сам объяснял своим ученикам, что кредит на автомобиль до смешного невыгодная сделка. Транспортное средство с годами только дешевеет, в то время как вы переплачиваете на процентах. И нешуточно переплачиваете! И Марина соглашалась. Она была прилежной ученицей. Поэтому даже не просила и не заикалась. Герман думал, что жена приняла, смирилась. Ну или ждет лучших времен. Она всегда была оптимисткой.

«Только зачем? — думал Герман. — Зачем ей нужно было врать? Неужели он не отпустил бы ее? Разлюбила. Бывает. Она еще молода, он это понимал. Или все изначально было распланировано? И даже брак?» Герман поморщился. Мысли об этом причиняли вполне физическую боль — в груди защемило. Мир рушился на глазах. Кто-то срывал декорацию за декорацией, и перед ним представала неприглядная правда жизни. Но кто он такой? Зачем было все это городить? Ведь Герман — мелкий человек, простой преподаватель, чрезмерно любящий свою работу.

Ночью все цвета блекнут, словно засыпают. Мир погружается в грязно-серую тишину. Невидимый вселенский художник смешал все краски на палитре и бросил кисти беспомощно ждать нового восхода. И только в проблесках галогеновых глаз встречных авто капот их «малышки» вдруг вспоминал про свой огненный цвет. Но Герман знал и без этого — его уносит в ночь ярко-красная «Мазда».

Все реже ослепляли глаза молниеносные вспышки от мчащихся мимо машин. Дорога превратилась в узкую полоску, утопающую в тумане неизвестности, пробить который ближнему свету было уже не под силу.

— Ты знаешь, что у меня жена… — Герман не договорил, он посмотрел на лицо Светланы, которое до этого было сосредоточенным на выхватываемом фарами из ночной мглы участке асфальта.

Но как только с его языка слетело это слово «жена» — слово, которое ему самому было настолько сложно произносить, что внутри все сжалось, — Светлана сразу преобразилась. Ее брови взлетели вверх, а губы вытянулись в трубочку, готовые тут же выдать, что-то вроде: «Ох!»

— О! Герман, — заговорила она проникновенным голосом, не отрываясь взглядом от дороги, — мне так жаль, это ужасно. Я тебя очень понимаю. Но тебе не в чем себя винить.

— В чем винить? — не понял Герман.

— Ну как? Ты, наверно, переживаешь, что она сейчас в таком состоянии, — протягивала гласные Светлана, будто напевала заупокойную.

«Из нее вышла бы неплохая плакальщица», — подумал Герман, а вслух решил уточнить:

— А откуда ты знаешь про ее состояние?

Лицо Светланы застыло, совсем на миг. Герману даже показалось, что она не была готова к подобному вопросу. Показалось… А как же иначе? Светлана всегда ко всему готова. Эту женщину невозможно застать врасплох. И словно в подтверждение мыслям Германа, Светлана беспечно ответила таким тоном, что усомниться просто невозможно:

— Да ты сам рассказывал.

Герман не рассказывал. Он не мог рассказывать, физически не мог. По крайней мере, так ему казалось. С того самого момента, как он покинул душную и напичканную дорогими побрякушками квартиру не в меру разговорчивого соседа, в душе Германа тяжелым амбарным замком повисло табу на все, что связано с Мариной. Но Герман ничего не ответил. Кто знает, может, и правда проболтался в минуты слабости? Вместо этого напряженно думал: «От Арбузова она тоже узнать не могла — тайна следствия. Ни на допросе, ни в полиции ни за что бы не сказали, ведь она не родственница. Откуда же тогда она может знать? И эта красная машина. Конечно, в городе тысячи красных машин. Но все-таки она красная. Красная!»

— …это разочарование, я понимаю, но надо забыть и жить дальше, — продолжала щебетать Светлана, — я хоть и хорошо знала Константина, но тоже очень удивилась. Ну и что? Главное, у нас все будет хорошо! А она… Ну она под присмотром. И кто знает, может, и хорошо, что в таком состоянии. По крайней мере, ее не упрячут за решетку.

— За решетку? — опомнился Герман. — А почему ее должны упрятать?

— Герман, ты правда такой наивный, как дите, — покачала головой Светлана. — Это и ежу понятно, что она — первая подозреваемая. Вот скажи, кто бы оставил живого свидетеля, если это не она? Вот то-то же и оно.

— Нет, ну это безумие. — Герман отвернулся и уставился в дверное окно. Расплывчатые тени проскальзывали мимо, глаз улавливал размытые контуры, а воображение дорисовывало готические картинки. Острые углы, согбенные деревья, полузаброшенные дома — может, все это и не существовало. Может, то была лишь смазанная палитра или недописанные скелеты завтрашнего дня, подсмотренные сквозь автомобильное стекло. А они со Светланой мчатся сейчас, рассекают эту ночь без разрешения, словно непрошеные налетчики, вандалы, и вторгаются в замысел вселенского художника.

— Ты ее знала? — после долгой паузы спросил Герман.

— Нет, — ответила Светлана непривычно высоким голоском.

— А Константина давно знаешь… кхм… знала?

— Да не так уж. Года два, может.

Но Герман почему-то не поверил. Константина она хорошо знала, сама так говорила. А разве можно хорошо узнать человека всего лишь за два года совместной работы? Да и было что-то неискреннее в ее словах. Впрочем, он уже не знал, чему верить. Жизнь выворачивалась наизнанку, показывая неприглядную сторону. Все казались подозрительными, фальшивыми, словно плоские картонные фигуры. А за ним скрывался злой гений, сумасшедший режиссер постановки, в которой Герман вынужден играть роль. Герман все больше убеждался, что становится параноиком. Все сложнее отделить реальность от выдумок больного воображения.

«А может, я завтра очнусь в одиночной камере для буйнопомешанных, и все окажется сном? Бредом?»

Герману захотелось все отбросить, не копаться в подозрениях, фразах, не вспоминать, не думать. Светлана — его спасение. И хотелось верить именно в это. Иначе… Не может быть иначе.

В кармане завибрировал мобильный. Герман совсем забыл про него.

— Алло!

— Герман Петрович, — раздался голос Гришина, — вы в курсе, что ваша жена пропала?

— Как пропала?

— Или вы обвели меня вокруг пальца, или я даже не знаю, что думать. Вы знаете, где она? Это вы помогли ей сбежать?

— Откуда сбежать? Как? Когда? — Герман утратил способность к связной речи.

В ходе вечернего обхода обнаружилось, что тяжелобольная пациентка исчезла. Следователи в ярости. Как раз тогда, когда нужно передавать дела, один из главных фигурантов просто испарился. У матери ее нет, у подруг и знакомых тоже.

— Я не знаю, я правда ничего не знаю… — бормотал Герман в трубку, словно какую-то мантру.

— Я не знаю, что вы задумали, но… — Голос следователя вдруг умолк, словно сорвался в непроглядную пропасть. Связь пропала. Герман оторвал телефон от уха — вместо знакомых рисочек антенны на дисплее высвечивался перечеркнутый кружок. Глаза устремились на грязно-серую полоску асфальта. Вот так, будто вся жизнь перечеркнута, и даже телефон намекает, что обратного пути нет.

«Не оставлять силы на обратный путь, — пронеслось в уме Германа. — Будет ли этот обратный путь?»

— Ты что, еще не избавился от этой штуки? — возмутилась Светлана. — Герман, я же тебе говорила. Дай сюда!

Она ловко выхватила мобильный из его рук, ноготком поддела пластиковую крышку так, что телефон развалился на несколько беспомощных частей, выпустив аккумулятор. Светлана безжалостно отправила в окно останки былого смартфона, при этом даже не вильнув на дороге.

Они расстались на парковке у скромного здания аэропорта «Емельяново». Светлана поцеловала Германа в губы, слегка касаясь. Улыбнулась, тронула за плечо. Потом нырнула в красную «маздочку» и умчалась. Герман еще какое-то время стоял у порога, смотрел вслед. Яркий, пышущий жизнью и энергией цвет юркой машинки теперь казался кровавым. Он думал, что вот она — с наконечником, смазанным ядом, кровавая стрела рассекает черную плоть весенней ночи, вонзается в нутро и скоро достигнет самого сердца. И мир рухнет, погаснет, словно и не было никогда солнца, восхода. Один только закат, багряно-кровавый закат, и тот уже погас, остыл и смазал линию горизонта.

Герман подошел к стойке регистрации, протянул паспорт. Он старался улыбаться, но лицо словно окаменело. Девушка в голубом жилете и повязанном по-пионерски галстуке долго разглядывала паспорт и что-то набивала на клавиатуре. Герману показалось, что ждет уже целую вечность. Мысленно он представил, как сейчас двое бравых ребят в черной форме подойдут и лихо подхватят его под мышки.

Краем глаза он заметил дружно марширующих мужчин в той самой форме. Как на подбор оба плечистые, будто специально таких набирают для того, чтобы погоны эффектно смотрелись. У этих, конечно, погонов не было. Но вид внушительный. Герман внутренне сжался, ссутулился и замер, словно перед прыжком.

«Кто знает, какие грешки за настоящим владельцем паспорта? — лихорадочно думал он. — Может, он налоги не платит или злостный алиментщик в бегах? Стоп! Я же не границу пересекаю, так что без разницы». Герман вытер рукавом выступившую на лбу испарину и с замиранием сердца наблюдал, как приближаются к нему широкоплечие охранники. «Или кто там они?» Вот уже ребята поравнялись с ним. Притормозили. Всматриваются куда-то в очередь. Высматривают кого-то. Его? Но через секунду, переговариваясь и чему-то улыбаясь, парочка пошла дальше и скрылась за мельтешащими спинами посетителей аэропорта.

Девушка в пионерском галстуке, не поднимая на Германа глаз, обыденным тоном произнесла:

— В первый выход. Сразу налево.

Герман поблагодарил, сгреб со стойки паспорт с талоном и пошел к выходу.

В зоне досмотра все в таком же голубом жилете, но на несколько размеров больше, взрослая и грузная тетка с нахмуренными бровями придирчиво разглядывала паспорт, то поднимая глаза на пассажира, то снова роняя их на черно-белый снимок.

Момент затянулся. За спиной у Германа уже образовалась очередь. Он опустил ладонь на стойку и начал медленно отбивать пальцами стройный метроритм.

Тетка вновь подняла глаза, но теперь уже не на лицо подозрительного пассажира, а на пальцы с мутно-желтыми ногтями.

— Все в порядке? — спокойно поинтересовался Герман.

Та открыла ярко напомаженный рот и хотела что-то произнести, но застыла. Герман повторил уже утвердительно:

— Все в порядке.

— Все в порядке, — подхватила тетка.

И как только она уже собиралась поставить отметку на билете, к ней подошла другая в такой же форме женщина и что-то спросила. Тетка не реагировала, застыв в одной позе.

«Черт! Черт! Сейчас все сорвется». — Герман нервно стал натягивать рукава пальто на ладони, пальцами теребил ткань и в панике пытался придумать, куда бежать, если сейчас его раскусят и выведут на чистую воду.

Женщина еще раз спросила замершую тетку, пихнула ее легонько локтем в бок, чтобы расшевелить. На мгновение Герману показалось, что контролерша очнулась и даже начала медленно поворачивать голову в сторону своей нетерпеливой коллеги. Пальцы с массивным перстнем снова забарабанили по стойке монотонный ритм. Герман, изо всех сил сдерживая нервную дрожь, повторил, повысив голос:

— Все в порядке!

Теперь уже обе женщины уставились на переливающийся мутно-йодистым светом камень.

— В порядке, — повторила тетка.

Ее коллега кивнула.

Наконец, с отсутствующим взглядом досмотрщица шлепнула штамп на талон, протянула его Герману и перевела затуманенные глаза на следующего пассажира.

Быстро запрятав документы в портфель, Герман принялся снимать с себя обувь, ремень, словно боялся, что работники аэропорта вот-вот опомнятся и передумают. Но никто уже не обращал внимания на новоиспеченного армянина с угольными бровями и аристократично белой кожей.

Загорелось табло «пристегните ремни», загудел двигатель. Еще немного, и Герман оторвется от сибирской земли. Еще немного, и связующая ниточка с его прежней жизнью лопнет под натиском металлических крыльев. Он мог бы согласиться на предложение о сотрудничестве, сразу отмести все надуманные обвинения и даже, может быть, зажить безбедно. Кто знает? Но не своей жизнью. Да и можно ли назвать это жизнью? Живет ли человек, превратившийся в ходячее оружие? Герман не знал, куда бежит. И что ему даст короткий отдых в тихом городке? В глубине души он понимал, что есть только один способ остановить эту гонку. Только один. Для него других вариантов не существовало.

Противно сверлил висок один вопрос: «Где сейчас Марина?»

46 глава

Крым. Двадцать с лишним лет назад

Город на скалах

— Черт всех подери, где этот новенький? Прибыл уже под занавес, закатный, мля, так еще и носит его где-то. — Голос инструктора хрипел — успел подсадить за сумасшедший и суетный день. Сборы — дело ответственное. А сборы альпинистов — вдвойне. Мало того, что группа набралась из совсем зеленых, неопытных юнцов, так и незнакомые все. С разных городов понаехали. В глазах уже рябит — курносые, конопатые, прыщавые, загорелые или, наоборот, бледные, как аристократы, но все с неизменным огоньком в глазах, вскормленным горной романтикой. «Лучше гор могут быть только горы», — когда-то и он сам так думал, в кучерявые пионерские годы.

Новенький — широкоплечий парень с иссиня-черными кудрями и орлиным носом — общительностью не отличался, людей сторонился. Видимо, сказывалось детдомовское прошлое, где привык быть сам по себе и за себя. Сегодня у них задача — пройти боевое крещение, провести ночь в подвесном лагере. Приятное волнение гуляло по телу, заставляя сердце заходиться в непривычном ритме. До этого момента он слышал про ночевки на стенах только из рассказов бывалых и даже в самых смелых мечтах не мог представить, что когда-нибудь сам окажется одним из тех отважных смельчаков, которыми восхищался все сознательное детство.

Оставшийся вечер пролетел сумбурно, после отбоя новенький залез в тесный домик на скале и погрузился в мир переживаний. Волнение долго не давало уснуть. Он мысленно перебирал все пункты инструкции, вспоминал все, что ему когда-либо говорили про технику безопасности, хитрушки и прочие «полезности», которые могли пригодиться здесь, на скалах.

— Камень!

Крики не сразу пробили крепкий сон, который накатил лишь под утро. Новенький даже не сообразил, что происходит. Мелкой дробью, словно градинами, обсыпало палатку. Спросонья он высунулся, чтобы глянуть, что же там стряслось, забыв о том, что нельзя задирать голову вверх, что надо прижаться вплотную к стене, убрать все, что выступает, когда идут камни…

Его тряхнуло, а потом что-то тяжелое свалилось сверху, с невероятной силой чуть не вытолкнуло из палатки.

— Живой?

— Живой! — раздавались возгласы над подвесным лагерем.

Под каменным обстрелом все притаились и устраивали переклички.

— Эй, москвич, живой? Что затих? Живой?

Новенький сразу и не понял, что очередь дошла и до него.

— Живой! — подал он голос и стал нащупывать, что же такое тяжелое прилетело на него.

«Человек. Боже мой, это ж человек!» — Мысли судорожно закрутились, сон развеялся. Молодой альпинист надеялся, что и этот морок растворится в горном свежем воздухе вместе с остатками ночных грез. Но на нем, запутавшись в веревках, повис живой человек, еще дышал, теплая кровь пропитывала веревки.

Трясущимися руками парень отстегнул карабин, чтобы выпутаться из зажавших его пут порванной палатки и закрепить незваного гостя. Жаль, что про такие ситуации ему ничего не рассказывали. Никто не говорил, что нужно делать, если кто-то прилетает сверху. Молодой человек обвязал веревкой обмякшее тело пострадавшего и затянул булинь — первое, что пришло в голову. Но он не сразу сообразил, что вначале стоит закрепить себя, а уж потом спасать другого. Со второй страховкой он замешкался, новая волна камнепада застала врасплох, и сшитая вручную, повидавшая виды палатка не выдержала двоих.

С осыпавшимися камнями летел он в глубь ущелья. И никаких мыслей не было в этот момент в его голове, только громом звучащие где-то в небе слова, сотрясающие серые холодные стены:

— Камень! Камень!

— Все на месте, все целы? — хрипел уже вконец севшим голосом инструктор. — Сколько? Сколько людей? Так, вроде все в сборе. Ну слава богу, хоть без потерь, — выдохнул мужчина и вытер липкий пот со лба попавшейся под руку тряпкой.

— Новенький пострадал. Олух! Высунулся — вся физиономия разбита, без сознания, — доложили подбежавшие помощники.

— Вот черт! — выругался старший. — Так и знал, что с ним одни проблемы будут.

Не приходящего в себя новенького спустили со скалы и передали бригаде «Скорой помощи», снабдив документами выпускника московского университета, паспортом, с фотографии которого смотрел молодой человек с грустными глазами и орлиным носом.

— Да уж, лицо ему долго собирать придется, — сочувствующе покачала головой медсестра в приемном отделении.

47 глава

Москва. Наше время

Тихий приют для загнанного зверя

— Бэри симку, эй! Любая оператор, бэз паспорта, — зазывал низенький паренек в кепке. Чернявый и, по всей вероятности, мог бы признать в Германе земляка, покажи он ему свой новый паспорт.

Герман взял у него и симку, и старенький кнопочный аппарат, который служил исключительно по прямому назначению. Но, впрочем, сообщения тоже умел передавать. Германа вполне устраивало. Тем более что со всеми хитростями современных смартфонов он так и не подружился. А сенсорный дисплей порой выводил из себя, особенно когда не слушался замерзших на морозе пальцев. Приобрести такой его уговорила Марина, которая легко принимала всяческие новинки.

— Вот это ватсапп, смотри, — и Марина ткнула своим пальчиком на зеленую иконку с надписью «WhatsApp», — мы можем переписываться с тобой сколько влезет, пока руки не отвалятся, хоть до кровавых мозолей. И не надо разоряться на эсэмэсках.

Герману нравилось, когда она возилась с ним, как с малым ребенком, хотя сама была намного младше. Возможно, сказывалась ранняя потеря матери и неудовлетворенная потребность ощущать себя под крылышком. Но Марина и сама была не против. Было в ней что-то зрелое. Она куда более казалась ему приспособленной к жизни, нежели он сам. Про таких говорят: «Родилась со старой душой». Марина чувствовала жизнь, но тем не менее это не помешало ей заблудиться.

«Где же сейчас Марина?»

Герман сунул в карман серого пальто угловатый, словно кирпичик, мобильный и поплелся за вереницей выходящих в город людей.

— Простите… Извините… А не подскажете? — терялся его нетвердый голос в толпе.

Возможно, кричащие и неестественно угольные брови отпугивали прохожих, которые старались сделать озадаченный вид и как можно незаметнее прошмыгнуть мимо.

— Ой, не знаю, — замотала головой испуганная женщина и крепче прижала к себе потертую сумочку.

«Домодедово» показался Герману сумасшедшим, неупорядоченным. Как и вся эта задумка. На кой черт сдался ему этот Суздаль? Неужели нельзя спрятаться где-нибудь в сибирской глубинке? Почему-то эта мысль всплыла только сейчас, во время хаотичного бега в поисках нужных указателей. Да, Герман понимал, что совсем не приспособлен к жизни. Из рук одной женщины он передал бразды правления над своей жизнью в руки другой. Так легче. Так проще. Мир научных статей и финансовых показателей гораздо логичнее и комфортнее для него. Цифры всегда понятны — они не играют в прятки, не имеют подтекста. Ты либо умеешь их читать, либо нет. Два — это два, минус — это убыток, а плюс — прибыль. Герман имел представление, как повысить ту же рентабельность, за какие рычажки потянуть, чтобы улучшить платежеспособность. Где убавить, а где нарастить. Такой простой и понятный мир. И как все загадочно, до невыносимости сложно в реальном, в проекте под названием «жизнь»!

Наконец-то нашелся человек с альтруистическим порывом, который направил Германа в сторону аэроэкспресса.

Слава богу, переезд в метро не занял больше десяти минут. Вонючая подземка поразила Германа, словно открылась другая Москва — обратная сторона медали. А возможно, эта сторона и составляет настоящую жизнь, с ее взлетами и падениями. «Вот, — говорит старая подземка, — смотри, как люди теряют все: дом, работу, свой облик. В городе миллионных возможностей правят те же плюсы и минусы. Но только не ты дергаешь за рычажки. Ты можешь сорвать куш, а можешь все проиграть. Ставка у всех одна — жизнь».

Взяв билет на скоростной поезд до Владимира, Герман присел в зале ожидания. Он не проникался духом свободы и путешествий, о котором кричат в своих блогах энтузиасты, исколесившие мир. Наоборот, тысячи опасностей, множество хищных глаз чувствовал на себе Герман. И кто ты — чья-то добыча, чей-то куш? Вот расхаживает один элемент, засунув руки в карманы треников, и стреляет глазами по очумелым от новых впечатлений приезжим. Где-то здесь, среди шумящих и галдящих голосов, присматривает новую жертву. Кто-то потеряет бдительность, растерявшись в пестром окружении новизны, и столкнется лицом к лицу с обратной стороной. И какое это будет лицо? Явно не улыбающейся во все тридцать два белых зуба блондинки с рекламного баннера.

«Интересно, — думал Герман, — можно ли использовать оружие во благо? Как бы поступило государство? Показывало бы меня по всем каналам, чтобы я внушал, подобно Кашпировскому, истинные ценности, гуманизм и прививал чувства долга и ответственность? Как бы изменился ну вот хотя бы этот криминальный элемент, что стреляет глазами, пропитыми, мутными, как медяки на лице? Аж жуть берет. Пошел бы работать, завел бы семью? А что бы я ему сказал с телеэкрана? Работать, работать, мать твою! И все бы ринулись. А где? Будто у нас сейчас нет очередей в службу занятости. Или вещал бы всем: «Хватит пить!» И вскоре наше государство прогорело бы — акцизы… Никто не захотел бы лишиться такого источника доходов. Нет. Не для этого я нужен органам. Не мир во всем мире творить они собрались. Недаром же в ходу у нас выражение: «Раз в год и палка стреляет». Да-да, смысл в том, чтобы быть осторожнее, чтобы не наводить на людей ружье, пусть и не заряженное. Только это все стерлось, а вот палка стреляющая осталась. Ведь не летает она, не прорастает, а стреляет! Потому что человек из всего способен сделать оружие. Только в одну сторону работает мышление. Хоть и цивилизованный, хоть и «Человек Разумный», а не потому, что энциклопедия в мозгах. Разум в другом — как себе кусок урвать, как выжить — естественный отбор. Так и я для них — «оружие», сами сказали. Не лекарство, не инструмент, а оружие! И появится другой элемент, куда более зрящий, чем этот вокзальный. И жертв у него поболе будет, оптом, так сказать. Государствами прикарманивать, судьбами…»

Герман держался изо всех сил, чтобы не заснуть. В самолете он так и не смог сомкнуть глаз. Но зато удалось многое обдумать, сопоставить. И выводы совсем не радовали его. Повернуться? Уйти? Скрыться? Но где? И как жить на чужбине? У него в кармане чужой паспорт и совсем не густо в кошельке. Жить в бегах и вечном страхе быть узнанным, настигнутым. Ждать удара в спину, бояться заглядывать людям в глаза — хуже смертного приговора.

«Но где же Марина?»

К полудню Герман уже стоял напротив гостевого дома «Спасская слобода» — небольшой домик с покатой деревянной крышей и с внутренним двориком за высоким забором. Гостиница домашнего типа, уютная, на окраине и без того тихого городка. На входе тапочки, рядом на столике — самовар.

— Паспорт не нужен, — весело отвечал хозяин за небольшой стойкой с компьютером, которая служила ресепшеном. — Частная жизнь наших клиентов — это их частная жизнь!

Рыхлое лицо мужчины озарилось гостеприимной улыбкой. Тело у него такое же рыхлое с подрагивающим животом за широкой джинсовой рубашкой. А глаза добрые, приветливые, даже ясные — светятся, окаймленные черными ресницами. Но не такими угольными, как у Германа, а настоящими — живыми и темными от природы. В чертах лица есть что-то симпатичное, располагающее. Он проводил Германа на второй этаж.

— Номеров у нас немного, все тихо, как дома. Внизу кафе — домашняя еда, всегда пожалуйста! На завтрак блинчики. Приятного отдыха!

И напротив двери с табличкой «5» вручил Герману ключи.

Двухместный номер без излишеств показался Герману вполне уютным. Свои удобства — душевая кабинка, раковина, туалет — все как надо, беленькое, чистенькое, аж сверкает.

Окна выходили на заброшенную старинную церковь. Герман засмотрелся на холодной красоты кирпичный остов, почерневший купол и вонзающийся в серое небо крест. Из-под облупившейся штукатурки выглядывала терракотовая плоть. Пустые глазницы окон смотрели черной пустотой. Такая же никому не нужная, всеми забытая церковь казалась Герману родной — сестрой по несчастью. Она тоже словно пряталась от кого-то, позабыв и саму себя за давностью лет. А когда-то в ней кипела жизнь, свершалось таинство, возвышались молитвы. Но эти стены, намоленные и освященные, для Германа были прекрасны сейчас — в своем гордом и молчаливом одиночестве. Они стоят, не сгибаясь под ветрами, не скрывая своей наготы, как укор переменчивым людям. Да, память людская недолговечна. Сможет ли он так же, как и эта церквушка, затеряться во времени, спрятаться и превратиться для преследователей в полузабытую легенду?

Герман посмотрел вниз — второй этаж не так высок, как в городе. Утрамбованная глиняная дорога тянулась вдоль соседского забора, кусты пригибались под ветром к земле. Вишня? Малина? Должно быть, летом здесь красота… Увидеть бы.

Герман набрал короткое смс: «Номер 5. Уже на месте», — и повалился на воздушный матрац. Он отключился часа на два, но потом голод заставил выйти из забытья. «В конце концов, уже скоро настанет момент истины». — Герман не знал, почему, но что-то внутри, недавно появившееся чутье подсказывало ему, что совсем скоро злой режиссер скинет последние декорации и настанет финал.

Город сверкал многочисленными куполами. Словно потерявшийся во времени, навсегда застрявший в прошлом — тихом, спокойном, где еще не забыли бога, где жива благодать, — Суздаль с каждой минутой затягивал Германа в свою колыбель. Колыбель для новой жизни, пристань для потерявшего ориентиры корабля. Как странно, казалось, что всей этой гонки и не было. Эти улицы, старинные дома, резные наличники, кирпичные стены монастырей существуют совсем в другом мире — мире, где не проливается кровь, где нет предательств, нет места словам «уголовное дело», «гостайна», «странгуляционная борозда» и «неполное повешение».

«Где же Марина?»

48 глава

Ладья миллионов лет

Утром того же дня в стеклянном кубе спешащих и не видящих друг друга людей встретились двое. Они тоже не видели друг друга. И не слушали. Две спины, идущие рядом — широкая, плечистая и узкая, с тонкой талией. Только что пассажирский «Боинг», прилетевший из сибирского города Красноярска, выпустил в стеклянную головоломку «Шереметьево» очередную порцию вдохновленных приезжих.

Она жадно смотрела по сторонам и совсем не взглянула на него. Он терпеливо и молча нес ее багаж, хмуря брови. Уже на улице, закутавшись в приталенную курточку с воротником, отороченным соболиным мехом, она вытянула из плоской пачки узенькую сигарету, чиркнула металлической зажигалкой и закурила. Тонкая рука изящно держала белую, пускающую змейку табачного дыма, полоску, слегка зажимая ее между средним и указательным пальчиками.

Он уже поймал такси и ждал, когда она закончит. Только плотно сжатые губы выдавали легкое раздражение. Вскоре дверь желтого такси захлопнулась.

— Курский вокзал, — сухо сказал мужчина и уставился на по-весеннему грязный пейзаж, тянувшийся вдоль московских дорог.

А Герман тем временем отдавался в объятия загадочному городу — городу с русской душой.

Каменная мостовая в центре города, торговые ряды, конные упряжки с каретами — как бы хотелось скрыться здесь навсегда.

Он шел по узеньким улочкам, вдыхая чистый воздух, запах свободы, прошлого, тягуче-плавного, застоявшегося времени. Словно кисель, затягивающий и обволакивающий душу. Его влекла башня, желто-белая, нарядная, шпилем вонзающаяся в ватно-упругую небесную плоть. Он приблизился, посмотрел вверх — колокольня. За каменным забором располагался не до конца восстановленный Ризоположенский монастырь.

— Подняться не хотите? — встретила вопросом монашка в черной до пят рясе.

Герман пожал плечами, еще раз растерянно глянул вверх.

— Поднимитесь, — продолжала уговаривать монахиня, — сто рублей пожертвуйте и поднимайтесь. Вон там вход.

Герман сунул женщине бумажку и подошел к тяжелой, обитой чугунной решеткой двери, за которой открывался обшарпанный лестничный пролет. Бетонные ступени спиралью круто уходили ввысь. Старинные, изъеденные временем перила на металлическом ограждении совсем не создавали ощущение безопасности. Наоборот, вся конструкция выглядела настолько зыбкой, что, казалось, стоит только пошатнуться, оступиться, неосторожно топнуть, как все полетит вниз.

Герман, затаив дыхание, поднимался все выше и выше. Словно преодолевал еще один круг мытарств, проходил круг ада, продираясь сквозь дебри позабытой людьми лестницы Иакова туда, где ангелы воспевают Творца.

Удивительная метаморфоза происходила в его душе. Он — скарабей, тот, кто призван умирать и возрождаться. Жизнь, восставшая из пепла, из праха, как солнце, погаснув за горизонтом, снова рождается на востоке.

И то же возрождение под видом воскрешения из мертвых обещают эти стены. Как много общего в столь разных культурах. А может, все различия надуманы? Ведь есть только одна бесконечность в вечном цикле смертей и рождений. Так было всегда — в вечности и бесконечности — каждое утро рождалось солнце, чтобы вновь умереть на закате.

И вот он наверху. Сильный ветер едва не сбил с ног. Перед глазами весь город как на ладони. Удивительная и завораживающая панорама. Голова закружилась.

Ветер хлестал в лицо, настырно толкал вниз, хотел скинуть с пьедестала, словно с незаслуженно взятой высоты.

На небольшой смотровой площадке, которую облюбовали голуби — уж слишком это было заметно по толстому белому налету, — стоял мужчина в неприметной серой куртке и таких же серых кроссовках, которые когда-то были белыми, но паутина мелких трещинок так их оплела, что те навсегда утратили былой цвет.

Как только Герман поднялся, мужчина зыркнул в его сторону острым с прищуром взглядом. Сплюнул, сделал последнюю затяжку, держа окурок большим и указательным пальцем, и ловким щелчком стрельнул им в сторону.

— Эй, — окликнул он, — закурить есть?

Герман отрицательно мотнул головой. Но мужчину ответ не устроил. Он вперевалочку зашагал к Герману.

— Ты че, мля, папиросу пожалел?

«Вот он — момент истины», — промелькнула мысль. Герман глянул вниз, ноги невольно подкосились. Мужчина приблизился к Герману вплотную, так, что ощущалось его крепкое табачное дыхание. Желтоватое обветренное лицо с такими же желтоватыми склерами глаз смотрело на него. Бунтарь, отвергнутый обществом, изрыгнутый, но не смирившийся, готовый удавить за отказ поделиться куревом. Но не из-за обострившегося приступа никотиновой зависимости, а чувства справедливости — своей извращенной справедливости. Но каждому надо чем-то жить.

— Или я лицом не вышел, мля? — проговорил мужчина прямо в упор, еще раз обдав Германа несвежим дыханием.

— Я, я не к-курю, — заикаясь, произнес Герман.

Он подошел к самому краю и совсем было обмяк. Мужчина потянул к нему руки, вот уже почти схватил за воротник. Герману показалось, что он ощутил падение, сопротивление ветра. Представил, как вылетела под натиском рассекаемого воздуха последняя слеза.

Сильным рывком мужчина потянул Германа на себя за лацкан тоненького пальто.

— Тебе чего, жить надоело? — спросил он, когда поставил Германа, который уже почти перевалился за низкое ограждение смотровой площадки, на ноги. — Тут знаешь какая высота? Расхерачишься на фиг.

Герман смотрел округлившимися глазами на своего спасителя, в котором еще несколько мгновений назад видел палача.

— Не куришь, говоришь? — продолжал мужчина. — Это ты молодец. Здоровый образ жизни, нах…

Потом еще раз сплюнул под ноги, похлопал широкой ладонью Германа по плечу:

— Ну, бывай! — и нырнул в маленький проем к лестнице.

Герман остался один, обдуваемый ветром, и наблюдал, как катится солнце на запад, как из последних сил сияет раскаленным золотом диск почти на горизонте.

«А ведь это я — опасный элемент. Надо же, напугался. Меня надо бояться. Меня! Как все обманчиво в этом мире. Под личиной уголовника может скрываться доброе сердце. И вот так, как бы между прочим, он спас жизнь, ничего не потребовав взамен. Даже папиросу не получил».

Герман подставил лицо под поток свежего воздуха. Щеки онемели, в глазах застыли слезы.

«Дорогие шмотки, красивая жизнь — все шелуха. Вот что хотел мне сказать Константин, вот почему являлся мне! Я — мина замедленного действия. И те, кто пошел на убийство Олега и Константина, наверняка охотятся за мной. Им нужна власть — власть над чужими умами, мыслями. Они хотят диктовать. Жизнь под диктовку, жизнь по программе. А все люди — марионетки, всего лишь бездушные фигуры на шахматной доске, где кто-то разыгрывает свою зловещую партию. Что будет с этим простым русским мужиком?»

Герман представил, каким может быть мир, где кто-то дергает за веревочки и диктует всем, как и о чем нужно думать. По сути, нам и так внушают мысли с экранов телевидения, с новостных лент. Пичкают нас своими интерпретациями мировых событий, подталкивают к выводам. Но до этого еще никто не забирался нам в подкорку, не селился вместо души. У нас всегда оставалось право выбора — переключить канал, не читать статьи, не смотреть новости. Мы могли, если захотели бы, сами решать. А подумать только, если вот это право выбора отберут…

«Я уже похоронил себя с той прежней Мариной. Похоронил вместе с любовью. Мне теперь нечего терять. И жизнь моя призрачна, еще одна декорация в чужой постановке. Но я не стану оружием. Никто не станет. Невозможно ломать то, что заложено самой Вселенной. Как солнце должно каждое утро освещать земные просторы, так и люди должны мыслить, должны блуждать и сами находить выход. Все должны жить».

Мужчина и женщина в куртке с соболиным воротником сошли с поезда на Владимирском вокзале. От Суздаля их отделяли двадцать с лишним километров — меньше получаса езды, получаса жизни.

День угасал. Диск светила уже почти коснулся неровной кромки горизонта, готовясь уйти в небытие на священной ладье миллионов лет. Потому что миллионы лет, в вечности и бесконечности, каждый вечер уплывали на ней в сумрачный загробный мир солнца. За спиной «Открывателя Путей»[5] отправлялось на поиски истин забытое божество, чтобы через смерть снова возродиться в этом мире.

Герман спустился и увидел вдали синюю вывеску с белыми буквами, гласящую: «Почта России». И быстрым шагом устремился в ее сторону.

«Закат — мой закат. Вот она — моя ладья».

Только сейчас Герман начал осознавать свое предназначение, невольную судьбу скарабея. У каждого свой путь. И порой не ты его выбираешь… Но пройти до конца или свернуть — «у каждого есть право на выбор», — зазвучали надрывным голосом Гарика Сукачева слова, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Право на выбор… Есть ли оно у маленьких черных жучков, что так самоотверженно катят навозные шарики с зачатками новой жизни с востока на запад, с востока на запад… От восхода до заката. «И вот он — пункт назначения», — подумал Герман.

Из отделения почты он выскочил полный решимости: «Скоро! Совсем скоро я сделаю выбор. Сам! Им придется с ним посчитаться. Даже кукловод не всегда может совладать с паутиной ниточек. Мы все ходим по кругу. Как наша круглая Земля подчинена циклу, так и жизнь — вечный бег, смена времен, бесконечное повторение. И не так важно, кошка гонится за мышкой или мышка за кошкой, если это движение по кругу». Осталось сделать один звонок и выйти на финишную прямую.

«Вот только очень хочется спать… Как же хочется спать!» Накопившаяся непосильным грузом на плечах усталость сошла лавиной и накрыла Германа с головой. Единственное, чего ему больше всего сейчас хотелось, — просто выспаться.

Герман взбежал по небольшой деревянной лестнице, что вела на второй этаж сразу из небольшого холла гостевого дома. Повернул ключ и с силой распахнул дверь.

— Привет, дорогой! — встретил его звонкий и нарочито радостный голос.

Женская рука изящно держала тоненькую сигарету, слегка откинув от себя хрупкую ладонь тыльной стороной вверх. Два пальчика — указательный и безымянный — зажимали дымящуюся белую палочку. И сквозь табачную завесу виднелась довольная улыбка, специально отрепетированная именно к этому случаю.

— Как? — Герман застыл на пороге. — Ты же хотела только завтра лететь?

Светлана сидела на широкой кровати, закинув ногу на ногу. Ботильоны, как всегда, на высоком каблуке, соблазнительно облегающие ножки и зауженные книзу джинсы — Светлана выглядела шикарно, даже с неким недопустимым лоском, который никак не вписывался в этот уютный уголок. Хотелось стереть ластиком, как досадную кляксу. Герман испытал что-то сродное с неловкостью и стыдом перед изысканной, исконно русской красотой заброшенной церкви, что одиноко возвышалась за окном. Красота же Светланы была агрессивной, словно бросающая вызов, идущая наперекор всему миру со своей правдой, как транспарант на митинге.

— Я так соскучилась, что решила примчаться незамедлительно, — промурлыкала Светлана с нескрываемой фальшью, — да ты проходи, садись. Неужели не рад?

Светлана потушила сигарету в пепельнице из темного стекла и пошла навстречу Герману. От ее объятий у Германа пробежали мурашки по коже, словно сама Снежная королева приласкала своего непутевого Кая.

Она усадила Германа на кровать, а сама потянулась за сумочкой — глянцево-черной, как и ногти — хищные, острые.

Неожиданно кто-то схватил Германа со спины, будто железным обручем сдавил его грудь так, что руки оказались плотно прижаты к телу. Светлана резко откинула сумочку, в руках сверкнуло, и острая боль пронзила Германа в области пупка.

Хватка ослабла. Из-за спины вышел мужчина — с широкими плечами, немолодым, изъеденным застарелыми шрамами лицом и сурово-холодными голубыми глазами. Герман машинально прижал ладонь к животу, почувствовал влажное тепло, растекающееся под пальцами. Он опустил глаза, заглянул за окрасившуюся в красное ладонь — рубашка намокла, потемнела. Уже по манжету светло-серого пальто поползла вверх темно-бордовая тень.

Светлана держала в руках кинжал с окровавленным лезвием, очень похожий на старинный греческий артефакт, что недавно появился у Германа.

«Что же вы все с этими кинжалами», — скользнула мысль, но тут же затерялась в поплывшем мире, что теперь проглядывал сквозь туманно-мутную пелену.

— Ты уж извини, — начала щебетать Светлана обыденным тоном, — но тебе нельзя сразу умирать, придется немного потерпеть, пока…

И она замолчала, изобразив загадочную улыбку.

— Ч-что п-пока? — прошипел Герман.

— Видишь ли, ты присвоил то, что тебе не принадлежит. Уж не знаю, как это у тебя получилось. Но теперь должен отдать.

Герман сидел, скрючившись от боли, рукой зажимал рану и пристально смотрел на Светлану.

Светлана вытащила из кармана джинсов легкий носовой платочек и протерла рукоять кинжала.

— Это на всякий случай, хотя мне уже все равно. К тому времени, когда тебя найдут, меня уже не будет в стране, — она самодовольно хихикнула, — я, в отличие от тебя, прекрасно знаю, как продать свои способности подороже. Тебе, конечно, на это мозгов бы не хватило. Но ты меня позлил, смешал мне все карты. С убийством Константина все так гладко вышло, и твоя женушка-дурочка подвернулась как нельзя кстати — готовый подозреваемый. Жаль, не успела оставить кинжальчик с ее отпечатками. Но… ты влез беспардонно, прихватил дар, за которым я охочусь всю жизнь. Ты хоть знаешь, сколько лет я выслеживала этого напыщенного павлина, втиралась ему в доверие, ждала нужного момента?

Светлана расходилась, в глазах горел огонь злобного сумасшествия, голос становился тверже, зазвучали стальные нотки. Видимо, она готовилась к своему триумфу, смаковала победу. И Герман должен был прочувствовать свое поражение, проникнуться гениальностью этой роковой женщины, восхититься. Да, непременно восхититься! Она собиралась выложить все, чтобы последняя мысль Германа в этой жизни была о его никчемности.

— Он получил свой драгоценный дар от моего деда. Моего! Из-за нелепой традиции передавать сокровенные знания только по мужской линии мой дорогой дедушка обделил меня. Одарил какого-то случайного проходимца — седьмая вода на киселе, невесть откуда взявшаяся родня. Бред! Я должна была стать наследницей. Я! Он приехал со своим братцем, от которого, впрочем, я сразу же избавилась. А вот наш выдающийся Константин сумел обойти меня. Но не все коту масленица! Ха-ха! Какое было изумление на его лице, когда после нежнейших ласк я стала вонзать в его тело вот этот самый кинжальчик.

Она посмотрела на Германа, словно решая про себя внутреннюю дилемму — посвящать ли его во все подробности? Но чувство собственного превосходства, восхищения своим умом и сообразительностью настолько переполняло ее, что упустить такой момент и не похвастать тем, как ловко она всех обошла, просто невозможно.

— Ловко я провела этих чурбанов, да? Следаки ленивы, да и все ленивы. Все люди — свиньи и тупые к тому же. Хватило-то всего нескольких штрихов, и вся картинка сложилась — вуаля — и у следствия уже тепленький подозреваемый. Женушка твоя тоже тупая, подружкой своей меня считала, велась на все, я не могу. И красненькую машинку я посоветовала прикупить. Как ты понимаешь, не зря. Ой, ну как она переживала, что ты будешь злиться, когда узнаешь. — Светлана хихикнула, вытянула губы и тоненьким голоском изобразила Марину: «Герман такой чувствительный и гордый, не хочет принимать никакой помощи от дяди».

Герман смотрел сквозь мутную пелену на скалящееся, ставшее звериным лицо Светланы. Голова кружилась, все тело намокло, словно покрылось утренней росой или вмерзло в глыбу льда. А она расходилась все пуще:

— А в тот вечер я как можно эффектнее зарулила во двор Константина, чтобы любопытные соседи, эти старики озабоченные, меня заметили. Им-то невдомек, что я не единственная гостья была. Твою мышку серую никто и не замечал, прошмыгивала в своем неприметном пальтишке в подъезд, а мне и на руку. Только я думала, что по-тихому получится прикончить его и уйти, а вышло шумновато, и Маринка ворвалась в комнату не вовремя. Но как все складно-то в итоге вышло, да? Мне даже с ней делать ничего не пришлось, она сама того, — и Светлана покрутила пальцем у виска, — а следакам этим тупым чего надо? Вот те труп, вот те единственный участник, он же свидетель, из ума выживший, он же и подозреваемый — делов-то!

Холодный пот стекал со лба, заливал глаза, размывал силуэт кривляющейся в победоносном триумфе женщины, отчего она казалась нереальной. Словно воплотившийся демон, который сейчас снова сбрасывает земную плоть, как шелуху, а из-под сползающей кожи уже выглядывают огненные глаза дьявола, змея Апопа[6] — называйте как хотите, сущность одна — адская, злобная, беспощадная.

Теперь вся мозаика из догадок сложилась в одну картину. И эти сумочки, и красная машина, и упаковка краски «Платиновый блонд» — конечно, это была она — Светлана. Отпадная подружка Олега, блондинка, ухоженная и дорого одетая. Та же блондинка, что зачастила к Константину. Как просто. Она же мастер перевоплощения, Герман сам в этом убедился не так давно.

— Но Константин умирал, а дар так и не переходил… — Ее лицо застыло, ожесточилось. Наносная вежливость и услужливость сошли, словно это лицо и вовсе их не знало. — Только на смертном одре, видишь ли, мой дорогой, можно его перенять. Как эстафета, да? И я намерена бежать далеко и быстро. За всеми призами сразу!

— Но зач-ч-чем Олега?

Дышать становилось тяжело. Герман урывками глотал воздух, пот сочился по всему телу, ручейками стекал по вискам, со лба, заливал глаза. Но все-таки Герман хотел понять:

— За что Олега?

— А-а-а, этого студентишку? Да чтоб не крутился под ногами. Он уже начал что-то понимать, привлек бы внимание. А на кой это мне? — Светлана артистично пожала плечами и приподняла брови.

Все тело обмякло, не было сил даже зажимать рану — ладонь упала на колени, пальцы склеились от густой, уже начавшей засыхать крови. Где-то там внутри, в глубине кровоточащей раны пульсировала боль. Хотелось пить, ужасно хотелось пить.

Но Германа охватила нечаянная радость: все, о чем он думал, — это как хорошо, что не Марина. Что здесь нет Марины. Где бы она ни была, хорошо, что здесь ее нет.

Он увидел ладью, светящуюся в закатных лучах солнца. Еще шаг, и она возьмет его в путешествие — извечное, повторяющееся в замкнутом цикле рождения и смерти.

— Так что давай, дорогуша. — И Светлана подалась к Герману.

Но как только она сделал шаг вперед, мужчина, который все это время стоял поодаль и терпеливо слушал восторженную речь победителя-психопатки, ступил ей навстречу, перегородив путь. Резким, но едва заметным движением снизу вверх он пырнул ей чем-то острым в грудь. Раздался глухой звук расслаивающейся плоти.

Светлана удивленно подняла брови, а на выдохе вырвалось:

— Какого… — Губы тут же окрасились в алый цвет, кровавые зубы мутно блеснули в приоткрытом рту.

Мужчина еще несколько раз ударил ножом в грудь, живот. Глаза женщины потухли, остекленели.

Так и остался на языке, не успев вырваться в этот мир, тот, кого сейчас она помянула, последний, чье имя хотела произнести.

— Вот и встретилась ты со своим чертом, — сухо подытожил мужчина, отходя от сползающей вниз Светланы.

Бесы встречали свою — демоницу с застывшем изумлением на лице, ушедшую в день своей победы, змея в женском обличии.

Уплывает за горизонт в сумрачные дали страны Дуат священная ладья миллионов лет. Уносит с собой раскаленный солнечный диск.

И снова повержен извечно нападающий на огненное светило Апоп. Пролилась кровь демона, окрасила небесную кромку в красно-багряный цвет. Зарумянился закат, прокатился по земле, спрятал ладью в дымке уходящего дня. Растеклись кровавые кляксы на светлой блузке, словно алые розы распустились, раскрыли свои бутоны, распушились в махрово-кровавые шапки, облепили влажно-липкими объятиями хрупкую грудь.

Герман смотрел на мертвенно-бледное лицо Светланы. Той, что еще минуту назад возвышалась в безумном величии, покорившая весь мир, поправшая все преграды. Холодные камешки глаз смотрели в черноту — во мрак, принявший ее, окутавший в своих мертвых объятиях. Потом, часто дыша, поднял изнемогающий взгляд на мужчину. Седина величественно раскрасила виски и затылок, орлиный нос придавал лицу твердость, подобно несгибаемому характеру Константина, и холодный взгляд пробирал до дрожи. Впрочем, Германа и так уже бил озноб, ноги потеряли чувствительность, кончики пальцев онемели.

Голубые глаза смотрели бесстрастно, легкая ухмылка застыла на лице, которое, судя по всему, не привыкло выказывать эмоции. Но Герман вспомнил, кого напоминает, если откинуть уродливые шрамы, эта неприступная и горделивая холодность, — Константина.

— Чрезмерная самонадеянность никогда ни к чему хорошему не приводила, так что для нее это вполне предсказуемый финал, — спокойным тоном пояснил мужчина.

Его голос даже не дрогнул, никакого напряжения. Казалось, он был полностью расслаблен, будто вовсе не его рука только что отправила на тот свет молодую женщину.

— К тому же эта сучка думала, что убила меня. Думала, что ловко избавилась. Она ведь настоящее исчадие ада. Ты подумай только, ведь она была еще ребенком, а так хладнокровно расправилась со мной.

Герман смотрел на мужчину, силился открыть рот, но, кроме глухого хрипа, ничего выдавить из себя не получилось.

— А в той очереди я был первым… Но ты не переживай, все будет красиво и выглядеть так, что вы порезали друг друга. Она тебя пырнула, а ты надавал ей по заслугам, а потом истек кровью. Согласись, вполне красивая смерть — в борьбе. По-мужски.

Мужчина потянулся к рукам Германа, схватил его правую ладонь. Глаза сверкнули. Схватил левую, снова отбросил. Герман упал грудью на свои колени, хрипя и кое-как поднимая голову, наблюдал за действиями незнакомца.

— Где кольцо? — заорал тот. Спокойствие испарилось, уверенность сменилась яростью: — Куда ты его дел? Говори!

Герман улыбнулся. Его губы, бледные, словно восковые, разъехались в немом смешке.

Мужчина тряс Германа за воротник. Боль отдавала в животе, снова и снова вонзалась в плоть острым клинком.

— Послушай, — перешел мужчина на заговорщический шепот. Он прижался своим лбом к холодному, покрытому испариной лбу Германа. — Тебя еще можно спасти. Я остановлю кровь, мы уедем за границу. Ты даже не представляешь, сколько перед тобой открывается возможностей. Я научу тебя всему. Ну! Ну же! Говори, где ты его спрятал?!

За стеной раздался женский звонкий смех, мужской голос что-то бубнил, видимо, травил анекдоты. А Герман неслышно хохотал, едва сотрясаясь в руках убийцы.

Ладья уже скрылась за горизонтом и сейчас плывет по темным водам ночного неба, сквозь сумрачный, призрачный мир мертвых, который отражался в помутневших глазах Германа.

— Ты дурак, — шипел мужчина, — ты не представляешь, какую силу собираешься похоронить.

Во рту пересохло, язык прилип к небу, как изжеванный, высушенный лист. Но сознание не уходило. Герман дерзко улыбался, насмехаясь словно с того света над незадачливым палачом.

За дверью заскрипели деревянные, пропитанные морилкой и лаком ступеньки, прогибаясь под тяжелыми ступнями. Топот приближался. На последнем вздохе, уходя, сознание Германа зацепило открытое окно, глухие, непроницаемые шлемы, широкие груди в жилетах и боты на толстой подошве. Автоматы, снова жилеты, шлем… И плавное течение реки.

49 глава

Рождение нового солнца

Новое дыхание приходит с востока, младенец, укачиваемый на ладье тихими водами золотисто-пурпурного рассвета, вскоре втянет полной грудью утреннюю свежесть и воплем, разрывающими мглу лучами, провозгласит на весь мир рождение новой жизни — нового дня. Повергнув хаос и преодолев смерть, ступает на небосвод молодое солнце — скарабей-Хепри. Умерев в мире профаном, прошел он сквозь сумрак сакрального мира и, озаренный истинным знанием, вновь обретает возрождение и запускает следующий жизненный цикл. Там, у восточных врат небес, лопочут на нетерпеливом ветерке бирюзовые ветви сикоморы — приветствуют священную ладью с молодым Светилом.

Изъеденная болезнью, высохшая, как ивовая ветвь, мать ведет изможденного сына под руку подальше от казенных дверей, за которыми навсегда останутся больничные запахи недуга.

Сергей медленно, шаркая, стирая носки кожаных ботинок, переставляет ноги. Его голова понуро болтается, кончиком носа устремленная под ноги. Но изредка вспыхивает во взгляде жизнь, выглядывает из-за влажно-глянцевых зрачков, тогда поднимает Сергей голову и оглядывается вокруг. Вдыхает весеннюю свежесть, пропитывается утренним воздухом. Смотрит на улыбающееся ему сверху солнце, поворачивается к матери, и легкую улыбку приносит ветерок на его осунувшееся лицо. А потом снова спускается жизнь куда-то глубоко, на глазное дно, и затягиваются зрачки непроницаемой, отражаемой этот мир, зеркальной пленкой.

Они пришли домой, в свою старую квартиру, где разбросаны так, будто еще вчера Сергей усиленно работал, бумаги. Компьютер с погасшим экраном угрюмо смотрит в противоположную стену. Слой пыли, соизмеримый количеству дней, что провел Сергей в лечебнице, покрыл эти руины прошлой жизни.

Как в детстве, наполнилась квартира ароматом свежих, только-только со сковороды, блинчиков. Как в детстве, будет уплетать их Сергей руками, жадно макая в креманку со сгущенным молоком, зачерпывать с горкой густую сладость и жевать, зажмурившись, с чавканьем, с причмокиванием. А потом звонко оближет все пальцы, как в детстве.

И, как в детстве, бесконечно будет длиться это утро — утро, в котором он — беспечный ребенок — слушает под одеялом, притворяясь, что еще спит, как брякает посудой на кухне мама. И она всегда будет брякать, всегда будут шипеть блинчики на сковороде, потому что всегда будет это утро, всегда будет только сегодня. И нет больше пугающего и неизвестного завтра. Нет Израиля, нет удручающей и безжалостной болезни — для него теперь всего этого нет. Только сегодня, только настоящее — только одно бесконечно и вечно длящееся настоящее, в котором он, мама и аппетитные ароматы, доносящиеся из кухни, утреннее яркое солнце, слепящее еще не привыкшие с ночи к дневному свету глаза.

И вчера тоже нет. Нет погони за деньгами, нет потустороннего шепота. Вчера ушло, растаяло, как тает старое солнце за горизонтом. И было ли оно — такое мутное, мрачное, которое совсем не хочется вспоминать, вчера? И ведь вот он — Сережка, дома, в своей постели, в домике из одеяла, как в детстве. Жизнь, только текущая сегодня, сейчас, в настоящем, — только такая, какой и может быть, и должна быть. И счастье — безграничное, нескончаемое, все заполняющее.

Как в детстве.

Так же, дома, в своей постели, под крылышком у мамы, теперь встречает новые дни Марина. После недолгих поисков обнаружили пропащую пациентку и единственную свидетельницу убийства за городом, на даче у друзей семьи. Беспокойное материнское сердце не смогло смириться с пророчащей врачами участью для своей дочери — провести всю жизнь в стенах лечебного и до одури мрачного заведения. Воспользовавшись помощью сочувствующих беде, Анна Борисовна вывела ничего не осознающую дочку и увезла в ночь подальше от городской суеты.

— Она вернется, вернется, — твердила мать, — только вот перестанут ее накачивать всякой дрянью.

Когда выяснилось, что пациентка в порядке, медперсонал психдиспансера уступил настойчивости матери и, получив все полагающиеся расписки о том, что всю ответственность она готова возложить на свои пусть и округлые, но все-таки по-женски хрупкие плечи, оставил ее в покое.

Так же поутру получила Анна Борисовна извещение — желто-серую бумажку, неразборчивым почерком заполненную, и отправилась в почтовое отделение. В руки легла почти невесомая коробочка, темно-синяя с белыми буквами «Почта России». Прочитав имя отправителя, Анна Борисовна смахнула невольно выступившую слезу. Кое-как добралась до дома, на ватных ногах по уплывающему миру, по залитой солнцем улице, с шумящей и свистящей болью в голове.

Трясущимися руками распотрошила бандероль, достала записку:

«Анна Борисовна! Прошу Вас, передайте это Марине в руки. Ничего не говорите. Никому. Просто передайте. Возможно, это последнее, о чем я Вас прошу.

Герман».

Ледяными пальцами вложила мать в безвольно лежащую на коленке ладонь Марины крупный перстень с мутно-желтым камнем. Тот моргнул, вздрогнул, и словно лампочка загорелась внутри, засветилась прозрачно-йодистым цветом. Пелена, застилающая глаза молодой девушки, дрогнула. Мир пошел рябью, утопая в солнечном свете, вдруг так внезапно залившем, будто из опрокинутого кувшина, комнату. И только блеск в глазах был реальным, четким. Увидела мать, как недавно тусклые и безжизненные глаза, смотрящие куда-то сквозь этот мир, остановились на ней, они видели ее, они ожили, налились настоящим блеском — живым, переменчивым, как вода в роднике. Кукольные оковы спали. Ладонь сжала холодный перстень, а грудь вздохнула так, словно тысячу лет не могла сделать один-единственный заветный глоток свежего воздуха.

И она вернулась. Удивительным образом морок спал, и девушка отошла от шока, который испытала ранимая и хрупкая психика, столкнувшись с убийством. Теперь Марина могла рассказать все, что видела в тот вечер, — как стала свидетельницей жестокой расправы над родным дядей, как милая и приветливая знакомая обернулась монстром.

— Доченька, доченька моя, — тихо зарыдала мать.

А в молодом чреве что-то вздрогнуло, взбеленилось и сжалось. Словно завязалось в тугой узел и развяжется теперь только новой жизнью. Лоно обхватило узелок, обволокло, чтобы сохранить до поры до времени, уберечь, выносить, а потом выпустить в этот мир — вечный и бесконечный.

50 глава

Колыбельная

Денис Александрович Гришин в последний раз окинул свой маленький пыльный кабинет взглядом. Не то чтобы тоска разъедала его молодую, горячую грудь, но тень какого-то едва зародившегося сожаления промелькнула, шаркнула о пыльные стеллажи и растворилась в позднеосеннем заоконье. Нет, не сожаленье об оставленной работе и аккуратно пронумерованных и подшитых бумажках. В этой бюрократической волоките, которая разительно отличалась от его юношеских представлений, он разочаровался еще тогда, когда дело об убийстве молодого студента забрали в ФСБ, а печальный исход преподавателя с серыми, грустными глазами как-то замялся, а после и вовсе даже разговоры в кулуарах стихли, будто и не было кровавой суздальской ночи.

Совсем случайно до него доползли слухи, что группа омоновцев, ворвавшаяся в двухместный номер скромного гостевого дома, обнаружила странную картину — два бездыханных тела, полностью испустивших кровь, а за ней и дух, и настежь открытое окно, выхолодившее морозным весенним воздухом комнату. И что интересно, продолжали шептаться коллеги, так это странный анонимный сигнал, который получили органы местной полиции всего за час до рокового события. Кто же мог сообщить? Кто этот загадочный аноним? Гришин, конечно, сделал кое-какие выводы, но делиться ими с сослуживцами не стал. Кроме того, говорили, что на оружиях убийства отпечатков несчастных жертв не нашли. Да и жертвы ли? Очень похоже, что парочка порезала друг друга в приступе болезненной ревности — обычная бытовуха, на которую все и списали. А может, и не списали. ФСБ информацией не особо-то делится. Да и насколько слухи достоверны, Гришин тоже не знал.

Соседа по кабинету, как всегда, не было на месте — очередной выезд. Но это даже радовало, не нужно пережидать неловких пауз, предосудительного молчания и читать жалость в глазах. Для всех он — несчастный парень, который не выдержал, сломался, потух, сник, сдулся и еще множество определений.

Ему еще надо заскочить к вдове, у которой сейчас ребенок на руках. Надо же, как устроена жизнь — потерять мужа и обрести дитя. Он выскочил под проникающую осеннюю морось, в объятия пронизывающего своими холодными тощими бестелесными руками ветра. Закутался в пуховик и зашагал крепким, уверенным шагом.

— И что вы теперь будете делать? — спросила Марина, которая, словно Мадонна с младенцем, сидела на кровати и качала на руках маленький, туго запеленатый сверток.

Ее формы немного округлились, плечи стали покатыми, угловатость исчезла, а выражение глаз приобрело тихую умиротворенность. Удивительно, но сейчас наконец-то проклюнулась беспробудно спящая до этого схожесть с матерью.

— Да… Займусь своим делом. Знаете, частные детективы сейчас тоже пользуются спросом, — ответил Гришин почти шепотом, чтобы, не дай бог, не разбудить розовый комочек.

— Ну да, ну да, — закивала Марина, — из вас выйдет хороший детектив, что-то мне подсказывает. Чутье у вас есть особое.

Гришин пожал плечами и задумался. Наверное, есть, черт его знает. И вот это самое чутье не давало ему покоя. Не на все смогла пролить свет Марина после того, как пришла в себя, далеко не на все. И еще это окно, настежь распахнутое в двухместном номере частной суздальской гостиницы, странные отпечатки, которые не принадлежали ни Герману, ни Светлане… Не давали покоя. Словом, и Марина, как ни силилась, не смогла разгадать эту загадку. Вот если бы заговорила одиноко стоящая церковь. Взяла бы да разомкнула свои онемевшие от долгих лет молчания уста, зазвенела бы потускневшим куполом… Но не могли стены говорить. Или люди не могли их слышать.

На тоненькой цепочке свисало и утопало в складках набухшей груди кольцо. Дымчатый топаз иногда пробуждался и начинал играть солнечными бликами, то пуская зайчиков по стене, то накапливая где-то в глубине, словно в центре невидимой вселенной, загадочный лунно-йодистый огонек.

И слышала тогда Марина странные песни, удивительные строки, неведомые доселе, приходили к ней, и она пела, пела диковинные колыбельные своему младенцу.

Воистину, кто перейдет в загробное царство –

Будет живым божеством,

Творящим возмездье за зло.

Воистину, кто перейдет в загробное царство –

Будет в ладье солнечной плыть,

Изливая оттуда благодать, угодную храму.

И успокаивалось дитя, слушало, посасывая пальчик. Наливались щечки его румянцем. И, погружаясь в молочнокислую негу у полной груди, бросал ребенок совсем не детский взгляд серых, грустных глаз на материнское лицо, а потом смыкались тяжелые веки, и звучала колыбельная:

«Воистину, кто перейдет в загробное царство –

Будет в числе мудрецов, без помехи

Говорящих с божественным Ра».[7]

— А глаза-то папкины, — заметил Гришин, когда сверток заворочался и подал голос.

— Да, — смущаясь, улыбнулась Марина, — на Германа похож.

— А как назвали-то? — вдруг опомнился Гришин. — Я, балбес, и не спросил сразу.

— Во-о-вой, — протянула молодая мама.

— Хорошее имя. А главное, редкое сейчас. Благородное. Владимир! Ух!

И уже уходя, посмотрел бывший следователь на грустно-счастливую вдову, на оконную раму за тюлевыми шторками, и снова встало перед глазами никогда вживую не виданное окно, настежь распахнутое. Молчало оно о чем-то, скрывало, таило в себе какую-то неразгаданную тайну. И подсказывало Гришину его чутье, что не так безобидно это нечто, скрывшееся тогда в ночной мути. Аукнется еще, доберется своими лапищами.

И все-таки почему открыто было это окно? Это чертово окно…

А Марина напевала еле слышно:

Мы будем с тобою вместе,

И бог разлучить нас не сможет.

И разлетались по тихой квартире слова, перебиваемые изредка чавканьем бархатного беззубого ротика.

Клянусь, что я с тобой не расстанусь

До тех пор, пока не наскучу тебе[8].

Примечания

1

SAP SE — немецкая компания, производитель программного обеспечения для организаций. Во многих крупных компаниях используется предложенная данным производителем учетная система.

Oracle — американская корпорация, производящая программное обеспечение для организаций. 1С — российский продукт, широко применяемый в бухгалтерии малого и среднего бизнеса в России и СНГ.

2

Имеется в виду система учета SAP, используемая на предприятиях как для бухгалтерского учета, так и для управленческого — призвана для оперативного создания отчетности по каждому из направлений: сбыт, снабжение, финансы и т. д., а также для оптимизации бизнес-процессов на предприятии.

3

Использованы материалы книги В. В. Солкина «Египет: вселенная фараонов». М.: Кучково поле, 2014.

4

Слова из песни группы «Ленинград» — «Мне бы в небо».

5

Египетский бог Упуат, стоящий на солнечной ладье первым. Солкин В. В. Египет: вселенная фараонов. М.: Кучково поле, 2014. — 616 с.

6

Гигантский демон в облике змея Апопа в Древнем Египте считался противником бога солнца и олицетворением темных сил. Источник: Овузу Х. Символы Египта / Пер. с англ. — СПб.: «Издательство «ДИЛЯ», 2008. — 288 с.

7

Литературная интерпретация В. Потаповой. Из «Спора разочарованного со своей душой» Четвертая жалоба. Поэзия и проза Древнего Востока. М.: 1973.

8

Литературная интерпретация А. Ахматовой. Вечная любовь. Поэзия и проза Древнего Востока. М.: 1973.

Content

Юлия Трегубова
Тёмный

Часть I На обочине судьбы

1 глава Крым. Двадцать с лишним лет назад Крутые берега Ялты

2 глава Красноярск. Наше время Марина

3 глава Еще одна потеря

4 глава Похороны

5 глава Слушай песню тьмы

6 глава Недоброе утро

7 глава Вся жизнь — иллюзия, и только смерть реальна

8 глава Ускользающая реальность

9 глава Разговорчивый сосед

10 глава Письмо с того света

11 глава На обочине судьбы

Часть II Анванс под новую жизнь

12 глава Крым. Двадцать с лишним лет назад

13 глава Красноярск. Наше время Плыви по течению

14 глава Фантик для конфетки

15 глава Певец тьмы

16 глава Подающий надежды

17 глава Казенный дом

18 глава Знаки судьбы

19 глава Аванс под новую жизнь

21 глава Разговор с тещей

22 глава Совпадения или?

23 глава Трудовые будни новой жизни

Часть III Под знаком скарабея

24 глава Темный монолог

25 глава Рембо с портфелем

26 глава Потерявшийся гений

27 глава Вот где настоящая жизнь

28 глава Ужин при свечах

29 глава Таинственная фигура

30 глава Во что бы то ни стало

31 глава Фиолетовая папка

32 глава Офисное сумасшествие

33 глава Пропажа

34 глава Под знаком скарабея

35 глава Разговор с покойником

36 глава Новая подсказка

37 глава «Знание приумножает скорбь», или безумство юного программиста

38 глава Новые подробности

39 глава Я — скарабей

Часть IV Ладья миллионов лет

40 глава Темный диалог

41 глава Ловля на живца

42 глава Круг сжимается

43 глава Мишень с завязанными глазами

44 глава Великий комбинатор

45 глава Побег

46 глава Крым. Двадцать с лишним лет назад Город на скалах

47 глава Москва. Наше время Тихий приют для загнанного зверя

48 глава Ладья миллионов лет

49 глава Рождение нового солнца

50 глава Колыбельная

Примечания